Джек Андерсон

Безнадежный пациент

Jack Anderson

THE GRIEF DOCTOR

Copyright © Jack Anderson, 2024.

Published by arrangement with 42 M&P Ltd

© Акопян О.Э., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Глава 1

В общем, меня попросили кое-что написать. Доктор объяснила, что ничего особенного не нужно, ни стихов, ни высокой прозы – лишь правдиво изложить события того дня. Кратко, своими словами и, что особенно важно, в моем восприятии времени.

Я сказал себе, что это будет просто и даже объективно. Вооружившись блокнотом и шариковой ручкой, я уже представлял четкий список по пунктам. Примерно как в отчетах о происшествии, которые я составляю по работе: всего-то нужен листок бумаги и полчаса времени.

Это моя седьмая попытка. Прошло три часа, на полу восемь исчерканных страниц. Теперь я осознаю, что рискнул бороться с чем-то, что гораздо сильнее меня. С сущностью, которая, как я думал, с годами почти исчезла, а на деле лишь затаилась в тени. И вот, вернувшись в прошлое, я вновь с ней столкнулся, и она грубо напомнила мне о своих истинных масштабах. Очередная попытка заканчивалась провалом. Я был в растерянности, однако понимал, что винить, кроме себя, некого.

И лишь несколько минут назад, когда я уже подумывал бросить все к черту, мне пришел в голову новый подход. Мысль возникла из ниоткуда, сверкнула, словно искра волшебства в колдовском вареве недоумения и отчаяния, подсказав тот самый недостающий элемент, который мог бы сделать зелье прозрачным.

К моему изумлению, идея сработала. Дело сразу пошло на лад. Ручка, медлившая над каждым словом, теперь выводила строчку за строчкой с уверенностью поезда, скользящего по рельсам. Знаете, в чем разница между этой и предыдущими семью попытками? На сей раз я решил обращаться непосредственно к тебе.

Ненавижу говорить о себе. Скучные события, изложенные столь же скучным рассказчиком. Но всякий раз, когда, встречая меня вечером, ты спрашивала про мой день, я замечал, с каким неподдельным вниманием и благосклонностью ты слушаешь. Будто я непостижимым образом способен увлечь тебя так же, как ты меня. Благодаря тебе даже в самых моих обычных днях находились истории. Одно лишь твое присутствие непостижимым образом наполняло меня желанием о них поведать.

Пожалуй, стоит начать с желтого бумажного квадрата. Вы наверняка такие видели. Седьмое июня, на часах скоро полночь. Я смотрю на желтый квадрат, который стоит в нашем доме на каминной полке, и меня придавливает странная тяжесть. Почти каждый вечер я сижу здесь, поникнув плечами, хрипло дыша и не сводя с бумажного квадрата красных заплаканных глаз.

Я не могу его убрать, но и отвернуться не решаюсь. Мучительная безысходность приковала меня к дивану в нашей гостиной, и я сижу там, не в силах отвести глаза, одинокий и полный обиды.

Я остаюсь в таком положении до тех пор, пока меня не одолевает спасительное забытье. Я ощущаю прикосновение прохладной итальянской кожи и с облегчением проваливаюсь в дремоту. Через мгновение я уже крепко сплю.

Воздух прохладен и свеж. Ветерок легко касается рук и шеи. Франция. Воды озера Анси плещутся о борт небольшой учебной шлюпки. Я любуюсь божественно красивым зрелищем: ярко-синим небом и величественными облаками. Беспорядочно хлопает белый холщовый парус – неисправимый романтик, он откликается на любой порыв ветра, всякий раз надеясь, что это всерьез и надолго.

– Помнишь, что ты сказал? – доносится до меня. – Когда я призналась, что меня не учили ходить под парусом?

Я медленно выдыхаю, отрываюсь от созерцания неба и скольжу взглядом вдоль мачты, пока мои глаза не встречаются с твоими. Ты сидишь на носовой части и, глядя на меня с улыбкой, отвечаешь на свой же вопрос:

– Ты сказал, что родители меня подвели.

– Господи, – смущенно фыркаю я, стыдясь слов, которые ляпнул в молодости. – И это не заставило тебя бежать от меня подальше?

– О нет, эффект получился прямо противоположный. Я решила, что моя миссия – заняться твоим образованием.

– Любопытно, – смеюсь я. – И как, получилось?

– А бог его знает, – хихикаешь ты, качая головой. – Спросишь, когда я закончу.

Я налегаю на румпель, мы плавно поворачиваем вправо, ловя ветер, и наконец парус вздувается. Несколько недель я трудился не покладая рук, чтобы разгрести все дела и выкроить несколько драгоценных выходных. За редким исключением я ночевал прямо в офисе, ящик стола ломился от чистых рубашек, календарь пестрел от многочисленных напоминаний о встречах, назначенных на девять вечера. А я мечтал о том дне, когда мы соберем сумки и отправимся вместе на озеро Анси, и это станет наградой за все мои мучения.

– Как ферма? – спрашиваю я, когда ты отворачиваешься от переднего паруса и смотришь на меня.

– Посреди всего этого? – Ты обводишь рукой окружающий пейзаж. – Предлагаешь говорить о ферме?

– Да. Как прошел твой последний рабочий день?

– Ну… – задумываешься ты. – К нам приезжали две школы. Мы с детьми лепили из глины и рисовали. А некоторые из ребят захотели попробовать себя в пчеловодстве! Я была сражена наповал! Считается, что дети боятся пчел, но, по-моему, в половине случаев мы просто проецируем на них свои страхи. Ребята были в восторге от ульев! Колонии, мини-сообщество. Я предложила открыть кружок пчеловодства для средних классов. Кэрол, естественно, зарубила мою идею.

– Мы не любим Кэрол, так?

– Мы ее ненавидим. Именно она не разрешила своему ребенку ходить на гимнастику.

– Точно, теперь вспомнил.

– Ладно, это все мелочи, главное в другом…

Я устраиваюсь поудобнее и любуюсь тобой, слушая рассказ, наслаждаюсь твоей манерой говорить. Как ты разрезаешь воздух ребром ладони, подчеркивая свои мысли. Как ты с готовностью защищаешь людей, с которыми едва знакома. Одни яркие эпизоды дополняются другими, и твой день превращается в бескрайнее цветистое полотно.

И вдруг я спокойно и без сожаления вспоминаю: до озера мы так и не добрались. Мы слишком закрутились на своих работах, перенесли поездку на следующий год, погрязли в круговерти безликих дней.

Осознав эту мысль, я начинаю просыпаться. В последние мгновения ускользающего сна я стараюсь запечатлеть твой облик. Ты живая, из плоти и крови: ироничная улыбка, перед которой невозможно устоять, облако непослушных волос, и глаза, такие искренние и озорные, не просто выражают счастье, а сами его источник! Я смотрю на тебя и чувствую, что люблю так же сильно, как раньше.

Сквозь жалюзи пробиваются первые лучи рассвета, и я подскакиваю с дивана. Дышать тяжело, сердце стучит молотом, виски бешено пульсируют, но я с благоговейным трепетом пытаюсь запомнить каждый момент сновидения. Меня переполняет радость.

Мой взгляд останавливается на желтом бумажном квадрате на каминной полке. Его размеры тридцать два на тридцать один сантиметр. За прошедшие восемь месяцев я практически поселился под ним, утонув в скорби и теряя рассудок. И все же, когда я заново прокручиваю в голове наши реплики и интонации, с которыми они были произнесены, мне даже не нужно смотреть на каминную полку.

– Артур?

Слышу свое имя и понимаю, что замечтался. Я витаю в облаках с тех пор, как проснулся. В хмельном состоянии эйфории я принял душ, оделся и поехал к психотерапевту. Я ощущаю то же самое даже сейчас, глядя в окно ее кабинета на третьем этаже, за которым виднеются одинаковые белые домики элитного лондонского района Белгравия. Я неспешно поворачиваюсь на голос, прикидывая, стоило ли идти на сегодняшнюю сессию.

– Вы улыбаетесь, – делает, несомненно, ценное наблюдение доктор Данн.

– Это… – Я лихорадочно подыскиваю нужные слова. – Это было потрясающе! Я ее видел, говорил с ней, словно все происходило на самом деле! Я помню совершенно отчетливо. Такое ощущение, будто она…

Я умолкаю, чувствуя за вежливой улыбкой молчаливое предостережение. Словно доктор Данн видит мое счастье, но не разделяет его.

– Это же хороший признак, да? – уточняю я, сомневаясь, что на мой вопрос можно ответить иначе.

– В целом, да, – осторожно отвечает она. Доктор Данн подбирает слова с тщательностью сапера, идущего по минному полю. – То, что вы видели Джулию, – само по себе прекрасно. Я за вас очень рада. Я лишь хочу быть уверена, что мы с вами готовы. Сейчас вы на подъеме, и это чудесно. Однако наша конечная цель – не зашкаливающие эмоции, а уравновешенность. Случился большой внезапный сдвиг, но, видите ли, мне бы не хотелось, чтобы вы себя перегрузили.

Я озадаченно смотрю на нее с дивана. Не понимаю, как вообще можно такое говорить. После того, как она восемь месяцев наблюдала мои беспрерывные страдания, призывать к сдержанности, когда я наконец-то свечусь от восторга?! Нелепо!

– Я справлюсь, – говорю я, с удивлением отмечая резкость, с которой прозвучал мой ответ.

– Что ж, прекрасно, – тактично произносит доктор Данн. – Могу ли я узнать, о чем вы беседовали?

Я с удовольствием погружаюсь в воспоминания, радуясь возможности еще раз повторить наш разговор. Несмотря на то, что сессия была тем же утром, мне пришлось с удвоенной силой цепляться за бесплотный сон: детали разговора утекали, словно песок сквозь пальцы. Одни я смог вспомнить, а другие канули в омут забвения.

– Да так, ни о чем особенном, – улыбаюсь я, внутренне холодея от страха. – Неважно.

Два часа спустя я лихорадочно строчу, низко склонившись над рабочим блокнотом. Я твердо вознамерился зафиксировать каждое слово, которое было произнесено нами в том разговоре, каждую интонацию, все, что я увидел и ощутил.

С тех пор, как водитель забрал меня от доктора Данн и привез в офис, все становилось только хуже. Остаток утра я разгребал текущие дела, одновременно пытаясь удержать в памяти наше свидание из сна. Вскоре образовался сводящий с ума порочный круг: мои рабочие задания прерывались мыслями о тебе, а те, в свою очередь, прерывались звоном бьющегося фарфора.

Я стараюсь переложить свой сон на бумагу, проклиная себя за тупость. Ну почему я не записал его раньше? На что рассчитывал?

– Артур?

Поднимаю глаза. На меня внимательно смотрят двадцать человек в костюмах. Я на совещании. В сером зале, где проходят заседания правления, пахнет новым ковром и маркерами для белой доски. Во главе длинного стола стоит дама в сшитом на заказ костюме и ждет ответа на вопрос, который я, естественно, не слышал. Я что-то мямлю, оглядывая помещение в поисках возможных подсказок, но вижу лишь непонятные схемы на экране и вполне понятное раздражение в обращенных ко мне глазах.

– Как я уже сказала… – с нажимом произносит дама.

Вжимаюсь в кресло. Чувствуя, как пылают щеки, отвожу глаза и рассматриваю небо Кэнари-Уорф[1]. Мгновением позже перехватываю несколько взглядов, обращенных в мою сторону: одни сочувственные, другие презрительные (которых с каждой неделей становится все больше).

Один из присутствующих заглядывает в мой блокнот, и я инстинктивно пододвигаю его к себе. Смотрю на страницу, исчерканную безумными каракулями, и мне становится стыдно и неловко. Кстати, со своей задачей я, по-моему, справился: составил подробный пересказ нашей беседы. И тем не менее, глядя на каждую реплику, я вижу лишь слова на странице.

Незаметно наступает вечер. Через мои руки неослабевающим потоком проходят бланки заявок, счета-фактуры, заказы на выполнение работ – и так весь день. Сновидение пока со мной: где-то в глубине души еще тлеют последние угольки воспоминаний, согревая ее слабеющим теплом.

Интересно, как это будет, когда они совсем остынут, и мне останется принять, что наше мимолетное воссоединение в прошлом, а впереди зияющая пустота неотвратимого будущего? Экран компьютера гаснет, готовый при малейшем поводе снова ожить. Я понимаю, что, в отличие от экрана, у меня такого повода нет, и больше не задаю себе никаких вопросов.

В ночи я возвращаюсь домой пешком. Тихая, неспешная прогулка завершается возле каминной полки. Я смотрю на квадрат из желтой бумаги с неожиданным спокойствием. Беру его в руки. Аккуратно вынимаю оттуда виниловую пластинку. В центре на этикетке черным маркером витиеватыми буквами выведено название: «Песня для Артура». Открываю запылившуюся крышку нашего проигрывателя, кладу пластинку на опорный диск. Опускаю иглу на наружный край и, услышав тихое шипение первых секунд записи, чувствую, как на меня снисходит спокойствие. Я уже начал забывать, как звучит твой голос.

Привет, Артур! Раз уж ты просил меня ее записать, что ж, я так и сделала. С днем рождения! И не вздумай передавать это музыкальным продюсерам, ладно? Ну, поехали…

Из динамиков раздаются первые робкие аккорды на укулеле, постепенно выстраивающиеся в мелодию. Я упиваюсь этими звуками и выворачиваю ручку громкости, чтобы мелодия заполнила собой всю комнату.

Небо за окном в свинцовых тучах,

День от ночи сложно отличить.

И погас наш счастья светлый лучик,

Рвется нас связующая нить.

С чувством мрачной решительности я иду к шкафчику на кухне и достаю оттуда бутылку виски и стакан. Щедро лью в стакан янтарный напиток.

От тебя осталась тень от тени,

От меня – лишь редкие звонки,

Сложно жить, когда живешь без цели,

Одиноко таешь от тоски.

Я роюсь в кухонных ящиках, нахожу неоткрытую упаковку таблеток и выдавливаю из блистера все. Таблетки со стуком падают на мраморную столешницу. Я говорю себе, что поступаю правильно – ведь это единственный способ хоть как-то приблизиться к тебе.

Из комнаты доносится твой голос. Ты поешь для меня припев:

В холоде асфальта и бетона,

Задохнувшись в каменном мешке,

Позови меня, и я напомню,

Что от моря мы невдалеке.

Позови меня, и я напомню, милый,

Что от моря мы невда…[2].

Я прихожу в себя под душем. Сижу полуголый, подтянув колени к груди, а сверху на меня хлещет вода. От раковины отколот огромный кусок. Серебряная мельница для соли сломана надвое, на крышке вмятина, половина содержимого рассыпана по залитому водой полу. Осколки разбитого вдребезги стакана поблескивают в луже блевотины.

На бачке унитаза лежит трубка беспроводного городского телефона. На ней мигает сигнал пропущенного звонка. Песня на пластинке автоматически начинается снова, но сквозь приглушенную мелодию, звучащую в гостиной, до меня неожиданно доносится грохот шагов по наружной лестнице. Я слышу, как вышибают входную дверь и в наш дом врываются люди.

Я выкрикиваю, что на полу стекло, и сползаю по стенке вниз. Моя голова упирается в бортик душевой, спина сгорблена, дыхание прерывистое, красные глаза полны слез. Поток воды из душа резко прекращается, и в наступившей тишине отчетливо слышен твой голос, который рвется ко мне из темноты, отдаваясь эхом в квартире:

Позови меня, и я напомню, милый,

Что от моря мы невдалеке…

12 августа

Глава 2

– Так, что у нас дальше? Защита окружающей среды, безусловно, была первоочередной задачей. И теперь, когда нами выполнено большинство юридических обязательств, мы наняли независимого эксперта для разработки среднесрочной и долгосрочной программы подъема «Ретивого». Мартин, пожалуйста, следующий слайд. Спасибо.

Неспешный рабочий день, мы в конференц-зале Б обсуждаем, как продвигается спасение «Ретивого». По залу проносится возбужденный шепот – судя по датчикам, установленным на ближайшей буровой вышке, судно стало жертвой блуждающей ямы[3]. Это явление встречается крайне редко в международном судоходстве, и «Ретивый» стал одним из немногих кораблей, которым «посчастливилось» столкнуться с фатальной напастью.

Если волна-убийца[4] достигает в высоту двадцать пять метров и более, блуждающие ямы представляют собой прямо противоположный феномен. Они возникают как внезапный провал, с огромным перепадом высоты в сравнении с гребнем волны, за которым прячутся. Увидеть блуждающие ямы в штормовом море практически невозможно. Яма, которая потопила «Ретивый», стала заметна, лишь когда судно вдруг резко нырнуло в темную бездну, унеся с собой жизни тридцати трех членов экипажа.

Оставаясь наедине с собой, я постоянно думаю об этих тридцати трех несчастных. Я представляю отчаяние и мучительный ужас, который они испытали. Хотя по долгу службы мне следовало бы скорбеть, в первую очередь, об утрате судна.

Слайды, посвященные подъему корабля, проходят мимо моего внимания. Молодая женщина в дорогом костюме подробно описывает их содержимое. Во главе стола стоит Майра Стюарт-Милл: тугой пучок, уверенные, точные жесты. Она комментирует изображения поврежденного груза. Пять лет Майра работает моим помощником, но ни для кого не секрет, что она жаждет занять мою должность и проявляет такое служебное рвение, о котором мне остается лишь мечтать. Она добровольно исполняла мои обязанности, пока я уходил в отпуск, а во время моего недавнего отсутствия подняла вопрос о том, чтобы взять эти задачи на себя окончательно. Видимо, я произвожу впечатление никчемного человека.

– Часть груза обнаружена на океанском дне почти в сотне километров от места крушения, – комментирует Майра зернистую аэрофотографию. – Что указывает на необходимость расширения радиуса поисковых работ, если мы хотим вернуть все. Как бы то ни было, отмечу положительный момент: согласно предварительной оценке, бо́льшая часть партии не пострадала. Следовательно, мы не зря потратим усилия…

В стеклянную дверь конференц-зала вежливо стучат. Не дожидаясь ответа, внутрь заглядывает пожилая дама. Волосы цвета перца с солью уложены в аккуратные локоны, на спокойном лице выделяются живые синие глаза, которые добавляют моложавости и энергии ее благородно стареющим чертам. Дорогое синее пальто, на локте кожаная сумка – как будто дама посетила наше собрание лишь на минуту, по пути на выход из офиса.

– Прошу прощения, мне нужно переговорить с Артуром. – Она улыбается сидящим в конференц-зале тепло, но без заискивания. – Вы уже заканчиваете?

– Конечно! – Майра шелестит бумагами, понимая, что это не вопрос, а скорее приказ. Если она и раздражена перебивкой, то умело скрывает свои эмоции.

– Перед тем, как мы разойдемся, – неожиданно раздается за столом, и все головы резко поворачиваются влево.

Начальник одного из отделов, грубоватый верзила, выпускник престижного Итонского колледжа, с телом мощного здоровяка и неожиданно мягким голосом обращается лично ко мне:

– Я только хотел сказать… Артур, ты снова с нами. Позволю себе от лица всех нас поприветствовать тебя. С возвращением и… ты молодец, приятель! Ты молодец!

Оратор начинает громко хлопать, но быстро останавливается, так как аплодисменты никто не поддерживает. Его руки безвольно опускаются на стол.

– Ну что же, – продолжает Майра Стюарт-Милл, – полагаю, нам придется организовать еще одно собрание по этому вопросу. Впрочем, всем пора возвращаться к работе. Мартин, будь добр, согласуй расписание и сделай общую рассылку.

Все присутствующие кивают, выражая согласие, и почтительно отступают к двери. Дама в синем пальто проходит в зал. Останавливается возле панорамного окна и смотрит на Кэнари-Уорф, ожидая, пока помещение за ее спиной опустеет.

Наконец дверь закрывается за последним вышедшим, и я встаю из-за стола.

– Только у меня мало времени, – предупреждаю я, нерешительно подходя к окну. – На час дня я записан к доктору Данн.

– Вот я глупая! – восклицает она, не обращая никакого внимания на мои слова. – Ну почему мне не дали кабинет на этой стороне здания!

– Я думал, начальство может поменять кабинет когда угодно.

– Нет. Это уже излишество, – отмахивается дама. – Мне нравится, что отсюда видно наше старое здание. Вот, гляди. Видишь?

Она указывает в окно, задавая невидимую линию, которая видна только с ее угла зрения. К счастью, в течение жизни мне неоднократно показывали Добни-Хаус, и хоть я там ни разу не был, однако с легкостью могу отличить выстроенное в семидесятых офисное здание на противоположном берегу Темзы. Зажатое между двумя более крупными, недавно отремонтированными корпусами, Добни-Хаус смахивает на легкое курильщика: некогда красный кирпичный фасад почернел от грязи, окна безобразного едко-желтого цвета.

– Твой дед водил нас туда, когда мне было… лет семь, пожалуй. Мы поверить не могли, что все четырехэтажное здание целиком принадлежит ему. Помню, мы с твоим дядей играли на крыше, и нам казалось, что это ужасно высоко.

Дама отворачивается от Добни-Хаус и оглядывает окружающее пространство новыми глазами.

– А теперь посмотри! – Она сияет от восторга. – Тридцать четыре этажа, в центре Кэнари-Уорф, филиалы в шести странах, и скоро откроется еще один! Видеть то, с чего мы начинали, помогает ценить то, что имеешь, согласен?

Ее утверждение несколько лукаво. Технически у нас до сих пор четыре этажа. Остальные тридцать под нами в собственности у других солидных компаний. Я решаю не спорить из-за пустяков. Я гляжу сквозь закаленное стекло вдаль, и в голову вдруг приходит мысль на совершенно другую тему.

– Ты в курсе, что мне наглухо заделали окна?

Дама смотрит в сторону Добни-Хаус более пристально, чем мгновение назад.

– Мам… окна в моем кабинете. Ты знала, что они…

– Да. Мне сообщили.

– То есть… они переживают, что я их открою и…

– Это ради твоей безопасности. Так решил совет директоров, – беспечно отмахивается мама, поворачиваясь ко мне с фирменной улыбкой, и быстро меняет тему: – Я заказала нам столик в «Чантри» на ланч! Давненько мы туда не выбирались, правда?

– Ого, мы там не были уже… – Мы с моим отражением озадаченно хмуримся. – Так вот почему ты прервала собрание?

– Именно, – невинно отвечает мама, но тут же перестает улыбаться, когда я раздраженно фыркаю.

– Что не так? – спрашивает она, видя, что я сержусь. – Я думала, тебе там нравится.

– Да, очень… Большое спасибо… – Я пытаюсь подыскать нужные слова. – Мам, я пытаюсь заново наладить контакт с коллективом. Основанный на взаимном уважении. Но когда генеральный директор прерывает совещание, чтобы забрать сына на ланч, это все портит.

– Чтобы забрать на ланч старшего управляющего производством, – будто невзначай произносит мама, напоминая мне название должности, которую я каким-то чудом до сих пор занимаю. – Через час, максимум через два, ты освободишься. В любом случае машина уже внизу.

В полной уверенности, что тема закрыта, мама делает шаг к двери.

Я отворачиваюсь от окна и, насупив брови, заявляю:

– Ты хочешь, чтобы мы поехали на ланч прямо сейчас? Я не могу. На час дня я записан к доктору Данн. Мне через пять минут выезжать.

– Насчет этого не волнуйся. Я перенесла визит на шесть, – невозмутимо отвечает мама, придерживая открытую стеклянную дверь. – У тебя полно времени.

Вот уже более полутора веков ресторан «Чантри» располагается на южном конце Риджент-стрит[5] – улицы, которая ответвляется от площади Пикадилли-серкус и оттуда начинает тщеславное шествие на север, к площади Оксфорд-серкус.

Расположенный на третьем этаже ресторан легко узнать по знаменитым арочным окнам – полукруглые, с изысканными витражами, с улицы они смотрятся, как диковинный антиквариат. Место сделалось любопытной достопримечательностью благодаря своему почтенному возрасту, который сам по себе привлекает посетителей. Ресторан часто называли «британским заведением», и упрямое существование «Чантри» в какой-то момент совпало с движением за сохранение британской классики. Как только возникала угроза закрытия ресторана, он, словно эстафетная палочка, переходил от одного богатого мецената к другому. Шло время, сменялись элиты, но «Чантри» умудрился пережить всех: слишком старый, чтобы ему позволили умереть. Порой я задумываюсь, каково при этом самому ресторану?

– Рады вас видеть, мисс Мейсон! И Артур! Как настроение?

Карвел, давний управляющий «Чантри», расплывается в улыбке, вытягиваясь в струнку за резной деревянной стойкой.

– Идемте, я провожу вас за столик.

Мы проходим через старинный зал, в котором витает запах древней библиотеки. Судя по виду, помещение выстроено из трех основных материалов. Стены отделаны в викторианском стиле – белой штукатуркой. Опорные балки, половицы и большая часть мебели выполнены из одинакового лакированного дерева. И финальный штрих – отличительный цвет «Чантри»: темно-зеленая кожа, которой обтянуто в ресторане все, начиная от сидений и заканчивая перегородками.

С тех пор, как я был здесь в прошлый раз, ничего не поменялось. Для публики, которая может себе позволить походы сюда регулярно, это, без сомнения, важно. Перемены навевают на обеспеченных людей тревогу; постоянство «Чантри» ласкает их души, намекая, что некоторые империи вечны.

– Все просто в восторге, что ты вернулся, – неожиданно замечает мама.

Последние полчаса наш разговор крутится вокруг работы: мы обсуждаем деловые вопросы – не то чтобы совсем неприятно, но и веселья этому пафосному ланчу не прибавляет.

– Ну вряд ли все, – возражаю я. – Кое-кто наверняка рассчитывал, что в производственном отделе появится вакансия.

– Ерунда! Конечно, все очень рады тебя видеть, – отчитывает меня мама.

В наступившей тишине мы продолжаем трапезу. Матушка всегда умела устраивать эффектные паузы. Перед тем, как она начинала говорить, часто повисало молчание. Мерный рокот разговора должен был утихнуть, прежде чем в комнате раздавался ее голос.

Несколько мгновений я жду очередного распоряжения. Проходит почти минута, и лишь тогда меня осеняет: кажется, я неверно истолковал ее молчание.

Мама прячет глаза и, сосредоточенно рассматривая обжаренную на сковороде корнуэльскую тюрбо[6], так робко нажимает на нож, словно боится его сломать. Когда она без аппетита жует кусочек рыбы, я наконец-то понимаю, в чем дело. Мама хочет поговорить о тебе, о прошедших двух месяцах. Тема, которую она старательно обходит, переживая за хрупкую душевную организацию сына. Отчасти я угадал: мама боится, как бы что-нибудь не сломалось, стоит ей слишком надавить, и речь не о столовых приборах.

– Знаешь, я просто рад вернуться к работе, – подбрасываю тему я.

Мама тихо кивает, не глядя на меня, и возвращается к еде.

– А как дела у доктора Данн? У нее… все хорошо?

– Да, дела у нее идут просто прекрасно.

– Еще бы, пока она делает то, за что мы ей платим, – язвит мама. – Ты в курсе, что Марта Фрай-Мартин отвела к ней дочь, и бедная девочка до сих пор самая ужасная клептоманка во всей…

– Мам, – твердо прерываю я, не давая ей разразиться долгой обличительной речью в адрес доктора Данн. В последнее время мама стала этим грешить особенно часто. – А по какому поводу мы здесь? Могу поспорить, все эти тюрбо и ризотто с фазаном не просто так.

Выражение маминого лица меняется, словно море, на котором внезапно стихает шторм. Она грустнеет, смирившись перед неизбежным разговором, который больше нельзя обходить молчанием.

– Хочу кое-что тебе показать. Это важно, – объявляет мама слегка звенящим от волнения голосом. – Только не отказывайся сразу, сначала обдумай все хорошенько… Ради меня… Договорились?

Мама смотрит мне в глаза. В складках между ее бровей читается озабоченность, во взгляде льдисто-синих глаз проглядывают боль и надежда. Выражение лица, которое я заметил, очнувшись в больнице два месяца назад. Честно говоря, это было самое первое, что я увидел.

– Ладно.

Она медлит, оценивая искренность моего ответа перед тем, как изложить суть дела. Затем достает из кожаной сумки, стоящей возле ее стула, большую темно-синюю папку формата А4. И без единого слова протягивает ее мне. Мамина рука замирает над нашими полупустыми тарелками. Несмотря на скудное содержимое, папка выглядит неимоверно тяжелой. Над столом чувствуется нарастающее напряжение и страх, как будто сейчас достигнет кульминации некий процесс, о котором я даже не догадываюсь.

Я откладываю вилку с ножом и забираю папку. И все же она довольно увесиста: плотный, шелковистый на ощупь матовый пластик высокого качества. При более внимательном рассмотрении выясняется, что темно-синий цвет папки – на самом деле увеличенная фотография высокого разрешения. Снимок океана, катящего ласковые волны, занимает всю переднюю и заднюю часть обложки. Мне неоткуда знать наверняка, но отчего-то водное пространство кажется определенно британским. Несмотря на очевидную красоту, волнам не хватает насыщенной синевы Средиземного моря. Чувствуется, что из глубин этих вод исходит холод.

В центре передней обложки, перебивая монотонность морского пейзажа, виднеется остров почти идеально круглой формы. Одинокий клочок суши, покрытый зеленой растительностью. Он едва возвышается над водой, а в диаметре не более километра. На южной оконечности острова выдается в океан большой деревянный лодочный ангар. Оттуда, поднимаясь от берега чуть вверх, тянется узкая тропка. Она проходит мимо пышных зеленых газонов, мимо ухоженного круглого сада и упирается в главное здание.

Запечатленный с верхнего ракурса, в центре изумрудной зелени виден большой трехэтажный корпус из бетонных блоков. Идеальный куб из грубого серого цемента. По внешнему виду угадать назначение мрачной постройки невозможно. Ответ кроется в финальной детали обложки: несколько слов, выведенных четким современным шрифтом.

ИНСТИТУТ ЭЛИЗАБЕТ КОДЕЛЛ –

ЛЕЧЕБНО-РЕАБИЛИТАЦИОННЫЙ ЦЕНТР.

МЕСТО, ГДЕ НЕТ ПРЕДРАССУДКОВ.

ЖИЗНЬ БЕЗ БОЛИ.

Глава 3

Я перевожу взгляд на маму: она внимательно изучает выражение моего лица.

– Что это? – спокойно спрашиваю я, снимая защитную наклейку, которая запечатывала папку.

– Мне это передал Сан-Мин Хан. Будучи в Аскоте, он узнал о твоей… в смысле, о Джулии и связался с одной из моих сотрудниц. – Неловко улыбаясь, мама с волнением подбирает нужные слова. – Эта Коделл, она психиатр…

– У меня уже есть психиатр.

Мама с трудом подавляет желание раскритиковать доктора Данн.

– Видишь ли… уверяю тебя, доктор Коделл… она уникальный специалист. В буквальном смысле уникальный! – потрясенно восклицает мама. – Самая молодая выпускница знаменитого Каролинского мединститута в Стокгольме. В двадцать пять уже читала лекции в Оксфорде. Стала самым востребованным психиатром в Лос-Анджелесе и лауреатом премии Американской психологической ассоциации! Обычно этой награды удостаивают маститых специалистов за выдающийся вклад в развитие психологии. А Коделл только тридцать шесть!

– Хочешь ее удочерить?

– Не говори ерунды. – Мама смотрит на меня в упор. – Вообще-то, Артур, в мире психиатрии ее считают чуть ли не мессией. По сравнению с тем, что делают остальные, Коделл творит чудеса, и несколько лет назад она открыла независимую практику в Великобритании.

Я раскрываю папку: внутри набор рекламных материалов. Фотографии интерьеров загадочного здания и один снимок из сада: трава, море и теплое солнце, встающее над далекой Большой землей.

– Так, значит, ее клиника на острове?

– Это частный оздоровительный центр, – поправляет мама. – Но да, он на острове неподалеку от Уэльса… специально для полной релаксации.

Мама слегка пригубливает вино, но я чувствую, как она впивается глазами в мое лицо, и эта настырность начинает раздражать. В ответ я еще больше погружаюсь в материалы папки. Четырехстраничная брошюра демонстрирует многообразие роскошных зон отдыха: плавательный бассейн в помещении из белого мрамора, гимнастический зал, соляная сауна, игровая комната со столами для игры в бильярд и настольный теннис, а также мишенями для метания дротиков.

– И, как я понимаю, доктор Коделл специализируется на… работе с горем?

– Именно! – радуется мама. – Это одна из ее специализаций. Конечно, Сан-Мин ездил к ней из-за…

– Сколько?

Мама закашливается от неожиданности, и теперь я внимательно изучаю выражение ее лица. Она быстро берет себя в руки, но улыбка выглядит напускной, словно мама пытается уйти от ответа.

– Пусть это тебя не заботит, – уклончиво говорит мама.

– Нет. Мам, я серьезно. – Я не свожу с нее глаз. – Ты хочешь, чтобы я туда поехал, верно? Сколько это будет стоить?

Мама застывает с полуоткрытым ртом. Она лихорадочно прикидывает все возможные пути отхода. Наконец она отвечает, слова льются тихой скороговоркой из уголка рта:

– Семьсотпятьдесяттысячфунтов.

– Семьсот пятьдесят тысяч фунтов?! – Я захлопываю папку и швыряю ее на край стола. – За оздоровительный центр?!

– Доктор Коделл принимает только одного пациента за раз. – Мамин голос взмывает на октаву вверх, предательски выдавая первые нотки отчаяния. – У нее исключительно индивидуальный подход. И она… просто нарасхват.

– Мне плевать. Мы не можем себе позволить ее услуги! – восклицаю я, не понимая, зачем вообще это обсуждать.

– По-твоему, мы не в состоянии оплатить ее услуги?

– Я знаю, что мы… Но это же прорву денег выкинуть на ветер!

– Как раз эта реакция и говорит о том, почему тебе просто необходимо к доктору Коделл, – возмущается мама. – Твое хорошее самочувствие – не выкидывание денег на ветер, и ты единственный, кто так думает. Многие обеспокоены твоим состоянием, глубоко обеспокоены. И если обеспечить тебе необходимую помощь означает…

– Я уже получаю необходимую помощь. Доктор Данн…

– Не городи ерунду! – с неожиданной злобой рявкает мама.

– Мам…

– Хочешь поговорить о пустой трате денег? – жестко спрашивает она. – Мы уже восемь месяцев оплачивали ее услуги, когда у тебя случился… И где была твоя доктор Данн, когда ты загремел в больницу? Разгребать последствия ее непрофессионализма пришлось мне! Ты и представить себе не можешь, что там за место!

– Ну, вообще-то некоторое представление я получил.

– Нет, тебя там не было, – мрачно произносит мама.

– Ты о чем? Конечно, я там…

– Нет, тебя там не было! Не было!! – яростно перебивает мама. Ее клокочущий гнев словно пар, который вот-вот сорвет крышку скороварки. – Ты валялся в кровати, едва в сознании. И не добивался консультаций у врачей… по поводу лечения печени, о назначенных препаратах, о том, очнешься ли ты вообще! Не звонил отцу, пока он колесит по Европе бог знает с кем, и не говорил, что, возможно, ему придется попрощаться с сыном по телефону. И не сидел в одиночестве в ледяном коридоре, думая о похоронах собственного ребенка!!! Ничего из этого тебе проделывать не пришлось, как и доктору Данн! А мне пришлось…

Мама резко замолкает, будто сорванный клапан вернулся на место, и вся система вновь работает в штатном режиме. Мама берет вилку и нож, совладав с собой огромным усилием воли, и отрезает кусочек рыбы.

– У Данн был шанс, – холодным тоном произносит мама. – Рада, что она тебе понравилась, но моя вера в ее метод по понятной причине дрогнула. И теперь благодаря успехам нашей семьи у тебя появилась возможность пройти индивидуальный курс у светила мировой психиатрии. Можешь продолжать отмахиваться или оценить этот шанс по достоинству, ведь он выпадает не многим. Выбор за тобой. Лично я советую второе.

Под воздействием эмоций мама впервые так много сказала о той ночи. Я знал, что ей пришлось нелегко, но совсем другое дело, когда мне приоткрылись мрачные воспоминания матери о самых темных для ее сына часах. Чувство вины, которую я вынашивал последние два месяца, обрело более четкие очертания.

На мгновение я обращаю мысленный взор внутрь и погружаюсь в прошлое, назад в ту ночь. Я поражен тем, что сохранилось в памяти телефона. В ожидании приезда скорой я изумленно смотрел на телефонную трубку, лежащую на бачке унитаза. Один пропущенный звонок. Что он сделал. Что он значил. Интересно, почему я никому об этом не рассказывал, даже доктору Данн?

– А зачем Сан-Мину понадобился психотерапевт?

– Не ему, а сыну, – уже более спокойно отвечает мама. – Помнишь своего бывшего одноклассника Монти?

Я сто лет о нем не слышал, и наш с мамой разговор сразу перетекает в мирное русло. Глотнув напиток, я пытаюсь угадать:

– После Сингапура?

– Именно. После Сингапура. – Мама берет вилку и неторопливо протыкает ею последний кусочек серой плоти.

– Вообще-то терапия для Монти Хана не в новинку. Он не вылезал из реабилитационных клиник весь выпускной класс в Сант-Эдмундс[7].

– После несчастного случая Монти тоже помотался по разным местам, – со вздохом кивает мама. – Ни один психиатр не смог ему помочь… а может, они просто не хотели. Зачем излечивать богатого пациента, когда можно тянуть с него деньги бесконечно?

Мнение мамы о психиатрах резко ухудшилось два месяца назад. За ночь они рухнули в ее личном рейтинге с позиции представителей одной из престижных медицинских специальностей до самого низкого уровня. Впрочем, должен признать: учитывая скептическое с недавних пор отношение мамы к вышеупомянутой отрасли, ее благоговение перед этой Коделл, бесспорно, вызывает интерес.

– И что, Коделл заявляет, будто она помогла Монти Хану завязать? – Я отваживаюсь протянуть матери крохотную оливковую ветвь.

Она кивает. Мама в курсе, что Монти, в отличие от меня, страдает совсем от другого недуга, однако аналогия ясна. Ходячий мертвец, ставший жертвой опасной зависимости, по слухам победивший ее и словно родившийся заново, – и все это благодаря вмешательству единственного доктора. Верится с трудом, но история все же цепляет. Да и вообще, что я выиграю, если откажусь?

– Не захочет ли… Монти поговорить о курсе, который прошел?

Мамины поджатые губы моментально расплываются в широкую сияющую улыбку.

– Ты можешь позвонить ему прямо сегодня! – возбужденно выпаливает она. – Я попросила Шарлотту предварительно договориться с Монти о встрече, на случай если ты согласишься.

– Я пока согласия не давал.

– Тем не менее, – настаивает мама. – Монти с удовольствием расскажет тебе о Коделл и ее Институте. По-моему, он просто в восторге. С твоей работой на сегодня я разберусь сама. Разумеется, компания покроет все транспортные расходы.

Я с опаской беру синюю папку и, пожалуй, лишь ради приличия делая вид, будто собираюсь изучить ее содержимое, засовываю к себе в сумку.

– Погоди… транспортные расходы? – Я озадаченно смотрю на маму. – Монти до сих пор не вернулся на Кэнари-Уорф?

– Ты про тот грязный пентхаус? – насмешливо фыркает она. – Нет. Он оттуда переехал… слава богу.

Глава 4

Я проработала с доктором Коделл последние три года, и у меня нет слов, дабы выразить всю степень моего восхищения женщиной, которая сегодня удостоена награды. Позор мне, ибо я планировала произнести в ее честь целую речь!

Впрочем, к счастью для меня, достижения Элизабет красноречивее любых слов. И тот факт, что я принимаю от ее лица эту почетную награду, так как для доктора Коделл нет ничего важнее нужд пациентов, – наглядный пример самоотверженности, служения делу и заботы, которые она сразу же привнесла в профессию.

«Забота» – слово, к которому я постоянно возвращалась, когда готовила вчера свою речь. Забота очень важна, но порой мы не находим в себе сил ее проявить. Каждый из присутствующих здесь боролся с апатией, выгоранием, проявлениями эгоизма, забывая самое главное: зачем мы вообще лечим людей.

Однако я, а также все, кто знаком с доктором Элизабет Коделл, можем смело утверждать: она целиком посвятила себя заботе о людях. Даже после смены доктор Коделл еще долго остается с пациентами; она ездит на лекции, лишь когда чувствует необходимость сообщить что-то действительно важное; цель ее новаторских исследований – не нажива или самореклама, а развитие медицины и спасение жизни.

Элизабет, хоть ты сейчас и не смотришь, знай, что для меня огромная честь принять эту награду – она по праву принадлежит тебе, твоему революционному методу и всем, кого ты спасла и еще спасешь!

Спасибо, что показываешь нам, как выглядит настоящая забота о человеке!

Выступление и аплодисменты резко обрываются – размещенное на сайте Американской психологической ассоциации видео с церемонии награждения заканчивается черной заставкой. Я выключаю экран телефона и выпрямляюсь на сиденье такси, пытаясь понять, долго ли еще ехать.

Раньше Монти Хан жил в двух шагах от офиса. Расстояние от нашего офиса до его дома было едва ли больше, чем метры, которые преодолевал лифт, поднимаясь наверх.

Отец Монти, Сан-Мин, уважаемый южнокорейский магнат недвижимости, приобрел здание и отдал в управление сыну в надежде, что серьезное дело поможет заблудшему агнцу наконец остепениться. Правда, по слухам, как только документы были подписаны, Монти передал управление частной компании, а сам поселился в пентхаусе и занялся превращением трехуровневых апартаментов в лучшую клубную площадку города.

С экономической точки зрения идея не выдерживала никакой критики: свободный вход, бесплатный бар. Бездонная яма, куда Монти регулярно выкидывал миллионы. Впрочем, по меркам самого Монти, слава, аура порочности и регулярные скандалы обеспечивали месту однозначный успех. Со слов моих коллег, сборища у Монти Хана имели бешеную популярность. Ночи в стиле знаменитых пиров Калигулы, где рекой тек дорогой алкоголь, предлагались новейшие синтетические наркотики и самые экзотические сексуальные утехи. Я видел тусовки в его логове, если засиживался на работе допоздна. Небо над офисом пронизывали танцующие лучи прожекторов, в окнах извивались силуэты многочисленных гостей, басы оглушительно бухали на весь Лондон, словно быстро бьющееся сердце.

Темная сторона Монти Хана начала проявляться далеко не сразу. Свидетелями его срывов становилась лишь горстка самых стойких гостей, продержавшихся всю ночь. Продрав сонные, кроваво-красные глаза, эти гуляки с изумлением обнаруживали, что вокруг не райский сад развлечений, а коробка из голого холодного бетона. Повсюду грязные матрасы, пустые холодильники, распростертые тела, которые, словно мебель, аккуратно обходят уборщицы.

А в центре всего этого – Монти. Он вставал раньше всех или вовсе не ложился. Он, пошатываясь, ходил между спящими, призывал продолжить веселье. Монти жаждал вернуть атмосферу ночного безумия, но в окна неумолимо светило солнце.

Мои коллеги вежливо откланивались, и во время долгого спуска на лифте каждого посещала отрезвляющая мысль: человек, решивший устроить из своего жилища ночной клуб, вынужден бывать там и днем. Несколько лет спустя один из легендарных кутежей Монти закончился тем, что беднягу вышвырнули из ночного клуба в Сингапуре. Очевидцы с радостью записали на видео перепалку между Монти и охранником клуба. Не успели зеваки убрать телефоны, как внедорожник, за рулем которого сидел орущий что-то нечленораздельное Монти, на скорости въехал на тротуар и прижал огромного вышибалу капотом к стене.

Когда на следующее утро Монти пришел в себя, ему сообщили, что пострадавший от вчерашнего наезда может навсегда остаться прикованным к инвалидной коляске. Однако Монти о вчерашнем происшествии не помнил вообще. Когда об инциденте стало известно, у моих коллег одновременно случился приступ амнезии, и они хором заявили, что ни разу не переступали порог пентхауса Монти.

Я рад, что парень перебрался в место получше, даже если теперь туда приходится ехать на трех поездах. После двух пересадок и часового путешествия на юго-восток я оказываюсь в пригороде Лондона. Там я сажусь в заранее заказанное такси и остаток пути проделываю по извилистой проселочной дороге. Пейзаж становится все более пустынным, лишь время от времени за окном мелькают автобусные остановки. Количество маршрутов, отмеченных на каждой следующей остановке, неуклонно сокращается. Наконец мы минуем несколько остановок, где ходит лишь один автобус. А вот и он, грохочет навстречу по узкой дороге.

Небо ясное, синее. Тебе бы понравился этот погожий денек. Представляю, с каким азартом ты сунула бы ноги в походные ботинки, чтобы побродить по прекрасным, усыпанным листьями лесным тропинкам, вдыхая чистый прохладный воздух.

Мы редко выбирались в лес. Мне почему-то всегда казалось, что пригород – это слишком далеко, и поездка туда и обратно отнимет полдня. Теперь, когда я изредка выбираюсь на природу, то с ужасом понимаю: от города сюда рукой подать.

– Здесь нормально?

– Прошу прощения? – Я выхожу из задумчивости и встречаюсь взглядом с водителем, который молча ждет ответа.

Машина не движется. Вокруг живописная британская деревушка.

– Приехали, говорю. Здесь нормально? – Таксист показывает в окне строение, которое в навигаторе значится как «дом Монти Хана».

Да, это совсем не Кэнари-Уорф. Перед нами очаровательный, словно сошедший с картинки, английский сельский дом. Невысокая печная труба оплывшей свечой торчит на покрытой мхом крыше. Стены из настоящего природного камня, положенного на раствор, как в старину, подъемные окна с белыми переплетами и ярко-красная входная дверь. Дом расположен в глубине прекрасного сада, утопающего в буйной растительности на многочисленных клумбах и шпалерах. Ты бы влюбилась в это место с первого взгляда!

Поблагодарив водителя, я выбираюсь из машины и шагаю к дому. На железной калитке приятно звякает щеколда. Под подошвами ботинок хрустит древесная щепа, я иду по дорожке под арками, увитыми многоярусными соцветиями глицинии, вдыхаю ароматы жимолости, герани и полевых цветов.

Я почти у красной двери, и вдруг желудок сворачивается в тугой комок. Не ожидал, что стану волноваться перед встречей, но мне почему-то тревожно. Иногда, думая о Монти, я высокомерно считал его эмоционально выгоревшим эгоистом, который разрушает все вокруг и безрассудно растрачивает деньги, словно напрашиваясь на раннюю смерть. Теперь, если принять во внимание мамины слова и глядя на новое обиталище Монти, складывается впечатление, что ситуация кардинально поменялась.

Торопливо накарябанная записка, подсунутая под дверной молоточек, гласит: «Если не отвечу на стук, иди на задний двор». Естественно, в ответ на мой робкий стук никто не отозвался, и я направляюсь к тенистой тропке, ведущей вдоль дома.

Тропинка приводит меня в аккуратный, отделанный камнем дворик, за которым, полого спускаясь вниз, простирается сад. Первым делом я замечаю ухоженную овощную грядку: она начинается с вершины и уходит далеко вниз, до каменной стены, за которой виднеется поле другого фермера. С обеих сторон склон обсажен вечнозелеными деревьями, которые придают саду ощущение уединенности. Пушистые сосны сохраняют хвою круглый год, закрывая участок от соседних коттеджей.

– Мать моя женщина, какие люди! Арти! Двигай сюда! Ну что, черт тебя возьми, как дела?

Над кустами картофеля, покрытыми защитной сеткой, возникает улыбающееся лицо: ослепительно-отбеленные зубы и сияющие карие глаза. Монти Хана просто не узнать! Мрачный иссохший наркоман, которого я в прошлый раз видел в зале суда Сингапура, исчез. Вечно нечесанные космы аккуратно подстрижены, ввалившейся челюсти вернулась упругость, под облегающей футболкой угадываются рельефные мышцы, которых, я уверен, раньше не было. Монти будто заново родился!

В голове мелькает мысль: интересно, а как в его глазах выгляжу я? Я уже полгода не был в тренажерном зале, и хоть отсутствие аппетита не дало мне располнеть, зато одежда теперь висит на мне мешком, как на огородном пугале.

Несмотря на то что Монти в восторге от моего приезда, мне трудно смотреть ему в глаза.

– Привет, Монти! Рад тебя видеть!

– Черт, дружище, и я ужасно рад, честное слово! – с искренним чувством произносит он. – Мы с твоим отцом буквально месяц назад виделись в Дубае! Хотел поздравить его с женитьбой, а потом узнал про… В общем, сам понимаешь.

– Про развод? – догадываюсь я.

– Точно! – ухмыляется Монти. – Впрочем, судя по всему, старик быстро оправился. Узнаю Малкольма!.. А как Дилайла? Она просто звезда, черт возьми, я всегда это говорил!

– Да, мама в порядке.

– Хорошо. – Монти умолкает, и это мгновение тишины меняет его настрой.

Он подходит и кладет руку на мое плечо с такой силой, что у меня чуть не подгибаются колени.

– Сам-то как? Слышал о твоей жене. Ее звали Джулия, верно? Эта новость меня прямо прибила. Так неожиданно. Ты был рядом, когда она… Черт, я настоящий дуболом…

– Все в порядке. Нет… я не был с ней, когда это случилось.

– В любом случае прими мои соболезнования. Так, я сейчас тут кое-что доделаю, и мы сможем нормально поговорить.

Монти подвязывает защитную сетку к бамбуковым колышкам. Не отрываясь от работы, он продолжает беседу:

– Тебе, наверное, странно видеть все это? Вечный раздолбай Монти Хан, король тусовок Кэнари-Уорф, возится на грядках в каком-то гребаном захолустье?

– Кто я, чтобы судить? – пожимаю плечами я. – Последний раз, когда мы с тобой как следует общались, оба еще ходили в младшую школу. Но ты здорово изменился по сравнению с тем, каким был раньше.

– Ха! Да я оставался потрясающим оболтусом до прошлого года! – посмеивается Монти, аккуратно продевая пластиковые зажимы в тонкую сетку. – А что, неужели ты ни разу не заходил в пентхаус на знаменитые вечеринки?

– Ох, нет. Мы с Джулией были домоседами. Ты здорово веселился и без нас.

– Да уж… веселился. – Монти прямо выплевывает последнее слово. – Веселился снова и снова. А потом я однажды понял, что вынужден заползать обратно в грязную вонючую постель, лишь бы не видеть дневной свет. А друзья любили меня, только когда я был в алкогольном угаре.

От его горьких слов мне вдруг становится легче. Грубая прямота действует как глоток свежего воздуха после месяцев приторной вежливости, с которой все старались со мной говорить. Абсолютное пренебрежение правилами приличия довело Монти до серьезных неприятностей в прошлом, но сейчас для меня это благо – я могу говорить с ним без обиняков.

– Ты сказал, что был алкоголиком?

– Конченым пропойцей, приятель.

– То есть… сейчас все позади?

Монти отряхивает землю с рук и встает.

– Черт, как же здорово тебя видеть! – широко улыбается он. – Пойдем.

Монти ведет меня по газону вниз, в самый дальний угол сада. Вокруг благоухают сосны, в полной тишине щебечут птицы. Мы подходим к деревянному сараю без окон, стоящему в тени елки, на краю участка. Монти извлекает из кармана связку ключей и с истинно сельской неторопливостью начинает искать нужный.

Щелкает замок, дверь со скрипом отворяется, и в нос ударяет хмельной сладковатый запах брожения. Сарай доверху набит прозрачными девятнадцатилитровыми бутылями. К каждой приделан краник. Внутри бутылей, выстроенных в ряд на трех крепких полках, янтарная жидкость, которая, видимо, настаивается.

Монти оглядывает содержимое сарая с нескрываемой гордостью. И без смущения глядя мне в глаза, говорит:

– А вот и настоящий деликатес, натуральный продукт. Поначалу я это затеял ради забавы, ну или хотел что-то себе доказать, черт его знает, однако несколько месяцев назад мой товар начали переливать в бутылки и с тех пор берут регулярно. Доход, конечно, поскромнее, чем от сделок на международном рынке недвижимости, но мне хватает. Это, кстати, медовуха.

Монти проходит внутрь и достает большой пластиковый лоток, покрытый слоем пыли. Открывает крышку и вынимает из лотка два чистых стакана.

– На следующей неделе мне установят два улья, а пока сотрудничаю с местной пасекой. У нас тут «Ваниль», «Шиповник», «Чили»… думаю, тебе понравится «Боше»[8].

Монти поворачивает кран и, наполнив оба стакана темно-янтарной жидкостью, протягивает один мне. Я пялюсь на напиток. У меня не укладывается в голове, что жертвой этого простого вещества, сгубившего стольких людей, стал и спокойный, уверенный в себе мужчина, стоящий напротив меня. И тем не менее, влияние алкоголя на организм Монти – медицинский и исторический факт. Вряд ли кто-то станет отрицать, что спиртное разрушило не только жизнь самого Монти, но и жизни его родных и даже посторонних людей, имевших несчастье оказаться у него на пути.

Неловко улыбаясь, я беру свой стакан и с тревогой смотрю, как Монти подносит напиток ко рту. Я чувствую, что должен вмешаться! Может, выбить стакан из его руки и напомнить о том, сколько горя принес ему алкоголь?

– За трезвость! – нахально ухмыляется Монти и опрокидывает в себя напиток.

Глава 5

Понимая, что участвую в сомнительном мероприятии, я нехотя следую примеру Монти. «Боше» оказывается довольно сносным, с привкусом жженого сахара. И тут же на рецепторы обрушивается безошибочно узнаваемый алкоголь – он обжигает язык, а затем пламенем растекается по горлу. Почувствовав в напитке градус, я невольно смотрю на Монти: он с улыбкой ставит свой стакан на полку.

– Похоже, тебе неловко, – подмечает Монти, которого явно веселит мое замешательство. – В те годы, когда я совсем уходил в штопор, отец забирал у меня все бутылки. Но я упорно находил способы достать алкоголь. Заказывал онлайн на адрес соседней квартиры, просил друзей принести мне его тайком. Если я оказывался поблизости от винного магазина, то ни о чем другом думать уже не мог. Прикидывал, далеко ли он и как туда попасть. Я был не в силах сопротивляться.

Монти наклоняет стакан и медленно вращает по кругу, глядя, как внутри плещется напиток.

– Я до сих пор ежедневно сдаю дыхательный тест на алкоголь для отца. Это самое малое, что я могу для него сделать. – Он замолкает и внимательно смотрит на меня, желая убедиться, что я полностью осознаю услышанное. – Артур, у меня в саду чертова пивоварня, а за семь месяцев я ни разу не выходил за 0,1 промилле алкоголя в крови![9] В большинстве дней результат вообще ноль!

Я всматриваюсь в лицо Монти, не уверенный, стоит ли воспринимать его слова всерьез.

– Но… как?!

– За этим ты сюда и приехал, верно? – улыбается он.

Ничего не понимаю. Из маминого рассказа я сделал вывод, что доктор Коделл помогла Монти завязать с выпивкой. Причем, судя по его собственным словам, все гораздо сложнее: доктор не только полностью избавила его от алкогольной зависимости, но и сделала так, чтобы Монти мог пить от случая к случаю, как самый обычный человек. Насколько мне известно, подобные трансформации пока за гранью возможного, однако сложно отрицать то, что я вижу собственными глазами.

– Давай-ка возьмем их и поднимемся во дворик. – Монти жестом указывает на стаканы. – Там и поговорим как следует. А то медовуха света не любит.

Через несколько минут, откинувшись на спинку черного плетеного кресла, он смотрит на безмятежный пейзаж за пределами сада. Его стакан с медовухой, почти не тронутый, стоит между нами, на столике из кованого железа. Я делаю глоток чуть приторного «Боше» и обдумываю, какие вопросы задать.

– Итак… – начинаю я, поставив стакан на столик, – это доктор Элизабет Коделл? Говоришь, она излечила твой алкоголизм?

– Именно.

– А что за лечение? Фармацевтика? Гипнотерапия?

– Метод не имеет аналогов! Для меня были физические упражнения, много когнитивно-поведенческой терапии[10], лекарства. – Монти сопровождает описание богатого лечебного арсенала взмахами рук. – Она изучает проблему и создает курс лечения индивидуально для тебя.

– Ты сказал бы, что ей удается достичь результатов, каких не в силах добиться другие психотерапевты?

Пропустив вопрос мимо ушей, Монти Хан пристально смотрит на меня, склонив голову набок.

– Мы ведь не особо дружили в школе, верно? – спрашивает он.

– У меня почти не было друзей… я рос замкнутым. Мы вместе ходили на английскую литературу. Вот, пожалуй, и все.

– Помню! Ты все время пялился в книжку! – со смехом вспоминает Монти. – Но если честно, у нас тобой было много общего. В нашей школе училось много отпрысков из богатых семей: дети музыкантов, королевская родня. Неприкасаемая элита. Мы – наследники династий, и мы обязаны их продолжить.

– Это наименьшее, что мы можем сделать для родителей.

– Прекрасный ответ. Именно поэтому тебе достался роскошный кабинет с панорамным видом, – размышляет Монти. – А я все это ненавидел. Протестовал. Теперь я понимаю, что у папы тоже своего рода зависимость, только она социально одобряема. Поначалу я загорелся, но потом стал избегать любой деятельности как чумы. Учеба, работа… я видел в них смысл, пока не осознал, что тупо исполняю программу, задуманную для меня отцом. И что мне оставалось? Развлечения, эскапизм, алкоголь, таблетки. Когда я понял, что происходит, было уже поздно. Я ушел в мир собственных фантазий. Меня везли как пассажира, за рулем же сидел кто-то другой, а то и вовсе никого не было. Странная штука, да, Арти? Сражаешься с собственным разумом, черт возьми, и проигрываешь!

Монти с горестным недоумением вспоминает некогда царившую в его жизни неразбериху. Мгновение спустя лицо моего собеседника медленно расплывается в улыбке. Глотнув медовухи, он заговаривает не торопясь, тщательно подбирая слова.

– Доктор Коделл. Она вернула мне контроль над разумом. Коделл проникает прямо в серое вещество, находит там тебя, где бы ты ни был, и… вручает утерянные бразды правления. Помогает вернуться на твое по праву место, в центр, на вершину, а все грязное дерьмо остается внизу.

Чувствуется, что он до сих пор не может поверить в произошедшее. Каждый раз, когда Монти произносит имя доктора Коделл, в его голосе слышится неподдельное благоговение. Кажется, Монти даже скучает по временам, когда проходил курс в Институте Коделл – так он лелеет эти воспоминания. Вынужден признать, при всем уважении к доктору Данн, сессии с ней никогда не оказывали на меня столь мощного эффекта.

– Думаешь, она сумеет мне помочь?

– Арти, она мне не просто помогла. Я серьезно, дружище. – Взмахом руки Монти отметает мою формулировку и оглядывается вокруг в поисках подходящей аналогии. – Разве пожарные только лишь «помогают», когда выносят тебя из горящего дома? Нет. Доктор Коделл меня спасла… Вытащила меня, орущего и брыкающегося, из моего собственного, охваченного огнем разума. И да, она проделает то же самое для тебя. Говоря без обиняков, Коделл – это буквально да Винчи! Универсальный гений психиатрии! Она на десятилетия опередила свое время. Коделл под силу помочь любому.

– Что ж… впечатляющий отзыв.

– Вижу, ты еще в сомнениях, – понимающе улыбается Монти.

Я старательно обдумываю следующий вопрос.

– А ты не испытывал чувство вины? Столько денег потрачено, чтобы ты снова обрел счастье. Тебе никогда не казалось… будто на спасательный плот берут только тебя, а остальных нет?

Судя по озадаченному виду Монти, он над этим вовсе не задумывался. Однако вскоре его осеняет.

– Арти, доктор Коделл обратила мое внимание на один очень важный момент: мы живем только раз. Понимаешь? Второго шанса не будет. Никаких «потом». Точка. Конечно, я тоже колебался, стоит ли к ней ехать, ведь, черт возьми, уже не помню, сколько раз ложился на реабилитацию. Иногда на несколько месяцев, иногда на день. Я не понимал, зачем проходить через все это заново. В конце концов я задал себе один вопрос, на который тебе тоже сейчас следует ответить…

Монти опустошает стакан и, звякнув им о столик, с неподдельной искренностью смотрит мне глаза.

– Честно. Только честно. Если ты будешь чувствовать себя точно так же, как сегодня, до конца жизни, как думаешь, долго ли она продлится?

Глава 6

– Скажу откровенно, Артур, я бы не советовала.

Я едва успел вернуться в Лондон к шести вечера на сессию к доктору Данн. Телефон полностью разрядился, времени ловить такси уже не оставалось, и я нырнул в метро, где в час пик было не протолкнуться. Пересадка на линию «Пикадилли», быстрым шагом от «Уголка ораторов» в Гайд-парке, и вот я, задыхаясь, у двери доктора Данн.

Слова Монти не стали для меня божественным откровением. Они не звучали в моей голове подобно абсолютной истине, которая бы четко указала, что делать. И все же, когда такси тронулось в обратный путь, а в зеркале заднего вида показался Монти, с улыбкой машущий мне вслед, я понял, что увожу его слова с собой. Пока я трясся в поезде, а вокруг потихоньку вырастал Лондон, где-то на задворках сознания вопрос, заданный Монти, тихо делал свое дело: аккуратно поворачивал маховики и нажимал на рычаги, добиваясь своего.

– Доктор Коделл, несомненно, большой специалист, – решаюсь возразить я.

Я сижу на пестром диване в кабинете доктора Данн, рассеянно сжимая лежащую на коленях подушку в лоскутной наволочке.

– Слышал, что она одна из самых юных выпускниц эм-м… Каролинского мединститута.

– Я знаю, кто она, – сухо отвечает доктор Данн.

– И?

Мой психолог смотрит в окно, явно размышляя, как ответить на щекотливый вопрос клиента. Я верю в беспристрастность доктора Данн и очень ценю ее мнение как профессионального психиатра, но все-таки мне неловко обсуждать ее возможную замену.

– Она, конечно, гений. Не отрицаю, – вздыхает доктор Данн. – Талант, который рождается раз в столетие. Коделл начинала как хирург и привнесла радикальные изменения в эту область. Я слышала, что она занялась психиатрией из любви к преодолению трудностей и уже успела оставить… заметный след.

