Лиза Николидакис

Не переходи дорогу волку: когда в твоем доме живет чудовище

Посвящаю своему отцу: Επιτέλους τέλος.

Наконец-то это закончилось.

© Гурин О. П., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Lisa Nikolidakis

No One Crosses the Wolf: A Memoir

Copyright © Lisa Nikolidakis, 2022

This edition published by arrangement with Massie & McQuilkin Literary Agents and Synopsis Literary Agency

От автора

Мемуары вечно запутанны и извилисты, их восприятие осложнено нашими предубеждениями и склонностью ошибаться. В этой книге я излагаю свою правду – эмоциональную правду о своем опыте. У других людей, которые появятся на страницах этой книги, может быть другая точка зрения – в конце концов опыт субъективен. Я же задавалась целью описать правду такой, какой я ее вижу.

Имена и образы некоторых людей в этой книге изменены, чтобы сохранить право на их личную жизнь.

Ты от меня не отделаешься.

PJ Harvey

Предисловие

В 2003 году раздался звонок, который разбил мою жизнь вдребезги. Мой младший брат Майк уже дважды назвал мое имя, но когда я взяла трубку, то слышала только пустое эхо собственного голоса, щелчки и бесполезные помехи. Я решила, что связь плохая. Рядом со мной звучал стук, будто ногти барабанили по поверхности стола – это моя гончая собака по имени Данте перебирала во сне своими короткими лапами и стучала при этом по спинке дивана, обитого кожзамом. Майк назвал мое имя в третий раз. Я потянулась сидя и бросила в трубку:

– Это я, мудила. Чего тебе?

– Мне кажется, папу убили, – медленно ответил он.

Казалось, его голос расколот надвое, он звучал одновременно и высоко, и низко, как будто внутри у него сидели два человека и боролись между собой за то, кому из них сейчас управлять его голосовыми связками.

Меня затрясло: мышцы скрутило, все в моем теле задрожало, заходило ходуном. Старая жестокость, спавшая глубоко внутри, вновь проснулась. Я встала, думая, что стоя смогу успокоиться, но куда там – я только покачивалась, описывая в воздухе небольшие неровные круги, и чувствовала, как мной овладевает знакомое чувство парения.

Под моими ногами лежал ветхий бежевый коврик.

Почему я не чувствовала его плотную пыльную поверхность?

Все перед глазами повело, происходящее вокруг мигом потускнело. Исчезли звуки автомобильных гудков и сигнализации, гул кондиционера в комнате, запах недавно сваренного кофе. Даже стук лап Данте стал незаметен. Когда-то в детстве – мне было пять, может, шесть лет – я была уверена, что парю в воздухе нашего старого дома между диваном и креслом, и рухнула на пол, когда звуки шагов моего отца резко заставили меня отвлечься. Во время того парения, которое я сама себе придумала, хотя это чувство было очень ярким, мне было легко и весело. Но сейчас, в моей комнате, ощущения были другими; связи только-только начали разрушаться, хотя я еще этого не понимала.

– В смысле убили? – спросила я.

– Не знаю, – сказал он. – Я пришел к нему домой, и там было полно копов, они отвели меня в участок. Я был там где-то час, сидел в приемной с парой придурков из старшей школы, и они говорили мне, какая крутая у меня была группа.

Я не помню, чтобы его голос звучал так надтреснуто с тех пор, как он был долговязым малолеткой. Я хотела вернуть Майка на десять лет назад, в то безмятежное время, когда он ржал над сериями «Бивиса и Баттхеда» и постоянно издавал звуки металлических аккордов на своем «фендере» – то есть раньше, чем полиция пришла домой к нашему отцу, чем было сказано вслух это уродливое спотыкающееся слово «убили». Вернуть Майка в то время, когда он был еще достаточно маленьким, чтобы не знать, на что способен наш отец.

– Ты за рулем? – спросила я. – Езжай сюда, пока в аварию не попал.

– Я буду минут через десять. – Он сделал паузу. – Лиз, копы сказали не включать новости.

Я положила трубку и потянулась за пультом.

Картинка на моем древнем телике «Сони» стала четкой, отобразив красные, желтые и оранжевые пятна на темно-синем фоне, как будто что-то горело на воде. Ураган «Изабель» кружился в двухстах милях от побережья Каролинских островов и волновал Атлантику, решая, направляться ли в сторону суши. Мне было все равно, разрушит ли стихия все вокруг. Я хотела, чтобы ведущие новостей сказали о чем-то по-настоящему важном, что вернуло бы меня в этот мир. Я должна была узнать, что случилось.

Ведущая в пурпурном пиджаке раздавала советы: «Запаситесь водой и батарейками. Займите самую безопасную комнату в доме. Проверьте свой набор для оказания первой помощи».

Мой набор для оказания первой помощи был полон бухла. Ночью накануне того звонка я праздновала наступление своих двадцати семи лет с лучшими друзьями «Гиннессом» и «Джемесоном» и все утро расплачивалась за это болью в висках. Полностью отойти мне удалось во второй половине дня, но затем позвонил Майк.

Я уставилась в экран, чувствуя пустоту, н е в е с о м о с т ь.

Сколько раз я мечтала, чтобы мой отец умер? В восьмом классе я каждый день прижималась лбом к заляпанному стеклу школьного автобуса и придумывала ему разные страшные кары, пока мимо проносились пейзажи. Пусть приливом его занесет прямо в зияющую пасть акулы. Пусть в его сувлаки вместо орегано окажется ядовитый болиголов. Пусть в его машину врежется метеорит, и перекресток, на котором он ждал переключения сигнала светофора, превратится в дымящийся черный кратер. Я хотела, чтобы его не стало, но виноват в этом должен был быть некий внешний источник. Если я, наоборот, думала, как сделать это самой, если мои желания становились слишком реалистичными или личными, то чувство вины становилось непереносимым.

И все же меня трясло. Дрожали руки, тончайшая кожа под глазами, мышцы rectus femoris, которые соединяют бедра с коленями. Rectus. С латыни это переводится как «соответствующий» или «прямой», как будто дрожание этих мышц было соответствующей реакцией, самым прямым направлением, по которому тело должно было двигаться, испытывая шок.

Я сделала два коротких звонка – один в «Вуд», бар, который я ненавидела, но работала там, а другой Мэтту, парню, с которым я встречалась семь лет. Я собиралась солгать своему шефу, но, когда он ответил, та же реплика, которую проговорил до этого Майк, вырвалась у меня наружу одним склеившимся словом: «Мнекажетсяпапуубили». Я попросила шефа никому не рассказывать, а затем положила трубку. Дальше был Мэтт. Когда я дозвонилась по номеру сетевого магазина для художников, где он работал, мне пришлось ждать на линии, и я пережевывала слово «убили», пока чересчур восторженный записанный голос в трубке благодарил меня за звонок. Я представляла себе, как Мэтт облокотился на стойку, окруженный холстами, и убеждает кого-то приобрести для своего полотна профессиональную раму, а его темные волосы собраны в расслабленный хвост. Он одет в черную футболку и рваные джинсы – в униформу художников по всему миру. Когда он, наконец, ответил, его голос напоминал мягкое поглаживание костяшками пальцев по моей щеке. Я завидовала ему. Он сидел там в предвкушении, посреди своего тусклого и обыденного дня.

– Малыш, мне тяжело это говорить, но мне кажется, что моего папу убили.

При этом я прошла в свою комнату.

– Что? Как? В каком смысле?

– Я не знаю. Это мне Майк сказал. Он едет сюда.

Одна часть меня хорошо понимала, что я сейчас в своей комнате, но другая часть меня парила где-то далеко отсюда.

Мэтт немного помолчал, а потом спросил:

– Хочешь, я приеду к тебе?

Это полностью вернуло меня на землю. Спина выпрямилась, голос стал ровным, как лист бумаги.

– Нет, все хорошо – сказала я, хотя очевидно, что это было не так.

Я не могла сформулировать, что мне нужно, ни в тот момент, ни долгое время после этого, но я хотела, чтобы кто-нибудь другой знал, что надо делать, чтобы он начал действовать и проверил, все ли у меня хорошо. Короче, мне нужна была помощь, но я не знала, как о ней попросить. А возможно даже, что я и не хотела о ней просить.

Я то и дело месяцами повторяла эту ложь – «Все хорошо», – годами – «Все хорошо», – но в тот момент – «Все хорошо», – Мэтт наверняка поверил мне, потому что он не приехал ко мне.

Он не приехал ко мне.

Я ждала Майка, стояла, пошатываясь, эфирное время новостей полностью заполняли сообщения о видах облачности и об атмосферном давлении.

Когда начались пятичасовые новости, сюжет о моем отце стал главным. Смазанный снимок его желтого бунгало с высоты: разросшаяся трава, толпа соседей вокруг ленты, ограждавшей место преступления, отряд спецназа, шаривший по его участку, словно стая бесстыжих мух. Все замерло. Я будто плавала в формальдегиде, была экспонатом в виде девушки, который выглядывает из банки, и мир за пределами стекла этой банки был заторможенным и размытым. Когда я вспоминаю тот момент сейчас, то не замечаю, как грудная клетка ходит вверх-вниз при дыхании, вместо этого я замираю в ожидании.

Я нажала кнопку записи на видеомагнитофоне, чтобы у меня осталась кассета, которую я так и не посмотрела, но все еще храню и перевожу с собой всякий раз, как переезжаю в новый дом, и присела на корточки в нескольких дюймах от экрана, как будто если окажусь очень близко, то смогу узнать больше.

Когда я протянула руку, чтобы коснуться изображения его дома – места, в котором я не бывала уже четыре года, – то через самый кончик моего пальца прошел крошечный электрический разряд. Мой телевизор вдруг показался мне до смешного маленьким. Такие большие новости нужно узнавать из большого телевизора, а не из крохотной коробочки, обклеенной блестящими сердечками и звездочками, которую я смотрела с четвертого класса. Не из того телевизора, который купил мне отец.

Ведущие новостей заполняли эфир бесполезной информацией: «Нам стало известно, что мужчина владел домом в этом пригородном районе Южного Джерси и жил там». Я отчаянно ждала, что они назовут его имя. Я хотела, чтобы ведущий посмотрел прямо в камеру, ломая к чертям четвертую стену, и сказал: «Все кончено, Лиза», – чтобы я наконец убедилась в том, что мой отец мертв. Но не менее сильно я хотела, чтобы ведущие не говорили ничего, наша фамилия звучит очень необычно в этих краях, так что все, кто посмотрел телевизор, сразу же поймут, что эта новость связана со мной. Как же обидно. Обида, с которой я не справлялась годами, кипела под моей кожей, каждый сантиметр моего тела был горяч на ощупь.

И, наконец, движение: парадная дверь в его дом зияет, словно беззубый рот. Мужчина с надписью SWAT, нашитой через всю спину, пятится по ступенькам вниз и тащит носилки, с другой стороны их держит женщина. Затем еще раз. И еще. «Есть сведения о трех погибших». Трое каталок было вывезено из дома моего отца, и при виде третьей такой каталки мое чувство парения в воздухе прекратилось. Я тяжело опустилась на колени и издала звук, даже не зная, что способна его издать – резкий нечеловеческий вой. Данте тут же юркнула под диван, как она привыкла делать во время грозового грома. И она была права. В моих выкрученных мышцах начиналась буря: она пробралась по моим ногам, прогрохотала в животе, заполонила легкие, достигла горла, и вот наконец я не могла ей сопротивляться, широко открыла рот и позволила этому ужасающему звуку сотрясти стены.

* * *

Долгое время я думала, что тот вой был реакцией на тему смерти самой по себе, что, даже не получив подтверждения из новостей, я знала внутри себя, что мой отец мертв. Я сказала себе, что это интуиция, так работают семейные узы. Моя кровь чует родную кровь, точно так же близнецы чувствуют боль друг друга, даже находясь в разных уголках страны. Но это все мифы, вера в чудеса, вызванная желанием. Как-то раз Майк сказал мне за завтраком, что у нашего отца небольшой сердечный приступ. «Он умер?» – спросила я. Майк сказал, что нет. «Очень жаль», – ответила я и продолжила уплетать свои хлопья Special K. Это была не вспышка сочувствия на моем эмоциональном радаре и не самый долгожданный момент, но если бы он в тот день умер, то я не уверена, что смогла бы заплакать. Конечно, в конце концов мне пришлось бы переживать потерю, горевать, и невозможно сказать заранее, в чем именно бы это выражалось, но меня тогда не трясло. Мой пульс оставался в норме. Я совершенно точно не рухнула на колени.

А сейчас все было по-другому. Я повела себя по-другому, и чтобы понять, почему, добраться до самой сердцевины этого безутешного воя, мне предстояло выяснить, как мы дошли до этой точки: моя мать и брат все еще жили в Южном Джерси, в том доме, где прошло мое детство, я жила всего в нескольких минутах езды от них, а все мы втроем – в пятнадцати минутах от дома моего отца, куда он перебрался после развода и который делил с женщиной и двумя детьми, теми самыми, которых сейчас показывают по телевизору, это их мертвых увозит на каталках спецназ, словно отряд конфискаторов.

* * *

Когда шины Майка зашуршали на въезде к дому, я усилием воли поднялась с пола и умыла лицо. Только на следующий день я обнаружила ссадины от ковра на обоих коленях, покрытые коркой и не заживавшие потом неделями, но сейчас я их не чувствовала. Я быстро зажмурилась, пытаясь замести следы того, что произошло. Ради своего брата я хотела притвориться, что все нормально, и дать ему этим возможность не чувствовать себя так же, как я сейчас, но, когда я открыла дверь и посмотрела в его глаза, налитые кровью, от меня не укрылось это – мы оба выглядели паршиво.

Я обняла Майка, и его плечи передернуло под моими ладонями.

Мы грохнулись на диван и бездумно уставились в телевизор. Нам пришлось прождать почти час, целых сорок пять минут, чтобы узнать больше подробностей. Мы еще не знали, что шестичасовые новости не принесут нам никаких ответов. Мы не знали, что поедем в местный паб поиграть в бильярд, и там в поздних новостях неправильно произнесут нашу фамилию, прежде чем произнести приговор, который мы будем отбывать годами: «В этом небольшом доме в Южном Джерси были найдены тела трех погибших – двух женщин и одного мужчины – по предварительной версии ставших жертвами убийства и самоубийства».

– О нет, – сказала я.

– Какого хера? – прошептал Майк.

Женщина моего отца и ее дочка были мертвы. Это подтвердилось официально. Два вероятных сценария отпали, но оставались еще два: наш отец или погиб, или в бегах. И если он был в бегах, то я не сомневалась в том, что стану следующей жертвой.

Часть первая

Домашнее заточение

Глава 1

Мифология

Отец выбрал меня. Не моего младшего брата Майка, этого долбаного счастливчика, а меня. Я пошла за ним в наш ржавый сарай, там мы отодрали паутину от удочек и погрузили их в машину. Рукоятки их уперлись в пол возле моих ног на пассажирском сиденье, а крючки болтались над ящиком-холодильником в багажнике.

– Выберешь музыку, да? – спросил он. Радуясь, что не придется слушать греческие песни, навечно застывшие на пленке в его кассетном магнитофоне, я крутанула ручку приемника и поймала радиостанцию с ретро, вроде как и нашим и вашим. Салон наполнил Дел Шеннон, мурлыкая I wah-wah-wah-wah-wander, и мы помахали на прощание моим матери и брату, оставили позади наш пригородный дом и помчались на поиски нечто большего.

Да, в парке Стробридж-Лейк был водоем, и в теории где-то там, в глубине озера, барахтались форели, толстоголовы и окуни, но ведь это был мой отец. Он крепко держал меня сзади за шею, и мы продирались сквозь траву и мелкие кусты. Когда мы добрели до кособокой хибары, мои лодыжки были все в царапинах.

– Знаешь, почему тебе сегодня так повезло? – спросил отец.

«Потому что ты меня любишь», – хотела сказать я, но если неправильно понять, то эта фраза прозвучала бы банально, слишком отчаянно. Я лишь покачала головой.

– Никто, кроме меня, не знает об этом месте, – сказал он и улыбнулся. – Но теперь ты тоже знаешь.

Другие ребята, рыбачившие со своими отцами, толкались локтями за место возле парковки и своим шумом отпугивали возможный улов, но мы были вдалеке от них. От этих неудачников. К началу полудня наши плечи уже гудели от забрасывания и перебрасывания лесок. В тот момент, когда эти лески летели над озером, а их крючки с приманкой и грузилом еще не скрылись под гладью воды ржавого цвета, я чувствовала себя ближе к нему. Я практически сама ощущала то удовольствие, которое дарят ему эти секунды единения, легкость и аромат ландышей в воздухе. Мы вместе сели на поваленный ствол и сжевали сэндвичи в обертке из фольги, которые приготовила нам мать. Прежде чем прикончить половину своего сэндвича с арахисовым маслом и джемом, я воткнула соломинку в самый угол коробки с соком, чтобы допить последние капли.

– Держи, – сказал отец и протянул мне свое пиво. – Хочешь?

Я взяла небольшую запотевшую бутылку «Микелоб», она так мило смотрелась у меня в руке, и тут, непонятно почему, когда я сделала глоток, пиво пошло в атаку. Мой нос изнутри обожгло, будто я засунула туда взрывающуюся карамель.

– Фу, – сказала я и сунула бутылку хохочущему отцу. Вся моя жизнь уместилась бы в этом звуке его смеха.

Мы снова вернулись к рыбалке, но, кроме нескольких поклевок и полотенца, которое я поймала крючком и приволокла к берегу тем утром, мы так ни хрена и не поймали. Я была уверена, что это моя вина. Все те шутки об этом, звучавшие раньше, весь этот приятный свет и воздух, все исчезло. Наступила звенящая тишина, и я почувствовала его взгляд даже раньше, чем заметила его. Я всегда его чувствовала, его взгляды казались отдельными существами, которые обволакивают мою кожу. Когда я обернулась, то увидела так хорошо знакомый мне взгляд: брови отца изогнуты, из карих глаз напрочь исчезло всякое веселье, вместо него они полны чем-то одновременно мрачным и тупым.

– Сними обувь, – сказал он.

* * *

Семнадцать лет спустя, в нескольких милях от того озера, он убил семью, которую завел после нас – свою сожительницу и ее пятнадцатилетнюю дочь, – прежде чем направить пистолет на себя. Моего отца следовало опустить на дно могилы в бледно-голубом гробу, что значит «убийца». На похороны почти никто не пришел, служба шла полностью на греческом языке, и годами после этого мне снилось, что отец жив и пришел за мной. Проснувшись, я гуглила, чтобы вспомнить, где именно похоронен отец. Но все это было после, а тогда я еще не могла всего этого знать. Я знала только, что не хочу снимать обувь.

* * *

– Снимай, – снова сказал он, и если бы ему пришлось повторить это в третий раз, то я бы не смогла не послушаться.

Он прикрепил вспышку к корпусу своей камеры «Никон». Та издала протяжный высокий звук.

Прислонив свою удочку к шершавой коре дерева, я пальцами ног поддела поближе к пятке свои кеды, подделку фирмы «Кедс», и запустила их прямо в гущу ближайшего куста. И снова взяла в руки удочку. Подушечки моих стоп сморщились от прохладной земли, в основном заваленной галькой и палками, хотя иногда кое-где там пробивались и клочки сорной травы.

– А теперь закатай штаны и спускайся в воду.

До заката оставалось несколько часов, и солнце большую часть дня было загорожено полосой облаков. Скорее всего, тогда был март, а может, уже и апрель – из памяти у меня быстрее всего выветривается время, но воздух был достаточно прохладным, чтобы носить куртку, и вода была студеной. Я хотела сказать: «Нет, это плохая идея, очень холодно», – но, когда он был в таком настроении, я радовалась уже тому, что не забывала дышать. Мне понадобились годы, чтобы обрести слова, которые означали именно то, что я думала, найти для них опору в рыхлой земле моего детства.

Пока отец вертел в руках камеру, я всматривалась и оценивала: люди были вдалеке – те самые неудачники у самого входа – я могла услышать их голоса, но никого из них не было достаточно близко, чтобы увидеть нас, если не считать утиную семью, что разрезала водную гладь по прямой линии в сторону противоположного берега. Часть меня хотела к ним – выстроиться с ними в линию, выпятить еще не оформившуюся грудь, высоко поднять голову и скользнуть в направлении горизонта – но другая часть меня хотела швырнуть в них камень. Один из утят подотстал, и его мама вернулась за ним. К моему горлу подступил комок.

– Иди, – сказал отец.

Поначалу меня удивили крупные камни на дне озера, сглаженные течением, но покрытые илом. Я опиралась на свою удочку, как на хлипкую трость – так я пыталась удержаться на ногах, выходя на берег, и судорожно напрягала мышцы спины и живота. Как будто сразу и целиком мое тело почувствовало температуру воды – она была такой студеной, что обжигала, словно кипяток. Я приостановилась, сжав челюсть. Глубины по щиколотку хватило бы с головой, но отец продолжал заставлять меня идти дальше. Когда уже голени скрылись под водой, я обернулась и снова посмотрела на него.

– Закинь ее и изобрази, что клюет что-то крупное.

Пока он это говорил, мой взгляд замер на кожаной куртке, висевшей на его плечах, я понимала, что лучше не спорить. Я повиновалась и ждала, когда он сделает снимок.

– Давай, Лиза, – сказал он, подняв к глазам камеру. – Я хочу поверить, что там рыба.

Я выгнула талию и оперлась на ногу, отставленную назад. Мне было интересно, что он видит, наблюдая за мной в видоискатель. Дрожащего ребенка? Своего дрожащего ребенка? Или я была просто декорацией, ничем не отличающейся от ряби на водной глади озера?

– Сильнее.

Я прогнулась назад так, что волосы коснулись моей задницы, и замерла в такой позе, пока затвор камеры щелкал снова и снова.

– Веселее, – командовал он, не отрываясь от камеры.

Я вытянула губы в улыбке и попыталась выглядеть веселее. Боже, я сделала все, что могла. Но когда я пошевелила пальцами ног и поняла, что их не чувствую, мое тело напряглось. Этот день уже дал понять, что рыба не клюет, но я не думала ни о чем таком: ни о стайках желтых бычков, ни, что было бы еще хуже, о семействе жирных сомов, скользящих по дну озера и мечтающих сожрать мои ноги. Именно в тот момент я почувствовала его, этот недостаток, который делал все невыносимым – а именно комок в горле, и он означал, что я сейчас заплачу.

Как так получается, что гнев меняет сам воздух, в котором повисает, – даже чистый воздух на просторе озера? Когда отец приходил в ярость, воздух всегда застывал и замедлялся, словно какой-то страшный заряд подавлял движение молекул.

– Твою мать, – сказал он и протянул мне очки, лежавшие до этого на берегу. – Вот. Надень их.

Я неуклюже заковыляла ближе к нему, но когда попыталась взять очки, он схватил меня за запястье и притянул к себе:

– Да уже скоро все. Еще секунд тридцать, если все сделаешь как надо.

Я кивнула. Мое запястье горело под его пальцами. Той же ночью, лежа в постели, я увидела на этом месте продолговатые синяки. Его рука уже давно перестала сжимать мою, но это давление еще ощущалось и никуда не исчезало.

Но понятное дело, я не могла сделать все как надо, и почему все пошло наперекосяк в тот день на озере, так и останется загадкой. Может, я была недостаточно гибкой или моя улыбка выглядела натянутой, не получалось выстроить нужный образ. Но скорее всего, разочарование отца было слабо связано со мной, а все дело было в том невидимом сосуде с ядом, который он носил глубоко внутри, и этот яд тогда внезапно выплеснулся наружу. Я не знаю, почему этот человек был так изломан, а другие взрослые не были, но все-таки что-то не так было в моем отце. Я остро это чувствовала и предполагала, что здесь есть какая-то связь с его греческим происхождением. «Он бы не был таким, если бы не покинул родину», – думала я, но эту мысль перекрывал более громкий внутренний голос, он говорил, что я тоже виновата в этом. В конце концов, если бы я была лучше, мой отец не был бы таким злым все время.

В конце концов, когда ему удалось сделать более-менее приемлемый снимок, он повернулся, взял ящик и удочку, а затем двинулся обратно через лес к машине. Я не могла пошевелиться, хотя очень сильно хотела вылезти из воды. Оставил бы он меня тут, если бы я не постаралась? Неужели я так плохо позировала для снимка, что он перестал считать меня своей дочерью?

– Ты идешь? – крикнул он на ходу, не оглядываясь.

Через неделю или около того после возни в своей темной подвальной комнате отец поставил перед телевизором в гостиной фотографию размером четыре на шесть в дешевой пластиковой рамке. Я глядела на нее с дивана, пока моя мать готовила ужин и разговаривала больше сама с собой, чем со мной, через стену с прорезями между комнатами. Ряд искусственных растений и свечек на полке за моей головой закрывал ее от меня.

– Сегодня зазвонил телефон, и я прямо сразу поняла, что там будут какие-то плохие новости, – говорила она. – И точно, сестра Мэрилин заболела [1].

Она прервала свой монолог, чтобы высунуть голову над пыльным папоротником. Ее кудрявые черные волосы были стянуты в танцевальный пучок, на губах была красно-оранжевая помада, образ выглядел идеально.

– У меня всегда были экстрасенсорные способности, – напомнила мне она.

Я улыбнулась.

– Знаю, – ответила я и снова повернулась к фотографии. Оказалось, тогда был солнечный день. Хорошо было видно, как на конце моей лески болтается жирная рыбеха. Я выглядела счастливой – дочка с гордым собой отцом и пойманной крупной рыбой.

Позже все четверо собрались на кухне ужинать: мой отец сидел во главе стола, несмотря на то, что стол был круглый, прямо напротив меня Майк, а мать села сбоку. Я ковыряла курицу в тарелке – терпеть не могла еду с костями, – и мать показала на снимок.

– Мне так нравится эта твоя фотография, – она улыбнулась, подцепила полную вилку латука и добавила, похлопав меня по руке: – Вот это рыба у тебя!

– Да уж, – ответил отец и подмигнул мне.

Я посмотрела вниз, узкая часть куриной ножки на моей тарелке упиралась мне в грудь, как будто говорила: «Ты! Ты была выбрана, чтобы хранить очередной секрет».

* * *

Мы жили в центре ряда улиц, которые в Южном Джерси обозначались буквами – у нашей была буква E, и я знала, что наши соседи сообща хранили тайну: в конце Джером-авеню, где асфальтовая дорога изгибалась и поворачивала в сторону Кохомо, разбился белый биплан и лежал, зарытый носом в землю. Каждый день по дороге в школу я смотрела в ту сторону, и мне казалось, что самолет откусил кусочек заросшего двора. Я любила представлять, как это произошло: двигатель отказал, может, даже что-то загорелось, судно стремительно стало падать, звучали крики, молитвы, никто не выжил.

Через пару месяцев после той рыбалки я решила спросить отца о крушении. Как-никак он обо всем знал и частенько напоминал нам об этом. Я застала его на заднем дворе кормящим цыплят, с полными пригоршнями семечек.

– Почему никто не убирает самолет после крушения? – спросила я.

Он поднял одну бровь, этот трюк всегда вызывал у меня жгучую зависть, мне такое было не под силу.

– Ты о чем? – ответил он.

Когда же я объяснила, он просто сказал:

– Покажи мне.

Мы вместе пошли к углу участка, и я показала:

– Вот там, в самом конце улицы.

Он склонил голову, оценивая, насколько я говорю серьезно.

– Пойдем со мной.

Вместе мы миновали жилые участки, всех этих собак, лающих за заборами из металлической сетки, эти уродливые дома, мимо которых я бы пробежала, если бы отец не шел со мной рядом. Когда мы подошли к самолету, его вид изменился, и я остановилась.

– Видишь? – спросил он. – Лодка.

Его речь часто была сбивчивой, с пропущенными словами. Но отец был прав. Никакое не воздушное, а самое обычное судно стояло на чьей-то подъездной дорожке к дому. У меня в животе булькнуло. Я поспешила защититься.

– Купился! – сказала я и изобразила на лице самую широкую улыбку, на которую только была способна. Он любил розыгрыши. Может, я даже набрала пару очков на своем счету.

Но он сказал нараспев:

– Нет, не думаю.

– Ха, неплохо я тебя разыграла! – сказала я уже менее убедительно, и он засмеялся, а в это время мои внутренности пережевывали сами себя. Как могло выйти так, что то, в чем я была так уверена – всем известный секрет, как мне казалось, – оказался неправдой? Тут был простой ответ: близорукость. Мне очень были нужны очки, и вскоре я их купила – большие, красные, как у Сэлли Джесси Рафаэль, слишком большие для моего молодого лица. Но вместе с этим был и сложный ответ, который переворачивал все у меня внутри: неважно, насколько я уверена в том, что существует, отец мог разрушить эту уверенность в одно мгновение.

– Идем, – сказал он, и его рука тяжело обрушилась мне на голову. – Пора смотреть «Героев Хогана».

Не помню, о чем мы говорили по пути домой. У меня довольно неплохо получалось разделяться на две половины – одна успевала говорить «угу» и «хм-м» в нужный момент, а вторая витала где-то вдалеке. Войдя в дом, я прошла мимо Майка, который ждал отца на диване. Я ненавидела «Героев Хогана» – комедию в унылых цветах и с тупым языком, на котором я не разговаривала. Я бросилась в свою спальню – это была розовая комната в конце коридора в прихожей – и как только я повернулась, чтобы захлопнуть дверь, то заметила кое-что новое: книжная полка, самая первая из всех, что у нас когда-то были, стоявшая возле ванной комнаты.

Там, где раньше была одна только коричневая стена, теперь стояло собрание сочинений из пятнадцати томов в матерчатом переплете, углы книжных корешков загибались – красные, матово-красные, цвета груды кирпичей. Я прошлась пальцем по тиснению золотого цвета. На ощупь обложка была такой, какой я представляла себе змею: плетеная, с тонкой фактурой. Если не считать древний томик матери «Если жизнь – вишневый сад, что я делаю на дне?», а также энциклопедию и словарь сновидений Золара, то тома «Британники для подростков» были первыми книгами не из школы и не взятые на время, которые когда-либо попадали в наш дом. Я села на ковер.

Мать встала рядом со мной.

– Это были мои книги, когда я была маленькой, – сказала она. – А мне их дал мой отец.

В ее голосе ясно звучала гордость и задумчивость.

– Думаю, они тебе понравятся.

«Наконец-то», – подумала я. Само собой, я читала романы Джуди Блум и частенько пропадала в выдуманной школе «Сладкая долина». Я даже тайком принесла домой «Цветы на чердаке». Но это были истории, сюжеты, выдумки, родившиеся из чьего-то воображения. А сейчас передо мной впервые оказались сборники фактов, и я знала, что переверну каждую страницу этих томов, пока моя жизнь не обретет смысл.