– Вот именно, – смущенно произношу я, стараясь говорить как можно деликатнее. – Я слышал о ней только хорошее.

– Еще бы, – сквозь зубы цедит доктор Данн.

– Что вы имеете в виду?

Доктор мнется, понимая, что ее истинные чувства вырвались наружу. Наконец она отвечает, и в знакомых спокойных интонациях угадывается скрытое раздражение.

– Лишь то, что… понятие «частная практика» у доктора Коделл превращается в нечто совершенно закрытое.

– Полагаете, у нее там творятся нехорошие вещи?

– Понятия не имею. В том-то и дело. – Доктор Данн на мгновение задумывается. – Так, значит, она работает с горем?

– В брошюре написано, что у нее есть эта программа. Имеются прекрасные отзывы.

Доктор Данн берет со стола раскрытую записную книжку в кожаном переплете, захлопывает и кладет рядом с собой. Когда она снова смотрит на меня, в ее глазах появляется другое выражение.

– Хочу сказать прямо, Артур. На мой взгляд, прерывать лечение сейчас – плохая идея.

– Это только на две недели и… когда я общался с бывшим пациентом Коделл…

– Кажется, его зовут Монти Хан?

– Да, верно. Он говорит… все говорят, что лечение у Коделл не сравнится ни с одним курсом, который они проходили ранее.

– Еще бы, – отзывается доктор Данн. – У нее новаторское мышление.

– Так ведь это хорошо, разве нет?

– Но ваша проблема не нова, Артур, – почти грустно замечает доктор Данн. – Она стара как мир. Как только люди научились любить друг друга, мы также научились скорбеть. Нет никаких хитрых уловок, панацей, и, что бы ни говорил Монти Хан, некоторые состояния поддаются лечению не до конца. Некоторые вещи делают нашу жизнь ярче. Вряд ли на данном этапе вашего восстановления стоит пытаться силой выжать результат, которого попросту… не должно быть.

Я вяло киваю, глядя в окно на старинные особняки Белгравии, мимо которых движутся редкие пешеходы. Глаза застилают подступившие слезы.

– А все-таки, если бы лечение существовало… – тихо говорю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Если бы лечение было и оно помогало бы обрести счастье… скажите, вы бы позволили мне пройти такой курс?

Я слышу, как доктор Данн медленно откидывается на спинку кресла, и заставляю себя посмотреть ей в глаза. Я вдруг чувствую, что у меня больше нет сил. Я раздавлен. Глаза снова наполняются слезами, пара капель предательски стекает по щекам.

– Хочу, чтобы вы знали… Я собираюсь продолжать лечение у вас. Просто… мы заморозим наши сессии, пока я… пока я буду в отъезде.

– Артур…

– Я очень ценю все, что вы для меня сделали, – с нажимом продолжаю я, страшась того, что может случиться, если замолчу. – Надеюсь, вы знаете, что я… м-м… не разделяю ничьих мнений… Я правда очень вам признателен…

– Артур, пожалуйста, не спешите! Подумайте…

– Я просто хочу, чтобы это закончилось.

Доктор Данн смотрит на меня с видом человека, проигравшего битву. Впервые вижу ее такой. Я ожидал чего-то подобного два месяца назад, когда вышел из больницы, однако тогда доктор Данн излучала уверенность. Именно сегодняшнее мое заявление лишило ее надежды и по-настоящему обеспокоило.

– Я просто хочу, чтобы это закончилось, – тихо, но решительно повторяю я.

– Ну что же… – Доктор Данн берет себя в руки, оставаясь профессионалом до конца. – Я всегда на связи.

– Конечно. Спасибо. Я знаю.

Доктор Данн бросает взгляд на свои смарт-часы. В ее очках отражается тусклый белый экранчик. Затем она смотрит на меня, даже не пытаясь облегчить мое чувство неловкости традиционной прощальной улыбкой. Доктор Данн не скрывает своего отношения к тому, что произошло. Она с молчаливой стойкостью принимает мое решение, но не разделяет его.

– У нас остается мало времени, вы хотите еще что-то обсудить?

– Я… Нет… Спасибо, доктор Данн. Мои помощники утрясут расписание. Уверен, скоро все наладится.

Я аккуратно кладу подушку на диван. Я почему-то не в силах поднять глаза. Стою, сгорбив плечи, – пустая человеческая оболочка – и с тяжелым чувством жду прощального напутствия доктора Данн.

– Надеюсь, она действительно заслуживает все эти отзывы.

Не знаю, нарочно ли так поступила доктор Данн, но семь слов, сказанные ею на прощание, крутятся у меня в голове, пока я еду домой. Они прячутся в шуме лондонских улиц, отдаются эхом в моей голове, когда я прислоняюсь лбом к двери квартиры. При всей искренности этих слов, содержащийся в них намек вызывает во мне нарастающую обиду. Я захлопываю за собой дверь, без сожалений оставляя комментарий доктора Данн снаружи.

Пару мгновений я просто не двигаюсь, погружаясь в холодную тишину квартиры. Потом бреду по темной прихожей, и с каждым шагом моя энергия утекает, словно воздух из невидимой дырочки. Рука тянется к выключателю, промахивается и безвольно падает, не предпринимая новой попытки.

Я иду в темноте и падаю на диван в гостиной, прижимаясь щекой к прохладной коже. Правое ухо, направленное в потолок, улавливает отдаленные звуки города. Левое, прижатое к дивану, сосредоточено на внутренней жизни организма – оно передает шум кровотока, циркулирующего по телу, и тихие удары сердца.

– Странный сегодня день, красотка! – говорю я, глядя в темную кухню. – К работе я почти не притрагивался.

Экран городского телефона загорается янтарным светом, озаряя кухню. В тишину грубо врывается громкий электронный сигнал. Сверяюсь со временем: оказывается, с тех пор, как я вернулся домой, прошло три часа. Интересно, кто мне звонит на ночь глядя?

Беру трубку. На экране высвечивается: «Мама». Теперь это может ввести в заблуждение, поскольку телефон программировала ты. Моя мама в телефоне значится как «Дилайла», подчеркивая дистанцию, которую она предпочитает сохранять с людьми.

– Лоррейн?

Первые секунды я слышу только дыхание, как будто звонивший еще не готов говорить. Затем раздается судорожный вдох и всхлип. Бедняга старается не расплакаться или уже в слезах. Я смотрю на очертания висящих над головой медных кастрюль и жду, когда Лоррейн заговорит.

– Есть минутка? – Ее дрожащий голос едва различим. – Не хочу отвлекать тебя от работы.

Голос моей тещи раньше был жизнерадостным и приветливым, с приятным северным акцентом, в нем звучали теплые нотки искренней доброты. Теперь же при звуках ее голоса невольно представляется раненый олень: безобидное существо, павшее жертвой сил, которые оно и не помышляло пробудить.

– Ха. Я слинял из офиса. – Я начинаю бесцельно мерить шагами темную квартиру. – Как вы?

Пока Лоррейн собирается с мыслями, я оглядываюсь. Помню, как мы сюда переехали. Эта просторная квартира некогда была целым этажом в таунхаусе, построенном в семидесятых годах в Блумсбери – престижном районе в центре Лондона. Просторная гостиная, смежная с ней кухня, оснащенная шестиконфорочной плитой, ванная, вся в белой итальянской плитке. По сравнению с клетушкой, в которой мы начинали жить вместе, новая квартира казалась пугающе большой: в ее коридорах можно было заблудиться.

Мы постепенно привыкли к пространству, однако в последнее время оно снова начало подавлять. Пустое, стерильное, слишком большое для одного человека. Теперь я все время блуждаю в этих коридорах.

Лоррейн старается говорить спокойно, но на середине предложения ее голос начинает дрожать.

– Я просматривала наши фотоальбомы. – Лоррейн судорожно вздыхает, пытаясь взять себя в руки. – Она тебе когда-нибудь их показывала?

– Нет… вроде нет. – Я медленно бреду в прихожую, включаю свет и грустно говорю: – Мы думали, еще успеем.

– Она обожала их перелистывать. Рука не поднимается убрать, – бормочет Лоррейн. – Извини, я все время звоню тебе на эмоциях. Ты, наверное, уже ложишься?

– В принципе, нет… не планировал, – убеждаю я, зная, что она мне все равно не поверит. – По идее, надо бы… С другой стороны, какой смысл?

Я бросаю взгляд в ванную: лунный свет тускло поблескивает на плитках пустой душевой. В трубке слышится шелест перелистываемой страницы, и Лоррейн тяжко вздыхает.

– Она была таким лучиком солнца, правда?

– Да, верно.

Меня тоже начинает накрывать тоска. Я поворачиваю обратно в коридор, но тут мой взгляд случайно цепляется за непривычную деталь. На столике в прихожей высится неаккуратная стопка конвертов, угрожая вот-вот рухнуть. Десять месяцев я не притрагивался к почте: не было душевных сил ни читать, ни выкинуть письма. В этой кипе счетов и меню навынос, кажется, нет ничего особенного, кроме одного конверта, который лежит сверху.

Он серого цвета, с логотипом в виде символа медицины – жезла Гермеса, вокруг которого обвились две змеи. В левом верхнем углу выведено: «Бюро судебно-медицинской экспертизы Кембриджа». Я смотрю на конверт, и желудок сжимается в спазме. Кружится голова, внутри поднимается едкая смесь чувства вины и стыда. Боюсь, меня сейчас вывернет.

Письмо не новое, пришло семь месяцев и пять дней назад. Тогда я специально не стал вскрывать конверт и сунул его вниз, под другие письма. А месяц спустя, когда я случайно обрушил всю стопку, оно соскользнуло в щель между столиком и стеной. Там письмо находилось еще полгода, и я был бы рад, если бы оно осталось там навсегда.

Отсюда возникает вопрос: каким образом конверт попал обратно в стопку, да еще и на самый верх…

– Артур?

– Извините. – Я возвращаюсь к разговору и виновато переспрашиваю: – Что вы сказали?

– Я говорю, ты хотел бы как-нибудь посмотреть фотографии? Может, на днях?

– Фотографии? Да, с удовольствием… Хорошая идея.

Я пялюсь на конверт. Может, я сам положил его на место?

– Прошу прощения… смогу только через месяц или около того, – внезапно вспоминаю я. – Я буду в отъезде, мама записала меня на лечебный ретрит[11].

– Ого! – Я слышу, как Лоррейн устало улыбается. Моя мама всегда казалась ей эксцентричной особой. – Слова-то какие!

– Ну, вы знаете маму. Просто она хочет убедиться, что я не… что я в порядке.

Я жду, что скажет Лоррейн, станет ли отговаривать меня от этой затеи. Впрочем, какой ей смысл так делать? Наверное, мне просто стыдно, что я отклонил ее приглашение. Мы с Лоррейн только друг с другом вспоминаем о тебе, о твоей жизни, о твоем отсутствии. У меня возникает странное чувство, будто я сажусь в поезд, взяв билет в один конец, а Лоррейн оставляю на перроне.

– Думаю, это пойдет тебе на пользу.

– Спасибо. Я вам очень признателен.

В пустынной прихожей воцаряется тишина: моя теща, фотоальбом, конверт и я. Печальные люди, каждый со своим символом горя.

– Так когда ты едешь? – тихо спрашивает Лоррейн.

18 августа

Глава 7

Благодарю Вас за письмо.

В данный момент я в отпуске. Я буду отсутствовать в офисе две недели, до 4 сентября, и не смогу проверять почту. По возвращении я отвечу на все письма.

А пока прошу направлять заявки на производство Майре Стюарт-Милл, которая во время моего отсутствия курирует производственный отдел. Заявки, адресованные непосредственно мне, – моему помощнику Шарлотте Ив.

Всего наилучшего,

Артур Мейсон,

старший управляющий производством

Я выключаю компьютер, откидываюсь на спинку кресла и слушаю тишину. Перевожу взгляд на пасмурное небо. Желудок скручивается в тугой комок от нелепого когнитивного диссонанса: с одной стороны, мне страшно, что мое отсутствие вызовет у компании проблемы, а с другой – я боюсь, что мое исчезновение никто и не заметит.

Возле стола примостилась большая спортивная сумка; в ней двухнедельный запас одежды, а сверху брошен пуховик, приготовленный для уэльских холодов. Вещей немного – судя по информации в брошюре доктора Коделл, все, что бы мне ни вздумалось взять с собой, будет предоставлено на месте. Там написано нечто вроде «дом вдали от дома».

По мягкому ковру коридора к моему кабинету приближаются двое. Сквозь стеклянную перегородку видны размытые очертания фигур Дилайлы Мейсон и Майры Стюарт-Милл. Слышится вежливый смех: дамы обмениваются заключительными комплиментами после плодотворной двухчасовой встречи.

Мама открывает дверь в мой кабинет, завершая разговор с Майрой.

– В четверг мы их куда-нибудь пригласим и заодно представим вас. Я попрошу Майкла заняться организацией.

– Прекрасная идея. Главное, чтобы не в рыбный ресторан, как в прошлый раз, – с улыбкой отвечает та.

Майра случайно встречается со мной глазами и задерживает свой взгляд чуть дольше, чем следовало бы. Я смотрю на нее с легкой улыбкой, стараясь хоть немного облегчить неловкость ситуации. Но Майра отворачивается, делая вид, будто всего лишь скользнула взглядом по пустой комнате.

– Вот и чудно. Увидимся на совещании. – Мама отпускает Майру, и мгновение спустя, когда та исчезает за углом, переключается на меня. – Похоже, ты меня не ждал, – замечает она.

– Пришлось разбираться со срочными делами, – отвечаю я.

– Понимаю, – кивает мама. – Водитель ждет внизу, подъехал ровно в два.

– Ну, это же доктор Коделл, не кто-нибудь.

Мама смотрит на меня искоса, явно не оценив шутку. Мы молча идем по коридору. На полпути наши лица вдруг мрачнеют. Вероятно, мы одновременно подумали об одном и том же: мой курс у доктора Коделл станет страшным моментом истины, последним отчаянным рывком к свету. И либо я вернусь домой ожившим, либо практически без надежды на исцеление, человеком настолько сломленным, что даже три четверти миллиона фунтов не смогли обеспечить ему душевный покой.

Мы заходим в лифт, и меня осеняет еще одна догадка.

– Мам… а ты заходила в мою квартиру, пока меня не было? В смысле, еще раз. Когда я лежал в больнице.

– Нет, а что?

– Кто-то переложил мою почту. Точнее, не переложил. Некоторое время назад один конверт упал со стола, а вчера вновь оказался на месте.

Мама озадаченно хмурится. Наверное, странно говорить о таком в последние минуты перед расставанием.

– Кажется, Шарлотта ездила к тебе за вещами. – Мама поворачивается к металлическим дверям и смотрит, как номера этажей уменьшаются до нулевого. – Сообразительная девочка. Жаль, работает не со мной.

Мы выходим в вестибюль, отделанный белым камнем и лакированными деревянными панелями. Охранник пропускает нас на парковку. Первое мгновение мы всматриваемся в безликую массу черных кебов, с волнением балансируя между легкой болтовней и непривычно торжественным прощанием.

– Я желаю тебе только добра. Надеюсь, ты это понимаешь? – восклицает мама с неожиданной дрожью в голосе.

В ее глазах светится печаль. Печаль, которую я видел в ее взгляде на кладбище, в конференц-зале и лежа на больничной койке два месяца назад. Сначала я решил, что это разочарование, и даже цинично заподозрил, будто мама жалеет о потраченных на меня средствах. Я хочу извиниться за то, что плохо о ней думал, за то, что доставил столько страданий, за то, что не обращал внимания на ее озабоченность моим состоянием, хотя сам был на грани пропасти.

Впрочем, внутренний голос подсказывает мне не проецировать на маму жалость к самому себе.

– Две недели, – обещаю я. – Через две недели я вернусь, и мы пообедаем в «Чантри».

Мама снова излучает невозмутимость, в уголках ее рта прячется едва заметная улыбка.

– Я вечером позвоню Карвелу и закажу нам столик, – кивает она. – Ну, давай прощаться. Нам обоим пора.

Мама неуверенно распахивает руки, и мы ужасно неловко обнимаемся. И все же приятно, что она попыталась. Приободренный, я смотрю, как мама исчезает за вращающимися дверями. Потом делаю глубокий вдох и иду вперед.

Навстречу мне движется большая группа слегка подвыпивших офисных работников, которые возвращаются с обеда. Я продираюсь сквозь них и шагаю в дальний конец парковки. И как, интересно, найти нужную машину в море корпоративных такси?

Переживать не стоило. Я тут же безошибочно определяю, какой автомобиль прислан за мной. Машина олицетворяет все, что я слышал о докторе Коделл. Элегантный серый внедорожник – образец разумного баланса формы и функциональности. Ставшая притчей во языцех забота о приватности – наглухо затонированные стекла. Отсутствие выхлопных газов – отличительная черта электромобилей. Пожалуй, все это и правда тянет на «универсального гения». Коделл настолько привержена главному принципу врача «не навреди», что распространила его даже на окружающую среду.

Хотел бы я сказать, что определил автомобиль исключительно по этим признакам. На самом деле выводы я сделал позже. А сначала заметил табличку с моим именем, которую держал настоящий исполин.

Двухметровый громила становится ощутимо выше с каждым шагом, который я делаю ему навстречу. Чисто выбритая, словно вытесанная из камня, челюсть водителя делает его похожим на актера голливудских боевиков. Ему скорее за сорок, но такой идеальной физической форме могут позавидовать молодые. Величавый, словно памятник: голова гордо поднята, грудь колесом, ноги на ширине плеч. На нем безукоризненно сшитый черный костюм и шоферская фуражка. Ламинированная табличка с моим именем кажется крошечной в его руках. Если бы я был озабочен своей маскулинностью, то потребовал бы заменить водителя.

– Добрый день, – здороваюсь я, подойдя к нему. – Полагаю, вы от доктора Коделл?

Водитель кивает с улыбкой. Он протягивает руку в перчатке к моей сумке и, подняв ее, как пушинку, открывает для меня заднюю дверь автомобиля. Я залезаю в салон, отделанный бежевой кожей, и оглядываюсь вокруг, пока водитель размещает мою сумку в багажнике.

Он неспешно подходит к водительской двери и с некоторым трудом протискивается внутрь. Слегка задев фуражкой переднюю стойку, великан усаживается на водительское сиденье и поправляет перчатки.

– Черт, нам в Северный Уэльс, да? Простите, что пришлось проделать такой путь.

Водитель мимолетно улыбается, словно беззвучно освобождая меня от чувства вины, и нажимает подсвеченную синим кнопку зажигания. Видимо, у него где-то в кармане брелок бесключевого доступа.

Автомобиль с тихим гудением оживает, едва слышно работает мотор, колеса с шуршанием медленно катятся по асфальту. Водитель перекрещивает руки на руле, и машина, сделав красивый плавный поворот, выезжает на магистраль.

Вот и все, мы в пути. Впрочем, знакомые места исчезают не сразу. Небоскреб, в котором располагается «Мейсон индастриал», виден в центре Лондона отовсюду. Здание не скрывается после пары поворотов, оно преследует меня, маячит на заднем плане, даже когда мы миновали Кэнари-Уорф. В конце концов я нарочно отворачиваюсь и стараюсь выкинуть мысли о коллегах из головы, в глубине души надеясь, что и они печалиться обо мне не станут.

– А давно вы работаете у доктора Коделл? – спрашиваю я, наклоняясь в середину салона, когда мы поворачиваем на северную кольцевую дорогу возле парка Уонстед.

Водитель не отвечает, и я мучительно терзаюсь в сомнениях: то ли мешаю, то ли веду себя неучтиво.

– Наверное, у нее интересно работать, – как бы невзначай говорю я, решив, что ответ водителя и задаст тон на весь оставшийся путь.

И снова молчание. Вместо ответа водитель достает из бардачка небольшую белую карточку и, не оборачиваясь, протягивает мне. С одной стороны карточка пустая. А на другой черным шрифтом, имитирующим стиль печатной машинки, набрано:

Ваш водитель, мистер Уильям Виллнер, в данный момент проходит курс лечебного молчания, в рамках которого следует воздерживаться от речи с 12 до 23 часов ежедневно. В случае острой необходимости ответ на Ваш вопрос будет изложен в письменной форме при первой же возможной остановке. Ответы на частые вопросы находятся в кармане сиденья, расположенного перед Вами.

Поднимаю глаза: в зеркале заднего вида мне виновато улыбается мистер Виллнер. Из темно-синей папки в кармане переднего сиденья я узнаю много полезного, в частности, о развлекательных устройствах в салоне автомобиля для приятного времяпрепровождения пассажира в пути. Экран в подголовнике переднего сиденья с фильмами и телепередачами на любой вкус. Планшет с несколькими книгами, журналами и музыкальными стриминговыми сервисами. В отсеке под средним сиденьем аккуратно сложены наушники с шумоподавлением, наверняка приобретаемые для каждого клиента отдельно.

Оценив богатый выбор развлечений и испытывая вину за нежелание ими воспользоваться, я прислоняюсь головой к окну и смотрю на проносящийся мимо пейзаж. Мы съезжаем с лондонской кольцевой трассы и мчимся мимо похожих на разноцветные заплатки полей близ Кеттеринга. Миновав Бирмингем, едем на север к Манчестеру и поворачиваем на запад, к границе с Уэльсом.

Верный своему обету, мистер Виллнер хранит молчание. На мою просьбу сделать краткую санитарную остановку водитель отвечает кивком, но не произносит ни звука. Более того, когда я, выйдя с территории автозаправки, приблизился к машине, то увидел, что он сидит в той же позе: руки на руле, взгляд устремлен вперед. Как и машина, которую он ведет, мистер Виллнер сочетает в себе высокую эффективность и лаконичность.

Croeso i Gymru – мелькает валлийская надпись на дорожном щите. «Добро пожаловать в Уэльс». Въезд на скоростную магистраль Северного Уэльса украшает стилизованный красный дракон. Мы несемся к побережью, а мимо появляются и исчезают маленькие городки. На выезде из Абергеле дорога резко уходит влево, а справа возникает океан, который будет сопровождать нас до конца пути. Темно-синий оттенок воды в точности совпадает с цветом папки.

В течение следующего часа за окном сменяют друг друга живописные виды: вагончики с мороженым, тенты, взрослые, любующиеся облаками, дети, строящие замки из влажного песка. Есть нечто трогательное в том, как британцы отдыхают на пляже, как пытаются загорать под затянутым облаками небом. Тут угадывается мудрый принцип: пытайся выжать максимум из того, что тебе дано.

Когда мы подъезжаем к Портколли – рыбацкой деревушке шестнадцатого века, – на часах почти восемь вечера. Гранитные дома с крутыми сланцевыми крышами напоминают старух, зябко жмущихся друг к другу под промозглым ветром с океана. Автомобиль осторожно пробирается по узким, мощенным булыжником улочкам, едва не задевая каменные стены средневековых зданий.

Время от времени неторопливо идут по своим делам местные жители. Они равнодушно оглядывают машину и шагают дальше.

В дальнем конце деревни узкие улочки неожиданно расступаются, открывая взору широкий пирс из потемневшего бетона. Вдоль пирса, длинной полосой уходящего в неприветливый океан, пришвартованы многочисленные рыбацкие лодки, которые качаются на волнах. Поодаль от берега ровная бетонная поверхность пирса плавно уходит под уклон: внизу показывается пристань, о которую плещутся волны. И здесь, возле поросшего водорослями слипа[12], я впервые вижу ее – «De Anima»[13].

Глава 8

У пирса, словно инопланетный космический корабль, стоит большая двадцатиметровая яхта, развернутая носом в океан. Среди крошечных лодок, тянущихся вдоль пирса, «De Anima» кажется настоящей громадиной: от ее самой высокой точки до воды метров восемь. Борта фирменного темно-синего цвета, на палубе белоснежная каюта с панорамными окнами. На носу четким строгим шрифтом выведено название судна – какое-то греческое или латинское изречение, перевода которого я не знаю. В корпус из стеклопластика встроена лестница с поручнями.

Виллнер подъезжает к слипу и, развернувшись в три приема, встает параллельно корме яхты. Он снова открывает бардачок и достает оттуда предмет, напоминающий мудреный пульт для открытия гаража.

Легкое нажатие кнопки – и с яхты доносится глухой лязг. Кормовая часть распахивается, пневмоцилиндры с жужжанием опускают огромный трап. Рампа откидывается, открывая глазам внутреннюю часть судна: пустой матово-серый гараж, в котором достаточно места, чтобы с удобством разместить один автомобиль.

Я подсматриваю в зеркало заднего вида, пытаясь разглядеть выражение лица мистера Виллнера. Мне любопытно: он так же поражен зрелищем, как и я? Водитель бесстрастно наблюдает, как рампа мягко касается слипа, будто это самая заурядная вещь на свете.

Машина плавно перекатывается с растрескавшегося бетона на гладкую рампу «De Anima», а я невольно удивляюсь: к чему такая демонстрация роскоши? Не спорю, я впечатлен. Но зачем все это? Неужели доктор Коделл пускает пыль в глаза? Намекает искушенным клиентам, что у нее все по высшему разряду? Что они не зря тратят деньги?

Фоном проносится мысль: может, это символизирует защищенность? Продумана каждая мелочь, а гостеприимство в Институте Коделл настолько всеобъемлюще, что мне остается сосредоточиться только на восстановлении?

Автомобиль заезжает в недра огромного судна. Когда позади закрывается рампа и рыбацкая деревушка исчезает за серой стеной, я вдруг чувствую себя изолированным, отрезанным от внешнего мира. С трудом напоминаю себе, что ради этого все и затевалось.

Виллнер открывает дверцу машины и ведет меня через строго функциональный гараж наверх, в роскошный до неприличия салон. Мой взгляд скользит по деревянным панелям, кожаной мебели, мягкому теплому освещению. Я оборачиваюсь к Виллнеру: он уже взял меню с напитками из деревянного бара в углу и протягивает мне.

– Благодарю вас, ничего не нужно.

Водитель с кивком кладет меню на кофейный столик и, ободряюще улыбнувшись, поднимается по обитой ковром лестнице к штурвалу. Не проходит и минуты, как у меня екает сердце – «De Anima» плавно отходит от пирса.

Монотонно гудят моторы, в окна по обеим сторонам виден лишь океанский простор. Я брожу по салону. За небольшой барной стойкой расположен винный шкаф, где охлаждаются крепкие спиртные напитки, вина и даже шампанское. Рискну предположить, что для Монти Хана содержимое шкафа было иным.

Рядом с баром находится полка с изысканно оформленными настольными играми. Там лежат шахматы, запечатанная колода игральных карт и ящичек красного дерева с традиционными символами маджонга. Думаю, в покрытых мозаикой ящиках вдоль стен найдется для досуга все, чего ни пожелаешь. Но даже со столь богатым выбором я все равно не знаю, куда себя деть.

Наконец я наливаю себе воды и сажусь на кремовый кожаный диван в центре салона. Поглядываю вправо, на ступени, ведущие на капитанский мостик. Отсюда видны лишь ноги Виллнера, расставленные на ширине плеч.

Повернувшись к кофейному столику, я замечаю на нем необычный предмет. Им оказывается приятно увесистый, похожий на старинный судовой журнал, фолиант в темно-синем кожаном переплете с надписью «Книга отзывов». Этот подобранный со вкусом раритет резко выделяется на фоне современного интерьера. Я подтаскиваю книгу к себе на колени и открываю на первой попавшейся странице.

Доктор Коделл, огромное Вам спасибо!

Раньше я завидовала людям, которые нашли свою половинку. Теперь я одна из них!

Доктор Коделл, вы гений!

Заполнены лишь первые пять-шесть листов: одни отзывы состоят из нескольких слов, другие – настоящие оды на несколько абзацев. Я не сильно вчитываюсь, но уже ясно, что все отзывы написаны как под копирку, различаясь лишь степенью восхищения: от простой благодарности до священного трепета перед доктором Коделл и ее работой. Впрочем, ни в одном отзыве нет деталей. Я уже собираюсь закрыть книгу, когда мой взгляд падает на небольшой текст в самом низу четвертой страницы. Отзыв похож на остальные, но почему-то производит больше впечатления. Возможно, дело в том, что эти слова адресованы непосредственно мне:

Тому, кто начинает путешествие, от того, кто возвращается домой.

Знайте, оно того стоит. Каждое мгновение.

Я долго смотрю на эти строки и проникаюсь надеждой. Понятия не имею, кто написал отзыв, но дай бог, чтобы он сказал правду. Вдруг через две недели, когда «De Anima» повезет меня обратно в рыбацкую деревню, я напишу то же самое.

Через полчаса яхта снижает скорость: мы приближаемся к пирсу на острове. Словно из ниоткуда за бортом с обеих сторон возникают деревянные стены, и вскоре огромный лодочный ангар проглатывает яхту целиком. Мистер Виллнер глушит мотор и, молча взяв мою сумку, открывает боковую дверь на палубу. Он ловко высаживается, протягивает мне руку, и я схожу на прочный деревянный пирс.

Мы идем по длинному и удивительно темному ангару, сквозь глухие стены которого ничего не видно, и наконец оказываемся у широкого выхода. Передо мной неожиданно вырастает главное здание. Даже если бы я заметил его с большего расстояния, ничто бы не смогло подготовить меня к этому зрелищу.

Мы поднимаемся по дорожке из белого известняка, а над нами нависает здание Института Коделл – идеальный куб серого бесшовного бетона, расположенный на вершине пологого холма. Отличительных особенностей у сооружения немного, но каждая поражает. Вход в здание обозначен двойными черными дверями. Над ними, на втором этаже, большое круглое окно, расположенное точно в центре фасада, будто огромный глаз.

На каждом из трех этажей здание опоясывают окна поменьше. Только они не прямоугольные, а в форме разных фигур. В итоге стены здания напоминают школьный геометрический трафарет: квадраты, круги, треугольники, полумесяцы, звезды. Формы окон, глубоко утопленных в толстые бетонные стены, периодически повторяются, но без какой-либо закономерности.

Вряд ли здание было здесь с самого начала. Впрочем, удаленный остров – пожалуй, единственное место, где может находиться такое сооружение. На долю секунды мне чудится мимолетное движение за центральным круглым окном. Едва различимая фигура удаляется в невидимые недра второго этажа. Стекло достаточно темное, и я сомневаюсь, не померещилось ли мне, но взглянуть вверх во второй раз не успеваю: мы входим в здание. Виллнер толкает распашные двери и вежливо пропускает меня вперед.

– Благодарю, – бормочу я и осознаю, что за шесть часов не произнес ни слова.

Оставив белые следы от ботинок на придверном коврике, я направляюсь в коридор. Мраморные напольные плиты выложены шахматным узором. Звук наших шагов гулким эхом отражается от низкого потолка.

Мы идем по коридору, постепенно приближаясь к большому двухэтажному залу. Наконец шахматный пол растекается по широкому открытому пространству. Миновав входной коридор, мы очутились в большом квадратном атриуме. Помещение представляет собой куб, расположенный в центре кубовидного здания. В атриуме белые стены, и, несмотря на отсутствие окон, невероятно светло. В каждом углу на постаменте из белого мрамора стоит кашпо, а в нем растение со свисающими побегами.

Середина атриума напоминает центр компаса. Позади нас, на юге, коридор, идущий от входных дверей. В северной, западной и восточной стене видны распашные двери. На противоположной, северной, стороне атриума, кованая винтовая лестница ведет на внутренний балкон второго этажа, обнесенный затейливой решеткой.

Мистер Виллнер тихо стоит чуть позади, а я рассматриваю главную достопримечательность атриума. С потолка на меня взирает лицо, изображенное в абстракционистском стиле. Роспись, примерно десять на десять метров, нанесена толстыми черными линиями – судя по виду, с помощью валика для краски. Манера художника предельно минималистична: на месте глаз овалы, левая бровь обозначена одинокой дугой, нос – вертикальной линией и еще одной очерчен контур лица. Яркая деталь, сравнительно сложная на фоне лаконичных линий, – рот с отчетливым углублением верхней губы, так называемой аркой Купидона. Разделяющая губы линия слегка изогнута в едва заметной улыбке.

Да уж, изнутри дом не менее чудной. Ну и как в таком месте обрести душевный покой, не говоря уже о том, чтобы тут жить?

– Мистер Мейсон! – Я отрываю взгляд от потолка и вижу на втором этаже фигуру. – Что-то мне подсказывает, что мой дом вам не нравится.

Глава 9

Задрав голову, я всматриваюсь в женщину на балконе и встречаю ее невозмутимый взгляд. Естественно, я уже видел это лицо, когда знакомился с материалами в папке и собирал информацию в интернете. Однако несмотря на все, что мне удалось узнать, после стольких разговоров об этом человеке я не могу избавиться от ощущения некоторой театральности нашей встречи.

Для женщины, которая уже столького добилась в жизни, она удивительно свежа и молода. Ее карие глаза моргают так редко, словно это произвольный акт, а не рефлекс. В них светятся задор и острый живой ум.

На докторе Коделл ослепительно-белый однобортный пиджак, укороченные льняные брюки такого же цвета и легкие тканевые туфли. Единственный предмет одежды с геометрическим узором – шелковая блуза в черно-белую вертикальную полоску. Во всем облике улавливается вертикальная ось: прямая поза, ноги вместе, руки на перилах перед собой. Иссиня-черные волосы стянуты в тугой пучок на макушке, и ни один волосок не выбивается из прически.

Судя по первому впечатлению, передо мной самый собранный человек на свете. Зато я все это время стою, разинув от удивления рот.

– Ну… э-э… – отвечаю я, обводя глазами атриум. – Здесь симпатично.

– О, неужели вы и впрямь хотите начать вот так? – шутливо укоряет она, глядя на меня с балкона.

Согласно краткой биографии доктора Коделл, включенной в материалы папки, ее мать родом из Франции, а отец – из Швеции. И если шведский акцент не улавливается в речи доктора вовсе, то французские интонации порой оживляют ее в остальном безупречный английский.

Доктор Коделл совершенно права, и я сгораю со стыда, ведь она уличила меня в неискренности.

– Нет, просто… – мямлю я. – Прошу прощения.

– Не нужно извиняться. – В ее голосе слышится спокойная уверенность, будто все, что она говорит, – лишь констатация факта. – В этом мире мало что можно знать наверняка, но три вещи я гарантирую: на этом острове вам никогда не потребуется передо мной извиняться, никогда не придется врать, и, самое главное, вы не обязаны улыбаться, пока действительно этого не захотите.

Последнее замечание застает меня врасплох: моя искусственная улыбка тут же меркнет, и я неожиданно испытываю облегчение.

– Не волнуйтесь. Это не проверка. И не интеллектуальная игра. – Доктор отметает каждый тезис взмахом рук, а затем снова кладет ладони на перила и слегка наклоняется вперед. – Что вы думаете об этом месте?

– Здесь… м-м… странно, – бормочу я, все еще смущаясь от того, что приходится говорить без обиняков. – В смысле, не ужасно, но выглядит неестественно.

Раздается теплый, искренний смех доктора.

– Что ж, весьма тонко подмечено. Это действительно так, – беспечно заявляет она.

Доктор Коделл спускается по винтовой лестнице, и ее слова сопровождаются тихим постукиванием обуви по ступеням.

– В шестидесятых в Лос-Анджелесе жил архитектор Джон Призмолл. Человек с… уникальным видением. Художник. Его успешная карьера подходила к концу, однако архитектор чувствовал, что реализовал не весь свой потенциал. И вот один известный музыкант приехал к Призмоллу и сказал: «Я хочу, чтобы вы построили мне дом своей мечты. Бюджет неограничен. Полная свобода творчества. Я купил участок земли на Голливудских холмах – считайте, что это холст для вашего главного шедевра». Призмолл, конечно, обрадовался. Он немедленно приступил к работе, денно и нощно корпел над чертежами, почти не ел, отказывался от всех других предложений, сосредоточившись на своем шедевре.

Спустившись до середины лестницы, которая в этом месте делает поворот, доктор Коделл на миг оказывается ко мне спиной, и я быстро оглядываюсь на мистера Виллнера. Интересно, чем он занят все это время? В отличие от меня, Виллнер смотрит, как доктор Коделл спускается по лестнице. На его губах играет улыбка, а в лице читается благоговение, которое испытывает к доктору каждый. Коделл – как минимум хороший работодатель.

– Впрочем, когда Призмолл представил музыканту проект, свое видение дома мечты, тот не на шутку испугался. – Белые туфли поворачивают к нижнему витку лестницы. – Клиенту хотелось чего-то более… безопасного, годного для перепродажи за хорошие деньги, подходящего для коктейльных вечеринок. На архитектора обрушились бесконечные комментарии и исправления. Призмолл переделывал чертежи до тех пор, пока не получилось такое же модернистское здание, какие он проектировал десятки лет. В итоге шедевр всей его жизни стал… грандиозным памятником компромиссу!

Доктор Коделл сходит с нижней ступени на черно-белый пол. Я не мог ее толком рассмотреть, глядя снизу вверх на балкон; теперь, когда мы на одном уровне, ясно, что доктор не такого уж большого роста. Не считая пучка, она мне по плечо – метр шестьдесят в лучшем случае. Но при этом от Коделл исходит невероятно мощная энергия, которой я могу лишь позавидовать. Глаза доктора прикованы к моим, а на ее губах играет спокойная улыбка.

– Знаете, что сделал Призмолл? – продолжает она, явно переходя к излюбленной части истории. – Он взял оригинальные чертежи, собрал все свои деньги, купил остров неподалеку от берегов Уэльса и построил это здание. Призмолл-хаус. Он добился точного воплощения изначальной идеи: каждый бетонный блок, каждая комната, каждое крепление, каждая деталь.

Доктор смотрит на лицо на потолке и, слегка задержав взгляд на абстракционистской улыбке, снова обращает взор на меня.

– Чтобы купить это место, мне пришлось судиться с Призмоллом несколько лет, и въехать я смогла только после его смерти. Я человек не настолько творческий, и по-моему, тут очень странно. Однако идея, упорство и самобытность всегда вызывают во мне уважение, и я даже не думала ничего переделывать.

Хозяйка дома на миг замолкает, восхищенно оглядываясь, будто она здесь впервые. Не знаю, намеренно ли это делает доктор Коделл, но ее восторженное отношение к дому каким-то образом передается и мне, и я смотрю на окружающее пространство новыми глазами.

Как минимум теперь я понимаю, чем Призмолл-хаус мог заинтересовать психиатра. Творение архитектора не только воплощает сокрушительную победу над превратностями судьбы, но, будучи для автора глубоко личным проектом, позволяет максимально реалистично ощутить, каково это – проникнуть в чужую голову.

Я перевожу взгляд на доктора Коделл: она стоит рядом и протягивает мне изящную руку.

– Доктор Элизабет Коделл, – с искренней улыбкой приветствует меня она.

– Артур Мейсон. – Я пожимаю ей руку.

– Мистер Мейсон, я очень рада, что вы к нам приехали. – Она улыбается, не мигая, и поворачивается к водителю. – Виллнер, давайте проводим мистера Мейсона в его комнату.

Мы стоим в самом центре атриума; интересно, в каком из трех направлений меня сейчас поведут. В итоге Виллнер приглашает за собой в северную часть дома. Мы идем по украшенному скульптурами белому коридору, который ярко освещают вмонтированные в потолок точечные диодные лампы. Вдоль обеих стен выстроились постаменты с мраморными бюстами известных людей прошлого тысячелетия. Некоторых я даже узнаю по форме головы, прическе и одежде. Однако на этом отличительные признаки заканчиваются: лица стерты, вместо них – пустая гладкая поверхность.

– Не сотвори себе кумира, – бормочу я, проходя безликий бюст с пышным воротником и прической Уильяма Шекспира.

– Да, иногда Призмолл был чересчур прямолинеен, – смеется доктор Коделл.

Наконец мы оказываемся перед распашными дверями – видимо, это северный выход. Слева и справа видно еще по коридору. Мы идем направо, в северо-восточный угол Призмолл-хауса. Правый коридор гораздо скромнее, но не менее уникален. Шарообразные светильники струят бледные лучи. Вдоль северной стены тянется ряд окон, выходящих наружу. В бетонной стене сияют лунным светом круги, звезды и треугольники. Противоположную стену занимает масштабная художественная композиция: огромная плита белого мрамора, специально разбитая, а затем собранная заново, но так, что между осколками остался зазор в пару сантиметров. Взрыв, застывший во времени. Расположенная в конце коридора дверь, в отличие от окружающего ее яркого интерьера, совершенно безлика, на серой поверхности нет даже ручки.

– Вы, наверное, устали, – замечает Коделл. – Жду вас завтра в одиннадцать. Будет непросто. Первая сессия всегда такая.

– Звучит пугающе, – говорю я, искоса глядя на нее.

– Прорвемся, – улыбается Коделл и, указывая на дверь, добавляет: – Рекомендую провести вечер здесь. Скучать вам не придется. Но если захотите просто поесть и лечь, я распоряжусь, чтобы Виллнер приготовил ужин.

Я с уважением смотрю на Виллнера.

– Да вы просто человек-оркестр, мистер Виллнер. Водитель, повар…

– Он предпочитает называть себя ординарцем, – вмешивается Коделл, ласково взглянув на своего помощника. – Несколько на военный лад, но вы правы: он настоящее сокровище.

Мистер Виллнер прислоняет ладонь к гладкой серой поверхности, и дверь с негромким жужжанием отъезжает в сторону. Виллнер заходит внутрь, мы с доктором следуем за ним.

Комната занимает северо-восточный угол дома. У нее две наружные стены, в каждой по окну: треугольник и полумесяц. Стены, пол и потолок сделаны из серого камня, причем без малейших швов. Складывается ощущение, будто комната вырублена из цельной глыбы. Мебели немного: встроенный в стену комод, тумбочка и двуспальная кровать. Еще одна серая дверь ведет, как я полагаю, в ванную.

– Двуспальная кровать, – горько усмехаюсь я. – Какая ирония, учитывая, что у меня программа по работе с утратой.

Коделл смеется.

– Ну, мы предлагаем разные программы, но ваш комментарий я учту. Хотите кровать поменьше?

Я отрицательно мотаю головой.

– Вечер в вашем распоряжении, – тепло улыбается Коделл. – Сенсорный экран на стене связан с пейджером Виллнера. Если что-то нужно, не стесняйтесь.

– Спасибо. Я очень признателен.

В комнате повисает тишина, и до меня доходит: я действительно здесь. Я вдруг начинаю сомневаться, на душе становится тоскливо. Доктор Коделл излучает уверенность, и все же я воспринимаю ее как продолжение этого странного дома. Здесь все приветливое, но чужое; искреннее, но странное и непонятное. Одинокий лучик света посреди холодного океана – даст ли он надежду или отберет ее окончательно?

Я ловлю на себе внимательный взгляд темно-карих глаз Коделл.

– На вас слишком много всего навалилось, – с сочувственной улыбкой говорит она.

– Да, есть немного… Пройдет.

– Нет, вы преодолеете. Тут есть разница, – убежденно говорит доктор.

Странная штука: с тех пор, как тебя не стало, все стараются меня поддержать, при этом боятся за мое будущее, переживают, выкарабкаюсь ли я, не сделаю ли что-нибудь с собой одним тихим вечером. А доктор Коделл – едва знакомый мне человек, но я невольно проникаюсь ее уверенностью, что все будет хорошо. Ибо в ней чувствуется не просто оптимизм, а знание: так действительно будет.

Выходя из комнаты, Коделл оборачивается и бросает напоследок:

– Вы не пожалеете, что приехали, мистер Мейсон. Обещаю.

Глава 10

Слова Коделл ощутимо повисают в воздухе. На долю секунды, словно зачарованный ее взглядом, я верю этому обещанию. Коделл кивает Виллнеру, они уходят, и дверь мягко закрывается. Впервые за восемь часов я остаюсь один.

Из чистого любопытства я прижимаю ладонь к случайному месту в каменной стене. Несмотря на внешнее сходство с камнем, поверхность упруго продавливается: поролон, покрытый мастерски текстурированными листами пластика. Интересно, это тоже часть авторской концепции Призмолла – или усовершенствование доктора Коделл? Защитный слой для клиентов со склонностью к самоповреждению?

Я подхожу к окну-полумесяцу и любуюсь на прибой.

– Знаешь, меня всегда бесило, когда… – просидев почти час в молчании, рассеянно бормочу я. – Меня всегда бесило, когда… люди говорили, чего бы тебе хотелось. Представляешь? «Ой, Джулия хотела бы, чтобы я надела эти серьги»; «Джулия хотела бы панихиду в церкви»; «Джулия хотела бы, чтобы ты сделал то-то». Мне всегда казалось, что они не имеют права тебя использовать, понимаешь? Не имеют права… цитировать тебя… прикрываться твоим мнением, зная, что ты не можешь высказаться в свою защиту. Да половина из них случайные люди, а теперь они, видишь ли, знатоки! Черт, имейте совесть! Признайтесь, это ваши желания!

Я замолкаю, чувствуя тяжелый ком в горле от подступивших слез. Сглатываю и стараюсь дышать ровно, но это все равно что грести на лодке против бурного течения.

– Я буду… верить, что ты одобрила бы мою затею. Не знаю, что меня здесь ждет, но ты бы хотела, чтобы я сюда приехал и прошел через все это.

Я жду ответа, жажду ощутить твое присутствие, легчайшее прикосновение твоих рук, обнимающих меня, твой подбородок на моем плече, услышать шепот, что все будет хорошо. И не чувствую ничего. Я пропускаю ужин и следующие несколько часов провожу в темноте. Сижу на полу под окном, прислонившись спиной к фальшивым камням, и рассматриваю геометрические пятна лунного света на стенах комнаты. Я снова иду по проторенной дорожке: в очередной раз горюю один в темной комнате. Могу сказать одно: где бы я ни находился в последнее время, выключатель всегда слишком далеко.

Вдруг на долю секунды, так быстро, что я едва успеваю заметить, лунный треугольник на южной стене мигает, временно заслоненный каким-то объектом. Я поднимаюсь и напрягаю глаза: что-то мелькает мимо окна-полумесяца.

Кто-то движется снаружи вдоль северной, а теперь уже восточной стены здания к южной. Я прижимаюсь к закаленному стеклу и гляжу в темноту. Ничего. Лишь смутная масса кустов и темно-зеленый газон, за которым плещутся черные волны. Я выгибаю шею в надежде, что под острым углом смогу увидеть больше, однако окно-полумесяц утоплено в стену слишком глубоко: боковой обзор полностью перекрыт.

Теперь, когда загадочная тень исчезла, за окном вновь все замерло, словно на картине. Я отворачиваюсь от окна и смотрю на идеально застеленную двуспальную кровать. Теперь, когда обстоятельства вынудили меня подняться на ноги, я раздумываю, а не залезть ли под одеяло, оставить этот странный день позади и прийти завтра на первую сессию к доктору Коделл отдохнувшим.

Делаю пять шагов от окна и, взглянув на взбитую подушку, прислоняю ладонь к входной двери. Прохожу сквозь столбы лунного света в форме ромба, треугольника, звезды и круга и поворачиваю налево, в коридор со статуями. Свет уже не горит. Почти не задумываясь, я провожу рукой по мраморному изваянию с длинным лицом, в костюме начала века, с дымкой редеющих волос. На каменных висках видны дужки очков, которые плавно переходят в гладкую поверхность. Полагаю (и надеюсь, я не ошибся), это Зигмунд Фрейд. Он бы точно оценил свое изваяние.

Я миную атриум. Окон здесь нет. Лампы горят, но слабо. И хоть потолок не освещен, я чувствую пару абстракционистских глаз, наблюдающих за мной сверху. Я прохожу через входной коридор и выбираюсь из здания. Поднявшийся ветер качает искусно подрезанные фигурные кусты, шелестя их листвой. Вдалеке, будто разверстая пасть морского чудища, темнеет вход в лодочный ангар. На полпути к ангару, на дорожке из белого известняка, виднеется фигура в длинном черном плаще. Человек стоит лицом к вздымающимся волнам и смотрит на бегущие по небу облака.

Он что-то кричит, надсаживая горло, словно обезумевший король Лир, но из-за сильного ветра не слышно ни слова. Я медленно иду по меловой дорожке в направлении странной фигуры. Я не крадусь и не прячусь, надеясь, что шум ветра и громкий голос человека в плаще скроют мое приближение.

На выходе из сада я различаю, кто стоит впереди и звуки, которые он издает. Это, конечно же, мистер Виллнер: короткая стрижка, широкие плечи, внушительный рост. Оказывается, он не кричит, глядя в ночные небеса, а восторженно, с чувством поет во всю мощь своего голоса.

Ты сегодня одна?

Вспоминаешь меня?

Ты жалеешь, что мы разошлись?[14]

Буря неистово дует Виллнеру прямо в лицо, особенно сильный порыв ветра заставляет его отставить ногу назад для устойчивости, однако певец не сдается. Непоколебимый, как скала, Виллнер продолжает петь, имитируя американский акцент, и его могучий голос разносится над бушующим океаном.

Помнишь, тем летним днем

Как с тобою вдвоем

Мы друг другу в любви поклялись?

Виллнер делает преувеличенно широкий шаг и медленно, грузно разворачивается на опорной ноге. По ходу этого пируэта он оказывается лицом к Призмолл-хаусу и, конечно, ко мне. Он изумленно смотрит на меня, песня обрывается. В наступившей тишине слышен лишь свист ветра. Мы стоим друг напротив друга, растерявшись от неожиданной встречи.

Виллнер приходит в себя первым: приветливо машет мне рукой и улыбается. Не зная, что еще делать, я машу в ответ.

Лицо Виллнера становится серьезным, и он продолжает петь:

Вдруг ты бродишь по дому сама не своя?

Он кружится, словно в вальсе, по залитому лунным светом газону. Я гляжу Виллнеру вслед и понимаю, что мне до него далеко – и в физическом, и в ментальном плане. А он поет:

Вдруг глядишь на порог, представляя меня?

Если сердце тужит,

Мне вернуться, скажи?

Ты скажи, одиноко ль тебе?

Виллнер движется все дальше по газону, и хоть очередной порыв ветра уносит звуки песни, мне по-прежнему видна танцующая в ночи фигура. Придя в себя от удивления, я отворачиваюсь от странного зрелища и смотрю на фасад Призмолл-хауса. Так, и во что же я вляпался?

19 августа

Глава 11

Просыпаюсь резко, словно от толчка. Я в комнате, сижу под окном, спиной к стене, вытянув ноги на ковре с подогревом. Не знаю, вернулся ли я сюда после ночного выступления мистера Виллнера, или эта странная встреча мне вообще привиделась. Судя по боли в спине, второй вариант больше похож на правду.

Делаю несколько шагов по теплому пушистому ковру и подхожу к неприметной двери в ванную. Дверь отъезжает в сторону, и моему взору предстает просторный санузел. Покатый потолок и стены сделаны из такого же материала, имитирующего серый камень, как и отделка спальни.

В душе ни перегородки, ни занавески. Только слив, несколько отверстий в потолке и черный экран, контролирующий температуру и напор воды. Регулировать не понадобилось. Достаточно встать под душ, и сверху льется щедрая струя идеально подогретой воды. Во флаконе, куда налит отлично пенящийся гель, плавает веточка эвкалипта. Выйдя из душа, я замечаю выстроенные на раковине брендовые туалетные принадлежности и новую электрическую зубную щетку. Можно было не брать с собой вообще ничего.

Через полчаса я выхожу из комнаты, готовый для первой психотерапевтической сессии: туфли песочного цвета, голубые джинсы и черный джемпер, прикрывающий неглаженую белую рубашку. Приснилось мне ночное приключение или нет, ясно одно – днем коридор за дверью спальни выглядит однозначно привлекательнее. И хоть скульптуры по-прежнему приводят меня в замешательство, я уже начинаю узнавать их стертые лица.

Лишенный окон центральный атриум сияет все тем же неярким белым светом. Не зная, чем заняться, я пересекаю зал и выхожу через южный портал. Толкаю распашные двери, и меня окатывает волна свежего августовского воздуха, яркое солнце быстро поднимается над растрепанной вчерашним ветром травой. Я делаю глубокий вдох и смотрю в сторону ангара – туда, где ночью видел поющего Виллнера. К моему удивлению, здоровяк снова там, но теперь выглядит гораздо более буднично. В садовых перчатках, фартуке и рабочих брюках, стоя на одном колене, он сосредоточенно подстригает фигурные кусты.

– Доброе утро! – кричу я.

Виллнер с улыбкой машет в ответ и возвращается к работе. Я всматриваюсь в далекую Большую землю – едва различимое на горизонте побережье Уэльса. Внезапно боковым зрением я замечаю слева какое-то движение. Светлый силуэт быстро приближается и вскоре приобретает очертания Элизабет Коделл. Она в белой спортивной майке и спортивных брюках в тон, волосы заплетены в толстую косу. Доктор бежит, уверенно, в хорошем темпе, огибая остров по периметру.

Я невольно провожаю глазами единственный движущийся объект на совершенно статичном фоне. Возможно, почувствовав на себе мой взгляд, Коделл мельком смотрит на дом и бежит дальше. Завершая круг по острову, она снижает темп и наконец останавливается возле ангара. Упирает руку в лакированную деревянную стену, растягивает икроножные мышцы, а затем бодро шагает по меловой дорожке к дому.

– Доброе утро! – здоровается Коделл. Ее дыхание чуть сбилось, кожа блестит от пота. – Как спалось? – спрашивает она меня, пройдя мимо Виллнера.

– М-м… отлично, спасибо! – киваю я. – Похоже, я проснулся позже всех.

– Да, мы с Виллнером ранние пташки, хотя, к моему стыду, он меня частенько опережает, – с улыбкой отвечает Коделл. Ее дыхание почти восстановилось. – Я вам очень советую до отъезда хотя бы раз встретить рассвет. Они здесь потрясающие.

Я смотрю на Ирландское море, которое в этот час выглядит таким спокойным, будто по нему можно пройти, как по земле. Вдали видны проплывающие мимо частные парусники. Глядя на остров при свете дня, я понимаю, что это далеко не самое страшное место для реабилитации.

– Вы ведь еще не завтракали, я правильно понимаю? – спрашивает Коделл, вытирая испарину с брови.

Не успела она договорить, как Виллнер поднимается на ноги и исчезает в доме. Доктор идет следом, чтобы привести себя в порядок. Наверное, заметив мою растерянность, она оборачивается и с теплой улыбкой советует потратить минут пятнадцать на экскурсию по дому.

Поскольку северный портал ведет в уже знакомый мне коридор с бюстами, я решаю исследовать восточную и западную части здания. Я выбираю восточный портал. За распашными дверями оказывается странно обставленная игровая комната.

Здесь душно и жарко. Воздух стоит плотной стеной. Искусственный камин с имитацией угля и оранжевых языков пламени шпарит на полную мощность. Интерьер изобилует классическими предметами в стиле Регентства[15]: диваны-шезлонги, бюро, на полу причудливое лоскутное покрывало из нескольких сшитых вместе персидских ковров.

Еще больше настораживают многочисленные чучела зверей, очевидно, сделанные в 1960-х. На крышке антикварного пианино сидит скалящийся шимпанзе. Над камином разместилась небольшая стая павлинов: каждый на отдельной полке, и так до самого верха южной стены.

Все это более-менее сочетается. По крайней мере, ни одна деталь не выбивается из странного антуража. Однако находиться тут, под прицелом двадцати пар немигающих стеклянных глаз, не очень уютно.

Впрочем, в комнате полно всевозможных развлечений. Столы для футбола-кикера, бильярда, пинг-понга и даже старый автомат для игры в пинбол – все из резного лакированного дерева. На стене мишень для дротиков, на полу латунная линия разметки для метания.

Лишь приглядевшись к крошечным, незаметным мелочам, начинаешь видеть, как заботится о безопасности пациентов доктор Коделл. Вместо стекла плексиглас, бильярдные кии из стекловолокна. У дротиков для игры в дартс безопасный магнитный наконечник, который легко прикрепляется к мишени без прокалывания.

Я выхожу в дверь в дальнем конце комнаты и попадаю в коридор из голого бетона с ведущей вниз лестницей. Спустившись по ступеням, я открываю для себя цокольный этаж здания. Передо мной две двери. За правой прекрасно оборудованный тренажерный зал. За левой – бассейн: вытянутое помещение со стенами из белого камня, которое мягко освещает огромная кольцевая лампа под потолком.

Где-то рядом раздается несколько вежливых хлопков. Снедаемый любопытством и слегка встревоженный, я нахожу глазами еще один коридор, с другой стороны бассейна, и направляюсь туда. Аплодисменты затихают, и теперь до меня доносятся ритмичные удары теннисного мяча. Удар-отскок, удар-отскок-отскок. Снова аплодисменты.

Я стою на кромке большого подземного корта. Покрытие – искусственный газон. Всю стену занимает огромный рисунок: залитые солнцем трибуны с многочисленными зрителями. Болельщики похожи на героев открыток Дональда Макгилла[16]: розовощекие, круглолицые люди широко улыбаются, глядя на меня с восторгом. Я делаю робкий шаг внутрь корта, и фоновый шум тут же обрывается.

Тук-тук-тук! Чуть не подпрыгнув от неожиданности, я оборачиваюсь. В конце длинного коридора темнеет силуэт Виллнера. Ординарец деликатно стучит костяшками пальцев по стене, и я с радостью покидаю корт.

Мы возвращаемся в атриум и проходим в западную дверь – единственное направление, которое я еще не осмотрел. Обеденный зал представляет собой длинный прямоугольник, слабо освещенный тремя маленькими люстрами. Стены цвета грозового неба сплошь увешаны картинами: от масла и акварели до поп-арта шестидесятых. Рамы тоже разные – от старинных позолоченных до современных. Колонны и ряды картин теряются в темноте, царящей в дальнем конце зала.

Виллнер исчезает в боковой двери. Рядом большое окно, через которое видна кухня с профессиональной техникой. Я в одиночестве подхожу к центральной детали зала – длинному столу, сделанному из единого куска дерева. Мощные дубовые ножки украшены резным цветочным орнаментом, на краю которого притаился деревянный мышонок. Стульев только два, по одному на каждом конце – трапезничающих будет разделять устрашающе длинная столешница.

Коделл уже на месте, смотрит в планшет с присущим ей спокойным вниманием. Рядом с ней чашка, блюдце с серебряным ситечком и тарелка с квадратиками шоколадного торта с посыпкой. Доктор замечает, с каким любопытством я рассматриваю ее завтрак, и смущенно улыбается.

– С детства люблю этот торт, но папа запрещал есть больше одного кусочка в неделю. Боялся, что я привыкну к сладкому. В университете я поняла, что могу есть сколько захочу. И за месяц набрала три кило. – Коделл подносит ко рту кусочек торта. – Попросите мистера Виллнера, он вас угостит. Шоколад, кофе и кокос.

– Благодарю вас, не стоит беспокоиться. – Я иду к своему стулу и с громким скрежетом выдвигаю его из-за стола. – Это не потому, что я против сладкого на завтрак.

Коделл с улыбкой проглатывает угощение и лишь потом отвечает:

– И все же вам лучше подкрепиться. Я слышала, вы вчера пропустили ужин.

Как по заказу, в этот момент Виллнер толкает спиной дверь кухни и появляется с двумя серебряными подносами-этажерками. Он подходит к столу и ставит их возле меня. А затем приносит глиняную тарелку ручной работы и столовые приборы. На подносах еда для завтрака: на верхнем ярусе выложены печенья, на среднем – сливочное масло, джем и треугольные тосты, а внизу – стеклянная баночка с йогуртом и розетки с разным вареньем, изюмом и семенами в качестве добавок.

Виллнер отступает назад и выжидательно смотрит на меня.

– Принести вам что-то еще? – вступает Коделл.

– Нет-нет, спасибо… разве что чашечку чая. С молоком. Без сахара.

Виллнер кивает и снова удаляется на кухню, а вскоре выносит изысканно украшенный серебряный поднос с целым чайным сервизом из глины. На столе передо мной появляется чашка, блюдце с ситечком и чайник в голубом чехле. Я бормочу слова благодарности, и Виллнер с кивком уходит.

– Красивая посуда, – заговариваю я.

– Спасибо, я сделала ее сама. У нас наверху гончарная мастерская. Можете попробовать.

– Почему бы нет, – с напускным энтузиазмом отвечаю я. (Хотя признаюсь, мне любопытно, как выглядела бы моя работа по сравнению с творениями остальных гостивших здесь вдовцов.)

В зале снова повисает тишина. Я рассматриваю посуду, стоящую рядом с Коделл. Ее чашка и тарелка выглядят абсолютно так же, как мои. Ни единого отличия. Казалось бы, зачем добиваться такого единообразия, делая предметы вручную? Но даже немного узнав Коделл, я не удивлен.

– Я… м-м… – начинаю я. Коделл откладывает планшет и устремляет на меня внимательный взгляд. – Я вчера видел сон.

– Ну-ка, ну-ка! – Она явно заинтригована.

– Я был у себя в комнате и заметил, как кто-то прошел мимо окна. Тогда я вышел в сад и… – Я кошусь на дверь кухни в надежде, что меня там не слышно. – Я видел мистера Виллнера, который стоял под порывами ветра… и пел!

– Понятно, – улыбается Коделл. – Песню Элвиса Пресли?

– Так это… был не сон?

– Нет, не сон. Боже, да еще в первую вашу ночь… Прошу прощения, если это доставило вам неудобство.

– Нет, что вы! – Я протестующе машу руками. – Даже не знаю, зачем решил рассказать. Но… это что-то означает?

– Для Виллнера да, – кивает Коделл, делая глоток чая мате. – Раньше эта песня была для него связана с очень плохими вещами. Он даже слышать ее не мог. А теперь сам ее громко поет, чему я несказанно рада.

Я в изумлении смотрю на доктора.

– Простите, а… Виллнер проходит здесь лечение?!

– Проходил. Несколько лет назад.

– Ясно.

Я наливаю себе чай, глядя, как в ситечке постепенно копятся заваренные листья. Не знаю, как реагировать на то, что бывший пациент доктора Коделл теперь готовит ей завтраки. Окончательное мнение у меня еще не сформировалось, но даже сейчас, в процессе размышлений, в голову приходят такие понятия, как «ответственность» и «злоупотребление влиянием».

– Вас это беспокоит? – интересуется Коделл.