Однако здесь было упущено так много слов: страх, чудаки, желудочные колики. Там, где должна была находиться статья о плаче, находилось только пустое место между словом «ракообразное» и «кристалл». Ну конечно там не было таких слов. Наш сборник томов был написан для детей в 1957 году, в тот же год, когда вышел сериал «Предоставьте это Биверу» и погреб людские проблемы под тяжеленным слоем фразочек типа «ей-богу» и «вот-те на». Когда моей матери достались эти книги, ей было семь лет, и факты в этих книгах были еще свежими. Но в середине восьмидесятых, когда я не могла оторвать свои крошечные пальцы от их страниц, сведения давно устарели: там Кипр и Сомали, как и множество других стран, еще не получили независимости, и это зловоние империализма и сексизма, напечатанное жирным шрифтом с засечками, все еще навязывало порядок современному мне миру. Какая разница была в том, что порядок был нарушен?

Когда мать вышла, я вытащила с полки том на букву «B» и раскрыла его. Сначала, отвлекшись на эссе о диких кабанах с иллюстрацией, напоминавшей бобра, я прочитала заголовок: «Лодки» [2]. Оказалось, что на свете бывают легкие и моторные лодки, парусные суда и яхты. Я обнаружила там скучные факты о шпангоутах и вантах, стрингерах и лонжеронах. Однако ни одной лодке еще не удалось превратиться из самолета в морское судно. Я захлопнула книгу, и ее страницы крепко зажали мой большой палец, а в это время правда моей юности лишний раз подтвердилась: со мной определенно было что-то не так.

* * *

Мой отец родился в маленькой деревушке в центре Крита, небогатого острова южнее материковой Греции – это был самый крупный остров страны, полоса земли, напоминающая улыбку. Там есть и пляжи, и горы, и пещера, в которой родился Зевс, а также лабиринт, в глубине которого топал Минотавр. Оливки и виноград зреют на его твердой и сухой земле, а со всех сторон остров окружен глубокой, глубочайшей синевой Эгейского моря. Спросите любого жителя Афин, и он скажет вам: Крит – жемчужина Греции.

Но каждый хочет убраться оттуда, где родился.

Отец рассказывал нам о героях древности. Одиссей отправился из Итаки, чтобы спасти Елену и сразиться с троянцами, хотя его предупреждали, что путешествие домой займет годы. Он так хотел остаться со своей семьей, что притворился сумасшедшим, но греки хорошо умеют обманывать, поэтому Одиссей уплыл, и десять следующих лет его жизни пролетели, словно одно мгновение. На острове Серифос Персей счастливо жил со своей матерью, но царь перехитрил его, и тот нехотя отправился за головой Медузы, пиная камни, попадавшиеся ему на пути. Отважный Тесей прошел почти всю Грецию – маршрут его путешествия напоминает своей формой треугольник чипсов «Доритос» – и в конце концов убил минотавра в Кносском лабиринте. Даже Бэлки Бортикомус из «Идеальных незнакомцев» убежал от своей пастушьей жизни на выдуманном острове Мипос с вещами, запихнутыми в багажник, и табличкой, на которой было написано «В Америку, иначе лопну». Тут подразумевалась посредственная английская шутка, но все-таки «лопну»… Ну и слово. Как будто если останешься здесь, то умрешь. Чтобы по-настоящему состояться в жизни как грек, тебе нужно покинуть свою пыльную деревню, но ты глупец, если думаешь, что это проще простого сделать. Если мифология нас хоть чему-нибудь учит, так это тому, что там, вдали от дома, жизнь будет испытывать тебя на прочность снова и снова.

Если верить отцу, то его переезд в Штаты был не менее героическим. Он рассказывал подробности о своих приключениях так много раз, что бо́льшую часть этих рассказов я не могла слушать без поминутного закатывания глаз, однако одну из историй я запомнила очень хорошо. Когда я училась в первом классе, мы всей толпой направились в зоопарк Филадельфии на ежегодную экскурсию. Каждый день, держа в руке коробочку с обедом, я ходила одна до школы в конце нашей длинной улицы, но когда в то утро я открыла дверь, чтобы выйти, мой отец бросился за мной.

– Подожди меня, – сказал он и поймал сетчатую дверь, прежде чем она захлопнулась.

Я смутилась и посмотрела на него.

– Я отведу тебя сегодня, – сказал он и улыбнулся.

Мой отец отведет меня. Это был единственный раз, когда он вызвался сделать хоть что-то подобное, пока я училась.

Остановившись как вкопанная на нашей грязной лужайке, я оглядела его: темно-синяя майка, обрезанные джинсовые шорты, на шее висит камера, зубастая улыбка блестит золотой коронкой. Почему он не может выглядеть… по-нормальному? Позже «Британника для подростков» поведет меня по ложному пути, я стану мечтать, чтобы моим отцом был Тедди Рузвельт – не из-за его военных достижений, которые нагоняли скуку, а из-за его жилета и усов. Он никогда не носил майку на виду у всех, я была в этом уверена.

– Не хочешь, чтобы я шел с тобой? – спросил он, наполовину обвиняя, наполовину задевая меня, и у меня забурчало в животе. Мать говорила, что у меня «нервный желудок», но на самом деле мои внутренности заставляло извиваться слово, которым я не владела – «разоблачение». Мой отец, с его зарослями волос на груди и вязким акцентом, короткими шортами и золотым зубом, был моей тайной. Я не хотела, чтобы одноклассники видели меня сквозь его призму.

И хотя разоблачение было угрозой, от которой у меня едва не сводило судорогой все тело, под этим словом скрывался еще один слой правды: мой отец собирался пробраться в единственное пространство моей жизни, которое еще было свободным от него. Я была отчужденной ботаничкой, и школа была моим убежищем, отдушиной вдали от дома, единственным местом, где я могла рассчитывать на отсутствие отца. Рассматривая его на нашей лужайке, я думала о нем не как о том, кто проводит меня в школу, а как об армии захватчиков, которая пришла занять все пространство у меня в жизни, какое только сможет найти. Как Наполеон, только отец был выше.

– Конечно хочу, – тихо ответила я, и выражение на его лице стало более спокойным. Но как только мы вышли, я бойко зашагала в трех метрах впереди него. Когда мы так прошли половину улицы, он выкрикнул мое греческое имя:

– Гарифалица!

Я остановилась, и мои щеки обдало жаром. Он догнал меня и присел на корточки, положив руку мне на плечо. Ростом он был ниже нашего холодильника и невероятно подтянутый, смуглый, с густыми черными кудрями, которые обрамляли его голову, словно мягкий шлем. Сидя на бортике ванны, он не шевелился, пока я распрямляла ему волосы, отделяя ножницами прядь за прядью по сантиметру, а затем смотрела, как они волшебным образом заворачиваются обратно. Я думала, что он похож на Джонни Мэтиса с обложки альбома Hold Me, Thrill Me, Kiss Me – затхлой и потрепанной пластинки, обитавшей у нас в подвале, и, хотя никто никогда не соглашался со мной в наличии этого сходства, женщины явно находили его привлекательным.

– Ты что, стыдишься меня? – спросил он, приблизив ко мне свое лицо так, что я чувствовала запах «Олд Спайс» на его шее.

– Нет, – сказала я и посмотрела на его сандалии, в которые вцепились волосатые пальцы ног, будто какие-то экзотические гусеницы.

– Ну так и веди себя как следует, – он протянул мне свою тяжелую ладонь. Когда моя рука скользнула навстречу его грубой хватке, я была уверена, что больше со мной никто никогда не заговорит, что взять с собой этого человека на школьную экскурсию – все равно что притащить с собой пчелиный улей, чтобы все таращились.

Но он был там: в автобусе рядом со мной, сидел на трибунах в зоопарке, ожидая, когда покормят больших кошек, пока их рев и ворчание отдавались гулом в нашей груди.

Весь тот день у меня на глазах были плотные шоры, как и в другие моменты моего детства. Я не помню ни слонов, ни обеда, ни даже долгой поездки домой на автобусе в час пик. Вместо этого в памяти всплывает бронзовая статуя варана на задних лапах, установленная на высоком камне, и мой отец, который фотографирует меня и девочек, которых он оставил за старших. Нас трое, одна из них – та, с которой я сильнее всего хотела поменяться жизнями. Бет была со мной одного роста, у нее не было передних верхних зубов, но была идеальная челка и кожаный пояс, казавшийся мне настолько модным, что в ее присутствии я часто ковырялась в вылезших нитках у себя на одежде, надеясь, что смогу вырвать их раз и навсегда.

Отец сказал нам забраться на камень и встать вокруг скульптуры. Варан был сантиметров на десять выше, чем каждая из нас, а на ощупь был теплым. Когда отец закончил со снимком, то начал рассказывать.

– Знаете, эта статуя меньше даже, чем осьминог, с которым я боролся, когда приехал в эту страну.

Девочки переглянулись с широко открытыми глазами. Одна из них быстро втянула воздух.

– Да-да, это правда, – продолжил отец. – Чтобы попасть в Америку, мне пришлось плыть. Я не мог позволить себе место на лодке. Но к счастью, я неплохо плаваю, – сказал он и показал свой крепкий бицепс.

Мои одноклассницы захихикали.

Отец опустил камеру и стал держать ее перед грудью. Его голос стал глубже, будто сейчас он раскрывал тайну.

– Но когда появился осьминог, я знал, что должен быть сильнее его, умнее его, – при этом он постучал пальцем по виску. – Я хватаю его за шею, и он… его… Лиза, как сказать plokamia?

Сказав это, мой отец повертел рукой.

– Щупальца.

Он повторил это слово, но звучало так, будто его произнес Сократ. «Щу-пальцы».

– Когда я схватил его за шею, эти щупальцы били мне по лицу, по ногам.

Тут он прервался, чтобы провести своей извивающейся рукой по девочкам, которые завизжали от восторга.

Отец вздохнул и посмотрел в пустоту, ничего не замечая вокруг.

– Ну ладно, мы пойдем смотреть на животных?

Классический трюк.

– Подождите! Что случилось дальше? – спросила Бет.

Моего отца никогда не нужно было просить дважды. Он снова разыграл битву, схватил невидимого осьминога за шею, ударив сначала его своими собственными щупальцами – здесь раздался оглушительный смех, – а затем ткнул его в глаз, и этот прием в стиле «Трех бугаев» так напугал чудовище, что оно уплыло, окруженное шлейфом собственных чернил. В конце концов, устав плыть так долго, отец сел на спину кита – в тот день это был кит. В других случаях это был дельфин [3], и такая подробность имела для меня больше смысла, потому что сидя на спине дельфина хотя бы есть за что держаться. Он сцепил пальцы за головой, чтобы показать, как расслабленно он сидит на спине горбатого кита. В этот самый момент позади отца свободно прошел павлин и приостановился, чтобы расправить перья. Его шикарный хвост открылся таким образом, что казалось, что это мой отец расправляет свое шикарное оперение. Когда рассказ был окончен, девочки смеялись, хлопали в ладоши и были готовы к новым историям.

На следующий день во время перемены ко мне, задыхаясь, подбежала Бет и пролепетала влажным, липким шепотом:

– Твой папа такой крутой!

– Правда? – спросила я, испытывая нечто между смущением и восторгом.

– Он такой забавный, – сказала она, и при этом капелька ее слюны вылетела и попала мне на рубашку.

Мне бы хотелось пробормотать что-нибудь себе под нос, может быть, расстроенно буркнуть: «Он тебе так нравится? Тогда забирай!» – но я совершенно точно этого не сделала. Я не могла сказать о нем ни одного плохого слова. Кроме того, я была из тех детей, что частенько не могут ничего выговорить.

Я ушла, чтобы посидеть в одиночестве под деревом. Там я взяла палку и провела ею по земле, так чтобы прочертить тонкие линии. Первая линия получилась неровной, я растопырила веером пальцы и стерла ее, а затем попробовала снова. Получилось тоже криво. Мне нужно, чтобы линии выстроились как римские цифры или же солдаты какой-нибудь войны, из тех, что я видела в одном из томов «Британники», но я продолжала натыкаться палкой на камешки, которые нарушали всю симметрию. Я чертила линии одну за другой, и вдруг в моем горле что-то толкнулось, это означало, что я сейчас заплачу, но вдруг показался черный муравей, и мое тело расслабилось. Я изучала его, пока он пытался проползти по моим линиям, его брюшко покачивалось над бороздками в земле и переваливалось через них. Пока он пересекал мою небольшую пустыню, я представляла себе, как он устал, пока добрался до вершины одного из углублений, а затем обнаружил, что перед ним еще одно такое же. Я задавалась вопросом, понимал ли он, что именно так теперь выглядит мир – бесконечная цепь холмов и низин. Когда он добрался до последней линии и его трудности почти закончились, я воткнула тупой конец палки в его маленькое тельце и повернула ее.

Даже тогда, в начальной школе, я понимала, что с моим отцом жить сложно. Как я могла объяснить, что у него есть как бы два прожектора внутри? Один светил теплым белым светом и заставлял тебя замереть, будто ты на сцене и готова поймать букет из дюжины роз, брошенных из зала, под бесконечные аплодисменты. А вот из другого прожектора бил глубокий красный свет, и под ним все твое тело становилось мишенью для ярости и жара. Иногда этот красный свет доставался моей матери и Майку, но, если где-то оказывалась и я, отец переводил этот прожектор на меня. Я помню, как он дважды ударил Майка, но только мой брат может сказать, сколько раз это случалось на самом деле. В конце концов есть своя выгода в том, что ты золотой ребенок. Но когда отец окрашивал весь мир в этот красный цвет, он мог кричать до тех пор, пока ты не начнешь дрожать и плакать, а мог и шлепнуть тебя по лицу, причем его тяжелая рука занимала все пространство от твоего лба до подбородка одним впечатляющим махом. А еще он умел цепляться ко всему, что ты считаешь хорошим в себе, и превращать это в твой недостаток с помощью всего нескольких слов. Ужасный дар, если чем-то отец и был одарен. Следы от пощечин исчезают, синяки заживают. Но отвергнутая любовь оставляет в душе клубок невидимых и незаживающих шрамов.

Как я могла выразить все это в детстве? Весь мир падал к ногам моего отца, когда он источал свое обаяние. Кто бы прислушался ко мне или поверил моим словам? Люди видели только белый свет прожектора, и я не могла винить их в том, что они ухватывались именно за эту красоту, за эту любовь. Красный свет он никогда не показывал никому вне семьи. Если бы я попыталась объяснить это Бет – да и вообще кому угодно, – она бы стала переводить недоуменный взгляд между мной и отцом, в этот момент отец сделал бы ей комплимент, попадающий в самую точку ее неуверенности в себе, и окончательно покорил бы ее этим.

* * *

Мне понадобилось больше двадцати лет, чтобы признаться матери в том, что рыба на фотографии была ненастоящей – и не потому, что это был наш с ним самый грязный секрет, а потому, что мать не из тех женщин, которые чтят семейную мифологию. Уверяю вас, я говорю это без осуждения. Просто мы приходим в этот мир каждый со своими навыками и целями. Я, например, охочусь за историями. Я настигаю их, прижимаю к земле, чтобы увидеть, из чего там они сделаны, даже если при этом они набиты жгучей крапивой, а моя мать позволяет историям проскальзывать мимо, словно незнакомцам в супермаркете: едва замечая их и мгновенно забывая.

Во многих отношениях ее выбор кажется мне более приятным, чем мой.

Когда я сказала ей по телефону, что никакой рыбы на самом деле не было, что все это обман, она задала вопрос, который задает всегда: «И как это я не поняла?» Звучит так, будто есть некая объективная истина, которую можно просто выудить из воздуха. Или будто если мы живем в одном доме, то у нас должны быть одинаковые впечатления и воспоминания.

Ясное дело, так просто не бывает.

В одних семьях жестокость заменяет узы. Представьте семью, которая заперлась в шкафу, и каждый обеими руками вцепился в дверцы, чтобы не выпустить из шкафа чудовище. Это настоящая командная работа. В других же семьях, таких как моя, жестокость – это игра в наперстки. Каждый из нас накрыт собственным наперстком и видит друг друга лишь изредка и мельком, когда рука ведущего тасует нас по своей прихоти. Я понятия не имею, что там, под чьим-то чужим наперстком. Я только знаю, что под моим было темно, там все было наполнено болью и ужасом, и лучшее, что я могла сделать, чтобы там выжить, – это включить лампу для чтения.

Глава 2

Семья

Мы жили в рабочем районе, на большинстве улиц которого стояли одинаковые дубы и одноэтажные дома. Изредка у кого-то появлялся двухэтажный дом или бассейн, и, насколько я понимала, такие люди были богатыми. Это все, что требовалось, чтобы произвести на меня впечатление: лестница и вода.

Мы были ячейкой общества из четырех человек – моя мать, отец, брат и я – а еще несколько кошек и собак, живших у нас в разные годы. Сибирский хаски, который, как я думаю, сбежал на Аляску от жары в Джерси. Золотистый ретривер, который, как мне сказали, провалился сквозь огромную дыру в полу гостиной нашего первого дома, который я не запомнила, и благополучно приземлился в подвале. Неряшливый терьер по кличке Маффин, которого я обожала, а все остальные проклинали. Тыковка, Китти и несколько других, их имена уже забылись, потому что они не прожили у нас достаточно долго, чтобы запомниться. Я была ошеломлена, когда кто-то в школе рассказал о своей пятнадцатилетней собаке. Даже наши домашние животные знали, что здесь лучше не задерживаться.

В первом абзаце статьи под заголовком «Семья» в «Британнике для подростков» написано:

От каждого члена семьи ожидают определенного поведения по отношению к другим ее членам. Эти виды поведения отчасти определяются обществом, в котором живет семья, отчасти – традициями, которые передают старшие члены семьи. Люди склонны вести себя так, как от них того ожидают. Если же они неспособны вести себя таким образом, то их не принимают другие люди в общине.

В слове «ожидают» заключена опасность. Кто следит за этими ожиданиями? Наших соседей, то есть нашу «общину», мы знали очень слабо: по соседству жили Бейкеры, эта пара выглядела несчастной и замкнутой; на углу жили Келли, точно такие же несчастные и замкнутые; странный дом рядом с нами менял хозяев чаще, чем пиццерия на соседней улице; напротив нас жили злые старики со своей ворчливой белой собакой, которая с годами становилась все более розовой. Никто из этих людей не был нам другом. Ни о какой взаимовыручке не шло и речи.

Я росла в греческой традиции и полагала, что вся наша община читала и глубоко усвоила басню «Волк и ребенок». В ней ребенок сидит на крыше и вдруг видит внизу волка. Он начинает забрасывать хищника камнями и палками, обзывает его по-всякому. А волк, хитрый до невозможности, смотрит на него и говорит: «Легко быть храбрым, когда ты так далеко». Это мысль в духе Эзопа: «Скажи мне это в лицо, братишка».

Может быть, люди вокруг заметили, что наша семья не такая, как все. Может, я чувствовала себя в такой изоляции, потому что нас не принимали другие. Может, соседи и говорили о нас за ужином или лежа под льняными простынями. Но никто ни разу не постучал к нам в дверь. Никто не вызвал полицию. Никто не перешел дорогу волку.

Оба моих родителя работали в закусочной: отец – поваром на гриле, мать – официанткой, там они и познакомились. Во время поздней смены мой отец вышел с кухни и подошел к стойке из холодного мрамора, за которой стояла моя мать, там он уверенно оперся на локти и попросил стакан сливового сока. «По понятным причинам», – шутил он. И каким-то образом его борьба с кишечными запорами смогла очаровать мою мать настолько, что она согласилась пойти с ним на свидание, которое должно было состояться на набережной Джерси в бургерной, которая с ног до головы утопала в ностальгии по пятидесятым годам. Рабочие графики моих родителей в закусочной и наши школьные расписания накладывались так, что кто-нибудь из нас всегда или торчал в классе, или горбатился в ночную смену, или отсыпался после долгой ночи, проведенной за приготовлением или подачей еды.

Как и многие другие, кто разрушает свою семью, мой отец утверждал, что семья – это самое главное. «Без семьи ты ничто», – часто говорил он, а затем повторял эту фразу на греческом, как будто если что-то прозвучало на двух языках, то это лишь укрепляет высказанную истину. А воскресный ужин был самым большим проявлением семейного единства.

Однажды вечером я помогала ему на кухне. Я девочка, которая вечно чистит картошку над мусорным ведром и вылавливает оттуда скользкие картофелины, которые так и норовили выскочить из моих рук. Несмотря на то что отец зарабатывал приготовлением еды, его не напрягало заниматься этим и дома. Он руководил всеми процессами на плите, наполнял дом ароматами Греции – тушеная рыба, курица или кролик, причем на всех блюдах оказывались орегано, лимон и оливковое масло.

Когда мать раскладывала еду по тарелкам и подавала на стол, отец сказал: «В этой рыбе мелкие кости. Будьте осторожны». Я и Майк кивнули, и действительно, бо́льшая часть трапезы ушла у нас на то, чтобы отдирать острые косточки от языка, а не на то, чтобы наслаждаться вкусом морского окуня.

Мои родители говорили о подготовке спальни – к чему именно, я не понимала, – но тон отца по мере разговора становился все более резким, и в конце концов мать просто смотрела к себе в тарелку.

После еды отец разделил на десерт два апельсина – каждую дольку отдельно, причем кожуру полностью не снял, – и мы с Майком засунули кожуру с этих долек перед зубами и широко улыбались этой челюстью, а сок яркого цвета стекал по нашим шеям, когда мы пытались так говорить и смеялись. Родители перешли в гостиную, чтобы выкурить по сигарете перед телевизором, а я заворачивала остатки еды и загружала посудомоечную машину. От фасолакии (это блюдо из печеных помидоров и зеленой фасоли) осталось, наверное, пара кусочков – явно недостаточно, чтобы завернуть их на хранение – так что я вытряхнула их из сковороды в мусорку с помощью бумажных полотенец. Спустя несколько часов, уже после того, как я легла в кровать, мои глаза в темноте открылись в тот момент, когда отец коснулся ручки моей двери.

Он оказывался в моей спальне всегда не к добру.

Я стала вспоминать, что могла сделать не так, и тут же прокляла себя за то, что выбросила еду. Все-таки, если у нас на тарелках оставался нетронутый кусок печени, нам часто напоминали, что в мире есть голодающие дети.

– Что это? – спросил он, его голос прозвучал рыком и басом.

Я прищурилась в темноте, его силуэт освещала лампа в коридоре, и когда мои глаза привыкли к свету, я поняла, что он держит в руках те бумажные полотенца, которыми я пользовалась после ужина.

– Не заставляй меня спрашивать снова.

– Там осталось совсем немножко, и я… я… выбросила, – запинаясь, проговорила я.

Когда он шагнул вперед, я ползком села и вжалась спиной в угол кровати.

Мой отец наклонился и провел холодными грязными остатками пищи на салфетках по моей щеке.

– Никогда, никогда больше не трать бумажные полотенца, – крикнул он и вышел из комнаты.

Я ждала, когда раздадутся его шаги в спальне, когда я услышу, как закрывается дверь. Я все ждала и ждала, пока томатный вонючий сок стекал по моему лицу, когда отец захрапит – это был единственный знак о том, что теперь можно пойти в ванную и вымыть лицо – стараясь не встречаться глазами с девчонкой в зеркале.

Прямо через дорогу от окна моей спальни стоял самый красивый дом в нашем тупиковом квартале: полукирпичный, с террасами, с ландшафтным дизайном во дворе. Однако меня не волновали ни ухоженные газоны, ни архитектура. Меня волновала только Стейси. Она была старше меня на семь лет, у нее были длиннющие волосы с искусственной сединой, а еще была джинсовая куртка, сплошь покрытая нашивками. Когда она выходила из дома, то уносилась в своем «Понтиаке Файрбёрд», на капоте которого золотистым металлическим цветом была нарисована огромная «кричащая курица». Я думала, что у Стейси есть все, чего нет у меня, и вместо того, чтобы ненавидеть ее за это, я любила ее. Из своей комнаты я следила, как она перекатывает машину на дорогу, и изо всех сил старалась запомнить все, что с ней связано, с момента ее выхода из дома и до момента, как захлопывается дверь гаража.

Помните ли вы этот юношеский голод? Жажду быть частью чего-то, навязчивое желание быть старше, нравиться подросткам, которые при этом едва считают тебя человеком? Если я стояла на нашей лужайке, когда подъезжала Стейси, то выпрямляла осанку, старалась выглядеть как можно более нормальной и молилась, чтобы она сказала мне что-то, ну хоть что-нибудь. Она никогда ничего не говорила. Ну еще бы. Зайдя внутрь, она наверняка думала: «Опять эта странная девчонка пялилась на меня. Какая же она жуткая», – и она была права.

Но чего я от нее вообще хотела? Я хотела внимания, и только его. Любого внимания, которое только могла получить. А еще доброты. Я хотела, чтобы она заключила меня в свои джинсовые объятия и сказала, что я могу жить с ней, вообще без вопросов. И то, насколько я хотела этого, настолько сбивало меня с толку, что я скрывала это годами и была уверена, что это просто еще что-то прогнило внутри меня.

* * *

На четырех страницах, посвященных семье, «Британника для подростков» ни разу не упоминала о дедушках с бабушками, но моя ия-ия приехала с Крита, когда мне было шесть лет. Она навещала меня по-гречески: в течение пяти долгих лет хромала за мной с ложкой уксуса для питья, когда у меня что-то болело, ставила мне банки, когда болела я сама. Сгорбившись, она зажигала огонь рядом с моим телом в лихорадке, затем ставила стаканы на спину, и моя кожа втягивалась в их вакуум, создававший прохладный воздух. Другими словами, когда я болела, моя ия-ия покрывала мою спину идеально круглыми засосами.

Как и все ия-ия в Греции, она с головы до ног одевалась в черное, так как пребывала в вечном трауре по своему мужчине. Ее длинные волосы были убраны назад в тугой пучок всегда, если только она их не расчесывала, а когда все-таки распускала их, то они водопадом спадали ниже ее плеч. В своей толстой ортопедической обуви она передвигалась на костылях, ее суставы были зажаты в тиски артроза, пальцы и лодыжки распухали от узлов. Нас связывали двойные узы: мое второе имя было ее первым, Гарифалия, что переводится как «гвоздика», и она была единственной с голубыми глазами в моей семье – ее васильковые радужные глаза проливали свет на то, как я оказалась в этом нашем темноглазом клане.

Я надеялась, что приезд моей ия-ия заставит отца вести себя прилично, но и в ее присутствии ничего не менялось: он заявлял, что любит ее, но при этом обращался с ней, как со служанкой. Эта женщина лет шестидесяти целыми днями стояла, облокотившись бедром о плиту, и постоянно что-то помешивала, выпекала, ждала, когда поднимется тесто, а на кухонном столе дребезжало греческое радио. В конце концов она медленно садилась, ее лицо морщилось, и она издавала низкий хрип вместе со вздохом, это был звук тела, выпускающего воздух от боли. Если мой отец это и замечал, то не подавал виду.

Мы быстро поняли, что с ия-ия не стоит смотреть драматические сериалы по телевизору, потому что она верила – сколько бы раз мы ей не объясняли, – будто актеры на самом деле умирают в полагающихся сценах, и молилась Богородице за упокой их души, трижды крестясь. Я смотрела вместе с ней шоу «Верная цена», которое она называла «большой игрой», и я практиковала свой греческий в разговоре, пока шла реклама. Она называла меня paidi mou, то есть «дитя мое», это прозвище было насквозь пропитано добротой.

Но она была из тех женщин, про которых окрестные дети сочиняли разные байки и которых боялись, будто ведьму или странного отшельника. Хотя в нашем крохотном уголке Нью-Джерси любой, кто не говорил по-английски и одевался в черное, вполне себе смахивал на ведьму или странного отшельника. Когда в подростковые годы я была готом и панком, меня так часто называли ведьмой, что со стороны это выглядело, будто я ходила в среднюю школу в 1692 году.

И при этом она не особо старалась развеивать эти мифы. Ия-ия утверждала, что у нее на затылке есть глаза – она говорила эту фразу так часто, что ее вполне можно было вписать в центральной клетке при игре в бинго – и, хотя она почти не выходила из дома, эта женщина всегда знала, когда я замышляю недоброе. Так было и когда я крала четвертаки из родительского кувшина, чтобы купить дешевые конфетки, и когда пробовала ругаться нехорошими словами, скрывшись ото всех глубоко в лесу возле нашего дома. Поздним вечером я смотрела, как она достает свои зубы и кладет их в стакан на тумбочке. Я была ошеломлена тем, что женщина способна вытаскивать изо рта свою же челюсть.

Хоть она и обожала меня, само ее пребывание здесь обогащало почву для роста моего стыда – а это была настоящая луковица, много лет росшая у меня в груди. Я понимала: она не виновата в том, что жила тихой деревенской жизнью, что ее мир так мал, но меня возмущало, что она этим только заставляла меня чувствовать себя еще большей неудачницей. Я не задумывалась о том, как по-настоящему ей было трудно: женщине без образования, без мужа, без денег, а порой и без еды. Мне никогда не приходило в голову, что все эти трудности сделали ее самым интересным человеком из всех, кого я знала. Вместо того чтобы подумать об этом, я была слишком занята беспокойством о том, как она может ненароком повлиять на меня, как само ее присутствие может выдать тайну о том, что я не такая, как другие дети. «Хотя бы она не выходит из дома», – думала я. Моя единственная подруга Джина больше не приходила ко мне. Предыдущим летом мы забрели в подвал в поисках мороженого, но когда открыли морозильную камеру промышленных размеров – эту громадину отец приволок (или украл) с работы в закусочной – то на нас уставилась целая и невредимая козья голова. Так что я успокаивала себя тем, что скорее всего никто даже и не увидит мою ия-ия.

Но затем приехало еще больше греков.

В июне 1986 года мы впятером ехали по невыносимо скучному шоссе Нью-Джерси в аэропорт Кеннеди. Отец и ия-ия ехали в пахнущем новизной «Бьюике» – отец купил его себе в качестве подарка моей матери на День святого Валентина – а я сидела на заднем сиденье ее видавшего виды «Форда» и время от времени пинала сиденье, на котором сидел Майк. Звук вырывающихся выхлопных газов нашей машины резонировал по обе стороны моста Верразано, эхо от него разносилось между Бруклином и Стейтен-Айлендом, а мы неподвижно сидели внутри и задыхались в пробках без кондиционера, стекла были подняты, и широкие волны выхлопа окружали нас. Волосы мои прилипли к шее, я волновалась. Эта новая семья наверняка странная. Я была уверена в этом. Я снова пнула сиденье Майка.

Я была уверена, что узнаю своих двоюродных братьев, хотя видела только одну их фотографию, облупившуюся по краям, – на этой фотографии мальчики по имени Теодорос и Димитрий стояли на грунтовой дороге, прижав руки ко лбу, и щурились от солнца. Как по мне, они выглядели там довольно мило, но никто не посылает за границу фотографии своих детей, на которой они ведут себя как придурки. В зоне прилета международных рейсов все они выглядели одинаково в моих юношеских глазах: оливковая кожа, темные волосы, они обнимаются и кричат, а говорят так быстро, словно ветер дует мне в уши. Так продолжалось до тех пор, пока отец не вскочил и чуть не сбил женщину с ног своими объятиями, и только тогда я поняла, кто же именно мои родственники.

Георгия, сестра отца, была более грубой версией его, квадратной и приземистой, похожей на бульдога женщиной. Она ослепительно улыбнулась нам, при этом ее клыки выдались вперед и выглядели острыми, оба этих зуба были желтыми, как чай. Позади нее стояли два брата, которые только что провели шестнадцать часов в клаустрофобном пространстве салона, наверняка изводя друг друга и пассажиров вокруг, а теперь обменивались ударами в плечо, но на эти их поступки никто не обращал внимания, они оставались в тени воссоединения семьи, к которому все шло семнадцать лет.

Подросток Теодорос щеголял в черной футболке с греческим флагом и красной куртке из искусственной кожи, как у Майкла Джексона в клипе на песню «Триллер», которая вышла за три года до этого. Готова поспорить: одеваясь перед этой поездкой, он думал: «Я знаю, в Америке я буду смотреться круто!» – хотя не понимал, что Джексон уже перешел к милитари-образам. Со своими мелкими глазами и крючковатым носом он напоминал мне мерзкую греческую крысу. Димитрий стоял позади него, его щеки были надуты, как у белки по осени, а рот окружала липкая синяя слизь. В свои десять или одиннадцать лет он выглядел более мягким, чем его брат – мальчик, который мог за него заступиться.

Георгия подошла ко мне, слегка прихрамывая, согнулась в талии так, что ее лицо оказалось в паре сантиметров от моего, и сказала: «Ясу». Я поздоровалась в ответ, и в ту же секунду она заключила меня в объятия и стала раскачиваться из стороны в сторону, напевая при этом. От нее пахло нафталином и фрикадельками.

Греки, к моему облегчению, набились в машину отца. Их багаж занял оба багажника и заднее сиденье, возведя вокруг меня небольшую крепость. Должно быть, там я задремала, потому что проснулась сначала от гудка, который издала мать, а затем от ее ругательств. Я просунула голову сквозь окружающий багаж, чтобы посмотреть, что там происходит. Она снова нажала на гудок, мигнула дальним светом и случайно включила дворники.

– Вот тупорылый!

– Что такое? – спросила я.

– Они что, не видят, что знак показывает на Коннектикут?

Мы следовали за ними на север целый час, сигналили им и мигали фарами, пока они там не поняли свою ошибку. Да, они не увидели знак. Вместо этого они были с головой поглощены семейными узами.

* * *

В «Британнике для подростков» под заголовком «Семьи по всему миру» говорилось:

Во всех семьях родители в течение определенного времени контролируют жизнь своих детей. В этих детско-родительских отношениях родитель обладает физической силой, средствами для обеспечения жизни всей семьи и властью наказывать. Мать или отец могут показывать или не показывать привязанность, которая является основой для чувства принадлежности.

Георгия и ее сыновья должны были провести с нами все лето, но уже после нескольких дней жизни с ними я не могла дождаться августа и молилась, чтобы их пребывание здесь не заняло половину десятилетия. Майк переехал в мою комнату, его двухместный матрас прижался к противоположной стене, и хотя меня и раздражало то, что он делит со мной пространство, его присутствие позволяло моим мышцам немного расслабиться. Руки и дыхание моего отца не нашли бы меня в три часа ночи, только не когда его любимый ребенок спит в другом конце комнаты.

Летом 1986 года мне было девять лет, поэтому мои воспоминания о том времени похожи на взгляд через запотевшее лобовое стекло: я вижу какие-то очертания по ту сторону этого стекла, но ни одно из них нельзя назвать четким. Я полагаю, что мы чем-то занимались вместе, одной семьей – сидели за обеденным столом, а может, ездили на пляж – но я этого не помню. Я не помню ни трудностей, связанных с тем, что одну ванную комнату делили девять человек, ни моментов умиротворения перед телевизором. Мать говорит мне, что там был еще и Пит, отец мальчиков, но я тоже его не помню – из моей памяти этот человек стерся целиком.

Все, что я помню хорошо, так это разделение.

Взрослые, никто из которых в то время, казалось, не работал (а это не могло быть правдой), уединялись на кухне, пили кофе, курили и смеялись, а моя ия-ия ждала, пока высохнут опустевшие и перевернутые чашки демитас, чтобы прочитать на их кофейном дне судьбу гостей. Но вот то, чего никто другой не видел – ни моя предсказательница ия-ия, ни моя ясновидящая мать, – так это то, что мои двоюродные братья были плохими. Не просто странными, чего я боялась в самом начале, а плохими в том смысле, в каком бывают плохими мальчишки, которые ругаются, плюются и хватают себя за интимные места. Мальчишки, которые заставляют тебя ощущать стыд, хотя ты не понимаешь, почему. Каждый раз, когда я подходила к кухонному столу, родители отмахивались от меня и без долгих раздумий бросали мне через плечо свой новый девиз: «Иди поиграй со своими братьями». Я бы предпочла втыкать канцелярские кнопки себе в ладонь, чем проводить время с этими братьями.

В Древней Греции, если верить «Британнике для подростков», «отец обладал абсолютной властью над своей семьей и другими людьми, которые жили в доме». Для меня этот тезис не был ни новым, ни древним. Мой отец орудовал фразой: «Мой дом – мои правила», – словно Зевс молнией: перед этой штукой нужно было падать и преклоняться. Он также был поклонником абсурдного афоризма: «Когда я говорю: „Прыгай“, – ты должна спросить: „Как высоко?“» В детстве я узнала, что есть только один правильный способ застилать кровать, полоть огород, мыть пол. В последнем случае – на коленях, всегда на четвереньках, лицом в паре сантиметров от затирки между плитками. Всякий раз, как отец въезжал на дорожку у дома, мать быстро зажимала телефонную трубку, и в момент его появления весь внешний мир исчезал. Даже мой брат однажды за ужином ощутил на себе его гнев за то, что неправильно ел спагетти – он не умел пользоваться ложкой, когда ему было семь лет или около того, – но, хотя бо́льшая часть отцовского внимания доставалась мне, Майк, должно быть, тоже вскрикнул где-то глубоко внутри себя, потому что тогда он поднял свой детский кулачок и показал отцу средний палец. Мы все были так удивлены этим его возмущением, что не смогли удержаться от смеха, а Майк убежал в свою комнату, наказывая сам себя.

И хотя мой брат на самом деле был открытым фаворитом, тем ребенком, который передаст по наследству добрую фамилию моего отца, я ошибочно думала, что такая благосклонность была случайностью. Я не ожидала, что всем без исключения греческим мальчикам сходит с рук все, что они только пожелают, но мне стоило об этом знать. В тот год в греческой школе двое моих одноклассников-мальчиков пробрались в женский туалет, взяли там два тампона и связали их нитки между собой, а затем бросили эти «ватные нунчаки» в нашего учителя посреди урока.

Когда уже плохое поведение мальчиков перестанет меня удивлять?

Особенностью этих новых греков было то, что они не сидели на месте. Однажды, пока моя мать была на работе, Георгия, привыкшая стирать руками, залила всю кухню водой, а вместо того чтобы использовать веревки, протянутые через весь двор, она развесила свое нижнее белье на дереве прямо посреди нашего переднего двора, да так, что ветви оказались прямо задрапированы большими белыми трусами и бюстгальтерами – словно море хлопчатобумажных фонариков из исподнего, сохнущие на ветру и у всех на виду. В другой раз она отправилась прогуляться по району, а когда вернулась, то принялась готовить – этим она не прекращала заниматься все то время, что жила у нас. Позже вечером, когда она накрыла на ужин – это было овощное блюдо под названием «хорта», – оказалось, что оно напичкано ингредиентами, которые Георгия нашла по обочинам дорог, на заросших полях и в садах у наших соседей. Вот так хорта. Рагу из травы и сорняков.

Как и все младшие братья, Димитрий следовал указаниям своего старшего брата, а для Теодороса любая игра означала три действия: привлекать внимание, ломать вещи или заставлять меня всю скукоживаться изнутри. Когда взрослые уходили хоть на несколько метров от дома, мы, дети, собирались на лужайке. Я очень бы хотела сократить ущерб, который могли нанести эти двое, но это было бесполезно. Примерно через пять минут после приезда Теодорос взял велосипед из нашего сарая и часами катался по улицам в своей куртке с надписью «Триллер», крича так громко, как он только мог, напротив домов всех тех, с кем я ходила в школу. При этом он не произносил слова, только издавал протяжные радостные выкрики, но с таким же успехом он мог бы кричать: «Лиза – стремная, а если не верите – посмотрите на меня!» Несмотря на десять лет отчаянных попыток скрыть мои странности, мое лето было отдано Греции, и я чувствовала, как этот сине-белый флаг, торчащий прямо по центру моего лба, развевается каждому встречному.

Выйдя на улицу, я больше всего любила переворачивать камни или бревна, чтобы изучать пульсировавшие под ними микромиры, а вот у мальчиков главным развлечением была добыча моего стыда. Теодорос и Димитрий бегали вокруг меня по лужайке перед домом, зажав меня в некое подобие вращающейся спирали. Они кружили и кружили, шептали и дразнили меня по-гречески, щипали меня за задницу, показывали на мою промежность, пока я не застывала как вкопанная и не начинала рыдать, чувствуя, что убежать от них невозможно. В конце концов я начала представлять их себе как Ортра, двухголового скотокрада из мифов, и это существо стремилось подчинить меня себе. Они оба заставляли меня очень хотеть в горячий душ и заполучить силы Медузы.

Но когда они сталкивались со своими родителями или моим отцом, то сразу начинали источать ангельское очарование, такое же насквозь фальшивое, как монахиня в борделе. Поскольку я постоянно находилась под пристальным вниманием отца, то у меня часто возникали проблемы – как за то, что я действительно делала, так и за то, чего не делала. Из-за того, что мои двоюродные братья не получали никакого заслуженного наказания за свои поступки, получая искупление простой греческой фразой в духе «Мальчишки всегда мальчишки», у меня под кожей ярким огнем разгоралось одно слово: несправедливость. Оно горело все ярче с каждой секундой, пока эти ребята жили в нашем доме.

Однажды вечером старшие поехали в Атлантик-Сити, чтобы посмотреть шоу. Из всех возможных вариантов такого мероприятия – концерт хорошей группы, мюзикл, парень на тротуаре с укулеле – они выбрали театрализованное представление Линды Картер. Это та самая Линда Картер, которая стала известна за свою роль «Чудо-женщины». Почему кто-то решил, что кучке греков, не говорящих по-английски, это зайдет, мне непонятно, хотя я догадываюсь, что сама по себе она была кем-то вроде амазонки. Но тем не менее. Это означало, что остальные, младшие, оставались с няней по имени Кристи – это была прыщавая, помешанная на мальчиках девочка-подросток, которая, наверное, получала пять баксов в час и говорила на английском в лучшем случае средне, потому что каждое третье слово из всех, что она произносила, было слово «типа».

Все началось с пиццы и MTV – уверенное сочетание, – но в какой-то момент все стихло, мои двоюродные братья куда-то ушли, и Кристи отправила меня искать их. Я нашла их в подвале, в том его помещении, которое служило моей матери танцевальной студией, в которой она после своей работы официанткой проводила джазерсайз за пять долларов с человека. Переполнившись радостью, братья раскололи надвое ее пластинку, и пол оказался усеян треугольными черными осколками. Я крикнула им, чтобы они прекратили, и сказала, что у них будут неприятности (самая пустая угроза, которую только можно было придумать), но они продолжали смотреть на меня, продолжая ломать вещи моей матери. Вернувшись наверх, я сделала то, что сделал бы любой расстроенный ребенок на моем месте: наябедничала. Но Кристи не могла их остановить. Она их не понимала – а кто вообще понимал? – однако ей как-то удалось загнать их наверх. Она улыбнулась мне, и эта ухмылка означала – мол, видишь, теперь все в порядке! – но мальчишки тут же закрылись в моей спальне. Замки в нашей спальне можно было легко взломать, всего одним поворотом ногтя, если вставить его в щель, но с другой стороны к двери прислонились. Мы с Майком стали барабанить ладонями и кричать, чтобы братья впустили нас. Когда же наконец дверь открылась, Теодорос стоял и улыбался, а в глазах его явно читалось злорадство. Позади него на полу были беспорядочно раскиданы наши игрушки: куклы были расчленены, из фигурок животных был вырван наполнитель, все из пластмассы было разломано на две части. Боль словно молотком ударила мне в виски – это была моя недиагностированная мигрень, и когда мальчишки со смехом ушли, я встала на колени и зажала голову между дверью и проемом, это был единственный известный мне способ облегчить эту боль.

Но они не успокоились. Совершенно. Они вышли на улицу и продолжили веселиться, разбивая все, к чему только прикасались, и производя столько шума, что любой порядочный сосед вызвал бы копов. Кристи стояла на ступеньках и кричала, с тем же успехом она могла быть птицей, выводящей свою ночную песню.

К тому времени, когда вернулись старшие, Кристи уже несколько часов была заперта в ванной. Я уложила Майка спать, хотя он не смог почистить зубы, а сама лежала в темноте и ждала. Я знала, что лучше не вставать с кровати после полуночи, но слышала из коридора, как Кристи сопя отчитывается перед моими родителями, а отец переводит сказанное для своей сестры и ее мужа. Родитель обладает физической силой, средствами для обеспечения жизни всей семьи и властью наказывать. Я думала, что отец просто уничтожит их – схватит за уши и будет бить до тех пор, пока те не начнут рыдать и просить прощения. Но мой отец не мог наказать чужих детей. Я представляю себе, как все смотрели на отца этих мальчиков, готовые увидеть взрыв. Но вместо этого он был настолько смущен поведением своих сыновей, что просто отправился на долгую прогулку.

Такое вот у них было наказание. Моя мать посчитала это верхом абсурда и до сих пор еще вспоминает тот случай, но что она могла сделать? Женщина – мать других детей – не имела власти над этими греческими мальчишками. И я не была уверена, что вообще кто-то имел над ними власть.

Пока их отец гулял по нашим освещенным улицам, я слышала, как в соседней от меня спальне эти мальчики смеются в темноте.

К счастью, им пришлось сократить свое пребывание у нас. Пока они грузились в машину, чтобы ехать в аэропорт, и старшие махали нам на прощанье, а двоюродные братья показывали языки, я смотрела только на свою ия-ия, неподвижно сидевшую на заднем сиденье, и тихо плакала. Позже, когда я уже повзрослела, но кошмары об отце все еще мучали меня, ия-ия время от времени появлялась в моих снах, причем ее образ выглядел точь-в-точь как в 1986 году, хотя мое подсознание любезно лишило ее каких-либо костылей. Она приходила мне во сне четыре раза, каждый раз, когда я больше всего в ней нуждалась, и в этом пространстве сна она могла сделать то, чего я так долго хотела, пока она жила у нас: она заставляла моего отца вести себя хорошо.

Как только семья отца уехала, он погрустнел. Он не мог вернуться в Грецию – ведь он сбежал с корабля во время обязательной военной службы в торговом флоте. Если вернуться домой даже в гости, то у него не было сомнений – он не пройдет таможенный контроль, а отправится из аэропорта прямо в тюрьму, как в какой-то эллинистической версии игры «Монополия». Не знаю, насколько это было правдой, но, когда несколько лет спустя моя ия-ия доживала последние дни на Крите в своей постели, мой отец не рискнул приехать к ней. Тот день, когда она покинула Нью-Джерси, был ее последним днем, что мы с ней провели, и лучшее, что мы могли сделать всей семьей – это зайти в притвор православного храма Святого Фомы, зажечь свечу и воткнуть ее в мягкий песок перед огромным витражом с Богородицей. Я всегда зажигала одну свечу и для себя тоже. Я до сих пор не уверена, можно ли так делать, но не думаю, что Бог возразил бы на то, что я обманываю таким образом систему. В конце концов, мне пригодилась бы любая помощь.

Глава 3

Игры

Бледные дети с ямочками на щеках, будто взятые прямо из сериала «Три моих сына» или из «Шоу Донны Рид». Само собой, девочки носят юбки, мальчики – брюки, у всех на головах густые прически, а лица сияют радостью. На двух фотографиях они держатся за руки – стоят по кругу или в ряд, а на третьем снимке трое мальчиков стискивают зубы и наклоняются в позе, при которой перетягивают канат. В «Британнике для подростков» перечислены прятки, пятнашки, вышибалы и классики, хотя большинство страниц статьи занимают игры, о которых я никогда не слышала: «Статуи-мячи», «Отними яблоко» или наводящее тревогу название «Сидящий Иерусалим».

Самой загадочной из игр там была «Блеф слепого», правила которой выглядят так: «В нее можно играть группами от пятнадцати до тридцати человек. Существует так много разновидностей этой игры и так много людей о ней знают, что она вряд ли нуждается в описании». Это, пожалуй, самый ленивый абзац, когда-либо появлявшийся в энциклопедии. Вы прямо чувствуете, как автор выдыхает: «Фух, да тут и париться не о чем». Первая строка всей статьи под названием «Игры» звучит так: «Вы когда-нибудь придумывали свою собственную игру?» Да, есть одна. Называется «Блеф слепого». Потому что я без понятия, что это за игра. Я представляла себе стадо детей с повязками на глазах, которые идут к обрыву и гадают, кто из них первым струсит, прежде чем сорвется в пропасть. Прошли годы, и теперь я понимаю, как мне повезло, что у меня тогда не было от пятнадцати до тридцати друзей.

Наедине со своими игрушечными животными я играла в больницу: медсестра Банни и доктор Медведь теряли своих пациентов с угрожающей скоростью. В конце концов они прилетали и зашивали Крякерса – утку-крякву, которую то и дело требовалось оперировать. А еще я играла в непрекращающуюся игру под названием «Еще быстрее». Вынести мусор? Принести банку фасоли из подвала? СМОТРИТЕ, КАК Я БЫСТРО. Запыхавшись, я возвращалась на исходную позицию, уверенная, что побила свой предыдущий рекорд, хотя на самом деле я ни разу не засекала время. В черном купальнике и розовом трико я смотрелась в зеркала в подвале, исполняя приседания, махи ногами, пируэты и – Stop! Hammer time![4] – пока меня не прошибал пот и я не выдавала себе звание лучшей танцовщицы в мире. Поклонись, сделай реверанс, помаши ручкой своим невидимым поклонникам. Это были одинокие игры ребенка, который отчаянно нуждался в том, чтобы его похвалили.

Вместе с Майком мы играли в «Монополию», морской бой, парчизи, а однажды открыли невероятно утомительную «Мышеловку». Я жульничала при каждом удобном случае – это было мое право по старшинству, а мой брат был хитрее и перестал играть в настольные игры, так что мы придумывали свои собственные. За кухонным столом после школы, когда родителей не было дома, мы соревновались, кто запихнет в рот больше виноградин, а потом били ладонями по переполненным щекам, обрызгивая друг друга мякотью и соком. Однажды в ванной мы придумали еще более мерзкий вариант этой игры и намочили в ванне свои носочки, прежде чем запихнуть их в рот, и с наших подбородков, пока мы хихикали, стекала теплая вода вместе со слюной. Но лучшие игры выходили у нас на песке открытого пляжа.

Со времен юности моей матери ее семья снимала летний домик на острове Лонг-Бич в Нью-Джерси, и эта традиция продолжается до сих пор. Я перестала ездить туда где-то в двадцать лет, но в детстве очень любила эти каникулы за их анонимность. Взрослые, занятые смешиванием джина с тоником и обгрызанием мяса вареных голубых крабов, теряли детей из виду, так что я гуляла по всему острову – неоправданно дорогие магазины в Бэй-Виллидж, по витринам которых ползали крабы-отшельники; разочаровывающие ресторанчики на пирсе номер 18, которые можно было описать двумя словами: «Только жареное»; одурманивающее детское казино в Фэнтези-Айленд с покером, хватательными кранами и непрерывным звоном монет, сыпавшихся в автоматы. Однако настоящее удовольствие заключалось в том, что никто здесь не знал ни меня, ни отца. Днем мы загорали, купались и копали песчаных крабов, карабкаясь на дюны только когда появлялся мороженщик с рожками и фруктовым льдом. А на закате мы стали супергероями.

Прежде чем уйти с пляжа готовить ужин, мать повязала на наши шеи полотенца, поцеловала наши головы, и вжух! – я стала Чудо-женщиной, а Майк Суперменом. Если бы мы только знали, что в 2013 году DC Comics расширит сюжетную линию, добавив отношения между героями, мы плюнули бы на них с отвращением и выбрали бы других персонажей. Но тогда солнце низко висело над водой, небо вокруг него пылало розовым и оранжевым, а мы гонялись друг за другом по песчаным замкам и забирались на пустые кресла спасателей, чтобы спрыгнуть с них на мягкий песок внизу. Затем мы играли в пэдлбол, а наши плащи позволяли нам отбивать такие мячи, на которые не способны простые смертные. В конце концов мы побрели домой, голодные и измазанные песком, а наши мышцы гудели от непрерывного смеха.

Но и на пляже не обходилось без трудностей.

Мы всей семьей вчетвером, а еще наши две тети и два дяди, их дети и моя бабушка жили в одном помещении, обычно это был дом с тремя или четырьмя спальнями, и в дождливые дни мы не могли прятаться друг от друга, поэтому дремали днем или садились играть в «Руммикуб» или «Уно», ожидая, когда пройдет ливень. Мой отец в эти моменты старался очаровать семью и сдерживал свой гнев, но эта его легкость была притворной. Словно курильщик травки перед тестом на наркотики, он готовился к тому, чтобы показать себя с хорошей стороны, очистив себя от всего плохого. Так было и в мои десять лет, ночью перед нашим летним отъездом на побережье. Тогда отец пришел ночью ко мне в спальню.

Меня разбудил звук, будто что-то проскрежетало или процарапало, и я осмотрела комнату в поисках его источника, но ничего не обнаружила. Если бы в моей комнате что-то оказалось, я бы проснулась. Даже сегодня, как только кто-то оказывается за дверью моей спальни, я просыпаюсь еще раньше, чем этот кто-то дотронется до дверной ручки. Когда я снова услышала тот же звук, то села, и прошло время, прежде чем звук приобрел свою форму, как будто я смотрела на увеличенную дольку нектарина, и поначалу она казалась апельсином, но потом фрукт стал уже ясно различим. В фокус моего зрения попало лицо отца: он стоял у окна моей спальни в саду, наблюдая за мной сквозь щель в занавесках и поглаживая ногтем сетку оконного экрана. Когда я подошла к окну, я поняла, что что-то не так: мое тело обдало жаром.

– Ключи забыл, – пробормотал он. – Впусти меня.

Он показал на входную дверь. Я проследила за его пальцем и увидела его фургон на дорожке. Если он потерял ключи, то каким образом доехал до дома?

В темноте, спотыкаясь, я добежала до гостиной, открыла дверь и побежала обратно в свою кровать. Я решила, что если двигаться достаточно быстро, то он сможет забыть о моем существовании.

Его силуэт появился прежде, чем он закрыл дверь, и я почувствовала его вес на краю моей кровати. Все мое тело горело, на ощупь оно было горячим, и этот жар будто булавками колол каждый миллиметр моей кожи. А потом я не чувствовала ничего.

* * *

Здесь не будет описания неприятной сцены, но не потому, что я не хочу ее описывать, а потому что диссоциация прилетела ко мне, словно летний ветерок. Травма манипулирует временем, а сексуальная травма вся испещрена бороздами пробелов и накладывающихся воспоминаний. Я не думаю об этом как о самом первом случае – по правде говоря, я могу почти с полной уверенностью сказать, что это не так, – но это был один из тех случаев, когда «до», «во время» и «после» остаются связанными в памяти. До – это скрип его ногтей по оконному экрану. Во время – это мое тело на кровати, зажатое под отцом, а мой разум где-то в другом месте, где угодно, но только не в настоящем. После – это я неподвижно, часами, смотрю в потолок, мои глаза привыкают к темноте, в то время как по другую сторону стены моей спальни отец храпит в постели рядом с матерью. Если постараться, я могла заглушить его храп, поэтому какое-то время я напевала придуманную мелодию и переворачивала подушку, чтобы охладить раскаленную кожу. Я помурлыкала эту мелодию еще немного, но прекратила, когда услышала новый звук: в стене возле моей головы прострекотал сверчок. И конечно, где-то далеко-далеко, возможно, на кухне, отозвался другой сверчок. Я представила, как они играют на своих крыльях, будто на скрипках, и потерла одну свою лапку о другую. Мое движение было бесшумным, но, возможно, в глубине дома кто-то услышит этот мой зов и отзовется.

* * *

Следующим утром мы отправились на остров Лонг-Бич, а вечером пришли в ресторан, построенный в форме корабля, и заказали свои любимые морепродукты – я взяла гору нежных морских гребешков. Заведение было переполнено, шум стоял слишком громкий, поэтому я снова ушла в себя, оказалась мыслями далеко от стола. Когда мы вернулись домой, я заперлась в ванной и терла кожу между ног, пока кожа не стала сырой, красной, опухшей и коловшей от боли. Я терла, чтобы освободиться. Я терла, чтобы стереть себя. Я терла до тех пор, пока не потеряла сознание на кафельном полу, стыдясь того, кем я была: сломленной девочкой.

Когда я очнулась, то вся чесалась, а под моими ногтями была запекшаяся кровь. В таком виде я пошла искать свою мать. От кожи на голове до самых ступней мое тело было покрыто розовым слоем крапивницы, и зуд был настолько сильным, что мне хотелось вылезти из своего тела и забраться в стакан холодного молока. Она отвезла меня в больницу, и там врач любезно сделал мне укол бенадрила и потом еще чего-то, я этого почти не помню, потому что уже клевала носом. На краю моей больничной койки сидела моя мать и гладила мои волосы. Я повернулась и перенеслась подальше от нее, погрузившись в самый крепкий сон за всю свою юность, мой мозг был одурманен, а моя повышенная бдительность отключилась. Мир потемнел почти на двадцать четыре часа, а когда я пришла в себя, то оказалось, что вся семья уже придумала миф, чтобы объяснить, что со мной такое: наверняка я съела испорченный гребешок.

* * *

Через несколько недель после поездки на пляж отец снова вошел ко мне в спальню, и мое тело напряглось. Он сел на дальний угол кровати и очень долго молчал, единственным звуком оставался стук моего пульса в ушах. У меня перехватило дыхание, и я почувствовала, как задрожала кровать. В ту ночь он не тронул меня. Вместо этого он плакал.

– Прости, что я сделал тебе больно, – говорил он в слезах. – Я не хотел этого. Совсем не хотел. Ты должна мне поверить.

– Я тебе верю, – тихо сказала я.

– Мне нужно, чтобы ты меня простила. Пообещай, что прощаешь меня, – он вдохнул и при этом издал шипящий звук из-за соплей в носу.

Его теплая рука обхватила мою лодыжку, и беззвучные слезы потекли из моих глаз к нему в уши.

– Я обещаю тебе: больше никогда, – сказал он.

В его голосе было столько искренности, столько абсолютного раскаяния, что я сказала:

– Я прощаю тебя.

И в темноте мы обнялись и разрыдались друг у друга на плече.

Я помню около дюжины таких извинений за те годы, каждое из них происходило в слезах и очень сумбурно, его голова была низко опущена и склонялась все ниже, пока я не давала свое прощение. Я всегда прощала, отчасти потому, что это позволяло ему убраться из моей комнаты, но главным образом потому, что я верила ему. Видеть горе так близко, изучать его и вычислять его правдивость – все это наполняло меня стыдом, как будто, лежа рядом с этим его стыдом, я выпускала в воздух его заразу. Возможно, так было потому, что я присутствовала при тех самых действиях, которые и вызывали у отца раскаяние и позволяли такому чудовищному опустошению подняться и выйти наружу из него. Я не знаю, в чем тут дело. Но точно знаю, что, когда он просил прощения, я ему верила. Я должна была. Без надежды на то, что он прекратит, без веры в то, что он способен контролировать себя, у меня не оставалось причин жить.

* * *

Я знаю, что некоторые считают семейные встречи радостным событием – это барбекю или выходные, полные солнца, выпивки и воспоминаний о старых добрых деньках, но я все еще чувствую себя неуютно в комнате со своей семьей, и тяжелый груз всего того, о чем они не знают, висит на мне, словно болотный камуфляж.

За год или около того до поездки на пляж семья моей матери собралась на курорте в Вирджинии, и вновь отец выпустил наружу свою скверну за ночь до того, как исполнить роль хорошего парня. На следующий день, на заднем сиденье машины, я прижалась лбом к прохладному окну, а пейзаж за ним менялся от дубов и сосен к канадским багрянникам и кизиловым деревьям. Я не спала полтора дня. Мне было десять лет.

Курорт представлял собой отель с темными панелями и был похож на лыжный домик летом – новое пространство для изучения, где так много мест, где можно спрятаться. Я быстро нашла лошадей, к этим животным я до сих пор обращаюсь, когда испытываю сильный стресс, и, хотя я слишком боялась ехать верхом, я подошла достаточно близко, чтобы поцеловать их мохнатые морды. Родственники прилетели туда со всех концов мира – из Венесуэлы, Германии, с Западного побережья, – и на этой вечеринке серебряные подносы всегда ломились от предсказуемой еды: там были квадратики мраморного сыра на крекерах «Ритц»; колбасные рулетики, разложенные веером; креветки, обнимавшие лужицы своего специального соуса. Там не было ни тарамасалаты, ни долмадес, ни тем более какого-нибудь животного целиком с мордой, которое вращалось на вертеле. Эти мерзкие взрослые каким-то образом были и моей семьей: рыжие и веснушчатые, люди с аллергией на полуденное солнце. Я не понимала, как могу вписаться в их компанию.

Кристи, сестра моей матери, долгое время была организатором в семье, и она придумывала развлечения, которые, как я полагаю, были призваны не дать всем напиться до невменяемости, а может быть, они проводились потому, что забавнее наблюдать за тем, как люди проверяют свою ловкость рук, в то время как запивают один коктейль другим. Сначала там была семейная игра «Двойное желание». Да, прямо как в шоу на канале «Никелодион» в восьмидесятых.

Мы собрались на широком и выжженном поле под июльским солнцем, а Кристи объясняла правила каждого этапа. Однако меньше всего мне хотелось играть со своим отцом. С тем же успехом нас можно было связать вместе для бега на трех ногах – такого конкурса там, к счастью, не было – и он побежал бы со всего маху, а мое детское тельце волочилось бы за ним по ухабам. У меня прекрасно получалось исчезать, оставаясь где-то на заднем плане, но «Двойное желание» – это было уже слишком. Все пристально следили за моим фальшивым весельем, а отец подбадривал меня, в такие моменты моя отчужденность становилась глубочайшей.

Когда игра прекратилась, мой отец все еще был заряжен адреналином.

– Наперегонки? – спросил он, но меня было не провести.

Я видела, как он бегает, и его скорость была просто нечеловеческой. Он рассказывал нам о том, как бегал на Крите быстрее мотоцикла. Я что, дурочка?

– Ни за что, – сказала я. – Ты же победишь.

– Откуда ты знаешь? Ну, давай! – он улыбнулся.