– Я… – мямлю я, встречая ее спокойный взгляд.

– Не переживайте. Я все понимаю, – продолжает она. – Отношения врача и пациента, романтические, платонические, профессиональные, всегда имеют этическую сторону. К тому времени, когда Виллнер уехал с острова, он проделал колоссальную работу над собой. Он восстановился, как и остальные пациенты, и я не ожидала увидеть его снова, как не ожидаю увидеть и остальных. Конечно, до меня доходили слухи. Виллнер сделал карьеру в финансовой отрасли, добился высокой должности, купил квартиру, у него завязались отношения, появились разные хобби – в общем, все признаки независимой жизни. И вдруг однажды, спустя два года после того, как мы виделись в последний раз, Виллнер обратился в Институт и заявил, что наша с ним работа запала ему в душу, а карьера, хоть и успешная, не приносит морального удовлетворения. Он мечтал сделать счастливыми других, а не только себя.

Коделл аккуратно берет пальцами последний кусочек торта и продолжает рассказ:

– Я стала размышлять над возможными мотивами. Может, он решил вернуться туда, где чувствовал себя в безопасности? Или это независимый, осознанный человек, который просто нашел свое призвание?

– И вы склонились ко второму варианту? – риторически спрашиваю я.

– Решение было очень непростое. Да, я выбрала второй вариант. А как поступили бы вы? – искренне любопытствует Коделл.

– Я…

Она ждет, когда я заговорю. Видя, что ответа у меня нет, понимающе улыбается и подносит кусочек торта ко рту.

Коделл смотрит на планшет.

– Мистер Мейсон, через пятнадцать минут у нас с вами встреча. – Она стряхивает с пальцев крошки и встает из-за стола. – Только поешьте, пожалуйста. Впереди долгий день.

Глава 12

Четверть часа спустя доктор Коделл появляется в атриуме и уводит меня наверх по винтовой лестнице в коридоры второго этажа. В спокойном молчании мы шагаем вдоль западной стены, проходим столбы солнечного света в форме кругов, квадратов и звезд, приближаясь к южной стороне дома. Последний поворот, короткий коридор – и вот перед нами дверь: пухлая угольно-черная кожа стянута блестящими золотыми пуговицами.

– Итак, Артур, – улыбается Коделл, поворачивая мощную латунную ручку, – добро пожаловать в мой кабинет.

Кабинет доктора – это сплошные контрасты. В просторном помещении площадью около тридцати квадратных метров с безликими серыми стенами стоит коллекция резной мебели. Здесь витает дух Возрождения: восточную и западную стену занимают высокие книжные полки из дуба, уставленные научными изданиями разных веков. В углу старинный глобус: на потемневшем от времени дереве видны границы давно исчезнувших государств. В дальнем конце кабинета на листе прозрачного пластика стоит мраморный блок. Из него вырастают грубые очертания человеческой фигуры, нижняя часть которой еще заключена в камне.

У южной стены стоит деревянный стол, такой длинный и широкий, что Коделл вряд ли сможет дотянуться до его краев. На столе аккуратно выстроены: высококлассный ноутбук, проводной телефон образца 1970-х, классическая зеленая лампа и латунный секстант, закрытый прозрачным декоративным куполом. Остальное пространство столешницы занимают кипы рабочих документов и различные медицинские справочники.

Позади стола огромное круглое окно почти во всю стену. Я сразу узнаю исполинский «глаз», который заметил по прибытии на остров. Прямо перед окном виден лодочный ангар, а за ним открывается панорама побережья Уэльса. Неудивительно, что Коделл выбрала именно это помещение для кабинета.

Доктор неторопливо устраивается за столом, окруженная ореолом бледного солнечного света. Она молча указывает на кресло и, пока я усаживаюсь, просматривает свои записи. Пока доктор делает последние приготовления, я разглядываю незавершенную мраморную скульптуру, лежащий рядом на полке кожаный пояс с инструментами для резьбы по камню, тонкий слой белой пыли на листе пластика.

– Ваша работа?

Коделл отрывается от записей и, проследив за моим взглядом, отвечает:

– Да, мое новое начинание. Мне еще не хватает мастерства, но это дело наживное.

Я впервые вижу неоконченную скульптуру. Образ несчастного человека, словно застрявшего в каменной глыбе, рождает во мне смутное волнение. Попутно возникает вопрос: сколько талантов смог бы развить я, если бы вставал каждое утро в полшестого? Правда, это соображение проскакивает мельком.

– А что должно получиться в итоге?

– Я еще не решила, – пожимает плечами Коделл. – Пойму в процессе работы. Виллнер предложил, чтобы я сделала памятник ему. Ведь именно он тащил сюда эту громадину.

– В таком случае вам понадобится камень побольше.

Коделл фыркает и возвращается к бумагам. Я смотрю в окно на береговую линию на горизонте, а потом перевожу взгляд на документы, лежащие перед доктором.

– Вы уже столько написали…

– Тут в основном заметки доктора Данн, – замечает Коделл и, найдя искомый абзац, продолжает: – Ага, вот. Она пыталась определиться с диагнозом. Стойкая осложненная реакция утраты.

Затем доктор Коделл объясняет, будто на лекции:

– Термин относительно новый. Он описывает людей с чрезмерно острой и затяжной реакцией на утрату близких. Что бы вы почувствовали, получив такой диагноз?

– Звучит правдоподобно, – пожимаю плечами я. – Ну… он довольно точный.

– Я не спрашивала, точен ли он, – возражает Коделл. – Я спросила, что бы вы почувствовали, получив такой диагноз?

– Я… – Я нервно ерзаю в кресле, избегая ее взгляда. – Я вообще не хочу, чтобы мне ставили диагноз.

– Почему?

– Мне не нравится сама мысль, будто мои переживания серьезнее, чем у других.

В кабинете воцаряется тишина. Коделл выдерживает паузу, позволяя напряжению повиснуть в воздухе. Вскоре я не выдерживаю.

– Ведь через утрату рано или поздно проходит каждый, верно? – отвечаю я, тщательно взвешивая слова. – Каждый когда-то теряет близкого человека, это часть жизни. И если я не в силах справиться с неизбежным событием, то диагноз выглядит как оправдание.

Коделл кивает с едва заметной понимающей улыбкой и, отодвинув в сторону заметки, смыкает пальцы в замок.

– Как вы познакомились с Джулией?

– Это наверняка есть в заметках у доктора Данн.

– Вы правы, – соглашается Коделл, по-прежнему выжидательно глядя на меня.

Я мнусь, не зная, с чего начать. Затем делаю глубокий вдох.

– Нам было по двенадцать лет. Отец записал меня в парусный лагерь на озере Уиндермир. Он говорил, это поможет мне закалить характер, завести друзей. Правда, как позже выяснилось, те выходные отец провел со своей новой подружкой в Черногории. Видимо, сплавить меня было частью его плана.

Заметив, что я сумел отнестись к этой истории с юмором, доктор иронически улыбается в ответ.

– Рядом с нашим лагерем отдыхали туристы. Как-то вечером они развели огромный костер, и мы, мальчишки, конечно, устремились туда, как мотыльки. Вокруг костра собрался весь кемпинг, там было много детей. И вдруг я остался один. А какие могут быть навыки общения у ученика частного пансиона для мальчиков? Сидел, нервничал, мечтая, чтобы костер скорее погас. И тут она просто ко мне подсела. Я понятия не имел, что делать…

Я мысленно поблагодарил судьбу, которая так странно нас свела. Мы были детьми и сидели у костра, нам даже в голову не приходило строить планы дальше конца лета. Но именно этот эпизод определил нашу дальнейшую жизнь. Не представляю, о чем мы тогда говорили, да это и неважно. Важно то, что мы ни на минуту не замолкали.

– Она была умная… – Мне становится трудно говорить. – Добрая, интересная собеседница и… умела рассмешить. Любила черный юмор, но эта черта раскрывалась только в кругу самых близких… Знаете, я не мог с ней наговориться. Когда мы стали переписываться, я часто засыпал с телефоном в руках.

Слушая мои воспоминания, доктор Коделл не может сдержать улыбку, и на ее щеках появляются ямочки. Мне немного стыдно: наверное, я выгляжу как влюбленный дурачок, однако по-другому рассказывать не могу.

– Три года мы просто дружили, – продолжаю я. – Она мне сразу очень понравилась, но мы жили в разных городах. Я на юге, она на севере. К тому же я был ужасным трусом. Тем временем обе наши компании продолжали общаться, и, когда нам стукнуло по пятнадцать, мы отправились в турпоход. Там-то я и планировал признаться ей в чувствах. Я нашел тихое местечко у озера и в последний день попросил ее прогуляться со мной… Но так нервничал, что ничего не сказал. В итоге, путаясь в словах, я признался ей на автовокзале за минуту до отправления ее маршрута…

– Когда вы поженились, вам не было и двадцати, верно?

– Да. Я сделал ей предложение, когда нам исполнилось по восемнадцать. И через несколько месяцев мы стали мужем и женой.

– Гражданская церемония? У меня тут запись из регистрационного бюро.

– Да. Мама была в ужасе, – говорю я, а Коделл фыркает от смеха. – Мои родители не пришли на церемонию. Была мама Джулии, шесть ее подруг, которые потом стали друзьями нашей семьи. Почти всеми дружескими связями я обязан Джулии. Из нас двоих общительной была она. На самом деле мы могли бы подождать еще год и устроить шикарную свадьбу, но нам хотелось начать новую жизнь. Поэтому мы за месяц подали заявки, наняли фотографа, заказали торт, выбрали в шкафу вещи понаряднее. Мы устроили праздник для себя. Ничего лишнего… только я и она.

– Звучит невероятно романтично, – мечтательно улыбается Коделл.

Я киваю.

– Кое-кто из наших друзей заявил, что мы совершаем ошибку. Остальные через несколько лет признались, что поначалу думали так же. Даже Лоррейн, мама Джулии, считала, что мы слишком торопимся. Согласен, наш скоропалительный брак выглядел чистым безумием. Но, черт возьми, это был один из редких случаев, когда я точно знал, что делаю. И я оказался прав: мы с Джулией прожили вместе пятнадцать лет. Пятнадцать счастливых лет.

Я замечаю, как меняется выражение лица доктора Коделл. Сначала это теплая улыбка, которая зажигается на лицах истинных романтиков при упоминании о любви. Потом, когда в кабинете повисает тишина, в глазах доктора появляется печаль, улыбка сходит с лица.

– Она умерла дома?

– Да, – буднично отвечаю я. – В гостиной.

– Вас рядом не было?

– Я собирался приехать. – Я чувствую в горле тяжелый плотный ком. – Мне пришлось задержаться на работе. В своем последнем сообщении она спрашивала, когда я буду дома.

– А что вы почувствовали, когда решились на самоубийство?

Столь резкая смена темы застает меня врасплох.

– Наверное, это как выбор между тем, чтобы сгореть заживо или утонуть, – через пару мгновений говорю я.

– Порой люди испытывают это чувство, понимая, что хорошего выбора просто нет, – замечает Коделл.

Я молча киваю. Она смотрит на меня, словно взвешивая за и против, и продолжает:

– Однако в итоге вы выбрали жизнь. Позвонили в скорую, вызвали у себя рвоту. Я не нахожу в этих записях одной детали: что заставило вас передумать?

Я делаю глубокий вдох и некоторое время собираюсь с мыслями. Этот вопрос, в той или иной форме, мне уже задавали, и всякий раз я уходил от ответа.

– Телефонный звонок. Это была теща. Она единственная, кто… звонит, чтобы поговорить о Джулии. Я вдруг подумал, что бросаю Лоррейн одну. А если она решит, что ее звонок послужил последней каплей? Станет себя винить. Я не мог так с ней обойтись.

– Скажите, пожалуйста, а почему этого нет в записях доктора Данн? И почему ваша мама ей тоже ничего не рассказала?

– Я никому не говорил.

– Почему?

– Чтобы им казалось, будто я поступил так по собственному желанию. Передумал, и все.

– А на самом деле?

– Лоррейн позвонила через полчаса после того, как я принял таблетки, – признаюсь я, и мне отчего-то становится стыдно. – Но до ее звонка… Вы, наверное, думаете, что такие моменты уж точно запоминаются, но… Не знаю, пошел бы я на попятную по своей воле или нет.

Глаза жжет от подступивших слез, и вскоре теплые струйки текут по щекам.

– Вы правильно сделали, приехав сюда, Артур. Когда вы отправитесь на «De Anima» домой, все будет позади. Обещаю.

Я сквозь слезы гляжу на Коделл, и в глубине души загорается крохотный огонек надежды. Место, конечно, странное, но даже те, кому пришлось тяжелее, чем мне, нашли здесь спасение под чутким присмотром доктора Элизабет Коделл.

– Однако сейчас мы вступаем на самый трудный участок пути, – с искренним сожалением говорит она. – И время от времени я буду выводить вас на болезненные темы. Ваше отношение ко мне может меняться: день ото дня вы станете видеть во мне то врага, то союзника, то беспристрастного профессионала, а иногда, надеюсь, и друга. Как бы вы ко мне ни относились, пожалуйста, запомните две вещи. Первое: я никогда вам не солгу. И второе: я всегда руководствуюсь интересами пациента. Вы меня понимаете?

Я киваю, смахивая слезы с глаз. Коделл пододвигает к краю стола коробку салфеток.

– К сожалению, наша первая сессия будет особенно тяжелой, – грустно вздыхает она. – И с вашим пребыванием здесь не все так просто, как вам сообщили.

– В каком смысле? – Я настороженно смотрю на доктора Коделл.

Она явно что-то недоговаривает. Как будто ей неприятно поднимать эту тему, просто обстоятельства вынуждают.

– Артур, это программа по работе с горем, и больше ничего. Но когда в ходе подготовительной работы я беседовала с вашей матерью, она затронула еще один момент, который хотела бы с вами обсудить. Принять эту новость вам будет нелегко. Поразмыслив, я предложила провести разговор в безопасном месте – там, где вы окружены профессиональной заботой и сможете не торопясь переварить новости.

Тоска в моей душе уступает место неприятному удивлению.

– Неужели мамина новость настолько ужасна, что перед тем, как ее сообщить, понадобилось привезти меня на частный остров и передать в заботливые руки высококлассного психиатра?

– Перестраховка – моя инициатива. Хотя в целом – да.

– Меня… уволили?

Коделл бросает на меня сочувственный взгляд и достает из ящика стола толстую пачку скрепленных пружиной листов с темно-синей пластиковой обложкой. Она кладет документ на стол, но пока держит их рядом с собой.

– Три года назад фирма «Мейсон индастриал» получила два заказа от оборонных компаний. В работу над одним из них были непосредственно вовлечены вы.

– Да, я помню.

– В таком случае вы, вероятно, припоминаете, что все высшие руководители вашей компании подверглись тщательной проверке: это и финансовые потоки, и политические пристрастия, и друзья, и семья. Полная картина.

– Да, я ее проходил. Как и все остальные, насколько мне известно.

– Верно. Однако вашей матери как генеральному директору «Мейсон индастриал» были предъявлены некоторые проблемные аспекты… и один из них вызывал беспокойство. Чтобы разрешить сомнения, Дилайла Мейсон наняла частного детектива, результаты работы которого вы, на ее взгляд, имеете право знать.

Коделл с грустью в глазах пододвигает бумаги ко мне. Я с недоумением перелистываю пустую обложку.

– Так это же… – начинаю я, но слова застревают в горле.

Мои глаза пробегают скупые строчки нескольких первых страниц, а эмоции резко скачут от изумления и неверия до растерянности и гнева.

– Зачем вы мне это показываете? – спрашиваю я, не отрываясь от документа.

– По мнению вашей матери, вы заслуживаете знать правду, хоть и горькую.

– Вы тоже так думаете?

– Если уж вы все равно узнаете правду, то, на мой взгляд, уж лучше открыть ее, пока вы здесь.

Я смотрю на документ со смесью отвращения и беспокойства. Распечатка текстовых сообщений, которыми обменивались два абонента на протяжении пяти лет. В правой части страницы реплики кого-то, чей номер телефона скрыт звездочками, кроме трех первых цифр: 078. Слева – человек, которого легко узнать по имени, указанному возле каждого сообщения, и характерному стилю речи.

Джулия:

Когда увидимся?

078-****-****:

Зависит от тебя.

Джулия:

Он уехал на все выходные. Приезжай, я соскучилась!

– Этого не может быть, – бормочу я.

Я лихорадочно листаю страницы, выискивая фразу, по которой станет понятно, что это розыгрыш. Но лишь убеждаюсь, что передо мной действительно отчет: длившееся пять лет общение между моей женой и неизвестным мужчиной. Они флиртуют, договариваются о свиданиях, а потом вспоминают о них. За моей спиной.

Чем дальше я читаю, тем становится больнее. Каждые несколько страниц упоминается очередное событие, которое я отчетливо помню: конференция, деловая поездка. Долг службы, вынудивший меня уехать из дома на ночь или на выходные. И каждая моя отлучка давала им шанс встретиться. Это были полноценные, физические и эмоциональные, отношения, которые существовали в соответствии с графиком моих командировок.

Не могу поверить. Просто не могу. Несмотря на лежащие передо мной доказательства, я не верю ни единому слову. Однако не далее как на восьмой странице в самом низу я читаю:

Джулия:

Конференцию отменили, он едет домой. Обещай, что не забудешь обо мне!

078-****-****:

А ты дай что-нибудь на память.

В груди разливается тупая боль, накатывает тоска, щеки горят от стыда. На следующей странице переписки нет, зато есть три фотографии. Все они, без сомнений, сделаны в нашей спальне. Джулия с напускной скромностью сидит на краю кровати. Обнаженная кожа подсвечена вспышкой, на губах улыбка, а в глазах искорки, которые, как я думал, предназначались только мне.

– Зачем вы мне это показываете? – снова спрашиваю я. Я раздавлен и сбит с толку.

Доктор Коделл не отвечает. Я переворачиваю страницу за страницей, и каждое новое открытие безжалостно обрушивается на меня, словно огромная волна. К горлу подкатывает тошнота. Я начинаю задыхаться, в ушах шумит.

– Она бы так не поступила. Она бы так не поступила.

Доктор Коделл молчит, в ее взгляде читается сострадание.

– Я… я не могу… мне нужно время, – заикаюсь я, не в силах поднять глаза.

– Конечно, – раздается ее голос. – Мы закончим сессию, как только вы захотите.

Наверное, я киваю. Наверное, благодарю и прошу дать мне немного времени. А может, ничего и не делаю. Я плохо помню, как вышел из кабинета.

Глава 13

Я бреду в полубессознательном состоянии, не чувствуя ног. В голову острыми иглами впиваются десятки ужасных, навязчивых мыслей. Они, словно гнойный нарыв, распухают, питаясь моей болью и неуверенностью, а потом лопаются, извергая содержимое, и заражают незащищенный мозг. Сквозь пелену творящегося в голове хаоса я слышу стук моих шагов по кованой лестнице, вижу стены коридора и наконец, выйдя из здания, ощущаю порыв прохладного воздуха.

Я стою под бледно-голубым небом на южной стороне острова. По щекам бурным потоком катятся горячие слезы. Моя жизнь неожиданно превратилась в изуродованную мозаику, в рисунок которой были насильно вставлены чужеродные фрагменты, и все изображение превратилось в некрасивое беспорядочное месиво.

Я переживаю это горе, понимая, что не дождусь объяснений, не смогу устроить скандал или закрыть тему. Даже если я прямо сейчас примчусь в нашу лондонскую квартиру, мне некому задать вопросы, высказать претензии, мне некого прощать. Поэтому я выплескиваю ярость во внешний мир, и она обрушивается на меня бумерангом.

Верная своему слову, Коделл дает мне время побыть одному. Я, словно оглушенный, сижу на скамье в саду. Изредка мимо проходит Виллнер и даже не смотрит в мою сторону, невозмутимо подстригая траву газонокосилкой. Я смотрю вдаль и представляю, что ты где-то там, посреди парусников, за едва заметной линией горизонта. Я не хочу знать тебя такой. Пусть твой образ ускользнет как можно дальше. Я позволю себе думать о тебе плохо, а со временем не думать вообще. Это будет не труднее, чем сидеть и смотреть, как ты уходишь.

– Думаю, мне нужно знать, что произошло. Всю историю целиком, – прошу я Коделл, вернувшись в ее кабинет.

Я стою перед резным столом, пока она оценивает возможные последствия, взвешивая психологические риски и потенциальную пользу. Наконец короткий кивок доктора означает, что решение принято.

Я забираю из ее рук тяжелый документ и уединяюсь у себя в комнате в северо-восточном углу Призмолл-хауса. Сто семьдесят шесть страниц с глухим стуком падают на кровать. Глядя на бумаги, остается только догадываться, сколько сердечной боли в них скрыто. Я бросаю подушку на пол, устраиваюсь на кровати спиной к стене и беру в руки документ. Я понятия не имею, что конкретно ищу, и поможет ли найденное хоть немного успокоиться. Я просто знаю, что это нужно сделать, и знаю, что будет больно.

Роман, который длился у моей жены в течение последних пяти лет, был страстным и тщательно организованным с учетом каждого моего отъезда. Изредка, буквально пару раз, в переписке проскальзывают слова раскаяния, которые быстро исчезают под напором все большего числа оправданий: я отдалился, я холоден, не замечаю романа у себя под носом, а значит, мне нет дела до жены.

Я двигаюсь к концу документа, а за окном движется к закату солнце. Перед моими глазами проходит переписка длиной в пять лет. Похотливые, легкомысленные фразы постепенно уступают искренним признаниям в любви. Вместо коротких предложений появляются абзацы, а потом и фотографии. Моя жена, кокетливо прикрывшаяся нашей простыней, а на губах лукавая улыбка, которая с каждой новой страницей кажется все более жестокой.

Минуточку! Мое внимание привлекают несколько строк вверху страницы 143. До меня медленно доходит смысл слов, а перед мысленным взором проносятся несколько образов. Замок на холме, пара сияющих глаз, женщина в темном плаще, человек вдалеке с волосами цвета перца с солью и, наконец, излучающее спокойствие и уверенность лицо доктора Коделл.

Надо срочно ее найти! Я соскакиваю с кровати, слабо осознавая, что уже ночь. Беру документ, прижимаю ладонь к двери и, не дожидаясь, пока она отъедет вбок, протискиваюсь в коридор. Я торопливо шагаю по коридорам в центральный атриум. Поднимаюсь на балкон второго этажа, прохожу через игровую комнату, миную коридор, и наконец передо мной двери в обеденный зал в западной части дома. Что ж, значит, начну здесь, мне без разницы.

– Артур, а я уже сомневалась, увидим ли мы вас сегодня.

Сидя за столом, Коделл перемешивает стеклянную лапшу в глиняной миске. Она поднимает на меня глаза в тот момент, когда я с грохотом врываюсь сквозь распашные двери.

– Я не ожидала, что вам захочется есть.

– Вы сказали, что это передала моя мать? – резко спрашиваю я.

– Да, – невозмутимо отвечает Коделл. – Отчет составлен детективом, передан мне вашей матерью у нее в офисе.

– Пятнадцатого ноября, – начинаю я, заставляя себя стоять на месте и не расхаживать туда-сюда, – два года назад я был в Эдинбурге на конференции по навигационным технологиям. Мероприятие длилось всю субботу и воскресенье. Помню, я шел по рынку зеленщиков, и мне вдруг подумалось: а что бы сказала Джулия, окажись она здесь? Понимаете? Я обожал с ней путешествовать, ведь Джулия всегда высказывала оригинальные мысли и идеи, которые никогда не пришли бы мне в голову. Мне казалось, что ездить одному – это как смотреть только одним глазом.

На лице доктора Коделл появляется теплая грустная улыбка.

– Тем вечером я позвонил жене из отеля. Просто сказать, что думаю о ней, и послушать, как прошел ее день.

Я стараюсь не поддаваться эмоциям, вспоминая, как смотрел на Эдинбургский замок и слушал голос Джулии.

– Теперь я догадываюсь, что она в тот момент была с ним. Они провели вместе оба выходных.

Коделл слегка наклоняет голову, будто разделяя бремя моего откровения. Когда она снова устремляет взор на меня, ее взгляд полон сочувствия.

– Артур, это не означает, что она вас не любила, – мягко говорит Коделл, тщательно подбирая слова. – Джулия оступилась, и при ознакомлении с перепиской становится видно, что она испытывала чувство вины.

– Но почему она мне не призналась?

– Без сомнений, она хотела оградить вас от ненужных переживаний. Мы можем убедить себя в чем угодно, даже когда просто потакаем своим эгоистичным желаниям. Джулия была человеком, Артур. Человеком, не лишенным грехов, как и все мы.

Я киваю, пропуская слова Коделл мимо ушей.

– Знаете, что произошло потом? После того, как я поговорил с ней по телефону? – гну свою линию я. – В дверь моего номера постучали. Я решил, что это по работе и…

Я изо всех сил сдерживаю подступившие слезы, сжимая и разжимая кулак.

– За дверью стояла она! – продолжаю я. – Джулия! У жены не было работы на выходных, и она купила билет на поезд до Шотландии, чтобы сделать мне сюрприз. Она спросила меня, как получается, что, прожив с человеком столько лет, все равно скучаешь по нему, даже если расстаешься лишь на пару дней. И я отлично ее понимал. Потому что чувствовал то же самое!

Я швыряю тяжелый отчет на стол.

– Она не была с ним в те выходные, доктор. Она была со мной.

Из сообщений за пятнадцатое и шестнадцатое ноября абсолютно ясно, что Джулия находилась в Лондоне со своим тайным любовником. Но она была в другой стране и ни разу не отходила от меня ни на шаг! Эта часть целиком выдумана. Это фальшивка! И если в части документа вранье, то запросто и весь отчет может оказаться чертовой фикцией!

Коделл слушает невозмутимо, с профессиональной вежливостью, а затем с едва заметным вздохом начинает говорить:

– Понимаю, Артур, это соображение вас успокоило, классическая реакция на подобные новости…

– Нет, это не отрицание, – с нажимом произношу я. – Это фактически невозможно.

– Артур, есть фотографии.

– Видел. К ним не придраться. Роман длиной в пять лет, встречи во время каждой моей командировки, каждой отлучки из дома. Если бы не прокол с Эдинбургом, я бы… Но это неправда. Она любила меня, я любил ее. И за все пятнадцать лет нашего брака единственное плохое событие – это то, что он закончился. Если моя мать поручила состряпать…

Коделл молчит с каменным лицом. Неожиданно фигура в белом кажется тщедушной на фоне массивного кресла из красного дерева. Окружающая доктора аура невозмутимости испарилась.

– Впрочем, неважно. – Взмахом рук я отметаю этот вопрос, этот остров, вообще все. – С мамой я разберусь сам.

– Артур…

– Я хочу сейчас же вернуться. Если вы позволите мистеру Виллнеру проводить меня до рыбацкой деревни, дальше я доберусь до Лондона на автобусе, на поезде, на чем угодно.

– Артур, именно за этим вы и приехали на остров! – резко повышает голос Коделл. – Чтобы избавиться от родительского влияния, от работы, от давления города. Не думаю, что вам пойдет на пользу возвращение обрат…

– Мне все равно. – Лихорадочная активность вдруг исчезает. Впервые за долгое время я ощущаю твердую почву под ногами. – Я приехал сюда по просьбе матери. Но после такого я больше не доверяю ни ей, ни вам. И я хочу вернуться домой. Сегодня же.

Доктор Коделл буравит меня глазами. Я прямо чувствую, как она просчитывает в голове десятки возможных вариантов развития беседы. Слышится бесконечно повторяющийся стук шагов и грохот дверей: каждый раз все заканчивается тем, что я в гневе выхожу вон. Мгновение спустя – кажется, будто оно длилось вечность, а не считаные секунды, которые прошли на самом деле, – в обеденном зале воцаряется гробовая тишина.

Доктор Коделл откладывает в сторону столовые приборы, ее подбородок дергается.

– Я искренне сожалею, Артур, – медленно произносит она. – Вне всякого сомнения, налицо один из самых серьезных провалов в моей карьере. Вина полностью моя.

Некоторое время я перевариваю ее слова.

– Это была инициатива моей матери? Или…

– Это сделала я, – без обиняков признается Коделл. – Я сочинила переписку, опираясь на распечатку ваших сообщений, расписание поездок и ваших разговоров с Джулией. Конференция в Эдинбурге стояла в вашем календаре, я убедилась, что вы ее посетили, однако пропустила приезд Джулии.

– А фотографии?

– Искусственно созданные изображения, – поясняет Коделл. – Лицо Джулии виртуально наложено на реальную модель в реальном месте.

– В реальном месте… Вы сделали эти снимки в нашей квартире?

Доктор Коделл не произносит ни слова. Все понятно и так.

– Вчера вы поклялись, что никогда мне не солжете.

– Я сказала неправду, – признает доктор Коделл без гордости, но и без стыда. – Правда в том, что я буду использовать любые средства, сделаю все, что в моей власти, лишь бы спасти вашу жизнь. Я готова на все, чтобы вы уехали отсюда счастливым, здоровым и наконец вырвались из порочного круга абстиненции и рецидива, в который угодили.

– Абстиненция?! Вы о чем, черт возьми? Нет у меня никакой абстиненции!

– Есть, Артур, – возражает Коделл. – Таково мое убеждение, основанное на годах учебы, исследований и огромном количестве жизней, которые удалось спасти благодаря применению моего подхода на практике. Я считаю, что осложненное горевание, как и переживание горя вообще, если уж на то пошло, более точно описывает концепция абстинентного лимерент[17]-ассоциированного синдрома утраты. И это состояние необходимо рассматривать в первую очередь, как аддикцию.

– Абстинентный… ассоциированный… Что за бред!

– Артур, это одно и то же, – вздыхает Коделл. – Алкоголь, азартные игры, наркотики, ваша бывшая и, несомненно, прекрасная супруга Джулия. Принципиально иная стимуляция, но, попадая в базовые биохимические процессы нервной системы головного мозга, она приводит к тем же результатам. Высокие уровни серотонина, которые регулярно вызывает один и тот же источник, с годами перерастают в настоящую химическую зависимость. Прекращение стимуляции влечет за собой дефицит окситоцина, химические сбои в организме, фиксацию[18], ангедонию[19], потерю работоспособности, саморазрушение. В плане клинических проявлений симптомы функционально иденти…

– Я не наркоман, черт возьми!

– Увы, так утверждают все страдающие от зависимости, – невозмутимо отвечает Коделл. – Мы еще поговорим об этом позже. А пока знайте – я с вами, и вместе мы справимся.

Сзади хлопают двери, раздаются шаги; сильная рука хватает меня поперек туловища и сдавливает стальными тисками, не давая пошевелиться. Меня охватывает паника, я беспомощно дергаю ногами в попытке вырваться. Но мертвая хватка Уильяма Виллнера не оставляет ни малейшего шанса. Свободной рукой он неторопливо достает из кармана куртки пластиковый шприц, зажав его между указательным и средним пальцем.

С вытаращенными от смертельного ужаса глазами я бешено брыкаюсь, силясь вывернуться из захвата.

– Мне очень жаль, Артур. – Коделл смотрит на меня с тревогой. – Мне правда очень жаль. Отчет должен был помочь как анестезия: чтобы дальнейшая наша работа прошла безболезненно. Я подвела вас, и если уж совсем начистоту, теперь нам предстоит куда более сложный процесс.

Мне в кожу вонзается игла. Поршень медленно уходит вниз, впрыскивая жидкость в вену. Тело становится ватным, сознание меркнет. Моя голова безвольно откидывается назад. Я валюсь на подставленные руки.

Перед тем, как отключиться, я слышу звук отодвигаемого доктором стула и чувствую, как волочатся по полу мои ноги. Последняя вспышка угасающего сознания дарит мне твой образ – знакомый силуэт, последняя преграда перед забытьем. Вскоре ты тоже исчезаешь, и все вокруг погружается во мрак.

Без даты

Глава 14

Первое, что я осознаю, вынырнув из забытья: мое тело сдавлено в нескольких местах. На поясницу давит поддерживающая подушка кожаного кресла, в котором я полулежу. Мой отяжелевший затылок покоится на роскошном пухлом подголовнике. На виски давят наушники с шумоподавлением. Плотно прилегающие амбушюры блокируют малейшие звуки извне. И, наконец, мои обессилевшие конечности тоже сдавлены: запястья и щиколотки привязаны к подлокотникам и ножкам кресла ремнями. Судя по ощущениям, ремни сделаны из того же материала, что и кресло – прохладная гладкая кожа. Как ни странно, я предпочел бы обычные пластиковые хомуты. По крайней мере, тогда мое пленение выглядело бы как импровизация. Но нет, я привязан к креслу, которое специально для этого предназначено. И я именно там, где и должен быть по плану моих пленителей.

– Мистер Мейсон!

Я с трудом разлепляю глаза и тут же морщусь от яркого режущего света. Я уже не в обеденном зале, а в маленькой комнате, три на три метра максимум. Пустые матово-черные стены, окон нет. Единственный источник света расположен передо мной: на стене под потолком сияющий квадрат из четырех люминесцентных трубок. Нарочито голые стены придают помещению атмосферу жутковатой частной галереи.

– Я хотела сделать это глаза в глаза. И не прибегать к таким мерам. – Слова Коделл проникают сквозь наушники удивительно четко. – К сожалению, не могу позволить вам меня увидеть, чтобы не усложнять процесс.

– Ш-ш-ш… Ш-што за чертовщина? – Едва ворочая языком, спрашиваю я, даже не зная, слышит ли меня Коделл.

– Хочу сообщить, что я беру на себя полную ответственность за обнаруженную вами ошибку. Это серьезный недочет, повлиявший на качество процесса, – вещает она. – Пока вы отдыхали, я полностью пересмотрела план лечения, но подобные меры применять вообще не планировалось. Я приношу свои извинения.

Кажется, Коделл говорит искренне.

– Если вы слышите, – кое-как выговариваю я, обращая свою мольбу к голосу из пустоты, – отпустите меня. Пожалуйста.

Доктор не отвечает. Я с огромным трудом сглатываю и пытаюсь снова:

– Я вам заплачу. Если дело в деньгах… я достану. Я подпишу любые бумаги, просто… отпустите меня.

В наушниках стоит пронзительная тишина. И вдруг…

Щелк! Щелк! Щелк! Щелк!

Четыре люминесцентные трубки гаснут одна за другой. И тут же из-за моего кресла на стену проецируется квадрат серого света. Сначала изображения нет. Затем слева на сером фоне появляется белый жезл Гермеса, а справа надпись:

Бюро судебно-медицинской экспертизы Кембриджа

Представители экспертной комиссии: доктор Армистен и доктор Гудноу

Результаты клинического обследования Джулии Линн Мейсон

Звучит спокойный голос пожилого мужчины: «Пациентка, женщина тридцати трех лет, смерть констатирована седьмого октября…» На экране появляются изображения. Я крепко зажмуриваюсь, однако несколько первых кадров успевают добраться до моего мозга: белая комната, белая простыня, под которой лежит серое в пятнах тело.

Щелк! Щелк! Щелк! Щелк!

Я хрипло, прерывисто дышу. На стене вспыхивают четыре лампы, их свет проникает сквозь мои закрытые веки. Когда зажигается четвертая, звук видео обрывается. Во мне поднимается волна ледяного ужаса, которая парализует каждый нерв по пути к объятому паникой мозгу. Я не понимаю. Я не понимаю, что происходит. В ушах звенит тишина, веки по-прежнему плотно сжаты.

– Что происходит? Зачем?..

Ответа нет. После того, как зажегся свет, в наушниках не раздалось ни единого звука. Ни от Коделл, ни с экрана. Наклонив голову вниз, я потихоньку открываю глаза. В полной тишине я смотрю на свои ноги: туфли залиты бледным светом четырех ламп. Пытаясь понять, что происходит, я медленно, осторожно поднимаю голову и смотрю на противоположную стену. Там горят четыре световые трубки, и больше ничего нет.

Свет гаснет. На стене вспыхивает изображение и надпись. Звучит голос за кадром: «Пациентка, женщина тридцати трех лет, смерть констатирована…» Я резко наклоняю голову, чтобы не видеть ужасающие фотографии.

Щелк! Щелк! Щелк! Щелк!

Спасаясь за закрытыми веками, я лихорадочно соображаю. Свет вспыхнул, как только я отвел взгляд от экрана. Прослеживается четкая закономерность: стоит мне посмотреть вперед, и все четыре лампы гаснут, а дальше на стену проецируется запись. Но если я отворачиваюсь от экрана, свет опять зажигается, происходит автоматическая перезагрузка видео, и оно вновь готово к показу.

Внизу экрана была синяя полоска, которая показывала оставшееся до конца записи время. Судя по ее скорости, хронометраж видео не больше двух минут. Однако сама полоска служит лишь подтверждением того, что я уже начинаю понимать. Именно это Коделл терпеливо пытается до меня донести: я отсюда не уйду, пока не досмотрю запись до конца.

Вывод спокойствия не прибавляет. Не открывая глаз, я откидываюсь на подголовник и погружаюсь в темноту. Проходят минуты, и я постепенно ощущаю, что ты где-то здесь, рядом. Твое присутствие успокаивает; кажется, будто едва заметное дуновение касается моей шеи. Ты защищаешь меня от серого квадрата на стене.

Шея затекла, щиколотки и запястья болят от ремней, но я старательно впадаю в дремоту. Я ухожу в себя, растворяюсь в воспоминаниях. Наконец я перестаю думать о жуткой комнате и умудряюсь ловко избежать ловушки.

Я просыпаюсь.

Щелк! Щелк! Щелк! Щелк!

«Пациентка, женщина тридцати трех лет, смерть констатирована седьмого октября…» Мои глаза резко распахиваются, и я смотрю на фотографию лица. Серые пятна, фиолетовые губы, прозрачная кожа щек, сквозь которую видны черные полосы вен со свернувшейся кровью. Остекленевшие глаза, расширенные зрачки не реагируют на яркий свет ламп.

Я резко отворачиваюсь от экрана. Чудовищная картина прочно въедается в мозг. При виде абсолютно пустой, безжизненной оболочки из моей груди вырывается дикий вопль.

Щелк! Щелк! Щелк! Щелк!

Опять вспыхивает свет, видео еще раз перезагружается. Я не представляю, что делать. Просто не представляю. Тишина перед очередным сеансом сводит с ума. Насколько я знаю Коделл, она догадывалась, что я откажусь подчиняться. Она бы не стала делать подобные вещи, если бы не была уверена, что возьмет меня измором.

Через несколько минут я прихожу к двум выводам: во-первых, нужно убраться с острова, следовательно, я должен выйти из этой комнаты. Во-вторых (хотя, скорее всего, я так себя успокаиваю), надеюсь, самое плохое уже показали. Вскоре я решаюсь поднять голову и, движимый то ли отвагой, то ли страхом, открываю глаза.

Свет гаснет.

«Пациентка, женщина тридцати трех лет, смерть констатирована седьмого октября бригадой скорой помощи. Зрачки расширены, тоны сердца не прослушиваются, пульс и дыхание отсутствуют».

Я мужественно смотрю на душераздирающие фотографии, усилием воли заставляя себя не отворачиваться от экрана.

«Левое легкое содержит многочисленные эмболы[20], полностью перекрывающие бифуркацию трахеи[21]. С учетом отсутствия иных патологий установленная причина смерти – тромбоэмболия легочной артерии, повлекшая за собой моментальный летальный исход».

Щелк!

Я моргаю. Мои глаза закрываются на долю секунды; открыв их, я вижу, что горит лишь одна лампа. Не понимаю. Возможно, я и не должен понимать и надо просто смотреть дальше? Но когда скальпель касается серой кожи живота, мои глаза начинает жечь от слез. Я несколько раз моргаю, чтобы не расплакаться.

Щелк! Щелк! Щелк!

Вспыхивают еще три лампы, и видео выключается. Меньше чем через секунду свет опять гаснет, и запись начинается с самого начала.

«Пациентка, женщина тридцати трех лет, смерть констатирована седьмого октября бригадой скорой помощи. Зрачки расширены, тоны сердца не прослушиваются, пульс и дыхание…»

– Я… я не понимаю! – взываю я в темноту. – Я же смотрел! Я не отворачивался, почему вы…

В ответ ни звука. Я думал, что если попробую смотреть видео и не стану отворачиваться, то свет не вспыхнет. Но теперь причинно-следственная связь утеряна, и это бесит. Дикое подобие ящика Скиннера[22] наказывает меня за ошибки, которые я совершаю, сам того не зная.

Начинается видео, и врач вновь объявляет причину смерти – я избегал этой информации семь месяцев, а теперь вынужден прослушать ее трижды за последние две минуты, будто в качестве компенсации за упущенное время. Скальпель рассекает обескровленную кожу, оставляя за собой алую линию. Мои глаза вновь заволакивают слезы.

Щелк! Щелк! Щелк! Щелк!

«Пациентка, женщина тридцати трех лет, смерть констатирована…» Когда видео начинается, я закрываю глаза. Словно удар под дых, меня осеняет догадка. Правила этой жуткой комнаты мне не объясняли. Коделл нарочно сделала так, чтобы я понял их сам; это, видимо, часть пытки.

Четыре лампы передо мной зажигаются и гаснут не просто так. Ими управляет сенсор, более чувствительный, чем я предполагал. Он отслеживает моргание моих глаз и регистрирует это как отрицательный результат. При демонстрации записи от меня требуется больше, чем просто взгляд на экран. Контакт глаз с экраном должен быть четким и непрерывным. Игра в гляделки с самыми ужасающими изображениями, какие я когда-либо видел. Каждая ошибка приводит к тому, что меня принуждают смотреть на них снова, и снова, и снова – столько, сколько понадобится.

Я бессильно оседаю в кресле и еще пару мгновений не открываю глаза. В преддверии неизбежного мысленно произношу клятву: что бы мне сейчас ни показали, я не запомню тебя такой. Как только доберусь до спальни, я выну из сумки твое фото – старый полароидный снимок, который взял с собой, – и буду смотреть на него весь вечер. А когда вернусь в Лондон, найду у нас в квартире все фотоальбомы и стану смаковать каждую страницу, каждое изображение до тех пор, пока нынешние чудовищные видения не растворятся в счастливых воспоминаниях.

Я медленно поднимаю голову и смотрю, как лампы одна за другой гаснут. Начинается запись, каждый кадр проникает через мою незащищенную сетчатку прямиком в серое вещество. Я едва выдерживаю пять секунд, а потом глаза начинает покалывать и жечь. Мою решимость смотреть до конца подтачивает физиологическая потребность моргнуть.

«С целью обследования внутренних органов был произведен Y-образный надрез и вынута грудная клетка. Вес сердца составил…»

Щелк!

Одно моргание. Я усиленно таращу глаза, пока врачи ковыряются в огромной дыре, мерцающей алой влагой. Когда-то я клал голову на эту грудь, слушая, как бьется твое сердце. А теперь твою плоть безжалостно кромсают инструментами и бросают отрезанные куски в холодный металлический таз.

Щелк! Щелк!

– Прошу вас! Пожалуйста! Я не могу! – тщетно кричу я в пустоту.

Сквозь пелену слез я вижу, как из твоей груди достают легкие.

Щелк!

«Пациентка, женщина тридцати трех лет, смерть констатирована седьмого октября…»

Еще семь раз я смотрю, как вынимают твое сердце, а потом легкие. Больше я не выдерживаю, и четыре лампы увеличивают мою силу воли до прежде немыслимых пределов. Всякий раз меня отбрасывают туда, где бледно-серая кожа, остекленевшие глаза, разрезы, иссечения. И все начинается заново.

С каждым заходом мои чувства притупляются. У меня больше не осталось эмоций. С каждым новым эпизодом ужас и паника отступают. Единственное, что мешает, – это слезы. Глаза начинает жечь, и мне приходится прикрывать веки. Постепенно слез становится меньше.

Я беру себя в руки и, подчиняясь жестокой процедуре, в который раз распахиваю глаза. Серая кожа. Стеклянные глаза. Надрез скальпелем. Методичное изъятие сердца, легких, почек и печени.

Щелк!

Только одно моргание. Глаза пересохли, пока я смотрел, как внутренние органы кладут на весы, стоящие на чистом металлическом столе.

Щелк!

«Левое легкое содержит многочисленные эмболы, полностью перекрывающие бифуркацию трахеи. С учетом отсутствия иных патологий установленная причина смерти – тромбоэмболия легочной артерии, повлекшая за собой моментальный летальный исход».

Семь месяцев пряток от истины, которая сейчас открылась, семь месяцев пряток от новостей на столике в прихожей.

Щелк!

Глаза жжет, но я упрямо смотрю, как зашивают разрез. В кадре видны точные движения двух судмедэкспертов. Видео заканчивается, а я по-прежнему гляжу на три горящих лампы, как будто мне вообще не нужно моргать. Через несколько секунд веки закрываются, и я роняю голову на грудь. Слышно, как сзади выключается проектор.

Совершенно обессиленный, я равнодушно, а может, и с благодарностью, смотрю, как в руку вонзается катетер. Извилистую прозрачную трубку заполняет уже знакомая мне мутная жидкость, которая устремляется в вену. Я пялюсь на три светящихся лампы и темное пространство на месте четвертой, а потом все вокруг погружается в густую черноту.

26 августа

Глава 15

Я постепенно прихожу в себя под шум океанских волн. Некоторое время слушаю прибой, наслаждаясь умиротворенностью полузабытья, и только потом открываю глаза. Я возле Института, обессиленно лежу на шезлонге лицом к воде. В этот предрассветный час мир еще не обрел красок. Пасмурное небо нависает над таким же серым океаном, их разделяет лишь темная линия побережья Уэльса.

Следующие двадцать минут я проверяю моторные функции: осторожно сгибаю непослушные пальцы рук. Пока я тренируюсь, с восточной стороны встает солнце. Облачная дымка исчезает, и взору открываются бледно-голубые небеса. Яркие лучи скользят по острову, расцвечивая газоны изумрудно-зеленой краской.

Солнце устремляется к зениту, и по моим конечностям начинает разливаться долгожданное тепло. Онемение в пальцах рук и ног проходит. Все вокруг обретает четкость, я снова ощущаю твое присутствие. Чувствую, как тебя овевает легкий ветерок, улавливаю в воздухе тончайшие нотки аромата твоих духов. Мне передается твое спокойствие.

Я будто слышу, как ты идешь ко мне, и под твоими ногами тихо шелестит трава.

– Я решила позволить вам выспаться.

Из-за моего плеча возникает доктор Коделл, бесцеремонно нарушая мой покой. Она садится в соседний шезлонг.

– Это наименьшее, что мы могли для вас сделать, учитывая обстоятельства.

– Да вы… – пытаюсь говорить я, но язык еще плохо слушается. – Вы…

– Прошу прощения? – Коделл наклоняется ближе, пытаясь читать по губам.

– Вы гадкое чудовище.

Коделл сидит в молчании. Затем коротко кивает и отворачивается к океану.

– Я сделала много такого, за что меня можно считать чудовищем, – спокойно отвечает она. – Например, однажды я вырезала человеческое сердце.

Порыв ветра прокатывается волной по траве, поднимает облако белой пыли над дорожкой, ведущей к ангару.

– Конечно, это покажется чудовищным, если не учитывать контекст, – продолжает Коделл. – Сердце отказывало, и я пересадила другое, здоровое, которое позволит человеку прожить еще не один год. Но если бы кто-то далекий от хирургии случайно заглянул тогда в операционную, уверена, он бы дико испугался. Стал бы кричать, чтобы мы немедленно остановились, назвал бы садистами, выбил бы из моей руки скальпель, не сомневаясь, что творит благое дело.

Коделл смотрит на меня и спокойно продолжает:

– Мы знаем, что ворвавшийся в операционную был бы неправ. То, что на первый взгляд кажется злом, на самом деле есть истинное добро, не всем доступное для понимания. И если бы меня заставили прервать операцию, результат мог бы оказаться очень печальным. Вчерашние события несильно отличаются от моего примера. Это необходимое вмешательство ради решения гораздо более серьезной проблемы.

Коделл перекладывает из руки в руку какой-то предмет. Поворачивая голову чуть левее, я краем глаза различаю контуры шприца. Но теперь в нем прозрачная янтарная жидкость. Я вижу, как Коделл снимает защитный колпачок, обнажая крохотную иглу.

– Я… я дам вам денег, – с трудом выговариваю я. – У меня шестьсот… тысяч фунтов на банковском счету… Отпустите меня домой.

– Я не беру взяток, мистер Мейсон.

– Это не… взятка. Просто взнос… компенсация… выплата неустойки… Деловое предложение… Пожалуйста. Пожалуйста!

Она встает с шезлонга и разворачивает мою правую руку ладонью вверх. Я замечаю у себя на запястье синий пластиковый кружочек. Он ничем не прикреплен, словно торчит прямо из кожи. Через несколько секунд я понимаю, что так оно и есть. Доктор Коделл с тихим щелчком открывает пластиковый кружочек: оказывается, это защитная крышка инъекционного порта. Коделл подсоединяет шприц в микроскопическое отверстие в порте, и янтарная жидкость устремляется в мою вену.

– Антидот скоро подействует. На сегодня вы свободны. – Коделл вынимает шприц и закрывает крышечку. – Можете заниматься чем хотите.

Коделл идет через сад и исчезает в здании, оставив после себя лишь пустоту. Ее прощальный подарок начинает действовать немедленно. Бодрость, вызванная янтарным антидотом, разгоняет унылый барбитуратный туман. По венам проносится адреналиновый шквал, мышцы напрягаются, ноги и руки покалывает. Не проходит и пяти минут, как я снова могу двигать конечностями, пусть даже ослабленными и затекшими после неизвестно сколько длившейся обездвиженности.

Опираясь на руки, я выпихиваю себя с шезлонга и тут же падаю на колени в траву. Снова хватаюсь за шезлонг, встаю и решительно ковыляю к зданию. Я шаркаю непослушными ногами по шахматному узору на полу, вхожу в атриум, где с потолка мне улыбается нарисованное лицо. В углу мистер Виллнер, стоя на стремянке, аккуратно опрыскивает растение. Я с трудом одолеваю коридор со статуями, поворачиваю направо, бреду мимо панно с расколотой мраморной плитой, чуть не падаю в дверной проем своей комнаты и кидаюсь к сумке.

Пожалуйста! Пожалуйста, пусть она будет на месте!

С бешено колотящимся сердцем я лихорадочно роюсь в карманах сумки, пока не нахожу бумажник с монограммой. Перебираю купюры и карточки и наконец обнаруживаю искомое: я вытаскиваю полароидный снимок, а кошелек падает из моих рук на пол. Я жаждал увидеть тебя такой, какой ты была. Какой я хочу тебя помнить: вьющиеся локоны падают на бровь, глаза сияют, губы раскрыты в улыбке. Я неотрывно смотрю на это радостное лицо, впитывая твой искрящийся жизнью образ.

И вдруг перед моим мысленным взором возникают вчерашние обезображенные останки. Я смотрю на прекрасную женщину, а перед моими глазами мелькает кожа в синюшных пятнах, лопнувшие сосуды, изуродованная швами плоть.

К горлу подкатывает тошнота. Я кидаюсь в ванную, падаю на колени возле унитаза, и меня выворачивает. В дрожащей руке я сжимаю твою фотографию, меня трясет, лицо покрывается испариной. Новый спазм заставляет склониться над унитазом.

Потом я с остервенением чищу зубы. За неимением клея выдавливаю шарик зубной пасты на оборотную сторону фотографии и прижимаю ее снизу к основанию кровати. Интуиция подсказывает мне хранить твой снимок подальше от Виллнера с Коделл.

Я долго прихожу в себя: избавляюсь от остаточного запаха рвоты с помощью ополаскивателя для рта, а потом сижу на кровати, пока не перестают дрожать руки. Потом делаю глубокий вдох и выхожу из комнаты.

– Где доктор Коделл?

Виллнер неспешно поворачивается и, глядя на меня, еще пару раз опрыскивает папоротник. С невозмутимым выражением лица он молча указывает наверх, в направлении кабинета доктора. Не говоря ни слова, я поднимаюсь по железной лестнице и ныряю в коридор второго этажа. Как только я миную балкон, снизу доносятся гулкие шаги: кто-то пересекает атриум, а потом грохочет по лестнице. Вряд ли ординарцу Коделл интересно, что я хочу ей сказать, но после вчерашних событий он наверняка беспокоится за жизнь начальницы.

Я подхожу к кабинету Коделл и жму на кнопку звонка рядом с кожаной дверью. Когда дверь открывается, Виллнер, естественно, уже торчит за моей спиной. Кабинет выглядит точно так же, как и накануне. После вчерашних событий, когда меня силком уволокли в тот жуткий закуток, я решил, что и остальные комнаты Призмолл-хауса явят свой истинный облик: темные углы, где таятся зловещие тени.

Однако все вокруг выглядит обескураживающе нормальным. Как будто вчера не произошло ничего плохого. На востоке снова поднимается солнце, Виллнер ухаживает за растениями, а доктор Элизабет Коделл восседает за рабочим столом и, кажется, рада меня видеть.

– Артур, чем могу помочь?

Глава 16

Я прохожу в середину кабинета и встаю там, по колено в солнечных лучах, льющихся в огромное окно.

– Я… я хочу понять, – с запинкой выговариваю я. Присутствие Виллнера меня неожиданно нервирует. – Какого черта здесь происходит?

– Конечно. С какого момента вы хотели бы начать?

– Зачем… зачем вы… – Глаза снова жжет, когда на память приходят вчерашние видения: разверстая грудная клетка, осколки ребер, алые влажные органы и черная желчь.

– Это называется концептуальное бессмертие, – начинает Коделл, откладывая на стол ручку. – Видите ли, люди в вашем состоянии…

– Абстиненция. Вы говорили, что у меня чертова абстиненция.

– Абстинентный лимерент-ассоциированный синдром утраты, или лимерентная абстиненция. Да, – спокойно объясняет Коделл, как будто действительно хочет, чтобы я понял. – Те, кто, подобно вам, страдает от этого синдрома, превращают умершего близкого человека в объект культа, наделяя покойного чуть ли не сверхъестественными чертами.

– Вы осуждаете меня за то, что я превратил покойную жену в объект культа?

– Осуждаю вас? Конечно, нет! Это похвально. – Коделл одобряюще улыбается. – Честное слово, Джулии страшно повезло встретить человека, который так ее ценил. И все же, когда кто-то, столь превозносимый, умирает, эта идеализация может стать пагубной. Например, для алкоголиков спиртные напитки часто связаны с лучшим, что было в их жизни: молодость, легкость общения, готовность рисковать, секс, смех. Алкоголь – не просто напиток. Это спасение. Это свобода. Это демон. Это бог!

Для пущего эффекта Коделл воздевает глаза и руки к небу в воображаемой мольбе. Затем переплетает пальцы в замок и, опустив на них подбородок, переводит взгляд на меня.

– Они мифологизируют алкоголь, и избавиться от аддикции становится гораздо сложнее. Подобных пациентов необходимо научить видеть спиртное в его истинном свете – не как всемогущего джинна, а как обычную жидкость, налитую в стакан. Так же и с вами. Первый этап в нашем процессе – избавить вас от иллюзии, разрушить идеализированный образ Джулии у вас в голове.

Я с холодной ненавистью смотрю на фигуру за столом напротив. Оживают воспоминания: мягкий полумрак гостиничного номера в Эдинбурге, стук в дверь, взгляд в глазок, я ошарашенно распахиваю объятия, и ты прижимаешься ко мне в промокшем плаще…

– Не вышло, – гордо заявляю я. – Вам пришлось прибегнуть ко лжи, чтобы опорочить Джулию. А значит, при всем желании вы так и не смогли найти в ней ничего плохого. И это стало еще одним доказательством, что я ни на миг не ошибался в своей жене.

– И да и нет, – с пугающей вежливостью отвечает доктор. – Вы правы, Джулия была верной женой. Насколько нам удалось установить, она любила вас так же, как вы ее. Убеждая вас в ее неверности, я выбрала самый щадящий способ развенчания мифа. К сожалению, этот вариант не сработал, и тогда пришлось перейти к плану Б – слому более масштабного заблуждения.

– И какое же это заблуждение?

– Что она все еще с вами, – пожимает плечами Коделл. – Вот как объясняются вчерашние события, Артур. Сильный, резкий, шокирующий опыт, который обрушивает на вас болезненное, но необходимое понимание того факта, что ваша жена мертва. Она не стоит позади вас в этой комнате. Она покоится на кладбище Мурфордской церкви, участок семь, место шестнадцать.

Накатывает горячая волна ярости, я стою мрачнее тучи. Обвинение бьет меня наотмашь, словно пощечина: мысль, что тебя здесь нет, что мои слова тебе – лишь самообман, отрицание и разговор с пустотой.

– Доктор Данн поощряла мои беседы с Джулией, – возражаю я, прикрываясь профессиональным мнением. – Так мне становилось легче.

– Подход доктора Данн чуть не отправил вас на тот свет, – без обиняков говорит Коделл. – Не позвони тогда по счастливой случайности теща, вас бы не было в живых.

– И это оправдывает ваши вчерашние действия?

– Естественно! – без тени сомнения заявляет доктор Коделл. – Вот очередное доказательство, что современная практическая психиатрия до сих пор не вышла из Средневековья. Мы изо всех сил стараемся спасти пациента с разрушенной печенью, с отказывающим сердцем, но душевный недуг, который толкает на суицид…

– Вы приравниваете самоубийство к отказу органа?

– Самоубийство и есть отказ органа, – утверждает доктор.

Я изумленно смотрю на нее, в комнате повисает гробовая тишина.

– Это самая большая глупость, которую я когда-либо… Вы сумасшедшая?!

– Я вполне в здравом уме, мистер Мейсон, – отвечает Коделл. – Я лишь отказываюсь романтизировать жизнь.

– О, я не удивлен, что вас так коробит от романтики! – язвлю я.

– Романтика прекрасна, мистер Мейсон, но романтизация смертельно опасна, – резко парирует она. – Хорошие вещи не нуждаются в романтизации, чтобы казалось, будто их единственная задача – оправдывать все нездоровое и опасное. Романтизация гонит людей на войну во имя славы, толкает жертву в руки мучителя, заставляя видеть в насилии страсть. Романтизация лживо поэтизирует смерть. Проглотить яд на могиле любимого, чтобы воссоединиться с ним в вечности, пожертвовать собой ради королевы, страны, принципов. Все это одно и то же.

– Вы… – Я мотаю головой, просто не находя слов. – На самом деле все гораздо сложнее!

– Нет. Иногда верный вывод – самый простой, как бы люди ни пытались его усложнить, – с едва заметным раздражением отвечает Коделл. – Я вам очень сочувствую, как и любому в подобных обстоятельствах, но если человеческое существо, наделенное природой инстинктом самосохранения, решает себя уничтожить, это означает только одно – критическое нарушение биохимии нервной системы. И обязанность медицинского специалиста восстановить ее любым возможным способом. Вероятно, современная психиатрия и современное общество породили у вас ложные представления, однако до тех пор, пока меня не убедят в обратном, я буду спасать человека с суицидальным мышлением точно так же, как больного на операционном столе: сделаю все возможное, чтобы отказывающий орган вновь заработал, а мой пациент вернул бы себе здоровую, счастливую жизнь!

Я секунд пять смотрю на Коделл, поражаясь тому, насколько равнодушно она говорит, просто констатирует факты. Она не спорит, не пытается меня убедить, а лишь преподносит свое мнение как истину в последней инстанции. Мой взгляд устремляется сквозь огромное окно, через океанские просторы, к далеким холмам Уэльса.

– Поэтому вы и торчите тут, – бормочу я себе под нос. – Вдали от Большой земли, вдали от всех. Если бы вы работали в общественной медицинской организации, этот подход подвергся бы тщательной проверке, а вас признали бы опасной сумасшедшей.

В ответ Коделл лишь фыркает от смеха. Видно, что этот разговор ей вообще не интересен. Продолжать его доктор не обязана, как не обязана принимать мои обвинения близко к сердцу.

Она не спеша обдумывает ответ.

– Был такой врач, Игнац Земмельвейс, – начинает Коделл, – хирург, акушер. Он видел, что женщины умирают из-за родильной горячки. Это было в середине девятнадцатого века. Ради спасения рожениц и снижения риска заражения Земмельвейс представил врачебному сообществу новаторскую методику. Однако предложение отмели, а самого врача объявили безумцем и глупцом. У него случился нервный срыв, и коллеги отправили беднягу в психлечебницу, где тот в итоге и скончался. Знаете, в чем заключалась новаторская идея Земмельвейса?

Я молчу, а Коделл продолжает:

– Он предложил, чтобы врачи мыли руки хлорной водой перед осмотром каждого пациента. Понадобилось двадцать лет, чтобы медики признали: покойный Земмельвейс был абсолютно прав. Мой метод спас сотни жизней. Я не собираюсь умирать, ожидая официального разрешения, пока неповоротливое медицинское сообщество осознает мою правоту! И я не позволю умереть вам в ожидании действенного лекарства, которое я в силах применить!

– Лекарство от скорби, – с сарказмом повторяю я.

– Лекарство от скорби, – кивает Коделл, очевидно, находя это описание несколько упрощающим, но вполне верным.

Некоторое время я пытаюсь переварить услышанное. Пожалуй, я бы предпочел, чтобы доктором двигали лишь жестокость и стремление к наживе. Будь Коделл жадной, она бы меня отпустила с острова за деньги. Увы, я в плену у человека, который свято верит, что действует мне на благо. Который искренне обо мне заботится.

Скорбь как аддикция. Моя любовь к жене – не более чем сбой в передаче нервного импульса. Тяжелейший этап в моей жизни – просто дисфункция организма. Любая моя попытка спорить будет воспринята как отрицание, характерное для страдающего от зависимости. Любую попытку сбежать, вернуться в нашу квартиру, к твоим фотографиям, твоим песням, доктор Коделл воспримет как рецидив, возврат к разрушительному обсессивно-компульсивному циклу[23], который ее и наняли разорвать.

– Я не желаю принимать ваше лекарство, – заявляю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Вы не можете меня удерживать.

– Вы подписали договор.

– Договор не дает вам право удерживать человека против его воли!