Я окинула поле взглядом.

– Куда?

– До забора, – он был на расстоянии бейсбольного поля от нас. Лучше просто подчиниться. Я кивнула.

– На старт… внимание… – сказал он, и, прежде чем сказать «марш», он уже сорвался с места.

Я бежала за ним, за этим хитрецом, и он убежал уже так далеко вперед, что развернулся и бежал задом.

– Давай! – говорил он. – Ты можешь быстрее!

Поднажав, я немного оторвалась и вышла вперед, но он почти сразу же вновь опередил меня. Мы так и менялись, как будто не уступали друг другу. Он позволил мне первой коснуться забора. Уступил. Мы рухнули на свежескошенный газон.

– А ты молодец! – сказал он и улыбнулся, а я улыбнулась в ответ, и со стороны, наверное, казалось, что это чудесный момент.

Но пока я ухмылялась, мои мышцы сжались. На чей-то взгляд это выглядело как забава, но я знала правду: все это было частью его игры, он заставлял меня гадать, что он за человек, что будет дальше. Когда мы отдышались, я стала расшифровывать его скрытое послание, пока оно не дошло до меня так ясно, что мне пришлось повернуть голову, чтобы он не увидел моих слез. «Мы делаем это не ради развлечения», – подумала я, глядя в широкое небо с облаками. Мои ладони прижимались к земле. Травинки щекотали мне запястья. Мы делаем все ради того, чтобы причинять боль. Мы бежим, чтобы приминать траву. Мы бежим, чтобы одолеть другого.

Недавно моя тетя прислала мне фотографию, сделанную в тот день. Спереди на диване горчичного цвета сидят трое взрослых и двое малышей. Двое из них улыбаются в камеру – мужчина с зубами и женщина без зубов. Мой дядя занят ребенком, сидящим у него на коленях, а справа в кадре парят еще двое взрослых в тыквенно-оранжевых толстовках. Я стою прямо позади их всех, сосредоточенно и одиноко, мой взгляд устремлен в правую часть комнаты, без сомнения, я слежу за отцом. Под глазами у меня огромные черные мешки в форме полумесяца, а кожа втянутая и бледная. Я немного похожа на смуглого призрака, который преследует свою собственную семью.

Когда я смотрела на это сообщение от тети, какая-то часть меня хотела сделать то, что я делала всегда: отмахнуться от всего, сделать себя невидимой. Какое теперь это имеет значение? Я укоряла себя, но не могла просто забыть об этом, поэтому написала в ответ: «Посмотри на мои глаза. Увеличь картинку». Пока я ждала ее ответа, мой пульс подскочил.

«Боже мой, Лиза. Тебе явно было плохо». Я смотрела на эти слова, пока они не расплылись. Даже сейчас, тридцать лет спустя, это ее признание заставило меня плакать. Вот насколько важно, чтобы наша боль была высказана и чтобы кто-то своими словами, сошедшими с языка, обнял нас.

В те выходные мои родители с ожесточением ругались. К тому времени, как мне исполнилось одиннадцать, они ссорились так, как это делают взрослые, полагая, что успешно скрывают это от детей, не понимая, как далеко разносится их тихий бас – через стены, по другим комнатам, по коридорам, огибая углы. Я не знаю, в чем была причина ссоры, хотя могу догадаться. Несмотря на то что моя мать вела себя как можно лучше, когда его семья гостила у нас, он поссорился с ней из-за какого-то пустяка, потому что не мог признать правду о себе: когда он не был в центре событий, он чувствовал себя маленьким. Яд, о котором он не отдавал себе отчета, заполнил его горло. Чтобы не задохнуться, он выплескивал этот яд на того, кто был ближе всего, раздуваясь от ненависти к себе, которую маскировал под собственную важность.

Отец рано покинул эту семейную встречу – этот момент не очень понятен. Как он добрался домой? Взял ли он машину? Если да, то как мы доехали до дома? Все, что я помню, так это то, что позже в тот день я оказалась в номере люкс с женщинами из моей семьи, отца не было, а воздух был легким, словно гелий. Очнувшись от недосыпа, я присела у туалетного столика с вращающимся овальным зеркалом, восхищенная тем, как выглядят настоящие дамские вещи. Я смотрела, как моя бабушка положила руку на плечо моей плачущей матери, то было быстрое прикосновение в знак утешения, и столь же быстро мне пришлось отвести взгляд от этого выражения нежности. Я перевела взгляд на свое собственное отражение, солнце в этот момент осветило зеркало, и я подпрыгнула, когда увидела себя: вместо моего собственного лица на меня смотрело лицо изможденной старухи – на мне был виден отпечаток морщин, возраста и горя.

Вместо того чтобы видеть себя девочкой, которой и была, я видела в отражении разрушенную женщину. Это так напугало меня, что я пыталась объяснить это матери, но она не могла сосредоточиться на мне и этой моей безумной истории. У нее была своя собственная проблема, ее брак трещал по швам, поэтому я выскользнула из комнаты и вернулась к лошадям. Я прижалась рукой к теплому коричневому плечу кобылы и прошептала ей: «Все будет хорошо».

* * *

«Каждая среда требует своих игр, – говорит «Британника для подростков». – Дети в деревне играют в другие игры по сравнению с городскими детьми. Аналогично дом и школа требуют разного рода игр». В школе я пыталась стать чирлидершей, как будто помпоны были способны компенсировать все остальное, но несмотря на годы своих занятий танцами я не была одной из этих девочек. Они чувствовали разницу между мной и собой. Год за годом я пробовалась и каждый раз видела свое имя в списке выбывших, даже в тот год, когда мать была приглашенной судьей. Наконец в восьмом классе надо мной сжалились и сделали меня запасной. Надев пояс своей матери, я втиснулась в свитер и штаны, с восторгом наблюдая за каждой баскетбольной партией команды «Индейцы», что иногда укрепляло мою выносливость, это вообще прочный фундамент для пылких миниатюрных девочек.

Дома моя основная игра была «Начинающий сыщик», я была увлечена ею в любое время дня и ночи, внимательно наблюдая и прислушиваясь ко всему, чтобы понять, что произойдет дальше. Шаги в коридоре: тяжелые или легкие? Там идет мать или отец? В ванную или в спальню? То, как закрывалась дверь, имело важное значение, потому что можно было распознать, в каком настроении закрывающий – в обычном или сердится? Спокойно открывает дверь или возится, ругается. Запах пива, виски и узо, каждый из которых отличается кислинкой или сладостью, когда его источают поры. Гудение электробритвы, аромат одеколона в воздухе, слабый запах дерева и ванили в «Олд Спайс» – это самые точные признаки того, что отец уходит из дома.

Но он оставался дома, даже когда уходил. В моем воображении каждый уголок дома был под его наблюдением, и эти воображаемые камеры оставались угрозой до моих тридцати лет. Оставшись одна в своей комнате, на кухне или даже на улице, я играла так, будто за мной следят. Я боялась, что, если расслаблюсь, отец воспользуется этим моментом и застанет меня врасплох. Однажды я гуляла на улице и заметила, что моя майка надета задом наперед. Никого рядом не было, поэтому я стала переодевать ее прямо на улице, но мои руки запутались в бретельках, неразвитая грудь обнажилась, и когда я подняла голову, отец уставился на меня через нашу дверь. Я отвернулась, будто не видела его, как будто я обычная девчонка, наблюдающая за птицами, но почувствовала, как сосуды моего лица широко раскрылись, а щеки, без всякого сомнения, побагровели.

Я никогда не слышала, чтобы отец рассказывал о своих детских играх, но есть одна игра, которую знают греческие дети, она называется «Все кругом». Все держатся за руки в кругу, а в центре этого круга стоит один ребенок спиной к стулу. Дети в кругу поют дразнилку, рифмованную песенку, а когда заканчивают петь, то они размыкают руки и садятся, пока кто-нибудь пытается выбить стул из-под ребенка в центре, заставляя того упасть на задницу. Если ребенок упал, то он остается в центре, а если нет, то тот, кому не удалось заставить центрального ребенка упасть, занимает его место. «Дети в деревне играют в другие игры по сравнению с городскими детьми».

В США ребенка в центре круга мы называли «оно». В Греции такого ребенка зовут «Манолис». Это имя моего отца. По-английски Мэнни.

Отбросьте в сторону мысли о том, что это похоже на издевательство. Представьте, что вы выросли, и все вокруг знают песенку, в которой ваше имя является синонимом неудачника. Весь смысл этой игры в том, чтобы не быть Манолисом. Возможно, именно этого и хотел мой отец. Он говорит, что перебрался в Америку за возможностями, но кто знает, когда эта идея впервые посетила его. Может, он был ребенком, который устал от дразнилок. Может, такое количество дразнилок превратило его в мастера этого самого дела. Разве в этом не может быть смысла? Сколько жизней разрушил человек, который так и не смог пережить насмешек на детской площадке.

* * *

В «Британнике для подростков» нет статей про карточные игры, но мой отец тасовал и раздавал карты так ловко, что не было сомнений – он играл в карты всю свою жизнь и наверняка играл в последний день декабря в Греции, где карты считаются частью праздничного ритуала. «Во многих странах есть интересные новогодние традиции», – утверждает моя энциклопедия, и среди ежегодных новогодних обычаев моего отца было доброе поведение. Каждый Новый год без исключений. Так он стал моим любимым праздником, даже в те подростковые годы, когда все казалось таким неправильным.

Как-то после ужина мы убрали со стола тарелки и вынули центральный фрагмент столешницы, а затем втроем – Майк, отец и я – сели за карточную игру, которая затянулась до глубокой ночи. Греки верят, что Новый год – это время удачи и везения, многие практикуют в это время обряд кали хера. Дословно это переводится как «хорошая рука», а хорошей эту руку делает щедрость по отношению к детям. Мой отец выдал нам деньги, и мы с Майком набросились на свои четвертаки, жадно глотая газировку, которую нам обычно не разрешали пить.

– Я заберу у тебя все пенни до последнего, – сказала я Майку.

Тот посмотрел на отца в поисках защиты, но отец лишь пожал плечами.

– Она неплохо играет, – сказал он и показал на меня большим пальцем.

Я улыбнулась и покачала ногами.

Чтобы разыграться, мы начали с более легких игр – это были несколько раундов в «безумные восьмерки» и «тяни карту». Колода была новой и еще хрустела. Однако уже через час или около того мы перешли к покеру и блэкджеку. Мой отец, как всегда, сдавал.

– Ох, – сказал он, посмотрев на то, что ему выпало, – эти карты просто ужасны. – Он подмигнул, и мы с Майком подкинули в банк еще мелочи. Мы играли часами, наши стопки монет росли и уменьшались, но отец никогда не позволял нам проигрывать слишком долго.

Когда он встал и подошел к кухонным шкафам, мы надеялись на торт, но его время еще не пришло. Вместо торта отец принес спелый гранат.

– Готовы? – спросил он.

Мы кивнули и про себя помолились, чтобы из жесткой красной кожицы высыпалась огромная куча семечек – это еще один символ удачи. С грохотом, который заставил весь наш квартал вздрогнуть, он разбил этот фрукт о край стола. Наклонившись, мы вместе осмотрели его.

– Да, – сказал отец. – Неплохой попался. Похоже, год будет хорошим!

Он протянул каждому из нас салфетку с горстью семян.

– Что думаешь, Гарифалица?

Я ненавидела, когда он звал меня по-гречески, но сейчас было не время протестовать. Я рассматривала его, вглядывалась в веселое лицо, глаза, полные света, и все казалось мне возможным.

– Да, – произнесла я. – Это будет наш лучший год.

– Моя девочка! – воскликнул он и потрепал меня по плечу.

– А ты что думаешь, Михали? – спросил он моего брата.

– Так и будет, – ответил тот.

Мы играли партию за партией до полуночи, а когда до окончания старого года осталось всего ничего, появление василопиты заставило нас позабыть о картах. Отец вырезал ножом знак креста на поверхности пирога, прежде чем его нарезать, и мы принялись быстро есть каждый свой кусок, стараясь найти запеченный четвертак, что гарантировало удачу на весь будущий год. Когда его металл звякнул о мои зубы, я ухмыльнулась.

Майк, нахмурившись, откусил еще кусочек, его подбородок был весь в сахарной пудре.

– На весь год, – сказал отец и поднял меня на руки. Он повернул меня, мои ноги двигались отдельно от тела, и мы закружились в радостном вальсе, пока не помутилось в голове.

– Вот скажи мне, – сказал он, – как это тебе так повезло?

Глава 4

Танцы

Когда я была во втором классе, отец как-то раз постучал в дверь моей спальни и прислонился к раме. С его шеи свисала золотая цепочка с крестом, и крошечные ножки Иисуса уютно устроились в волосах на его груди. Все греческие мужчины, которых я знала, никогда не встречали пуговиц, которые стоило бы застегнуть. Он обратился ко мне с вопросом:

– В церкви проходят занятия по греческому языку. Хочешь пойти?

Конечно, я была обязана ответить «да». Да, я хочу узнать все, что смогу, о твоем языке, о твоей культуре, о философии и искусстве, о древнейшей цивилизации – обо всем, что греки ставят себе в заслугу. Да, я хочу быть ближе к тебе.

Я кивнула, и отец расплылся в улыбке.

– Ты и правда лучшая девочка, – сказал он и положил руку на сердце.

Когда он ушел, я тоже ухмыльнулась, добавив десять, пятьдесят, сто очков к мысленной сумме всего того, что я сделала, чтобы отец меня любил.

Я не знала, что только что пожертвовала два с половиной часа каждые вторник и четверг в течение шести бесконечных лет православному храму Святого Фомы – тому месту, где на одних и тех же уроках сочетались вера в Бога, мифология и национализм. Вот примерный заголовок в одном из моих старых учебников: «Греция – самая великая нация в мире». Через несколько страниц история про черепаху и зайца. В конце книги есть урок, до которого мы так и не дошли, где дрожащей рукой было нарисовано распятие. Кажется, я нарисовала рога и облако волос на лобке нашего Господа и Спасителя.

В течение шестого и последнего года обучения в греческой школе наши основные задачи были предельно ясны и сводились к двум: 1) рассказать всем, какая великая страна Греция, и 2) станцевать на агоре, ежегодном осеннем фестивале. В «Британнике для подростков» сказано:

Во всех европейских странах есть множество разновидностей народных танцев… Народные танцы зародились в крестьянской среде, изначально их практиковали на улицах или в амбарах с грубым полом, эти танцы редко бывают плавными. Они чаще всего связаны с прыжками, топаньем и другими энергичными движениями.

Можете быть уверены, никакой плавности движений у нас там не было.

За годы занятий танцами с матерью я быстро освоила хореографию, но в Штатах мы перешли на ритмические рисунки со счетом по восемь тактов. Греки считают музыку по двенадцать тактов. Эта разница может показаться незначительной, но меня она сбивала с толку. Один круг танца мог выглядеть так: шаг вправо, шаг влево, шаг вправо, шаг влево, шаг вправо, шаг влево, шаг вправо, шаг влево, шаг вправо, шаг влево, шаг влево, шаг вправо, прыжок, прыжок, шаг влево, шаг вправо, шаг влево, шаг вправо, шаг влево, шаг вправо, снова прыжок. Если это предложение кажется вам бессмысленным, то я вас уверяю, мне тоже, но эти движения, казалось, были прописаны в ДНК других детей, как будто они в этом танце покидали утробу матери.

В классе мы провели час, изучая, как спрягать важные глаголы – есть, молиться, завоевывать, – а затем перешли в большой банкетный зал, чтобы потренироваться. Стоя в огромном кругу, я держала за влажные руки двух Джорджей и переступала с ноги на ногу под песню, которую пели мои одноклассники. Я беззвучно повторяла выдуманные слова, но внутри меня огнем горели две истины: я была чересчур гречанкой для американской школы и слишком американкой для греческой. Как ребенок иммигранта, я вечно балансировала на грани между Старым и Новым Светом и нетвердо стояла одной ногой на каждой из этих территорий. По крайней мере, моих греческих одноклассников восхищали помпоны, которые я принесла с собой. А, эти? Я только что с тренировки. Легкая ложь, чтобы набрать популярности.

На празднике агоры воздух был наполнен ароматами козлятины и меда, а мой класс ждал в коридоре своего музыкального отрывка. Мы были выпускным классом – лучшими танцорами, которых только могла воспитать греческая община Нью-Джерси, – и с первым ударом смычка по лире мы выпрыгнули в центр зала с твердым полом. Толпа ликовала и хлопала, пока мы выписывали круги, топали и составляли разные фигуры из танцующих, чтобы подчеркнуть прыжковые способности разных мальчиков. Когда мы кружились, сцепив руки, я искала глазами отца, его гордую улыбку, которую я обязательно должна была отыскать за маленькими греческими флажками, которыми все размахивали. Я все смотрела, смотрела и смотрела. Позже, когда танцы закончились, мы с матерью нашли его спорящим с каким-то мужчиной на парковке.

– Ты была прекрасна, милая, – сказала мать.

Я хотела спросить ее: «Откуда ты вообще это знаешь? Ты же не гречанка!» Но она сказала:

– Давай купим гирос!

И мы встали в очередь к одной из палаток, пока отец продолжал свои разборки, стоя на асфальте. Сидя у края пластмассового складного столика, я нахмурилась и достала лук из своей питы. Вокруг нас шумели семьи, источая радость.

– Ты же знаешь, мне можно рассказать обо всем, – проговорила она.

Я подняла голову и встретилась глазами с ее мягким взглядом, а затем посмотрела в сторону парковки, на него.

– Я знаю, – тихо ответила я.

Я потратила шесть лет, пытаясь завоевать его расположение через Грецию, и все без толку. Я сжала зубы и приняла решение: все, хватит. После сегодняшнего дня я никогда не буду говорить с отцом по-гречески. У меня было не так много возможностей, но я могла отказать ему в родном языке, пусть кричит сколько влезет, чтобы я отвечала ему на его языке. Больше никогда. Никогда.

Мать прервала мое раздражение, взяв мою руку в свою.

– Ты правда была очень хороша, – сказала она, но тоже уставилась на стоянку, высоко подняв плечи.

* * *

В конце восьмидесятых моя мать совмещала работу официанткой с занятиями танцами, которые она вела как у нас дома, так и в оборудованной для этого студии под названием «У Дианы». Она попросила у босса прибавку в двадцать пять центов и получила отказ, после чего сняла с себя фартук официантки, собрала учеников, которые еженедельно приходили в наш подвал заниматься джазерсайзом, взяла кредит и открыла свой танцевальный центр на площади рядом с моей средней школой. Треть учеников студии «У Дианы» последовали за ней, и так родился ее собственный бизнес. А «Диана» в конце концов умерла.

Чечетка, балет и джаз: я танцевала с трех лет. Чаще всего моим учителем была мать. Я никогда не смотрела мультики по утрам в субботу, мои выходные проходили в надевании трико и купальника, я готовилась провести целый день в студии, наблюдая, как мать учит малышей утром, а подростков после обеда. Одни и те же песни звучали на повторе бо́льшую часть моего детства, так что я до сих пор могу процитировать нелепый текст «Bumpy Train» или каждое слово в «Rhythm of the Night» группы DeBarge так, будто слушала все это вчера. Моя мать верила в то, что балет нужно преподавать, используя французские термины, хотя я постоянно слышала не то, что нужно. В классе мы должны были повторять «батман», но я выкрикивала слово «Бэтмен». Когда мать кричала «глиссад», я слышала только отзвуки своего имени.

В средней школе мы должны были сделать стремянку в столярной мастерской, и я взяла инструмент для выжигания, чтобы вырезать на этой стремянке пару балетных тапочек – в подарок своей матери, который до сих пор у нее на кухне. Больше всего на свете я мечтала стать балериной-адвокатом, чтобы уравновесить изящество с искусством аргументации, идеально сочетая свой опыт с опытом матери и отца. Я представляла, что буду бороться с несправедливостью по отношению к своим клиентам, стоя в пачке и на пуантах. В своей комнате я накрывала мишку черным полотенцем, которое мать брала, когда красила волосы, и кричала ему: «Ваша честь, я протестую!» Затем с помощью арабеска я прокладывала себе путь к победе в этом деле.

Для торжественного открытия мы украсили студию моей матери воздушными шарами и флажками, чьи треугольники растянулись по комнате в виде радужной ухмылки без губ. На розовой стене я нарисовала черным акрилом логотип: четыре неправдоподобно худых силуэта, от самого высокого с вытянутой ногой над головой в девлоппе, до женщины в V-образном приседе, ноги которой отрывались от земли на сорок пять градусов без единого дрожащего мускула. Мать заказала на открытие именитую труппу Jazzworks, в которую сама входила, и дала жителям Южного Джерси почувствовать, каким прекрасным может быть танец.

Мы с матерью ездили на поезде в Филадельфию, и пока ее труппа репетировала по три-четыре часа, я бродила по городским кварталам, заходила в La Boulangerie за круассаном, пропускала мимо ушей предостережения матери не встречаться взглядом с бездомными и опускала мелочь в их кофейные чашки. Наш дом находился в двадцати минутах езды от Филадельфии, но с тем же успехом это могла быть и другая планета. Я постоянно надеялась, что после репетиции она скажет мне: «Давай останемся здесь».

Танцоры из Jazzworks были совсем не похожи на добропорядочных Джина Келли или Фреда Астера, на выступлениях которых я росла. Они были с декольте и блестящими телами, от них веяло грубостью и недосказанностью. Но когда все эти таланты теснились на одном этаже, я не могла оторвать глаз от своей матери, от ее движений, таких быстрых, таких резких, от ее тела, полностью ей подвластного. Я хотела быть ею: вести тридцать пять уроков в неделю; приходить домой после девяти, потная и затянутая в лайкру; съедать на ужин половинку грейпфрута и шесть крохотных кусочков куриной грудки на гриле. Я хотела быть худой, видеть свои ребра, проступающие сквозь балетный купальник, втягивать живот и ходить в полный рост, с вытянутой лебединой шеей. Я хотела листать такие каталоги, как Costume Gallery и Curtain Call, планировать целое шоу, воплощать в жизнь свое видение. Я хотела, чтобы моя голова была забита хореографией, а не глупыми историями, которые я придумывала – чем-то, что другие люди могли видеть, чему они могли аплодировать.

Мы с матерью танцевали вместе столько раз, что невозможно сосчитать. Мы выходили на сцену, софиты обогревали нас, сверкание наших блесток и теней для век долетало даже до зрителей в последнем ряду, затем мы подмигивали друг другу, прежде чем сменить номер и исполнить жете, попадая точно в цель и выравнивая ряд, в котором мы стояли. Иногда мы ухмылялись и исполняли па-де-бурре друг рядом с другом и говорили: «О черт!» Если мы пропускали какое-то движение, зрители не подозревали о нашей уловке, и в этот момент все налаживалось. Для меня остается загадкой, как мы могли настолько синхронизироваться на сцене и быть настолько далеки друг от друга вне сцены.

Я думала, что хочу стать танцовщицей, но на самом деле я желала обрести самостоятельность. Наблюдая, как моя мать обретает ее, я испытывала сложное чувство гордости. Она делала что-то для себя, что-то, что не было связано с отцом. Даже не вспоминайте тут всю эту чушь про «место женщины – дома». Моя мать получала то, что хотела сама. Если бы тогда я знала слово «феминизм», то подняла бы вверх свой маленький кулачок в знак солидарности. Но за эту автономию приходилось платить, и она не могла видеть ту цену, которую платит. Еще бы, она ведь чаще отсутствовала, чем была дома.

* * *

Мы с Майком были беспризорными детьми, хотя так себя не называли – даже не знали такого определения. Сначала мать наняла няню, которая жила на нашей улице, чтобы та присматривала за нами после школы, но она была где-то не здесь – а скорее всего, под чем-то, – во время первой встречи она испекла замороженную пиццу тестом вверх и уставилась в пространство, пока дым наполнял комнату. После этого мы оказались предоставлены сами себе.

В восьмидесятых вовсю ходили слухи о белом фургоне, который ездил по улицам и забирал детей, поэтому наша задача была идти домой быстро и не раздумывая, но я больше всего на свете любила идти не спеша и наблюдать за природой. Я могла десять минут рассматривать листик в форме рыбы, держа его за черешок, и с удивлением глядеть, как он плавает в воздухе передо мной. Если дорогу мне перебегал снегирь, то удивительно, как надолго я замирала и неподвижно смотрела, как он собирает хвою и траву для своего гнезда. А еще я была превосходной пинательницей разных камней, лучшей во всей округе.

Хотя никто еще не догадался, что слово stranger рифмуется со словом danger [5], было ясно, что все в мире верят: то, что способно причинить вам вред, находится где-то там, в руках у какого-то неизвестного психа, полного злых намерений. Нельзя сказать, что это было совсем уж неверно. Когда мне было четыре года, позвонил какой-то мужчина и сказал, что я выиграла конкурс красоты, а потом попросил мой адрес. «Ты такая красивая», – сказал он. Однажды мой отец должен был забрать меня с занятий гимнастикой. Мне очень нужны были очки, у меня сильная близорукость, так что я села не в ту машину. Вместо того чтобы сказать: «Дорогуша, ты ошиблась», – водитель провел ладонью по моему подростковому бедру, пока его пальцы не коснулись моей промежности. И ведь этот мужчина – чей-то отец.

В промежуток со средней до старшей школы взрослые мужчины лапали меня четыре раза, насколько я помню. Однажды я проехала через небольшой участок леса на велосипеде, чтобы купить конфеты, и увидела мужчину, который стоял неподалеку. На моем обратном пути он махал мне своим членом, агрессивно посмеиваясь над тем, что мне было это неприятно. В другой раз два мальчика погнались за мной в другой участок леса с ножом, просто чтобы один из них показал мне свои причиндалы. Другой мальчик приставил нож к моему горлу, прижав меня к земле; он был еще так мал, что казалось, не знал, что делать дальше.

Я могла бы продолжать еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще. Еще и еще.

Я серьезно.

* * *

На мой двенадцатый день рождения мы с Майком вернулись домой и нашли записку, прилепленную на металл над духовкой:

Привет, дорогая! Прости, мне нужно поработать. А затем зайти к Дорис. Давай отпразднуем завтра. Если тебе что-то будет нужно, звони. С днем рождения!

Целую, мама

В кастрюле была тушеная говядина, источавшая сладкий и жирный дух, в холодильнике – шоколадный торт с помадкой, утыканный холодными незажженными свечами. Отсутствие взрослых означало невежливое открывание подарков – открытки проверялись на наличие внутри денег, а не чувств – и я завизжала, когда обнаружила пачку со ста двадцатью мелками Crayola. После торта мы с Майком смотрели «Луни Тюнз» и по очереди говорили: «Ты презренный (презренная)», намеренно обмазывая друг друга как можно большим количеством слюны, смеялись до тех пор, пока не начали задыхаться, а наши стаканы, из которых уже в третий раз была выпита содовая, прилипли к журнальному столику перед нами.

Позже Майк заснул на полу в своей спальне, окруженный Хи-Мэнами. Рядом с его животом зиял расколотый Замок Серого Черепа, я накрыла брата одеялом. Ничто не могло его разбудить. Я изучала стену над его кроватью, завидуя, что на обоях у него говорящие животные. «Вот бы стать птицей», – говорил бледный слон. Жираф с короткой шеей мечтал быть пожарным. Какая разочаровывающая мораль для рисунков у детской кровати: «Эй, малыш! Все хотят невозможного!»

Вернувшись на кухню, я раскрасила крылья летящего Пегаса, для каждой мизерной петельки перьев я брала другой оттенок – чистое наслаждение свежей коробкой мелков. Пегас должен быть белым, ослепительно белым, настолько, чтобы было больно смотреть. Но этот великий конь появился из крови обезглавленного тела Медузы, и я подумала, что он должен сиять всеми цветами радуги. Когда я закончила, то оставила на краю дивана для своей матери, нацарапав в углу: «С днем рождения!» У нее он был на следующий день после моего.

В какой-то момент, когда я делала уроки, фары машины отца сверкнули сквозь жалюзи в гостиной, прошивая светом стены, воздушные шары и весь мой день рождения. Я прислушалась. Все, что мне нужно было узнать, могло быть зашифровано даже в звуке. Иногда он доезжал до дома, и единственным звуком был кашель глохнущего двигателя; на следующее утро я видела его сгорбленным за рулем и на цыпочках пробиралась мимо водительского сиденья по дороге в школу. В других случаях дверь быстро захлопывалась после приезда, при этом раздавался короткий металлический звон, и я бежала по коридору, ныряла в кровать и притворялась, что сплю. На этот раз фары потухли, но я не услышала, как закрылась дверь. Я прислушалась, но так ничего и не услышала. И все же решила, что я в безопасности. В конце концов это был мой день рождения. Единственный день, когда всем полагается быть добрыми ко мне.

В конце концов раздался знакомый стук: ручка входной двери ударилась в стену гостиной, там уже давно была выдолблена дыра в штукатурке. Я выглянула в окно и увидела, что дверь его фургона осталась открытой, в салоне горел свет. Бесшумно выйти? Поначалу он не заметил меня, и я стала наблюдать. Его мотало, словно человека, который движется по воде во сне. Казалось, он принес с собой порывистый ветер, и когда он так проходил мимо дивана, мой Пегас соскользнул на пол. Когда отец приблизился к кухне, я затаила дыхание – так еще бывает, когда проезжаешь мимо кладбища, и это затаенное дыхание заставляет тебя чувствовать себя невидимой в своей неподвижности. Я надеялась, что он ударится о стену и тут же повернется в сторону спальни, как те пластмассовые утки, по которым стреляют на карнавале, но он увидел меня, остановился и уперся в дверной проем. Под мышками на его белой рубашке виднелись желтые пятна. «Как будто от чая, – подумала я, – или от мочи».

– Где твоя мать?

– У тети Дорис. – Это была ее лучшая подруга.

«Поздравь меня с днем рождения, – подумала я. – Скажи это. Скажи: с днем рождения!»

– Ты почему не в кровати?

Я показала на открытый учебник:

– Делаю домашку. Почти уже все.

Он пробормотал что-то невнятное, какую-то смесь греческого и английского, а затем оттолкнулся одной рукой от стены. Я было подумала, что на этом наш обмен любезностями закончился, но, придя в себя, он уставился в мою сторону. Казалось, он перестал ориентироваться в пространстве. На что он смотрел? На меня? На недоеденный торт на стойке? Мог ли он видеть воздушные шары, привязанные к моему изогнутому стулу?

– Ты жирная, – сказал он.

Без эмоций, без нажима. Просто констатировал факт.

Я смотрела на пятно засохшего желтка на тканевом коврике перед собой и ковыряла его ногтем большого пальца, пока коридор не заскрипел под его весом и не хлопнула дверь спальни. В моих ушах шумел океан, кровь бурлила. Мой отец нацелился на тело, которое я не могла видеть со стороны, на мои мягкие бедра и мясистый живот – я уже начала считать, что эти места в десять раз больше, чем следовало бы. Когда я жаловалась на свою упитанность, мать говорила: «Ты зацикливаешься на отдельных местах, хотя смотреть нужно на всю картину целиком». И она была права; я снова и снова препарировала саму себя перед зеркалом. До сих пор я с трудом могу смотреть рекламные ролики с девушками, которых показывают по частям – свободная рука тянется в кадр, потом виден только грудастый торс без головы. Я воспринимала себя точно так же: в двадцатисантиметровых складках бедер, в вытянутых слоях жира, выпирающих над джинсовой талией. Мне никогда не пришло бы в голову увидеть себя целиком.

В одиночестве за кухонным столом меня терзало разочарование – за день рождения, о котором я так сильно заботилась, за то, что я поставила себя в еще одно положение, чтобы меня ранили, за то, что я не стала стройнее ради отца. Это те временные отрезки, которые я не могу измерить. Как долго я просидела тогда за столом? Несколько минут? Час? В конце концов я встала и открыла входную дверь, огляделась в поисках неизвестных собак или людей и, никого не обнаружив, выскочила на улицу, чтобы закрыть дверь фургона. Вернувшись в дом, я положила Пегаса на спинку дивана и отправилась в спальню, где обнаружила пьяного в хлам отца, вырубившегося на моем двуспальном матрасе.

Мы часто по очереди приводили его в чувство, осторожно перетаскивая с дивана в спальню, но в этот раз все было по-другому. Он никогда не терял сознание у меня в комнате. Что бы он здесь ни творил, у него всегда хватало ума убежать, а это пьяное чучело моего отца нарушало наш с ним негласный договор.

– Папа, – я пошевелила его руку.

Ничего не изменилось.

– Папа, иди уже в свою кровать.

Он ответил каким-то полухрюканьем, примитивной попыткой что-то сказать, которая повисла в воздухе. Я отвернулась, чтобы не почувствовать ее запах. Мой отец был Гидрой – существом настолько ядовитым, что даже дыхание его было смертельным.

– Папа, папа, иди в свою постель. Папа, папа!

Что-то во мне закипало. С каждым словом «папа» мое горло сжималось все сильнее. Мне была нужна моя кровать. Она была моей, я никак не могла пойти спать к нему в постель, от которой воняло потом, печным жиром и его пердежом.

– Папа!

Я крикнула так громко, как только могла, и тут же пожалела об этом. Его левый глаз открылся и закатился в глазнице. Раньше, чем я успела увернуться, он ударил меня тыльной стороной ладони по щеке, от чего я отлетела на книжную полку и вызвала дождь из кукольных миниатюр и книг в мягких обложках. В страхе, что за одним ударом последует еще несколько, я бросилась на кухню и дождалась, пока он снова не захрапит. Я чувствовала щеками, как тикает пульс.

Дальше я сделала то, чего еще не делала: позвонила матери. «Ты же знаешь, мне можно рассказать обо всем».

Когда она ворвалась в дверь через двадцать минут, на ней легко мог быть надет плащ супергероя.

Мать наклонила мое опухшее лицо так, чтобы лучше разглядеть его на свету, ее прохладные и тонкие пальцы прижались к моему подбородку, а затем велела мне оставаться на кухне. Не знаю как, но ей удалось разбудить его. Драка переместилась в их спальню, а я быстро перебежала в свою, забилась там в угол кровати и спряталась под одеялом. Я чувствовала его запах от одеяла.

Всю меня заполнили песочные часы сожаления. Я разбудила его на секунду и увидела в его блуждающем взгляде, что никого не было дома, мой отец находился в этот момент будто на другом континенте. Я спустила его с цепи в конуре и убежала, но мать призвала его обратно в тело, где бы он до этого ни находился. Разбудив его, она бесцеремонно распахнула дверь конуры. Конечно же, зверь тут же вырвался на свободу.

Дверь их спальни со свистом распахнулась и врезалась в шкаф, стоящий за ней. Дверные ограничители в моем доме уже давно были отломаны. Через несколько секунд распахнулась уже моя дверь.

– Тебе обязательно было стучать на меня? – прошипел отец и сорвал с меня одеяло. – Вот же сучка. Не могла на диване поспать?

Мать забежала и схватила его за плечи.

– Не смей с ней так разговаривать! – крикнула она, но он отмахнулся от нее, как от мошки, и она упала на мой комод.

Ряд аптечных флакончиков с духами опрокинулся как домино, и каждый из них приземлился на пол с тонким стеклянным звоном. Она отскочила назад. «Не вставай, – подумала я, пытаясь внушить ей эту мысль. – Не вставай». Тогда я еще не понимала, что она поднялась, чтобы держать его подальше от меня.

– Все это херня, – завопил он. – Я оплачиваю счета в этом доме. И могу спать, где хочу. Это мой дом!

Пошатываясь, он пошел по коридору, повторяя «мой дом», и это напоминало эхо, которое постепенно затихало с каждым его шагом прочь от моей комнаты. Деревянные ступени подвала стонали, когда он спускался под землю.

Лицо моей матери раскраснелось, глаза расширились. Она присела передо мной на корточки и погладила мои волосы, ее голос одновременно и дрожал, и был наполнен силой.

– Все будет хорошо, – сказала она. – Оставайся здесь. Пообещай мне. Оставайся здесь.

Я кивнула, и она рванулась за ним.

Но как только она скрылась из виду, я прокралась по коридору через кухню к верхней площадке лестницы в подвал и расположилась на три ступеньки ниже – этого было достаточно, чтобы я могла видеть родителей, но оставаться незамеченной. Довольно быстро крики перешли в борьбу, и это наблюдение освободило место для моей первой встречи с неизбежным: отец отвел назад руку, сжатую в кулак, и стал бить мать по животу, по ребрам, по руке. Эти звуки, плоские удары кожи о кожу и крики моей матери – если бы я умела стирать воспоминания, то стерла бы именно это. Я хотела одним быстрым движением сбежать по лестнице, прыгнуть ему на спину, крикнуть, чтобы он перестал. Я хотела быть такой сильной, чтобы остановить его и стать героем, но я не двигалась.

Я так и не пошевелилась.

* * *

Той ночью я не спала, и в темноте мои руки тряслись, когда во мне рождалось решение: я буду менее чувствительной, не буду принимать все так близко к сердцу. Я буду засыпать везде, где только есть место. Мне не так уж нужна моя комната, как какой-то малолетке. Мне не нужна моя мамочка. Мне было уже двенадцать, черт возьми! Пришла пора начать вести себя как взрослая!

Сейчас я хочу шепнуть двенадцатилетней себе, что я ни в чем не была виновата, но тогда я не могла услышать эту мысль. Мой мир имел смысл только тогда, когда его недостатки были моими собственными. Если бы только я могла вести себя лучше, лучше говорить по-гречески, не быть такой ранимой. Если бы, если бы, если бы. Я так опиралась на эту бессмысленную фразу, потому что, если это была моя вина, значит, у меня была сила остановить это, остановить его. Власть. Контроль. Я не могла признать, что у меня всего этого нет, поэтому я верила, что у меня все это есть.

Я села в кровати, прижала ноги к ковру на стене и ударила себя по лицу. Я должна была стать жестче. Все еще заливаясь слезами, я ударила себя опять, онемев от боли, нанесенной своей собственной ладонью. Чтобы быть дочерью, чтобы выжить, будучи его дочерью, мне нужно было отрастить броню. Я стану носорогом с толстенной кожей, моя кожа будет отражать любую боль, которую мне причиняют. Больше никаких слез. Никаких побегов за помощью к матери. Никаких больше чувств. Если я выращу свою броню достаточно толстой, думала я, то смогу пережить все что угодно. И скоро буду готова к бою.

Глава 5

Броня

Я была дочерью танцовщицы, а поэтому была сделана из блесток и эластичной ткани, и бо́льшую часть времени в начале старшей школы я провела между сменами костюмов, все еще нося милые толстовки и брюки пастельных тонов – девчачью кожу, которую я твердо решила сбросить. В «Британнике для подростков» была статья «Броня», где было изображение этрусского воина в шлеме – конечно, вдохновленного греками, – верхушка которого была увенчана красно-черным плюмажем. Ирокез древних воинов.

Действия, которые я предпринимала, были настолько шаблонными, что я могла бы работать по контрольному списку из «Вводного курса по тоске и беспокойству»:

✓ Найди девочку с белым как мел лицом, спроси, какую музыку она любит. Открой для себя The Cure, The Smiths, Nine Inch Nails.

✓ Пересмотри «Сид и Нэнси» около двух миллионов раз.

✓ Укради одежду своего отца. Переоденься в его огромные брюки и фланелевые рубашки. Не считай это чем-то символическим.

✓ Побрей половину головы, а другую половину покрась в черный цвет.

✓ Черная помада, черная подводка для глаз.

✓ И вообще, черный – твой единственный цвет.

✓ Пусть твои оценки скатятся прямо в ад.

✓ И гигиена пусть сделает то же самое.

✓ Выгляди заразной.

✓ Купи тарантула.

✓ Найди себе новых друзей. Ты узнаешь их по радужным волосам и по скрежету черного покрытия их скейтов.

Всего за одну ночь я стала другой. На следующий день я пришла в школу с видом человека, который пугает других больше, чем напуган сам. Когда моя мать вернулась домой в тот вечер, когда я изменила свой облик, она остановилась у дивана и сказала только: «Зачем?» – а после этого направилась на кухню. Если отец и заметил, то он не сказал ни слова, но и ко мне в спальню он больше не заходил. Моя броня работала.

Я провела в спальне бесчисленное количество часов взаперти, три из моих когда-то розовых стен стали черными, единственная оклеенная обоями поверхность была вся в надписях маркером, я исписала ее текстами песен, а также рисунками и именами тех мальчиков и девочек, которых я любила. По правде говоря, я любила их всех: людей, с которыми я никогда не разговаривала, их яркие лица и глупые ухмылки были обведены в моем ежегоднике. В конечном счете, и иногда лишь на мгновение, я любила всех, кто не был мной.

Я встретила Мишель, когда шла украсть пачку сигарет из магазина. Она была на класс старше меня и выглядела как молодая обкуренная Мэрил Стрип. У меня же был образ Вайноны Райдер из фильма «Битлджус». Мы не отдавали себе отчета, дружим ли мы – так солнце дружит с луной, – но после стольких лет после оставления попыток дружить, или, что еще хуже, отсутствия какой-либо дружбы, это была платоническая любовь с первого взгляда. Жаждущие принятия, мы просто утонули друг в друге. Вскоре мы могли общаться с телепатической остротой, которой обладают девочки-подростки: стоило бросить всего один взгляд через всю комнату, и мы уже прекрасно понимали друг друга. Такая близость между нами пугала других, и часто они спрашивали, не ведьмы ли мы. Мы отвечали «да» и начинали шевелить пальцами. «Насылаю порчу на всю вашу семью», – добавляла я, и мы смеялись, пока они качали головой или медленно отходили от нас.

Она познакомила меня с мальчиками-скейтерами и девочками-художницами, с которыми мы вместе ходили в школу: это были товарищи по несчастью, которые, я не сомневалась, сделают мою жизнь полноценной. Я никогда не понимала, как заставить отца полюбить меня, но с подростками это выходило гораздо проще. Если у тебя есть наркотики, то у тебя есть друзья. Я не утруждала себя проверкой качества таких отношений; я только знала, что если у меня кое-что есть, то у меня будет компания, и в конце концов они перейдут от восприятия меня в качестве источника халявного кайфа к искренней симпатии. Стыдно признаться, но этот расчет сработал, как и подобает всем постыдным планам, и скоро круг моих друзей насчитывал двадцать человек, будто бог дружбы протянул ко мне свою обильную ладонь, возмещая долгие годы засухи. Люди, чьи имена я нацарапала на своей стене, теперь шутили со мной, и мы были дружны между собой, словно соседи из ситкома.

Я была слишком поглощена своей собственной жизнью, чтобы задумываться над тем, что там не так у них в жизни, хотя иногда в разговоре и всплывали обрывки фраз об их травмах. Однажды днем, сидя со скрещенными ногами в открытом зеленом поле, один из моих друзей признался, что другой наш друг приставал к нему, когда тот был маленьким. Мне очень хочется написать, что я утешила его, что я сказала: «Мне так жаль, что это случилось с тобой», – или взять его за руку и предложить сообщить об этом куда следует, но я не знала, как ему помочь, потому что никто не показывал мне, как вообще выглядит помощь. В моей памяти остался неприятный факт: я не могла вынести близости его правды по отношению к своей. Мое тело вздрогнуло от жара, в глубине живота вспыхнул огонь, от которого меня передернуло. Я наклонилась вперед и прижалась лбом к лодыжкам, как танцовщица. Пока он продолжал говорить, я подумала: «Ты врешь. Зачем тебе общаться с тем, кто причинил тебе боль? Я бы никогда бы его не простила». Забудьте то, что я все еще жаждала отцовской любви и прощала его каждый раз, когда он говорил, что больше никогда не причинит мне боль. Такая вот штука зеркало: в него невозможно смотреться, когда там всплывает ответ, который мы не хотим видеть.

* * *

Родители часто думают, что ссоры на глазах у детей – это худшее, что они могут сделать, но мне эти ссоры как раз нравились. Я молилась, чтобы они развелись, даже когда еще не верила в Бога, и когда их ссоры становились все более частыми, я начинала видеть проблеск света вдалеке. На что была бы похожа жизнь без моего отца? Сколько места появится у нас дома, когда он перестанет все захламлять?

Мне нравились их ссоры еще и тем, что это позволяло мне их стравливать. Я крала деньги у матери и обвиняла в этом отца, и наоборот. В конце концов я стала достаточно смелой, чтобы делать это с ними в одной комнате: родители кричали друг на друга, стоя у разных кухонных поверхностей, а я сидела в паре метров от них за столом, готовая действовать.

Она: Куда это ты собрался?

Он: На улицу.

Она (умоляющим голосом): Мы должны сегодня встретиться с психологом.

Он (кричит): Я мужчина. Никто не может мне говорить в моем доме, что мне делать.

Я (вынимаю кошелек матери из сумочки и кладу на колени, продолжаю наблюдать за ссорой, пальцами достаю двадцатку из прорези кошелька и кладу в карман)

Она: Ты как будто хочешь, чтобы у нас ничего не получилось. Ты ведь обещал, что попробуешь.

Он: Р-р-р! [6]

Я (встаю и ухожу, никем не замеченная, проверяю, что я отражаюсь в зеркале, что мое дыхание оставляет на нем след, убеждаюсь, что я не призрак, и иду покупать траву и друзей).

Занавес.

* * *

Однако по мере обострения их ссор росло и напряжение вокруг моего отца, он готов был взорваться в любой момент. Одним осенним днем, когда наша улица, усаженная дубами и кленами, вся горела золотыми, оранжевыми и янтарными листьями на ветвях, я шла домой и увидела отцовский фургон, стоящий перед нашим домом. Я замедлила шаг. Я растянула эти пять минут пути на все пятнадцать, и когда наконец я вошла, он сидел за письменным столом. Я сказала: «Привет, пап», – но он не ответил, поэтому я подошла ближе и остановилась в дверном проеме, прислонившись к раме. Когда он направил на меня винтовку и улыбнулся, моей первой мыслью стало то, что я никогда не видела оружие вживую. Ее ствол казался достаточно длинным, чтобы уткнуться в меня с того места, где сидел отец, хотя до него было, наверное, метра три. А может, он и правда сидел ближе. Я никогда не умела точно определять пространство между предметами, а винтовка, казалось, заполняла каждый сантиметр этого пространства, воздух в комнате дрожал, будто пар, поднимающийся над асфальтом.

– Как хорошо, что ты ко мне пришла, – пробормотал он, но я чересчур хорошо умела понимать язык пьяных.

Я выдавила из себя улыбку и спросила:

– Что делаешь?

Я пыталась звучать непринужденно, как если бы такое происходило каждый день. Испугаться – показать свой страх – означало обострить ситуацию, а я хотела, чтобы он оставался спокоен как удав.

Он не ответил. Вместо этого он попытался поставить локоть на стол, но промахнулся. Он попытался еще раз и наконец сумел приземлиться, затем подпер лицо, а другой рукой взялся за винтовку, ствол которой все еще был направлен на меня, но медленно вращался, как будто она была слишком тяжелой, и он не мог ее удержать. Он сказал:

– Тебя жду, вот что я делаю.

Это были самые обычные слова в мире, но их тон резал, как бритва.

– У меня есть один вопрос, и лучше не ври мне.

Затем повисла пауза. Она была такой долгой, что я не могла понять, он придумывает вопрос или, может быть, забыл, о чем хотел спросить. Но затем он проговорил:

– Где твоя мать?

Я понятия не имела, где моя мать. Я была уверена, что она по жизни перемещается между студией, домом и магазином – и то, что она может быть где-то еще за пределами этих трех точек, не приходило мне в голову – поэтому я сказала:

– Не знаю.

Это была правда, и правда должна была спасти меня, ведь он сам так сказал. Однако он схватил винтовку обеими руками и прицелился.

– Яблочко от яблони, это про вас, – сказал он, и я заметила что-то из другой вселенной, что-то блестящее – это слеза катилась по его щеке. Я снова сосредоточилась на стволе винтовки.

– Ты лжешь, ты всегда на ее стороне, – я не поняла, что он имеет в виду, потому что даже и не думала лгать в такой момент. Поэтому я проблеяла:

– Я правда не знаю, пап.

Он глубоко вдохнул и положил палец на спусковой крючок.

«Вот и все, вот и все, вот и все», – думала я.

Лучше бы я убежала, зная теперь, насколько сложнее стрелять в движущуюся цель, но я замерла. Бежать, драться или замереть. Не знаю, сколько так продолжалось, но я стояла и ждала своей смерти в этой тишине, пока его голос не нарушил эту тишину с интонацией злодея из фильмов о Джеймсе Бонде:

– Мы будем ждать здесь, пока обе лгуньи не соберутся вместе. Сначала я застрелю тебя, потом ее. Чтобы она поняла.

Я открыла рот, но не смогла ничего произнести – ни мольбы, ни молитвы, вообще ни единого слова, – так что снова закрыла его и стала ждать. Медленно он рухнул на стол, превратившись в хнычущий комок.

Через некоторое время он снова посмотрел на меня и сказал:

– Скажи мне правду.

Я уже сказала правду, но это не помогло.

– Я не знаю, – прошептала я снова, потому что я правда ничего не знала в этот момент. В конце концов он убрал палец с крючка, хотя ствол все еще был направлен на меня, и через какое-то время, длительность которого я не могу измерить, он встал из-за стола с оружием и сначала, спотыкаясь, прошел мимо меня, будто меня там не было, а затем повернулся и добавил:

– Если расскажешь ей, я убью вас обоих.

Только когда я услышала прерывистый звук его храпа, я решила, что наконец-то можно отпустить стену и перевести дух.

Я вышла на задний двор, опустилась на ржавый, частично откинутый шезлонг и уставилась в небо такого идеально голубого цвета, что оно выглядело как оскорбление. Мои руки начали дрожать, а вскоре я затряслась и вся целиком – заходили ходуном мое зрение, мое дыхание, мои мышцы. Слезы непрерывно вытекали из уголков моих глаз к подбородку, откуда они лились на рубашку, пока не пропитали всю грудь. Я понятия не имела, что делать, и не знала, сколько мне осталось жить на этом свете, однако я знала, что нужно сменить рубашку, пока мать не вернулась домой.

Порой выживание заключается в том, чтобы прибегать к необходимой лжи. Мы все верим во все, что нужно, чтобы прожить еще один день, еще один час, еще одну минуту. Я верила, что если я не расскажу, если я буду хранить секреты отца глубоко внутри, то он не причинит нам еще больше боли, чем уже успел. Я верила, что он контролирует свою низость – он уже подошел к черте, но повернул назад, когда это еще было возможно. Тактика запугивания, не более того. Он ведь не причинил бы мне вреда, верно?

* * *

После этого случая с винтовкой список расширился:

✓ Воруй в магазине.

✓ Напивайся.

✓ Принимай наркотики. В большом количестве.

✓ Набей на спине татуировку у какого-то чувака из Филадельфии. Без подписи родителей. Рыба на обложке «Собрания стихотворений» Гинзберга превратится в шрам от того, как глубоко этот чувак вонзал иглу.

✓ Сотри Майка из своей жизни. Конечно, он все еще там есть, но мои дни после школы проходят либо а) под кайфом с друзьями, либо б) в моей спальне.

✓ Начни ненавидеть свою мать. Отказывайся понимать, что разница в возрасте не имеет значения; самооценку и индивидуальность можно отнять как у взрослых, так и у детей. Не знай, что однажды она спросила твою бабушку, можно ли тебе остаться с ней, а та ответила отказом. Не догадывайся о том, что твоя мать – мастер преуменьшать; скорее всего она говорит себе, что все не так уж плохо, что это, скорее всего, ее вина, что она может все исправить. Не зная ничего из этого, сделай то, чему учил тебя отец: стань ядовитой змеей. Думай: «Она слабая. Слишком слаба, чтобы уйти».

✓ Трахайся со всеми.

Как и многие подростки, я была рада пойти на последний пункт. Больше не нужно было врать о своем опыте. Я никогда не чувствовала, что мое тело ценят, так почему я должна была начать ценить его сама? И как только я отдалась непонятно кому, не зная его имени, на полу в номере мотеля, путь для Чеда был расчищен.

Когда он подошел ко мне в коридоре школы, я не могла услышать его из-за шума крови в ушах. Ему пришлось повторить свой вопрос: не поменяюсь ли я с ним сапогами? Я взглянула на его сапоги: они были до колена, с пряжками и молниями, поношенные и крутые. Конечно, я поменялась с ним. «Британника для подростков» утверждает: «Вес доспехов был внушительным, хотя и не настолько, как часто предполагают. Существуют полные комплекты брони общим весом всего 18,5 килограмма, шлемы весом до килограмма. Но даже в этом случае воину приходилось с юности приучать себя к тяжести доспехов». Может, Чед и привык к ним, но вес его обуви заставил меня почувствовать себя Годзиллой, и всю оставшуюся неделю я громыхала своими тяжелыми ногами по коридорам с новым ощущением силы.

Чед был таким худым, что мог прицепить галстук-бабочку к своей ключице. Он познакомил меня с поколением битников и с «Баухаузом», а еще от него вечно пахло мятой. Как и многие парни в его возрасте – он был старше меня на три года – он читал и часто (неправильно) цитировал Ницше, хотя мне это нравилось: его внимание, его уверенность в то, что я умная, и мы передавали друг другу сотни записок в коридоре, большинство из них были заполнены ужасными стихами, которые мы писали друг другу. Его сальные волосы были длиннее моих, и, конечно, он играл на гитаре. В шкафу его спальни стоял гроб, в котором он иногда спал. У меня не было шансов.

Он никогда не называл меня своей девушкой – а это слово мне так хотелось услышать от него, хотя бы вскользь. Он никогда не говорил слово «любовь», хотя мы встречались, кажется, почти год. Вместо этого он писал мне загадки, акростихи и подавал всевозможные намеки на то, что я ценна для него.

Мать Чеда работала в баре на соседней улице, поэтому обычно он оставался дома один. Однажды ночью он сказал, что хочет поиграть, а поскольку я умела только умиротворять других, то согласилась, когда он снял с меня трусики, согласилась, когда он завязал мне глаза. Его руки были костлявыми и холодными, с мозолями на кончиках пальцев, так как играл на гитаре, и с помощью этих пальцев он опустил меня на матрас. Когда он ввел внутрь первый предмет и сказал: «Отгадай, что это?» – я не сразу поняла вопрос, но догадалась довольно быстро. Я не сказала «нет», не закричала и даже не сжала бедра. Вместо этого я позволила ему засовывать в меня предмет за предметом – маркер, металлическую резьбу лампочки, холодное горлышко пива – и смеялась вместе с ним, пока угадывала.

Тут важно задать вопрос: что есть меньшее, чем ничто? Отсутствие и аннигиляция. Ничего, пустота. Гусиное яйцо, утиное яйцо, большой и жирный ноль. Отрицание и небытие, несущность и несуществование. Исчезновение, уничтожение и (пошел ты на хер, Ницше) нигилизм. Вот что я думала о себе.

* * *

Вскоре после того, как мы с Чедом расстались, я раздвинула ноги – перед мальчиком, у которого текли слюни, пока мы целовались, перед двумя незнакомцами на пляже, которые имели меня по очереди, перед парнем, который снял протез ноги и шлепнул меня по заднице на бейсбольном поле. Пара кузенов давала пять друг другу над моей спиной, пока засовывали в меня свои члены, а однажды я проснулась на кровати в Филадельфии после опьянения наркотиком для изнасилования, и использованный презерватив прилип к моей спине как банный лист. Парень с безумно яркими глазами. Белый парень с дредами. Парень, который удобно жил неподалеку. Парень, который мне больше всех нравился. Это далеко не весь список. Я не помню их всех – людей, которых я впускала в себя, часто без презервативов, и я наверняка не смогла бы сказать вам тогда, за чем я гналась, но сейчас я могу сказать: в те короткие моменты, когда мужчины пробуривались между моих бедер, я принимала секс за возможность любви. Конечно, эта любовь была односторонней. Шлюха – одноразовая вещь в мире подростков. Но я верила, что никто и никогда не испытает каких-то чувств к такой нелюдимой девчонке, как я, слишком долго, поэтому я наслаждалась всеми теми минутами, которые могла заполучить, и прижималась к ним так сильно, как только могла.

Вчера кто-то спросил меня, как я справляюсь с последствиями секса без любви, и мне пришлось думать над ответом дольше, чем ожидалось. Конечно, я продолжала одурманивать себя травкой, но это было не все. Травка не может волшебным образом убрать душевную боль. Я справлялась с пустотой, купившись на миф о классной девчонке. Классная девчонка часами наблюдает за тобой на репетиции группы, ни разу не показав, что ей скучно. Она занимает как можно меньше места. Смотрите, как она складывается сама в себя, пока не станет такой крошечной, что ее можно будет засунуть в бумажник. Она смеется над шутками в духе: «Что сказать женщине с двумя фингалами под глазами? Ничего, ведь ты уже сказал ей дважды». Она смеется над шутками в свой адрес, хотя ей впору было бы дать тебе по яйцам. Классная девчонка не признает своих чувств или потребностей. И уж точно она не говорит о них вслух. А если она это делает, то сразу же становится ворчуньей, занудой, нуждающейся и навязчивой, властной и истеричной. За все годы моей жизни мои потребности никогда не брались в расчет. Если бы вы спросили меня тогда, что мне нужно, на самом деле нужно, то я не смогла бы вам ответить. Вместо этого я была бы отстраненной, спокойной, холодной, как полночь в октябре, но внутренне я бы ругала себя за то, что все время чувствую себя так ужасно за то, что вообще что-либо чувствую.

* * *

Отправляясь в путь, мы сели в «Фольксваген» – я, Мишель и Мальчик, который мне больше всех нравился. В торговом центре было полно игровых автоматов, а «Семейка Аддамс» был нашим любимым, и мы выкладывали четвертаки на стекло этого автомата, предупреждая всех, кто интересовался, что мы от него никуда не уйдем.

Я уверена, что все мы были напрочь обкуренные – как, в общем-то, всегда, – и иногда все, что мы могли достать, был швэг, куча семян и стеблей, а в худшие дни все это смешивалось с тем, на что мы никогда в здравом уме бы не согласились. Может, это был шум, постоянный звон в воздухе, а может быть, мигающие огни, но Мальчик, который мне больше всех нравился, самый крутой на целые мили вокруг, сделал два шага назад во время игры в мультибол и тут же потерял сознание. Мы с Мишель переглянулись, затем присели рядом с ним на корточки, зовя его по имени и легонько шлепая по щекам. Когда он пришел в себя, то на секунду огляделся по сторонам, затем его глаза закатились так, что стали видны только белки, а после этого он снова потерял сознание. Когда он упал в третий раз, мы подперли его плечи своими и вытащили на улицу, опасаясь, что в любой момент здесь могут показаться полицейские. Мишель не умела водить, а я была еще слишком маленькая, чтобы получить права, но она все равно села на водительское сиденье и так яростно переключила передачи его машины, что он наконец сказал: «Я поведу», – и занял ее место.

Мальчик, который мне больше всех нравился, на следующий день был в полном порядке. Он проспал все сигналы, которые подавал ему мозг, и больше никогда не вспоминал об этом.

Только вот я так не могла.

В тот момент, когда он упал на пол, мое зрение сузилось. Я была уверена, что буду следующей, и чувствовала, как мое тело готово сдаться: пульс напоминал барабанную дробь, шея вспотела, чувства обострены до предела, но лучше всего я помню жар игрового зала, сжавший меня, словно кулак. В моем мозгу вспыхнули неоновым светом два слова: «Свежий воздух», «Свежий воздух», «Свежий воздух». Я бы хотела, чтобы все прошло, когда я вернусь домой, но я пролежала в постели всю ночь, мои глаза слабо фокусировались в темноте, а мысли бежали так быстро, что я не могла нормально дышать. Прижавшись телом к стене, я не остыла, поэтому пробралась в коридор и встала перед термостатом, который мать держала на отметке в двадцать четыре градуса – этот прибор было запрещено трогать всем, кроме родителей. Я сдвинула рычажок влево, и в конце концов температура упала до двадцати градусов. Где-то в районе пяти утра я смогла заснуть.

Я ругала себя. «Как можно без физической причины падать в обморок? – думала я. – Это же так тупо». У меня не было никаких понятий, которыми я бы могла объяснить то, что со мной происходило. До гугл-поиска оставалось еще шесть лет, и я точно не собиралась рассказывать никому о том, что чувствуют мои разум и тело. Меня бы отправили в больницу, я была уверена в этом. Даже я считала себя сумасшедшей – странной, сломленной. А еще я думала, что я одна такая. Несколько лет спустя я посмотрела рекламный фильм, в котором известный дуэт певцов кантри боролся с тревогой и паникой, и эти тридцать минут у телевизора заставили мой пульс подскочить. Наконец-то я поняла, как называется то, что со мной не так.

Я завидовала Мальчику, который мне больше всех нравился. Он поспал одну ночь, и она стерла для него то, что он посчитал случайностью, но я видела, как сильный, подтянутый парень падает, как лезвие гильотины: стремительно и тяжело. Это тут же напомнило мне, что я и близко не так сильна, как притворялась. Плотину моей тревоги прорвало, и в течение следующих десяти лет у меня случалось по несколько приступов паники в день. Я не понимала, что со мной, а поэтому не могла определить, что вызывает эти приступы. Казалось, что причиной может быть все что угодно: присутствие в помещении или на улице, толпы людей, очереди, тесные пространства, пинбол, а больше всего – жара. «Британника для подростков» отмечает, что «тепло и температура – не одно и то же», но я не была ученой. Мое тело воспринимало и тепло, и температуру одинаково: как угрозу.