– Это и так, и не так, – отвечает Коделл. – Настоящим договором вы уполномочили Институт Коделл оказывать вам профессиональную психологическую помощь. В соответствии с Законом о психическом здоровье, если я считаю, что вам необходимо находиться здесь ради вашего же здоровья и безопасности, то могу удерживать вас от четырех недель вплоть до максимального срока в полгода. Конечно, есть дополнительные условия, второе мнение[24] и тому подобное, но это все решаемо.

– А как… – запинаюсь я, остро чувствуя свою беспомощность. – Меня… меня четвертого числа ждут на работе. Моя мать – руководитель международной компании. За лечение платит она. Вы не думаете, что мама заметит мое отсутствие? И потребует объяснений?

Вместо ответа Коделл несколько раз кликает мышкой, разворачивает ноутбук экраном ко мне и жмет на клавишу, запуская воспроизведение аудиофайла:

«– Дилайла, вы в порядке?

– Я… доктор Коделл…

– Дилайла, что случилось?

– Мы… мы все проверили… о боже, извините. Извините, просто…

– Не волнуйтесь.

– Я съездила в квартиру, как вы и советовали, посмотрела в старых местах… и…

– Вы что-то нашли?

– Таблетки! Те же таблетки! Что у него на уме? Я… я не знаю, что делать. Я не знаю, что делать!

– Дилайла, все в порядке. Пожалуйста, не переживайте. Артур в безопасности, с ним все хорошо. Это было ожидаемо…»

Коделл останавливает файл.

– Вы снова начали скупать таблетки, Артур. И копить их, – говорит она. – Вы не просто раздумывали над второй попыткой. Вы к ней планомерно готовились. То же самое поведение, даже таблетки хранили в том же ящике на кухне.

Я стою как громом пораженный. У меня нет слов, я совершенно не готов к такому повороту. Никто не должен был узнать о таблетках. Я не говорил о них ни единой душе. В некотором роде даже тебе. Это был всего лишь способ справиться. Вот и все. Когда меня совсем прижимало, я покупал упаковку и клал в ящик на кухне. То, что у меня имелся запасной выход, помогало преодолеть боль. Мне и в голову не приходило, что там уже целая гора таблеток.

Наконец я обретаю дар речи и дрожащим голосом произношу запоздалые слова:

– Вы могли найти их, только если проникли в мою квартиру. Нельзя использовать доказательства, добытые незаконным путем, чтобы…

– Таблетки обнаружила ваша матушка, которой вы дали ключ от своей квартиры. Я всего лишь порекомендовала провести проверку вашего психологического состояния, и она последовала моему совету. – Выкладывая один козырь за другим, Коделл продолжает: – С учетом вскрывшихся фактов я вправе удерживать вас здесь столько, сколько посчитаю нужным, чтобы лично контролировать процесс выздоровления.

Я беспомощно открываю и закрываю рот. Доктор Коделл вывернула закон о принудительной госпитализации в свою пользу, уговорила маму дать безоговорочное согласие на мое лечение и заперла меня в золотой клетке до того, как я сообразил, что оказался в ловушке. И что хуже всего – доктору это не составило особого труда.

– Вы ведь с самого начала не планировали меня отпускать, да?

– Артур, будь это в ваших интересах, отпустила бы хоть сегодня.

– В моих интересах… – ядовито повторяю я.

– Конечно. Ваше благополучие – единственное, что меня волнует, – совершенно искренне заявляет Коделл. – Можете злиться, можете считать меня врагом, но я твердо знаю: каким бы невероятным это сейчас ни казалось, когда курс завершится и вы излечитесь, то вы еще скажете мне спасибо.

Опять это слово. «Излечитесь». Именно так описывал Монти Хан свое восстановление. Беспросветное горе, которое я испытывал до сих пор, теперь кажется божественной благодатью. Глубоко внутри, там, где еще саднит рана, я жажду вновь испытать эти ощущения. Но если, по мнению Коделл, у нас с Монти в целом сходные случаи, требующие сходного лечения, то я даже представить боюсь, что она со мной сотворит, прежде чем выпустит обратно в мир.

Мой взгляд устремляется к панорамному окну позади Коделл и скользит вдоль горизонта: холмы и долины на побережье Большой земли, знакомая рыбацкая деревушка, извилистые дороги, которые унесут меня подальше отсюда.

В груди медленно разгорается пламя давно утерянной решимости. Я даю слово себе, я обещаю тебе, что найду способ выбраться с этого острова до того, как манипуляции Коделл изменят меня до неузнаваемости.

Старательно изображая беспомощную злость, я склоняю голову в притворном принятии, а на самом деле удваиваю бдительность. Я подхожу к двери кабинета и, стоя на пороге, оборачиваюсь.

– Мне нужна нормальная обувь, черт возьми!

27 августа

Глава 17

«Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь…»

Покинув кабинет доктора Коделл, я провел тихий вечер и бессонную ночь. Конструктивный диалог между нами более невозможен. Ужин накануне прошел в молчании; длинный стол разделял нас, словно пропасть. Доктор, ни в малейшей степени не потревоженная дневными событиями, склонилась над планшетом. Виллнер колдовал на кухне. А я буравил глазами Коделл, которая помешивала бамбуковой ложкой куриный суп в миске, и поражался, как можно быть такой спокойной после всех кошмаров, которые случились за последние сутки.

Коделл доела лапшу, закрыла планшет крышкой и встала из-за стола.

– Завтра сессии не будет, – примиряющим тоном выговорила она. – У вас свободный день. Если что-то понадобится, обращайтесь к Виллнеру. Он все сделает. В разумных пределах, конечно.

Заметив, что я не удостоил ее ответом, Коделл решила закончить свою речь полной банальщиной:

– Этот место создано для исцеления, саморазвития и самопознания, мистер Мейсон. Оно может стать таковым и для вас, если пожелаете.

Я вернулся в свою комнату, где обнаружил на кровати бежевый спортивный костюм и пару кроссовок на липучках. Перед сном я вытащил из-под кровати твой снимок и нарочно долго на него смотрел, несмотря на тошноту, которая подкатывала волнами.

«Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь…»

На чистом августовском небе ярко сияет солнце. Мои кроссовки мерно ударяют по меловой дорожке, идущей вдоль берега, оставляя новые следы поверх тех, что я оставил на предыдущем круге. С бровей капает пот, тренировочный костюм липнет к мокрой коже, атрофированные мышцы дико болят всего лишь от получасовой нагрузки. Вот с чем мы имеем дело.

Полный круг по острову составляет 1160 моих шагов, между ангаром и южным порталом Призмолл-хауса 168 шагов, длина одной стены – 28 шагов. Ни веревки, ни шнурков у меня нет, а если я попрошу у Виллнера рулетку, вызову подозрения. К счастью, в свое время ты затащила меня в клуб любителей пешей ходьбы в южном Лондоне, и там мы узнали, что у каждого человека своя походка и что я покрываю 100 метров за 62 шага.

Каждый отрезок маршрута я прохожу по нескольку раз, чтобы усреднить количество шагов. Длина почти идеальной окружности острова составляет 1872 метра. Длина одной стены кубического здания – 44 метра. Между южным выходом из Призмолл-хауса и «De Anima» – 272 метра.

Далее я собираюсь спуститься в безупречно укомплектованный тренажерный зал, чтобы замерить скорость бега на беговой дорожке, но по предварительным прикидкам, если мне придется дать деру, я доберусь до ангара за 75 секунд.

Чтобы не думать о передряге, в которую угодил, я все утро крепко-накрепко запоминаю полученные цифры, создаю в голове максимально точную модель острова, анализирую доступные ресурсы, пытаясь понять, как с помощью этих данных устроить побег.

Кроме побережья Уэльса на юге, другой Большой земли не видно, островов рядом тоже нет. После часовой рекогносцировки местности я с трудом перевожу дух, но наконец вижу на горизонте несколько частных яхт и катеров береговой охраны. Правда, они редко проходят близко и не заметят мои сигналы о помощи.

Стараясь не обращать внимания на нестерпимое жжение в отвыкших от нагрузок мышцах, я размышляю об обитателях Призмолл-хауса. Судя по всему, эти двое усиленно делают вид, будто ни во что не вмешиваются. Доктора за время пробежки я ни разу не встретил. Иногда среди кустов виднелась мощная фигура ее помощника по хозяйству; тот поглядывал на меня мельком, желая убедиться, что я в порядке, и снова возвращался к насущным делам.

Однако чем больше я кружу по острову, тем ярче проступает одна закономерность: стоит мне приблизиться к ангару или ненароком свернуть к пляжу, рядом словно из-под земли вырастает Виллнер. Ясное дело, его обязанности по саду – лишь прикрытие. Такая работа позволяет беспрепятственно следить за каждым моим шагом.

Без сил останавливаюсь возле ангара и, переводя дух, заглядываю внутрь, в полумрак. Тонкие лучи света пронзают крышу сквозь щели, будто шпаги – ящик фокусника, и падают на громадный силуэт «De Anima». Расчеты расчетами, но первые крохи по-настоящему полезной информации таятся под темным сводом ангара. Насколько мне известно, «De Anima» – единственное средство, на котором можно самостоятельно покинуть остров. Двери на яхте, скорее всего, не заперты, спутниковый телефон только и ждет, чтобы я связался с Большой землей, а ключи наверняка в капитанской рубке.

Если мои сегодняшние действия можно объяснить тем, что я решил канализировать злость в занятия спортом, то визит в ангар, как ни крути, подозрителен. Даже если я проведу там совсем немного времени, мое исчезновение сразу же будет замечено, а желание сбежать станет очевидным.

Опершись рукой о наружную стену ангара, я с трудом пытаюсь отдышаться. Из легких вырываются свисты и хрипы. Я гляжу в сад, на краткий миг встречаюсь глазами с Виллнером и быстро перевожу взгляд на большое круглое окно в кабинете Коделл. Как только я понимаю, что за мной следят, в голову приходит мысль: если незаметно пробраться на борт все равно не получится…

А знаете что? Да к черту! Я резко отталкиваюсь от ангара и быстро, насколько позволяет боль в ногах, иду по дорожке. Набирая скорость, вздымая с каждым шагом облака меловой пыли, я изо всех сил стараюсь изобразить разгневанного богатея.

– Дайте джин-тоник! – рявкаю я, едва удостоив Виллнера взглядом. – Двойной!

К чести ординарца, он, словно робот, немедленно прерывает свою работу, чтобы исполнить мое требование. Я прохожу мимо него к Призмолл-хаусу и, быстро оглянувшись перед тем, как войти в южные двери, замечаю, как Виллнер поднимается на ноги и вытирает руки о фартук.

Сто шестьдесят восемь шагов. Все четко. Я прохожу в атриум, миную коридор с безликими мраморными бюстами и оказываюсь у себя в комнате, где сразу же достаю кожаную сумку. Меньше чем за минуту я рывком открываю все ящики, бросаю вещи в сумку и закидываю ее на плечо.

Когда я возвращаюсь в атриум, там уже стоит Виллнер с высоким бокалом пузырящегося напитка. Я беру бокал, подмечая, как взгляд Виллнера скользит по моей упакованной сумке.

– Какого черта ты уставился? – Я сверкаю на него глазами. – Передай ей, что я сваливаю! Ну же, иди!

Виллнер смотрит с подчеркнутым спокойствием. Понимание, что он в любой момент может остановить меня силой, ощутимо повисает в воздухе. С вежливым кивком он отступает в сторону, и я снова выхожу в сад. Вместо того чтобы пойти к доктору Коделл, Виллнер следует за мной, лишая малейшей надежды добраться до «De Anima» в одиночестве. Он достает из кармана маленькое устройство, похожее на пейджер, и снова идет за мной на некотором расстоянии.

Я опрокидываю в себя джин-тоник, смотрю, как тонкая долька лайма медленно скользит по стеклу, и несколько театрально швыряю бокал на дорожку позади себя. Шаги Виллера затихают: он останавливается, чтобы поднять бокал. А я в это время захожу в ангар.

Яркое утреннее солнце исчезает, и я вдруг переношусь в средневековые сумерки. Каждый шаг эхом отражается от покатой крыши. Темная масса яхты простирается почти на всю длину ангара. Ее заостренный нос все еще развернут в сторону Призмолл-хауса.

В темноте яхта кажется на удивление пугающей. Роскошное судно, которое с исключительным комфортом доставило меня сюда, сделав узником странной обители доктора Коделл. И все же, если я хочу покинуть остров без разрешения Коделл, «De Anima» – чуть ли не единственный мой шанс.

Держась нарочито вызывающе, я поднимаюсь на палубу. Яхта слегка покачивается, пока я на ощупь двигаюсь в темноте. И вот я чувствую под пальцами дверь. Ручка проворачивается, но ожидаемо впустую. Путь в капитанскую рубку перекрыт единственным замком.

Наконец меня догоняет Виллнер. Он неспешно идет по пристани.

– Я хочу открыть дверь. Бросьте мне ключи! – хамским тоном командую я, напустив на себя максимально сердитый вид. Видя, что Виллнер собирается лезть на палубу, я протестующе машу руками. – Нет! Нет! Оставайтесь там. Вы мне тут не нужны, просто бросьте ключи! Где Коделл?

И снова в голове проносится отчетливая мысль: если Виллнер решит вскарабкаться на борт, сгрести меня в охапку и приволочь обратно в Призмолл-хаус, я никак не смогу ему помешать. Не желая меня пугать или, возможно, видя всю тщетность моего бунта, Виллнер отступает на деревянный трап. Снаружи ангара доносятся шаги – приближается доктор Коделл.

Я перехожу на носовую палубу и заглядываю в капитанскую рубку сквозь панорамное окно. Я бывал на подобных судах и знаю, что иногда ключ зажигания даже не требуется. Главное, добраться до штурвала – и яхтой можно управлять. Сквозь тонированное ветровое стекло видны лишь смутные очертания приборной панели. Понять, что там и как, отсюда невозможно.

– Вижу, вы собрались домой? – тошнотворно вежливым тоном интересуется Коделл. Она бесшумно проходит по трапу и поднимается ко мне.

Я разворачиваюсь к ней лицом и небрежно роняю сумку на палубу.

– Я наследник многомиллионной судоходной империи! – Соединив подушечки большого и указательного пальцев, я подчеркиваю жестом каждое слово. – Мне надоело торчать на острове. Ваша богадельня не имеет ничего общего со стандартами медицинской практики в Великобритании! Я желаю вернуться домой НЕМЕДЛЕННО!

– Мистер Мейсон, мы здесь занимаемся важным делом.

– Это незаконно.

– Законность и мораль не всегда идут рука об руку, – пожимает плечами Коделл. – Если вы вернетесь домой, к своей прежней жизни, думаете, я буду спокойно спать, зная, что подчинилась Генеральному медицинскому совету?[25]

– Меня не волнует, как вы будете спать. Знаете, где буду спать я? Прямо здесь! – Я указываю на носовую палубу у себя под ногами. – Я не сойду с яхты. Рано или поздно вы отправитесь на Большую землю за топливом или припасами, да за чем угодно. А я стану ждать здесь. Я в этот ваш Призмолл-хаус возвращаться не собираюсь!

Я вкладываю в речь весь свой гнев. Последний слог эхом отражается от стен ангара. Судя по тому, что я видел с тех пор, как очутился на острове, за мной постоянно следит хотя бы один из двух его обитателей. Когда я мерял остров шагами, это выглядело невинным занятием, но шансов проникнуть на яхту и как следует ее осмотреть, не раскрыв свой замысел, у меня почти не было.

В итоге оставался единственный вариант – действовать в открытую: отправиться на борт «De Anima» под видом бессильного протеста. Закатить скандал в духе ВИП-клиента, чего вполне можно ожидать от сына миллионерши. Я всю жизнь наблюдал такое поведение – когда мои одноклассники устраивали родителям сцены, получив в подарок не ту марку автомобиля; когда мои коллеги отчитывали официанта за то, что тот откупоривал вино, не повернув бутылку этикеткой к ним.

Мой опыт свидетелсьтвует: люди, не скрывающие эмоций, вряд ли способны вынашивать тайные планы. А значит, в определенных обстоятельствах скандалист может превратиться в спецагента. И все же, глядя в глаза Коделл, я могу лишь надеяться, что она купится на мою уловку.

– Мы гордимся тем, что предоставляем пациентам услуги высочайшего класса, – неожиданно резко отвечает Коделл. – Иными словами, наш главный приоритет – ваше восстановление, а не удовлетворенность в качестве гостя. Я не возражаю, если вам проще справляться с ситуацией по-своему, но если вы будете саботировать терапию, разыгрывая представления, боюсь, мне придется лишить вас некоторых привилегий.

Я выдерживаю ее взгляд в ожидании развязки.

– Оставайтесь здесь, если хотите, – вздыхает Коделл. – Наслаждайтесь сменой обстановки. Только учтите: если через три часа вы не вернетесь в дом, то больше не сделаете ни шагу по острову без присмотра, а с восьми вечера до восьми утра будете сидеть под замком у себя в комнате до конца курса. Надеюсь, мы друг друга поняли.

Кивнув Виллнеру, доктор удаляется в сторону Призмолл-хауса. Виллнер, как всегда безмолвный, стоит на месте, не отрывая глаз от судна. А я осматриваю импровизированную сцену, на которой разыграл свое безнадежное представление, шагая по носовой палубе туда-сюда и прикидываясь, будто не в силах совладать с переполняющей меня злостью.

Я пересекаю носовую палубу и гляжу вдоль правого борта. Для того, кто стоит на пристани, эта часть яхты не видна. С другой стороны от капитанского мостика также есть проход, а на полпути к корме имеется вторая дверь в капитанскую рубку. Кое-что я раньше не заметил: к одной из многочисленных стоек идущего вдоль борта леерного[26] ограждения прикреплена сумка, ярко-красный цвет которой не даст ей потеряться на фоне спокойной бело-синей гаммы яхты. На передней части виниловой сумки нанесен большой белый крест. Это аптечка первой помощи для команды или пассажира.

Спохватившись, что слишком задержался, я возвращаюсь на левый борт, поближе к Виллнеру.

– Да я вас по судам затаскаю, ублюдки! – ору ему я. – Моя мать сровняет это место с землей!

Я гневно поднимаю руку и закатываю рубашку, обнажая катетер.

– Видишь эту штуку? Она поможет мне упечь твою начальницу в тюрьму! За тяжкое! Телесное! Повреждение!!!

Я бросаю каждое слово Виллнеру в лицо, но эффекта ноль – как об стенку горох. В итоге, видя столь явное пренебрежение, я чувствую, как внутри закипает уже не притворный, а настоящий гнев.

– Тебе плевать, да? – бормочу я риторический вопрос. – Тебе все равно?

И тут мне в голову приходит идея. Я оглядываю корпус «De Anima», скольжу взглядом по капитанскому мостику.

– Но если дело касается вот этого, тебе не все равно! – Я взмахом руки указываю на «De Anima». – Яхта тебе дорога.

Не тратя больше слов, я подхожу к безупречно изогнутому ветровому стеклу и что есть силы бью по нему ногой. Армированное стекло отвечает глухим стуком, ногу словно пронизывает ток. На ветровом стекле остается меловой след от моего ботинка – единственный урон, который мне удалось нанести. Что ж, хотя бы попытался.

Я с криком снова и снова бью по стеклу ногой. Грозно глядя на Виллнера, выдергиваю голубой спасательный круг с места крепления на носу яхты и швыряю с правого борта. Круг с громким всплеском падает в темную воду.

– И на это тебе плевать? Ты же любишь, когда все чисто и аккуратно!

Я продолжаю бушевать и, двигаясь по проходу вдоль правого борта, исчезаю из поля зрения Виллнера. Протягиваю руку к красной сумке с аптечкой, рывком открываю липучку и тут слышу, что он забрался на борт.

Следующие пять секунд проносятся в лихорадочной спешке. Миг, столь краткий, что я не успеваю осознать свои действия. Я наспех заглядываю в аптечку: бинты, вода, аварийный запас питания, свисток, перочинный нож, фонарик и спички. Ни сигнальных ракет. Ни телефона.

Я быстро оборачиваюсь к носовой палубе и вовремя замечаю носок ботинка Виллнера. Он сейчас завернет за угол. В последнюю долю секунды я выхватываю из сумки фонарик и прячу его в ладони.

В конце прохода появляется Виллнер. Тогда я поднимаю сумку над головой и яростно вытряхиваю ее содержимое за борт, в темные плещущие волны. Я поворачиваюсь к Виллнеру и с перекошенным лицом запускаю в него пустой сумкой. Гигант молча ловит сумку, когда она вяло стукается о его широкую грудь.

В его взгляде сквозит едва заметная жалость, понимание всей ничтожности моего бунта. А я с вызовом смотрю Виллнеру в глаза, надеясь привлечь к себе его внимание, пока самые тяжелые предметы из аптечки уходят ко дну. Мне нужно, чтобы он подумал, будто фонарик тоже утонул.

– Да пошли вы! И ты, и Коделл!

Я протискиваюсь мимо Виллнера к носовой палубе и сажусь возле своей сумки. Он хватается за леер и выглядывает за борт, куда я побросал содержимое аптечки. Пользуясь секундой, пока он меня не видит, я сую фонарик в сумку.

Глава 18

Следующие два часа я, не глядя на Виллнера, медленно томлюсь в тяжелой, наэлектризованной тишине ангара.

– Два часа пятьдесят шесть минут. – На пристани появляется смутный силуэт вошедшей в ангар Коделл.

Шагая по скрипучим доскам, она приближается к «De Anima». Я отворачиваюсь, не желая смотреть на доктора.

– Я не пытаюсь вас разозлить, – снова раздается голос Коделл, – однако и мне, и Виллнеру нужно когда-то спать. Пора заканчивать вашу акцию.

Я смотрю на дорожку, ведущую к Призмолл-хаусу. И хоть делать на яхте больше нечего, ведь я выжал из пребывания на ней максимум пользы, сама мысль о добровольном возвращении в это здание отвратительна.

– У вас четыре минуты… уже три, – напоминает Коделл. – Усиленный надзор, комендантский час… Не усложняйте себе жизнь.

Я выдерживаю небольшую паузу, делая вид, будто задумался. Потом неохотно встаю на ноги, закидываю сумку на плечо и медленно спускаюсь на пристань, старательно отводя глаза от Виллнера и Коделл.

Когда я собираюсь двинуться к выходу, доктор мягко кладет руку мне на плечо и неторопливо забирает мою сумку. Не чувствуя больше веса сумки на плече, я оборачиваюсь, и мы с Коделл смотрим друга на друга в упор.

– Мне очень неловко, что приходится так поступать, – сетует она, передавая мою сумку Виллнеру.

Я с трудом сохраняю спокойное выражение лица, хотя горло ледяными тисками сжимает страх. Рука Виллнера тянется к застежке-молнии, однако проходит мимо, и, тихо щелкнув латунным карабином, он отстегивает от сумки холщовый наплечный ремень.

– До сих пор я считала, что от вас не стоит ждать безрассудства, – говорит Коделл. – Но по протоколу мы обязаны изъять у вас лямки, ремни, шнурки. Надеюсь, вы понимаете.

Я смотрю на Виллнера, который придерживает мою сумку снизу и явно готов нести ее всю дорогу. Я забираю у него сумку и шагаю на выход из ангара, причем ни один из моих надзирателей не делает попытки мне помешать.

Наконец настает долгожданная ночь. Я вновь устраиваюсь в изогнутой нише окна-полумесяца, прорезанного в толстой бетонной стене. И сижу без сна в кромешной темноте, выжидая, пока остальные обитатели дома разойдутся по комнатам.

У меня в руках фонарик, за стеклом которого в концентрические круги собраны многочисленные светодиоды. Я как-то рассказывал тебе о значении судовых сигнальных огней. Не знаю, слушала ли ты.

На судах должны выставляться топовые белые огни, на передней мачте и на корме, и бортовые огни – зеленые справа по борту, а красные – слева. По сочетанию сигнальных огней можно понять основную информацию о судне. Когда проходящий мимо корабль расположен к наблюдателю боком, видны топовые белые огни и один из бортовых. Зеленый и красный бортовые огни светят вперед, и сбоку их не видно. Следовательно, на корабле, который идет прямо к наблюдателю, виден передний топовый огонь и оба бортовых. А на корабле, который удаляется, виден только кормовой белый огонь и больше ничего. Кажется, я помню, почему ты отвлеклась на этом месте.

Усталость как рукой снимает: вдалеке появляются мерцающие огни. Два белых, один красный, на солидном расстоянии друг от друга – значит, на самом горизонте идет большое судно. За последний час я проделывал эту нехитрую операцию уже дважды, и вот все сначала: делаю глубокий вдох, прижимаю фонарик к стеклу и с затаенной надеждой начинаю сигналить светом.

… – …

Три коротких, три длинных, три коротких вспышки света. Морякам-любителям учить морзянку не обязательно, но простой сигнал SOS так давно проник в массовую культуру, что любой на борту корабля с ним знаком.

… – …

Судно проходит мимо. Никакого ответного мигания светом. Никаких признаков, что мой сигнал был замечен. Около минуты спустя огни на корабле начинают мерцать сильнее, судно берет курс на восток и исчезает за горизонтом.

Я откидываю голову на мягкую обивку стены и нетерпеливо верчу фонарик в руках. Мысль, что в первую же ночь какой-нибудь корабль пройдет близко от берега и заметит мой сигнал, по-детски наивна. Но вот проходит неделя – несколько ночей и множество судов спустя я все еще надеюсь, что мое терпение будет вознагражде…

По водной глади движется яркий зеленый огонек! Судя по топовым огням, это корабль, идущий с севера, метрах в 600–700 от острова! Я тру сонные глаза, поднимаю фонарик и приступаю к привычной работе.

… – …

… – …

… – …

Судно пересекает середину видимого мне участка. Корабль-призрак движется в густой тьме, и на нем понятия не имеют о моем существовании.

… – …

… – …

Появляется второй яркий огонек с далекого судна! Красный, того же размера, на той же высоте, как и зеленый. Корабль сделал поворот! И сейчас я смотрю прямо на его носовую часть!

… – …

… – …

… – …

… – …

Я с такой скоростью жму пальцем на кнопку фонарика, что разница между точкой и тире почти стирается. Сначала я пытаюсь утихомирить бешеную радость. Мне удалось призвать на помощь далекий корабль из черной пустоты! Но вскоре я уже не в силах совладать с эмоциями: огни приближаются, расстояние между ними растет. Судно идет сюда!

Когда огни оказываются метрах в ста от берега, я встаю в полный рост. Сигнал моего фонарика с трудом достигает корабля, но лучи способны путешествовать далеко. Как раз настолько, чтобы осветить белую корму и знакомый темно-синий борт.

Не успеваю я отключить свой фонарик, как его скромное сияние тонет в слепящем луче прожектора «De Anima». Окно-полумесяц в моей комнате заливает яркий белый свет, и я заслоняю руками глаза.

Судно останавливается, и на носовую палубу в гнетущем безмолвии выходит фигура. Луч прожектора подсвечивает женский силуэт. Я вижу, как Коделл подносит руку ко рту. Видимо, у нее в ладони рация. Мгновение спустя на стене позади меня негромко оживает интерком.

– Я видела ваш сигнал, мистер Мейсон, – раздается в спальне разочарованный голос доктора Элизабет Коделл, стоящей на носу «De Anima». – Я подозревала, что вы взяли с яхты какой-то предмет, просто хотела дать вам шанс удержаться от его использования.

Между нами появляется огромная тень. Мистер Виллнер пересекает луч прожектора прямо перед моим окном. Когда мои глаза привыкают, я отчетливо вижу его лицо: в суровых, мужественных чертах угадывается печаль. В руке Виллнер держит банку с краской.

– Я же вам говорила, – жалобно стенает доктор, словно я выкручиваю ей руку. – Я предупреждала, что попытка сорвать лечение аукнется вам ужесточением режима. Во-первых, очевидное…

Виллнер времени зря не теряет. Он макает толстую кисть в банку и покрывает окно-полумесяц плотным слоем темно-серой краски. Краска густо ложится на стекло, закрывая от меня лицо Виллнера. Темная область на окне расползается все шире.

Я отшатываюсь. У меня перехватывает дыхание – мощный луч прожектора «De Anima» почти не проникает сквозь краску, а потом и жалкие лучики стираются широкими взмахами кисти мистера Виллнера.

Отныне окно-полумесяц такое же серое, как и стены комнаты. Трава, океан, звезды – все это скрыто от моих глаз. Я даже не смотрю, как Виллнер замазывает второе, северное, окно, превращая мою комнату в унылую тюремную камеру.

– Во-вторых, – не унимается Коделл, – я устанавливаю вам комендантский час, о котором предупреждала ранее. Вам запрещается покидать комнату с восьми вечера до восьми утра, конечно, за исключением ситуаций, требующих срочного вмешательства. До тех пор, пока я не сочту, что вы распоряжаетесь временем ответственно.

Снаружи раздается шелест травы: это Виллнер идет к северному порталу Призмолл-хауса. Я в панике подскакиваю к двери и с размаху шлепаю по ней ладонью. Спасаться, бежать куда глаза глядят, пока до меня не добрался Виллнер. Дверь не двигается. Застывший кусок пластика, на котором нет ручки. Я в ловушке. Судя по всему, я был заперт еще с вечера.

– В-третьих, помнится, я обещала, что не стану загружать вас в ближайшие дни, – говорит Коделл.

Я слышу, как Виллнер входит в дом и грохочет по коридору, приближаясь к моей комнате.

– Но если вы намерены проводить свободное время вот так, думаю, нам придется вмешаться.

Я в отчаянии колочу ладонями по заблокированной двери. Наконец она отъезжает в сторону, и весь проем тут же заполняет собой Виллнер, перекрыв льющийся из коридора свет.

– Не подходите! – дрожащим голосом кричу я, отступая к замазанному окну. – Не подходите!

Виллнер идет ко мне, а я сжимаю металлическую рукоять фонарика, готовясь метнуть его изо всех сил и, словно Давид, сразить Голиафа. Я замахиваюсь на Виллнера, однако он хватает меня за запястье с такой силой, что моя рука застывает в считаных сантиметрах от его лица. В отчаянии я направляю фонарик Виллнеру в глаз и жму на кнопку включения.

Виллнер, ослепленный ярким потоком света, рычит от боли и отшатывается. Пользуясь его секундным замешательством, я кидаюсь к открытой двери, но в следующий миг отлетаю назад, а мое плечо едва не выскакивает из сустава. Очухавшийся Виллнер ловит меня за руку и рывком подтягивает к себе.

Фонарик падает на пол, мои ноги скользят по ковру, когда Виллнер обхватывает меня поперек туловища и выволакивает из комнаты. Тщетно сопротивляясь, я смотрю на крохотный металлический фонарик, который светит мне вслед из лишенной окон комнаты и становится с каждой секундой все дальше.

Дверь комнаты плавно встает на место, и свет фонарика больше не виден. А меня уводят дальше, в темные недра Призмолл-хауса.

Глава 19

– Джулия!

Вокруг меня грохочет автовокзал «Виктория». Огромный несмазанный механизм, в какофонии которого смешивается рев моторов, гул громкоговорителей и шарканье пассажиров. Автоматические двери, закрывшись за мной, впускают в душный, переполненный людьми зал последнюю порцию холодного лондонского воздуха.

Из-за череды внезапных отмен и переносов рейсов на автовокзале настоящее столпотворение. Прибывшие и ожидающие отправки пассажиры зажаты в плотной людской массе. Одни с чемоданами, другие с кофе протискиваются мимо торчащих локтей к табло отправления, чтобы узнать новости.

Я отчаянно лавирую в сутолоке и, стараясь не терять мужества, спешу к твоему автобусу. Похоже, это единственный рейс, который отправляется вовремя.

– Джулия!

Ты оборачиваешься, кудрявые локоны падают на лоб. Когда ты меня замечаешь, растерянность на твоем лице сменяется изумлением. Ты смотришь на меня в упор, и остатки моей решительности как ветром сдувает. Единственная фраза, которую я репетировал, пока мчался сюда, куда-то улетучивается.

– Привет.

– Э-э… привет.

Повисает бесконечная пауза, в течение которой я лихорадочно ищу тему для разговора. Любую тему – лишь бы не признаваться, ради чего я здесь на самом деле.

– Тебе ехать четыре часа? А разве поездом не быстрее? – говорю я первое, что приходит в голову.

В твоих глазах читается насмешка.

– Точно! Поезд! – с неприкрытым сарказмом восклицаешь ты. – И как я об этом не подумала?!

– Я… я понимаю. Автобусом дешевле, да? Причина в цене билета. Ты не обязана…

– Как там пишется это слово? «П-О-И-С-Т»?

– Мне кажется, дело в городе, – объясняю я, сокрушенно качая головой. – За всю поездку я не ляпнул ни одной глупости, но стоило вернуться в Лондон, как уже успел накосячить.

– Ты и там много чего наговорил. Я просто не подавала виду.

– Отлично…

– Шучу! – Ты обезоруживающе улыбаешься. – Хотя, думаю, тебе бы стоило нанять помощника, чтобы общаться с простым народом.

– В смысле, гувернантку?

– Да иди ты к черту! – хохочешь ты. – Это все, что ты хотел сказать? Что мне надо было ехать на поезде? И если мой автобус попадет в аварию, ты скажешь, что предупреждал?

– В таком случае мой совет ехать на поезде будет особенно верен.

Ты раздражаешься не на шутку. Тебя возмущает не столько сказанное мной, сколько тот факт, что я явно недоговариваю. Три года невинной болтовни, шуток и поддразниваний, порой на грани серьезного разговора, – и каждый раз я трусил и спускал все на тормозах. Барьер между нами стал не толще листа бумаги, но все же не исчез. И перспектива разорвать эту бумажную преграду меня ужасала – если что-то пойдет не так, я буду вечно себя корить за ошибку.

«Объявляется посадка на рейс номер 568 до Йорка! Просим пассажиров пройти к платформе номер 14!»

Очередь трогается, я иду рядом, стараясь не отставать. Моя решимость тает, внутренний голос трусливо умоляет потерпеть еще пару метров в неловкой тишине и смириться с меньшим позором, зато не рисковать по-серьезному.

– Кстати! – резко выпаливаю я, отчаянно бросаясь в омут с головой.

И тут ты останавливаешься, и мне уже некуда деваться.

– Ты… ты мне очень нравишься. Не хочешь встретиться, когда я приеду в Йорк?

Ты смотришь на меня целую вечность. Ну вот, приехали. Я только что совершил роковую ошибку. Поставил на кон самую ценную для меня дружбу ради нелепой попытки получить нечто большее. Отважился раздуть уникальную, бесценную искру, вспыхнувшую между нами, а в итоге задул ее окончательно. Я понимаю, что замалчивание и отрицание здорово помогали мне справляться с чувствами.

– Да. Да, с удовольствием! – отвечаешь ты.

Сначала я от волнения не совсем понимаю, что ты сейчас сказала. В твоих глазах читается та же растерянность – ведь и ты рискнула пожертвовать нашими чувствами, чтобы познакомиться друг с другом заново. Я почему-то представляю часы с кукушкой, где каждый час из отдельных дверок появляются два деревянных человечка и, встретившись, целуют друг друга. Наверное, каждый раз они целых пятьдесят девять минут мучаются от страха, что второй человечек не придет на свидание.

– Ладно… хорошо, – бормочу я. Мой мозг просто не в состоянии переварить грандиозность твоего ответа. – Хорошо.

Наш драгоценный момент прерывает объявление об окончании посадки. Я неловко протягиваю к тебе руки, и наше объятие длится чуть дольше, чем следовало бы. Когда мы наконец выпускаем друг друга, твои пальцы скользят по моей руке и на долю секунды нежно пожимают мою ладонь.

И этой доли секунды мне достаточно. Меня захлестывают эмоции, в груди ревет водопад, искрящийся разноцветными красками, я не могу дышать, из легких словно выкачали весь воздух. Случилось невероятное: мои мечты стали явью! Облака рассеиваются, открывая совершенно новый мир, который я считал лишь фантазией.

Я смотрю, как ты заходишь в автобус. Может, обернешься хоть раз на прощанье? Наконец ты оборачиваешься: в твоих глазах читается та же бурная радость, что и в моих. Ты глядишь на меня, и я не чую под собой ног от счастья. Я не могу перестать улыбаться, да и не хочу. Если бы было можно, я бы жил в этом мгновении вечно.

– Джулия! – раздается за моей спиной.

Я озадаченно смотрю назад. Кто-то протискивается сюда сквозь толпу. Снова гляжу на тебя: ты тоже в недоумении.

Автобус опустел, проход на платформу закрыт, пассажиров, и тебя в том числе, вернули обратно на вокзал.

Не успеваю я и рта раскрыть, как незнакомец оказывается рядом.

– Привет!

– Привет, – отвечаешь ты, пока он нервно переминается с ноги на ногу.

Я вижу пятнадцатилетнего себя: угловатое детское лицо, пробивающийся пушок щетины, словно штриховка художника-неумехи, сгорбленная, неуверенная поза подростка, не знающего, как расположиться в пространстве, которое он теперь занимает.

Отступаю на шаг. Отныне я – лишь часть толпы, безымянный путешественник во времени.

– Тебе ехать четыре часа? А разве поездом не быстрее? – брякает парнишка, взглянув на табло отправления.

– Точно! Поезд! – отвечает девушка. – И как я об этом не подумала?!

– Я… я понимаю. Автобусом дешевле, да? Причина в цене билета. Ты не обязана…

– Как там пишется это слово? «П-О-И-С-Т»?

Я скольжу взглядом вдоль шумной толпы: неужели эта ситуация кажется странной только мне? Нет, никто не смотрит, никто не прислушивается. Холодные безжизненные лица, как у манекенов, устремлены на табло.

Я вижу, как мой юный двойник шагает возле тебя. Толпа пассажиров течет к автобусу.

– Да, с удовольствием! – отвечаешь ты, ступая на бетонную платформу.

– Ладно… Хорошо.

Объятие, мимолетное пожатие руки, перед тем как разойтись в стороны.

– Он приходит в себя?

Незнакомый голос отражается эхом отовсюду, в интонациях слышится уверенность и понимание, которых мне сейчас так не хватает.

– Кто это? – пытаюсь крикнуть я, оглядываясь в поисках объяснения.

– Джулия! Джулия!

Я снова вижу вокзал. Толпа нехотя пропускает юного меня, который отчаянно прорывается вперед. Сцена разыгрывается еще раз.

– В смысле, гувернантку?

– Да иди ты к черту!

У меня вдруг начинается приступ клаустрофобии. Со всех сторон напирает толпа. Я оставляю нас с тобой и спешно выбираюсь из давки. Платформа 13, платформа 12, платформа 11, 10, 9. Автоматические двери выпускают меня в город. На улице ни ветерка, я шагаю по пустынным тротуарам, но в ушах раздаются звуки мчащихся машин.

Мимо меня проносится единственный человек. Он забегает в автовокзал.

– Джулия!

Я снова посреди толпы. Смотрю, как еще один я подходит к тебе в пространстве, похожем на вакуум.

– Он шевелится!

Не в силах говорить, не в силах убежать, я чувствую, как открывается мой рот, легкие сжимаются, трахею наполняет воздух. Собрав все свои силы и каждую молекулу кислорода в теле, я наконец умудряюсь прокричать что-то нечленораздельное.

Мои глаза резко открываются. Я в больничной кровати. Перемена обстановки потрясает. Я в большой темной комнате, потолок отделан пластиковыми плитами. Операционная лампа освещает только меня, в сумраке двигаются неясные силуэты.

– Очнулся, – едва слышно произносит кто-то незнакомый, с нотками напряженности в голосе.

Хочу сесть, однако в тело впиваются уже знакомые ремни, придавливая к матрасу. Яростная борьба с оковами не приносит никаких плодов, кроме жалкого удовлетворения от того, что я пытался.

– Мистер Мейсон, постарайтесь успокоиться, – доносится откуда-то сзади встревоженный голос доктора Коделл.

Обойдя изголовье кровати, она возникает в зоне видимости. Доктор вглядывается в меня, явно озабоченная моими страданиями.

– А, это не реакция на препарат. – Голос Коделл снова звучит уверенно. – С вами все в порядке.

– Где… где…

– Вы в Призмолл-хаусе. На третьем этаже, – успокаивает она, легко касаясь моего плеча. – Все, что с вами происходит, контролируется медицинским специалистом. Это всего лишь кратковременная шероховатость в абсолютно безопасной и эффективной процедуре.

– Что это было?

– Сон, мистер Мейсон. Воспоминание. Управляемый гипноз в сочетании с некоторыми тщательно подобранными препаратами. Все под контро…

– Что за чертовщина со мной творилась?! – ору я в потолок, бешено дергаясь на кровати в попытке дотянуться до Коделл.

Она исчезает в темноте. Мгновение спустя изголовье кровати поднимается, и я оказываюсь в сидячем положении. Вскоре доктор возвращается, толкая по каменному полу офисное кресло на колесиках. Она подкатывает его к изножью моей кровати и садится.

Доктор задумывается, прежде чем начать говорить. Рядом снует Виллнер.

– Эта процедура – собственное изобретение Института. Лечение, которое я создала и усовершенствовала. Оно помогло бесчисленному множеству людей отделиться от объекта своей аддикции.

– Отделиться?

Коделл тихо кивает.

– Видите ли, люди считают, что зависимость – это неизлечимая болезнь. И максимум, что можно сделать, – всю жизнь проявлять бдительность и страдать от абстиненции.

– Как же они недальновидны, – с презрением бормочу я.

– Сарказм в сторону. Да. Именно недальновидны, – продолжает Коделл. – Они готовы довольствоваться меньшим. Терпеть ломки, очищаться до тех пор, пока биохимия мозга не восстановится, и до конца жизни строго блюсти себя. Это пластырь на пулевую рану. Полумера. То, в чем виновно все сообщество психиатров. Через сотню лет мы обернемся назад и спросим себя: почему такие пациенты не получали настоящую помощь, хотя возможность была?

– И тогда в вашу честь назовут университет.

– Это неважно. Мне важно настоящее. Что я помогаю людям.

Тем временем мистер Виллнер бросает простыню и мою одежду в пластиковый контейнер. Я смотрю, как он закрывает крышку и уносит контейнер в другой конец комнаты.

– В Америке, – продолжает Коделл, – я лечила пациента, который был буквально одержим местной девушкой-бариста. По ночам он видел ее во сне, а днем, естественно, без конца заходил за кофе. Ему становилось все хуже. Девушка полностью завладела его мыслями. И если бы я лечила его так, как в медицинском сообществе принято подходить к проблеме аддикции, мне пришлось бы сказать своему пациенту, что чувства никуда не денутся; лучшее, что он может сделать, – покупать кофе в другом месте. Всегда. Как только заметит эту девушку, сразу переходить на другую сторону улицы. Но этого недостаточно. Я хочу, чтобы мой пациент мог гулять везде, где ему вздумается. Чтобы мог подойти к ее стойке и заказать себе кофе, не испытывая при этом никаких чувств. Вот лучший способ спасти его рассудок и обеспечить ей безопасность: в этом и заключается суть лечения.

– Монти Хан варит медовуху на заднем дворе.

– Именно. Именно. – Коделл улыбается, радуясь, что я понимаю ее точку зрения.

Виллнер подходит к металлической панели, встроенной в дальнюю стену. Открывает крышку, за которой, видимо, находится желоб для грязного белья, бросает туда пластиковый контейнер, который летит на нижние этажи, и с металлическим лязгом закрывает ее.

– Я не позволю вам стереть Джулию из моей памяти. Я не…

– Никто и не собирается этого делать. – Коделл выставляет вперед ладони, защищаясь от обвинения. – Мы ничего не стираем. Изобретенная мной Разделительная терапия – это скорее… Представьте, что ваша жизнь с Джулией – словно картина по номерам, раскрашенная многообразием эмоций: страхом, радостью, злостью, ревностью. И все это дает сбой в вашем мозгу, толкает к самоуничтожению. А с помощью моей терапии мы ослабим слишком яркие краски. В итоге одни цвета будут сильно приглушены, другие – стерты. Но память, изображение на картине, сохранится. Вы просто избавитесь от фиксации, перестанете терять в ней себя.

Я вспоминаю, как, сидя за столиком во дворе, с наивной надеждой слушал Монти Хана, который расписывал подход доктора Коделл. Монти упоминал три метода, которые применялись лично к нему: физкультура, когнитивно-поведенческая терапия и, словно незначительный довесок, лекарства. Внутри разливается тупая боль от очередного предательства. Хочется кричать об обманутом доверии и коварстве полуправды.

– Тогда… какой я буду ее помнить?

– Джулия останется в вашей памяти как самый дорогой человек, с которым вы прожили долгий, интересный и счастливый период времени, – пожимает плечами Коделл. – Годы, проведенные вместе, – судьбоносная, прекрасная глава в вашей жизни, но не вся книга.

Коделл с ее полными надежды глазами вызывает у меня тошноту. Мое ослабевшее тело накрывает новая волна мучительного стыда. Не в состоянии пошевелиться, я пытаюсь защитить разум от нового страшного провала в небытие. Чувствую, как все вокруг заволакивает туманом, и отчаянно силюсь не отключиться.

– Я туда не вернусь! – непокорно мотаю головой я. – Я туда не вернусь! Вы меня не заставите!

– Я могу и обязана это сделать, – ласково настаивает Коделл. – Сейчас останавливаться нельзя.

– Нет. Нет. Я не сплю. Я знаю, что вы сейчас делаете. Это не сработает.

– Уже работает, мистер Мейсон, – сочувственно говорит Коделл. – Поверьте мне. Вы в этой кровати довольно давно.

Изголовье с жужжанием опускается. Я пытаюсь держать голову вертикально, но даже при малейшем подъеме напрягается шея. Тогда я в отчаянии пытаюсь решать в уме задачи. Просто чтобы держать мозг в тонусе. Бельепровод[27] расположен на расстоянии в тридцать две потолочные плитки от окна-звезды на третьем этаже Призмолл-хауса. Сторона плитки сантиметров пятьдесят-шестьдесят, не более, плюс толщина внешней стены где-то метр, и получается…

– Джулия!

Я рывком подаюсь вперед. Синее шерстяное покрывало соскальзывает вниз, когда я встаю с деревянного шезлонга. Я падаю на колени в свежеподстриженную траву и жмурюсь от непривычно яркого утреннего солнца.

Я озираюсь вокруг, бешено колотящееся сердце немного успокаивается. Судорожное дыхание приходит в норму, легкие наполняются свежим прохладным воздухом. Я снова в сознании, на острове, стою на коленях на газоне ровно в том же месте, где проснулся два дня назад. Видимо, Коделл предпочитает, чтобы я приходил в себя именно здесь: безмятежный сад, живописные виды, к тому же для дополнительного контроля шезлонг стоит под окном ее кабинета.

Я осторожно возвращаюсь на шезлонг и подвожу итоги. Физически я чувствую себя отдохнувшим, но разуму тяжко, словно вчерашняя ментальная пытка длилась, даже когда ко мне вернулось сознание. Понятия не имею, сколько раз мне залезали в голову, мой мозг словно выжатый лимон. Мысли лениво ворочаются в голове и с трудом обретают связность.

Слева замечаю небольшой деревянный табурет, а на нем поднос с йогуртом, гранолой и разными фруктами. Несмотря на растущий голод, я не желаю притрагиваться к еде, пока туман в голове не рассеется.

Спустя час с лишним я наконец поднимаюсь с шезлонга и бреду на цокольный этаж Призмолл-хауса. Окидываю взглядом бассейн с лазурной водой, медленно раздеваюсь и ныряю. Я достигаю противоположного бортика и плыву обратно. Голова опущена, ноги активно двигаются, как будто я пытаюсь убежать от навязчивого тревожного чувства, которое преследует меня все утро.

С того момента, как я очнулся в шезлонге, у меня в голове крутится только одна мысль – о нашей встрече на автовокзале. Когда мы впервые поняли, что наши чувства взаимны. Как сейчас вижу: ты оборачиваешься, и непослушные кудри падают тебе на лоб. Ты улыбаешься, глаза сияют. Но клянусь, я себя больше не извожу. Будто популярная песня, которую ставили слишком часто, или затертая до дыр видеокассета с любимым фильмом – эмоции, которые я испытывал ранее, стали тише.

Помню, как ты говоришь «да», помню, как пожимаешь мне руку, помню, как трогается автобус, увозящий тебя из Лондона. Однако впервые в жизни ничего при этом не чувствую.

30 августа

Глава 20

Следующие несколько дней я только и делаю, что гуляю. Я целеустремленно выполняю привычные утренние действия, чтобы успеть принять душ и одеться к восьми часам, когда дверь моей комнаты откроется. Нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, я буравлю взглядом магнитный сенсор в верхнем углу двери. У нас в офисе такая же система: детектор на самой двери, а напротив – металлическая полоска, встроенная в дверную коробку. Если магнитное поле между двумя этими элементами разорвать, в другой части здания сработает сигнализация.

По приезде я и не заметил сенсор, но теперь вижу, как светит его красный глаз – будто злой тюремный надзиратель. Даже если я силой открою дверь, у меня будет секунд тридцать до того, как Виллнер примчится по коридору. Едва огонек становится белым, я выскакиваю из комнаты.

К двадцати минутам девятого я доедаю фрукты, йогурт и мюсли и, покинув столовую, выхожу на опрятную меловую дорожку вдоль берега. Я совершаю свой неизменный моцион, вдумчиво наматывая круг за кругом, пока пробковые подошвы легких кожаных сандалий не становятся белыми.

Прохладный воздух наполняет живительной силой легкие. Справа от меня холодная синева моря, слева – зеленый газон и медленно поворачивающийся бетонный куб. Помимо пары мелких деталей, ангара и далекого берега, вид с любого участка дорожки почти одинаковый: открытое пространство, полное совершенной, чистой симметрии.

Надеюсь, тому, кто, работая в саду, молча следит за моим неторопливым шествием вокруг острова, оно кажется совершенно бесцельным. Праздный путник, который надеется обрести душевный покой в регулярных прогулках по территории больницы. На самом деле с каждым кругом я стараюсь оставить здешние места позади, мысленно перенестись через океан и вернуться на шумные улицы Лондона. И у меня получается. Примерно через час, прямо под носом у этого человека, я сбегаю.

Я снова чувствую под ногами ковер, едва ощутимое электричество от соприкосновения наших с тобой рук, когда мы идем вдоль прохода в регистрационном бюро Сазерка. Я уношусь еще глубже в прошлое. Вот за нами закрывается дверь квартиры, мы несем коробки по пустому коридору. А вот ты идешь впереди, по лесной тропинке возле твоего родного города, периодически ныряя в полосы солнечного света. Я иду на ватных ногах, левый карман куртки оттягивает коробочка с кольцом.

Я тщательно перебираю каждое воспоминание и убеждаюсь, что все они остались в точности такими, какими и были. Каждое вызывает знакомую пьянящую радость, смешанную со скорбью, которая холодным лезвием проникает между ребрами и заставляет желудок скручиваться узлом. Радость и горе, неразрывно переплетенные вместе.

Но как только перед мысленным взором возникает автовокзал «Виктория», страсти исчезают. Спазма в желудке больше нет. Я по-прежнему помню, как бегу к тебе, что-то нескладно говорю, а потом вдруг признаюсь в чувствах. Совершенно отчетливо помню, как ты мне отвечаешь. Однако мои торопливые шаги больше не отзываются отчаянием, сейсмические скачки лихорадочной паники превратились в ровную линию. Твое согласие раньше сбивало с ног, будто огромная волна, а теперь неотличимо от обычного ответа в ходе рядового разговора.

Коделл сдержала слово. Все краски, которыми был расцвечен тот эпизод, приглушены. Порождаемая ими печаль и душевная боль исчезли, а вместе с ними и остальные эмоции.

Впервые за несколько часов я останавливаюсь. Краем глаза замечаю, как сразу же напрягается мой далекий наблюдатель. Он видит резкую перемену в моем поведении, и садовый секатор в его руках замирает.

С огромным трудом я проскальзываю незамеченным в сад и сквозь распашные двери попадаю в тишину Призмолл-хауса. Вскоре позади меня раздаются гулкие шаги по мрамору – Виллнер закончил работать на лужайке. Признаюсь, мои прогулки имеют и тайную цель.

Ахиллесова пята в устройстве Института, одно из очень немногих уязвимых мест, которые мне удалось подметить, – это крайне малочисленный персонал. Коделл прекрасно понимает, что ее методы бросают обществу откровенный вызов. И потому организовала практику на острове в Ирландском море, подальше от надзорных органов. Могу предположить, что и персонал она отбирала, исходя из тех же соображений. Идеальный сотрудник – это преданный до мозга костей человек, который ни при каких обстоятельствах не сболтнет лишнего посторонним. И пустынные залы Призмолл-хауса – наглядная демонстрация того, как сложно найти таких сотрудников.

Коделл – руководитель Института и бо́льшую часть дня проводит в кабинете на втором этаже. Приготовление еды, уборка и канцелярская работа целиком на плечах Виллнера. Складывается впечатление, что у этого человека неистощимый запас необходимых инструментов и продуктов питания. Он даже умудрился раздобыть новый фильтр для бассейна, не покидая острова. Однако я до сих пор не видел, откуда Виллнер все это достает.

Изучив здание изнутри, я понял, что имею доступ лишь к половине помещений цокольного этажа. Я могу пользоваться тренажерным залом, бассейном, подземным теннисным кортом и сауной. Но где-то за ними скрывается часть Призмолл-хауса, которую мне еще предстоит исследовать. Именно туда в конце каждой смены удаляется Виллнер.

Его работа не подчинена четкому расписанию, а потому отследить передвижения ординарца можно, только если ходить за ним по пятам целый день. Впрочем, если я остаюсь снаружи чуть дольше, Виллнеру, похоже, надлежит присматривать за мной издалека. Ему приходится бросать все и немедленно превращаться в садовника. Обрезая кусты, Виллнер следит, чтобы я ненароком не забрел в море.

Обычно он работает в саду не более двух часов в день. Сегодня из-за меня Виллнер не мог приступить к остальным обязанностям все утро. Я тихо прячусь в игровую комнату и под прицелом десятков пар стеклянных глаз прислушиваюсь к шагам Виллнера. До атриума он не доходит. Виллнер входит в здание, и мне почти сразу слышно, как открывается и закрывается еще одна дверь.

В самом начале входного коридора Призмолл-хауса, еще до атриума, находятся две двери: справа и слева. Обе они, как я уже выяснил, ведут в коридор вдоль южной стены здания, через который можно попасть в пару непримечательных комнат. Судя по звукам, Виллнер зашел в одну из этих дверей.

Я быстро сбрасываю сандалии и кидаюсь следом за ним. Прохожу атриум, где с потолка мне улыбается нарисованное лицо. Мои босые ноги так бесшумно ступают по залу, в котором обычно царит гулкое эхо, что я начинаю думать, уж не снится ли мне все это. Я торопливо возвращаюсь во входной коридор и вижу, как с восточной стороны медленно закрывается дверь. Не теряя времени даром, я успеваю проскользнуть внутрь.

Надо мной потолок из голого бетона, под ногами темно-синий ковер. Зато стены юго-восточного коридора, оформленные в истинной манере Призмолл-хауса, лишены подобной лаконичности. Обе стены покрыты несметным количеством пластмассовых рук. Руки прикреплены к стене и выкрашены в разные цвета. Ладони повернуты к стене, пальцы предыдущей руки лежат на запястье последующей и так далее. Они расположены внахлест по принципу рыбьей чешуи, образовывая сложное панно, пестрящее яркими аляповатыми красками.

Раньше, когда я бродил по Призмолл-хаусу, это помещение показалось мне кричаще пошлым и уродливым. Но от моего внимания последовательно ускользала важнейшая деталь коридора, которая теперь бросается в глаза даже самому невнимательному зрителю. Участок стены развернут поперек коридора, как распахнутая дверь. Оказывается, в десятке метров от меня потайной ход!

Виллнер ныряет в проход и скрывается в своей личной части Призмолл-хауса. Пластмассовые руки, маскирующие дверь, аккуратно разрезаны вдоль ее края. Когда дверь встанет на место, шов будет почти незаметен. Сейчас я увижу это своими глазами. Дверь начинает медленно закрываться. Я отчаянно бегу на кончиках пальцев и, чуть не поскользнувшись на ковре, прыгаю к двери. За мгновение до того, как она закроется, я успеваю придержать красное пластиковое запястье и юркнуть внутрь.

Затаив дыхание, я с волнением прислушиваюсь к размеренной поступи Виллнера. Притом что архитектор в свойственной ему яркой манере выступал против консьюмеризма и классовой системы, к помещениям для слуг он отнесся спустя рукава. Бетонные стены, а между ними бетонная лестница, ведущая далеко вниз, в бетонное подземелье. Всюду виднеются трубы и манометры: только функция, никаких украшательств, никаких претензий.

И тем не менее все это производит на меня сильное впечатление; по спине ползет холодок, внутренний голос умоляет не спускаться по ступеням, подумать, что будет, если меня обнаружат. Мои руки, придерживающие дверь, инстинктивно дергаются, стоит мне представить, как легко я мог бы сейчас выскользнуть обратно в коридор и выбросить тайный ход из головы.

Да, я боюсь того, что может произойти, если меня застукают, боюсь намеренно подвергнуть себя опасности, но Коделл продолжит лечение в любом случае. Я все равно пострадаю, независимо от того, рискну я сейчас или нет.

Я вставляю одну сандалию в дверной проем и шагаю на грубый бетон. Обжигая босые ступни о ледяной каменный пол, осторожно спускаюсь по крутым ступеням, а руками придерживаюсь за стены, чтобы не упасть. Меня почти сразу оглушает грохот работающих машин, в ноздри ударяет едкий запах хлорки и стирального порошка.

В конце лестницы резкий поворот направо. За углом я вижу двадцатиметровый коридор с гладкими каменными стенами, выкрашенными белой краской, а в самом конце – вход в просторное помещение.

Вдоль голых стен коридора не заметно ни дверей, ни альковов, ни даже теней – лишь прямой, ярко освещенный проход. Как будто я внутри ружейного ствола. Я с ужасом понимаю: если Виллнер, проходя по подвалу, посмотрит вдоль коридора, деться от его взгляда мне будет некуда. И все же на какое-то время его займут дела. Конечно, скрытность и терпение идут рука об руку, но каждая секунда промедления увеличивает шанс нарваться на возвращающегося Виллнера.

Я отбрасываю страх и вхожу в коридор. Чувствуя, как бешено колотится сердце, упрямо иду вперед. Последние пятнадцать метров, десять, пять… Стены сжимаются вокруг меня, но я беру себя в руки и приближаюсь к порогу в большую комнату.

Я почти заношу ногу внутрь, когда прямо перед мной возникает мощный профиль идущего куда-то Виллнера. Глаза у меня выкатываются на лоб, в горле застревает крик ужаса, и я резко отшатываюсь. Виллнер проходит так близко, что на меня падет его тень. Я вижу белок в уголке его левого глаза; стоит зрачку повернуться в мою сторону, и взору Виллнера предстанет неожиданная картина: насмерть перепуганный человек на фоне белой стены.

Однако Виллнер уже прошел мимо, куда-то в левую часть помещения. До меня доходит, что я все это время не дышал, живо представляя себе разные варианты нашей мимолетной встречи. А что, если бы голова Виллнера была повернута чуть в сторону? А что, если бы я успел шагнуть внутрь и он бы заметил меня боковым зрением? Я перестаю себя накручивать и прислушиваюсь: Виллнер идет дальше, а потом за ним закрывается еще одна, не видимая мне дверь. На какое-то время я здесь один.

Большое, ярко освещенное помещение. Необработанные стены выкрашены в безупречно белый. Внутри почти пусто. Немногочисленные предметы беспорядочно рассеяны по комнате, будто экспонаты на художественной выставке. На потолке на разном расстоянии друг от друга виднеются отверстия вентиляционных шахт. Восемь пар соединенных стиральных и сушильных машинок грохочут, как в прачечной самообслуживания, однако установлены они не у стены, а в центре комнаты. Другой, тоже случайный, участок помещения, примерно пять на пять метров, застелен резиновыми матами, на которых располагается аскетичный спортивный комплекс: силовая рама с турником и штангой, сделанная из сваренных друг с другом стальных брусьев.

У дальней стены самая важная деталь: стеллажи, забитые всевозможными инструментами, спортинвентарем, бытовой техникой и чистящими средствами. Задыхаясь от волнения, понимая, что отведенное мне время на исходе, я быстро прохожу в комнату. Ныряю за трясущиеся стиральные машинки и готовлюсь к спринтерскому рывку до стеллажей, чтобы стащить телефон, или оружие, или любое вещество, которое можно поджечь, которым можно подать сигнал бедствия на Большую землю.

Однако когда я оказываюсь позади машинок, в глаза бросаются две новые детали. Во-первых, из потолка почти надо мной торчит металлический раструб бельепровода, а под ним – большая корзина на колесах.

Бельепровод, который я заметил на третьем этаже во время лечебных манипуляций Коделл, выходит сюда. Наверняка доступ в него имеется на всех этажах Призмолл-хауса.

Во-вторых, в дальней стене, напротив от входа, через который я сюда попал, обнаруживается еще один длинный темный коридор. Самое любопытное, что он, судя по всему, простирается за пределы здания. В темных недрах прохода поблескивают металлические ступени, которые наверняка ведут куда-то в сад.

– Виллнер, прости, что беспокою, – раздается внезапно громкий голос Коделл из невидимого динамика, эхом отдаваясь от стен. – Мне тут звонят… Приведи, пожалуйста, в кабинет мистера Мейсона.

Глава 21

У меня отобрали остаток времени. Скрываясь за грохочущими стиральными машинами, я оборачиваюсь на вход, из которого появился. И только сейчас замечаю висящие в ряд форменные костюмы. Каждый комплект отделен деревянной перегородкой. Вешалки с формой тянутся вдоль стены до самого прохода в нужный мне коридор. Словно сменные наряды для куклы, каждый форменный костюм соответствует определенной роли мистера Виллнера: водитель, повар, мажордом, санитар, разнорабочий, садовник. Возле каждой вешалки есть отдельный ящичек с аксессуарами и инструментами.

Удобство открытого гардероба становится предельно ясным, когда справа открывается дверь и появившийся оттуда Виллнер стремительно подходит к вешалкам. Он очутился у гардероба быстрее, чем я пересек бы комнату. Моя медлительность спасла меня от неминуемого обнаружения. Но теперь я попал в безвыходную ситуацию. Виллнер стоит возле вешалок с формой в десятке метров от бетонного коридора. Он снимает фартук садовника и делает пару шагов к костюму мажордома.

Пока Виллнер торчит возле нужного мне выхода, мимо мне незамеченным никак не проскочить. Но если я дождусь, пока Виллнер переоденется, тогда он выйдет в коридор и вскоре заметит мою левую сандалию, подпирающую служебную дверь. Я в ловушке: попробую выбраться или останусь – меня в любом случае обнаружат. Раздумывать некогда – сейчас он наденет рубашку с пиджаком и повяжет галстук.

В запасе есть еще один вариант: я тихо просачиваюсь в темный коридор. В отличие от коридора, выкрашенного белой краской, здесь вдоль стен виднеются прозрачные двери многочисленных холодильных камер. Их внутренняя подсветка слегка рассеивает царящий в коридоре мрак. Слева и справа мелькают холодильники с разными шприцами. Я бегу к металлической лестнице в конце коридора. Взлетев по ступеням, нащупываю в темноте над головой люк с маховиком, как на подводной лодке. Трясущимися руками поворачиваю затвор на девяносто градусов – быстро и по возможности без лишнего шума. Поднимаюсь на ступень повыше и изо всех сил толкаю люк плечом, пытаясь его открыть. Люк поддается максимум на пару сантиметров и застревает, а в щель, словно песок в часах, сыпется земля. Судя по всему, люк закрыли грунтом и рулонным газоном, когда облагораживали территорию.

Черт. Черт. ЧЕРТ.

Я бегу обратно мимо холодильников и снова прячусь за стиральными машинами. Через спутанные электрические провода я смотрю, как там Виллнер. Стоя в широких черных трусах, он аккуратно убирает форму садовника. В древние времена он мог бы стать великим воином или охотником. Моя попытка бороться с ним кажется теперь настоящим безумием.

Я оглядываюсь в поисках какого-нибудь предмета, с помощью которого можно отвлечь внимание Виллнера. Наконец мне на глаза попадается щепочка размером не больше ладони. Я подбираю ее и бросаю в дальний конец помещения.

Щепка падает и рассыпается на несколько фрагментов. Звук от падения негромкий, тем не менее заметный в гулком подвале. Виллнер тут же застывает на месте. Из своего убежища я вижу, как он поворачивается к центру комнаты. Затаив дыхание, я жду, чтобы Виллнер отошел от выхода в коридор. Он делает три шага вперед. Я поднимаюсь на цыпочки, готовясь к спасительному рывку. Внезапно Виллнер останавливается и начинает с подозрением вглядываться в дальнюю часть помещения. Его не столько заботит, что именно упало, сколько вопрос почему.

Следующие несколько мгновений Виллнер крутит головой в разные стороны. Его взгляд скользит вдоль стеллажей, вентиляционных шахт, останавливается на стиральных машинках, и тут я отодвигаюсь подальше в тень. В конце концов, вместо того чтобы подойти к источнику шума, Виллнер делает то, чего мне совсем не хотелось бы: идет к выходу в бетонный коридор, куда мне и нужно попасть!

Он медленно идет по коридору и скоро достигнет двери, подпертой моей сандалией. Я словно пойманная мышь – ни убежать, ни спрятаться. Из коридора доносятся шаги Виллнера, близится неотвратимая, жестокая развязка.

Неудивительно, что в эти секунды полного отчаяния мой разум ищет спасение в мыслях о тебе. Что бы сделала ты, если бы была сейчас рядом? Ты как человек с ведущим правым полушарием мозга всегда уравновешивала мою сухую логику своим нестандартным, непостижимым для меня взглядом на вещи. Помню, как ты открыла дверь в нашу квартиру селфи-штативом, когда мы потеряли ключи. Как успокоила пьяного дебошира, убедив, что знакома с его матерью. Ты наверняка посоветовала бы мне взять себя в руки, оглядеться вокруг и оценить проблему, с которой я столкнулся.

Шаги Виллнера замирают возле лестницы, и я выбегаю из своего убежища. Стараясь не шуметь, быстро пересекаю помещение мимо ряда вешалок с формой. Рубашка садовника с короткими рукавами теперь накинута на плечики, а рядом в ящичке – садовый секатор и кожаный ремень. Возле белоснежного поварского кителя и фартука – пара резиновых сабо и колпак.

Я уже слышу, как возвращается Виллнер. От безысходности я подбегаю к белоснежной форменной рубашке мажордома и провожу запачканными при открытии люка пальцами по левому рукаву, оставляя бледную, но заметную грязную полосу. Пока Виллнер идет по коридору, я лихорадочно оглядываю ряд вешалок с формой в поисках укрытия.

Когда я замечаю форму на крайней вешалке, время внезапно замедляется. Там висит черный шоферский костюм. Тот самый, в котором Виллнер встречал меня на Кэнари-Уорф. В ящичке рядом лежит фуражка, пара водительских перчаток и почему-то ключи от «De Anima». Я слышу, как Виллнер поворачивает за угол, и вжимаюсь в стену, прячась за слегка покачивающимся черным пиджаком. От глаз Виллнера меня скрывает лишь деревянная перегородка.

Я едва дышу, прислушиваясь к каждому его движению. В паре метров от меня Виллнер останавливается. Раздается шорох ткани, короткий звук застегиваемой молнии, звякает пряжка ремня. Движения Виллнера упорядочены, будничны. Он ничего не заподозрил, ничего не заметил. До меня доносится удаляющийся шелест одежды, когда Виллнер выходит в коридор, и затем… тишина.

Затаив дыхание, я жду, пока он обнаружит то, что мне нужно, или, наоборот, догадается о моем присутствии. Кажется, что проходит целая вечность, когда он наконец разворачивается и идет к корзине с грязным бельем, держа испачканную рубашку в руке.

Не теряя ни секунды, я хватаю ключи от яхты и что есть духу мчусь в бетонный коридор. Я бегу вдоль голых стен, перед глазами все пляшет, взлетаю по лестнице, перепрыгивая через ступеньку. Прочь, прочь от подвала. Сердце стучит как бешеное, нервы натянуты до предела. Врываюсь в юго-восточный коридор, выдергиваю вторую сандалию, и дверь захлопывается.

Погони не было, мне удалось улизнуть. Дыхание постепенно успокаивается. Медленно приходит осознание: у меня получилось! Негромкий щелчок смыкающихся при закрытии двери пластмассовых рук неожиданно оказывается самым приятным звуком на свете. Все детали возвращаются на свои места.

Глава 22

Не проходит и минуты, как меня догоняет Виллнер. Я-то надеялся добраться до своей комнаты и спрятать ключи от «De Anima» в надежное место до того, как меня отконвоируют на второй этаж в кабинет Коделл. Но когда в центральном атриуме раздаются шаги Виллнера, мне приходится импровизировать. Я разворачиваюсь от двери своей комнаты и иду обратно вдоль огромного настенного панно с разлетающимися осколками мрамора. Я едва успеваю сунуть ключи за один из осколков, как появляется Виллнер и жестом велит мне следовать за ним.

Иду следом за моим провожатым, и меня вдруг осеняет, что лучшего места для тайника не найти. Учитывая регулярную смену постельного белья, уборку пылесосом, заправку флаконов со средствами для мытья в душевой, в моей спальне практически не остается уголков, скрытых от зорких глаз Виллнера. Надеюсь, предметам искусства он уделяет меньше внимания, чем мне.

Настроение Виллнера для меня темный лес. Шагая к кабинету Коделл, я не замечаю на лице ординарца признаков озабоченности или недоумения из-за происшествия в подвале. Виллнер придерживает пухлую кожаную дверь, пропуская меня в знакомую комнату с бетонными стенами и деревянными музейными экспонатами. Я бормочу «спасибо» и понимаю, что это первые слова, произнесенные мной за сегодня.

– Мистер Мейсон, – улыбается сидящая за большим рабочим столом Коделл. – Как прошло утро?

– Тихо. – Я делаю вид, будто недоволен, что меня побеспокоили.

– Простите, что отвлекаю, – изображает искренность Коделл. – Но у нас прогресс, и это надо отпраздновать. Сегодняшняя сессия станет еще одним шагом к победе.

Взмахом руки она указывает на ближайшее ко мне кресло, на которое я смотрю с неизбежным подозрением. После того, как я стащил у Виллнера ключи, шансы на побег как никогда высоки. Нужно лишь продержаться сегодняшний день, не навлекая на себя подозрений или наказаний, которые еще больше ограничат мою свободу.

И хоть разум велит подыграть, будто я подчиняюсь лечению, перспектива добровольно участвовать в этом мракобесии вызывает у меня тошноту. Я сажусь в кресло напротив доктора, и она отвечает благодарной улыбкой. В круглое окно за спиной Коделл падают косые солнечные лучи.

– Вижу, вы стали много гулять. Вы думаете о Джулии?

Я не удостаиваю ее ответом.

– Знаю, это может напугать, – продолжает Коделл. – Чувство отчуждения от тех воспоминаний, которые подверглись воздействию Разделительной терапии. По идее, чем больше воспоминаний мы отделим, тем меньше тревоги вы будете испытывать.

– Это все ради того, чтобы мне стало лучше?

– Прямо сейчас, вероятно, нет, но вам станет лучше, я обещаю, – с улыбкой уверяет Коделл.

– Зря я сюда приехал, – качаю головой я. – Дома я был…

– Счастливее? В большей безопасности? – отмахивается Коделл. – Мы оба знаем, к чему вы готовились. Увидели бы вы этот рассвет, если бы не приехали сюда?

– Лучше бы я умер, любя жену, чем существовать как зомби.

– А вот и снова деструктивная романтизация, – вздыхает Коделл. – Ваше сознание пытается причинить вам вред, мистер Мейсон. Ничего, мы этого не допустим.

Доктор опускает глаза и смотрит на разделяющий нас стол. В такие моменты я прямо чувствую, что ее огорчают наши натянутые отношения. Коделл то и дело убеждается, как мало я ее понимаю. Она складывает документы, расчищая перед собой место, и перетаскивает туда кремовый телефонный аппарат образца 1970-х. Затем достает из-под стола черный кабель с телефонной вилкой на конце и с мягким щелчком вставляет в специальную розетку.

Завершив подготовку, Коделл выпрямляется в кресле.

– Вы когда-нибудь видели приятелей Монти Хана?

– Некоторых. Тех, с кем он общался в школе. Из новых никого.

Я присматриваюсь к стоящему передо мной громоздкому телефону. Единственный канал связи с внешним миром. Меня так и подмывает схватить трубку.

– Монти Хан достиг блестящих результатов здесь, на острове. Он нашел занятия по душе, увлекся спортом, заново открыл для себя музыку, – как будто невзначай говорит Коделл. – Лечение было успешным. Благодаря включенности Монти в процесс мы преодолели его эмоциональную привязанность к алкоголю, создали новый тип мышления, и в итоге он полностью избавился от зависимости…

– Рад за него. – Усилием воли я отрываю взгляд от телефона и смотрю на доктора.

– …Но наш остров – это не реальный мир, – развивает свою мысль Коделл. – В Лондоне мистера Хана ждал значительный и очень вредный фактор. Группа друзей, которые всячески поощряли его алкоголизм. Скорее всего, они стали бы втягивать мистера Хана в тот омут, из которого он с таким трудом выбрался.

– И что вы предприняли? Убили их?

Коделл грустно вздыхает.

– Мы подготовили краткое заявление, отражающее новые цели и потребности мистера Хана. Он обзвонил самых токсичных приятелей, одного за другим, и сказал, что они воплощают образ жизни, который ему отныне противен, и он не позволит им подталкивать себя назад к зависимости.

– Ну, у меня приятелей нет, так что…

На мгновение в кабинете повисает тишина. Затем Коделл пододвигает к себе ноутбук и кликает мышкой.

«– Мама мне все уши прожужжала, что надо сделать в квартире ремонт или переехать поближе к Сити. Говорит, пора двигаться дальше.

– Проще сказать, чем сделать, да, дорогой?

– По-моему, она не понимает, что для меня значит это место. Здесь мы обрели дом, здесь начали строить совместную жизнь. Черт, мне порой кажется, будто Джулия до сих пор тут.

– Она понимает, что сейчас… как бы это сказать… не лучшее время для подобных разговоров?

– Не представляю, как скажу маме. Я же вижу, она переживает.

– У меня то же самое. Питер и Брайди раньше столько рассказывали про свою Келли. Она сейчас учится в бизнес-школе, в вашем районе. Но теперь из них и слова не вытянешь. Боятся меня травмировать…»

Коделл останавливает запись. Главное уже прозвучало.

– Ваша теща, Лоррейн Дарси. Вы с ней много говорите о Джулии.

– Вы записывали мои телефонные разговоры? – запинаясь произношу я.

Грубое вторжение в мое личное пространство, вероятно, наименьшая из проблем: Коделл явно куда-то клонит в присущей ей неторопливой манере.

– Только два последних месяца, но у меня есть журнал ваших звонков за гораздо больший период времени. Там входящие, исходящие, частота, длительность. – Коделл сверяется с лежащими перед ней бумагами. – После того, как умерла Джулия, вы тратили в среднем по двенадцать часов в неделю на беседы с тещей. Учитывая, как мало у вас свободного времени, плюс общее состояние абстиненции, похоже, эти звонки стали для вас единственным способом человеческого общения.

Я буравлю глазами телефон на столе. Его кремовый цвет неожиданно кажется мне прокисшим и нездоровым.

– Теща тут ни при чем.

– Она переживает то же самое состояние абстиненции.

– Из-за смерти дочери?!

– Да. Из-за дочери. Из-за вашей жены. Люди с одинаковой зависимостью от вещества, поведения или призрака прошлых отношений могут или положительно влиять друг на друга, поддерживая и помогая двигаться дальше, или тянуть на дно, провоцируя фиксацию.

Я насмешливо фыркаю. Теща, добрейшей души человек, бесконечно любивший тебя и меня. Слушать, как ее выставляют вредоносной, подпитывающей зависимость, просто оскорбительно!

– Мы поддерживаем друг друга.

– Вы растравляете друг другу раны, – поправляет Коделл, словно речь идет о сущем пустяке. – До того, как вы узнали, что ваше состояние излечимо, было не очень похоже, будто миссис Дарси влияла положительно. До того, как попасть сюда, максимум, на что вы могли рассчитывать, – это притупить боль. Но когда вы, исцеленный, покинете остров, любое длительное взаимодействие с тещей поставит под удар все наши усилия. Мы должны разобраться с этим до вашего отъезда.

Коделл протягивает мне трубку, а второй рукой пододвигает листок. На нем несколько расписанных по пунктам тезисов. Четыре предложения, составленные столь вежливо и тактично, что они кажутся почти резонными.

1. Спасибо вам, что поддерживали меня последние десять месяцев.

2. Сейчас я активно восстанавливаюсь после травмы, вызванной смертью жены.

3. Однако, находясь в процессе лечения, я считаю, что нам лучше перестать общаться.

4. Пожалуйста, больше не контактируйте со мной, и спасибо за понимание.

Мне будто перекрыли кислород. Сознание мечется между нынешним моментом и воображаемой сценой в двух сотнях километров к востоку отсюда. Тихая скромная женщина, придавленная тяжестью невыразимого горя, садится за стол, накрытый на одного, в доме, где, кроме нее, больше никто не живет. Женщина, которая максимум после третьего гудка всегда возьмет трубку городского телефона на кухне. Женщина, которая всегда рада слышать мой голос.

– Нет, – едва слышно выдавливаю я.

Коделл не опускает трубку и молча смотрит, ожидая продолжения.

– Она потеряла всех… Это излишняя жестокость.

– На первый взгляд жестокость, мистер Мейсон, но не излиш…

– Нет!!! – срывающимся голосом ору я, не ожидая от себя столь бурной реакции. – Это идет вразрез со всеми принципами, которые вы отстаиваете. Вы говорили, что хотите помочь людям жить, бороться! Такой шаг ее убьет!

– Я считаю, что единственный, кто может погибнуть, если не прекратит с ней общаться, это вы, – не терпящим возражений тоном заявляет Коделл. – Люди страдают от аддикции по-разному: кто-то более чувствителен, кто-то больше склонен к рецидивам. Да, сейчас миссис Дарси нелегко, но она справится. Вы уже преодолели зависимость и пока остаетесь на острове, риск рецидива минимален. Однако стоит вам уехать на Большую землю, и риски отката назад к опасному поведению многократно возрастают.

Фоном нашего разговора служат доносящийся из трубки монотонный гудок, который как бы намекает, что пора решиться: или набирать номер, или жать на отбой. Я смотрю на трубку, но с учетом обстоятельств у меня не поднимается рука ее взять.

– Вы в открытом океане, плывете к берегу, – ласково, ободряюще говорит доктор. – Вы сможете добраться до суши, но ваш друг теряет силы. Неожиданно появляется лодка, куда может забраться лишь один человек. Вы обиделись бы, если бы друг воспользовался шансом на спасение? Вы действительно обрадовались бы, если бы он предпочел остаться с вами из неуместной солидарности, которая в итоге стоила бы ему жизни? Или вы стащили бы его обратно в воду, обрекая на гибель, лишь бы не плыть одному?

Несколько мгновений я молчу, чувствуя, как слова доктора повисают в тишине кабинета. Сглатывая ком в горле, я хватаю протянутую трубку. Коделл начинает набирать номер. Я делаю глубокий вдох, с ностальгией слушаю дребезжащие гудки и отчаянно надеюсь, что никого нет дома. Второй гудок. Тишина. Третий…

– Алло?

Глава 23

Я прикрываю глаза и слышу в трубке голос тещи. Накрывает уже знакомое чувство поражения. Меня постепенно, шаг за шагом, сломили.

– Привет, Лоррейн, – судорожно вздыхаю я, мучаясь от угрызений совести. Передо мной омерзительно бесстрастное лицо доктора Коделл.

– Артур? Ох, боже мой, я не ожидала, что ты позвонишь.

– Я… прошу прощения, если не вовремя.

– Нет, что ты. Очень вовремя. Я как раз хотела выпить чаю. Секундочку.

Приглушенные шаги, резко обрываются звуки радио, ложка звякает о чашку. Я медленно вдыхаю и выдыхаю, замерев на границе тьмы, в которую не желаю вступать.

– Ну рассказывай, как там твое лечение? Хочу знать все в подробностях. – Лоррейн усаживается и с нетерпением ждет моего ответа.

– Все… м-м… хорошо, – мямлю я. – По высшему разряду.

– А как другие пациенты?

– Вообще-то здесь только я.

– Ого! – весело восклицает Лоррейн. – Видно, не очень популярный доктор.

Я вежливо хмыкаю и тут же поднимаю глаза на Коделл, которая тычет пальцем на листок с пунктами.

– Вы… м-м… вы еще ходите на курсы керамики? – выдавливаю я, не в силах даже взглянуть на листок.

– О, нет. Забросила несколько месяцев назад. Времени совершенно нет.

– Вам же нравилось там заниматься. Думаю, стоит возобновить уроки, – настаиваю я, старательно изображая энтузиазм в голосе. – Кажется, мастерская была в парке? Рядом с почтой?

– Прости, – негромко произносит теща, – я не уверена, что…

– Я всего лишь говорю, что стоит хотя бы попробовать, – не унимаюсь я. – На мой взгляд, вам нужно…

– Алло? – тихо перебивает меня Лоррейн. – Артур, тебя не слышно. Наверное, у меня что-то с линией. Погоди-ка…

В трубке настает мертвая тишина. Я поднимаю глаза и вижу, что Коделл нажала на рычаг отбоя.

– Что? – смущенно спрашиваю я.

Без единого слова доктор разворачивается к ноутбуку и что-то печатает. Почти полминуты проходит в тишине, которую нарушает лишь мягкое постукивание клавиш. У меня пересыхает в горле.

– В телефонной линии предусмотрена двухсекундная задержка, – разочарованно говорит Коделл. Доктор приподнимает кусок провода, идущий от телефона, и я замечаю, что в шнур вмонтирован маленький черный выключатель. – Защита, на случай если вы отклонитесь от сценария. Вместо вашей последней реплики Лоррейн услышала помехи.

Коделл разворачивает ко мне ноутбук, и на экране я вижу панорамное изображение города, где живет твоя мама. Вот отделение почты с фирменной красной вывеской, а рядом здание с узнаваемой синей.

– Ваши слова показались мне странными, – сокрушенно качает головой Коделл. – Парк, рядом с почтой… вы посылали ее в полицию!

Я поджимаю губы и, нахмурившись, громко выдыхаю через нос. Вот и еще одна отчаянная попытка замечена и брошена в яму, полную смердящих неудач. Я с грохотом швыряю трубку на рычаг и двигаю телефон обратно к Коделл.

– К черту! Я не буду ничего говорить. – Я скрещиваю руки на груди и вызывающе смотрю на расстроенную Коделл.

– Мистер Мейсон, послушайте. Ваши отношения деструктивны. И неспособность распознать их вред является классическим доказательством вашей собственной…

– Да вы ни хрена не знаете! Не знаете, каково любить кого-то и заботиться о нем! Вы пытаетесь сделать меня лучше, но ваше представление о том, что такое лучше, полный отстой!

Мой сумбурный протест прерывается громким скрипом дерева. Коделл выдвигает ящик и достает оттуда небольшой предмет из оранжево-коричневого пластика. Довольно уродливое устройство, похожее на мой школьный калькулятор. Коделл поддевает указательным пальцем крохотную панельку и, установив ее вертикально, поворачивает устройство ко мне. Это электронный таймер с жидкокристаллическим экраном с семисегментным индикатором. Коделл жмет на пару кнопок, и экран оживает. Таймер установлен на три минуты, обратный отсчет уже начался.

– Наша сессия закончится через три минуты, – поясняет она. – Если вы не готовы очистить свою жизнь от токсичного влияния, мне придется сделать это за вас.

– Делайте что хотите, – сквозь зубы цежу я. – Я могу идти?

Не отвечая на мою реплику, Коделл снова кликает мышкой и включается новая запись.

«– Прошу прощения, Артур, вы говорите, она звонила вам в тот вечер?

– Лоррейн? Да.

– В тот день вы планировали совершить самоубийство?

– …Я не планировал».

Из динамиков раздается мой голос. Идеально смонтированный цифровой аудиофайл. Слова и фразы подобраны благодаря двухмесячной записи всех моих звонков. Разрозненные слова ювелирно склеены вместе, плавно сплетаясь в разговор, которого никогда не было.

Коделл отвечает на мою реплику: ни дать ни взять обеспокоенный психотерапевт. Ее слова явно записаны в другое время и в другом месте.

«– А вам не кажется, что разговоры с Лоррейн о Джулии и копания в прошлом подтолкнули вас к попытке самоубийства?

– Я… я думаю, она не осознает, как наше общение на меня влияет. Я не знаю, как ей сказать.

– Вы считаете, оно вас подтолкнуло?

– …Да.

– Вы хотите, чтобы я переговорила с ней от вашего имени?

– Пожалуй, я был бы рад».

Запись обрывается. Коделл поворачивается ко мне.

– Что, по-вашему, почувствует Лоррейн, когда прослушает запись?

– Какой абсурд, – изумляюсь я. – Это же сфабриковано!

– Да, – невозмутимо соглашается Коделл. – Раз вы пытались меня обмануть, обстоятельства нашей сессии тоже меняются. В следующие… две с половиной минуты я хочу, чтобы вы донесли до Лоррейн Дарси все четыре тезиса в полном объеме. Я хочу услышать из уст Лоррейн, что она поняла, и только тогда сочту вашу миссию выполненной.

– Пожалуйста…

– Если вы отказываетесь передать Лоррейн Дарси содержимое тезисов за оставшееся время, либо она не поймет, о чем речь, тогда от вашего имени позвоню я. Я сообщу, что вы желаете прекратить с ней общение, и в качестве доказательства ваших намерений поставлю запись.

– Мне плевать! – ядовито выплевываю я. – Валяйте. Как только я вернусь на Большую землю, тут же скажу ей, что это была фальшивка.

– Допустим. А теперь давайте оценим ваши возможности, – спокойно говорит Коделл, зная, что время на ее стороне. – Если вы пройдете курс терапии и избавитесь от зависимости, то покидая остров, скорее всего не будете испытывать желания увидеться с Лоррейн Дарси. Следовательно, сейчас вы лишь выбираете, как с ней попрощаться.

Мои глаза инстинктивно устремляются на таймер: две минуты пятнадцать секунд.

Коделл продолжает:

– А если вы не воспримете лечение, если мы по какой-то причине не добьемся результата… – Она неопределенно взмахивает рукой. – Тогда вы сможете связаться с ней и все объяснить. Однако в моей власти продержать вас здесь достаточно долго, мистер Мейсон. На какой период времени вы готовы обречь Лоррейн на жизнь с чувством вины после прослушивания той записи? На неделю? На месяц? На полгода? Или хотите решить вопрос не так грубо и на своих условиях? И последнее: как ваш отказ поднять трубку поможет вам или ей?

– Вы блефуете. Запись станет для Лоррейн ударом. Даже вы не решились бы…

– Вряд ли до этого дойдет, – пожимает плечами Коделл. – Но мне важно дать вам понять, что я готова и к такому исходу.

Цифры на экране таймера беззвучно меняются: минута пятьдесят девять секунд. Раздается тихий щелчок: я снимаю трубку с рычага. Видя, что Коделл собирается набрать первую цифру номера, я резко двигаю к себе аппарат и жму на кнопку повтора последнего номера. Не знаю, что мной движет, наверное, желание действовать по-своему, хоть я и под колпаком у Коделл.

– Алло?

Минута тридцать секунд.

– Лоррейн… – Чувствуя, что мой голос сейчас сорвется, я пытаюсь взять себя в руки. – Это опять Артур. Прошу прощения, наш звонок прервался.

– О, милый, не переживай. Это наверняка у меня на линии. Так ты говорил, что у тебя все хорошо?

– Лечение? – Я бросаю взгляд на Коделл. Ее рука застыла над черной кнопкой. – Да, все в порядке. Знаете… м-м…

– Когда ты вернешься?

– Не знаю. Надеюсь, скоро.

– Ну ладно. Я перетащила альбомы вниз. Не хочу лезть за ними на чердак.

Взгляд падает на лежащий передо мной листок бумаги.

– Артур? Ты как?

– Да… Я в порядке, – заикаюсь я, понимая, что жалкие четыре строчки на листке разбегаются перед глазами. – Как вы?

– Я… я хорошо. – Лоррейн будто стыдно в этом признаться. Будто она с удивлением слышит собственные слова. – Последнее время мне лучше. Я скоро побегу на хор, а потом надо что-нибудь придумать к чаю… Ох, я тебя заболтала. Значит, лечение идет успешно?

Минута десять секунд. Мой взгляд скользит мимо Коделл и устремляется сквозь огромное окно к живописной лазури неба и белым облакам. Облака плывут на восток, в сторону северной Англии, и в этот краткий миг безмолвия мне вдруг приходит мысль, что они скоро пройдут над домом, где росла ты. Сад, полный цветов, белье, развешанное на веревке.

– Лоррейн, спасибо вам, что поддерживали меня последние десять месяцев. И спасибо за все, что вы делали, пока… пока мы с Джулией были вместе.

– Ох, милый, мы с тобой помогали друг другу! А в последние годы ты заботился о ней больше, чем я.

– Честно говоря… – Я сглатываю. – Последнее время мне гораздо лучше. Благодаря лечению… Думаю, я готов двигаться дальше. От Джулии и от… Пожалуй, нам не стоит больше общаться.

– О! – В трубке раздается тихий возглас удивления.

– Дело в том, что… Находясь в процессе лечения, я не хочу застрять… Я не желаю больше говорить о Джулии.

– Хорошо, – едва слышно произносит Лоррейн. Удивление в ее голосе сменяется обидой и огорчением.

– Я благодарен вам за то, что вы были частью моей жизни, – продолжаю я. – Я благодарен вам за то, что вы вырастили дочь, которая… Но я очень прошу не контактировать со мной в будущем. Желаю вам всего наилучшего.

– Надо же… Вот это да… – Я слышу в трубке судорожное дыхание, и мне с трудом удается сохранять спокойствие.

Я смотрю на Коделл, ища подтверждения, что сделал достаточно. Легкое удовлетворение, которое я замечаю на ее лице, свидетельствует о том, что задание выполнено.

– Что ж, я… – В трубке снова звучит голос Лоррейн. – Если тебе когда-нибудь захочется поговорить… Просто позвони.

При этих словах лицо Коделл каменеет, и она отрицательно мотает головой.

Сорок секунд.

– Нет. Нет! – с нажимом говорю я звенящим от отчаяния голосом. – Мне очень жаль, Лоррейн, поймите: мы больше не сможем общаться. Я желаю вам всего наилучшего, но звонков от меня не ждите.

– Ладно… я тебя поняла, милый. Просто… знай, что двери моего дома всегда открыты для тебя. Если как-нибудь захочешь… Не про Джулию, а просто… повидаться.

– Нет!!! – К нашему общему изумлению, ору я, понимая, что утекают последние секунды. – Я хочу услышать, что вы меня поняли. Мы больше не будем разговаривать. Это прощальный звонок. Огромное спасибо за все, но на этом мы прощаемся. Слышите? Я хочу убедиться, что вы меня поняли.

В трубке повисает мертвая тишина. Меня трясет от напряжения, каждую клетку моего тела затопило черное беспросветное горе, нервы как натянутые струны. Я жду ответа целую вечность.

Двадцать секунд. Пятнадцать секунд. Тринадцать секунд.

– Я поняла, Артур, – наконец произносит Лоррейн. Ее голос лишился последних ноток радости, в нем слышатся боль и смирение. – Ты прости меня…

Девять секунд.

– Нет. Это вы меня простите. Всего доброго, Лоррейн.

– О… всего доброго, Артур. Прости, наверное, я… Береги себя, милый.

Я швыряю трубку на рычаг. Меня колотит. Сгорбившись, сижу в кресле будто выпотрошенный и молча пялюсь на каменный пол. Когда я поднимаю глаза на Коделл, злости внутри уже нет. Я словно застрявшее в расселине животное, которое перестает лихорадочно биться, отчаявшись спастись. Никакие эмоции не изменят мой жестокий удел.

– Сотрите запись, – говорю я, равнодушно глядя на ноутбук.

Не говоря ни слова, Коделл разворачивает ноутбук ко мне. На экран выведена программа для записи и обработки звука. В центре график звуковой волны. Несколько быстрых нажатий на клавиши, и аудиофайл стерт.

– Мы сделали существенный шаг вперед, – одобрительно кивает Коделл. – Обезболивающее хорошо до тех пор, пока не затянется рана, которая болела. А дальше оно лишь напоминает о боли, само становясь раной.

Я в отключке, бессмысленный взгляд направлен в никуда, рот приоткрыт, дыхание слабое. Единственное, что выдает еще теплящуюся жизнь в моем безвольно осевшем теле, – это безостановочно капающие слезы. Они скатываются из немигающих остекленевших глаз и тихо падают на стол.

Каждый раз, входя в кабинет Коделл, я упрямо даю себе слово, что выберусь отсюда. Но я всегда думал об этом как о событии, теоретически возможном в будущем. Побег был лишь мечтой. А теперь, будто пациент накануне давно запланированной операции, я осознаю, что долгожданный момент настал. Сегодня ночью я покину остров.

Глава 24

Серая льняная ткань волной взвивается к потолку и летит вниз. Я держу свежую хрустящую простыню за уголки и, глядя, как она опадает, с затаенным страхом готовлюсь встретиться глазами с тем, кто стоит с другой стороны кровати. Вот простыня внизу, и я смотрю на тебя, но твой взгляд устремлен вдаль. Ты словно пытаешься осознать нависшее над нами черное облако боли и разочарования, однако не в силах на него взглянуть. А я, наоборот, могу смотреть только на тебя. В моей груди поселилась ноющая пустота, болезненное осознание, что я все испортил, обидев человека, чувства которого для меня дороже всего на свете.

Наши руки соединяют уголки простыни, складывая ее вдоль длинной стороны, и опасливо движутся навстречу друг другу, чтобы превратить в аккуратный квадрат.

– Давай я уберу, – предлагаю я.

– Не нужно, – бормочешь ты, засовывая сложенную простыню в нижний ящик комода.

Ты идешь в коридор, я неуверенно плетусь следом, чувствуя себя жвачкой, прилипшей к подметке твоего ботинка – мешающий, посторонний объект, от которого невозможно избавиться.

– Я не знаю, как должен был поступить.

– Артур, мне пора собираться.

– Я…

– Артур, я серьезно, – предупреждаешь ты. – Мне нужно подумать, ясно?

Пару мгновений я жду, потом жду чуть дольше и в конце концов говорю себе, что самым здравым решением было бы обсудить этот вопрос прямо сейчас и избежать ненужной боли, делая все второпях.

Лишь много позже я пойму, что мною двигали исключительно эгоистические мотивы. Я хотел побыстрее со всем разобраться, потому что я ненавижу дискомфорт. Я хотел как можно скорее избавиться от неприятного чувства.

– Там… там настоящий бардак.

– Артур, ну правда, – неохотно возражаешь ты, стремясь поскорее закончить спор. – Тут не о чем говорить. У тебя работа, я все понимаю. Сплошные стрессы, бесконечные новые вводные, и даже в лучшие времена это чертов дурдом. Но когда ты в отпуске, ты в отпуске! Меня бесит, что они постоянно звонят! Как можно тебя так подставлять? Я устала…

Ты воздеваешь руки кверху, видя, что мы опять начинаем старый заезженный разговор, и не желая его продолжать.

– Все нормально, – убеждаешь ты. – Черт, это сейчас совсем некстати. Ты же знаешь, я терпеть не могу упаковывать вещи.

Ты находишь в комоде железнодорожную проездную карту и кладешь в свой кошелек. Мне бы признать, что ты права, извиниться. Меня удерживает от этого не гордость, а страх. Я убедил себя, что у меня стабильная жизнь, хотя на самом деле она трещала по швам из-за постоянного стресса и сознательного игнорирования проблем.

Если я извинюсь сегодня, значит, признаю, что был неправ в прошлом месяце и в позапрошлом, и много раз еще раньше. Осознание каждой ошибки запускает цепную реакцию, которая в итоге приводит к пугающей правде: я мямля и не в состоянии за себя постоять. А в итоге совершенно несправедливо страдаешь ты – самый всепрощающий человек в моей жизни.

– Дело не только в моей работе. Это… моя семья, – настаиваю я, произнося целых десять ненужных слов, вместо двух, которые бы все решили.

Ты раздраженно взмахиваешь руками.

– Я твоя семья, моя мама твоя семья! У тебя были планы провести время со своей семьей!

– Я тебе не нужен позарез. А матери завтра нужен.

– Знаешь, Артур, хреновый же она начальник! Я все понимаю, она твоя мама, но ей пора научиться разделять работу и личную жизнь!

Я молча открываю и закрываю рот, как неисправный торговый автомат, в котором застрял товар. В наступившей тишине с улицы доносится дружный хохот компании, гуляющей теплым пятничным вечером по Блумсбери. Лучше бы мы веселились с ними.

– Что же ей… – запинаюсь я. – Джулия, это семейный бизнес.

– Нет. – Ты швыряешь в сумку сарафан и смотришь на меня. – Это бизнес. Им владеет твоя семья, но это бизнес. Нельзя выдергивать тебя на сверхурочную работу, заявляя, что твой сыновний долг – наладить чертов PowerPoint!

– При чем тут… Дело не только в… Это важно! – запальчиво восклицаю я.

– Важно?

– Да!

– Так важно, что, кроме тебя, попросить некого? Так важно, что тебе приходится отменять встречу с людьми, которые должны быть для тебя действительно важны?!

– Тоже мне событие! Всего лишь дурацкое барбекю!

Ты вдруг замолкаешь. На твоем лице застывает тоскливое выражение. Я чувствую себя так, словно заплыл далеко в море, а потом, оглянувшись, вижу, что меня отнесло за сотни метров от того места, где осталось полотенце. Не понимаю, как я настолько отдалился от простого «извини», но теперь туда уже не вернуться.

– Тебя, видимо, не волнует, что у моей семьи праздник и это для них важно? – Ты выкладываешь факты спокойно, без эмоций. – Ладно. Однако я предупреждала тебя заранее. За несколько месяцев. Отметила в календаре. Ты согласился. Ты обещал. И я вправе обидеться на то, что у тебя вчера вдруг поменялись планы.

– Ах вон как! – У меня лопается терпение. – Ты прекрасно знаешь, что мне эти посиделки неинтересны! Неинтересны, Джулия! Я вечно пытаюсь всем угодить, пытаюсь быть ответственным! Правда, не знаю зачем. И не знаю, зачем отстаиваю свой выбор пойти на работу, которую ненавижу.

– Так увольняйся! – парируешь ты. – Артур, уходи! Ты столько лет… Найдешь другую работу! Я помогу! Помогу разослать резюме. Я поеду в любую квартиру, в любой город. Только уволься!

– Учти, жить вот так мы больше нигде не сможем, – мрачно заключаю я. Интересно, от имени какого члена моей семьи я сейчас спорю?

– ПРЕКРАСНО! – Ты возмущенно таращишься на меня. – Я переживу, если в здании не будет сауны, кинотеатра и чертова сада на крыше!

Наверное, подсознательно я обижаюсь на твою неиссякаемую поддержку и заботу о моем благополучии. Она вынуждает меня шевелиться, ведь в моей затянувшейся неудовлетворенности виноват только я и никто больше.

И ты права, права во всем. Помню нашу студенческую квартирку. Самая тесная клетушка, в которой я когда-либо жил. Меньше многих гостиничных номеров, где я останавливался в юности. Помнится, мы с тобой отлично слышали друг друга, разговаривая из разных комнат. Наши голоса путешествовали сквозь дверные проемы с утра до вечера. Мне нравилось, что мы с тобой постоянно натыкались друг на друга.

– Если закончу пораньше, приеду на первой же электричке. Обещаю. – С каждой секундой я ненавижу себя все сильнее.

Компромисс повисает между нами в воздухе, но мы оба знаем, что никакого «пораньше» не случится и ты вернешься домой быстрее, чем я.

– Пойду прогуляюсь, – говоришь ты.

– Оставайся, я уже ухожу.

– Ты не понял. Я люблю тебя, просто хочу проветриться.

Словно несчастный влюбленный, я тенью следую за тобой. Смотрю, как ты обуваешься, как открываешь дверь нашей квартиры. На краткий миг, подобно Луне, которая гонит приливы и отливы, ты загоняешь подальше свою обиду и недовольство и каким-то чудом умудряешься поддержать меня даже теперь.

– Я очень рада тому, что у нас есть, – с грустной улыбкой произносишь ты. – Ты очень много работаешь. Но честное слово, я бы довольствовалась и вчетверо меньшей квартирой. Я бы жила где угодно, лишь бы ты был по-настоящему счастлив.

Ты выходишь, и я стою в тишине, глядя на захлопнувшуюся дверь. Помню, как у меня все переворачивалось внутри от ненависти к себе, жалости и стыда. Помню, как переживал, что сегодняшняя размолвка, которая произошла из-за меня, в дальнейшем может омрачить наши безоблачные отношения. И однажды по моей вине мы разойдемся.

Через некоторое время воспоминание меняется. Я смотрю, как опадает простыня, сотню раз. Еще столько же грохает дверь. И с каждым повтором тревога превращается в тихое спокойствие. Теперь я смотрю на нашу ссору как будто сквозь стекло. События аккуратно отделены от вызываемых ими эмоций. Меня уже не задевают ни сказанные нами слова, ни боль, которую я тебе причинил. Я постепенно освобождаюсь от недовольства собой, от чувства вины. Я смотрю на дверь нашей квартиры и практически с облегчением осознаю, что был бы не против, если бы ты не вернулась вообще.

31 августа

Глава 25

Все тело ломит, спина выгнута дугой, по венам растекается жгучий янтарный антидот. Стены моей лондонской квартиры рассыпаются в прах, и я снова в Призмолл-хаусе. Над моей кроватью склоняется Виллнер: одной рукой он держит мое запястье, а другой извлекает из порта опустошенный шприц.

Резкие, сотрясающие грудь глотки воздуха превращаются в размеренное дыхание. Я лежу на кровати, чувствуя, как по телу волнами прокатывается энергия, словно от дозы кофеина. В памяти медленно всплывают события предыдущих восьми часов: моя сессия с Коделл, дрожащий голос Лоррейн Дарси, я спускаюсь по железной лестнице, ноги деревянные, сердце разрывается от горя.

Вспоминаю, как вечером ко мне подошел Виллнер, и догадываюсь, что второй раунд Разделительной терапии был запланирован на вчера. Вспоминаю, как бреду по газонам и бессмысленно смотрю на океан, а потом меня накрывает чернота.

Я вспоминаю нашу ссору, которая произошла несколько лет назад, и вообще ничего не чувствую, хоть и знаю, что это сделано искусственно. Виллнер отпускает мою руку и молча выходит из комнаты, милосердно оставив меня в одиночестве. Когда он удаляется, а ко мне начинают возвращаться силы, я достаю из-под матраса твой полароидный снимок. Следующие несколько часов я лежу пластом, рассматривая твое лицо; в голове борются решительность и страх. Чтобы сбежать отсюда, мне предстоит преодолеть массу сложностей, но самое трудное – встать с кровати и начать процесс, который потом уже не остановить.

Одна за другой проходят минуты, а мои мысли то и дело возвращаются к той ссоре. Я потом столько лет страдал от чувства вины, даже после того, как извинился и ты меня простила. Должен признать, сейчас я чувствую себя так, словно с моих плеч сняли тяжелейший груз. Мне становится ясно, что имеет в виду Коделл, обещая облегчение, – мол, я уеду отсюда с кардинально изменившимся мышлением. Все логично: чем больше ее вмешательство лишает меня чувства любви, тем меньше я обращаю внимания на это вмешательство.

Но до того, чтобы превратить меня в бесчувственного истукана, еще очень далеко. Я решительно встаю с кровати и хожу по комнате туда-сюда, пока окончательно не восстанавливаю моторику рук и ног после наркоза. Кладу полароидную фотографию в нагрудный карман, снова лезу под матрас и достаю оттуда набор красных и желтых магнитных дротиков из игровой комнаты.

Подойдя к двери, я подношу дротик к магнитному сенсору, светящемуся красным огоньком, и двигаю, пока дротик не пристает к поверхности сенсора. Далее я проделываю то же самое с остальными дротиками в надежде, что значительное количество внешней магнитной силы обманет сенсор, и он не среагирует, когда дверь откроется. Впрочем, главное – ее открыть. Я упираюсь ладонями в серый пластик и, надавливая всем весом, пытаюсь медленно откатить дверь в сторону. Ухватиться не за что, ноги скользят. Моих усилий явно не хватает – дверь не сдвинулась ни на миллиметр.

После очередной долгой попытки дверь под моими ладонями вздрагивает и слегка трогается с места. Сквозь едва заметную щель ощущается дуновение прохладного воздуха. С бешено колотящимся сердцем я смотрю на сенсор. Красный огонек по-прежнему горит, а значит, меня, по крайней мере пока, не засекли.

Немного расширив щель, я босиком выскальзываю из комнаты, прокрадываюсь в темный коридор и вынимаю спрятанные ключи от «De Anima». Иду по коридору со статуями, через атриум и захожу в длинный, лишенный окон обеденный зал. Судя по расположению бельепровода на третьем этаже, он должен проходить через кухню. Я бегу вдоль бесконечного стола к двери, ведущей на кухню, и дергаю ручку.

Заперто. Я раздраженно выдыхаю. А кто говорил, что будет легко? Ладно, у меня в запасе еще одна попытка на другом этаже. Через минуту я крадучись иду по винтовой лестнице, затем по коридору второго этажа в направлении кабинета Коделл. На полпути я замечаю слева дверь, которая, скорее всего, ведет в помещение над кухней. Просачиваюсь внутрь, нащупываю на стене выключатель, но перед тем, как на него нажать, закрываю за собой дверь, чтобы свет не проник в коридор.

Пара секунд уходит на то, чтобы глаза привыкли к свету, и еще немного, чтобы оглядеться вокруг. Я стою в детской игровой комнате, однако каждый предмет здесь увеличен в несколько раз. Вот огромная башня из кубиков с буквами, разноцветный ксилофон размером с полноценный синтезатор, а в углу игрушечная машина, в которую я запросто помещусь.

Одну из стен целиком занимает рисунок цирка в мультипликационном стиле: улыбающиеся слоны, ведущий представления в красно-золотом костюме, львы, воздушные акробаты, клоуны и толпа восторженных зрителей. Бельепровода нигде не видно.

С нарастающим отчаянием я подбегаю к дальней стене и простукиваю ее костяшками пальцев, желая выяснить, есть ли что-нибудь за слоем штукатурки. Через полминуты простукиваний по радостно улыбающимся зрителям глухой стук едва заметно сменяется на чуть более гулкий.

Тук. Тук. Тук. Хрясь. ХРЯСЬ!

Улыбающиеся лица трескаются и проламываются внутрь. Я ищу какой-нибудь твердый предмет, но вокруг одна мягкая резина и закругленные углы. Перебрав в уме скудные возможности, я прихожу к неоднозначному решению. Стараясь не паниковать, ныряю в темные коридоры Призмолл-хауса и иду на первый этаж. Опасливо прокрадываюсь в коридор со скульптурами, нащупываю один из мраморных бюстов и пытаюсь слегка подвигать, чтобы понять, закреплен ли он на постаменте. Бюст легко поддается, я беру его под плечи и стаскиваю.

Несколько минут спустя, прижимая к груди двадцать кило чистого мрамора, я завершаю восхождение на лестницу. Двигаюсь медленно, боком. Мышцы на руках жжет, спина отваливается. Но если я выроню бюст, жуткий грохот, с которым он полетит по железным ступеням, огласит колокольным звоном весь Призмолл-хаус. Стиснув зубы, я заползаю на второй этаж. И хоть дальше неизбежно придется пошуметь, мои страдания быстро окупятся.

Я отвожу руки, в которых удерживаю безликую скульптуру, как можно дальше назад, а потом всем телом делаю рывок вперед. Кусок стены сантиметра четыре в диаметре проваливается внутрь – штукатурка и фанера сыпятся, как выбитые зубы. Просовываю руку в дыру и выламываю штукатурку. По улыбающейся толпе начинают расходиться трещины, негнущийся гипс покрывается сетью расколов.

С тяжким вздохом я смотрю на сделанный мной пролом в стене. Как первые едва заметные лучики солнца разгоняют ночной мрак, так моя душа озаряется робкими проблесками надежды при виде бельепровода на втором этаже! Заслонка открывается нехотя, со скрипом, и мне в лицо сразу же веет сквозняком.

Квадратный желоб чуть шире моих плеч уходит в непроглядную тьму. Неприятно, тесно, но это мой единственный путь на свободу, хотя впечатление складывается, что я полечу прямо в голодный желудок Призмолл-хауса.

Держась за кромку люка бельепровода, потихонечку лезу внутрь. В последний момент я бросаю прощальный взгляд на улыбающегося льва и стартую.

Глава 26

Я понемногу соскальзываю вниз, мое тело висит над глубокой черной пустотой. Уговаривая себя не паниковать, я медленно отпускаю кромку люка второго этажа и упираюсь руками и ногами в стенки бельепровода, пока не застываю на месте. Ощущая свое горячее дыхание на лице, я готовлюсь передвинуть руки и съехать вниз. Любое неточное движение, и я рухну в темноту или еще хуже – неудачно перевернусь и застряну, не в состоянии пошевелить зажатыми конечностями.

Кажется, весь бельепровод дрожит от грохота моего сердца. Медленно, очень медленно я переставляю одну ладонь, потом другую, одно колено, затем другое. Чувствуя, как мышцы сводит от напряжения, я потихоньку сползаю в темноту.

Мучительно тянутся минуты, я продвигаюсь ниже и ниже. Наконец пальцы нащупывают люк первого этажа, расположенный на кухне. И это лишь половина пути. Голова кружится, руки-ноги ломит, тепло моего тела так нагрело узкий желоб, что я словно в раскаленной духовке, пот заливает глаза.

И все же спустя некоторое время мое охваченное болью тело начинает двигаться более ловко и четко. Вот последние метры пути… Бум! Я застываю, пытаясь нащупать ногой конец желоба, но вместо этого обнаруживаю внизу неровную металлическую платформу. В недоумении опускаю вторую ногу, и тут до меня доходит, что я стою в металлической шахте. С вытаращенными от изумления глазами я кое-как нагибаю голову: под ногами массивная металлическая решетка, закрывающая отверстие желоба. Я надавливаю одной ногой, пробуя открыть решетку. Глухо.

Задыхаясь от волнения, я смотрю вверх. Надо мной двадцать метров гладкого металлического желоба. Путь вниз перекрыт, а значит, я замуровал себя в склепе шириной шестьдесят сантиметров. Плечи сдавлены, конечности зажаты, слабый свет, пробивающийся из люка второго этажа, недостижимо далек.

Крик о помощи готов сорваться с моих губ, однако я упрямо сжимаю рот и сильно зажмуриваю глаза, стараясь победить панику. Я думаю о тебе, о нашем доме, перебираю в памяти разные эпизоды: одни, еще расцвеченные эмоциями, и, что важнее, другие, лишенные их. Я собираюсь с мыслями, опять смотрю вверх и решаю проделать весь обратный путь до второго этажа.

Опять упираюсь потными руками и ноющими коленями в стенки бельепровода. И тут же чувствую, как сильно устал. Тело будто налито свинцом, я карабкаюсь с огромным трудом. Ладони прижимаются к липкому металлу, следом подтягиваются ноги, сквозь стиснутые зубы с шумом вырывается дыхание. Одна рука, вторая, одна… Я соскальзываю и с размаху падаю прямо на решетку. У меня вырывается громкий стон – сила удара приходится на ноги, вибрация пронизывает все тело. Сквозь боль приходит радостное осознание: решетка под ногами поддалась.

Скорее всего, крышка закреплена на тугой пружине, которая выдерживает вес моего тела в покое, но с силой, действующей в момент приземления, уже не справилась. И тут меня осеняет: если бы я грохнулся с большей высоты, то, наверное, смог бы решетку выбить.

Я сжимаюсь от ужаса при мысли о неминуемой боли, дыхание перехватывает. Затем, упираясь ладонями в металлическую стенку, ползу вверх. Полметра. Метр. Два метра. Головокружительно высоко, учитывая, что я собираюсь сделать. Я часто дышу сквозь стиснутые зубы и смотрю наверх, на призрачно светлое пятно люка второго этажа. Теперь оно не кажется таким далеким. Я даже смог бы до него добраться, если бы продолжил лезть дальше. Возвращение в неволю имеет свои плюсы – освобождение от страха, напряжения и боли. Но я делаю глубокий вдох, закрываю глаза и ухаю вниз. Полет длится долю секунды, а затем жуткий удар, скрежет металла и тошнотворный хруст кости. Прямыми ногами я со всей силы врезаюсь в металлическую решетку, она открывается, и мои голени и колени проваливаются вниз. В следующий миг сила сжатия пружины превозмогает силу тяжести, действующей на меня при падении. Решетка возвращается вверх, зажимая мои бедра; левую, явно сломанную, ногу простреливает дикая боль.

Я с шипением выдыхаю сквозь стиснутые зубы и протискиваюсь вниз, извиваясь всем телом. Наконец мне удается выбраться из челюстей решетки, и я падаю в пустую корзину для грязного белья. Решетка тут же захлопывается, разнося по подвалу гулкое эхо металлического лязганья. Я падаю на спину, и, помимо адской боли в ноге, у меня перехватывает дыхание от сильного кедрового аромата стирального порошка. Надо мной бельепровод, который изрыгнул меня из своих недр и снова равнодушно закрыл челюсть. Внутренний голос верещит, чтобы я лежал спокойно и не подвергал свое изнывающее от боли, потное, переломанное тело новым пыткам.

Тем не менее я гигантским усилием воли заставляю себя успокоиться и действовать. Трясущимися руками из последних сил хватаю борта корзины и выбираюсь на бетонный пол. Встать на левую ногу невозможно: ее тут же пронизывает острая боль. Ковыляя к гардеробу Виллнера, я отчетливо осознаю, как близко сейчас нахожусь от того места, где, скорее всего, он ночует. Я с трудом двигаюсь вдоль вешалок с формой, пока не нахожу бежевые брюки и зеленый фартук. Из расположенного рядом ящичка я достаю садовый совок. И только теперь, повернувшись к дальнему коридору, в конце которого есть незакрытый люк, ведущий наружу, я слышу в комнате Виллнера движение. Чуть различимо прошелестели простыни, скрипнула кровать, и миг спустя раздались неторопливые шлепки босых ног по каменному полу.

Глава 27

Я переношу вес тела на правую ногу и отчаянно хромаю к коридору, пытаясь двигаться быстро, бесшумно и при этом не сойти с ума от боли.

Двадцать пять метров. Двадцать.

Я буквально чувствую, как осколки сломанной кости скребут друг об друга. Звуки босых шагов мистера Виллнера сменяются стуком ботинок.

Пятнадцать метров. Десять. Пять.

Дверь комнаты Виллнера открывается, а я ныряю в спасительную темноту коридора. Слышу, как Виллнер спокойно идет в центр подвала, к бельепроводу. Я изо всех сил спешу к выходному люку в конце коридора, зная, что обойтись без грохота при открывании дверцы не получится. Более того, если меня заметят, сопротивляться я не смогу.

Прислушиваясь к передвижениям Виллнера, я оглядываю витрины холодильных камер, тянущихся вдоль стен коридора. За стеклами ряды шприцов, отсортированных по размерам, а под каждой камерой металлические выдвижные ящики, в которых, судя по ярлыкам, хранятся всевозможные медицинские инструменты.

Судя по звукам, Виллнер идет по подвалу в мою сторону. Стараясь не шуметь, я выгребаю из ближайшей камеры все шприцы, а из ящика достаю одноразовый скальпель с пятисантиметровым лезвием. Отступаю в темноту, попутно разрывая стерильную упаковку, и прячусь на одной из ступеней лестницы, ведущей к люку. В одной руке у меня наготове скальпель, палец другой – на поршне шприца с серым транквилизатором. У меня будет только один шанс воспользоваться тем или другим. У входа в коридор возникает фигура в серой пижаме. Я прямо чувствую, как глаза Виллнера, привыкнув к темноте, ощупывают коридор в поисках постороннего.

Несколько мучительных секунд он, кажется, смотрит прямо на меня. Наконец медленно отворачивается и идет обратно, к своей комнате. Я тихо выдыхаю от облегчения, но тут же слышу, как он выходит в другой коридор, в конце которого лестница на первый этаж. Хочет проверить, на месте ли я.

Я разворачиваюсь и начинаю путь по коротенькой железной лестнице к люку. Малейшая попытка нагрузить левую ногу вызывает волны адской боли. С мокрыми от слез глазами я доползаю до верхней площадки и чуть не падаю. Поворачиваю маховик, переводя замок в открытое положение, и толкаю дверцу люка спиной. Увы, она поддается лишь на пару сантиметров: дальше держит слой грунта.

Я рассовываю по карманам скальпель и шприцы с транквилизаторами, которые прихватил в холодильнике, а затем вставляю в узкую щель совок. Сдирая ладони, я проталкиваю совок все дальше и дальше. В итоге у меня получается высунуть руку целиком наружу, и я начинаю убирать землю над люком.

Снова толкаю люк, и он приподнимается побольше, а я чуть-чуть протискиваюсь наружу, в крохотную ямку, которую только что вырыл. Втыкаю совок вертикально вверх, в тонкий слой дерна над люком. Поднимаю руку выше и выше – дерн понемногу поддается. Наконец острие совка пропарывает его насквозь, и на меня сыпется земля с травой. Я лихорадочно расширяю отверстие и выкарабкиваюсь в ночную прохладу острова.

Отплевываясь от попавшей в рот земли, дико озираюсь, чтобы сориентироваться. Я в северо-восточном углу Призмолл-хауса, вот стена, где моя спальня с окном-полумесяцем. Вдали на юге темнеет ангар. Меня овевает свежий морской бриз. Я вдыхаю соленый воздух, но в следующий миг стискиваю зубы – по левой ноге словно растекается пламя. Видимо, на адреналине я не чувствовал боль, однако его действие ослабевает, и на меня обрушивается вся тяжесть последствий перелома.

Я с трудом бреду по дорожке между фигурными кустами, поднимая облака меловой пыли. Когда до ангара уже рукой подать, далеко позади слышится нарастающий шум. Неожиданно у меня подворачивается нога, и я падаю грудью на дорожку, задыхаясь от сильного удара и усеивая землю вокруг себя шприцами.

Слышно, как распахиваются двери Призмолл-хауса. Собравшись с духом, я встаю и преодолеваю последние мучительные метры. Одну ногу вперед, потом вторую, и вот я уже в темноте ангара. Скрип досок причала сменяется покачиванием палубы. Трясущимися руками я вынимаю из кармана ключи и лихорадочно пытаюсь вставить их в замок.

До меня доносятся приближающиеся голоса, сквозь щели в крыше ангара проникает луч фонаря. Ключ в замке, щелчок, поворот. Я распахиваю дверь и чуть не падаю в роскошный салон «De Anima». Ухватившись за перила, с облегчением снимаю вес со сломанной ноги и, хромая, забираюсь в капитанскую рубку. Панель управления на расстоянии вытянутой руки, а в ветровое стекло уже светит пляшущий луч фонаря.

Ключ в замке зажигания, пусковые механизмы включены. Поворачиваю ключ… Ничего не происходит. Я снова поворачиваю ключ и выглядываю в окно: на подходе к ангару возникают две пары ног. Меня накрывает отчаяние. Так вот почему Коделл и Виллнер не нагнали меня на дорожке. Они не торопятся! Отвернувшись от ветрового стекла, я еще раз пытаюсь запустить двигатель. В результате – та же оглушительная тишина. Я в ужасе провожу пальцами по пульту управления, проверяя, что не дает завести мотор. Наконец нащупываю маленькую панель, спрятанную под основным пультом. Чувствуя, как сердце выпрыгивает из груди, я нагибаюсь и дрожащими пальцами сдвигаю черную пластиковую крышку. Под ней кодовый замок с неизвестной мне комбинацией. Мое сердце перестает биться и ухает в черные воды, плещущие за бортом «De Anima».

Я почти не чувствую адскую пульсирующую боль в ноге, почти не вижу ровные ряды кнопок на пульте управления, почти не слышу приближающихся шагов. Наконец я оборачиваюсь: передо мной терпеливо стоят доктор Коделл и Виллнер.

– Разве это не доказательство мой правоты? – расстроенно говорит Коделл, показывая на мою сломанную лодыжку. – Никто на острове не причинил вам вреда, никто не подверг вашу жизнь опасности. Все это проделали вы сами. Вы – наибольшая угроза собственной безопасности. И ради чего столько усилий? Куда вы стремитесь, Артур?

Коделл недоуменно смотрит на меня и продолжает:

– Это ключевой вопрос. – Ее голос слегка срывается. – Куда вы стремитесь? Назад в пустую квартиру, к одиночеству и страданиям? И это, по-вашему, победа? Вы так рветесь отсюда, словно на Большой земле вас ждет Джулия… Ее там нет.

В глазах Коделл светятся жалость и грусть. Она с расстановкой произносит три слова, будто желая, чтобы каждый слог прочно отпечатался у меня в памяти:

– Джулии больше нет.

– Да пошли вы! – бормочу я, едва живой от усталости и боли. – Вы не психиатр. Вы хирург. По-вашему, мозги можно вырезать и починить, и вам даже невдомек, что это не так. Разве можно сделать человека счастливым насильно, против его воли? Вам это сходит с рук, потому что людям в конце концов становится все равно. А я так не хочу. Я не хочу.

Я оседаю на колени, слезы струятся по моим щекам, подбородку и капают на пол.

– Счастье есть счастье, Артур, – возражает Коделл, подавленная тем, насколько мы не понимаем друг друга. – И ваш протест, страстное желание вернуться в пустоту, вакуум лишь доказывает, как много работы нам еще предстоит.

Мягко ступая, ко мне подходит Виллнер и за руку поднимает с коленей. Последнее, что я слышу, – звук снимаемого колпачка шприца.

24 сентября

Глава 28

Я камнем падаю в холодную синюю воду, оставляя позади звуки и гравитацию, медленно погружаюсь глубже, в царство тишины и равномерного давления, и плыву по волнам памяти в поисках эпизодов с Джулией Мейсон. Я нахожу тебя в нескольких местах. Вот ты ждешь меня на Пеннинской тропе[28], а я, задыхающийся и мокрый от пота, бреду следом. А вот ты складываешь пазл на нашем кофейном столике и возмущаешься: «Ну где ты там, черт возьми?» – один из угловых кусочков никак не желает находиться. Вот ты на вокзале Кингс-Кросс, резко ускоряешь шаг, завидев меня в толпе встречающих.

Так много воспоминаний до сих пор живо. Яркие моменты наполняют меня светом и любовью и не дают забыть, что я к тебе чувствую. Хотя с каждым днем их все меньше. Я неспешно переворачиваюсь и отталкиваюсь правой ногой от стенки. Быстро скольжу под водой, все еще задерживая дыхание, а потом всплываю, чтобы глотнуть воздуха, и гребу кролем. Большая лампа-кольцо, закрепленная под потолком в подземном бассейне Призмолл-хауса, струит бледные лучи. Я окунаю голову в хлорированную воду и делаю взмахи руками.

Спустя полминуты неловко разворачиваюсь и плыву обратно. Из всех упражнений, показанных после перелома лодыжки, единственное, что мне понравилось, – это ежедневное плавание. Какое облегчение – освободиться от простреливающей боли, не быть постоянно начеку, чтобы не наступить на ногу. Но самое главное – я с удовольствием освобождаюсь от костылей, которые мне прописала Коделл.

Через полчаса мышцы дрожат от усталости. Я подплываю к алюминиевой лестнице и вижу протянутую руку. Виллнер принимает весь мой вес на себя, и я взмываю на выложенный плиткой бортик бассейна. Затем он вручает мне костыли и сложенное полотенце и лишь тогда отходит в сторону.

– Спасибо, – бормочу я, вытирая полотенцем лоб.