* * *

Однажды после дикого угара я вернулась домой поздним вечером, а Майк со своим другом Кевином, то есть мой привилегированный брат, были единственными в доме, кто не спал, они смотрели мультики при выключенном свете. Им было по двенадцать лет, и у них наступил тот мерзкий возраст, когда мальчики забывают о существовании душа и живут только ради пердежа. Я проскочила мимо них к себе в комнату, где поняла, что очень сильно под кайфом и что мне скучно. Так что я присоединилась к ним на диване, где без перерыва говорила три часа подряд, делая паузы только для того, чтобы дать им перевести дух между взрывами смеха. Даже если мне заплатят миллион долларов, я не смогу передать, что же именно я им говорила, но мой мозг горел от энергии, которую вырабатывала кислота, и в конце концов я настолько утомилась, что вырубилась.

На следующий день Майк постучал в дверь моей спальни, и я издала стон в знак того, что он может ко мне обратиться. Он сказал: «Ты впервые за много лет заговорила со мной. Это было приятно». Затем он ушел. Я до сих пор думаю об этом, о том, как легко обратить свой мир так далеко внутрь себя, что забываешь замечать людей рядом. Нет, даже не забываешь. Все может быть настолько плохо, что ты не способна видеть никого за пределами себя.

Я не избегала Майка специально, но я не могу сейчас не думать о том, как сильно младший брат нуждался в том, чтобы его заметила старшая сестра. Каким одиноким он должен был чувствовать себя в те годы, когда я просто проходила мимо него, не говоря ему ни слова и даже не кивая. Неужели все мы жили, охваченные чувством невидимости, изоляции? Как будто мой отец сумел сожрать все узы, которые когда-то связывали нас всех вместе, и мы вчетвером, сидя каждый в своей комнате, были уверены, что наши страдания принадлежат нам, и только нам.

* * *

Зависимость – это уроборос, змея, пожирающая свой хвост: когда ты скатываешься в глубину кайфа или загула, то клянешься, что это в последний раз, такого больше не будет – last time, bitches, – но на следующий день во время отходняка сталкиваешься с той реальностью, от который ты все это время пыталась убежать, и раз! – ты снова пьяна в хлам или под кайфом захлебываешься собственным змеиным хвостом. Я повесила свою заначку с ЛСД на стену (она быстро расплавилась и стекла вниз по этой стене). Я знала, что если снова уйду в отрыв, то могу не вернуться. Вместо этого я обдалбывалась травой и таблетками, а также боролась со своим самодиагностированным тревожным расстройством. Я проводила любую свободную минуту за пределами дома, а если оказывалась дома, то запиралась у себя в комнате.

Однажды мать постучала в дверь моей спальни, и я крикнула ей: «Уходи». Совершенно обычное проявление моего говнистого характера в тот период. Но она все равно вошла и сказала, что меня кое-кто ждет в гостиной. Когда я спустилась туда, то увидела двух офицеров в форме, стоявших по центру комнаты. Мать сказала: «Садись», – и я села на диван. В одном из копов я узнала дорожного регулировщика, который работал в моей старшей школе.

– Твоя мама беспокоится, что ты идешь по кривой дорожке, – сказал офицер Пэтчи Гоути.

Мое тело обдало жаром.

– Я знаю, твои друзья сейчас кажутся тебе важными, но если ты продолжишь так же себя вести, нам придется отвезти тебя в Лейкленд, – сказал регулировщик.

Лейкленд – это учреждение нашего округа для душевнобольных и немощных, а также для несовершеннолетних преступников. В начальной школе наш хор посещал тамошних стариков, чтобы петь им колядки, и мой голос едва пробивался сквозь ужас, который я испытывала при виде их капельниц и больничных уток. В старших классах мы иногда ездили ночью по заброшенным грунтовым дорогам на территории Лейкленда ради кайфа. Когда мы приезжали на поляну, Мишель выключала фары и давала три гудка, чтобы проверить, не врут ли местные страшилки. При этом пациенты должны были вылезти и окружить нашу машину, но, к нашему разочарованию, ни разу так не сделали.

Я притворно вытянула запястья перед ними и сказала:

– Ну давайте.

– Ты думаешь, мы шутим? – крикнул офицер Пэтчи Гоути. – Ты хоть знаешь, что там происходит? Ты себе такого дерьма и представить не можешь. Там страшно.

– Я этого не боюсь, – сказала я.

И в кои-то веки мне и правда не было страшно.

– Возьми себя в руки, девочка, – предупредил регулировщик. – Неужели тебе не жалко маму?

Он сделал паузу и огляделся вокруг.

– Твои родители дали тебе хороший дом. Они о тебе заботятся. Не забывай об этом.

Я посмотрела на мать, всю в слезах. «Ну и ссыкло», – подумала я. Затем я уставилась на полицейских. «Сделайте что-нибудь, – думала я. – Обратите внимание на то, что тут творится. Вас же этому учили. Заметьте это. Заметьте угрозу. Заметьте. Заметьте. Заметьте ее».

Один из них повернулся к матери и пожал плечами, а другой похлопал ее по плечу. Все эти действия говорили: «Мы попытались. Удачи вам со всем этим».

Когда они уехали, я усмехнулась матери:

– Ты хочешь, чтобы я убралась отсюда? Ну так выгони меня на хер. Я готова свалить.

Она вытерла слезы на щеках.

– Господи, Лиза. Я пытаюсь помочь тебе, – ее взгляд обратился к ковру. – Я не знаю, как тебе помочь.

* * *

Сейчас мне трудно вспомнить, где тогда была моя семья, но однажды летней ночью весь дом оказался в моем распоряжении. Майк, скорее всего, спал у Кевина. Мать, вероятно, выступала где-то далеко, настолько, что для этого ей потребовалась сумка для ночевки. Отец ушел на работу так поздно, что я была уверена – он не вернется до рассвета. Я никогда не приглашала гостей до этого, но позвала Мишель и Белого парня с дредами. Вместе мы выпили бутылку водки и ящик пива, а затем выкурили три грамма травы. Короче говоря, мы нахлобучились. Я оказалась в душе с Белым парнем с дредами, а затем переместились наверх, чтобы продолжить заниматься нашим ужасным сексом там. Когда он оказался сверху, то задал всего один вопрос: «Почему у тебя такие толстые бедра?»

В конце концов мы втроем вырубились на одеялах в подвальной спальне, туда не проникал свет, поэтому там не было ничего видно. Я проснулась от ощущения, которого давно не испытывала: что в одном с нами помещении есть кто-то еще. Когда я открыла глаза, то увидела в дверном проеме силуэт своего отца, освещенный лампами дневного света. «Британника для подростков» отмечает: «При изготовлении содержимого атомной бомбы выделялось огромное количество тепла». При виде отца мое тело обдало жаром. Ко мне пришла такая ясная мысль, что я до сих пор чувствую ее у себя в сознании: «Нам конец».

Я растолкала локтями Мишель и Белого парня с дредами, мы втроем сели и уставились на фигуру в дверном проеме.

Из темноты отец задал нам вопрос:

– Ребята, хотите чизстейков?

Я откашлялась и промямлила что-то утвердительное. Когда я поднялась наверх, свидетельства нашей вечеринки были повсюду: пустые бутылки и опрокинутые стаканы, сигареты, высыпавшиеся из пепельниц, наша одежда на кухонном полу. Я оделась и выпрямилась, мое тело было уже готово взорваться, когда во входную дверь постучали – это был наш ужин. Мы сидели на диване в гостиной, по телевизору что-то показывали, уже не помню что, а отец шутил с нами. Я почувствовала, что Мишель смотрит на меня, и встретилась с ней взглядом для телепатического разговора.

Мишель: Слы-ышь, это чё за херня?

Я: Да-а, я тоже в шоке.

Мишель: Можно мы уйдем? Я хочу свалить.

Я: Нет, нельзя. Ешь сэндвич.

Мишель: Мне нужно бояться?

Я: Да.

Злодеи не одеваются в черное и не подкручивают свои усы, пока придумывают, как бы сделать вас несчастными. Их не так-то просто вычислить. Как было бы легко жить, если бы это было так: если бы мы могли замечать опасность при каждом ее приближении. Но насильник – это карта, на которой не проведено ни одной линии. Где-то здесь есть драконы. Нельзя предсказать, куда ты по ней идешь, или отметить, где ты уже была. Есть только вероятность того, что ты будешь вознаграждена или наказана, и твое поведение мало на это влияет. Если ты ребенок, который изучает пустую карту, если ты постоянно смотришь на нее в поисках подсказок и не находишь их, то продолжаешь блуждать в потемках, ты растеряна и не знаешь, что тебя может ждать. Ты ходишь вокруг этой пустой карты на цыпочках, уверенная, что быть той, кто сделает на этой карте первую пометку, оставить след на этом чистом холсте – значит провести прямую линию от тебя к беде. Лучше вообще никуда не двигаться, оставаться невидимой. Лучше позволить карте оставаться такой загадочной, насколько она сама этого захочет.

* * *

Тот вечер с чизстейками – это предпоследнее воспоминание о моем отце у нас дома. За пару месяцев до того, как мне исполнилось шестнадцать, развод моих родителей был завершен на почве «крайней жестокости». Если родители и устроили со мной какие-то особые посиделки после школы, чтобы объявить о разрыве, то я этого не помню. Я помню, что их ссоры больше не оставались за закрытой дверью и не сопровождались приглушенным шепотом. Они ругались всегда, как только видели друг друга и давали повод, и, несмотря на всю свою слабость, которой, как я считала, была поражена моя мать, мне было ясно, что она сбросила старую кожу. У новой матери, которая возникла после этого преображения, уже было свое мнение. Эта новая мать кричала в ответ. Мой отец по-прежнему бушевал и кричал, и именно тогда все мы должны были бояться больше всего; уход от обидчика – это самый опасный период. Но иногда я сидела на кухне, смотрела, как они набрасываются друг на друга раз за разом, и улыбалась. Слишком долго я думала, что улыбалась потому, что была испорченным подростком, но теперь я понимаю, что это была улыбка облегчения. Наконец-то восторжествовала хоть какая-то справедливость. Наконец-то теперь не я одна боролась против отца.

Сейчас мать говорит мне, что узнала о наличии оружия у отца, хотя и не помнит точно, как именно. В назначенный судом день он должен был уйти из дома, но было ясно, что он не собирается уходить. Вместо этого он без перерыва твердил фразу, хорошо знакомую мне с детства: «Это мой дом». Он сказал матери, что разрушит все, прежде чем его заставят уйти отсюда.

Тогда мать обратилась в полицию, и те были готовы действовать, едва услышав слово «оружие». Она условилась о тайном сигнале с подругой. Если она звонила подруге и говорила: «Пойдем в кино», – это было сигналом к тому, чтобы подруга вызвала полицию. Она объясняла эту схему подруге, когда отец подъехал к дому, поэтому мать начала повторять снова и снова: «ПОЙДЕМ В КИНО, ПОЙДЕМ В КИНО, ПОЙДЕМ В КИНО», – так что полиция приехала, чтобы увести его. Мать говорит, что мой брат был в гостях у друга, и я подозреваю, что он всегда там был; Майка нет во многих подобных воспоминаниях, этот мальчик был достаточно умен, чтобы проводить дома как можно меньше времени.

Я сидела на лужайке, прижав колени к груди, и смотрела, как отец носит вещи в фургон. Я ни минуты не верила, что все будет вот так просто. Он вернется, если только полицейские не планируют жить у нас круглосуточно. Я была уверена в этом. Я выдергивала траву с корнем из земли и слушала, как он кричит в пустоту: «Это Америка! У человека есть право иметь дом. Я оплачиваю счета. Кто вы такие, чтобы заставлять меня покинуть СВОЙ дом?» Позже в тот день сосед сменил нам замки, но в течение нескольких месяцев после этого, клянусь, я слышала, как отцовские ключи скрежетали о замочную скважину – он изо всех сил пытался попасть обратно. Я никогда уже не узнаю, правда ли он был там и делал это. Мне было слишком страшно проверить, так ли это.

Кажется странным, что если выкинуть из семьи одного человека, то в результате это лишь поможет развитию остальных. Многие считают, что развод – это самое пагубное, что только можно затеять, когда у вас дети, но все, чего я когда-либо хотела, – это жить без отца. Мать рассказывает, что мне было четыре года, когда я впервые спросила ее, можно ли нам переехать. Для нее это одна из очаровательных историй, когда дети говорят самые странные вещи, но я слышу здесь мольбу о безопасности, призыв к побегу. Уверяю вас, даже в таком маленьком возрасте я не хотела, чтобы мы переезжали вместе с ним. Я хотела быть как можно дальше.

Тем не менее, когда отец ушел, а мать часто пропадала на работе, мы с Майком снова сблизились. Мы проводили неловкие часы, играя на лужайке перед домом, слушали «Нирвану» и Pearl Jam, Бетховена и Боба Марли. Мы были чудаками с ветром в головах и оказались на свободе. Я медленно сбрасывала свою броню, и та подлость, которую я так долго носила в себе, таяла в моменты озарения. Моя ярость долгое время помогала мне чувствовать себя ближе к отцу, а переход к доброте был еще одним актом отказа от него, от всего, чему он учил меня.

Впервые с ранних лет я и Майк делили общее пространство нашего дома, смеялись до колик на диване за просмотром «Мистера Бина» и шоу «Чья это строчка?», играли в пики с Мишель и Кевином за нашим кухонным столом. Вечером мать могла принести нам ведро из KFC или пакет дешевых тако, и мы с жадностью и благодарностью поедали все это. Может, размер нашей семьи и уменьшился, но мы с Майком стали приятелями, и после стольких лет, проведенных в одиночестве, я очень скучала по своему другу.

Глава 6

Развитие

Опасно верить в то, что у вас есть одна главная проблема – большое препятствие, которое достаточно устранить, и вы станете самыми счастливыми. Люди думают так: «Я буду счастлив, когда стану стройнее, когда стану богаче, когда у меня появятся лучшая работа или партнер», – но они не понимают, что все гораздо сложнее. Да, мой отец убрался из моей жизни, но без него, чтобы сосредоточиться на ней, я должна была понять, как жить в руинах своего тела. У меня появился избыток энергии, потому что когда-то вся она отдавалась ему. И он забирал ее. Куда все это должно было деться после того, как его не стало рядом? Шар моего отца, который крушил все на своем пути, раз за разом прилетал в меня по меньшей мере шестнадцать лет. Я была разрушенным зданием.

Майк говорит, что никогда не забудет затишье, которое наступило после того, как отца выгнали из дома. В его отсутствие появилась «какая-то оглушающая тишина», которую Майк сразу же почувствовал. Я не помню этой тишины. Вместо нее я слышу электрический гул усилителей и аккордов, потому что мой брат быстро становился гитарным виртуозом. Он всегда был таким. Хорошо разбирался во всем. Если у нас появлялась видеоигра, он осваивал ее за пару дней. Он увидел объявление о пианино, которое отдавали бесплатно, и каким-то образом умудрился втиснуть его к себе в спальню. К концу того же дня он играл композицию «Лайнус и Люси» Винса Гуаральди. Еще через неделю он заполнил дом каким-то фантастическим шумом, как в мультиках, сыграв вступление к «Венгерской рапсодии № 2» Листа. Я не сомневаюсь, что если бы он нашел какой-нибудь древний музыкальный инструмент на месте археологических раскопок, он бы взял его в руки и пару минут повертел перед собой, а затем смог бы сыграть на нем любую песню, которую вы только попросите. Наши с ним таланты различались, но главное отличие было в том, что его талант было слышно. Его развитие можно было воспринимать на слух. У меня не было ничего столько же четкого, чем можно было бы измерить мое развитие. В «Британнике для подростков» четко сказано: «У большинства живых существ даже самые крупные изменения происходят так постепенно, что разницу невозможно заметить от одного дня к другому. Должны пройти недели, месяцы или годы, прежде чем изменения в росте становятся достаточно сильными, чтобы их можно было заметить».

Но кое-что у меня все-таки явно изменилось: я окончила старшую школу в семнадцать лет и при этом выглядела скорее как хиппи, чем как девчонка-гот. Вскоре после этого я бросила курить травку. Это стало невыносимо, потому что каждый раз, когда я накуривалась, у меня начинался приступ паники, а тело разрывалось от нужды вырваться на свободу. Я бы хотела написать, что тревога ослабла, как только я завязала, но, похоже, без чего-то, что могло бы заглушить эту тревогу, становилось только хуже.

Пока выпускники из моего класса приспосабливались к жизни в колледже, я бесцельно торчала в Нью-Джерси. Я собиралась поступить в художественную школу, но не сделала ничего для того, чтобы это случилось. Не написала ни одного письма с просьбой о поступлении. В итоге я мешкала и прозябала в кампусе местного муниципального колледжа. Каким-то чутьем я понимала, что в моей жизни должно произойти нечто большее, но я просто не могла понять, как этого добиться. Пока я училась в муниципальном колледже, мой преподаватель по скульптуре отправил мою работу в Колледж искусств и дизайна Мура и устроил мне в классе сюрприз: меня пригласили пройти там полный курс обучения. В том же семестре преподавательница по истории как-то раз отвела меня в сторонку и в отчаянии спросила: «Что ты здесь делаешь?!» Она предложила замолвить словечко, чтобы я перевелась в университет Ла Саль. На оба этих предложения я ответила: «Нет, спасибо». Профессор истории покачала головой. «Почему?» – спросила она. И я сказала ей часть правды: «Я запуталась».

Другая часть правды заключалась в том, что я получала специальность по выпивке. В более ранние годы тусовок я пила только по выходным, но так как ради успокоения я теперь перестала брать в руки траву, то неизменно и ежедневно стала прикладываться к бутылке. Алкоголь помог мне достичь той тишины, которую Майк мог услышать без посторонней помощи. А еще алкоголь помогал мне спать, и теперь впервые в жизни я иногда спала по шесть или даже семь часов – это вдвое больше, чем я привыкла. Тогда я еще не знала, что отключиться и заснуть не одно и то же, что в состоянии опьянения редко наступает глубокий сон. Я пила, чтобы успокоить неуемную энергию своего мозга, но выпивка поддерживала его работу в активном состоянии, пока я лежала во власти этих темных чувств.

На третьем семестре колледжа я перестала появляться на занятиях. Мне было на них плевать, я не знала, что делать со своей жизнью и как досидеть до конца лекции без этой знакомой реакции в духе «бей или беги». Мать напомнила мне, что если я не получу высшего образования, то мне ничего не достанется после ее смерти – этот пункт в завещании говорит о ее собственном сожалении больше, чем о чем-либо еще. Она бросила свою учебу после первого семестра, чтобы работать, заботиться о людях, выйти замуж за очаровательного повара с густым акцентом и кабаньими бакенбардами. Я заверила ее, что вернусь к учебе, когда буду готова, но я не сказала, что ей не стоит переживать о том, что я откажусь от своей собственной жизни ради мужчины. Я не только была уверена, что не выйду замуж, но и придерживалась одного правила, когда речь заходила о свиданиях и сексе: никаких греков.

* * *

В свои девятнадцать лет я разлеглась на диване в гостиной перед телевизором с пачкой «Читоса» и ощутимым отсутствием стремлений. Я месяцами зависала перед ящиком, перекинув лодыжки через спинку дивана, и не отрывала взгляда от «Тома и Джерри», «Луни Тюнз», а когда мне было особенно тяжело – от «Семейки Брейди». Однажды я услышала, как мать вошла в дом – а это была ее гостиная в конце концов, – и даже не потрудилась поприветствовать ее. На самом деле, я просто не заметила ее, пока она не стряхнула мои поднятые лодыжки на пол и не сказала просто: «Найди работу», – перед тем, как пройти на кухню. Как будто эта мысль не приходила мне в голову. Конечно, она была права. Мне нужно было чем-то заняться.

У меня не было никакого опыта работы, поэтому я подала заявление в только что открывшийся стейк-хаус, пойдя по стопам своих родителей в ресторанный бизнес. Управляющий нанял Мишель и меня, и когда мы проводили открытие заведения для друзей и родственников, один из моих приятелей спросил: «Ты заметила сходство у всех, кто здесь работает?» Я оглядела всю эту свору ужасно одетых женщин и пожала плечами. Он в ответ сложил руки на груди и рассмеялся. Оказалось, что на управляющего подали в суд за сексуальные домогательства в трех разных ресторанах. Однажды вечером, когда я стояла у прилавка в ожидании своего заказа, он подошел ко мне сзади и прижал свой таз к моей заднице. Я повалила его на пол, а затем протянула руку, чтобы он поднялся.

– Еще раз тронешь меня, и больше не встанешь, – сказала я. – Понял меня?

Он кивнул и больше ко мне не приставал.

За первым столиком, который я обслуживала, сидели владельцы заведения, с которыми мне еще предстояло познакомиться. Они теснились в угловой кабинке, окруженные бумагами и самодовольством. Когда я подошла к ним и услышала их разговор, мышцы моей шеи напряглись. Они говорили по-гречески. Я представилась, но они продолжали болтать, не обращая на меня внимания. Я знала, каково это – быть греческим призраком, – и мне вспомнилось, как годами я стояла рядом с отцом, когда он забирал меня из греческой школы: я дергала его за рукав, а его рука отталкивала меня, потому что ему нужно было не отвлекаясь вести громкие разговоры с другими мужчинами. Я прислонилась спиной к перилам, держа поднос у бедра, и стала ждать. «Так ли уж сильно мне нужна эта работа?» – спрашивала я себя. Когда они наконец подняли глаза, то решили обсудить меня по-гречески. «Красивая», – сказал один из них. Другой добавил: «Я бы ей засадил». У него был тон человека, который выбирает плитку для ванной и ему уже надоело смотреть на образцы.

– Что хотите выпить? – спросила я.

Ручка дрожала у меня в руке. Когда я вернулась, то поставила их виски и чай со льдом на картонные подставки, а затем приняла у них заказ на обед. Нас учили все повторять.

– Два салата «Цезарь», один с лососем, другой с курицей, бургер с грибами и швейцарским сыром средней прожарки, крабовые котлетки и стейк стриплойн средней прожарки. Это все, джентльмены?

Они хмыкнули в знак согласия.

– Отлично, – сказала я бодро, словно щенок, прежде чем перейти на свой низкий голос. – И кстати, miláo Elliniká, malakas.

«Я говорю по-гречески, мудилы».

Они ошеломленно уставились на меня. Я думала, кто же из них скажет мне, чтобы я свалила с их территории. Вместо этого скучающий босс-плиточник сказал мне:

– Тебя никогда не уволят.

Это была рискованная гарантия, выданная девушке, которой нечего терять.

* * *

«Британника для подростков» отмечает: «Развитие дает способность двигаться вперед, принимать правильные решения и, прежде всего, продолжать развиваться». Я никогда не узнала бы, какое решение правильное, даже если бы оно само подошло ко мне и поздоровалось. На самом деле, я бы отпихнула это Правильное решение, чтобы подобраться к мерзавцу, который за ним скрывается: его имя Плохой поступок.

Я проработала в том ужасном стейк-хаусе, а по совместительству ночном клубе, оформленном в стиле Дикого Запада – да, вы все правильно прочитали – целый год, но было бы хорошо, если я запомнила хотя бы треть всего, что там было. Мы пили во время и после нашей смены, полулитровый запотевший бокал, полный рома, вечно стоял рядом с моей кассой, и время от времени мы так напивались, что засыпали на ковриках барной стойки и просыпались к началу своей смены на следующий день, а наши тела были закоченевшими и насквозь провонявшими потом и выпивкой. Я хорошо знала этот запах, который просачивался сквозь мои поры на коже. Точно так же вонял мой отец. Когда я добиралась до дома, то отрубалась под работавший телевизор. Благодаря марафонам сериалов «Закон и порядок» и CSI я чувствовала себя не такой одинокой.

И все равно я искала любовь, а мои внутренние барьеры все так же отсутствовали, как и в пятнадцать лет. Я спала с серфером, который меня бросил – сначала трахнул женщину вдвое старше меня, а потом переехал на Гавайи. Потом был профессиональный хоккеист, у которого чудом сохранились все его родные зубы, он привел меня к себе домой, а через год я оказалась в другом баре рядом с его картонной фигурой в полный рост, но не могла вспомнить ничего из той ночи. Еще были перепихоны с двумя поварами – один в моей машине, а другой перед самым ранним открытием заведения, может быть, в четыре утра. Он вынюхал с моей задницы дорожку кокаина, прежде чем сделать с моим телом все, что хотел, а в это время его, как я понимаю, уже бывшая девушка – причем с ней я училась в средней и старшей школе – колотила руками и ногами в дверь его паршивой квартирки. Парень попытался обставить все это так, как делают полные мерзавцы. Он изрек старую как мир фразу: «Эта сука просто спятила», – и когда я представила, как она отбивает себе все ладони этим прохладным летним вечером, у меня в голове она выглядела так же, как и в седьмом классе: ее светлые волосы убраны в хвостики с розовыми лентами, зубы подперты серебряными брекетами. Она оставалась у двери очень долго, так что я не могла уйти, поэтому я оставалась там после секса, которого не хотела с самого начала, меня мутило от выпивки и отвращения к самой себе.

На следующее утро я проснулась в своей постели и обнаружила, что моя машина припаркована параллельно дому в саду у матери. Я не помню, как ехала домой. Я часто не помнила об этом. Но тем не менее я, наверное, залезла на водительское сиденье и одну руку положила на руль, а второй прикрыла глаз, чтобы картинка не двоилась.

То, что я ни разу при этом не пострадала и не пострадал кто-либо еще, кажется мне незаслуженным чудом. Не всем так везет. Один мой знакомый бармен вырубился за рулем и погиб в аварии, оставив одних жену и маленького ребенка. Другой приятель-бармен отсидел пять лет за убийство на дороге. Я знала десятки людей, которые потеряли права из-за вождения в нетрезвом виде, в том числе и Мишель. Работая барменшей, я приучилась определять, когда кто-нибудь выпил уже слишком много, и у таких ребят я вырывала из рук ключи от машины, прежде чем усадить их в такси. Затем я сама напивалась и ехала домой за рулем машины, которая была заправлена высокомерием и бессилием.

Хотя я была уверена, что стейк-хаус, он же ночной клуб в тематике Дикого Запада убьет меня – об этом говорили бухло, дикий график и пули, которые непонятным образом торчали в подвальной стене этого заведения, – но мне трудно было уволиться. Платили там слишком хорошо, чтобы от этого отказаться. Если взглянуть на все это под финансовым углом, то в девятнадцать лет я зарабатывала больше, чем сейчас, когда преподаю. Я зарабатывала больше, чем моя мать. Я получала так много, что у меня не было времени все это тратить. Я приходила домой после смены и вываливала кучу денег на комод, а затем вырубалась, чтобы проснуться и повторить то же самое. В конце концов я сгребла все эти деньги и купила на них новенький «Джип Вранглер» из салона, потому что такой девушкой я и хотела быть: веселой, спокойной, пляжной. В одном из самых поэтичных абзацев «Британника для подростков» утверждает: «Рост борзой можно замедлить неподходящим кормлением, но нельзя заставить ее стать размером с пекинеса». Я так хотела быть пекинесом: иметь популярную породу, получать призы на выставках, чего-то стоить, но я не была даже недоедающей борзой. Я была потерянной и вечно жаждущей дворнягой, что бродила по барам Южного Джерси в поисках чего-то или кого-то, за кого можно было зацепиться.

А потом я встретила Мэтта.

* * *

Мишель была на год старше меня и уже стала завсегдатаем пивнушки, в которой работала мама Чеда, моего ужасного первого парня. Этот бар, с любовью (или насмешкой) прозванный «Вуд» [7], представлял собой длинное сырое помещение без окон с ковровым покрытием на стенах, которое поглощало нескончаемый дым, заполнявший все пространство. Три сорта пива на разлив, кантри в музыкальном автомате. Рядом с «Вудом» располагался мрачный винный магазин, в котором работал красивый парень по имени Мэтт. После смены я присоединялась к Мишель в баре, а Мэтт сидел там на табурете или кидал дротики, тратя заработанные за день деньги на литр пива. Я так сильно ненавидела это место, что особо не высовывалась, рисовала картинки в полудреме и огрызалась на всех, кто пытался со мной заговорить. Когда у меня было особенно дерзкое настроение, я клала на свою бутылку тампон. Никто даже и не пытался заговорить с Тампонщицей.

Сначала Мэтт понравился Мишель – она искала свою любовь с той же распущенностью, что и я, – и я беспокоилась, что пересплю с ним. Мишель, к которой я больше всего испытывала что-то вроде любви, осталась бы в результате очень потерянной. Но когда она пригласила его на свидание, и тот согласился, он отшил ее. После этого она сказала мне: «Хочешь его? Он твой».

Я разносила напитки в TGI Friday’s, куда устроилась, ошибочно решив, что это будет более нормальное место работы, где ничто не заставит меня спать на полу бара слишком пьяной, чтобы добраться до дома. Однажды вечером, когда я закрыла бар – пополнила запасы «Короны», протерла емкости с выпивкой под рукой, охладила и положила все в холодильник и сложила посуду для фруктов, – я отправилась в «Вуд». На парковке я сняла свои удобные барменские туфли и напялила десятисантиметровые каблуки, из-за которых мои ноги, затянутые в сеточку, казались длиннее, чем они есть. Моя смена была изнурительной, бар был заполнен парочками, и все эти люди касались друг друга, улыбались друг другу, хихикали.

Войдя в «Вуд», я увидела Мэтта, который сидел на табурете спиной ко мне и разговаривал с более взрослой женщиной. Я подошла к нему сзади, обхватила одной ногой его талию и физически оттащила его подальше. Как шавка, которая помечает свою территорию. Два вечера спустя мы пошли на наше первое свидание в джаз-бар в Филадельфии, где я не отставала от заданного им темпа, повторяя выпитое количество кружек пива и рюмок. Мы слушали, как хоум-бэнд исполняет джазовые стандарты, как древний мужик выдает ноту си третьей октавы, от которой загудели наши ребра, и разговаривали, а наши лица были так близко друг к другу, что остальные посетители исчезли. Мы оба искали собеседника, который бы понимал, как ужасен Южный Джерси, кто знал бы, что в жизни есть нечто большее, чем ерунда, которой нас пичкают в старшей школе. Мы говорили об искусстве, театре, путешествиях и считали себя до абсурда искушенными. Когда мы обнаружили, что послушали первым один и тот же альбом – «Business as Usual» группы Men at Work, то посмотрели друг на друга с облегчением. Мы казались двумя предложениями, выдернутыми из одного абзаца.

В конце вечера он припарковал свой фургон на темной улице, и нервы заставили меня тараторить с безумной скоростью. Я без умолку болтала о книгах, фильмах и мире в целом – о чем угодно, лишь бы не оставлять места для отказа. Вместо того чтобы испугаться, он был очарован; волна адреналина прошла по всему моему телу, когда мы поцеловались, наши длинные волосы спутались, как тонкие паутинки. Когда я встала, чтобы уйти, он закрыл раздвижную дверь и сел на моем пути. Мой желудок совершил сальто. Неужели он изнасилует меня, если я завершу вечер всего лишь поцелуем? Но он рассмеялся – это оказалась всего лишь шутка, если вы не поняли, – и мы договорились встретиться следующим вечером. С ним что-то во мне изменилось: я заставила его дожидаться месяц, прежде чем переспала с ним. Когда мы наконец занялись сексом, я была пьяна в хлам. Я помню музыку, запах ванильных свечей, синие праздничные гирлянды, которые были прикреплены и мерцали по периметру моего потолка. Жесткий и грязный ковер в спальне моего детства давил мне на спину. Но мое сознание не зафиксировало сам секс. Годы спустя я рассказала ему об этом провале в памяти, и на его лице отразилось разочарование. Не промелькнуло никакой заботы о моем фрагментарном забытьи или упоминаний о ликере Black Haus, который помог мне достичь такого состояния. Никакого спора о согласии – понятии, которое в 1996 году было еще в самом зачатке. Вместо этого он сказал с грустью и сожалением: «Блин, а я был хорош той ночью».