С еще мокрыми волосами я иду по дорожкам. Сзади неотступно следует Виллнер. Доктор Коделл советует гулять, чтобы я привык к костылям и научился уверенно на них передвигаться. Раньше я особенно не приглядывался, а теперь вижу, что все кусты и растения в саду относятся к вечнозеленым. Они по-прежнему сочно-зеленые, и если бы не поблекшая лаванда и засыхающие розы, можно и не заметить, что началась осень.

Со дня моего неудавшегося побега миновало три недели, – знаю лишь потому, что педантично отмечаю для себя каждый прожитый тут день. Первую неделю я передвигался на кресле, выпрямив больную ногу, а сессии с Коделл временно были перенесены на первый этаж. Однако сеансы Разделительной терапии продолжались с завидной регулярностью и по-прежнему наверху.

Иногда я открывал утром глаза и вздрагивал от неожиданности, увидев над собой потолок комнаты третьего этажа. В другие дни (думаю, изначально так и планировалось) я просыпался в своей кровати подозрительно уставший, смутно ощущая в мышцах остаточное действие серого транквилизатора, как будто сеанс терапии был просто сном.

Утро перетекает в день. Я смотрю, как за окном в форме сердца проплывают и уходят за горизонт частные яхты, курсирующие между Дублином и островом Мэн. Около недели назад, когда начались холода и гулять стало не так приятно, я открыл для себя библиотеку. Помещение в ренессансном стиле занимает часть первого и второго этажа с лестницей в центре. Стены библиотеки отделаны деревянными панелями, которые чередуются с высоченными книжными шкафами до потолка. Я укутываюсь в один из пледов с эмблемой Института Коделл и, попивая принесенный Виллнером чай, читаю почти до вечера. Наугад беру с полок книги и ухожу в них с головой: история, философия, велоспорт на Олимпийских играх. Я даже начал узнавать кое-что новое.

За окном проходит очередной корабль. Я допиваю свой быстро остывающий травяной чай и смотрю на Виллнера.

– А нет ли у вас чего-нибудь… покрепче?

По-моему, уголок его рта дергается в едва заметной улыбке. Виллнер поднимается с кресла в другом конце комнаты.

– Или хотя бы вредного типа «колы»?

Виллнер кивает, уносит мою чашку и блюдце, а я продолжаю листать книгу, посвященную советской фотографии. После инцидента с «De Anima» Виллнер не сводит с меня глаз. Подобные краткие отлучки – это те немногочисленные мгновения, когда он оставляет меня одного.

Ущерб, который его новые обязанности нанесли основным, не заставил себя долго ждать: вынужденный ходить за мной по пятам, Виллнер не успевает обслуживать Призмолл-хаус. Вчера вечером, проведя пальцем под прикроватной тумбочкой, я с огромным удовольствием обнаружил толстый слой пыли.

Я смотрю в окно, выжидая, пока Виллнер не исчезнет в конце коридора. Затем беру один костыль и быстро ковыляю к дальней стене библиотеки. Огромное количество старых изданий не содержат надписей на корешке, а значит, найти конкретную книгу можно только методом проб и ошибок. Сначала я искал не торопясь, давая лодыжке время срастись. Дабы не привлекать к себе лишнего внимания, в присутствии Виллнера я рассматривал первые попавшиеся тома, прикидываясь просто любителем книг.

На самом деле меня интересовала одна-единственная книга. И вчера я ее наконец-то нашел! Я тянусь за старинным атласом. Это громоздкое подарочное издание, тащить такую глыбу – тот еще подарочек. Я с усилием вынимаю атлас с полки и, дрожа от натуги, несу к ближайшему столу. Вчера, когда Виллнер вернулся слишком рано, я сунул твою фотографию между страниц, и теперь импровизированная закладка позволит мне продолжить работу быстрее. Я пролистываю буквально пару страниц, и книга сама раскрывается там, где лежит твой снимок. На развороте изображена карта Ирландского моря с россыпью малых островов. Возраст у атласа солидный, и границы в нем были выведены чернилами еще до раздела Ирландии, но рыбацкая деревушка Портколли указана точно там, где она есть и по сей день. А в паре сантиметров к северу, посреди океана цвета блеклой сепии, виднеется необитаемый остров, на котором ныне стоит Призмолл-хаус.

Из всех подобных книг в библиотеке только в этом атласе указаны наиболее точные размеры северного побережья Уэльса. Поскольку карандаши и ручки мне на руки больше не выдают, я делаю на полароидном фото несколько маленьких надрывов с помощью графического масштаба – так у меня появляется примитивная линейка. Я кладу самодельную линейку между берегом острова и Большой землей. Восемь с половиной километров.

Из коридора доносится тяжелая поступь, ботинки по-военному печатают шаг. Эх, надо было просить напиток посложнее. За несколько секунд до появления Виллнера я успеваю спрятать атлас под стол и сунуть фотографию в карман.

Ординарец Коделл входит в библиотеку и неспешно направляется ко мне. В его руках вычурный серебряный поднос, на котором стоит газировка со льдом. Я потягиваю напиток и любуюсь видом штормового Ирландского моря. Восемь с половиной километров открытого водного пространства. Сто семьдесят кругов[29] в олимпийском бассейне плюс отягчающие факторы в виде погодных условий, течений и гипотермии.

Через несколько часов Виллнер помогает мне спуститься из библиотеки в объятый тишиной обеденный зал, где меня ждут тортеллини[30] с рикоттой[31] и шпинатом. После трапезы я возвращаюсь к себе в комнату.

Все еще обдумывая детали рискованного заплыва, я с трудом встаю на колени и прячу твой, к великому прискорбию уже надорванный, снимок обратно под матрас. И вдруг все мои расчеты летят к чертям: кончиками пальцев я касаюсь незнакомого предмета. В недоумении сую руку поглубже и пытаюсь определить, что же там такое. Нащупываю тонкий ламинированный квадрат. Какая знакомая вещица! Я не только уже видел подобные – одна из них у меня в руке!

Медленно, почти нехотя, я достаю находку из-под матраса и изумленно смотрю на вторую полароидную фотографию. Первый снимок я аккуратно надорвал в нескольких местах, а второй лишен этих недостатков, но на обоих то же самое изображение: твое улыбающееся лицо, сильно засвеченное вспышкой. Я сам сделал эту фотографию на вечеринке, которую мы с тобой устроили вместо свадебного банкета. И точно помню, что второго снимка не было.

Накатывает знакомое неприятное чувство: словно темная туча наползла на солнце. Мой мир перевернулся, я вновь ощущаю себя пешкой в руках Коделл, причем понять правила ее игры у меня столь же мало шансов, как и выбраться из Призмолл-хауса.

Стараясь подавить тревогу, я сосредоточенно вглядываюсь в фотографии. Мои глаза перебегают с одного снимка на другой, я изучаю каждую деталь, пытаясь угадать, с какой целью мне оставили копию.

Я не знаю, что именно ищу. Две минуты сосредоточенного поиска, и я нахожу искомое. И хоть я на костылях, у меня уходит вдвое меньше времени, чтобы найти Коделл.

– Ну и что это?!

Она сидит в кресле в игровой комнате. Доктор делает пометку в книге и откладывает ее на столик. Я выкладываю две фотографии.

– А! – тихо восклицает Коделл и поворачивается к Виллнеру. – Оставьте нас ненадолго, пожалуйста.

Тот молча кивает и удаляется в направлении атриума.

– Снимки разные, – обвинительным тоном произношу я. – На второй фотографии другой человек. Она похожа на Джулию, но… кто это?

– Никто.

– Никто! – возмущенно выплевываю я доктору в лицо.

– Буквально, – невозмутимо подтверждает Коделл. – Человека, изображенного на этой фотографии, не существует. Образ сгенерирован нейросетью по запросу «создать человеческое лицо, отличающееся от выбранной фотографии на три – пять процентов».

– Но вы же заставляете меня забыть Джулию!

– Не забыть, – возражает Коделл. – Цель – диссоциация от источника зависимости. Вот и все, что мы пытались делать.

– Допустим. – Я мысленно перебираю ее мотивы, пока не прихожу к удовлетворяющему меня выводу. – То есть вы думали, что я потерял оригинал, и решили подсунуть мне снимок другого человека? Я правильно понимаю?

Доктор Коделл пару мгновений обдумывает ответ, глядя на стол, а потом вскидывает глаза и с пугающим спокойствием сообщает:

– Нет, Артур. Джулии нет ни на одном из этих снимков.

Глава 29

Я озадаченно хмурюсь. Инстинктивно смотрю на фотографии и опять на Коделл, пытаясь отыскать смысл услышанного в ее бесстрастном взгляде.

– Что?

– Мы клали новые полароидные снимки ежедневно с самого начала вашего лечения, – объясняет она. – Понемногу изменяли черты лица, и в итоге получилось изображение человека, лишь отчасти напоминающего вашу жену.

– Нет. Нет. Это просто чертов обман разума, – уговариваю себя я.

– Вы уверены?

– Я знаю, как выглядит моя жена!

– Люди очень невнимательны, Артур. Вы удивитесь, как сильно можно сдвинуть восприятие, если потихоньку изменять воспринимаемый объект.

Все мышцы тела каменеют. Шумно втянув носом воздух, я хватаю со стола оригинальную фотографию и внимательно на нее смотрю. В эти мгновения весь остальной мир перестает для меня существовать. Вот твои кудрявые локоны, та самая беззаботная улыбка, серебряные серьги, которые ты купила, когда мы ездили в Брайтон.

– Какого цвета у нее глаза?

Вопрос вонзается осколком стекла, разрушив иллюзию, которую я принимал за реальность. Я был уверен, что это твое лицо. Лицо женщины, рядом с которой я просыпался пятнадцать лет подряд. У тебя карие глаза, орехового оттенка. Однажды вечером, подвыпив, я спел тебе песню Вана Моррисона про кареглазую девушку[32]. Помню, как, глядя в твои глаза, признался, что они словно две спиральные галактики с едва заметным изумрудным ореолом вокруг зрачка.

У женщины на снимке зеленые глаза: кареватые, но все же именно зеленые. Губы изогнуты чуть иначе, брови (с которыми ты так воевала) чуть симметричнее твоих. Теперь я понимаю, что человек на фотографии – всего лишь отдаленно знакомое лицо, созданное нарочно, чтобы незаметно заместить мои воспоминания о твоей истинной внешности.

Мой гнев и возмущение иссякают, лишенные подпитки, уступая место самобичеванию. Я чувствую себя так, будто предал тебя и твою память. Каждый вечер, когда я всматривался в полароидный снимок, я, сам того не ведая, способствовал стиранию твоих черт из памяти и влюблялся в очередное творение нейросети.

– Вы же понимали, что все вскроется! – Я тычу пальцем в новую фотографию. – Оставили это у меня под матрасом, зная, что старый снимок где-то еще. Вы наверняка подозревали, что он у меня, а значит, рано или поздно я догадаюсь о ваших махинациях.

Коделл не принимает и не отвергает мои обвинения, позволяя мне самому делать выводы.

– Вы хотели, чтобы я заметил, – выдыхаю я. – Чтобы испытал чувства, которые переживаю сейчас. Хотели. Ибо диссоциация имеет смысл, только если я понимаю, что происходит.

Молчаливый взгляд Коделл подтверждает правильность каждого моего вывода.

– Верните мне оригинал! – требую я. – Это моя собственность. Отдайте мне его.

Коделл вздыхает, наблюдая мой протест со смесью жалости и разочарования. В ее глазах, устремленных на меня, столько самообладания и бесстрастности, что я чувствую, как внутри шевельнулся страх.

– Хорошо же!

Я ухожу к себе в комнату и по пути встречаю Виллнера, который возвращается обратно. Оба снимка у меня. Касание ладони, и дверь моей комнаты плавно отъезжает в сторону. Пока серая панель двигается, я размышляю: интересно, что тут делал Виллнер? И почему человека, который провел со мной бок о бок три недели, просят выйти вон? Как только дверь открывается, я все понимаю. Пол в комнате, словно опавшие листья, усеивают сотни полароидных снимков. Некоторые лежат изображением вверх: бесчисленные улыбки обращены к потолку, тысячи глаз косятся на меня, когда я мрачно захожу внутрь.

Я поднимаю несколько случайных фотографий и выкладываю перед собой веером, как игральные карты. Три похожих, но разных лица – вариации на заданную тему, обыгрывающие ключевые черты, в которые я когда-то влюбился до того, как они приобрели чужеродный элемент.

Откладываю в сторону эти три снимка и собираю остальные. Меня обманывали, оригинал наверняка спрятан в кабинете Коделл, и его нет среди этих подделок. Скорее всего, она исключила твою фотографию из этого набора, дабы заставить меня просмотреть каждый снимок и убедиться, что я не могу тебя узнать.

Просматриваю фотографии – первую сотню, вторую, третью, – а где-то на заднем плане крепнет подозрение, что настоящий снимок уже прошел через мои руки и я его пропустил, забраковал, положил к подделкам и ими же завалил сверху.

Проходят часы. Дрожащей рукой я бросаю последний снимок на кровать к остальным. Семьсот девяносто восемь улыбок. По моему окаменевшему лицу больше не катятся слезы. Я их уже выплакал. После всего пережитого я словно умер изнутри.

В дверь трижды громко стучат. Меня скорее ставят перед фактом, а не спрашивают позволения войти. Вскоре дверной проем заполняет мощная фигура. Виллнер терпеливо ждет, чтобы я последовал за ним.

Я вытираю рукавом глаза и поворачиваюсь к нему.

– Пожалуйста, – обессиленно прошу я. – Неужели этого недостаточно?

Виллнер не двигается. На долю секунды я невольно восхищаюсь. Когда одного лишь намека на применение силы достаточно и само воздействие даже не требуется, это внушает уважение. Наверное, так себя чувствуют дикие лошади, когда их объезжают: к ним приходит мрачное понимание, что при любом раскладе в итоге придется принять навязанный выбор и подчиниться наезднику. Разница между бунтарством и покорностью лишь в затраченном времени.

Я беру костыли и хромаю за Виллнером. После коридора с бюстами я готовлюсь поворачивать к лестнице на второй этаж, но, к моему изумлению, Виллнер идет прямо через атриум и дальше по коридору к выходу из здания. Вынув из кармана пиджака ключи, он отпирает двери. С тяжелым лязгом металлический засов отъезжает в сторону, двери на хорошо смазанных петлях плавно распахиваются наружу, впуская в здание волну прохладного осеннего воздуха. Виллнер улыбается, жестом приглашая меня прогуляться по саду.

Свежий ветер шелестит по аллеям кустов, холодный воздух наполняет легкие и пробуждает чувства. Виллнер ведет меня по дорожке до границы сада. Там на земле лежит темное покрывало.

– Она в курсе вашей затеи? – интересуюсь я.

Виллнер традиционно безмолвствует и останавливает меня у края покрывала. Я смотрю вниз и не сразу различаю в сумерках шотландскую клетку на пледе для пикника. Виллер жестом предлагает мне сесть и протягивает руку, помогая устроиться. Я долго на него смотрю, прежде чем позволить усадить себя на край пледа. И вот я сижу, неловко вытянув одну ногу и положив костыли рядом. Виллнер тоже усаживается.

Нас обдает порывом холодного ветра, мы смотрим на море за ангаром, на мерцающие огни далекого берега, на желтые маячки катера береговой охраны. Виллнер невзначай кидает взгляд на часы, а я поворачиваюсь к Призмолл-хаусу, быстро отыскивая глазами огромное круглое окно в кабинете доктора Коделл. Интересно, смотрит ли она сейчас сюда, стоя за темным круглым стеклом. Отчасти мне хочется, чтобы так и было.

– Ее там нет, – слышится раскатистый бас с характерным валлийским акцентом.

Онемев от изумления, я медленно поворачиваюсь к сидящему рядом человеку. Виллнер сидит по-прежнему глядя на океан, как будто не заговорил со мной впервые за все время.

– Я подумал, что нам не помешает побеседовать, – спокойно заявляет он. – С глазу на глаз. Как мужчина с мужчиной.

Глава 30

В следующие несколько секунд выражение моего лица наверняка напоминает гримасу сломанной марионетки: застывшая маска с отвалившейся челюстью. В голове нарастает гул, заглушая все остальные звуки, подобно гудку мчащегося навстречу локомотива. На пороге сознания теснятся, отпихивая друг друга, потрясение, обида, любопытство и еще десятки разных эмоций.

Ошеломленный нестройным хором совершенно разных переживаний, я выдаю первое, что приходит в голову:

– Вы из Уэльса?

С теплым, искренним смехом Виллнер достает из переносного холодильника бутылку и цепляет крышку за его край. Пара ударов ладонью – и крышка падает в траву.

– А вы решили, я из Англии? – Он протягивает мне пиво. – Большинство англичан думают так же.

Я смотрю на бутылку, покрытую капельками конденсата. В других обстоятельствах освежающее пиво прохладным вечером, да еще в столь живописном месте, доставило бы мне массу удовольствия, но от одной мысли принять что-либо из рук этого человека по коже бегут мурашки. Воображение рисует страшные картины, как Виллнер впрыскивает через крышку бутылки яд, желая отомстить за то, что папоротники в атриуме засыхают, пока он целыми днями таскается за мной.

Впрочем, учитывая, как важно доктору Коделл мое благополучие, и то, насколько Виллнер ей предан, следует предположить, что напиток безопасен для употребления. К тому же, захоти Виллнер меня отравить, он бы мог спокойно ввести яд прямо в вену.

Я беру бутылку и делаю глоток.

– А меня мама учила говорить «спасибо», когда тебе что-то дают, – замечает он.

– Как трогательно! А что она говорила о похищении людей? – парирую я.

Виллнер от души смеется. При исполнении рабочих обязанностей он словно каменный истукан, но в часы досуга – добрый весельчак, который в ответ на мою подколку заливается искренним смехом.

– Вот ведь язва, – качает головой Виллнер. – Знаете, Артур, кроме шуток, вы нам устроили настоящий кошмар.

Он запрокидывает голову и смачно вливает в себя пиво. Глядя, как жидкость медленно уходит из бутылки, я составляю свое первое впечатление от слов и интонаций Виллнера. Несмотря на прямолинейность, злости в его словах нет. Он будто рассказывает за столиком в пабе о тяжелой смене на работе, которую все равно очень любит.

Опустошив бутылку наполовину, Виллнер продолжает:

– Эта женщина из кожи вон лезет, чтобы вам помочь, а вы сопротивляетесь. Знаете, что я говорю себе каждый раз, когда вы выкидываете очередной фортель?

Виллнер делает паузу, ожидая, что я проявлю искреннее любопытство. Неужели не догадывается, что в этой ситуации условия диктует он? А может, просто не обращает внимания, что собеседник целиком в его власти? Мне остается лишь промолчать, и постепенно Виллнер принимает мой выбор.

– Я напоминаю себе, что вы не видели того, что видел я. Сюда приезжают сломленные люди: наркоманы, алкоголики…

– Вдовы? Вдовцы? – добавляю я, и, к моему изумлению, он кивает.

– Именно! Те, кто не может отпустить то, что их разрушает. Отчаявшиеся вылечиться пациенты, которые потеряли последнюю надежду. И всех она спасла. Доктор оттаскивает их от края, вдыхает жизнь в их бренные тела и отправляет домой с возликовавшими сердцами. Она бы делала это бесплатно, если бы могла. Забота о людях для нее превыше всего. Она… защитница жизни на земле!

– А знаете, что вижу я? – спрашиваю я, глотнув пива. – Я вижу человека, который полностью доверился доктору Коделл и в итоге превратился в ее чертову прислугу! Да поймите же, Коделл зарабатывает на жизнь тем, что копается в головах людей! Вас не смущает, что вы слепо ее любите?

– Ха! – громко восклицает Виллнер. – Ей неважно, нравится она или нет. Доктор хочет лишь одного – забрать боль, исцелить человека. Артур, вы точно волк, угодивший в капкан: кусаете руку того, кто пытается вас освободить. Вы бы увидели, если бы действительно…

Виллнер со вздохом допивает пиво, укладывает пустую бутылку в переносной холодильник и достает новую. Убедившись, что я еще не допил свое, закрывает крышку с термоизоляцией.

– Можно я расскажу одну историю? – спрашивает он. – Про пациента, похожего на вас, которого Коделл спасла.

– Разве у меня есть выбор?

– Естественно! – Виллнер слегка раздражен, но не задет моей враждебностью; так можно реагировать, когда ребенок молотит тебя кулачками по груди. – Я вас тут не держу, Артур. Я просто подумал, что вам не помешало бы с кем-то поговорить. Если предпочитаете лечь спать, я не против.

Не имея ни малейшего желания беседовать с Виллнером, я поворачиваюсь к Призмолл-хаусу и уже собираюсь решительно встать и удалиться к себе в комнату, когда кое-что привлекает мое внимание. Слева, чуть позади меня, под живой изгородью в лунном свете блестит какой-то предмет – медицинский шприц, наполовину забросанный землей. Один из тех, что я уронил, когда три недели назад пытался сбежать. Валяется, никем не замеченный, на расстоянии вытянутой руки. У меня перехватывает дыхание.

Я так упорно пытался сбежать из Призмолл-хауса, придумывал, как преодолеть систему защиты. А теперь Виллнер привел меня почти к «De Anima», наверняка без ведома Коделл, и средство, чтобы его вырубить, прямо здесь, под рукой! У меня все шансы на успех: неожиданно вколю Виллнеру седативное, оттащу к яхте и вытрясу код, пока его мозг одурманен и податлив. Сегодня же ночью я мог бы сбежать и забыть остров как страшный сон. Нужно лишь одно – выбрать подходящий момент.

– Ладно, – отзываюсь я, глядя на Виллнера. – Что там за история?

Он расплывается в улыбке.

– Жил-был один паренек, грешный малый, ростом здоровенный, а характером тише воды ниже травы. Угадайте с трех раз, о ком речь? – Виллнер смеется собственной шутке, а я представляю, как всаживаю ему в шею шприц. – Парнишка не знал, что делать со своей жизнью, не мог ничего решить, но никого не хотел подвести. У отца особых возможностей не было, и он взял сына на ярмарку вакансий, чтобы тому помогли сориентироваться в жизни. На ярмарке отец сразу же заметил стенд британской армии и стал уговаривать сына пойти служить. Это, мол, тебя закалит, даст толчок, приучит к дисциплине. И знаете, что ответил сын?

– Нет, – бормочу я, косясь на шприц. – Поведайте.

– Он сказал: «Конечно, папа. Как скажешь, папа!» – с улыбкой мотает головой Виллнер. – Всю жизнь парень мучился от угрызений совести. Вечно чувствовал себя виноватым, боялся не оправдать ожиданий. Боже, вам не понять!

Мне странно видеть, что он вспоминает о довольно тяжелом прошлом с этакой ностальгией. Я не спеша допиваю пиво и, протянув пустую бутылку, напряженно жду, когда Виллнер отвернется, чтобы убрать ее в холодильник. Как только он отворачивается вправо, я осторожно наклоняюсь влево. Затаив дыхание, протягиваю растопыренные пальцы над травой, к сухой затвердевшей земле, и в то же время не спускаю глаз с коротко остриженного затылка моего спутника. Виллнер все еще занят: аккуратно убирает пустую бутылку.

Мои пальцы скребут по земле; даже отвернувшись от Виллнера, дотянуться не получается. Я сгибаюсь сильнее, растягивая все связки ради нескольких лишних сантиметров. Кончики пальцев касаются шприца… и в этот момент сзади хлопает крышка холодильника. Я едва успеваю сесть прямо, старясь не выдать раздражения, как Виллнер уже протягивает мне новую бутылку пива.

– И вот мне восемнадцать, я за тысячу километров от дома. Увалень, который таскает за всеми сумки. Одеяла на мой рост, естественно, нет, – посмеивается он. – Зато я обрел там кое-что важное: семью, цель. И старался им угодить. Как всегда.

Виллнер вдруг меняется в лице. Я потягиваю пиво и вижу, как он мрачнеет, взгляд его становится задумчивым, голос звучит торжественно и мрачно. Развязка истории с каждым словом становится все очевиднее.

– Однажды мы зачищали дома, – хмуро продолжает он. – Я всегда говорю: это как движение в Лондоне: надо спешить, времени в обрез, смотреть по сторонам некогда. Я иду вперед, кричу, проверяю углы, и так дверь за дверью. И вдруг в соседнем здании раздаются выстрелы, начинается кутерьма, все кричат…

Виллнер замолкает, и я чувствую, насколько же этот могучий человек раним.

– Люди не понимают, что нет смысла орать, особенно если тебя все равно не поймут… И не надо ничего скрывать, потому что все тайное становится явным. Один старик громко кричал, да так злобно, что я психанул. Рядом стреляли, музыка из магнитофона заглушала голос командира, и…

Виллнер дважды резко поднимает бутылку, образно показывая два злополучных выстрела.

– И он упал. Я знал, что старик умер мгновенно, но мне было слышно чье-то судорожное дыхание. Тогда я глянул вниз, а там… на полу, придавленная мертвым стариком, девочка. Лет десять, не больше. В голове дыра, бедняжка вот-вот испустит последний вздох.

Мы сидим в молчании. Слышится только шелест травы, ветер и шум волн. На краткий миг я отвлекаюсь от лежащего на земле шприца и перевариваю рассказ Виллнера. А что, если воззвать к его человечности? Может, мне удастся его убедить? Может, где-то в глубине его души еще теплится искорка сострадания?

Виллнер смотрит на меня, и я пытаюсь выразить во взгляде сочувствие и понимание в надежде, что он ответит тем же. Вместо этого из горла Виллнера доносятся отрывистые кашляющие звуки, губы растягиваются в озорной улыбке, и он начинает от души хохотать. В глазах у Виллнера пляшут чертики, он изумленно мотает головой.

– Вот уж не думал, что доживу до этого дня! – Он складывается пополам от смеха. – Сочувствие от самого Артура, мать его, Мейсона! Надо же, вы на такое способны?!

– Что?! – вырывается у меня. – Погодите, это был розыгрыш?

– Нет! – удивленно улыбается Виллнер. – Почему вы спрашиваете?

Он смотрит с искренним недоумением, и тут меня осеняет. Я прокручиваю в голове его рассказ: философские паузы, скрывающаяся под улыбкой ранимость, плечи, поникшие под грузом тяжких воспоминаний. Я все это выдумал. Виллнер держался спокойно от начала и до конца истории, а я, ожидая увидеть в его глазах раскаяние или чувство вины, нашел в них то, чего там не было. Теперь я осознаю, что его интонация не менялась, голос не дрожал, а улыбка не сходила с лица.

– По-моему, вы не сильно переживаете из-за той истории, – замечаю я в надежде, что он возразит.

– О, я переживал, раньше, – счастливо улыбается Виллнер, подчеркивая, что все это в прошлом. – Я погибал, разваливался на куски. Я убил маленькую девочку, так случилось. Чувство вины причиняет физическую боль. У меня в голове было чертово осиное гнездо. Я не мог есть, не мог спать. Я рыдал, как маленький, или тупо пялился в стену.

Вспоминая себя прежнего, Виллнер недоуменно мотает головой. В это время я осторожно кладу руку на костыль, чтобы при первой же возможности тихонько пододвинуть им шприц поближе к себе.

– Представьте себе, мне повезло, – продолжает Виллнер. – Элизабет только начинала здесь работу, искала пациентов, которые помогли бы ей отшлифовать методику.

– То есть подопытных кроликов?

– Участников! – рявкает Виллнер. – Мы даже не платили! Опять же, отец заставил. Я вообще не хотел уезжать из дома!

Он улыбается своим воспоминаниям.

– Я поначалу испугался, когда она заставила меня сесть в кресло и отправила в тот самый дом. Ба-бах! Ба-бах! Ба-бах! Я снова и снова повторял те два выстрела и смотрел в глаза умирающей девочке. Порой я думал: так вот каково в аду! – Виллнер смеется, дивясь собственной наивности. – Но когда я прошел весь курс… я помнил каждую секунду, но теперь мои чувства превратились в ровную линию. Ни горя, ни радости, просто событие, которое когда-то произошло. Впервые в жизни я стал свободным! Ни вины, ни ненависти к себе! Это было чудо.

Виллнер вдыхает ночной воздух. От него настолько мощно исходит чувство внутренней гармонии, что в какой-то момент я прямо кожей ощущаю эти волны. Только сейчас я наконец-то разглядел этого человека и теперь понимаю, почему он, даже не задумываясь, делает со мной все, что прикажет доктор. Коделл не только спасла Виллнера, когда он находился на грани безумия, но и избавила от чувства вины. Он не страдает от того, что творил со мной, и, наверное, не смог бы, если бы даже захотел.

Я проглатываю остатки пива и передаю Виллнеру пустую бутылку.

– А вы не думали, – спрашиваю я одновременно с любопытством и возмущением, – что вам следовало бы испытывать чувство вины?

Виллнер мотает головой, добродушно улыбаясь, как будто мой вопрос его позабавил.

– С какой стати? Почему я должен взваливать на себя вину? Я уже не смогу извиниться и не смогу ничего исправить. А как насчет вас? Сколько еще вы намерены лишать себя счастья, чтобы доказать любовь к женщине, которой даже нет в живых?

Продолжая говорить, он отворачивается, чтобы убрать мою бутылку из-под пива. Я резко наклоняюсь влево и шарю костылем по земле, стараясь подгрести к себе шприц. Костыль елозит среди грязи и корней, задевая, но не сдвигая с места шприц, который слишком плотно засел в земле.

– Артур, вы и сами скоро убедитесь. Зависимость, скорбь, вина, которую нельзя искупить… Они лишены смысла. Это путь в один конец, тупик. Но когда вы от них освобождаетесь… О, Артур, это счастье! Понимаете? Я знаю, о чем говорю. Дайте ей шанс, и вы сами все увидите.

Виллнер начинает закрывать крышку, и в последней попытке я умудряюсь подгрести костылем шприц прямо себе на ладонь. Быстро хватаю шприц и поворачиваю иглой к Виллнеру. А он любуется звездами и даже не смотрит в мою сторону.

Я медленно выдыхаю и готовлюсь воспользоваться выпавшим шансом. Удар в шею, нажатие на поршень, упорная борьба, я зажимаю Виллнеру рот, пока он медленно теряет сознание.

Потом я опускаю глаза на шприц в руке, и у меня вытягивается лицо: в лунном свете в прозрачном цилиндре поблескивает янтарная жидкость. Там не транквилизатор, а антидот, которым меня приводят в чувство! Так называемое оружие совершенно бесполезно! Очередная моя попытка сбежать с треском провалилась.

– Скажите… – Я на мгновение задумываюсь, понимая, что шансов у меня не больше, чем кораблей, проходящих в темном далеком море. – Вам правда стало легче, когда вы все отпустили?

– О, вы не представляете насколько! – безмятежно улыбается Виллнер. – Вы и близко не представляете. Жизнь, свободная от чувства вины, боли и печали. Это же подарок! Поэтому я и позвал вас сюда. Чтобы объяснить, какое сокровище предлагает вам доктор…

Пока я молча размышляю над его словами, в голову приходит коварный план. Я упорно сопротивлялся доктору Коделл и всему, во что она верит, и теперь будет крайне подозрительно, если мое отношение резко изменится. Впрочем, сейчас я могу прикинуться перед Виллнером, будто его слова запали мне в душу, помогли задуматься о лечении. И если он, в свою очередь, сумеет убедить доктора Коделл, что я готов участвовать в терапии, тогда можно симулировать прогресс, счастье и в итоге полное восстановление.

Восемь с половиной километров открытого водного пространства. Сто семьдесят кругов в олимпийском бассейне. Пока я в состоянии проплыть лишь малую часть этого расстояния. И даже если я стану тренироваться изо всех сил, есть вероятность, что к тому моменту, когда я буду готов отправиться в путь, лечение доктора Коделл завершится.

Если она поверит, что мне лучше, подтвердит мое восстановление и выпустит с острова на месяц, на неделю… на час раньше запланированного срока, я смогу вернуться домой, сохранив хотя бы крохотный кусочек нашей жизни нетронутым.

Виллнер встает, помогает подняться мне, вручает костыли и ведет обратно. Верный обету, по истечении часа он вновь умолкает. По пути к себе комнату я изображаю задумчивость, как будто перевариваю слова Виллнера и постепенно проникаюсь ими.

Вынужден признать, это оказывается не так уж сложно. По правде говоря, при одной мысли о ложном согласии на терапию я чувствую едва заметное облегчение. Отчасти желание поддаться, пусть даже не по-настоящему, – как долгожданная возможность упасть без сил после месяцев бега на месте. Впервые за все мое пребывание на острове я засыпаю быстро; как ни странно, на меня снисходит умиротворение.

Начало ноября

Глава 31

«Привет, мама!

Надеюсь, у тебя все хорошо. Прости, что надолго пропал. Хотел написать раньше, но, похоже, время тут движется по-другому.

Тебе бы здесь точно понравилось. Небо. Море. Безмятежность, которой очень не хватает в Лондоне. Красота.

Мне бы хотелось сказать тебе, что я счастлив, и по большому счету это так. Однако я периодически вспоминаю, что мы расстались не на самой лучшей ноте, и это меня тяготит. Один человек, гораздо мудрее меня, считает, что письмо с извинениями будет хорошим шагом с моей стороны.

Знаю, я причинил тебе боль. Понимаю, ты боишься меня потерять, и мой недавний поступок дал тебе повод думать, что не без оснований. То, что я натворил, было эгоистично, продиктовано эмоциями и в итоге ранило тебя. Если бы я мог по мановению волшебной палочки исправить наши отношения, то так бы и сделал.

И все же это не покаянное письмо, да у меня и нет желания его писать. Моя жена (как бы странно это до сих пор ни звучало) одевается на выход. Я сижу на балконе хостела. Она отметила, что у нас отдельный номер, а я спросил, какие еще могли быть варианты – в итоге последние десять минут она посмеивается себе под нос. Оказалось, я и понятия не имею, что такое хостелы.

Ну да ладно. Сегодня мы идем в морской ресторан, потом куда-нибудь выпить и послушать португальские романсы в конюшнях семнадцатого века. Завтра у нас уроки серфинга (ее идея), а послезавтра все, что захотим.

Да, ты мечтала, чтобы свадьба твоего сына прошла солидно: больше гостей и место поприличнее, чем регистрационное бюро Сазерка. Ты просила, чтобы мы подождали, пока немного повзрослеем. Прошу заметить, Джулия была готова ждать, она отнеслась к твоим чувствам серьезно. Но мы оба знаем, чего именно ты дожидалась.

Я слишком часто слышал эти «позже», которые превращались в «никогда». Уговаривая меня не торопиться, ты втайне надеялась, что я забуду о своей идее, увлечении или занятии. И нередко была права. Иногда пауза в несколько дней действительно помогала осознать, что объект моего желания – лишь мимолетный каприз, который мне не так уж интересен, как казалось сначала.

Но если бы ты удосужилась узнать Джулию, действительно ее узнать, тебе бы сразу стало ясно, что это самый потрясающий человек на свете. Я искренне радуюсь, что в мире рождаются такие эрудированные, остроумные и добрые люди. Любой, кто проведет какое-то время рядом с Джулией, влюбится в нее бесповоротно, и мне просто повезло, что я успел сделать ей предложение первым.

Все это чуть более эмоционально, чем наш привычный стиль общения. Знаю, ты мечтала о достойной спутнице для меня – о девушке нашего круга, выращенной, как и я, с пониманием груза ответственности, который ложится на плечи наследника династии. Ты наверняка думаешь, что я просто восемнадцатилетний бунтарь, который однажды пожалеет о своем решении.

Согласен, мой поступок был бунтарским, эгоистичным и, к сожалению, очень для тебя болезненным, но я никогда не пожалею, что выбрал в спутницы эту восхитительную, вдохновляющую меня женщину. Я не пожалел вчера, не жалею сегодня, и если спросишь меня через десять, двадцать, тридцать лет, уверен, мой ответ останется прежним.

А если я окажусь неправ, тогда жди от меня огромное письмо с извинениями.

Любящий тебя сын

Артур».

Я прижимаю к подписи указательный палец, и на подушечке остается едва заметный след от чернил. Убедившись, что буквы высохли в средиземноморской жаре, я складываю листок и убираю его в конверт. Письмо легкое, как перышко, чего не скажешь о его тяжелом содержимом.

Я выхожу с балкона в дверь с москитной сеткой и бросаю конверт на маленький столик.

– Мы, случайно, не проходили мимо почты?

– Я не присматривалась, – наморщив лоб, отвечаешь ты. – Кинь в сумку. Если встретим по пути, отправим.

– Ага, отличная мысль. – Я смотрю, как ты обвиваешь талию тонким кожаным пояском.

– Что написал?

– Да так. Пытаюсь кое-что уладить… или усложнить. Черт его знает.

Ты со смехом застегиваешь пояс на платье с цветочным рисунком и показываешь свой наряд, спрашивая мое мнение. Я с улыбкой притягиваю тебя к себе и медленно разворачиваю лицом к балкону. Кладу подбородок на твое плечо, обнимаю сзади, чувствуя тепло твоего тела, и мы любуемся видом, открывающимся с балкона: стена непримечательного офисного здания.

– Признаюсь, я привык к видам получше этого, – полушутя говорю я.

– Ой-ой-ой! – притворно обижаешься ты. – Ты должен смотреть только на меня!

Ты поворачиваешься ко мне, и наши лица почти касаются друг друга. Твой ответ, такой ироничный, лишний раз напоминает, что все вещи, которые я привык считать важными – работа, бесконечное потребление, гонка за материальными благами и роскошная жизнь, – значат не так много, как мне внушали с детства.

– Думаешь, она меня возьмет? В смысле, в компанию? – переживаю я. – Она говорила, что в следующем году хочет пригласить меня в совет директоров.

– Уверена, она не изменила своего мнения, – успокаиваешь ты, а потом с любопытством спрашиваешь: – Ты правда хочешь там работать?

Я задумываюсь. С одной стороны, тянет все бросить, упаковать сумки и умчаться с женой туда, где нас никто не найдет. А с другой, несмотря на мое нежелание извиняться, я все равно чувствую, что подвел семью. И на какую бы младшую должность мама ни планировала меня назначить, это, тем не менее, поблажка.

Я решаю не говорить тебе об этом чувстве. Выбор, который, как я сейчас понимаю, определит следующие десять лет моей жизни. Я просто молча киваю.

– Хорошо, – отзываешься ты. – Потому что я заслуживаю лучшего вида, чем этот.

– Точно? – смеюсь я.

– Определенно. – Ты изображаешь коварную ухмылку и поворачиваешься к балкону. – Желаю взирать на людей сверху вниз! Чтобы они ползали там, как муравьишки!

Мы замолкаем и просто наслаждаемся объятиями. Никто на нас не смотрит, не дергает, не торопит куда-то ехать. Я прижимаю тебя к себе и понимаю, что достиг неописуемого состояния высшей гармонии. Такие ощущения можно испытать только спонтанно. На краткий миг я погружаюсь в мир чистого, совершенного счастья.

– Хочешь, я научу тебя ходить под парусом?

– Очень! – Твои глаза загораются от предвкушения нового приключения. – В следующем году?

Я улыбаюсь и тону в твоих глазах. На долю секунды я его почти вижу: как дрожащее марево в раскаленном воздухе мешает разглядеть Иберийское побережье, так между нами медленно пробирается непреодолимое, неосязаемое силовое поле. Когда я снова вызову это воспоминание, стена искусственно созданной апатии будет прочнее. Она освободит меня и от бремени любви, и от чувства вины из-за невыполненных обещаний.

Я смотрю на твою улыбку, и у меня от тоски сжимается сердце. Я прижимаю свой лоб к твоему и закрываю глаза.

– Итак… что вы видели?

Я сонно моргаю. Надо мной потолочные плиты третьего этажа.

Поворачиваю голову и вижу Коделл, которая отсоединяет от меня датчики аппарата ЭКГ и ждет, когда я отвечу на вопрос.

– Как вы и сказали… медовый месяц.

– Как я сказала? – изумляется она. – Вы слышали меня во время введения в транс?

Я киваю.

– Обычно в начале сеансов я был без сознания, – припоминаю я. – Может, вы ввели меньшую дозу седативного… или я активнее вслушивался в ваш голос? Я думал, вы с помощью лекарств отбираете определенные воспоминания.

– О нет. – Коделл аккуратно извлекает инфузионную канюлю из моей руки и закрывает порт. – Процесс выбора воспоминаний похож на медитацию с инструктором. Мы доносим до вас указание голосом и добавляем сублиминальное визуальное воздействие[33]. Но это всего лишь подсказка для вашего мозга. На самом деле чем проще подсказка, тем лучше. Медовый месяц. Спор. Неопределенность указания позволяет пациенту самому выбрать в памяти наиболее яркий эпизод. И чем он ярче, тем мощнее будет эффект Разделительной терапии.

– Выходит, вы просто говорите «медовый месяц», а я сам выбираю воспоминание, которое, на мой взгляд, больше всего соответствует подсказке?

– По сути, да. Химическая составляющая имеет ряд нюансов, но в целом верно.

Коделл щелкает переключателем у изголовья моей кровати, и оно медленно поднимается до тех пор, пока я не оказываюсь в сидячем положении.

Когда я только приехал, третий этаж Призмолл-хауса держался от меня в строжайшем секрете. Он и сейчас остается самым таинственным этажом в здании, однако за последние несколько недель ореол загадочности померк, потому что я согласился добровольно проходить сеансы терапии. И мне позволили приходить на третий этаж и уходить оттуда на своих ногах.

В цоколе и на первом этаже расположены комнаты для проведения досуга и размещения гостей, второй этаж отведен под традиционную психотерапию, а третий этаж представляет собой большое пространство без перегородок, отдаленно напоминающее заброшенную киностудию. Единое помещение, визуально прерываемое лишь несущими колоннами.

Как-то раз, шагая через этот здоровенный цех по пути на сеанс, в неосвещенной его части я заметил большой куб со стенами из гипсокартона, скрепленными строительными лесами. И тогда я понял, что именно там смотрел вскрытие тела Джулии много недель назад. Безусловно, третий этаж – самый многофункциональный, ведь здесь можно собрать целую комнату под индивидуальные нужды пациента.

Коделл вводит мне антидот, и через пять минут я свешиваю с кровати ноги, беру костыли и без сопровождения иду по мощенному плиткой полу. Несколько сеансов назад мне начали постепенно снижать дозу серого транквилизатора. Введение в транс больше не кажется падением в черную дыру. Теперь меня мягко погружают в каждое воспоминание, и я плыву по эпизодам нашей совместной жизни более осознанно, а эффект с каждым разом все сильнее.

Наверное, так и должна проходить терапия, если не сопротивляешься. Теперь я понимаю, почему пациенты, согласившиеся на лечение добровольно, считали его даже приятным. Человека аккуратно избавляют от болезненных воспоминаний, и после каждого сеанса ему становится чуть легче, чуть радостнее.

Я целый час завтракаю кашей, гранолой и медом. Свежих фруктов и овощей стало заметно меньше. Виллнер, которому из-за меня прибавилось работы, не успевает ездить на Большую землю за продовольствием. Жаль, что в первые дни своего пребывания на острове я почти ничего не ел. И надо же, именно теперь, когда свежих продуктов почти не осталось, у меня появился аппетит.

Я кладу ложку в пустую миску и под чутким присмотром Виллнера иду на второй этаж в кабинет Коделл. Когда я приближаюсь к черной кожаной двери, изнутри до меня доносится приглушенный голос. Очевидно, доктор говорит по телефону.

– Конечно, я понимаю, как это досадно, – терпеливо успокаивает Коделл звонящего. В ее тоне слышится сожаление, но доктор не теряет присущего ей чувства собственного достоинства. – Я перенесу ближайшие лекции, чтобы принять вас при первой же возможности.

Моя рука замирает над кнопкой звонка, и я слушаю еще немного, до тех пор, пока меня не догоняет Виллнер.

– Ваше огорчение не беспочвенно, там не менее мой долг по отношению к нынешнему пациенту имеет приоритетное зна…

Собеседник явно перебивает, и Коделл молчит, давая ему выговориться.

– …Как только это станет понятно, я вам тут же сообщу. И когда вы приедете, вам будет оказано такое же исключительное…

За моей спиной вырастает Виллнер. Я слишком долго мешкаю возле двери, и это уже подозрительно. Я жму на звонок, Коделл быстро завершает разговор и приглашает зайти.

– Артур! – Она наводит порядок на столе, который сегодня просто завален кипами бумаг. – Чем могу помочь?

– Я бы хотел… позвонить матери, – задумчиво говорю я, как будто идея пришла мне в голову мгновение назад.

Коделл внимательно на меня смотрит. Я прямо чувствую, как у нее в голове мелькают синапсы, производя детальный расчет и анализ всех моих возможных мотивов.

– Так-так-так. – Многолетний опыт подсказывает доктору не спешить с моей просьбой.

– Понимаю, – огорченно киваю я, соображая, что фактически прошу связаться с Большой землей. – Это не… я просто… Впрочем, неважно. Забудьте.

Я нерешительно поворачиваюсь к двери, нарочно обрывая разговор в надежде, что доктор попробует разобраться, в чем дело.

– Я вас слушаю, – благожелательно говорит Коделл.

– Я… м-м… – Я делаю вид, будто подыскиваю нужные слова, хотя на самом деле тщательно репетировал свою речь. – Вот уже почти год, как я погружен в свои переживания и ни на кого другого у меня времени нет. Но я чувствую, как понемногу прозреваю. Оказывается, я пренебрегал многими людьми, потому что упивался жалостью к себе.

– Это нормально, – кивает Коделл. – Ваш взгляд был обращен внутрь, потому что именно там поселилась боль. Уверена, ваша матушка сказала бы, что, сосредоточившись на себе, вы правильно расставили приоритеты.

– Нет, я знаю… впрочем, вы правы… – говорю я, как бы размышляя вслух.

Мой генеральный план прост: убедить доктора Коделл, что я проникся ее методикой, преувеличить свой прогресс и выбраться отсюда, сохранив хотя бы крупицу нетронутой любви к тебе. Я не спал ночами, размышляя, как это сделать, как манипулировать человеком, которого мне ни разу не удавалось обмануть.

Однажды вечером, когда я отдыхал на лужайке, меня вдруг осенило, что манипуляция и обман – не одно и то же. И если я хочу действительно убедить Коделл, что согласен на ее лечение, мне придется быть искренним, добиваться улучшения, честно и открыто рассказывать о своих чувствах. Надо принять постоянно растущую часть души, которая на самом деле ощущает благотворное влияние терапии, и позволить ей управлять мной. Примирение с матерью выглядит как логичный шаг к выздоровлению, и если я смогу выдержать искренний тон, возможно, Коделл это оценит.

– Да я просто… хотел… – смущенно пожимаю плечами я. – Я просто хотел сообщить ей, что мне лучше. Извиниться.

– Очень мило с вашей стороны, – тепло улыбается Коделл. – Как вы считаете, можно ли подождать с этим до вашего возвращения домой?

– Да. Наверняка можно, – вяло отвечаю я. – Правда, мне было бы легче с вашей поддержкой.

Коделл пристально смотрит на меня через стол, а с печальной улыбкой покорно жду ее решения.

– У меня будут кое-какие условия, – сообщает Коделл, сдержанно улыбаясь. – Но если вам это действительно нужно, я распоряжусь, чтобы Виллнер подключил телефон.

Я киваю и тихо выхожу из кабинета. Коделл может заподозрить, что я разыгрываю спектакль. Или поверит, что я действительно включился в терапию. И меня, с одной стороны, радует, а с другой – глубоко тревожит тот факт, что я и сам толком не знаю.

Глава 32

В последнее время сеансы все чаще проходят на втором этаже, а значит, Коделл начинает принимать мою покорность всерьез. Я давно понял, что второй этаж отведен для конвенциональной психотерапии, а более инвазивные процедуры происходят этажом выше.

Через несколько часов после разговора в кабинете мы с Коделл поднимаемся по черной винтовой лестнице, и я тихо радуюсь, когда она решительно сворачивает на второй этаж. Глухо стуча костылями по ковролину, я миную два коридора и оказываюсь в северной части здания, окна которой выходят на морское пространство между Ливерпулем и Дублином.

Коделл останавливается рядом с неприметной дверью.

– Обувь и носки вам лучше снять, – загадочно произносит доктор и жестом приглашает внутрь.

Я разуваюсь и первым настороженно переступаю через порог. Комната за дверью на удивление безмятежная и светлая. Окон нет, но несколько грамотно расположенных ламп идеально имитируют солнечный свет. Иллюзию дополняют стены и потолок небесно-голубого цвета.

Наконечники костылей слегка проваливаются. На полу тонкий слой песка, аккуратно расчесанный граблями в форме красивых спиралей. Повсюду растения-бонсаи и галька, а вокруг каждой такой композиции декоративные завитки из песка – очевидно, мы в зимнем саду.

В середине комнаты гладкая круглая платформа из черного гранита. На ней футуристичный стол из черно-серого мрамора: единственная волнистая опора плавно перетекает в плоскую столешницу. На столе телефон из кабинета Коделл. От аппарата тянется знакомый черный шнур. Рядом стоит непонятное устройство, отдаленно напоминающее принтер.

Зябко ступая босыми ногами по прохладному песку, я иду через сад, забираюсь на платформу и сажусь в кресло-яйцо. Я смотрю на разложенные на столе предметы и теперь могу разглядеть странное устройство гораздо лучше. Однако его назначение по-прежнему остается для меня загадкой.

– Это называется агрегационный психометр. Произведение искусства. – Коделл неспешно проходит по песку и поднимается на платформу. – Когда я была в Америке, небольшая компания в Силиконовой долине сделала пару пилотных экземпляров не для медицинского использования, но… я увидела потенциал для своей практики.

– А как он работает?

– Прибор собирает различные физические данные: скорость реакции, расширение зрачка, потливость, кровяное давление, изменения голоса и температуры тела, – невозмутимо перечисляет Коделл. – А затем полученные данные хронологически сопоставляются с динамикой эмоционального состояния пациента.

– Так это полиграф. – Я смотрю на устройство новыми глазами. В новом, по-модному обтекаемом корпусе скрывается все тот же старый прибор. – Вы в курсе, что данные детекторов лжи судом не принимаются?

– Что ж, здесь не суд, и это не детектор лжи, – мотает головой Коделл. – Прибор мне нужен не для того, чтобы увидеть ваши мысли. Напротив, он кое-что покажет вам.

– Например?

– Моменты, когда вы особенно переживаете, болезненные для вас темы, – уверенно говорит Коделл. – Полагаю, этот звонок покажет, что вы чувствуете, обсуждая тот или иной вопрос.

– Я и так знаю, что чувствую.

– Я вас умоляю! – фыркает Коделл. – Будь это правдой, я бы осталась без работы.

Я разглядываю серый пластиковый корпус прибора: невзрачный куб, скрывающий внутри суперсовременные технологии. Интересно, стоит ли доверять словам Коделл или я сам себя загнал на допрос?

– Думаете, это уловка? – наблюдая за мной, интересуется Коделл. – Якобы я хочу вас подловить с помощью какого-то трюка?

Я молчу в замешательстве.

– Ладно. Тогда давайте договоримся, – с едва заметным нажимом произносит Коделл. – Вы доверяете мне, а я доверяю вам.

Со спокойной решительностью доктор тянет за черный провод, идущий к кнопке отключения, на которую она жала во время моего телефонного разговора с тещей. Этот механизм позволил Коделл прервать звонок до того, как передал зашифрованное послание теще.

С мягким щелчком Коделл отсоединяет от телефона устройство, похожее на сетевой адаптер. Она молча смотрит на меня, но я чувствую, как давит ее взгляд. Коделл убрала с исходящего сигнала защитный фильтр, дав мне свободу говорить то, что я хочу.

– Я все еще нужна вам для поддержки? Или оставить вас одного?

Я смотрю, как падает шнур, и прокручиваю в голове ее вопрос. Цель этого звонка – показать Коделл мою готовность участвовать в процессе лечения, выставить себя послушным пациентом, принявшим ее методику трансформации. И все же это была бы не Элизабет Коделл, если бы не перевернула ситуацию так, что теперь мой прежний план стал бесполезен.

Линия прерывания отсоединена, а значит, я волен говорить, что захочу. И это важнейшее свидетельство доверия Коделл. Достаточно пары слов, и мама поймет, что мне срочно требуется помощь, и поднимет на уши все силы правопорядка. Да только я не уверен, действительно ли Коделл сняла защиту с телефонной линии. Насколько я знаю, у доктора всегда есть дополнительная система безопасности: в соседней комнате запросто может прятаться Виллнер в наушниках на голове и с кнопкой в руке. Мой крик о помощи, конечно же, заглушат внезапные помехи на линии. А сам я окажусь в невыгодном положении: доктору Коделл станет ясно, что я саботирую лечение.

С другой стороны, если Коделл действительно пытается мне доверять и я правда могу говорить с матерью свободно, мне до конца жизни придется мириться с мыслью, что я промолчал и упустил свой единственный шанс на спасение.

Во мне борются взаимоисключающие намерения, и в итоге я совершенно измотан. Я не знаю, что выбрать, как поступить. Остается надеяться, что во время разговора решение придет само.

Один взгляд на терпеливо ожидающую странную машинку заставляет меня напрячься. Я поворачиваюсь к доктору Коделл и, приподняв уголки рта в вежливой улыбке, говорю:

– Я бы хотел, чтобы вы остались.

Глава 33

Хотя Коделл не произносит ни слова, готов поспорить, что она тронута моей просьбой. Доктор приятно удивлена: ее брови приподнимаются, в уголках рта становятся видны маленькие ямочки, а карие глаза сияют от радости. Интересно, как изменится ее лицо после звонка?

Следуя подробным инструкциям, я надеваю различные датчики: тонометр, сенсоры на пальцы. Коделл предупреждает, что специально никуда смотреть не надо. Машина через камеру сама отслеживает степень расширения зрачков. Честно говоря, к тому времени, когда все датчики подсоединены, само устройство меня уже не смущает.

Я снимаю трубку и прикладываю к уху, а Коделл набирает личный номер моей матери. Всего пара дребезжащих гудков, и слышится мамин голос:

– Алло? Доктор Коделл?

– Привет, мам!

Раздается прерывистый вздох.

– Здра… здравствуй, дорогой! – тихим, почти срывающимся голосом говорит мама. – Боже мой, наконец-то!

– Ну да, – бормочу я. – Это ретрит без телефонной связи.

– Да-да, я понимаю, – покорно соглашается она.

Мы оба молчим, не зная, как лучше продолжить. С тихим жужжанием машина выплевывает длинную полоску бумаги, на которой мое эмоциональное состояние отражено в виде ровной сейсмограммы, не отклоняющейся от базовой отметки.

– Надеюсь, у тебя все хорошо, – неловко заговариваю я.

– О, у нас тут все прекрасно, – сдерживая слезы, отвечает мама. – С нетерпением ждем твоего возвращения на работу.

– Ага, я тоже, – произношу я, глядя, как линия на графике вдруг начинает бешено скакать.

Несмотря на уверения Коделл, будто машинка рядом со мной – вовсе не детектор лжи, она идеально подходит для этой цели. Мое отчаянное нежелание возвращаться на работу наглядно показано на графике.

– Чем… могу помочь? – с запинкой спрашивает мама.

– Я… я хотел попросить у тебя прощения. За то, что заставил столько мучиться. За всю боль и страдания, которые тебе причинил. То, что случилось в июне… не знаю, каким местом я тогда думал.

У мамы перехватывает дыхание. Я говорю то, что она точно хочет услышать. Мне казалось, я и сам в это верю. Однако, к моему удивлению, полиграф ясно дает понять: я лгу. Коделл тоже видит графики и смотрит на меня с пониманием.

Я пришел сюда, желая показать искреннюю вовлеченность в процесс терапии, а выясняется, что я до сих пор говорю полуправду и слабо представляю, как должно звучать откровенное высказывание.

– Надо же… – отзывается мама. – Рада слышать, что ты наконец-то…

– Извини, но так не пойдет, – перебиваю я. – Я знал, что делаю, и не могу просить прощения за состояние, в котором находился. Я был словно в темной ужасной бездне, и рядом никого, чтобы поговорить. И выбраться оттуда я не мог.

Как только я произношу эти слова, линия, выходящая из-под иглы самописца, выравнивается.

– Мог бы поговорить со мной, – говорит мама.

– Ты права, я… – Линия снова делает резкий скачок, и взгляд Коделл приковывается ко мне.

На какие бы данные ни опирался прибор, работает он точно. На мгновение я понимаю, что с его помощью хотела мне показать Коделл. Интересно, произнес бы я хоть слово правды в разговоре с матерью, если бы меня не тыкали лицом в собственное вранье?

– Артур?

– Я не мог поговорить с тобой. – Слова извергаются из самых недр подсознания. – Ты ее ненавидела.

В трубке повисает пораженное молчание. Полиграф выдает почти плоскую линию.

– Что?! Артур, я даже не знаю…

– Она так старалась тебе понравиться! – продолжаю я, с вспоминая прошедшие годы. – Старалась изо всех сил, и я не понимаю, почему ей это не удалось. Если только ты не прикладывала столько же усилий… Ты и не пыталась ее полюбить, иначе она бы точно завоевала твое расположение.

– Доктор Коделл рядом?

– Да.

– Это она советует тебе так говорить?

Я смотрю через стол на доктора Коделл. Она сидит руки на коленях, лицо спокойное и расслабленное, уголки рта слегка изогнуты вверх – в ее облике читается уважение, поддержка и даже тихая гордость за меня.

– Она ничего не советует, – твердо произношу я.

В трубке снова воцаряется молчание, но я прекрасно представляю, что творится на другом конце. На маму работает целая армия помощников, начальников отделов и пресс-секретарей, которые отвечают на сложные вопросы до того, как те достигнут ее кабинета. Уверен, мама рассчитывала, что доктор Коделл выполнит ту же задачу. Эдакий психологический посредник, который возьмет все неудобные разговоры на себя.

– Я любила Джулию, – дрожащим голосом заявляет мама. – Хоть и не такую жену я для тебя присматривала, к твоему выбору я отнеслась с уважением. Но она не ценила твои приоритеты, Артур. Она никогда не уважала то, чем ты занимался, сколько пахал! И я не могу прикидываться, будто не видела этого, не замечала! Каждый раз, когда мы разговаривали, она просила уменьшить тебе нагрузку, а то и отпустить с работы вовсе! Ты дал ей жизнь, о которой другие девушки и мечтать не смели! Обидно, когда тот, кто, по идее, должен тебя любить, привыкает к уровню жизни, который ты обеспечиваешь, но не принимает важную часть твоей личности!

– Это не ее вина.

– Она взрослая женщина, Артур! А ты кидаешься на ее защиту по любому…

– Я хотел уволиться, – тихо признаюсь я.

Самописец выдает абсолютно ровную линию, и я тоже обретаю душевное равновесие. Мама, наоборот, задыхается от эмоций.

– Я убеждал себя, что жду подходящего момента, дабы не создавать лишних проблем, – мрачно усмехаюсь я. – А когда десять лет пролетели как один миг, я вдруг понял, что просто трусил. Я говорил Джулии, что хочу уволиться, примерно дважды в месяц. За десять лет – примерно двести жалоб, после которых я ничего не делал. Черт, каким же ничтожеством я выглядел!

К глазам подкатывают слезы, однако я по-прежнему совершенно спокоен.

– Джулия обращалась к тебе по своей инициативе. Я ее не просил. Но она так поступала, зная, что этого хочу я. А я готовился и даже написал заявление об уходе. Мы собирались наконец поехать на озеро Анси, и я бы тогда…

Линия полиграфа начинает выгибаться зубчатой дугой, открывая мне горькую правду: заявление об уходе лежало в моей папке уже четыре года. Поездку на озеро я откладывал бесчисленное множество раз, успокаивая себя тем, что в следующем году точно решусь уволиться.

– Мне жаль, Артур. Мне очень жаль, что ты не мог со мной поговорить. Жаль, что ты столько времени мучился. Если бы я только знала… – Мама всхлипывает. – Выходит, в том числе из-за этого ты тогда решился на…

– Нет, – твердо возражаю я. – Меня тогда просто накрыло.

– А сейчас тебе лучше?

Я кошусь на полиграф, пытаясь понять, как далеко могу зайти.

– Нет, – мягко отвечаю я, глядя на ровную линию. – Пока еще нет.

– Но… доктор Коделл тебе помогает?

Я делаю глубокий вдох, ощущая на себе взгляд Коделл, хотя с огромным трудом стараюсь на нее не смотреть. Вот он, вопрос, благодаря которому я смогу доказать ей свою лояльность. Все, что нужно, – убедить ее. Надо просто поверить. Чувствуя, как все плывет перед глазами, я лихорадочно размышляю, что же выбрать: жестокую правду или опасную ложь. Я сглатываю ком в горле и успокаиваюсь, чтобы пройти испытание полиграфом с ясным умом.

– Да.

Я опускаю глаза, пытаясь подсмотреть, как отразились мои слова на полоске бумаги, и вижу там тонкую ровную линию. Значит, мое высказывание расценено как правдивое.

– Что ж, хорошо, – радуется мама. – Артур, мы хотим, чтобы ты был счастлив. Мы ждем тебя домой.

– Ага, – отвечаю я, глядя, как игла самописца начинает медленно раскачиваться вверх-вниз. – Мы над этим работаем. До скорой встречи, мам.

– До встречи, дорогой. Целую!

– И я!

Я кладу трубку, звонок закончен.

– Как ощущения? – с улыбкой тихо спрашивает Коделл.

– Знаете… – раздумываю я, снимая с себя датчики. – Мне легче.

Несколько часов спустя за мной закрывается дверь спальни. Я медленно подхожу к окну-полумесяцу и разглядываю свое бледное отражение. Я на шаг ближе к тому, чтобы заслужить доверие Коделл. На шаг ближе к дому. На краткий миг меня даже охватывает гордость, что я сумел перехитрить полиграф. Глядя на свое отражение, я вспоминаю четкую ровную линию самописца, и тут меня осеняет.

– Ох, не знаю, – бормочу я. – Не знаю, черт возьми.

Я неожиданно фыркаю от смеха. Потом опять, сильнее. Мой рот широко открывается, голова запрокидывается назад, и я сотрясаюсь от хохота. Я едва перевожу дыхание, у меня просто истерика. Я не могу остановиться, моя реакция настолько неожиданна и нелепа, что становится смешной сама по себе.

Редкостный же я идиот! Вообразил, будто обманул машину, контролируя каждую произвольную и непроизвольную реакцию тела, и перехитрил датчики! А ведь гораздо более вероятно, что я просто говорил правду, произнося те слова! Я поменял отношение к методике Коделл, и все мои попытки убедить себя в обратном – как раз и есть ложь. Что легче сломить: твердый бетон, из которого построен огромный дом, или серое вещество в голове?

Не знаю, что меня так развеселило, но я корчусь от смеха, глядя на мягкий серый потолок моей комнаты. До меня доходит, что я искренне не знаю, лгал я или нет.

Конец ноября

Глава 34

– Это было ужасно!

– Джулия…

– Я чуть не умерла со страху!

– Дорогая, честное сло…

– Боже, меня сейчас вывернет! Нет-нет! Простите, сэр, все в порядке, я просто шучу!

Ты взмахиваешь рукой в попытке успокоить водителя кеба, который, услышав, что тебя сейчас стошнит в салоне его машины, начал потихоньку забирать к обочине. В зеркале заднего вида отражается мелькнувшее на лице водителя молчаливое осуждение, и черный куб снова перестраивается на середину дороги. Ты закрываешь лицо руками, а из твоей груди вырывается сдавленный стон – жгучая смесь неловкости и стыда.

Успокоить Джулию Мейсон непросто – это сложный многоэтапный процесс. Если что-то пошло не так, и, судя по твоим ощущениям, виновата ты сама, первый час лучше ничего не говорить. Любые попытки утешить тебя будут зарублены на корню, а предложения помочь – встречены в штыки. После эмоциональной вспышки тебя накрывает волна самоуничижения.

Раньше, чтобы успокоиться, тебе хватало лишь моей руки на плече – способ отличный, хотя срабатывал и не каждый раз. Только недавно, спустя семь лет со дня нашей первой встречи, я с огромной гордостью могу заявить, что методом тщательного отбора наконец-то достиг полного понимания этого запутанного процесса. Опыт, доставшийся дорогой ценой, дал мне знание, когда лучше заговорить.

– Джулия, поверь, все прошло замечательно!

– Какое там «замечательно»?! – восклицаешь ты, переполненная эмоциями, и я невольно вжимаюсь в спинку сиденья.

Нет, до эксперта мне еще далеко.

– Люди не запоминают такие мелочи, – настаиваю я, стараясь говорить как можно убедительнее. – На сцену вышел следующий участник, и зрители наверняка переключились.

– Артур! Люди помнят такие вещи! Сара говорила, что будет открытый микрофон для своих! Для своих! А сама притащила всех своих друзей! Что именно в моей просьбе не поднимать шумиху она не поняла?

– Да уж, – нехотя уступаю я. – Но вряд ли Сара бывала там раньше.

– Ха, прекрасно! Твою же мать! – Тебя с новой силой мучает боль от воспоминаний о сегодняшнем вечере: будто саднящая новая татуировка, о которой уже жалеешь.

Я осторожно перекладываю лежащее между нами укулеле и незаметно пододвигаюсь к тебе. Без резких движений, медленно я обнимаю тебя за плечи, и мы сидим так в молчании минуту или две.

Шум едущего кеба кажется оглушительно громким – ведь больше мне слушать нечего. Я бесцельно смотрю вперед, на дорогу, словно усилием мысли могу пронзить пространство и время и перенести нас домой.

– Я же на сцене, считай, и не была, верно? – с надеждой спрашиваешь ты, возвращаясь к разговору.

– Не припоминаю ничего подобного.

– И вовсе не запнулась посреди вступления и не сбежала на глазах у сотни зрителей?

– Да там было-то всего человек восемьдесят. И нет, ничего подобного не происходило.

Ты резко фыркаешь носом, и с этой презрительной усмешкой драма, разыгравшаяся сегодня вечером, начинает превращаться в комедию. Я с облегчением замечаю, как в тебе снова пробуждается неистребимый сарказм.

– Не хочу показаться слишком резкой… – осторожно начинаешь ты, – но тебе не кажется, что зрителей надо бы кокнуть?

– Избавиться от свидетелей?

– Однозначно!

– Я на два шага впереди тебя, – с каменным лицом подыгрываю я. – Живым оттуда никто не выберется.

На твоем лице потихоньку расцветает улыбка. Ты прижимаешься ко мне, и мы смотрим на проносящиеся за окном улицы, черное беззвездное небо и тысячи городских огней, которые сияют под ним.

– Все пройдет, милая. Уже проходит, да?

– Надеюсь, – киваешь ты, а потом тебе в голову неожиданно приходит новая идея. – В понедельник я возьму укулеле на ферму!

– Зачем ты так? – расстраиваюсь я, видя, как твое новое увлечение чахнет на корню. – У тебя очень хорошо получается. Не опускай руки из-за единственной неудачи!

– Нет, честно, это отличная идея. Детям понравится.

– Да к черту детей! – выпаливаю я и нарываюсь на суровый взгляд профессионального преподавателя. – Шучу! Просто… тебе ведь нравилось сочинять песни, разве нет?

– Я думала, что смогу исполнять их перед зрителями. А теперь… – Ты делаешь вдох, копаясь в чувствах перед тем, как признаться вслух. – Мне стыдно, и я переживаю… может быть, из-за того, что сами песни такие… постыдные.

Я тихо изумляюсь парадоксу, который регулярно возникал за годы нашей совместной жизни. Когда ты сближаешься с человеком, любишь его, посвящаешь ему жизнь, то наверняка думаешь, что твоему мнению будут больше доверять. Ничего подобного. Часто похвала любимого человека наименее ценна: нехватка объективности лишает эти слова всякого веса. Если бы мы были незнакомы и я похвалил бы твои произведения, сказав, что они красивы, проникновенны и их следует показать публике, ты бы моментально поверила. Однако я твой муж, и мне придется искать другое решение.

– Ладно. А что, если… попробовать с чего-то малого? – предлагаю я. – Только ты и я. Сядем в гостиной, тот же список песен. Выделим место под сцену, приглушим свет, сымитируем представление, понимаешь? И станем репетировать до тех пор, пока у тебя не получится.

Я выдаю идею, внутренне готовый услышать «нет», но, увидев, как загорелись твои глаза, понимаю, что мне удалось вызвать отклик. Ты смотришь на меня, размышляя над предложением, и робкая улыбка предательски выдает ответ.

– А как мы сымитируем панику перед выступлением?

– Ну, в зале буду я. Я все еще заставляю тебя слегка волноваться, верно? Всякие там бабочки в животе, понимаешь?

Ты слегка усмехаешься, потом со свистом втягиваешь воздух сквозь сжатые зубы и зажмуриваешься, словно от неловкости.

– Прости, но у меня для тебя плохие новости.

Чувствуя, как уголки моих губ дрогнули в едва заметной улыбке, я смотрю на луну и мириады звезд, рассыпанных по холодному черному небу. Спокойно и уверенно я тянусь к лунной поверхности и с помощью кисти из конского волоса добавляю серого цвета.

Справа, кутаясь в светло-серую пуховую куртку, сидит Коделл. Мы устроились на лужайке возле Призмолл-хауса. Перед каждым из нас деревянный мольберт, а на столике между нами – палитра и банка с кистями. Позади стоит Виллнер, охраняющий корзинку с горячими напитками и припасенным на всякий случай супом в металлическом термосе.

Даже беглого взгляда на картину Коделл достаточно, чтобы оценить, насколько уровень ее мастерства выше моего. Она уверенно и четко касается холста, с невероятной точностью рисуя звезды. Фон картины – идеально подобранная смесь приглушенных оттенков серого и черного, создающая глубокий объем и насыщенность ночи. Я только с третьей попытки сумел передать лунные блики на волнах. И даже конечный результат – скорее компромисс, нежели то, к чему я стремился.

Однако сам процесс рисования вторичен в сравнении с его ролью. Во-первых, он позволяет мне провести ревизию воспоминаний о тебе. Я перебираю все более разрозненные эпизоды, из которых Коделл еще не успела выжечь эмоции: ссоры, только нам с тобой понятные шутки, однодневные поездки, еда, взятая навынос, и распутывание рождественской гирлянды.

Во-вторых, сеанс живописи говорит о том, насколько Коделл мне сейчас доверяет, позволяя выйти из здания ночью, хоть и под присмотром. Я заслужил это право упорным трудом и все более активным сотрудничеством.

Последние несколько недель были отмечены тактическим отступлением. Я сдавал позиции сантиметр за сантиметром. Я уступал краткие фрагменты, прикидываясь, будто отдаю целые эпохи нашей совместной жизни. Я надеялся, что Коделл обрадуется победе раньше времени и не заметит часть воспоминаний.

Я старался вести себя иначе, имитировал изменения к лучшему: вынужденную покорность постепенно превращал в охотное участие в терапии, страдания – в первые проблески настоящего счастья. Время, которое я раньше посвящал молчаливому переживанию твоего ухода, теперь было занято чтением, играми, физкультурой и всем тем, что наглядно демонстрировало мое активное восстановление. Я всякий раз разыгрывал этот спектакль на глазах у Коделл и ради вящей правдивости – даже когда она не могла меня видеть.

– Ночь всегда была моим любимым временем суток, – замечаю я после часа, проведенного в молчании.

– Правда? – удивляется явно заинтригованная Коделл.

– Целые дни напролет я работал. Встречи, звонки, письма. Часть дел оставалась, конечно, на вечер. Я разгребал текучку, засиживаясь до одиннадцати, до полуночи, а иногда и до часу ночи. Но несмотря на поздний час, несмотря на то, что я все еще работал, вокруг хотя бы царила тишина. Никаких звонков. Лишь несколько писем. Я мог выйти на балкон и… минутку отдохнуть.

– Вы планируете вернуться на работу, когда завершите лечение? – интересуется Коделл.

– Не знаю, – тихо отвечаю я. – Я не могу избавиться от чувства, будто обязан матери. За все, что она в меня вложила. Думаю, мы с ней поговорим об этом, когда я приеду домой.

Монотонность белых звезд неожиданно нарушает единственный зеленый огонек: где-то вдали большое судно рассекает ночные волны. Вода такая темная, что корабль будто плывет по воздуху. Летучий голландец. Вспомнилось, как в первую неделю на острове я сигналил проходящим судам жалким диодным фонариком. Кажется, это было в другой жизни.

– Как считаете, вы готовы уехать?

– Я… я не знаю, – размышляю вслух я. – А вы что думаете?

– Я думаю, – медленно говорит Коделл, – что вы активно участвуете в процессе. Последнее время вы заботитесь о своем душевном и физическом здоровье. Полагаю, нам удалось отделить вас от источника аддиктивного поведения. Однако решение принимаю не только я.

Коделл смотрит на меня, и тут я начинаю догадываться, о чем речь.

– Вы серьезно? – изумляюсь я.

На лице Коделл, всегда скупом на эмоции, не дергается ни один мускул. Внезапно мой желудок начинает сжиматься. Я столько раз бессонными ночами представлял себе этот момент, репетируя, как правильно ответить. Я рассуждал следующим образом: если бы я, чисто теоретически, оказался здесь из-за пристрастия к наркотику или из-за навязчивой идеи, то какой ответ убедил бы Коделл лучше всего? Скажу «нет» – она оставит меня на острове, а слишком уверенное «да» прозвучит неискренне – пустые слова глубоко зависимого человека, который выдает себя с головой, как только на горизонте замаячит свобода.

Я пытался понять, что я почувствую, если все сработает. Вернусь ли я в мир как обновленный человек, которого Коделл с таким трудом создала? Наверное, я буду очень напуган. В конце концов, лучшее доказательство, что вы готовы сделать следующий шаг – это страх возможных последствий.

– У меня к ней все еще осталось… смутное чувство, – почти пристыженно мямлю я. – Такое, знаете…

– Легкая теплота?

– Да.

– Артур, она много для вас значила. И всегда будет значить, – с улыбкой говорит Коделл. – Истинный враг – чрезмерная привязанность. Вот что мы пытались исцелить. Ключевой вопрос не в том, тепло ли вы вспоминаете супругу, а в том, способны ли вы без нее существовать? Готовы ли вы оставить ее на острове прямо сейчас и уехать, не оглядываясь назад?

Следующие несколько секунд я разыгрываю как по нотам. Сначала показываю, что вопрос Коделл меня задел. Еще мгновение размышляю. Затем страх, молчание и, наконец, тихая решительность.

Я отвечаю со спокойной уверенной улыбкой:

– Думаю, готов. Я хочу двигаться дальше.

Коделл машинально кивает. Доктор старается быть объективной, но я вижу, как ей хочется верить, что мне лучше. Мольберты утопают в переросшей траве, растения в атриуме вянут, настольный футбол покрыт слоем пыли.

Призмолл-хаус постепенно терял свой лоск, потому что все внимание Коделл и Виллнера было сосредоточено на моей безопасности и выздоровлении. Готов поспорить, что состояние самой Коделл не лучше, чем у столь любимого ею здания: она тоже изношена, плохо выглядит и явно нуждается в перерыве, чтобы привести себя в порядок.

После нескольких мгновений, показавшихся вечностью, Коделл начинает мотать головой. С сильно бьющимся сердцем я смотрю на нее, пытаясь понять, каков вердикт. Однако вместо ответа доктор вдруг громко прыскает со смеха.

– Я просто… уже начала волноваться, доберемся ли мы до этого когда-нибудь. Должна признаться: для нас обоих это было непросто. Ошибка со стенограммой телефонных звонков. Моя ошибка. Ненависть, которую вы ко мне испытывали. Вы имели полное право сопротивляться терапии.

Похоже, Коделл говорит искренне: голос слегка дрожит от эмоций, потухший, усталый взгляд.

Она продолжает с затаенной печалью:

– Мой главный профессиональный долг – не навредить. Но если без болезненного вмешательства не обойтись, то оно должно быть минимальным в сравнении с положительным влиянием на состояние пациента. Если я могу что-то сделать, дабы обеспечить вам счастье и выздоровление в будущем, знайте…

– Вы не дали мне погибнуть, – решительно перебиваю я.

У Коделл округляются от изумления глаза.

– Артур, я не прошу вас меня успокаивать, мой долг – извиниться, если…

– Нет, нет. Честно. – Я смело выдерживаю ее взгляд. – В Лондоне я… жил в могиле. Причем не в своей, а в ее. Я заживо похоронил себя вместе с женой и просто ждал, пока закончится воздух. И тогда, если бы я все еще был там… – Я сокрушенно качаю головой при воспоминаниях о прежнем себе. – Вы не позволили мне умереть, и если раньше я это не ценил, то сейчас… увидел свет в конце туннеля. Не знаю, что и сказать.

Доктор Коделл удивленно смотрит на меня, в уголке ее рта прячется едва заметная улыбка. Она человек логики, но неисправимый оптимист. Я же вижу: она хочет мне поверить, только не решается. Коделл делает резкий вдох, тщательно взвешивая мои слова в последний раз.

Я гляжу на нее, как собака на хозяйку – без зазрения совести отдавшись на ее волю. Сама попытка сыграть на эго Коделл, на ее милосердии, льстить ей, соглашаться… Раньше я бы стал сам себе противен, ведь это, считай, окончательно предать свои принципы. А теперь я сделаю и скажу что угодно, поверю во что угодно, лишь бы мои слова возымели эффект.

– Ну хорошо, – заключает доктор. – Завтра утром мы отправимся обратно на «De Anima».

Глава 35

Траву вокруг нас колышет ласковый ветерок. Слова Коделл будто первые капли освежающего дождя. Будь ты сейчас рядом, то плакала бы от счастья. Я бы точно радовался до слез, если бы на моем месте оказалась ты.

– Я даже… не знаю, как вас благодарить! – запинаюсь я, не выходя из образа. Однако по моим щекам струятся самые искренние слезы.

– Артур, просто живите! Счастья вам и здоровья! Употребите с пользой время, отведенное вам в этом мире! – улыбается Коделл. – Вот единственное, о чем я мечтаю для каждого человека.

Всю ночь я не смыкаю глаз. Сон не идет, даже близко не подходит к моей комнате. Я будто снова с нетерпением жду рождественского утра. Правда, теперь мой живот скручивается в тугой узел при мысли, что я почувствую себя свободным, только ступив на землю рыбацкой деревушки Портколли.

Светает. Я делаю самый глубокий вдох, а потом медленно, плавно выдыхаю и поднимаюсь с кровати. На меня сверху обрушиваются струи воды из душа. Резкий звонок будильника пронизывает мои оголенные нервы с головы до пят. Я тщательно моюсь, словно по возвращении меня собираются выставлять напоказ. Нарядившись в серую рубашку поло и бежевые льняные брюки, я тщательно прихорашиваюсь перед зеркалом и лишь потом выхожу из комнаты.

На завтрак поданы консервированные фрукты и йогурт с длительным сроком хранения – последние запасы кладовых Призмолл-хауса. Коделл вызывает меня в кабинет и кладет на стол пачку бумаг. Это документы, подтверждающие, что курс окончен, и финальный счет с прочерком на месте подписи моей матери.

После того как я везде расписался, Коделл забирает документы и выравнивает стопку коротким ударом о стол.

– Так и не завершили? – спрашиваю я, разглядывая скульптуру у дальней стены.

С тех пор, как я впервые попал в кабинет, мраморная поверхность стала более гладкой, но до окончательной формы еще далеко.

– Вообще-то я была занята, – ухмыляется Коделл. – А сейчас с удовольствием продолжу работу. В итоге может получиться кто угодно.

– Да, – киваю я. – Даже не знаю, кого бы я выбрал.

За окном неспешно идет к яхте Виллнер. В одной руке у него большая дорожная сумка, а в другой небрежно раскачивается канистра. Он шагает по дорожке и скрывается в темноте ангара. Вскоре сквозь щели в крыше проглядывают вспыхнувшие лучи света: Виллнер запустил мотор для проверки всех систем.

– Чем займетесь в первый день дома? – интересуется Коделл, сшивая документы пластиковой пружиной.

– Не знаю. Наверное, ничем. Навещу мать. Нам давно пора как следует поговорить.

Коделл одобрительно кивает и внезапно погружается в молчание, которое служит предвестником недосказанных слов.

– Артур, – начинает она, – я не питаю иллюзий насчет работы, которую мы провели. Я, конечно, рада, что вы счастливы, но это не отменяет того, что здесь происходило. Наш с вами курс был самым сложным за всю мою практику – мы оба это прекрасно понимаем. Пожалуйста, имейте в виду: несмотря на ваше впечатляющее и отрадное выздоровление, я не обижусь на вас за те действия, которые вы можете предпринять по возвращении домой.

Я слушаю благословение Коделл, а в голове уже вихрем крутятся злорадные мысли. Целый список мер возмездия! Я представляю, как на остров врываются правоохранительные органы, в ходе гражданских исков Институт остается без гроша, профессиональные врачебные комиссии отбирают у доктора Элизабет Коделл каждое звание, каждую квалификацию, чтобы она никогда больше не имела права применять свои извращенные, манипулятивные методы!

– Я хочу двигаться дальше. Я постараюсь запомнить все хорошее, что принес мне остров, не кидаться сразу… Сейчас я просто хочу домой.

Коделл кивает. По каменному выражению ее лица я понимаю, что это лучший ответ, на который она могла рассчитывать. Повисшая между нами тишина, как ни странно, не давит, ведь мы оба понимаем: говорить больше не о чем. Наше общее дело, взаимоотношения, время, проведенное в обществе друг друга, – все это, слава богу, завершилось. Я старательно сдерживаю восторг, ибо до возвращения на Большую землю расслабляться нельзя. И все же мысль о том, что мне больше никогда не придется видеть доктора Элизабет Коделл, не может не радовать.

– Ну что же, – доктор Коделл встает из-за стола, – пойдемте?

С нервной улыбкой я тоже поднимаюсь с кресла, беру костыли и следую за ней в коридор. Кажется, вместо гладкого бетонного пола, покрытого ковролином, под ногами сетка из тысяч натянутых нитей, которые едва выдерживают мой вес и могут в любой момент лопнуть, и тогда я провалюсь в недра Призмолл-хауса. Мы спускаемся по железной лестнице; гулкий звон от каждого шага для меня как набат: в нем слышится гремучая смесь предвкушения, страха, спешки и робких, едва уловимых ноток надежды.

Идем по черно-белому шахматному полу под пристальным взглядом пары нарисованных глаз.

– После вас. – Коделл жестом указывает на двойные двери.

Я киваю, бормочу «спасибо» и выхожу на свежий воздух. И тут моя улыбка начинает таять. Все такое яркое и красивое. Сад и лужайка, хоть и запущенные, сияют сочным изумрудно-зеленым цветом, наверху чистейшая лазурь неба, а под ним густая синева моря. В конце меловой дорожки меня терпеливо дожидается ангар – соблазнительная прямая линия, на которой торчит единственный объект.

На выходе из сада виднеется черный матовый короб размером с небольшой холодильник, чуть выше метра высотой. Он стоит тихо, без движения, нарушая идиллическую картину, словно битый пиксель в ткани реальности.

Я продолжаю улыбаться и иду по дорожке, глядя на ангар и не обращая внимания на препятствие впереди. И все-таки по приближении я невольно замечаю пару мелких деталей: сверху толстенная крышка, а на левом боку круглые ручки и кнопки.

Коделл останавливается возле таинственного предмета. Я останавливаюсь рядом с ней.

– А что это? – спрашиваю я, не скрывая некоторой нервозности в голосе.

– Финальный штрих, – невозмутимо поясняет доктор.

У входа в ангар с сумкой через плечо появляется Виллнер. Он неспешно идет нам навстречу.

– Я думал, что еду домой.

– Так и есть, – уверяет Коделл. – Я всегда говорила: терапия закончится, как только вам станет лучше. Вы четко и ясно дали понять, что готовы оставить Джулию на этом острове. Именно такой Артур Мейсон и покинет сегодня остров.

– Но вы подписали документы, что я могу ехать, – возражаю я, надеясь, что притворное недовольство скроет растущий страх. – Вы более не несете за меня ответственность. Вы решили, что я могу вернуться домой.

Коделл откидывает крышку черного устройства. Внутри – решетка из нержавеющей стали, как на гриле, а под ней металлический поддон, испещренный отверстиями.

– Мы сделали для вас все, что могли, – с ноткой печали в голосе произносит Коделл. – И поможем вам выбраться из порочного круга саморазрушения навсегда. Мы предприняли все возможное, чтобы подготовить вас: отрезали токсичные связи, создали новые привычки… Однако риск рецидива, пусть и небольшой, необходимо свести к минимуму всеми доступными способами.

Я вымученно улыбаюсь и крепко стискиваю зубы. Мне страшно спросить, мне страшно узнать ответ. Краем глаза я вижу громаду ангара, и это единственное, что помогает не впасть в панику.

– Послушайте, я просто хочу домой, – нетерпеливо вздыхаю я. – Что от меня требуется?

Коделл внимательно на меня смотрит. Ее взгляд еще никогда не был столь пристальным. Доктор кивает сама себе и взмахом руки подзывает Виллнера. Он подходит к металлическому устройству, поворачивает круглый регулятор, и сквозь дырочки под решеткой с характерным шипением выходит газ. Щелчок автоподжига, и стальную решетку покрывает ровное, раскаленное добела пламя.

– У каждой зависимости, Артур, есть свой источник. Метамфетамин, диацетилморфин[34], спирт. – Коделл протягивает руку, и Виллнер передает ей сумку. Она вешает сумку на плечо и открывает молнию. – Но не только это: вторичные системы доставки веществ, визуальные образы. В общем, все сопутствующие элементы.

Изящной рукой она извлекает из сумки выцветший потрепанный альбом, скрепленный крест-накрест широкой желтой резинкой. Коделл протягивает мне альбом, ожидая, что я его возьму. Я понимаю, что должен его забрать, но физически не могу этого сделать. Старый альбом, словно жуткая горгона Медуза, парализует мою волю и превращает в холодный камень.

Все вокруг меркнет, и я вижу только перламутровую обложку.

– Откуда он у вас?

– Вы знаете ответ на свой вопрос, – произносит Коделл. – Как и то, что вам придется сделать.

Я вбираю глазами каждую деталь альбома, на задней обложке еще сохранилась выцветшая наклейка с ценой, £6.99. Ты купила его, поддавшись новому страстному увлечению – скрапбукингу[35], – которому оставалась верна до конца жизни. А еще ты приобрела цветной картон и машинку для его фигурной высечки и сделала для альбома узорную обложку с рельефным названием: «Артур & Джулия – приключения в северной Англии».

Перед моим мысленным взором возникает первая страница: фотографии, сделанные под дождем на вершине холма, двое в мокрых ветровках возле исторического указателя. Капли на объективе. Снимки города, где ты выросла, пикник на поле. А дальше начинаются фотографии из путешествий за пределы Англии – альбом перерастает свою изначальную роль и становится дневником воспоминаний о наших первых совместных поездках. Кемпинг во Франции, где мы увидели солнечное затмение. А вот снимок, сделанный мной, где ты себе нравилась больше всего: улыбающаяся, с сияющими глазами в бликах витража будапештского руин-бара[36].

Некоторые мгновения у меня уже украдены. Воспоминания о них хранятся за бронированным стеклом Разделительной терапии Коделл. От экскурсии на вершину холма у меня осталось лишь ощущение легкой досады из-за пронизывающего холода и дождя. Вечер в руин-баре был прекрасен, но я бы мог точно так же провести его в любом другом месте и с любым другим человеком. Однако в альбоме еще полно фотографий, много чего осталось от моей горячей, израненной любви к тебе. И это делает небольшую книжицу настоящим сокровищем.

– Там фотографии, – мямлю я, забирая у Коделл альбом, – где Джулия со своей матерью… Лоррейн наверняка хотела бы сохранить их на память о дочери.

– Я предполагала, что вы будете переживать из-за этого, – поясняет Коделл. – Те снимки уже вынуты и будут отосланы ей отдельно. В альбоме только фотографии, где вы и Джулия вдвоем.

Я понимающе киваю, словно вопрос исчерпан, зато у меня появляется пять бесценных секунд, чтобы придумать хоть какое-нибудь решение. Воспоминания из альбома восстановить не удастся. Цифровые копии остались на старых телефонах, которых давно уже нет, и на сто раз переписанных картах памяти. Потерять их сейчас – значит потерять навсегда, окончательно забыть черты лица, которое так методично стирают из моей головы.

Я никогда больше не вспомню твое лицо так хорошо, как хотел бы, и скорее всего, больше никогда не увижу фотографии, о которых позабыл. Но если откажусь и попробую их спасти, то Коделл догадается, что все это время я изображал равнодушие. Меня снова упекут в Призмолл-хаус и вытравят все эмоции до единой.

Я стою на перепутье в мрачных раздумьях, не зная, что предпочесть: попытаться спасти воспоминания или выбраться из этого места с жалкой горсткой тлеющих угольков, оставшихся от моей любви к тебе.

– С вами все хорошо? – невинно спрашивает Коделл, когда мое молчание слишком затягивается.

– Да-да, – беззаботно отвечаю я и кидаю альбом на охваченную огнем решетку.

Эффект получается мгновенный, свирепый и ослепительный. Как только альбом с мягким стуком падает на решетку, края страниц сгорают и превращаются в угольно-черную золу. Я смотрю, как огонь пожирает внутренние страницы и уверенно вгрызается в картонную обложку.

Пристальный взгляд Коделл направлен не на альбом, а на меня. Она ловит мою малейшую реакцию, малейшее сожаление, любые эмоции. Я охвачен ужасом, улыбка сползает с лица, глаза начинает жечь от слез – это словно рефлекс, который я постоянно подавляю усилием воли.

– Обидно, – бесстрастно произношу я.

– Понимаю, – сочувствует Коделл. – Но так будет лучше.

Я смотрю на вырезанные из картона буквы на обложке. Наши имена, значок «&» между ними, будто умирающие насекомые, медленно скручиваются по краям и рассыпаются в прах.

Слезы отступают, я перестаю хмуриться и устремляю ясный взор на «De Anima», а потом на Коделл, однако в моей душе тоскливая пустота и тщательно скрываемая боль.

Без лишних слов Коделл достает из все еще набитой сумки два оставшихся альбома, которые ты для нас сделала. Первый посвящен восьмилетию нашей совместной жизни, а второй, в бирюзовом кожаном переплете, содержит фотографии, охватывающие двухнедельный отрезок времени: начиная с мощенного брусчаткой двора регистрационного бюро Сазерка и заканчивая снимком, где ты спишь в метро по пути из аэропорта Хитроу. Это все, что осталось от нашего медового месяца.

Оба альбома падают в огонь, где точно так же сгорают дотла. Коделл не останавливается и передает мне фотографии в рамочках из нашей с тобой квартиры. Твое лицо замазано черным, чтобы я не увидел тебя перед тем, как уничтожить снимки. Наконец она достает из сумки пластмассовое колечко, меняющее цвет в зависимости от настроения хозяина. Мы купили его вместе с билетами в галерею игровых автоматов, когда нам было по пятнадцать, на третий день нашего знакомства. С бешено бьющимся от волнения сердцем я вручил тебе кольцо вроде бы в шутку, стараясь не подать виду, насколько это для меня серьезно. Я еще ни разу в жизни не дарил украшений.

Кольцо улетает сквозь решетку, фотографии пузырятся и рвутся, деревянные рамочки превращаются в уголь. Я думаю об альбомах на чердаке у Лоррейн. О фотографиях, расставленных по ее дому. Еще не все потеряно! Пока во мне теплится любовь к тебе, пока живы чувства, я найду, как освежить воспоминания.

Виллнер проталкивает пепел внутрь решетки телескопическим железным прутом. Он протыкает обложку свадебного альбома, страницы которого давно сгорели, и убирает дымящиеся остатки кожаного переплета с решетки. Огненный квадрат снова горит ровным пламенем, как ни в чем не бывало.

– Теперь мы можем ехать домой? – устало спрашиваю я, переводя взгляд с огня на Коделл.

– По-моему, вы готовы, – охотно признает доктор. Чувствуется, что она гордится собой и рада окончанию процесса. – Я беспокоилась, что, возможно, вы нарочно соглашаетесь со мной, желая поскорее завершить лечение. Я должна была убедиться. Если бы я выписала пациента, не имея уверенности в том, что он полностью здоров, то не смогла бы жить в мире с собой.

Солнце жжет спину, раскаленная печь поджаривает бок, взгляд Коделл прожигает меня насквозь.

– Понимаю, – киваю я.

– Вот и хорошо, – улыбается Коделл. – А теперь последняя деталь, – миролюбиво добавляет она.

Доктор достает из пустой на вид сумки предмет, столь плоский и легкий, что брезентовые борта даже не меняют форму. У меня перехватывает дыхание, сердце ухает вниз. Я вижу перед собой желтый бумажный квадрат. Тонкий, тридцать два на тридцать один сантиметр. Кусочек крепированной бумаги жизнерадостного солнечного оттенка. А внутри пластинка. В центре на этикетке черным маркером витиеватыми буквами выведено название: «Песня для Артура».

Глава 36

Я не в силах пошевелиться.

– Артур? – зовет меня Коделл.

Я не могу поднять глаза, хотя знаю, что каждая секунда промедления разрушает с таким трудом выстроенный мной фасад, и все, уничтоженное в огне, будет принесено в жертву зря, если не сделать этот последний шаг!

Никто не скажет, как быстро образы близких стираются из памяти. Первым уходит вкус – вкус последнего поцелуя перед внезапной трагедией. Осязательное ощущение держится не дольше – оно пропало, как только я, в последний раз коснувшись твоей руки, отошел от еще открытого гроба. Твой запах испарился с простыней через несколько месяцев. Твой зрительный образ увековечен на фотографиях, которые тебя пережили.

И в первую очередь должно было бы пропасть звучание твоего голоса. Так и случилось бы, если бы ты не записала его на пластинку в подарок на мое тридцатилетие. Недели, месяцы спустя после твоей смерти я снова и снова слушал эту песню, наслаждался твоим мелодичным голосом, раздающимся из проигрывателя. Я ставил пластинку столько раз, что начал ее ненавидеть. И убрал ее на каминную полку, отчаянно пытаясь жить дальше. В песне ты давала обещание, что всегда будешь рядом, и действительно продолжала существовать на дорожках черного винила.

Рядом тихо потрескивает огонь. К глазам снова подступают слезы. Я стараюсь унять дрожь в руках, не в состоянии оторвать взгляда от написанных твоей рукой букв на этикетке пластинки.

– Артур?

Мечтая, чтобы следующий миг никогда не настал, я заставляю себя посмотреть в жестокое, бессердечное лицо доктора Элизабет Коделл и медленно протягиваю руку.

– Без проблем.

Не мешкая, как будто колебание в этот момент означает колебание вообще, я беру пластинку, подношу к огню и разжимаю пальцы. Пластинка падает лицевой стороной вверх, языки пламени мгновенно охватывают ее со всех сторон и начинают пожирать самодельный конверт, обнажая черный винил внутри. Пластинка скручивается, словно корчась от боли, ее края тянутся к небу. На плавящейся поверхности вздуваются пузыри, которые, лопнув, оставляют после себя зияющие дыры.

В моей душе поднимается целая буря чувств: я вспоминаю текст песни, ее мелодию, ощущаю радость, перед мысленным взором проносятся картины прошлого. Частица тебя, последний вздох нашей прекрасной жизни исчезает в пламени. Глядя, как все это горит, я до боли сжимаю кулаки, из груди вырывается судорожное, прерывистое дыхание, меня шатает, как пьяного.

Я расправляю плечи, душу в себе эмоции. Мой взгляд устремлен на ангар, где ждет «De Anima», на море, на далекий берег. Главное – продержаться. Еще десять секунд. Еще пять секунд, и я выберусь отсюда, сохранив хотя бы что-то.

Словно река, вышедшая из берегов, по моим щекам текут слезы, которые я не в силах сдержать. Я лихорадочно стараюсь взять себя в руки, успокоиться, но если чувства вырвались наружу, то загнать их обратно мне уже не под силу. Мое лицо искажает гримаса безутешного горя, изо рта вырывается захлебывающееся сдавленное рыдание, льющиеся из глаз слезы капают с подбородка.

Я чувствую, как от меня ускользает «De Anima», а далекий берег скрывается за горизонтом.

– Артур, я не могу вам помочь, если вы отказываетесь помогать сами себе, – грустно заключает Коделл. – Мы оба знаем, что случилось бы, если бы я позволила вам пронести все это домой.

Я опускаю глаза на остатки плавящегося в огне черного винила, будто ожившее полотно Дали. И вдруг мои виски начинают бешено пульсировать. Горя больше нет – во мне, словно раскаленная лава, вскипает ослепляющая ярость. Кажется, будто мозг распирает, он все сильнее давит на череп изнутри.

– Давайте пройдем в дом, – раздается рядом.

Глаза мне застилает алая пелена дикой злобы, я отшвыриваю костыль и бросаюсь на Коделл. Мы падаем на газон. Я всматриваюсь в самые недра ее души, бешеным взглядом впиваюсь в глаза, а руки сжимаются на ее горле, выдавливая жизнь из каждой вены, из каждой артерии. Коделл тщетно ловит ртом воздух, а я вою от злобы и отчаяния, роняя слезы на ее белую рубашку.

Я жажду вырвать жизнь из ее тела. Наплевав на все последствия, отринув от себя всю человечность, я давлю как можно сильнее. Клянусь, я перерезал бы себе горло, если бы точно знал, что Коделл тоже умрет.

Сильная рука хватает меня сзади за шею и отбрасывает в сторону, словно тряпичную куклу. Я перелетаю через меловую дорожку и падаю на газон с другой стороны, не в силах вдохнуть. Надо мной, загородив солнце, нависает Виллнер. Он рывком вздергивает меня на ноги и обрушивает чудовищной силы удар, от которого сотрясается мой череп, а перед глазами вспыхивают белые искры. Я снова падаю навзничь. Голова раскалывается, я задыхаюсь от боли.

На миг ко мне возвращается зрение, и я успеваю заметить, что сплевываю кровью. В следующую секунду Виллнер с полными ненависти глазами снова хватает меня за грудки и заносит кулак.

– Виллнер, нет! – сипло кричит Коделл. – Отпустите его!

Тот останавливается как вкопанный с занесенным кулаком и нехотя выпускает воротник моей рубашки. Я с глухим стуком падаю затылком на траву, голова беспомощно откидывается набок. Не в силах сфокусировать взгляд, я усиленно прислушиваюсь к окружающим звукам. С помощью Виллнера доктор Коделл поднимается на ноги, поворот ручки обрывает тихое шипение пламени, с лязгом захлопывается тяжелая металлическая крышка.

– Прошу прощения, Артур, – мрачно произносит Коделл. – Виллнер ни в коем случае не должен был так поступать. Я категорически против этого.

– Убейте меня. Пожалуйста, – с трудом выговариваю я, чувствуя, как изо рта льется теплая струйка крови. – Отпустите к жене.

– Артур, она ушла.

– Тогда позвольте мне уйти вслед за ней, – молю я. – Я не хочу обратно! Пожалуйста! Только не туда!

Я слышу, как Коделл садится на корточки рядом со мной.

– Артур, я больше ничего от вас не прошу, – заявляет она. – Так даже лучше. Я не могу лечить пациента, который со мной дерется. Это угрожает моей работе и, главное, вам самому.

Где-то рядом раздается знакомый хруст разрываемой стерильной упаковки.

Коделл продолжает:

– Думаю, ради успеха лечения нам стоит прибегнуть к более интенсивным методам. – За фасадом показного спокойствия и уверенности я улавливаю в ее голосе дрожь. – Мы попробуем погрузить вас в медикаментозную кому и будем поддерживать вашу жизнедеятельность, чтобы проводить сеансы Разделительной терапии без помех и чуть активнее. Мы периодически станем выводить вас из комы для контроля самочувствия. Впереди у нас очень много работы, а пока можете отдохнуть.

Виллнер вводит мне препарат, и я, вновь ускользая из этого мира, пытаюсь думать о тебе. Вспоминаю пережитые вместе моменты: Эдинбург, Лиссабон, наш дом. И пока в голове всплывают случайные эпизоды, я отчаянно пытаюсь найти среди них те, в которых еще что-то чувствую к тебе. Я скольжу вдоль закрытых стеклом аккуратно отредактированных фрагментов, а барбитураты утягивают меня на дно.

Под конец в моем гаснущем сознании возникает новая фигура. Сколько бы я ни старался думать о тебе, сколько бы ни силился сохранить тебя в центре своих все более беспорядочных мыслей, перед мысленным взором почему-то возникает образ доктора Коделл. И словно финальная пощечина вдобавок ко всему, что мне и так пришлось вынести, в самый последний миг перед тем, как отключиться, я думаю о ней!

Зима

Глава 37

Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять.

Я бегу. Впереди последние сто метров, и я стараюсь изо всех сил. Вздымая ударами ног облака белой пудры, я приближаюсь к ангару. Сзади бежит Виллнер. Он без усилий держит мой темп, следуя на расстоянии, словно тень.

Ноги горят от нагрузки, глаза устремлены вперед, я полностью выкладываюсь для финишного рывка. Я уже измерял длину окружности острова: 1872 метра. Тогда я делал прикидки во время изматывающих пробежек вдоль берега. На каждый круг уходило восемнадцать минут, и даже часть этой дистанции я одолевал с огромным трудом, хрипя и задыхаясь.

А теперь? Теперь я покрываю то же расстояние за пятнадцать минут и лишь после третьего круга могу слегка вспотеть. Пронизывающий холод мне нипочем, я бегу быстро, не снижая скорости, под ногами мягко пружинит жемчужно-белый снег. Накануне вечером, в конце прохладного сухого и совершенно безветренного дня, он накрыл остров пушистым одеялом. Затем настала столь же тихая ночь, а снег все падал. На деревьях и газонах он остался идеально белым и лишь вдоль кромки моря превратился в грязно-серую кашу.

Я достигаю ангара – той точки, откуда я начал пятикилометровую пробежку. Я опираюсь рукой о деревянную стену и растягиваю подколенные сухожилия, глядя, как от моего дыхания поднимаются облачка пара.

Вскоре подбегает Виллнер в серой облегающей футболке и черных брюках карго. Он замедляется и шагает к берегу и обратно, делая глубокие размеренные вдохи. Затем смотрит на меня, молча спрашивая, не пора ли нам возвращаться. Вместо ответа я поднимаюсь по пологому склону прочь от берега.

Под затянутым облаками небом, в окружении белых снегов и серого моря бетонные стены Призмолл-хауса смотрятся очень органично. Серый куб, будто несокрушимый страж, охраняет свои теплые покои с фигурными окнами от подкрадывающейся зимы. Я прямо радуюсь, что дом наконец-то нашел свое предназначение. А что тут странного? Ведь у здания не было выбора, как его станут использовать.

Осенью, после моего нападения на доктора Коделл, мне ввели седативное и отнесли на третий этаж, где подвергли более интенсивному медицинскому вмешательству. Я находился под наблюдением круглые сутки. Коделл и Виллнер по очереди дежурили возле меня, следили за моим состоянием, показателями жизнедеятельности, предупреждали любые возможные риски для здоровья.

Состояние, в которое меня погрузили, было сродни небытию – к счастью, настолько глубокому, что я ничего не замечал. Часы и дни сменяли друг друга без моего ведома. Конечно, они не пролетели как один миг, но воспоминания о времени, проведенном во сне, были столь скудны, что после пробуждения сразу же развеивались, словно дым. Краткие периоды бодрствования казались сюрреалистическими, управляемыми видениями, так как на время сеансов Разделительной терапии мне значительно понижали уровень седации.

Меня регулярно будили, каждый раз выводя из наркоза на все большее количество дней, давали возможность как следует отдохнуть, прийти в себя и заняться физкультурой под строжайшим присмотром Виллнера. Цикл «седация – пробуждение» методично повторялся. Какие-то изменения происходили постепенно, другие – резкими скачками. С каждым пробуждением травмированная нога становилась все лучше, пока две недели назад костыли мне стали совсем не нужны. Я наконец-то начал набирать вес, моя костлявая фигура стала обретать плавные очертания за счет мышц и здоровой прослойки жира. Моя физическая форма, несомненно, улучшалась: я бегал быстрее, поднимал более тяжелые веса и даже проплывал в бассейне на пять кругов больше. До приезда на остров я никогда не был фанатом тренировок.

Я толкаю распашные двери, и на меня обрушивается волна теплого воздуха. Мы с Виллнером идем в атриум. У растений в горшках ни одного сухого листа, они вновь сочного зеленого цвета, как и в день моего приезда. Весь дом словно помолодел, пока я лежал под наркозом. Запасы продуктов пополнены, везде сияющая чистота, и до того, как выпал снег, все газоны были подстрижены. Ни следа от запустения из-за моих протестов.

Со второго этажа доносится спокойный голос. Я поднимаю голову: на железном балконе стоит Коделл.

– Артур, вы не могли бы зайти ко мне, когда будет время?

С огромной потолочной росписи на нее смотрят нарисованные глаза. Доктор представляет собой странное зрелище. Если за последние недели и месяцы мое физическое и душевное состояние заметно улучшились, то Коделл стала выглядеть явно хуже. Теперь она общается в сугубо деловом тоне, хотя в бесстрастном голосе проскальзывает легкая грусть. Ее фигура словно усохла, плечи поникли, некогда широкая уверенная улыбка стала чисто механической. Взгляд, раньше ясный и прямой, теперь направлен куда-то в сторону.

Полагаю, Коделл надеялась на наше примирение. Рассчитывала, что я со временем приму ее образ мыслей и начну активно сотрудничать, чтобы излечиться. А в итоге доктору приходится бубнить над бесчувственным телом, ее мечты о доверии между доктором и пациентом, о покорении сердец и умов разбились вдребезги. Все свелось к топорным и нудным процедурам.

– Конечно, – отзываюсь я.

– Благодарю вас. – Коделл исчезает в недрах второго этажа.

Мы с Виллнером обмениваемся взглядами, в которых читается вежливое любопытство, и проходим к винтовой лестнице. Коделл стоит в кабинете у круглого окна и смотрит на юго-восток, в сторону Ливерпульского залива. Она явно чем-то обеспокоена и даже не глядит на меня, когда я тихонько захожу в кабинет и сажусь в кресло. Кабинет тоже потерял былой лоск: бумаги на столе лежат кое-как, на листе пластика под неоконченной мраморной статуей скопился слой пыли, книги не убраны на полки.

В повисшей тишине я смотрю на Виллнера, пытаясь угадать цель нашей с Коделл встречи. На его невозмутимом лице читается лишь твердая преданность, никаких намеков.

– В течение двух прошедших месяцев, – начинает Коделл, по-прежнему не глядя в мою сторону, – я решала очень сложную задачу относительно завершающих этапов вашего лечения.

Наконец она поворачивается ко мне лицом. Аккуратно отодвигает кресло, садится за широкий деревянный стол и опирается подбородком на сцепленные в замок пальцы.

– Как ваша пробежка?

– Прекрасно.

– Виллнер говорит, у вас прогресс.

– Судя по всему. Либо я просто стал больше стараться.

Коделл мельком улыбается и переходит к сути дела.

– Причина, по которой это решение так меня тяготило, заключается в том, что, на мой взгляд, оно может быть… неверно истолковано. Я не хочу, чтобы вы сочли, будто я руководствовалась каким-либо другим мотивом, кроме единственного – добиться вашего полного выздоровления.

– Почему я могу дать иную оценку?

Коделл вздыхает.

– Потому что с вашей точки зрения, да и объективно говоря тоже, такое решение мне на руку.

Я еще ни разу не видел доктора настолько взволнованной. Вся ее поза кричит о страшной неловкости, с губ слетают слова, которые Коделл явно не по нраву.

– Ну и? – поторапливаю я, сгорая от любопытства.

– Я считаю, что вы пережили здесь травмирующий опыт, – печально заключает Коделл. – Отчасти это было неизбежно, отчасти причина в вашем сопротивлении и, конечно, в том, что мы с вами не сумели понять друг друга.

– То есть я не сумел понять вас.

Коделл не отвечает.

– Полагаю, вы меня ненавидите. Думаете, что подвергались здесь мучениям. И если вы вернетесь во внешний мир с таким отношением, это перечеркнет ваше выздоровление.

– В каком смысле?

Она подыскивает нужные слова.

– С учетом вашего мнения о терапии, нельзя не опасаться, что вы отвергнете ее из принципа или воспримете собственное выздоровление крайне негативно, получив тем самым вторичную травму, если уже не получили.

– Видимо, в ходе моего лечения возникли осложнения, – киваю я, медленно догадываясь, в чем дело. – Вы, как те хирурги, которые забывают ключи от машины внутри пациентов. Боитесь, что хоть и провели лечение, но здорово напортачили?

Коделл переваривает мою грубую и сильно упрощенную интерпретацию деликатного вопроса.

– Да, – кивает она.

Вынужден согласиться с ее мнением. Я до сих пор чувствую все, что здесь испытал: ужасы заточения, насилие, панику во время каждой попытки сбежать и боль от каждой неудачи. Я до сих пор слышу, как с хрустом ломается моя нога, помню страшный удар Виллнера и кровь, текущую по лицу. Помню чудовищную жестокость всего, через что заставила меня пройти Коделл.

– Что ж, издержки профессии, – хмыкаю я.

Коделл смиренно принимает презрительный комментарий – деваться ей некуда.

– Предыдущий сеанс планировался как завершающий, – бесстрастно признается она. – Считаю, что лечение себя исчерпало.

Я молчу, позволяя ей продолжать.

– Но меня очень беспокоит возможность травмы от самого лечения. Отпустить вас с этой травмой в мир значило бы грубо нарушить данную мной клятву.

Из многочисленных намеков в долгой оправдательной речи Коделл я уже понимаю, что она намерена предложить. Однако молчу – пусть сама скажет. У меня нет ни малейшего желания ей помогать.

– Я как врач считаю, что вам следует пройти еще один сеанс гипноза, в ходе которого мы проработаем травму, вызванную Разделительной терапией, и воспоминания, связанные с вашим пребыванием здесь. Таким образом мы будем уверены, что вы вернетесь домой без ненужных переживаний.

– Ясно, – задумчиво говорю я. – А в чем ваша выгода от…

Я замираю на полуслове, до меня слишком медленно доходит. Но когда я наконец осознаю, к чему клонит Коделл, это словно удар обухом по голове. Я стискиваю зубы и смотрю на доктора исподлобья.

– Есть вероятность, что я захочу вас отблагодарить, – заключаю я. – Вот в чем ваша выгода. Если я исцелился и не имею претензий к самому процессу терапии, есть шанс, что я вас отблагодарю и продолжу жить своей жизнью.

– Такой исход неизмеримо лучше, чем неэффективное лечение, или риск рецидива, или…

– Вы пытаетесь спасти собственную шкуру! – в ярости выплевываю я. – Хотите, чтобы я был как Монти Хан и остальные ваши пациенты! Хотите внушить мне, будто вся эта бадяга стоила того! И скольким из них вы напоследок промыли мозги?

– Ни одному, – прямо отвечает Коделл. – Могу с уверенностью утверждать: все они прошли через терапию гораздо легче.

– Вранье! – возмущаюсь я. – Вы просто хотите прикрыть свою задницу! И дело тут вовсе не в вашей заботе обо мне. И не в вашем профессиональном мнении, черт возьми! Вам надо, чтобы я все забыл и не пошел потом в полицию!

– Это заведомо ложное заявление, – резко отвечает Коделл.

– Черта с два! Сообразили, что вас ждет, если я…

– Неужели вы считаете, что я не обдумывала свое решение со всех сторон? – жестко перебивает она. – Или я не понимаю, что вы, возможно, последний мой пациент? Что по возвращении домой вам достаточно одного звонка, чтобы стереть этот остров с лица земли? Конечно, понимаю. Мне некого винить, кроме самой себя. Если бы я готовилась внимательнее, если бы не пропустила то единственное свидание в Эдинбурге… – Коделл с тяжким вздохом продолжает: – Артур, я не питаю никаких иллюзий. Я просто делаю все от себя зависящее, чтобы уменьшить травму. Таков мой долг как практикующего психотерапевта.

Я фыркаю, возмущенно мотая головой.

– Вы врете! Вы все время мне врали!

– Я врала, только когда это было необходимо, – парирует Коделл. – Только ради достижения эффекта, способствующего вашему выздоровлению. Могу вас уверить, сейчас я не вру.

– И почему же? Потому что это не способствует моему выздоровлению? Тут вы правы, черт возьми!

– Да потому что результат не изменится, – сурово возражает она. – Я приняла решение. Вас ждет финальный сеанс гипноза, еще один сеанс Разделительной терапии для работы над травмой, вызванной лечением. А затем вы вернетесь домой, счастливый, оздоровленный, готовый жить дальше. И да, как только я пойму, что с вами все будет в порядке, остальное уже не в моей власти. Звоните в хоть полицию, хоть журналистам. Кому хотите. Да, вы обречете моих пациентов на жизнь, полную боли, и тщетные попытки излечиться. Да, это уничтожит меня и все, что я здесь выстроила. И все же до самого конца моей самой главной заботой останется ваше благополучие.

Последние два слова Коделл проговаривает со всей убежденностью. Выслушав ее речь, я прихожу к двум выводам. Первый: доктор говорит правду. И второй: это ни на что не влияет.

– Я все равно не отступлюсь, вы же понимаете, – мрачно говорю я. – Я вас уничтожу. Расскажу людям, чем вы здесь занимаетесь. Добьюсь, чтобы ваше заведение закрыли.

– Если вы так уверены, то можете не переживать, – понимающе пожимает плечами она.

Я молча всматриваюсь в карие глаза доктора Элизабет Коделл. Она смело, без тени сомнений выдерживает мой взгляд. Наверное, таких, как она, больше нет.

– Сколько у меня времени до сеанса?

– Можем перенести его на завтра, если вам нужно собраться с мыслями…

– Нет, – перебиваю я. – Давайте сегодня. Когда начнем?

Коделл явно не ожидала такого поворота, но быстро берет себя в руки.

– Если хотите, все будет готово через два часа.

Я размышляю над тем, какие у меня есть варианты, сколько еще жить под дамокловым мечом неизбежного и как вернуться домой, сохранив человечность.

– Чем скорее, тем лучше. – С этими словами я выхожу из кабинета.

Оставшиеся два часа я провожу, гуляя по Призмолл-хаусу. Звук моих шагов отдается эхом, чуть позади идет Виллнер, молча сопровождая меня в последнем туре по эклектичным коридорам и комнатам.

Я двигаюсь вдоль пестрого юго-восточного коридора, мимо панно из переплетенных пластмассовых рук, провожу ладонью по его рельефной поверхности. Захожу в странную игровую комнату, где бесчисленные чучела животных смотрят на меня стеклянными глазами, сверкающими в отблесках искусственного пламени, миную мраморный бассейн. Стоит мне появиться на подземном теннисном корте, бесконечный матч прерывается аплодисментами, а после моего ухода вновь слышен равномерный гул зрителей.

После неспешного обхода библиотеки я навещаю сад камней. Наконец, пройдя большинство помещений первого и второго этажа, я ныряю в знакомый коридор с безликими статуями, сворачиваю в проход с панно из разбитого мрамора и устремляюсь к серой двери своей комнаты.

Я направляюсь к ванной. Виллнер не задумываясь топает следом. Его обязанность – сопровождать меня, невзирая на личные границы. Настроенный решительно игнорировать постороннее присутствие, я скидываю спортивный костюм, захожу за стеклянную перегородку и жму на кнопку включения душа. Мощные струи горячей воды окутывают меня паром и полностью завладевают моим осязанием, зрением и слухом. На краткий миг я умудряюсь выбросить из головы все мысли и погрузиться внутрь себя.

Коделл права. Какой смысл переживать из-за предстоящей процедуры, если я знаю, что мои убеждения не изменятся? Если я уверен, что буду жаждать правосудия даже после того, как мне сотрут все воспоминания о пережитой здесь боли, то не проще ли молча пройти последний сеанс, а по возвращении домой объявить правду?

Беда в том, что я очень переживаю. Я боюсь. Меня переполняет дикий страх, что после всех своих преступлений Коделл останется безнаказанной. Потому что я ей это позволю. А вдруг необъяснимым образом мне так промоют мозги, что я еще и буду благодарен за лечение? Ведь оно сработало!

Я до сих пор помню Джулию. Помню тепло ее нежной любви, помню свои чувства к ней. Но как с самого начала и говорила Коделл, теперь все это лишь приятные воспоминания, которые меня почти не задевают. Теперь Джулия для меня – словно давняя подруга, которая переехала сто лет назад. Подруга, с которой я поначалу пытался поддерживать связь, но со временем мы стали обмениваться письмами все реже. Под натиском повседневных дел наше общение постепенно угасло и превратилось в нечто выхолощенное. И теперь, стоит мне не отправить письмо, наши отношения просто закончатся, оставив после себя лишь радостные воспоминания о старых добрых временах.

Я знаю, что любил жену, но это лишь знание. И сегодня сложно представить, что некогда это чувство едва не довело меня до самоубийства. Я уеду с острова домой и буду жить дальше. И если меня лишить жгучей ненависти к этому месту, воспоминаний о жестоких издевательствах Коделл, я вполне могу проникнуться к ней благодарностью, как и многие лечившиеся здесь пациенты.

А впрочем, так ли это плохо? Освобождение от боли. Если я правильно помню, именно за этим я сюда и приехал. Я выключаю воду и стою в тишине, а в следующий миг передо мной возникает полотенце. Я вытираюсь и иду в спальню. Достаю из комода серое нижнее белье, темно-синие носки, кремовый джемпер и голубые джинсы.

– Пойдет? – спрашиваю я у Виллнера, прижимая к груди джемпер.

Ответом мне служит молчаливый кивок.

– Впрочем, какая разница. Все равно через двадцать минут я буду в больничной рубашке, – пытаюсь шутить я.

Одеваюсь и с улыбкой выхожу мимо ординарца в коридор. На долю секунды мне вспоминается наш разговор в саду. В кармане джинсов я нащупываю шприц, который в тот вечер подобрал под кустом. Я спрятал его в комоде в рукаве джемпера, который больше не носил, на всякий случай, вдруг пригодится. Правда, я не представляю, как смогу им воспользоваться.

– Ну, вот и финишная прямая, – оборачиваюсь я к Виллнеру. – Давайте уже поскорее.

Глава 38

Мы поднимаемся по винтовой лестнице и проходим через второй этаж к неприметной деревянной двери. Бетонные ступени за ней ведут наверх, в темноту. По лестнице мы забираемся вдоль северной стены здания на третий этаж. Ни перил, ни ограждений. Ступени заканчиваются квадратным проемом на третьем этаже.

Стоя в полумраке на верхних ступеньках, я всматриваюсь в очертания заброшенного помещения: ряды колонн, будто редкие деревья в огромном поле. Одно большое открытое пространство. Здесь нет света, нет тепла. Здесь негде спрятаться, отсюда некуда бежать.

Следом поднимается Виллнер и застывает позади меня. Я стараюсь не думать о своей уязвимости и решительно иду вперед. В двадцати метрах от меня, почти в самом центре помещения, я замечаю под потолком временный карниз, с которого свисает медицинская простыня. Этот импровизированный занавес отгораживает небольшую часть пустующего этажа. Везде вокруг темно, и лишь с обратной стороны простыня ярко подсвечена медицинскими софитами. На ткани, как в театре теней, видны черные силуэты предметов: вот кровать, рядом стойка с реанимационным монитором и пучок проводов сзади, вот фигура Коделл. Ее тень постоянно в движении, то растет, то уменьшается – доктор ходит, методично выполняя какую-то работу.

С каждым шагом сердце бьется в груди все сильнее. Я слышу жужжание аппаратуры, в нос и горло ударяет запах антисептика. Во рту становится сухо, желудок начинает ныть от страха, липкими пальцами я сжимаю в кармане шприц.

Это последние мгновения, пока я в ясном сознании. Скоро я окажусь во власти доктора Коделл, которая безвозвратно меня изменит и превратит в счастливого человека, как и обещала вначале.

Я приближаюсь к занавешенному участку. Сзади молча шагает мой бдительный страж. Я медленно, сантиметр за сантиметром, вынимаю из кармана шприц и смотрю на янтарную жидкость внутри. В отличие от серого препарата, который Коделл использует для седации, антидот не помог бы мне обездвижить Виллнера. С моим везением препарат только улучшил бы скорость его реакции и сделал бы этого великана еще сильнее.

Я нарочно громко шагаю, чтобы заглушить щелчок при открытии порта на запястье. Просовываю иглу шприца в крохотное отверстие и жму на поршень до упора. В последние остающиеся в моем распоряжении доли секунды я успеваю закрыть порт и убрать пустой шприц обратно в карман.

– Мистер Мейсон! – поворачивается ко мне доктор Коделл, когда я прохожу за занавеску. – Готовы?

Из безжизненной темноты я попадаю в царство яркого света и кипучей деятельности. В ослепительных лучах круглой операционной лампы Коделл смотрится очень органично. Она в белоснежном медицинском халате, маске и шапочке завершает последние приготовления к сеансу.

– Да.

Передо мной светло-бежевая больничная кровать, на одеяле в целлофановом пакете лежит аккуратно сложенная голубая рубашка пациента.

– Готов, – добавляю я.

– Что ж, тогда, – с печалью в голосе говорит Коделл, – мы постараемся сделать все как можно мягче. Обещаю.

Я подхожу к рубашке, рву целлофановую упаковку, бросаю джинсы и джемпер на пол. Чувствуя легкое дуновение теплого воздуха, я надеваю рубашку, завязываю тоненькие веревочки на спине и без лишних слов сажусь на край кровати.

Коделл ходит туда-сюда, неторопливо выкладывая нужные инструменты на поднос. Виллнер уже в медицинском халате, тщательно моет руки над тазиком из нержавеющей стали.

Внезапно мой страх отходит на второй план, меня распирает от энергии, основание черепа пощипывает, будто от тока. Хочется, чтобы Коделл и Виллнер двигались быстрее.

Раньше действие антидота наступало сразу: я ощущал резкий приток энергии и адреналина. Коктейль препаратов был создан специально для нейтрализации седативного вещества, однако антидот мне всегда вводили после наркоза. Неизвестно, как подействует янтарная жидкость, введенная до седации. Я цепляюсь за призрачную надежду, что антидот сохранится у меня в крови подольше и хотя бы частично нейтрализует наркоз. Одно мне ясно, хоть я и не специалист: чем больше времени пройдет между инъекциями, тем меньше шанс их взаимодействия.

– Порядок действий у нас такой же, как раньше, – поясняет Коделл. – Сначала самые яркие воспоминания, затем более глубинные переживания и эмоции. Мы разбудим вас для контрольной беседы, и если останутся непроработанные участки, мы их доделаем. Но я уверена, мы справимся с первого раза.

– Прекрасно, – бормочу я, старательно изображая покорность. – Давайте поскорее покончим со всем этим.

– Буквально секундочку! – отвечает Коделл, не отрываясь от приготовлений. – В нашем деле торопиться нельзя.

Понимая, что шансы на успех тают с каждой секундой, я ложусь на кровать и тихо жду. Коделл берет с рабочего стола поднос и идет ко мне. Я вижу у нее в руках шприц. Яркие лучи операционной лампы просвечивают сквозь полупрозрачную серую жидкость. Доктор подносит шприц к моему запястью и неожиданно замирает. Я мысленно молю ее ввести мне препарат, пока еще не поздно.

– Перед тем, как мы начнем, хочу сказать… – задумчиво говорит Коделл, подыскивая нужные слова. А у меня от внутреннего напряжения каменеют все мышцы. – Как бы вы себя ни почувствовали после сеанса, и пусть мы так и не сошлись во мнениях, надеюсь, что…

– Да начинайте же, черт возьми! – рявкаю я.

Коделл молчит, ошеломленная моим откровенно наплевательским отношением и тем, что я скорее готов впасть в бессознательное состояние, нежели выслушать от нее еще хоть слово.

– Конечно. – Доктор наконец приходит в себя. – Увидимся после сессии.

Я слышу, как с мягким щелчком открывается крышка порта, и вот по моей вене бежит седативное, смешиваясь с уже находящимся в крови антидотом. Однако действие наркоза оказывается мощнее: голова тяжелеет, я проваливаюсь в мягкие объятия кровати, яркий свет меркнет перед глазами. Меня окутывает ватный туман, и я лечу куда-то вниз, мимо самых темных закоулков разума к абсолютно лишенному мыслей небытию.