Через два месяца после нашего первого свидания мы с Мэттом сидели на моей кровати, и ни с того ни с сего он вдруг разрезал воздух этим заявлением:

– Я люблю тебя.

Мое тело задрожало, а старый страх закипел под кожей.

– Ты ведь не всерьез? – настаивала я и прижала подушку к животу.

– Нет, я всерьез, – сказал он и придвинулся ближе, так, что наши колени коснулись друг друга.

– Может, сейчас ты всерьез, но это не по-настоящему.

Я рассматривала складку на его джинсах, синяк на своей лодыжке, что угодно, но только не его лицо.

– По-настоящему, – сказал он. – В тот день, когда ты вошла в «Вуд», я повернулся к Марти и сказал, что хочу жениться на тебе.

Мой пульс подскочил.

– Пообещай мне, – сказала я. – Обещай, что не передумаешь. Обещай, что не уйдешь.

Я ненавидела себя за то, что умоляла, за то, что совершенно не вела себя как крутая, но у меня не было выбора. Я должна была убедиться. Он обхватил мое лицо ладонями и сказал:

– Я всегда буду любить тебя.

Я посмотрела на него впервые с тех пор, как он сказал о любви: его голубые, словно гортензия, глаза смотрели в мои, а ресницы развевались, когда он моргал. Он видел, как я пью, рыдаю, грублю другим и морю себя голодом. И все же он хотел меня. Меня, девчонку, которую невозможно любить.

– Я тоже тебя люблю, – прошептала я, и из моих уст это прозвучало как любовь, которая бывает только когда тебе двадцать лет: это было твердое заявление, высеченное в камне.

* * *

Мой отец позвонил Майку и похвастался ему, что женится. После развода прошло меньше года, и мой брат рассказал, что, как и его невеста, наш отец теперь – снова истовый христианин. Я закатила глаза так сильно, что у меня заболели глазницы. На ум мне пришли расписные иконы, висевшие в его спальне под огромным изображением Крита в раме: инопланетные тонкие руки Богородицы, неотступные глаза Иисуса. У святого Стилиана, защитника детей, с его ниспадающей бородой и типично мужской лысиной, были глубоко печальные глаза. Все это было спектаклем. Для моего отца то, как ты выглядел в глазах других – благочестивым, веселым, хитрым – имело большее значение, чем то, как ты себя вел, и этот фасад был шит белыми нитками, был явной и глупой попыткой вызвать у моей матери ревность. Когда Майк рассказал ей об этих планах жениться, она сказала: «Боже, помоги этой бедной женщине», – но у этой бедной женщины все же хватило ума: через пару месяцев она разорвала помолвку.

Отец купил себе крошечное бунгало в пятнадцати минутах езды от дома моей матери и пригласил нас с Майком на ужин. Сейчас мне и самой непонятно, почему я согласилась. Может, я хотела быть рядом с Майком, чтобы убедиться, что ему не придется столкнуться с нашим отцом в одиночку. Может, мне было любопытно, какой дом он устроил для себя без нас. И то и другое, скорее всего, было близко к правде, но я знаю, что еще ближе: несмотря на все то, что он сделал, я все еще хотела, чтобы он любил меня.

По всему его дому были разбросаны знакомые вещи, как будто в своей прошлой жизни он побывал на гаражной распродаже. Кружка с радужными полосками, которой я как-то раз пользовалась для варки горячего шоколада, стояла на журнальном столике. Сломанная стереосистема без толку стояла на самом видном месте у стены. В прихожей была фотография нашей ия-ия в рамке, и рядом с ней – икона Богородицы. А над диваном висело то, что больше всего напоминало мне об отце. Это была та самая картина из спальни родителей, которая провела там всю мою жизнь, на ней было изображено клише с символами Крита: в одном углу виноградная гроздь, в другом существо с телом человека и головой быка, а вокруг дельфины. У отца еще была собака, лохматая дворняга, которую давно было нужно расчесать, кот по имени Джошуа и аквариум, полный унылых рыбок. Я не помню, что мы ели, о чем говорили и как долго там пробыли. Я сложилась пополам на краю дивана, голова собаки лежала на моих босых ногах, и я молилась, чтобы прийти в себя.

Когда я навестила его во второй раз, то купила упаковку из шести бутылок пива и пришла одна. На своем пути к взрослению я боролась со страшным словом – прощение – и проигрывала. Свои двадцать с небольшим лет я провела, вращая этим словом, как огненной дубинкой. Я спрашивала у всех, кого встречала, что это слово для них означает, и узнала, что у многих для такого случая заготовлены четкие и избитые фразы: «Он твой отец. Ты должна его простить. Это твой единственный отец». Я отвечала на это: «Иногда лучше вообще не иметь никакого отца, чем того, который есть», – и на меня смотрели так, словно увидели чудовище из сказок: неблагодарную дочь.

Пока я пишу это, «Книга прощения» Десмонда и Мпхо Туту лежит рядом с моим ноутбуком. Для меня все еще трудно разделить это слово на части, но вот что я поняла: никто не заслуживает прощения автоматически – ни из-за одной с тобой крови, ни из-за верности долгу или приличиям. Представление о прощении как о чем-то, что ты отдаешь, коварно. Почему мы должны отдавать еще больше себя тому, кто и так уже много забрал? По мнению некоторых, прощение – это то, что ты берешь для себя, и это звучит прекрасно, но я не знаю, что это значит. Правда. Как можно взять прощение для другого человека? Возможно, эти люди имеют в виду, что начать нужно с себя, и я считаю, что это верно во многих обстоятельствах, а возможно, во всех обстоятельствах, но в случае насилия над детьми, домашнего террора, в случае такой девочки, как я, которая была когда-то такой маленькой и беззащитной, – скажите мне, где тут взять прощение.

И все же я хотела попытаться. Я хотела пережить историю с отцом, выйти из нее, идти дальше без греческой обезьяны отца на спине. Я дала отцу пиво, мы выпили по бокалу, а потом уселись на его диван и стали смотреть Jeopardy! Для меня, наверное, это до сих пор лучшая партия, в которую я играла вот так в гостиной. Мне везло. Отец с восторгом посмотрел на меня и сказал:

– Ты всегда была умной.

Я хотела крикнуть: «Я знаю», – но вместо этого только улыбнулась. Он глубоко вздохнул, прежде чем заговорить.

– Прости меня, – сказал он. – За все.

Он положил свою теплую ладонь поверх моей. Я отдернула руку и посмотрела на него. Широко раскрытые глаза, легкая и мягкая улыбка. Он выглядел таким искренним, что я подавила слезы большим глотком пива.

– Все хорошо, – сказала я. – И ты меня тоже.

Тогда я еще не знала, как не извиняться за то, в чем не виновата, и, честно говоря, все еще чувствовала свою ответственность за то, как он себя вел. Уезжая, я подумала: «Может быть, теперь все будет по-другому», – но я ненавидела себя за эту свою надежду.

Несколько месяцев спустя я лежала в постели с гриппом, попеременно потея и дрожа, мое тело было наполнено тысячей вспыхнувших спичечных головок, и тут зазвонил телефон. Это был мой отец.

– Что я могу для тебя сделать? – спросил он.

– Ничего, – простонала я.

– Ну пожалуйста. Как мне помочь тебе?

Я подумала об этом, в то время как мой мозг был охвачен лихорадкой.

– Если тебе не сложно, свари мне авголемоно, – проговорила я.

Это был мой самый любимый суп в мире, терпкий сливочный бульон из яиц и лимона, который, я уверена, мог вылечить любую болезнь. До сих пор мой отец готовил лучший авголемоно из всех, что я пробовала.

– Я сварю, – ответил он. – Принесу тебе завтра.

Когда наступило завтра, я поворачивала свою затекшую шею каждый раз, когда на нашей тупиковой улице раздавался звук мотора, но отца все не было. Тот звонок стал последним, что я слышала от него в течение следующих трех месяцев. Когда он позвонил в следующий раз, я не взяла трубку. «Он что, считает меня настолько тупой?» – подумала я и впилась ногтями в ладонь.

* * *

Можно было бы подумать, что я отчаянно хотела выбраться из дома, в котором выросла, и съехала оттуда, как только мне исполнилось восемнадцать, но нет, я этого не сделала. Мэтт был на несколько лет старше меня, однако он все еще жил со своими родителями, и мы чередовали общение в его спальне на чердаке в стиле Грэга Брэди с моей детской спальней. Однажды вечером мы сходили в местный бар и напились там до такой степени, что когда мы вернулись к нему домой, я впервые в жизни увидела опоссума, то протопала за ним пять кварталов, пока Мэтт не уговорил меня отпустить это животное бродить ночью одному.

В углу своей спальни Мэтт складывал монеты, для этого ему служила огромная бутылка пива «Музхед», и пока он вынимал мелочь из карманов, он прыгал с ноги на ногу и размахивал рукой за головой, как бы демонстрируя ветвистые рога. Он выкрикивал то, что должно было быть лосиным кличем, а я задыхалась от смеха и в тот момент никого не любила так сильно, как Мэтта.

Утром я проснулась от того, что Мэтт стоял надо мной, и мое тело вздрогнуло.

– Какого хера? – сказал он.

Я быстро села. В моем теле зажглись все возможные сигналы тревоги.

– Что случилось? – спросила я и протерла глаза.

– Ты украла мои деньги, вот что, сука, случилось! – заорал он.

Я не стала объяснять ему, что зарабатываю в баре втрое больше, чем он, и что оплатила счет в баре накануне вечером.

– О чем ты вообще говоришь?

Синие вены как змеи извивались у него на шее. Он поднял с пола свои брюки и бесшумно потряс ими передо мной.

– Вчера вечером у меня была куча мелочи, а теперь там ничего нет. Ты сраная воровка.

Ну это просто зашибись. Лучше бы я встала, оделась и ушла навсегда. Тело заставляло меня поступить именно так. Оно накачивало меня кортизолом и говорило: «Беги, беги, беги». Но я не могла убежать от любви.

– Слушай, ты же положил деньги в свою бутылку вчера вечером. Ты разве не помнишь? Ты еще издавал звуки лося.

Я смотрела, как темная завеса поднимается и начинает пропускать достаточно света, чтобы воспоминания обрели четкость. Он сел рядом со мной на кровать и взял меня за руки.

– Боже мой, – сказал он. – Прости меня. Я очень тебя люблю.

И он выглядел таким искренним, что я остановила слезы и обняла его.

– Все хорошо, – сказала я. – И я тебя.

Но внутри у меня все горело. Я горела так до позднего вечера, когда мы отправились в бар, и там пинта за пинтой холодного пива затушили мой пожар.

Через несколько месяцев я подписала договор на аренду большого дома в неблагополучном районе, в десяти минутах езды от матери, но в противоположной стороне от отца. Мэтт, Мишель и я переехали туда вместе, и какое-то время я была уверена, что у меня в жизни новый этап. Я была независима, у меня было жилье и деньги. У меня была кухня, достаточно большая, чтобы я могла пройтись там колесом два раза подряд. У меня был пес, бассет-бигль по имени Данте, который не переставая лаял и преданно ходил за мной по пятам. Отец исчез из моей жизни. У меня был мужчина, который горячо любил меня – который говорил, что я важна для него. Я сделала его жизнь намного лучше. Он не мог без меня жить. Он оставлял мне любовные записки под стеклом моей машины, пока я работала, и покупал мне цветы просто так. Короче говоря, у меня было все, чего я только хотела.

Но что-то внутри меня закипало. Да, у меня все было, но бо́льшую часть времени я чувствовала себя ужасно. Что со мной не так? Я спрашивала себя об этом снова и снова. Почему я просто не могу быть счастливой?

* * *

Мне только недавно исполнился двадцать один год, когда я в последний раз навещала отца в его доме. Он хотел познакомить меня со своей новой женщиной и двумя ее детьми, а со времени того происшествия с забытым супом прошло достаточно времени, чтобы я смягчилась и предприняла еще одну попытку прощения. Праздники тоже пробуждали в нас сентиментальные чувства, так что на Рождество мы с Майком встретились в отцовском желтом бунгало. У меня было похмелье, и оно, казалось, сейчас сдерет с меня кожу живьем.

В доме меня обдало паром праздничной стряпни: в воздухе витала сладость какой-то приготовленной птицы, может быть, пирога, а еще чувствовалась какая-то затхлость, гостиная пахла скорее как чердак. Собаки не было, зато кот свернулся у меня на коленях, пока я сидя осматривалась. На полу мальчик лет шести или семи разбирал своих новеньких трансформеров из серии Power Rangers Turbo Deluxe Double Morphing Rescue Megazord. Я спросила:

– Эй, что это у тебя?

Мальчик не обращал на меня внимания, продолжая выстраивать рядами своих роботов. Майк сказал:

– Он очень стеснительный. Почти не разговаривает со мной.

Новая возлюбленная отца, пошатываясь, вышла из спальни, и я села прямо. Эта невысокая женщина без лифчика, с пепельными волосами, завязанными в узел, в спортивном костюме, который ни к чему не подходил, невнятно поздоровалась. Когда она обратила внимание на своих детей, ее голос стал резким, как порез бумагой с требованиями.

– Дай уже этим детям поесть, ради бога! – крикнула она в сторону кухни.

Я не знала, что какая-то женщина способна командовать моим отцом. Слушая, как она лает на него, я смущенно улыбнулась.

Мне бы хотелось, чтобы мое первое впечатление о ней было более добрым, но я скептически относилась к любой женщине, которая встречалась с моим отцом. Я не задумывалась о том, насколько тяжелой должна была быть ее жизнь, и о том, что могло привести ее к нему. Я еще не отточила до такой степени свою чуткость к людям.

После того как мы с ней неловко поболтали, дочь женщины вышла из своей комнаты с коробкой для рукоделия и опустилась на колени у подножия елки. Она вытащила из чулка маленький этюдник, легла на пол и начала рисовать. Она была на пару лет старше своего брата, а ее светло-каштановые волосы спадали прямыми, как спагетти, прядями на ее плечи и спину в пижаме. Она настолько напоминала мне себя, что мне сразу же захотелось ее обнять. Но вместо этого я опустилась на пол рядом с ней.

– Я Лиза, – прошептала я. – Что ты рисуешь?

В отличие от своего брата она на секунду посмотрела на меня, прежде чем вернуться к рисунку, ее лицо было круглым и бледным, как тарелка.

– Лошадку, – ответила она, смотря на бумагу, и действительно, там просматривались копыта еще не дорисованного животного.

– У тебя здорово получается, – сказала я, и кончики ее ушей засветились розовым. – Можно мне тоже порисовать?

Она вырвала для меня один листик, и я покопалась среди цветных карандашей в ее коробке, чтобы найти тот, у которого не был отломан грифель.

– Что мне нарисовать? – спросила я.

Она задумалась на несколько секунд, прежде чем ответить:

– Слона.

Я постаралась нарисовать лучшего слона, а потом отдала ей карандаш.

Когда она попыталась вернуть мне рисунок, я сказала:

– Это тебе, – и она улыбнулась.

Комнату обдало жаром.

– Это все твои карандаши? – сказала я, потрясла коробку с огрызками.

Она кивнула, и комната у меня в глазах снова закружилась.

– У тебя нет ничего другого, чем можно рисовать?

Она покачала головой, говоря «нет».

– Я сейчас вернусь, – прошептала я.

Я сказала отцу, что вернусь через тридцать минут, и поехала с опущенным окном в холодный декабрьский полдень к своему пустому дому. Я поднялась по лестнице в спальню, прыгая сразу через две ступеньки, и упаковала в сумку все, что у меня было: уголь, масло, акриловые краски, ручки, блокноты, кисти, – все, что только могло помешать миру передо мной кружиться.

Меня скрутило от чувства вины. Боже, я чувствовала себя такой виноватой. Я видела у нее в глазах ту же отчаянную жажду спасения, которую чувствовала всю свою жизнь, словно это был язык, на котором разговаривали только мы с ней, и как бы мне ни хотелось помочь ей – взять ее за руку и сказать, что мы вместе убежим, что не остановимся, пока не доберемся до Тихого океана, – я, очевидно, не смогла бы ее похитить. В двадцать один год я думала о службе по защите детей как об Иисусе или о Санте, то есть как о каком-то вездесущим существе, которое волшебным образом узнаёт, что где-то дела идут слишком плохо, и появляется из ниоткуда, как парни из квартета Boyz II Men, проскальзывающие на сцену прямого эфира в одинаковых белых льняных костюмах. Я не знала, что им можно позвонить. Когда люди говорили о службе помощи детям, всегда звучало так: «И тут приехали люди из DYFS». Никогда они не говорили: «Мы позвонили в DYFS». К тому же я уже отсидела с ним свой срок и выжила. Эта девочка казалась умной, и я была уверена, что она тоже справится. Я просто слишком остро отреагировала. Да. Вот так. Раздуваю из мухи слона, все дела.

Только сейчас я вижу жестокую правду, которую не могла осознать в тот день. Я упаковала свои вещи, чтобы купить себе выход из всего того, что чувствовала внутри своего горящего тела, в закручивающейся спиралью комнате: я испытала глубокое облегчение от того, что я – не она. Теперь уже не моя очередь.

Когда я протянула девочке свою огромную сумку с вещами, она уставилась на меня пустыми глазами.

– Это для тебя, – настояла я. – С Рождеством.

Одну за другой она вынимала кисти и краски, раскладывая их на полу. Я взяла пиво из холодильника и залпом выпила его до дна. Я не могла больше оставаться в этом доме. Я должна была уйти. Я выпила еще пива, придумала отговорку про заболевший желудок и помахала на прощание рукой. Я почти уже вышла за дверь, когда услышала свое имя и повернулась, чтобы увидеть эту девочку перед собой. Она обхватила меня за талию. Обнимая ее в ответ, я задрала голову вверх, мое горло сжалось, как застегнутая молния.

В ту ночь я уехала прочь от дома отца и плакала на пустых праздничных дорогах, ведущих в бар. Там я пила и пила, пока не залила свой мозг настолько, что воспоминание о той маленькой девочке оказалось на плоту, который отправлялся прямо в темное устье разума, замурованное плотиной моей психики. Вытеснение – это зверь. Оно задергивает шторы над всем, с чем слишком трудно смириться, и оставляет после себя лишь темноту. Как только солнце зайдет за эти скрытые в голове воспоминания, они больше не должны увидеть свет.

В конце концов Мэтт и Мишель присоединились ко мне у камина, мы обнялись, посмеялись и сказали тост, подняв свои пинты «Гиннесса». К концу этого вечера над днем нависла непроглядная пелена – это был последний раз, когда я пришла в дом своего отца, пока он был жив. Я забыла ту маленькую девочку, ту крошечную копию меня, и больше не вспоминала о ней, пока меня не заставили.

* * *

Четыре года спустя, в канун первого Нового года в этом тысячелетии, посреди ложной паники вокруг «проблемы 2000 года» мы пили пиво, наполовину уверившие в то, что все наши приборы одновременно отключатся, самолеты упадут с неба, а планета надолго погрузится во тьму. Мы с Майком устроили вечеринку в доме моей матери, в том доме, где он все еще жил, и там на лужайке было около десяти друзей, но я стояла за дверью и смотрела, как Мэтт, Кевин, мой брат и другие мальчики зажигают фитили и прошивают ночное небо выстрелами салюта из пионов, кроссеттов и римских свечей. У фейерверков были названия, которые явно намекали на авиабомбы и контузию от взрывов (типа Sky Bomb и Shellshock), так что я понимала, что в помещении мне будет безопаснее. Когда зазвонил телефон, я посмотрела на светодиодный экран и увидела номер звонящего. Это был мой отец. Мы не разговаривали с тех пор, как я покинула его дом в ту рождественскую ночь, чувствуя себя виноватой и больной. Тем не менее я сейчас выпила и была более великодушной, чем обычно. В конце концов это Новый год, и может быть, даже конец времен.

– Привет, пап.

– Можешь позвать к телефону мою дочь? – его голос дрожал, как будто он бежал, чтобы позвонить мне. Мышцы вокруг моих ребер натянулись.

– Это я, пап, – сказала я.

Параллельно я наблюдала, как один из зарядов фейерверка отправился на крышу нашего дома, а ребята давали друг другу пять в дымовом шлейфе, который за собой оставил этот заряд.

– Мне нужно поговорить со своей дочерью. Позови ее.

– Пап, я твоя дочь. Это я, – я отвернулась от веселья на улице и села на диван. Мне было уже двадцать три, но перед ним я так легко снова становилась маленькой.

– Нет, – сказал он.

Ну да, конечно. Если бы. Я столько раз мечтала об этом «нет», что если бы это было возможно, я с радостью сделала бы все для этого.

– Что тебе нужно?

– Я хочу поговорить со своей чертовой дочерью! – крикнул он.

Я повесила трубку. Он позвонил опять и снова не поверил мне. В третий раз, когда я сняла трубку, то начала его убеждать.

– Папа, это я, правда. Я твоя дочь.

Я задыхалась от отчаяния, мое дыхание было неглубоким, грудь была напряжена. Даже сейчас мне трудно объяснить, почему я так нуждалась в том, чтобы он узнал меня в тот день, произнес мое имя, назвал меня дочерью и имел в виду при этом меня. Когда я думаю о пирамиде потребностей, которые есть у нас, у людей, эта потребность кажется невероятно простой, такой же, как еда, кров или чистый воздух. Мне нужно было, чтобы он увидел и услышал меня – я не уверена, что он когда-либо вообще это делал. На протяжении стольких лет отец был для меня всем миром, но все наши отношения держались на крохотной булавке, наши жизни были скреплены куском металла площадью в сантиметр, который в конце концов не выдержал висящего на нем веса и сломался пополам. Жар пробежал по всему моему телу, колючая волна поднялась по шее.

– Знаешь что? – спросила я и не стала дожидаться ответа.

Я держала телефон перед своим лицом и произносила слова в отверстие микрофона:

– Пошел на хер!

Я бросила трубку на держатель, взяла себе еще пива и прошла мимо звенящего телефона на лужайку, где парни отсчитывали время до полуночи и все еще освещали темное небо фейерверками. Вокруг меня свистели ракеты и проносились в воздухе, взрываясь, как одуванчики, над нашей тихой улицей. Никто не замечал, что я плачу.

Когда наступила полночь, но мир не развалился, Мэтт притянул меня к себе за обе щеки, чтобы поцеловать. По крайней мере, у меня был он, и он любил меня так сильно, что иногда казалось, будто это причиняет ему боль. Он говорил, что умер бы без меня. Если мы ссорились, и я уходила из дома, чтобы собраться с мыслями, то он появлялся рядом, где бы я ни оказывалась. Однажды я отправилась в Атлантик-Сити с коллегами после смены в баре, и через полчаса Мэтт был уже там, наблюдая за мной из-за игрового автомата. Мои друганы с работы спросили меня: «Слушай, какого хера?» – но я знала, что он любит меня так страстно, как человек, умирающий от голода. Это чувство поместило его в центр моего мира и позволило мне позабыть обо всем остальном. А отец пусть идет на хер.

Я села на наших каменных ступеньках, закурила и подумала о звонке. «Британника для подростков» утверждает: «Взрослея, каждый человек становится другим, хотя в то же самое время остается одним и тем же человеком. По мере взросления он постоянно сталкивается с новыми трудностями, которых раньше не возникало». Когда я так грубо отвечала своему отцу, не возвращалась ли я снова в свой дерьмовый переходный возраст? Разве я не вела себя так же, как он? Не все ли равно, что он так поступил со мной? Можно ли было вести себя с ним по-взрослому? Заслуживает ли он этого? Я не была уверена, что встретилась с новыми трудностями. Его не было в моем доме уже много лет, и все равно мне приходилось переживать его неожиданное появление в своей жизни, которое причиняло вред.

На лужайке мои пьяные друзья и брат распевали припев из песни, в котором звучал победный клич после того, как мы все перехитрили технологическую смерть. Мой копчик онемел от сидения на ступеньках, и я заставила себя улыбнуться, что поначалу напоминало примерку неудобной маски, но постепенно это лицо начало напоминать мое собственное. Пошел на хер. Это последние слова, которые я сказала своему отцу перед тем, как он умер. Они не были самыми красноречивыми из всех, что можно придумать, но они медленно набирали силу на протяжении всей моей жизни, формулируясь звук за звуком, пока у меня не получилось произнести сначала одну букву, потом две, а затем, наконец, эти ударные глагол и существительное, которые подытожили все то, что я так долго и отчаянно хотела ему сказать.

* * *

Когда я училась в старшей школе, консультантка сказала мне: «Совершенно очевидно, что вы подвергались сексуальному насилию». Представляю себе, как я смотрела сквозь нее, ее лица я не помню, просто не в состоянии прикоснуться к этой части своей жизни. Если я вспоминала про отца в дверях моей спальни или, что еще хуже, его вес на моей кровати, мне становилось так жарко, что я должна была куда-нибудь скрыться, улететь, выбежать на улицу. Когда я навестила его в последний раз на Рождество, я не соображала ясно. Я не смотрела на его семью, заменившую мою, и мой разум не подсказывал: «Они в опасности». Я не смотрела на эту дочь и не задавалась вопросом, посещал ли он и ее комнату по ночам. Вместо этого я надеялась за всех них, что он усвоил урок, что все обещания, которых он не смог сдержать со мной, наконец-то сбудутся в этой новой семье.

Но что могло остановить его от продолжения этого постоянного ужаса? Ведь никто и никогда не останавливал его раньше. Должно быть, он считал себя непобедимым.

Как говорил отец, настоящий мужчина устанавливает свои собственные правила. За годы своей жизни он получил десятки штрафов за проезд на красный свет, за удвоение и даже утроение допустимой скорости. Когда я была маленькой, соседская собака свободно бродила по улицам и слишком громко лаяла, поэтому отец отравил ее ядом. За три года до моего рождения семь детей в двух разных гимназиях пожаловались, что ранним январским утром мужчина обнажился перед ними, и мой отец, который только что женился и которому был двадцать один год, был арестован и освобожден после уплаты залога в шестьсот долларов. В другой раз он был задержан за такое же мерзкое преступление в магазине спорттоваров посреди торгового центра. Тогда еще не существовало никакой полицейской базы данных. Ему дали условный срок, предупредили, провели беседу, и он пообещал больше никогда так не делать. Но для него это ничего не значило. Законы были написаны для каких-то жалких ссыкунов. Ничто не было преступлением, если он решил, что это не преступление. Ничто не было преступлением, если его при этом не поймали.

Часть вторая

Поле боя

Глава 7

Преступление и наказание

Моя любимая «Британника для подростков» отмечает: «Принято считать, что большинство преступлений совершается бедняками и представителями теневой сферы общества». Я уверена, что автор имел в виду бандитов, но я сразу же подумала про Аида, бога, который вместо своих братьев Зевса и Посейдона вытянул короткую соломинку, когда решалось, за что ему отвечать. Та самая теневая сфера – потусторонний мир Тартар, в котором мертвые проводят вечность, – разделена на три части: Элизиум, луга Асфодель и Траурные поля. В зависимости от того, что о мифологии вы читаете – Гомера, Эдит Гамильтон или статьи на каком-нибудь тематическом сайте, ваше понимание потустороннего мира будет разным, но мне нравится представлять себе Аида как вышибалу в худшем ночном клубе. Он оглядывает тебя с головы до ног и решает, что ты ничего такая штучка и вроде прилично себя ведешь, поэтому указывает в сторону Элизиума за бархатными канатами, это вип-зона. Ты и остальные бессмертные тусуетесь там, вам раздают бесплатные бутылки с амброзией. Но, возможно, Аид видит тебя и думает: «М-да. Ну такое. Ничего особенного». Тебе приходится тащить свою задницу по едва освещенному коридору, и потом ты выскакиваешь в лугах Асфодель, жаровне загробной жизни. Но если ты мой отец, Аиду даже смотреть на тебя не нужно. Он чувствует твое приближение и вызывает силой своего разума фурий, которые любят мучать таких как ты. Он прекрасно знает, где твое место. Добро пожаловать на Траурные поля, гондон.

Ох, как бы я хотела верить в это – верить хоть в какое-нибудь проклятие. Смерть мне представляется вечной тьмой: ты здесь, а потом щелк! – и тебя уже нет. Но если вы верите хоть в какой-нибудь ад, то будьте добры, отправьте моего отца туда. Расскажите мне, как он горит, как скачет и вздрагивает, поддетый вилами дьявола. Скажите мне, что он вернется сюда навозным жуком, червем, и его раздавит колесами на дороге. Скажите мне, что он оплакивает свое жалкое состояние, в котором оказался. Скажите мне, что он полностью бессилен.

* * *

Я уставилась в телевизор, опустошенная и невесомая.

Когда шины Майка заскрипели по подъездной дорожке, я поднялась с земли и вытерла лицо.

– Не слишком рано пить? – спросила я его.

– Да нет.

Я открыла две бутылки лагера, и хотя каждый из нас сделал по первому глотку, дальше пиво так и оставалось нетронутым. Мы рухнули на диван и уставились в телевизор. Снова начались эти подготовки к урагану. Нам придется ждать шестичасовых новостей – целых сорок пять минут, чтобы узнать что-нибудь еще. Возможно, мы выбирали, с чего начать, но в первую минуту в комнате звенела странная тишина. Я продолжала думать о каталках, которых Майк еще не видел, прокручивая их в голове, как повтор ужасающих моментов, и тут мне пришла в голову настолько очевидная мысль, что мое сердце забилось быстрее.

– О боже, – сказала я. – Мама.

* * *

Я думала о розовом цвете, о розах сорта «Мун Шэдоу» и клубничных молочных коктейлях в придорожных кафе, о пачках и балетных тапочках, смятых от долгой носки. Мы знали, где была наша мать: в танцевальной студии, либо за стойкой, либо танцевала на занятиях под группу Earth, Wind & Fire, но я не могла представить ее без розового, этого весеннего цвета, цвета такой очевидной невинности, что сама эта метафора вызывает у меня какое-то жжение, когда я ее пишу. В подростковом возрасте я говорила с самой большой усмешкой, на которую только была способна: «Розовый – это кузен-ублюдок красного». Красный до сих пор мой любимый цвет, это цвет крови, японских кленов и картины Сая Твомбли по мотивам «Иллиады» Гомера, как-то раз она заставила меня плакать, когда я на нее смотрела. Под яростным красным мазком Твомбли тусклым шрифтом написано: «Как огонь, пожирающий все на своем пути». Мне хотелось быть бесчувственной силой, которая не страдает от жизни и людей рядом, а поглощает этот мир не моргнув глазом. Я давно подозревала, что все мои чувства обострены, но этого чувства мне, на самом деле, не хватало. Быть огнем. Не уверена, что мне приходило в голову, что огонь может сделать с человеком, как он жжет и медленно шипит, поджаривая тело.