На пороге полной темноты в голову приходит последняя мрачная мысль: когда я проснусь, то не буду знать, сколько времени находился без сознания. Ощущение времени скроется за черным облаком наркотического сна. Я могу очнуться через пять минут, или через пять дней, или много позже. Я проваливаюсь в черную бездну, не зная, когда снова увижу свет.

И я его вижу. Все начинается с искры. По телу прокатывается волна электрического тока. Потом второй раз, третий, четвертый. Покалывание усиливается, словно огонь резкими толчками растекается по моей нервной системе. Я чувствую, как тепло поднимается к животу, все выше и выше, а потом мозг будто освещается мириадами огней.

Я сразу же тщательно анализирую каждую свою мысль, каждое чувство. Ничего не поменялось: ярость и возмущение в ответ на вранье Коделл; ужасное открытие, что меня держат в заточении; травмирующие образы патологоанатомического вскрытия; жестокие прощания; призраки на полароидных снимках; плавящийся винил и желтая бумага в огне. Я чувствую бесчеловечность содеянного Коделл – из моего сердца методично, причиняя мне дикую боль, вырывали огромную любовь, и теперь от нее почти ничего не осталось. У меня есть все, что нужно, для последней отчаянной попытки.

Лежу с закрытыми глазами, мое тело расслаблено, дыхание спокойное. Я медлю, не решаясь переступить черту, за которой начнется яростная, мучительная борьба – однозначно опасная и возможно обреченная на неудачу. А за что я, собственно, сражаюсь? За шанс вернуться домой с незалеченной раной? За шанс сбежать со всей своей болью?

Я бы мог дождаться, пока в крови перестанет бурлить антидот, и заснуть под действием наркоза. Я мог бы не хвататься за эту возможность, не подвергать себя опасности и зажить обычной, счастливой жизнью, без душевных травм, без борьбы, без чувства вины. В конце концов, если я очнусь после успешного безболезненного сеанса, уже не думая, что пострадал от действий Коделл, то обвинять ее будет некому.

– Тебе страшно?

Вопрос застает меня врасплох. Я слышу эти два слова совершенно четко, как и тревогу в ее голосе. Воспоминание уже не то, что раньше. Не знаю, почему сейчас всплыло именно оно. И все же я наслаждаюсь им. Я остался бы здесь навсегда.

Я снова в нашей с Джулией первой съемной квартире. Лежу в кровати и рассматриваю потолок. Сна ни в одном глазу. Меньше часа назад мы занесли сюда последнюю коробку. После целого дня, проведенного в сборах, перетаскивании и транспортировке вещей, мы рухнули без сил. Новая кровать так и манила, и мы не смогли противиться ее зову. Но стоило мне улечься, как спать расхотелось. Своим взглядом я почти прожег в потолке дыру. В голове бесконечно крутились одни и те же мысли: что отныне я живу не один, что в кровати меня всегда будет кое-кто ждать и что пагубные привычки моей безбедной юности теперь предстанут во всей красе перед самым дорогим мне человеком.

Я понимал, что это серьезный шаг, но до того момента не догадывался насколько. Помню, как меня накрыла паника. А если я наделаю ошибок? А если все испорчу? А если она увидит, что я совсем не тот, каким казался?

– Тебе страшно? – раздается рядом со мной.

Как будто говорящий тоже смотрит в потолок. Дрожащий голос выдает нескрываемое волнение.

– Сара говорит, когда с кем-то съезжаешься, то уже не можешь… сглаживать углы, – слышится тихий голос. – Не побудешь в одиночестве, чтобы остыть, не возьмешь паузу. Вы живете вместе. А дальше вы либо женитесь, либо расстаетесь. И вот мы тут… Тебе страшно?

Под покрывалом робко тянется рука, сантиметр за сантиметром, пока не замирает ровно на середине расстояния между нами. Моя рука медленно движется навстречу, и наконец наши пальцы переплетаются.

– Мне… – Я слегка киваю, по-прежнему глядя в потолок. – Да. Очень.

– Хорошо, – слышится рядом потеплевший от улыбки голос. – Честно говоря, мне стало легче.

– Ага, мне тоже, – признаюсь я.

Помню, я тогда облегченно выдохнул. Я и не думал, что может быть так легко. До того дня я не испытывал ничего подобного. Я тут же с улыбкой закрыл глаза и уснул крепким спокойным сном. Никогда в жизни я не чувствовал себя настолько счастливым, защищенным и храбрым.

А потом я очнулся.

Глава 39

Я осторожно приоткрываю глаза, ровно настолько, чтобы увидеть размытые силуэты Виллнера и Коделл. Доктор стоит у рабочего стола спиной ко мне. Виллнер рядом с кроватью, проверяет показатели на мониторе. Похоже, никто не заметил, что я в сознании.

Я с нетерпением жду подходящего момента. Эффект седации сильно уменьшен, практически сведен на нет предварительным уколом антидота, но мне придется действовать, зная, что в сознании я, скорее всего, пробуду недолго.

Вот Виллнер отворачивается от мониторов и молча подходит к Коделл. Пользуясь этим кратким мигом, я поворачиваю тяжелую голову к металлическому подносу возле кровати. Там лежат медицинские инструменты: прозрачная аспирационная трубка, венозный катетер с серой крышкой и дальше всего от меня – три шприца с серым препаратом для наркоза. Я осторожно заношу руку над подносом. Мои пальцы медленно тянутся к шприцам, я уже почти схватил один из них.

– Нет, сейчас должно быть около пятидесяти, – отвечает Коделл на неизвестный вопрос. – А что? Там другие показатели?

Я быстро кладу руку вдоль тела и еле успеваю спрятать шприц под ладонью, как двое в халатах поворачиваются к кровати. Белые силуэты приближаются ко мне и внимательно смотрят на экран монитора.

– Да, явная тахикардия, – замечает Коделл и добавляет озабоченно: – Очень странно. Сейчас введу неполную дозу.

Коделл берет с металлического подноса один из двух оставшихся шприцов.

– Лишнее я вылью. – Она идет к стальному тазу.

– Стоп! – Коделл резко разворачивается, с тревогой глядя на Виллнера, который стоит у кровати. – Сколько шприцев там осталось?

Услышав эти слова, я со всей силы всаживаю украденный шприц ему в руку и жму на поршень до упора.

Виллнер от неожиданности опрокидывает поднос и выпученными глазами смотрит на торчащий из руки шприц. И тут начинается настоящий хаос. Страшно разозленный, он хватает меня своими мощными лапищами за запястья и прижимает их к моей груди. Я чувствую на лице его горячее дыхание, которое вырывается сквозь стиснутые зубы. Виллнер обрушивается на меня всем весом, я отчаянно бьюсь и ору.

Я умудряюсь повернуться на девяносто градусов – теперь моя голова и ноги свисают с кровати. В попытке отпихнуть Виллнера я упираюсь ногами ему в грудь. Коделл приходит ординарцу на помощь. Она изо всех сил прижимает меня к кровати, а я сопротивляюсь, как дикое животное.

– Артур! Артур! – тщетно взывает Коделл.

Я с ненавистью смотрю Виллнеру в лицо и с мрачным злорадством замечаю, что его дыхание замедляется. Великан начинает шататься, его железная хватка слабеет. Последнее неистовое усилие – и я наконец вырываюсь и с глухим стуком падаю спиной на бетонный пол. С другой стороны кровати пытается устоять на ногах Виллнер, с грохотом сыпятся на пол медицинские инструменты.

Тело плохо его слушается, голова безвольно мотается из стороны в сторону, дыхание хриплое, но он, верный своему долгу, старается закрыть собой Коделл. Она смотрит на меня с болью и осуждением. Одной рукой доктор придерживает помощника, а в другой у нее шприц с янтарным антидотом. Не тратя времени на слова, она готовится сделать Виллнеру укол: открывает шприц, нащупывает вену.

В лучшем случае у меня минуты три. Я вскакиваю на ноги и, бросив последний взгляд на измученное лицо доктора Элизабет Коделл, выбегаю вон. Мчусь по третьему этажу мимо бетонных колонн, быстро спускаюсь по ступеням. Толкаю дверь и врезаюсь с налету в противоположную стену, бегу вдоль окон с толстыми стеклами. Звезды, круги, треугольники, полумесяцы и сердца сменяют друг друга; наконец из-за угла появляется балкон второго этажа.

Ковер под ногами сменяется мрамором, железными ступенями. Рискуя сломать себе шею, я скатываюсь по винтовой лестнице на первый этаж, пересекаю центральный атриум. С потолка мне улыбается нарисованное лицо, с удивлением наблюдая мой побег и прислушиваясь к топоту преследователей на третьем этаже.

Двойные двери распахиваются настежь, от ледяного зимнего воздуха перехватывает дыхание. Мое едва прикрытое тело обжигает мороз, тонкая ткань больничной рубашки не защищает от безжалостной стихии. Стараясь дышать ровно, я впиваюсь взглядом в далекий берег и бегу босиком по снегу.

Я лечу по дорожке через весь сад, по лужайке и резко сворачиваю к берегу метрах в двадцати от ангара. Чувствуя, как под ногами хрустит затвердевшая от мороза трава, я бегу прочь от Призмолл-хауса в ледяной холод безлунной ночи.

Через шестьдесят семь секунд я достигаю края берега. Личный рекорд. Собираясь с духом, я быстро оборачиваюсь на далекий серый куб Призмолл-хауса. Я шагаю в снежную кашу на кромке воды. Ноги чуть не сводит от жуткого холода. Я сбрасываю рубашку, и она медленно колышется в снежной каше позади меня.

Готовясь к неописуемой боли и мучениям, зная, что, возможно, скоро погибну, я делаю глубокий вдох, смотрю вдаль, на скрытую в ночи Большую землю, и в одних трусах ныряю в черную ледяную воду.

Глава 40

Вокруг непроглядный мрак, обжигающий холод и негромкие шорохи воды. Я выныриваю посреди волн, изо всех сил гребу, преодолевая прибой. Меня снова накрывает с головой, я отчаянно толкаюсь ногами, слепо двигаясь вперед. Поднимаю голову, и мою грудь распирает от радости: я почти достиг места назначения. В каких-то пяти метрах впереди маячит стена ангара. Обернувшись, я вижу, что двери Призмолл-хауса снова распахиваются, и в ночную стужу выбегают доктор Коделл и Виллнер.

С трудом преодолеваю последние метры, схватившись онемевшими пальцами за нижний край стены, подплываю под ней и выныриваю внутри ангара. Сквозь щели в стене я смотрю на пару в белых халатах и едва замечаю, как воды Ирландского моря медленно высасывают из меня последнее тепло. Коделл и Виллнер несутся по саду, вертя головами в разные стороны. Ситуация вышла из-под их контроля. Они замечают на снегу глубокие следы моих ног и доходят по ним до кромки воды.

Моторика у Виллнера полностью восстановилась. Он склоняется над водой и достает оттуда мою рубашку. Коделл в ужасе закрывает ладонью рот и всматривается в волны. Наверняка ее сердце разрывается при мысли, что я сейчас в открытом море, а рациональный ум прикидывает, мог ли я сунуться в смертельно-холодную воду, чтобы доплыть до Большой земли. Надеюсь, я достаточно постарался, чтобы Коделл в это поверила.

Не теряя больше ни секунды, доктор мчится сквозь снег и ветер и на бегу кричит Виллнеру, чтобы он следовал за ней. Стуча зубами от холода, я отплываю в темноту ангара. Наконец моя спина мягко касается носовой части «De Anima». Я тихо перемещаюсь к левому борту. Деревянный трап, ведущий на яхту, лишь в паре метров над моей головой. По доскам пирса барабанят две пары ног. Потом шаги слышатся на палубе, резко открывается и с грохотом хлопает дверь.

С бешено колотящимся сердцем я как можно тише плыву вдоль правого борта к корме – туда, где над водой нависают ступени встроенной лестницы. Дрожа всем телом, хватаюсь за нижнюю ступень, подтягиваюсь на руках из воды, берусь за следующую и прижимаюсь к борту яхты.

Кажется, проходит вечность, когда наконец оживает двигатель «De Anima». Под рев турбин яхта дает полный назад. Крепко ухватившись за лестницу, я смотрю, как стены ангара скользят мимо, пока яхта движется задним ходом, затем она делает разворот и устремляется в море на тщетные поиски.

Около минуты «De Anima» идет вдоль берега, после чего поворачивает в сторону Большой земли, пытаясь повторить мою вероятную траекторию. Я держусь за лестницу, совершенно околевший от мороза, на зубах скрипит ледяная крошка. Яхта уходит все дальше в море. Меня бьет крупная дрожь, на голое тело обрушиваются порывы ветра, но я приказываю себе терпеть.

Мощный сноп света от судового прожектора скользит по воде, луч карманного фонарика хаотично мечется по палубе от носа до кормы. Кто-то идет по яхте, постоянно глядя за борт. Эти двое даже не догадываются, что тот, кого они так отчаянно ищут, висит на лестнице с правого борта. Не помня себя от страха, я лезу наверх и хватаюсь за леерное ограждение, идущее вдоль борта.

Стуча зубами от холода, я карабкаюсь на палубу в надежде, что шум двигателя, ветра и волн заглушат мои шаги. На корме виден силуэт доктора Коделл. Она перегибается через леер, а луч ее фонаря отчаянно пляшет на волнах. Мне нужно убраться с палубы. Я быстро шагаю к двери в салон и осторожно поворачиваю ручку.

В роскошном до неприличия салоне царит мягкий полумрак. Свет ламп отражается от стеклянной поверхности стоящего в центре кофейного столика, блестит на лакированном дереве углового бара. Я захожу внутрь и тихо прикрываю за собой дверь. Онемевшие от холода ступни утопают в мягком ковре.

И вдруг изысканный интерьер начинает кружиться у меня перед глазами, по телу разливается знакомая слабость. Действие антидота в организме заканчивается, и седативное берет свое. У меня не больше пяти минут.

Чуть пошатываясь, я прокрадываюсь через весь салон. На верху лестницы, ведущей в капитанскую рубку, я вижу ноги Виллнера, который стоит у штурвала. Луч карманного фонарика резко разворачивается внутрь яхты: это Коделл идет обратно по правому борту. Я прячусь, когда она минует окна салона, а затем спускаюсь в коридор с серыми стенами и прохожу в кормовой трюм.

В гараже по-прежнему стоит красивый представительский внедорожник. Именно на нем меня когда-то привезли на остров. Цвет кузова гармонирует со светло-серыми стенами гаража, трубами, распределительными коробками для проводов и огромными встроенными шкафами.

Я подхожу к шкафам, немеющими от анестетика и холода руками открываю задвижки и одну за другой распахиваю дверцы. Я двигаюсь вдоль шкафов, открываю и закрываю ящики в поисках чего-нибудь полезного. Средства для уборки, спасательные жилеты, настольные игры, рабочие инструменты. Наконец в самом дальнем шкафу обнаруживаю то, что нужно: на верхней полке, надежно закрепленные прочной грузовой сеткой, выстроились темно-зеленые канистры. Скорее всего, в них запас топлива для яхтенного мотора. Более чем достаточно.

Я тяну за сетку и пытаюсь сдвинуть канистру. Преодолевая боль, просовываю под дно канистры кончики пальцев и аккуратно снимаю ее с полки. И тут, как назло, «De Anima» круто поворачивает, и я теряю равновесие. Меня отбрасывает к автомобилю, я ударяюсь о кузов плечами, тяжелая канистра вылетает из рук и скользит по полу к дальней стене гаража.

Оглушительно взвывает сигнализация. Я резко оборачиваюсь и, вытаращив от ужаса глаза, смотрю на мигающие фары внедорожника. Громкий вой сирены разносится по всей яхте, автомобиль зовет владельцев бесконечным, режущим слух криком.

Я закрываю дверцы шкафов, лихорадочно щелкая задвижками, а затем иду к лежащей у задней стены канистре. Сигнализация резко замолкает, вокруг воцаряется тишина. Не дойдя до канистры метра три, я быстро прячусь за багажником автомобиля. Пригибаюсь к полу и гляжу сквозь узкое пространство под машиной, нет ли здесь кого-то еще. Вскоре я замечаю грубые ботинки Уильяма Виллнера, который целенаправленно заходит в гараж.

Я застываю в напряженном ожидании. До сих пор мне удавалось ускользать от преследователей, с каждым шагом я становился все ближе к Большой земле. Но теперь я опять в ловушке, сжимаюсь от страха, придавленный ощущением собственной слабости.

Виллнер спокойно убирает автомобильный брелок в карман и не спеша осматривает гараж. Глядя, как его ботинки двигаются вдоль правой стороны машины, я тихо перебираюсь к левой. Я крадусь вдоль корпуса автомобиля и, на миг вынырнув из укрытия, вижу сквозь окна, что Виллнер проверяет правую сторону помещения.

Я двигаюсь к капоту, выход в коридор буквально в двух метрах от меня. Какая соблазнительная возможность рвануть туда и скрыться в помещениях яхты.

– Артур? Неужели вы на борту? – с мрачным весельем в голосе спрашивает Виллнер. Это всего лишь подозрение, но как же ему хочется, чтобы оно подтвердилось. – Надеюсь, вы здесь. Сейчас мой час, видите ли. Давайте поговорим как мужчина с мужчиной.

Глава 41

Затаив дыхание, я смотрю на выход в коридор. Без предупреждения, как будто мы играем в жутковатую версию пряток, Виллнер медленно пятится, а потом все быстрее обходит капот внедорожника. За оставшиеся пару секунд, зная, что путь к отступлению в глубь гаража перекрыт, я успеваю шлепнуться на живот и заползти под машину.

Я вижу, как ботинки Виллнера перемещаются вдоль левой стороны машины.

– Хм-м… Ладно. Может, я ошибся, – задумчиво бормочет он, никого не обнаружив.

Виллнер делает пару шагов вперед, его ботинки останавливаются в считаных сантиметрах от моего лица. Я тихо отползаю к противоположной стороне машины, царапая спину о днище, а животом прижимаясь к ледяному линолеуму.

– Знаете, а ведь вы меня чуть не поранили, – продолжает говорить Виллнер. – Втыкать в людей шприцы – затея так себе.

Я осторожно вылезаю с правой стороны и поднимаюсь на колени. И тут я замечаю, что он нагибается, чтобы заглянуть под машину. Быстро спрятавшись за передним колесом, я смотрю, как он проверяет, нет ли меня внизу. Виллнер все еще думает, что я где-то здесь, и времени на поиски у него хоть отбавляй.

До меня доходит весь ужас моего положения: я заперт в трюме на яхте посреди моря. Слабый, едва одетый, дрожащий от холода, с медленно затуманивающимся сознанием из-за укола седативного. Сейчас я для Виллнера все равно что бегающая по кораблю крыса, которую он вот-вот поймает за хвост и бросит в клетку Призмолл-хауса. Я с тоской гляжу в коридор, думая о провалившемся побеге. И вдруг меня осеняет: сколько я страдал от грубой силы Виллнера, чего стоит вся эта жестокость, замаскированная под вежливость, постоянный страх, который внушает одно его присутствие! Внутри закипает злость, а вместе с ней приходит новое озарение.

Я осторожно тяну ручку передней двери автомобиля. Дверь беззвучно приоткрывается: брелок системы бесключевого доступа в кармане у Виллнера как раз рядом. Брелок сработал бы с любого места в гараже – радиуса действия хватило бы.

Виллнер медленно встает на одно колено.

– Прячетесь за багажником? – непринужденно спрашивает он. – Я не играю, приятель. Вы делаете хуже всем нам. А ведь она продолжит вас лечить, несмотря ни на что. Мир ее не заслуживает.

Виллнер поднимается на ноги и идет к багажнику. Я слышу, как он удивленно охает, наконец-то увидев одиноко лежащую канистру.

– Ах, вот оно что! – сам себе говорит Виллнер, глядя на предмет, необъяснимым образом выпавший из закрытого шкафа. Его подозрения перерастают в уверенность. – Ну, это уже перебор!

Виллнер идет к задней стене гаража, а я как можно тише пробираюсь на водительское сиденье. Стараясь дышать ровно, кладу руки на руль и дрожащим пальцем жму на кнопку зажигания. Автомобиль оживает. В зеркале заднего вида я вижу, как Виллнер резко разворачивается и с выпученными от изумления глазами и открытым ртом смотрит на машину, словно собирается что-то сказать. Я врубаю задний ход и втапливаю в пол педаль газа.

Истерично орет парктроник, колеса с визгом крутятся назад, машина на полном ходу врезается в Виллнера. С громким хрустом он припечатывается спиной к стене гаража, а лбом влетает в заднее стекло автомобиля. Ехать мне уже некуда, но я еще сильней жму на газ, а сзади, корчась от боли, хрипит Виллнер.

– Пожалуйста!

Я переключаю скорости и отъезжаю вперед, слегка стукнув передним бампером противоположную стену. Виллнер падает, затем медленно пытается встать, но ноги его не держат. Он поднимает руку. Я вижу в зеркале его умоляющие глаза.

– Пожалуйста…

Снова врубаю задний ход и с силой давлю на газ. Внедорожник приближается к распростертой на полу фигуре. А дальше глухой стук, влажный хруст и тишина, нарушаемая лишь ровным гулом двигателей «De Anima».

Я больше не в силах сдерживать эмоции: все мои попытки сопротивляться, которые были жестоко подавлены, вся несправедливость, которую мне пришлось вынести, вся накопившая ярость прорываются в наэлектризованной тишине утробным ревом. Вулканическое извержение вышедших из-под контроля чувств, словно катарсис – я без сил роняю голову на руль.

Потом с трудом вылезаю из автомобиля и, пошатываясь, иду к канистре, которая лежит в полуметре от безжизненных пальцев Виллнера. Ставлю канистру. Слышно, как внутри булькнуло горючее. Медленно откручиваю крышку и, морщась от едкого запаха, снова кладу канистру на бок.

Густая, отливающая перламутром жидкость медленно льется на пол, растекается под внедорожником, пропитывает одежду Виллнера. Помню его слова, когда мы однажды в полночь сидели на лужайке возле Призмолл-хауса. Он сказал, что я даже не представляю, каково это – свобода действий и никакого чувства вины. Пожалуй, Виллнер был прав. Я бы не смог жить без чувства вины. Даже за все, что сделал сегодня. Вряд ли мне когда-нибудь захочется такой жизни.

Зато о следующей части своего плана я точно не пожалею. Я надеваю на немеющую руку несколько спасательных жилетов и двигаю их к плечу. Кое-как открываю бардачок, достаю оттуда синий коробок спичек и ковыляю на выход из гаража. Стоя на пороге, я зажимаю спичку в зубах, а коробок держу в дрожащих руках. Лишь с третьего раза мне удается собрать остатки координации и зажечь спичку. Я подношу ее к коробку и, когда он вспыхивает, бросаю его вглубь гаража.

Пары горючего вспыхивают мгновенно. Огненный столб взвивается до потолка. С трудом передвигая ногами, я шагаю в коридор и поднимаюсь по лестнице. Седативное все сильнее сковывает движения, но горячее дыхание разгорающегося пожара гонит вперед.

Добравшись до салона, я сталкиваюсь лицом к лицу с Коделл. При виде меня она изумленно застывает с фонарем в руке. Пламя еще не вырвалось из гаража, однако из коридора сюда уже пробираются черные клубы дыма и начинают заволакивать салон.

– Что вы натворили? – Она смотрит на меня с ужасом. – Где Виллнер?

Я падаю на ближайший кожаный диван совершенно без сил. Коделл делает пару шагов в сторону гаража, видимо, предполагая, что там остался Виллнер.

– Не надо, – бормочу я. – Вы ему уже ничем не поможете.

У нее вытягивается лицо. Доктор не произносит ни слова, в ее глазах видны тоска и боль. У Коделл перехватывает дыхание, из горла вырывается сдавленный всхлип. Я смотрю на доктора и, видя, как тает ее маска невозмутимости, не ощущаю ни вины, ни радости. Вскоре моя отяжелевшая голова клонится вниз, взгляд падает на кофейный столик.

– Что вы наделали? Что вы наделали?! – Коделл старается перекричать все более громкий треск пламени.

– Я не знал, на сколько меня хватит, – бормочу я, проваливаясь в забытье. – Если бы я сейчас отрубился, а яхта продолжила бы идти… проснулся бы я уже на острове. И даже без Виллнера вы продолжили бы меня лечить. Ковырялись бы в моих мозгах до бесконечности.

– Мы пытались вас спасти! – орет Коделл. – Мы делали все ради вашего благополучия! Вы безмозглое чудовище! Курс терапии был окончен! Вы поправились! Мы вернули вас к жизни, а вы…

Доктор осекается, не в силах произнести вслух жестокие слова о смерти Виллнера. По тому, как слегка сжались губы Коделл, я вижу, что ей тяжело принять этот факт.

– Это уже неважно. Мы не вернемся, – с трудом произношу я. – Вызывайте береговую охрану. Пусть забирают нас на Большую землю.

Коделл буравит меня взглядом, полным чистой, незамутненной ненависти. Ее не способен отвлечь даже мощный взрыв автомобильного аккумулятора, от которого яхту ощутимо качнуло, а в салоне повеяло жаром пламени.

– А если я откажусь? – с вызовом говорит Коделл.

У меня закрываются глаза.

– Тогда мы погибнем… – сипло отвечаю я. – Вдвоем. Во имя принципа. Как романтично.

Я бью Коделл ее же собственным оружием, но не вижу ее реакции. Я балансирую на самом краешке сознания, не зная, что выберет доктор. Мне вдруг становится страшно. А вдруг это на самом деле конец и завтрашний день для меня уже не настанет?

Перед тем, как провалиться в темноту, я слышу, как доктор Элизабет Коделл поднимается на капитанский мостик. Затем до меня доносится ее голос и шипение радиоэфира.

– Спасибо, – шепчу я и под ее громкие просьбы о помощи и треск пламени ухожу в небытие.

7 февраля

Глава 42

Я просыпаюсь в знакомом прохладном помещении. Наверху клетки потолочных плит. Яркий свет безжалостно бьет в сонные глаза. Я лежу в больничной рубашке, рядом смутно различимый монитор и длинная, от пола до потолка, занавеска. Собравшись с силами, я приподнимаю свинцовую голову и оглядываюсь. Взгляд никак не фокусируется: занавеска выглядит как бесформенное цветовое пятно – словно два облака, голубое и жемчужно-белое, медленно сливаются друг с другом.

Посреди расплывчатого пятна, которое я вижу вместо занавески, постепенно возникают оранжевые пузыри. Объекты медленно обретают четкие очертания: белые пятна оказываются облаками, синие – волнами. Передо мной вид на океан. Пузыри оранжевого цвета превращаются в яркие кораблики, нарисованные в мультипликационном стиле. Вместо окон капитанского мостика – пара овальных глаз, а на носовой части изображена веселая улыбка с ямочками.

Перевожу взгляд на монитор: квадратный короб с выцветшими наклейками. Дизайн, устаревший несколько десятилетий тому назад. Моя голова падает на подушку, в уголках губ играет едва заметная улыбка. Я нащупываю толстый, покрытый пластиком шнур и веду по нему пальцами, пока не нахожу кнопку вызова медсестры.

Несколько раз жму на кнопку и прислушиваюсь. Вскоре ко мне подходит санитарка.

– Чему вы сейчас смеялись?

Я удивленно вскидываю глаза на женщину за столом и медленно выпрямляюсь на покрытом пледом диване.

– Правда? Не заметил.

Доктор Данн с интересом ждет, что я отвечу. Я мельком смотрю в окно кабинета, расположенного в районе Белгравия, и снова перевожу взгляд на доктора.

– Честно говоря, это было не смешно, просто санитарка сообщила мне, что моя подруга в порядке. Она, разумеется, имела в виду Коделл. Меня заверили, что о ней заботятся. Тогда я спросил, что произошло. Очевидно, нас с Коделл обнаружила в воде береговая охрана. Оказывается, если человек в спасательном жилете лишится сознания, то, скорее всего, погибнет. Он не сможет держать голову над водой и перевернется.

Я потрясенно замолкаю, вспоминая последнюю фразу санитарки.

– Получается, двадцать минут, пока не подошел катер береговой охраны, доктор Коделл держала меня головой вверх, не позволяя перевернуться! – Я с трудом подавляю смех при мысли об абсурдности ситуации. – Она держала меня, чтобы я не утонул. До самого конца боролась за мою жизнь.

– А что вы сказали санитарке?

– Кажется… – Я вспоминаю бесславный конец захватывающей истории. – Я попросил вызвать полицию.

Две недели миновало с тех пор, как меня вытащили из воды и срочно доставили в больницу прибрежного города в Северном Уэльсе. Через час туда примчались полицейские. Собрав последние силы, я пересказывал свои злоключения в Призмолл-хаусе. Два офицера сосредоточенно слушали мои показания, медленно осознавая, что к такому совершенно не подготовлены. Прибыли еще несколько полицейских. Всех поразила чудовищность моего рассказа. Наконец появились сотрудники в штатском, которые выслушали меня с непроницаемыми лицами, а потом обещали предоставить защиту, если Коделл станет мне угрожать.

На следующий день приехала мама с нашим корпоративным юристом, который проконсультировал меня насчет ответственности за смерть Уильяма Виллнера. К тому времени полицейский катер добрался до Призмолл-хауса, и с помощью вещественных доказательств того, что меня удерживали против воли, начало складываться мое дело о необходимой обороне.

После того, что случилось на «De Anima», больше я доктора Коделл не видел, хотя предстоящие в скором времени уголовные и гражданские процессы неизбежно сведут нас вместе. Интересно, чувствует ли себя доктор в ловушке, как когда-то чувствовал себя я? Свобода, которую она так ценила, теперь недосягаема. А моральные нормы ее надзирателей настолько отличаются от ее собственных, что это способно свести с ума.

Поправился я довольно быстро. Примечательно, что за короткий срок, в течение которого меня наблюдали в больнице, врачи пришли к поразительному заключению: несмотря на зверства, которым меня подвергали в Призмолл-хаусе, я вернулся оттуда в лучшей физической форме, чем был до того. Хотя мое душевное состояние вызывало массу вопросов, причем большинство – философского характера, в одном пункте никто не сомневался: дольше держать меня в больнице не имело смысла.

Через четыре дня после того, как я пришел в себя, мама вернулась в Лондон. А меньше недели спустя я отправился следом. В квартире царила чистота, кровать была застелена свежим бельем, из холодильника убрали все скоропортящееся. Насладившись умиротворяющей тишиной собственного дома, я стал просматривать огромную кипу конвертов, громоздящуюся на боковом столике. Часа два я перебирал почту, раскладывал важные письма по папкам. Признаю, мне было приятно расквитаться с этим делом.

– Волнуетесь?

– Простите?

– Перед возвращением на работу, – поясняет доктор Данн. – Вы очень боялись выходить в офис после отпуска в связи с кончиной супруги.

– Боялся, и еще как, – улыбаюсь я, вспоминая свои прошлые переживания. – Но теперь я уже не волнуюсь.

– Совсем?

– Совсем.

– Тогда почему вы назначили сессию на утро перед первым рабочим днем? – осторожно интересуется доктор Данн.

– А это не сеанс психотерапии, – спокойно и честно отвечаю я. – Это запоздалое извинение.

– Вы извинились полчаса назад. – Доктор сверяется с часами на столе. – Вы точно ничего больше не хотите мне сказать?

Под ее пристальным взглядом я прислушиваюсь к своим ощущениям.

– По правде говоря… нет. Я благодарен вам за помощь, но больше в ней не нуждаюсь. Я чувствую себя прекрасно.

Я вижу, что доктор Данн мне верит. Или, по крайней мере, видит, что я свято верю в собственные слова.

– Вы все еще носите в себе опыт пребывания на острове, – продолжает она. – Точно не хотите поделиться этим грузом?

– Я справлюсь, – отвечаю я, с удивлением отмечая в своем голосе давно забытую уверенность. – Да и вообще, к кому обращаться, если страдаешь от дикой фобии психиатров?

Доктор Данн не смеется.

– Артур, то, что было на острове, к психиатрии не имеет отношения, – возражает она. – Это нарушение прав человека. Я понимаю, почему предложения Коделл тогда казались прорывом. Она обвиняла современную психиатрию в ущербности, медлительности и неэффективности, но… Нельзя просто взять и починить систему такой невероятной сложности! Исцеление души требует уважения, компромисса и бережного отношения к пациенту. И я переживаю за вас, Артур! Очень переживаю.

– Что ж, спасибо за предложение. Я подумаю, обещаю.

– Договорились, – подводит итог доктор Данн. И тут ей в голову приходит неожиданная мысль. – Часто о ней вспоминаете?

– О докторе Коделл?

– О Джулии.

В кабинете повисает тишина. Я вдруг осознаю, что не произносил это имя уже пять дней. Я упоминал жену в контексте судебного заявления, и только.

– Нет, я бы так не сказал, – признаюсь я. – Зато мои воспоминания все еще со мной. И я могу обратиться к ним в любой момент.

Я быстро перекусываю у метро «Виктория», еду до «Вестминстера», делаю там пересадку и выхожу на «Кэнари-Уорф». Лифт возносит меня на тридцать первый этаж. Двери открываются, и я слышу нестройные аплодисменты. Я прохожу к нашей стойке ресепшен, окруженной стеклянными стенами, где меня встречает с полсотни человек. Все они хлопают в ладоши, что-то радостно выкрикивают, приветствуя мое возвращение в родную компанию. Я удивлен и смущен таким теплым приемом и не знаю, куда девать глаза. С благодарностью улыбаюсь стоящим полукругом коллегам. В центре группы стоит мама с лучезарной улыбкой на лице.

Далее следуют рукопожатия и добрые пожелания, которые варьируются от искренних до формальных. Я подхожу к Майре Стюарт-Милл, работавшей на должности старшего управляющего производством во время моего изрядно затянувшегося отсутствия. Майра жмет мне руку, и в ее глазах я с удивлением вижу искреннюю теплоту. Хотя мы оба понимаем, что с моим возвращением должность снова переходит ко мне.

В конце концов коллеги расходятся по своим местам, и я вхожу в кабинет генерального директора. Я останавливаюсь возле панорамного окна во всю стену и смотрю на холодное синее небо и плывущие над городом белые облака.

– Ты обратил внимание, как все обрадовались? – спрашивает мама, подходя ко мне. – Ты многих из них вдохновляешь.

Я принимаю незаслуженный комплимент со всем достоинством, на какое способен.

– Да уж, вдохновляю, – усмехаюсь я. – Уверен, люди в состоянии сложить два и два, когда читают газеты.

Мама пропускает мои слова мимо ушей. Когда подробности методики Коделл утекли в прессу, лицо доктора было на обложке каждого национального таблоида. Издания изобразили ее как главаря секты и ангела смерти в одном лице. И хотя прежние коллеги отреклись от Коделл, многие пациенты встали на ее защиту. Причем громче всех высказывался мой старый школьный приятель Монти Хан.

Мое имя в прессе не упоминалось – по крайней мере, пока, – и это оставляло мне немного личного пространства. Однако большинство сотрудников моего отдела знали, что я ездил на остров и вернулся прямо перед тем, как разразился скандал. Для коллег я мог провести эти пять месяцев хоть в замке Дракулы. Встречая меня в холле, они кивали и улыбались, а сами наверняка прикидывали, вернулся ли я оттуда человеком со свободной волей или запрограммированным зомби.

– Как там «Ретивый»? – интересуюсь я.

– В процессе, – отвечает мама. – Мы потеряли несколько важных заказов, что обидно, но ты не волнуйся. Там есть рабочая группа.

Я чувствую, что мы вплотную подошли к обсуждению самого тяжелого вопроса.

Затаив дыхание, мама спрашивает:

– Ты уже думал, когда сможешь выйти на работу по-настоящему?

Я вздыхаю. За окном солнце на мгновение скрывается за облаком.

– Я все еще вспоминаю о том, что было на острове. О том, что мне пришлось пережить.

Мама кладет руку мне на плечо. При упоминании Института Коделл ее глаза затуманивает печаль.

– Понимаю.

– Она хотела, чтобы я поверил, будто Джулия мне изменяла. По крайней мере, таков был исходный план. Коделл называла это концептуальным бессмертием. Пыталась исказить образ Джулии, чтобы я добровольно согласился на сеансы Разделительной терапии, – вдруг улыбаюсь я. – А знаешь, где Коделл прокололась? Джулия вырвалась ко мне, когда я ездил на конференцию. Чисто спонтанное решение. Неожиданная идея. Но если бы не тот сюрприз, если бы Джулия не скучала по мне так же, как и я по ней… Я поверил бы Коделл целиком и полностью.

– Она просто чудовище, – тихо произносит мама. – Никогда себе не прощу, что отправила тебя к ней. Она больной человек.

– Да, – киваю я. – Кстати… Коделл говорила, что записи телефонных разговоров она получила от тебя. А тебе их дал частный детектив, которого ты нанимала.

– Ха! Какая наглость с ее стороны! – презрительно смеется мама, мотая головой.

Я смотрю на нее в упор, без смеха, без улыбки. Мое серьезное лицо красноречивее любых обвинений. Когда мама наконец понимает, что я не шучу, она делает обиженный вид.

– Погоди, я не понимаю… Никакого частного детектива не существовало, Артур! И сам документ ненастоящий! Все это сплошная ложь. Ты же сейчас так и сказал.

– Конечно, ложь, – спокойно признаю я. – Но Коделл рассчитывала, что я вернусь на Большую землю, уверовав в ее вранье. Хотела, чтобы я жил с этим до конца своих дней. Какой ей резон вовлекать в свою аферу человека, с которым я ежедневно вижусь на работе? В разговоре с которым я могу легко проверить ее слова? Как долго просуществовала бы ее ложь?

– Ну знаешь, психи о деталях не думают, – оскорбленным тоном отвечает мама.

– Доктор Коделл думала, – без обиняков говорю я, глядя, как мама пытается выкрутиться. – Напрашивается вывод: столь педантичный человек никогда бы не втянул тебя в эту грандиозную ложь, если бы не был уверен, что ты подыграешь. Только заблаговременно заручившись твоим согласием участвовать в спектакле.

Мама уже собирается все отрицать, однако ее широко распахнутые, полные страха глаза выдают правду.

– Ты знала, что ждет меня на острове, – спокойно заключаю я. – Хотя бы отчасти. Ты была в курсе.

Я вижу, как на мамином лице сменяются разные эмоции. Ее мозг лихорадочно перебирает варианты: отрицание, обман, приуменьшение, побег. Я прямо чувствую, как она старается выпутаться из затруднительного положения, но в итоге все спасительные соломинки ломаются, лишая маму путей отступления.

У нее делается несчастное виноватое лицо, на глазах выступают слезы.

– Ты… ты не понимаешь, милый. Я была напугана. Ведь ты чуть не… – Она подносит дрожащую руку ко рту. – Я боялась тебя потерять. Я… я хотела, чтобы тебе стало легче, а она… уверяла меня, будто это невозможно.

– Понимаю.

Я в кои-то веки крепко стискиваю маму в искреннем объятии. После всего, что произошло, даже зная о мамином соучастии, я тем не менее помню, как она за меня переживала. Когда твой единственный сын безмерно страдает, мутные методы Коделл могут показаться последней надеждой.

Я прижимаю маму к себе, пытаясь мысленно выровнять дико раскачивающиеся весы, на одной чаше которых ее благие намерения, а на другой – ужасающие последствия.

– Я не могла позволить тебе продолжать в том же духе! – всхлипывает в мое плечо мама.

– Понимаю.

– Я просто не могла, дорогой! Ты же знаешь, мы без тебя никак!

Мои руки каменеют, крохотный лучик тепла гаснет в душе.

– Мы?!

Я медленно, бесстрастно отстраняюсь. Заметив мамин перепуганный взгляд, я сразу догадываюсь, кого она имеет в виду.

– Я говорила обо всех! Ты важен для всех нас! – отчаянно оправдывается она, впиваясь глазами в мое лицо, умоляя меня услышать ее слова.

– Ты не просила Коделл спасать своего сына, верно? – тихо произношу я, начиная понимать, что к чему. – Тебе нужно было вернуть в строй старшего управляющего производством!

– Их обоих… – Мама осекается, не зная, как продолжать. – Я пыталась спасти тебя, чтобы ты жил! Чтобы руководил компанией! Я хочу, чтобы ты был здоров и счастлив и состоялся в профессии!

– Ясно, – с грустью в голосе отвечаю я. – Думаю, пришло время вручить мое заявление об уходе.

– Милый, нет…

– Ты наверняка будешь рассматривать Майру Стюарт-Милл. Я поддержу ее кандидатуру.

– Не надо, – умоляет мама. – Подумай! Я тебя вообще не тороплю.

– По-моему, я уже превысил все возможные сроки отпуска.

– Артур, ты не можешь так поступить! Ты нужен компании. Ты нужен нам!

– Вот уж неправда, – усмехаюсь я, понимая всю нелепость маминых слов. – Ты всегда так говорила. Уверяла, будто компания без меня развалится. И я неплохо работал, пока не умерла Джулия. Но я не был незаменимым. Тебе просто хотелось держать меня рядом. Вот чего ты хотела на самом деле.

Мама пораженно смотрит на меня. Все, что я столько времени держал в себе, наконец прорвалось наружу, и дело тут не в злости, а в уважении к долго скрываемой правде.

– Я очень благодарен тебе за все, что ты мне дала, – продолжаю я. – И намереваясь передать мне управление компанией, ты выражала свою любовь. Но любовь в нашей семье исключительно материальная, деловая и холодная. Я привык думать, будто любят за что-то. И не представлял, что бывает иначе. Наверное, поэтому ты так ненавидела Джулию. Именно поэтому… Ведь она без всяких условий дарила то, что я, по твоему мнению, должен заслужить.

Мама молча смотрит на меня блестящими от слез глазами. На ее лице отражается смесь отрицания и гнева.

– Здорово же Коделл промыла тебе мозги, – сквозь зубы цедит она. – Раньше ты так не говорил. Раньше ты так не думал.

Услышав, как мама объяснила себе причину моих откровений, я медленно, спокойно вздыхаю.

– Желаю тебе всего самого лучшего, – ровным тоном говорю я.

К половине первого я возвращаюсь к себе в квартиру. Остаток дня в моем полном распоряжении. Наслаждаясь временным затишьем после того, как я решился уйти с работы, и перед неизбежными последствиями увольнения, я ставлю на проигрыватель случайную пластинку и сажусь на диван. Становится хорошо и спокойно.

Я откидываюсь на спинку дивана, смакуя ощущение тихого умиротворения. В памяти всплывает вопрос доктора Данн, который маленьким облачком висит на краю сознания. Она спросила, думаю ли я о Джулии. Доктор Данн одной из первых задала мне этот вопрос, когда я вернулся в Лондон. Все-таки хороший она психиатр.

Интересно, должен ли я переживать из-за своего ответа, из-за отсутствия чувств, вызванного вмешательством доктора Коделл. Однако чем больше я размышляю над ее вопросом, тем больше убеждаюсь в его бессмысленности. Возможно, моя любовь к Джулии угасла сама по себе, либо это чувство вырвали из меня насильно – результат один и тот же. Мои воспоминания о ней лишены ярких эмоций. И эти эмоции больше не разрушают меня, не грозят утопить в тоске, печали и боли.

Мой взгляд скользит по комнате и останавливается на телефонном аппарате. Никаких сообщений. Сегодня я еще не звонил, но, судя по тщетным попыткам на прошлой неделе, видимо, это бесполезно. Выходит, за время пребывания в Институте я окончательно разрушил отношения с матерью Джулии, раз она не желает брать трубку. Наверное, Лоррейн уважает мою просьбу, или обиделась, или пытается преодолеть свою боль, избегая того, кто лишь разбередит ее собственные раны. После недолгих колебаний я встаю с дивана и беру телефон, отчаянно надеясь, что причина не в третьем варианте.

Глава 43

Еще в автобусе я оплачиваю билет на поезд. За считаные минуты, оставшиеся до отправления, пробегаю через весь вокзал Кингс-Кросс и быстро прохожу через турникет на четвертую платформу. Меньше трех часов спустя, миновав центральные графства, я оказываюсь на севере Англии. Там я пересаживаюсь в другой, коротенький, поезд и еду до маленького городка.

Торопливо шагаю по извилистым улочкам к дому тещи, когда зимнее солнце уже скрывается за горизонтом. Наконец нахожу нужный дом, спешно миную коротенькую садовую дорожку и громко стучу в дверь.

Тишина. Стучу еще раз. Ничего. Никакого движения внутри. В окнах прихожей и гостиной темнота. Сердце сжимается от нехорошего предчувствия. Я снова заношу руку, чтобы постучать в дверь.

– Артур?

Я поворачиваюсь налево: по дорожке, ведущей с заднего двора, приближается Лоррейн. В руках у нее синий ящик с пустыми бутылками из-под молока. Я облегченно выдыхаю и улыбаюсь, чувствуя, как отпускает напряжение.

– Я звонил целую неделю. Вот и подумал… может, случилось что…

– О, нет, все в порядке, – мягко говорит Лоррейн. – Я ездила на озера. Питер и Брайди отправились туда с палатками, ну и я с ними за компанию.

– Ясно, – бормочу я, понимая, что худшие сценарии не сбылись. – Просто… я вам столько голосовых сообщений оставил. Я волновался.

– Ах вон как… Не знаю, как их проверять.

Некоторое время мы стоим в молчании.

– Я бы не хотела… – осторожно начинает Лоррейн. – Ты говорил, что пытаешься… м-м… прийти в себя…

– Можно я зайду? – перебиваю я, отчаянно надеясь, что еще не все потеряно. – Пожалуйста?

Лоррейн медлит, пытаясь сопоставить мой приказной тон во время прошлого разговора с человеком, скромно стоящим перед ней. Наконец тещино лицо озаряется теплой радушной улыбкой.

– Конечно! Только оставлю ящик у калитки и заварю нам чай. Ты должен мне рассказать про свою поездку.

Когда я завершил исповедь, стоял уже поздний вечер. Лоррейн трижды плакала, а я, горячо извиняясь за тот жуткий телефонный звонок, чуть не присоединился к ней. Лоррейн приняла мои извинения с безграничным пониманием, на которое я втайне надеялся, но не вполне заслуживал.

Наконец я умолкаю. На столе между нами две большие пустые чашки. Лоррейн обдумывает мой рассказ, а потом смотрит на меня полными печали глазами.

– Так, значит, ты ничего не чувствуешь? И любовь, которую ты к ней испытывал… испарилась?

– Со мной остались воспоминания, – отвечаю я. – Я ничего не забыл, просто… теперь она для меня как хороший друг. И я помню все, чему она меня научила, как помогла стать уверенным в себе…

– Однако теперь… – растерянно смотрит на меня Лоррейн, – ты ее совсем не любишь? Артур, ты любил ее больше, чем кто бы то ни было. Ты любил ее так же сильно, как я.

– Да, – киваю я.

– И тебя это устраивает? – осторожно спрашивает теща.

Я вижу в ее глазах ужас. Пожалуй, это единственный человек на всем белом свете, кто никогда меня не осуждал. И тем не менее я понимаю, как страшно, как невообразимо звучат мои слова.

– Не знаю, уместно ли такое говорить, но мне хорошо, – с опаской признаюсь я. – То есть было бы хорошо, если бы я мог испытывать чувства. Из меня буквально выдрали чувство привязанности, поэтому я по определению не могу переживать так же сильно, как раньше… – Я подыскиваю нужные слова. – Чувств больше нет, и, по идее, я должен опечалиться, но не могу, потому что печали тоже нет. Ведь печаль меня чуть не сгубила. Я просто не мог так жить. Джулия была для меня всем. Мое сердце разрывалось каждую минуту каждого дня. Теперь я изменился. И даже учитывая, какой ценой мне это далось… черт его знает, может, оно и к лучшему.

Лоррейн молчит, а я продолжаю, надеясь услышать от нее слова поддержки.

– Вы же понимаете, каково это, да? Вам ли не понимать, что я чувствовал.

Она кивает, и я понимаю, что дальше убеждать бесполезно. Я смотрю на тещу и вижу прежнего себя: глаза вечно на мокром месте, вымученная улыбка. Сломленный человек, тихо принявший, что так, как раньше, уже никогда не будет.

– Да, Артур, понимаю, – грустно улыбается Лоррейн. – И мне тебя очень жаль.

Я сижу не шелохнувшись. Ее слова западают мне прямо в душу. И я вижу по глазам Лоррейн, что она вкладывает смысл в каждое сказанное слово. Чувствуя, что произнесенное ею обрушилось на меня тяжким грузом, теща наклоняется через стол и обнимает мое окаменевшее тело. В этот момент в моей голове откуда-то из темных глубин возникает мысль, которая настырно пробирается в самый центр сознания.

– А нет ли у вас каких-нибудь фотографий с нашей с Джулией свадьбы?

Лоррейн, не ожидавшая такого поворота, тихо смеется:

– Ха! Боже ты мой, да у меня их полно!

– Можно я возьму одну?

Лоррейн удивленно смотрит на меня, а потом не раздумывая говорит:

– Конечно, можно. – Она встает из-за стола и уносит чашки. – Тебе какую-то конкретную?

– Нет, – отзываюсь я. – Любая сойдет.

Глава 44

Каждый раз, глядя на нее, я думаю: эта деревянная калитка нас всех переживет. Такому отношению к бытию стоит поучиться. Деревянные бруски покривились и потемнели от времени и непогоды, петли проржавели, а щеколда так часто заедает, что ее проще не закрывать. И все же после стольких лет службы, нещадно истязаемая дождями и ветрами, царапинами и жесткими ударами, калитка с бесконечным упорством продолжает работать. Она делает свое дело, пусть неидеально, зато с неоспоримым постоянством, даже несмотря на то что многое вокруг потихоньку приходит в негодность.

Стараясь не замечать, что щеколда поддается чуть тяжелее, я толкаю скрипящую калитку и проскальзываю внутрь. Под ногами хрустит древесная щепа, которой посыпана узкая дорожка. Любуясь окружающими видами и звуками, я постепенно приближаюсь к выстроившимся в ряд деревянным постройкам.

Воздух пахнет влажной землей с примесью резких ноток удобрения и корма для животных. Слева виднеются грязные опустевшие огороды, лишь изредка мелькают зеленые пятна морозостойких овощей: савойской и брюссельской капусты, сельдерея и свеклы. Справа сеть тропинок вьется вокруг деревянных загонов, в которых пасутся серые ослики, козы и овцы. Чуть подальше виднеются искусственный пруд и пасека с яркими желто-белыми ульями.

Я не был тут очень давно. Не потому, что мне здесь не нравилось, – просто почти все выходные я проводил с Джулией, а она, хоть и любила свою работу, в качестве гостя сюда приезжала редко.

– Простите! – машу рукой я, заметив единственную сотрудницу: юное создание лет двадцати с небольшим накрывает уличные стулья брезентом.

– Слушаю!

– Извините, пожалуйста, – начинаю я, предваряя необычную просьбу, которую собираюсь изложить. – Знаю, вы через полчаса закрываетесь.

– Ничего страшного, чем могу помочь?

– Дело в том… – запинаюсь от неловкости я. – Меня зовут Артур Мейсон. Я был… мужем Джулии Мейсон. Не знаю, удалось ли вам ее застать…

Девушка потрясенно смотрит на меня.

– Ох, – вырывается у нее.

Общее чувство скорби окутывает нас подобно облаку, связав невидимыми узами.

– Вот, чтобы вы не сомневались… – бормочу я, вынимая из кармана фотографию.

На снимке мы с Джулией стоим на брусчатке возле регистрационного бюро Сазерка. Я в голубом костюме, она в облегающем белом платье. Я обнимаю ее, притянув к себе.

– Что вы, это необязательно, – с робкой улыбкой кивает девушка. – Мы часто пересылали друг другу фотографии. Теперь я вас вспомнила.

– Отлично, я рад, – улыбаюсь я и убираю снимок.

– Примите мои соболезнования, – искренне говорит она. – Джулия была… Мы ее любили.

– Она была особенным человеком, – соглашаюсь я. – Видите ли, я собираю все, что связано с ежедневной жизнью Джулии. Может, у вас есть какие-нибудь ее фотографии? Если нет, ничего страшного… Мне дороги любые воспоминания о ней.

На лице девушки появляется знакомая грустная улыбка – взгляд, исполненный сочувствия. Как-то раз я ошибочно принял сочувствие за жалость, но теперь понимаю, что заблуждался. Жалость – чувство одностороннее, когда один человек замечает печаль другого, но сам при этом ничего подобного не испытывает. Но, пожалуй, ничто так не объединяет, как общее горе, боль от потери человека. И я начинаю понимать, что моя изолированность от этих чувств подразумевает изолированность от одной из немногих коллективных сил, действующих в нашем огромном разнородном мире.

– А знаете, кое-что у меня есть! – радуется она. – Пойдемте внутрь.

Я следую за незнакомкой в теплое помещение, где проводятся занятия для юных гостей фермы. На стенах маски зверей, сделанные из бумажных тарелок: совы, лисы и даже одинокая панда. Вдоль желтых стен ящики с цветной бумагой, карандашами, клеем, безопасными ножницами и множеством других материалов.

Сотрудница отпирает картотечный шкаф и, выдвинув ящик с документами, быстро перебирает его содержимое. Наконец она достает одну из папок и задвигает ящик.

– Одну секундочку. – Девушка исчезает в подсобке.

Я оглядываюсь вокруг и неожиданно замечаю среди фотографий на стене знакомое улыбающееся лицо. Подхожу ближе: на стене нарисовано дерево, а на каждой ветке висит снимок сотрудника фермы. Джулия запечатлена зимой, в своей любимой флисовой куртке возле загонов с животными. Помню, как она себя корила, потеряв куртку. И хоть Джулия специально позирует для фотографии, я-то знаю – ее глаза лучатся искренним светом, а на губах играет добрая непринужденная улыбка, которая была свойственна только ей.

Старания доктора Коделл, безусловно, увенчались успехом. Она извлекла каждое мое воспоминание о Джулии и лишила его эмоций. Даже сейчас, перебирая эти памятные эпизоды, размышляя о нашей совместной жизни с Джулией, я не ощущаю ни грамма той любви, которая когда-то наполняла мои дни.

Впрочем, у моей супруги имелась жизнь и помимо меня, мне лишь повезло по большей части быть рядом. Но у других людей существуют и свои воспоминания о человеке, которого я любил. Неизвестные мне эпизоды, вообще не тронутые доктором Коделл! Надеюсь, еще не все потеряно, и я смогу что-то почувствовать, знакомясь с ними.

– Ну что ж, вы сами напросились!

Моя новая знакомая возвращается в комнату для занятий, протискивая в узкую дверь громоздкую тележку. На тележке стоит старый телевизор, а на нижней полке DVD-плеер. Я благодарю девушку, пока она подсоединяет аппаратуру к электричеству и включает телевизор.

– Есть у нас мероприятие, которое мы устраиваем каждую весну, – поясняет она. – Дети готовят презентацию, в игровой форме, про то, как просыпается природа, про жизненный цикл. В общем, весело. И все здесь работающие тоже принимают участие.

Она достает прозрачную коробочку с диском и вставляет его в плеер.

– Я про это совсем забыла, простите, – смущенно улыбается девушка.

Экран оживает.

– Итак, ребята! Наша комната поделена на четыре части: весна, лето, осень и?..

В ответ малыши радостно кричат: «Зима!» Ты стоишь перед ними с улыбкой и продолжаешь с неукротимым, заразительным энтузиазмом:

– Правильно! Молодцы! Сейчас я буду называть события, которые случаются в определенное время года, а вы должны побежать в нужную часть комнаты. Начинаем! Медведи засыпают… когда?

Дети радостно перебегают мимо тебя в ту часть комнаты, где на стене висит огромная снежинка из бумаги. Ты подходишь к нескольким малышам, которые не сообразили, куда бежать, и ласково подводишь их к остальным.

– Правильно! Зимой! Отличная работа! Так, что у нас дальше…

Я смотрю, как по ходу простой игры ребятишки дружно бегают по комнате, как ими руководит женщина с искренней веселой улыбкой. Я слушаю твой голос, любуюсь тем, как ты, пританцовывая, двигаешься по комнате, озаряя все вокруг своим обаянием. И все это яркими, великолепными красками светится на экране, напитывая мою страждущую душу.

Мои глаза наполняются долгожданными целительными слезами. Они струятся по щекам, у меня перехватывает дыхание. Сейчас все иначе – не так, как раньше. Возможно, так, как было, уже никогда не будет. Но это хотя бы что-то. В груди и по всему телу разливается волна опьяняющей любви. И это восхитительно, прекрасно и чертовски больно!

Примечания

1

Кэнари-Уорф – деловой квартал в восточной части Лондона.

2

Текст песни в переводе О. Акопян.

3

Блуждающая яма («дыра в океане») – необычайно глубокие впадины между двумя волнами средней величины. Провалившись в подобную «дыру» носом или кормой, судно может зарыться в толщу воды и мгновенно затонуть, а оказавшись своими оконечностями одновременно на двух соседних гребнях – разломиться надвое.

4

Волна-убийца – название блуждающих по океану аномальных волн, которые способны поглотить практически любое судно. В отличие от предсказуемого цунами или шторма, блуждающая волна возникает внезапно как гигантский водяной вал, готовый утопить все на своем пути.

5

Риджент-стрит – знаменитая улица в лондонском Вест-Энде. Мекка моды, ресторанов и дорогого стиля жизни.

6

Тюрбо – рыба семейства камбалообразных.

7

Сант-Эдмундс – одна из ведущих британских частных школ-пансионов, расположенная на 160 гектарах собственных земель в графстве Хертфордшир.

8

Боше – напиток из карамелизированного меда.

9

Согласно нормам, принятым в Великобритании, допустимый уровень содержания алкоголя в крови для водителей является 0,8 промилле.

10

Когнитивно-поведенческая терапия (КПТ) – подход, основанный на постулате, что мысли и убеждения оказывают влияние на эмоциональное состояние человека через его интерпретацию тех или иных жизненных обстоятельств. КПТ учит выявлять ложные убеждения и формирует более объективную картину мира, в результате чего поведение человека меняется.

11

Ретрит – название для широкого круга мероприятий, цель которых – нормализация психического состояния способами, отличными от классических медицинских. Как правило, когда говорят о ретрите, имеют в виду, что такие мероприятия проводятся в уединенных местах, хотя это не всегда так.

12

Слип – наклонная береговая площадка для спуска судов со стапеля на воду или подъема из воды.

13

«De Anima» – «О душе»; латинский перевод названия одного из трактатов Аристотеля.

14

Здесь и далее строки песни Элвиса Пресли «Are You Lonesome Tonight?» Перевод О. Акопян.

15

Стиль регентства – классицистский стиль в архитектуре и искусстве Великобритании, условно названный по периоду правления принца-регента, будущего короля Георга IV, во время болезни его отца, Георга III, с 1811 по 1820 год. Часто этот термин охватывает более широкий период с 1790 по 1830 год.

16

Дональд Макгилл (1875–1962) – английский художник-график, прославившийся благодаря своим открыткам. Их пикантные юмористические сюжеты часто были связаны с побережьем.

17

Лимеренция – состояние болезненной привязанности к другому человеку, сопровождаемое острым переживанием отсутствия взаимности или возможности ее потери и нарушением социально-бытовых взаимодействий.

18

Фиксация – крайне стойкая бессознательная приверженность чему-либо.

19

Ангедония – расстройство психики, характеризующееся резким снижением мотивации и неспособностью извлекать из своей деятельности эмоциональное вознаграждение (в форме удовольствия, радости и т. п.).

20

Эмбол – патологическое внутрисосудистое вещество (например, сгусток крови), мигрирующее по кровотоку и способное закупорить кровеносный сосуд.

21

Бифуркация трахеи – раздвоение трахеи на левый и правый главные бронхи.

22

Ящик Скиннера – прибор для поведенческих опытов, созданный психологом Б. Скиннером: камера с устройством отклика (рычаг, кнопка и т. п.), находящееся в которой животное должно при помощи этого устройства реагировать на определенный раздражитель, за что получает вознаграждение.

23

Обсессивно-компульсивный цикл – это своеобразный порочный круг. Сначала у пациента возникают обсессии – навязчивые неприятные мысли. Они вызывают тревогу и мешают нормально жить. Человек не может справиться с тревогой и выполняет для ее снятия навязчивые повторяющиеся действия, таким образом вступая в компульсивную стадию цикла.

24

Второе мнение – оценка другого врача после постановки первоначального диагноза или назначения лечения.

25

Генеральный медицинский совет – государственный орган, регламентирующий деятельность всех практикующих врачей в Великобритании.

26

Леер – корабельный трос, использующийся в том числе для натяжки ограждения палубы.

27

Бельепровод – система транспортировки (по тому же принципу, что в мусоропроводе) белья из жилых помещений в место его сбора для последующей стирки или непосредственно в постирочное помещение.

28

Пеннинская тропа (Пеннинский путь) – самая старая и знаменитая своими видами туристическая пешеходная дорога Великобритании, пролегающая в одноименных горах на севере Англии.

29

Круг в олимпийском бассейне – одна длина бассейна (50 м).

30

Тортеллини – итальянский аналог пельменей.

31

Рикотта – сырный продукт из сыворотки, получаемой при изготовлении собственно сыров.

32

Ван Моррисон (полное имя Джордж Айван Моррисон; род. 31.08.1945) – североирландский автор-исполнитель, смешивающий местный фолк с американскими заимствованиями. Вероятно, имеется в виду песня «Brown Eyed Girl».

33

Сублиминальное воздействие – воздействие при помощи стимулов, воспринимаемых только на подсознательном уровне и не регистрируемых сознанием.

34

Диацетилморфин – научное название героина.

35

Скрапбукинг – создание памятных альбомов с помощью самостоятельного художественного оформления.

36

Руин-бар – бар, устроенный в заброшенном (и не всегда руинированном) здании в центре города. Впервые такие бары открылись в Будапеште и быстро обрели большую популярность.

Content

Джек Андерсон
Безнадежный пациент

Глава 1

12 августа

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

18 августа

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

19 августа

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Без даты

Глава 14

26 августа

Глава 15

Глава 16

27 августа

Глава 17

Глава 18

Глава 19

30 августа

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

31 августа

Глава 25

Глава 26

Глава 27

24 сентября

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Начало ноября

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Конец ноября

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Зима

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

7 февраля

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Примечания