– Нам нужно позвонить ей, да? – спросил Майк.

Мы сидели на диване лицом друг к другу. Я никогда не хотела признавать, что мы похожи. Все считали, что мой брат похож на отца, но с этим нельзя было поспорить: у нас обоих оливковая кожа, овальные лица и каштановые волосы, которые в лучах солнца светились, словно медь. Наши локти были перекинуты через спинку дивана, ноги согнуты в коленях, подушки лежат на этих коленях. Мой брат, мое странное зеркало.

Я взяла мобильник, но как только мой большой палец вдавил первую резиновую клавишу с цифрой, я снова опустила телефон. Мои мысли вернулись на полтора десятилетия назад, к моему двенадцатому дню рождения, дню, когда я настучала на своего отца, дню, когда он избивал мою мать своими ужасными кулаками, а я, замерев, смотрела на это.

До боли был очевиден ответ на вопрос Майка – «да». Конечно, мы должны были позвонить нашей матери, но мы не знали почти ничего – только то, что в доме моего отца что-то пошло не так. На поверхности лежала мысль: «Не надо портить ей вечер на работе, когда мы можем только строить догадки». Ребенка учат не иметь потребностей, которые нельзя удовлетворить. Но на несколько метров вглубь этой мысли лежал мой двенадцатый день рождения и один из фундаментальных фактов моей жизни: за рассказ всей правды об отце грозили невыносимые последствия.

– Давай подождем, пока не узнаем, что происходит, – сказала я.

Я похлопала по дивану, и Данте вскочил между нами.

– Я вот что еще не понимаю. Как ты оказался в полицейском участке?

Майк разжал свои пальцы и осмотрел свои ладони.

– Я не говорил тебе, но я работал с ним.

Он закончил колледж год назад. На самом деле, мы тогда оба его закончили, несмотря на разницу между нами в два с половиной года. Проведя пару лет за барной стойкой в компании более старших людей, которые жалели, что не занимаются чем-то другим, чем-то большим, я получила корочку в Ратгерсе. Я всегда знала, что вернусь, когда буду готова, но, несмотря на то, как весело это выглядит со стороны, раздача напитков заставляла меня стремиться к чему-то большему.

– Ну, знаешь, чтобы денег побольше было, – добавил Майк.

Работал с ним. Когда я еще училась в средней школе, отец однажды уехал из дома на своем «Бьюике», а вернулся на блестящем черном фургоне. Он нажал на гудок, и мы высыпали на лужайку, чтобы полюбоваться представлением. На боку фургона огромный осьминог, нанесенный аэрографией, сжимал в щупальцах принадлежности для уборки: перо, бутылку средства «Виндекс», волнистую белую тряпку. В полумесяце над его головой плыли слова: M&M Janitorial. M&M – это инициалы моего отца и брата. Отец назвал новый бизнес в честь себя и своего сына. Он не понимал, что по законам подросткового возраста уборщик – это самая низкая работа, которую только может выполнять мужчина. На нашей лужайке отец сиял от гордости. Как легко изменить свою жизнь. Тут даже и говорить нечего. Вчера ты обычный повар, а сегодня у тебя в фургоне с осьминогом пароочистители и одногаллоновые бутыли средств с цитрусовым ароматом для выведения посторонних запахов.

– Я пришел убирать большой офис, это один из самых старых его клиентов, и на двери висела табличка: «M&M Janitorial: ваши услуги больше не требуются». Так что я позвонил ему несколько раз, но он не брал трубку. А еще я пытался дозвониться до него несколько раз на этой неделе. В итоге я поехал туда.

Я уставилась на дрожащий подбородок Майка, на кудри, выбивающиеся из-под его шапки, как спутанные коричневые веревки, и сложила руки на животе, увидев в его лице лицо нашего отца.

– Нам надо поесть, – сказала я не потому, что была голодной, а потому, что не знала, что еще можно сделать. Мы заказали чизстейки в той самой пиццерии на углу, в которую я ходила всю жизнь, в той самой, из которой меня выгнали в подростковом возрасте за кражу: помимо прочего, я тогда украла складную планку, которая удерживала туалетную бумагу на месте. Забегаловка принадлежала стае братьев-извращенцев, итальянцев в первом поколении, и когда мы вошли туда, я уставилась на телевизор, висевший высоко в углу, через динамики которого трещали местные новости. Мне стало интересно, знают ли эти братья о том, что случилось. Расплачиваясь в кассе, я не могла смотреть им в глаза.

Ехать было что до матери, что до отца пять минут в каждую сторону, но это было неправильно – быть на улице, в мире, слишком прекрасном мире: двадцать один градус тепла, безоблачное небо, голубое, как иней. Вернувшись ко мне домой, мы намазывали свои сэндвичи кетчупом и майонезом, пока розовые капли не потекли по хлебным бокам. Я переключила канал на «Губку Боба». Доброго, глупого, счастливого Губку Боба. Стейк Майка исчез за две минуты. Брат уже давно стал уничтожителем любой еды. Я откусила три или четыре кусочка, и мне пришлось проглотить их силой.

– Что сказали копы? – спросила я.

Он вздохнул.

– Ничего. Там больше чем одно тело. Они думают, что одно из них его. Не смотри новости.

– Я посмотрела, – призналась я. – Погибли трое, но они не сказали, кто.

Майк кивнул. Я уверена, мы думали об одном и том же. В его доме жили четыре человека: мой отец, его женщина, дочь-подросток и ее младший брат-подросток. Кто-то из них был еще жив.

Майк провел пальцами вдоль спины Данте.

– Он мертв, да?

– Надеюсь, что да, – тихо сказала я.

Говорят, о человеке можно многое узнать по тому, как он реагирует в экстренной ситуации. Я надеюсь, что это неправда. В конце концов, кто умеет себя вести, когда находится в шоке? И почему это должно быть мерилом, по которому оценивают человека? Я пыталась воспринять наше замешательство как будто это чисто логическая проблема, и ее можно решить. Это сказывались мои бессонные ночи, которые я проводила за просмотром сериалов «Закон и порядок» и CSI. Я перешла в режим детектива, и мы прошлись по самым немыслимым сценариям.

Я виделась с женщиной отца один раз, в тот визит на Рождество. Первое впечатление от нее осталось ужасным, и я чувствовала себя херово из-за того, что так про нее подумала.

– Папа сказал, что она шантажировала его, чтобы он не разрывал с ней отношения, – сказал Майк.

– Что? Как? – в этом не было никакого смысла.

– Я не знаю, но он запирает свои деньги и лекарства в сейфе, чтобы она их не забрала. Типа даже его лекарство от кашля.

– На случай, если она закинется кучей викодина, запьет пинтой водки и достанет пушку?

– Правда? – спросил Майк.

– Правда, – ответила я и поймала отвратительное чувство из-за своих догадок. – А что насчет мальчика?

У сына тоже была отведенная ему роль: футболки с дэт-металлическими группами, хмурый взгляд, отводит глаза – вообще никак не отличался от меня в его возрасте. Тринадцати лет слишком мало, чтобы уже начать обдумывать происходящее, а восемнадцать уже так много, что ты не видишь никакого выхода. И у него уже были раньше неприятности, он был из тех детей, которых директор школы знает по имени и в лицо. Может, все это избитое непослушание переросло в нечто более сильное? Может, сын сорвался с катушек.

– Ты знаешь его лучше, чем я. Он бы смог такое сделать? – спросила я.

Майк покачал головой.

– Я не могу представить, что такое возможно.

Я посмотрела на Губку Боба, и мой желудок сжался так сильно, что меня чуть не стошнило. Та самая дочь, которую я заблокировала в своем сознании. Если ее жизнь с ним была похожа на мою, если ее толкали, пихали и щипали, загоняли в угол, если ее мышцы дрожали, то да, да, конечно, она могла такое сделать. Однажды вечером, когда матери и брата не было дома, мой отец пришел пьяный и сделал со мной то, что делают сексуальные насильники, а по совместительству отцы. К счастью, мой разум почти ничего из этого не запомнил, но позже той ночью, уже после того, как мой отец стал выводить храпом свою бухую песню, я пошла на кухню и взяла в ящике самый большой нож – то, что я представляла себе как поварской нож. Я пробралась в спальню отца и, рыдая, зажала деревянную рукоятку между двумя кулаками прямо над его грудью. Я так сильно плакала, что едва могла видеть что-то перед собой, мое внимание переключалось между ним и картиной Крита над его кроватью. Я не могла этого сделать: если я промахнусь, если я только раню его и разбужу, то он меня убьет. Одно только это меня и остановило. Вспоминая тот случай сейчас, я могу сказать, что тот нож едва бы смог зарезать курицу.

Итак, дочь. Возможно, ночью, в постели, когда ее глаза едва привыкли к темноте, она продумывала, как возьмет оружие из сейфа в подвале. Какая-то извращенная часть моей личности посчитала ее храброй, если она сделала это, если она действительно смогла противостоять всему ужасу и покончила с ним, как я бы не смогла. Я не думала о том, что одно из тел должно было принадлежать ее матери или брату. Я думала только об отце и об огромном облегчении дочери, о том, как она впервые за много лет вдохнула полной грудью, как свежий воздух проник в ее легкие, и ее самые дальние бронхиолы раскрылись, словно оживающее дерево.

Но я не могла рассказать ничего из этого Майку. О годах, что отец провел в моей спальне, о его тепле: я еще сама не достала это из своего внутреннего эмоционального контейнера. Я запечатала эти воспоминания давным-давно. И будь я проклята, если они когда-нибудь всплывут.

– Я не думаю, что это сделала дочь, – сказала я. – Женщины отравляют. Оружие применяют мужчины.

Майк кивнул в ответ на мою чушь, произнесенную уверенным тоном.

Когда я вспоминаю, как мы там обсуждали все эти сценарии, я вижу двух детей, напуганных принципом бритвы Оккама. Неужели кто-то из нас на самом деле верил, что эта женщина или кто-либо из ее детей убил свою семью? В тот момент, мне кажется, поверить в эту гипотезу было возможно, но на самом деле гораздо проще было свалить вину на почти незнакомых людей, чем на члена нашей собственной семьи.

– Если это не сделал кто-то из них, то я в полной жопе.

Он понял, что я имею в виду.

Я не могла произнести это, я едва могла удержать это у себя в голове. Что, если наш отец убил свою семью и находится на свободе?

– Он знает, где ты живешь? – спросил Майк.

– Не думаю.

Именно в этот момент мы должны были позвонить матери. Отец наверняка знал, где находится ее студия. Позже я представляла, как она сидит за стойкой, улыбается, разговаривая по телефону, складывает розовые карточки размером семь на двенадцать в розовую пластиковую коробку. Если бы она увидела своего бывшего мужа, который пересекает парковку, то поняла бы она, что нужно бежать? Убегала ли она когда-нибудь от него? Наверное, развод – это и есть финишная черта марафона.

– Почти шесть, – сказал Майк.

Я переключила канал, чизстейк у меня на коленях уже остыл и затвердел. Я переложила его на стол и наклонилась вперед. Когда начался выпуск, наш отец был в рубрике «Срочные новости». Вообще эта фраза и правда очень точная. Новости, к которым уже слишком поздно готовиться.

Когда там снова показывали кадры со спецназом и каталками, я смотрела в сторону и на Майка, по моему телу пронесся гул, как будто я была колоколом, в который ударили. Интересно, чувствуют ли то же самое те, чье тело никогда не замирало от травмы, но именно так я себя и чувствовала: как после удара. Бронза во мне дрожала, и все тело звенело.

Кадры были теми же, но появился новый кусочек головоломки: «В этом небольшом доме в Южном Джерси были найдены тела трех погибших – двух женщин и одного мужчины – по предварительной версии ставших жертвами убийства и самоубийства».

– О нет, – сказала я и откинулась на спинку дивана.

– Какого хера? – прошептал Майк.

Женщина моего отца и ее дочка были мертвы. Это подтвердилось официально. Два вероятных сценария отпали, но оставались еще два: наш отец или погиб, или в бегах. И если он был в бегах, то я не сомневалась в том, что стану следующей жертвой.

* * *

Единственная теория о преступлениях, которая опубликована в «Британнике для подростков», принадлежит итальянскому криминалисту Энрико Ферри, чью фамилию я неправильно запомнила как Феррари. Ферри приводит такую классификацию преступников:

(1) Прирожденные – слабоумные или с криминальными чертами характера; (2) сумасшедшие – обычно они совершают жестокие преступления; (3) закоренелые – они живут преступной жизнью и профессионально зарабатывают на жизнь преступлениями; (4) случайные – они совершают преступление только под влиянием определенных обстоятельств; и (5) вспыльчивые – они совершают преступления в момент возникновения эмоции, приводящей к жестоким действиям.

Может, мой отец и родился с криминальными чертами характера. Казалось, что это часть его натуры – одерживать верх над людьми; это был такой же признак личности, как болтливость или талант в покере. Но был ли он сумасшедшим? Да, он был бешеный, как лисица, но по нему не плакала смирительная рубашка или комната с мягкой обивкой. Он определенно не был наемным убийцей, и, хотя эти идеи Ферри уже давно задвинуты как устаревшие, я не могу не думать о последних двух пунктах его списка. Было ли то, что произошло в его доме, несчастным случаем, который произошел под влиянием обстоятельств? Или его греческая вспыльчивость вызвала другую, более жестокую эмоцию? Сколько таких случаев его поведения я видела за все годы жизни с ним? Но больше, чем во всей теории Ферри, я была убеждена, что токсикологическая экспертиза помогла бы здесь разобраться. Мы бы увидели, что содержание алкоголя превышает любые виденные параметры, что в его венах текла кровь с амфетаминами, крэком, кокаином и всеми другими наркотиками. Не важно, что еще мы узнали бы, если он мертв, но в этой трагедии наверняка виноват какой-то внешний фактор. Я была уверена в этом.

* * *

Когда в новостях перешли к другим событиям, мы с Майком сидели молча, в комнате висел синеватый полумрак. Мне бы хотелось, чтобы у нас с ним нашлись слова друг для друга – утешения, доброты, доверия, – но мы не могли нащупать этого в себе. Во время шока общепринятый этикет перестает работать. Вместо этого, не говоря ни слова, мы с братом положили наши тяжелые головы друг другу на плечи и прижались висками. Думаю, мы оба хотели, чтобы это был короткий миг нежности, но почти сразу же мы оба уснули. А может быть, потеряли сознание. Мне кажется, разум может выдерживать только определенное количество горя, прежде чем отключить работу тела, а наша устойчивость к горю была одинаковой благодаря генам.

Глава 8

Этикет

Все, что мы делаем, говорим или выбираем; то, как мы делаем это, как произносим слова; любой импульс, за которым мы следуем, считается правильным, если согласуется с правилами этикета, и неправильным, если противоречит правилам.

Британника для подростков, статья «Этикет»

Ноты фортепиано вернули меня в этот мир: прозвучал рингтон моего телефона, композиция из фильма «Изгоняющий дьявола», эта когда-то выбранная мной мелодия сейчас отдавала юмором висельника. Но это не было как в фильме ужасов, не возникло смутного состояния, когда сон не сразу ослабляет хватку, я не подумала, что все еще вижу сон, в котором бегу голой в лес, в подвал под влиянием глупости и отваги. Вместо этого мышцы налились свинцом от осознания того, что моя жизнь безвозвратно изменилась. Мы с Майком все еще валялись на диване, освещенные только голубым свечением передачи Jeopardy!, новости закончились, Земля повернулась на восток настолько, что солнце перестало быть видно. Посмотрев вниз, я увидела, что брат рукой обхватил мою ногу выше колена, поэтому я ухватилась большим пальцем за его рукав и откинула его руку назад, к телу. Номер звонящего не определился. Я встала, чтобы стряхнуть с себя случайную близость, которую мы только что разделили, и ощутила беспокойство, что тот, кто был на другом конце линии, усложнит нашу жизнь еще больше.

– Это мисс Ник… Ник… Никодаликус?

Что не так с американцами? Когда они сталкиваются с греческой фамилией, у них начинается приступ дислексии.

– Я судмедэксперт округа Кэмден, – сказал он. – Мы считаем, что у нас есть тело вашего отца, но огнестрельное ранение в голову и начавшееся разложение затруднят его опознание.

Он выбрал такие слова – жесткие, грубые, что я не обратила много внимания на подробности. Понимание пришло позже. Тогда я просто услышала вот что: «Мы не уверены, правда ли это он». А еще услышала вот что: «Вам все еще грозит опасность».

– Нам нужно больше информации. У него были какие-нибудь татуировки? – спросил он.

Его голос звучал так, будто он носит усы. Я представляла себе на том конце парня из рекламы, который говорит: «Время делать пончики», – и наматывает телефонный провод на толстый палец, напоминающий сосиску.

– Нет.

– А родимые пятна? – я посмотрела на Майка, который сонно наблюдал за моими шагами по комнате.

Когда я была маленькой, отец любил пугать меня историями о дьяволе. В отличие от сатаны у моих католических одноклассников, православный дьявол не пришел к тебе с искушениями, это ты сама совершила ошибку и поэтому оказалась у него на коленях. Наш дьявол был обманщиком, греческое слово diavolos означает «клеветник». Он обманывал вас своими словами, смешивая правду с вымыслом так, что разобрать в его риторике, что есть что, было бы все равно что доставать пинцетом капли масла из кастрюли с кипящей водой. Но был один верный способ распознать его. Когда мы сидели одни на диване и смотрели один из десяти фильмов на нашем видеомагнитофоне – например, «Охотники за привидениями», «Мой лучший год» или «Роман с камнем» – отец наклонялся ко мне и спрашивал:

– Как ты узнаешь дьявола, когда встретишь его?

– Буду искать спрятанные шестерки, – отвечала я и махала ногами.

Для меня тогда не было большего удовольствия, чем угодить ему.

– Да, правильно, – говорил он и откидывался с улыбкой на спинку дивана.

– Побрейте ему голову. Ищите там шестерки, – сказала я.

Я представила себе скопление цифр, которое на коже его головы закручивается в нечто, напоминающее знак вторичной переработки.

– Что?

– Простите. Просто неудачно пошутила.

– Можете ли вы придумать что-то, что могло бы помочь? – спросил он.

Я подумала, смотрел ли он в этот момент на тело моего отца, когда разговаривал со мной. Мог ли это действительно быть он? Или этот судмедэксперт сейчас сидел в кабинете, в роскошной комнате, отделанной красным деревом и украшенной акварелями в золоченых рамах? Все, что я знала о смерти, я увидела в сериалах по телевизору, то есть я не знала о ней ничего. Если эти передачи хотя бы немного были похожи на реальность, то, скорее всего, судмедэксперт стоял в окружении шлакоблоков цвета шифера, огромных кирпичей, выкрашенных в тусклый цвет, подавляющий любые эмоции.

Я закрыла глаза. Мне не приходил в голову какой-то конкретный момент – ни ужин в День благодарения, ни открывание шампанского на четвертое июля – но там возник некий сплав: вся жизнь моего отца собралась в один образ, пропитанный хаки и коричневым цветами, даже кожа его была коричневой, как у человека, рожденного пустыней. Я крепко зажмурилась, чтобы рассмотреть этот фантом как следует, и его рот открылся. Я пыталась закрыть его, заставить закрыться силой своего воображения, но никак не могла представить себе образ отца безмолвным. Вместо этого его губы разошлись врозь, как в мультике, место над языком оказалось замазано черным, как будто персонаж мультфильма застыл, открыв рот. И тут я вспомнила его блеск.

– У него был золотой зуб, – сказала я.

– Очень хорошо. С какой стороны?

Шансы тут пятьдесят на пятьдесят, но я не знала точно. Наверняка сверху. Я посмотрела на Майка и показала поочередно на каждую половину своего лица.

– Правая? – неуверенно ответил тот.

– Я не знаю, – наконец ответила я. – Трудно вспомнить.

– Вы не знаете его стоматолога?

Я рассмеялась, издав короткий противный звук. Мои собственные зубы гнили у меня в черепе. Один стоматолог считал, что мои дерьмовые зубы – это побочный эффект травмы, полученной в детстве. Другой стыдил меня за то, что творилось у меня во рту, убеждая, что все проблемы были исключительно из-за моей безалаберности. Они оба были по-своему правы.

– Насколько я знаю, он никогда не ходил к стоматологам. Он в них не верил.

Возможно ли такое, чтобы у взрослого мужчины сохранились все зубы без единого визита к стоматологу? Разве не более вероятно то, что он лгал – это еще один миф, который призван подчеркивать его силу, – и, как все мы, ерзал в кресле, пока ему вкалывали новокаин?

– Может, он и ходил, просто я не знала, – призналась я.

– А, – сказал он, и прежде, чем он отозвался, между нами висело долгое молчание. – Вы с ним отдалились?

Отдалились? Я никогда не думала над этим словом, и сейчас ко мне не приходило никаких мыслей. Отдалились. Так, мое знание языка, приди на помощь! Подбери синонимы: чужой, иностранец, далекий, безразличный. Мой отец был чужим для меня, даже когда мы были близки. Он был иностранцем в Америке, который получил свою грин-карту, когда женился на моей матери, конечно, он был далеким, но никогда не был безразличным. Никогда.

Я повторила это слово в трубку: «Отдалились». Оно казалось очень растянутым во рту, как тягучая ириска.

Судмедэксперт с шумом вздохнул.

– У него есть другие близкие родственники?

Это переводится так: «Я могу поговорить с кем-то более полезным, чем ты?»

Я сказала ему, что в Греции осталась его родня – я подумала, что там только его сестры, но в этой стране у него были только Майк и я.

– Как старшая в семье, вы должны будете принять некоторые решения относительно тела.

Я замерла, мои внутренние тормоза застопорились. Как я могла принимать решения, если мы даже не знали, что это он?

– Какие, например? – спросила я.

Бедный, терпеливый Майк. Я должна была подумать о нем и включить громкую связь.

– Ну, вы можете обратиться с заявлением, чтобы забрать тело и сделать нужные для вас процедуры, а можете не обращаться.

Я отвернулась от брата и похлопала себя по бедру. Данте последовал за мной на кухню.

– Что произойдет, если я не обращусь? – тихо спросила я.

– Округ избавится от тела.

– У него будет могила или вы его кремируете? – спросила я и высыпала ложку корма в миску пса.

– Мы бы рады похоронить тело, но не сможем. Могилы не будет. Только номер.

Я представила себе похороны в конце фильма «Амадей», где тела, зашитые в дешевые льняные мешки, бросают в братскую могилу, а сверху все собравшиеся бросают полные лопаты щелочи.

– Мисс, вам стоит поговорить об этом со своей семьей, но в конце концов решение за вами.

– Хорошо, – сказала я, хотя ничего хорошего не было.

– Ну, приятного дня.

Он правда так и сказал. Тебе не чужд этикет, чувак.

* * *

Есть люди, которые во время тяжелых событий обращаются к медитации или к молитве. Другие надевают кроссовки для ночной пробежки или отправляются в зал, чтобы быстро идти в никуда на эллиптическом тренажере. Мы же пошли в бар. Когда мы остановились на светофоре по дороге туда, мое сознание снова остановилось на этом слове: «Отдалились». Я уставилась на красный свет. Позже я встретила это слово в переводе «Одиссеи»: «И чтоб его без помех расспросить об отце отдаленном» [8]. Строка эта воспринималась очень странно. Как изменилась моя жизнь после окончательного отдаления отца? И, похоже, судмедэксперт мог употребить это слово в форме существительного или прилагательного, как будто «отдаленный» – это состояние или намек на большое расстояние, но он выбрал глагол, то есть выражение действия. Позади нас раздался автомобильный гудок, и я нажала на газ. Означало ли это то, что сделали со мной? Или я сделала это самостоятельно?

К счастью, в баре было мало народу, и мы уединились в задней комнате с бильярдными столами и телевизором. Мое тело пульсировало, и эта вибрация сидела настолько глубоко внутри, что я была уверена: если приложить ко мне стетоскоп, можно услышать, как кричит моя кожа. Мне нужно было напиться, причем очень срочно. Моя любимая барменша Филлис, угрюмая и прокуренная старушка, была на дежурстве, и прежде чем я попросила, она уже поставила передо мной «Гиннесс». Я попросила ее подкрепить это дело «Джемесоном».

– Может, когда-нибудь наступит ночь, где мне понадобятся обе руки, – пошутила я.

Шутка не зашла. Да и должна ли была? Казалось, что все знали, что происходит с нами, с нашим отцом, но для нее и шести человек, сидевших на табуретах в пабе, это был просто еще один будний вечер.

Мы ждали, когда к нам присоединятся три человека: Мэтт, Мишель и Кевин. Не отдавая себе отчета, я натирала мелом кончик своего кия, пока Майк разбивал шары, и думала о той ночи за много лет до того, как смогла легально выпивать, когда отец забрал меня из греческой школы на своем мотоцикле и отвез в разваливающуюся забегаловку, чтобы взять жареных креветок и моллюсков. Сидя за столом, я наблюдала, как он совершает обход, говоря на языке хлопков по спине и утробного смеха, а сама макала свое членистоногое в гору соуса тартар. Я смотрела, как он наклонялся к разным женщинам, и их стройные руки прощупывали его мускулы, пока эти женщины хихикали. Он исчез на время – на десять, двадцать, тридцать минут, – и я за это время с ликованием антрополога наблюдала за толпой в баре. Одна женщина склонила голову, чтобы прикурить, защищая зажигалку руками от несуществующего здесь ветра. Двое мужчин ругались и смеялись одновременно, балансируя на грани между тем, чтобы подраться или же обняться. Почти каждый, кто опрокидывал рюмку, гремел пустым стаканом о барную стойку, когда допивал. Когда отец вернулся, он поставил передо мной вишневую колу, увенчанную крохотной каплей мараскинового ликера, и бросил четвертак в музыкальный автомат. Заиграла песня You Are So Beautiful Джо Кокера, единственная американская песня, которую, как я точно знала, любил мой отец, и он закружил меня, пантомимой изображая медленный танец, перед тем как мои занятия бильярдом продолжились. Его словарный запас не был продвинутым, он не произносил ничего вроде «целевой шар» или «острый угол». Вместо этого он стоял напротив меня за столом и постукивал пальцем по тому месту, по которому я должна была попасть кием, чтобы загнать восьмерку в лузу. «Не забывай, – говорил он каждый долбаный раз, – геометрию изобрели греки». Позже, когда мы уже играли несколько часов, и я захмелела от кофеина и сахара в крови, мы забрались на его черный с золотым мотоцикл «Хонда» и полчаса ехали домой. На шоссе мы виляли между машинами: сто, сто десять, сто двадцать километров в час, мое тело прижималось к его телу, словно коала, а ветер закладывал уши.

Я и Майк не разговаривали; мы играли, и я вела за столом, это были лучшие три партии в моей жизни. Мне удавалось все: разбивание пирамиды, взятие шаров у бортика, дуплеты. Вечнозеленое сукно казалось небольшим и контролируемым. Я волновалась, что, играя так хорошо – причем еще и в тот момент, – я была больше связана со своим отцом, чем когда-либо, что он стоял рядом со столом и направлял мою руку, как тогда, в моем детстве. Я попросила Филлис, чтобы бухло лилось рекой.

Мишель и Кевин приехали с разницей в пять минут, и, хотя объятия Мишель немного помогли, ввести их в курс дела мне не особо удалось. История звучала все хуже с каждым ее пересказом. Мишель сказала: «Ого!» Кевин покачал головой и спросил: «Какого хера? – а затем присвистнул. – Вот черт».

Насчет приветствия людей по этикету «Британника для подростков» учит: «Если вы девушка, вам не нужно делать реверанс, если это не принято среди ваших друзей, но вы должны слегка поклониться во время рукопожатия – и по возможности улыбнуться! Не стоит стоять столбом и выглядеть хмуро».

Мэтт вошел и чмокнул меня в щеку, и какой бы я ни была застывшей – от всего происходящего, застывшая от его решения не приезжать ко мне домой – он все еще был любовью всей моей жизни. Но у любви всей моей жизни почти не нашлось для меня слов. Только «Привет, крошка». У меня не нашлось для него улыбки. Я сосредоточилась на своих туфлях, прежде чем пройти в уборную и закрыть там дверь. Я прижала ладони к прохладной фаянсовой раковине. В зеркале я увидела какую-то другую девушку: молодую женщину, которая мгновенно постарела. Я смотрела и смотрела, не отрываясь от своего отражения, но в один миг, словно напавшая икота, оно изменилось. Я увидела лицо отца в своем собственном – румяную кожу его подбородка, голубые глаза, темневшие, как грязь, – и выбежала из комнаты. Я не присоединилась к друзьям. Вместо этого я попятилась назад и спряталась за колонной в центре комнаты, мое дыхание сбивалось, а сердце колотилось.

Хотела бы я написать, что встреча с друзьями, с любимым приглушила боль или что я почувствовала скоротечность жизни и переполнилась благодарностью за их дружбу со мной, а поэтому решила прямо там и тогда жить каждый день, как будто он был последним! Я принялась вышивать на подушках фразы carpe diem и «у всего есть причина»… Однако во мне не были зашиты все эти вдохновляющие цитаты, и ничто не казалось мне ценным. Когда мои друзья пережили собственное потрясение от услышанного, когда они полезли в свои карманы и не достали оттуда ничего, кроме «Ого!» и «Привет, крошка», что-то у меня внутри затвердело, и этот мелкий камушек быстро превратился в солидный камень. В него обратилась не вся я целиком, нет, он был небольшой, но я чувствовала, как он там грохочет. Рядом с нашим бильярдным столом стояли три человека, которых я любила больше всех на свете, и мне хотелось разбить им головы своим кием. Глядя на их безмолвие, я начала отчетливо понимать, что за камень у меня внутри. Это была ярость. Рядом были друзья, пришедшие ко мне в тяжелейший момент, а то, что бушевало во мне сильнее всего, была ярость. Я ненавидела себя за это.

Однако я не знала, что сказать, и продолжала играть в пул и пить, хмурясь в перерывах между рюмками. Я не ела ничего, кроме нескольких кусочков чизстейка; уже после второго бокала пива меня должно было немного размазать, но вместо этого желанного тумана все вокруг наоборот обострилось, как будто чем больше я пила, тем более четким становился мир вокруг. Никто из этих ребят не был к такому готов. «Совсем скоро, – подумала я, – я останусь одна со всем этим».

Когда в одиннадцать часов начались новости, я на цыпочках прокралась к телевизору, чтобы прибавить громкость, и уселась на сукно стола в окружении брата и друзей. Мэтт положил руку мне на плечи, и тяжесть ее никак не ощущалась. Новостью вечера стал наш отец, и я подумала, что меня сейчас вырвет, но я подавила этот позыв и покрутила гладкий бильярдный кий между большим и указательным пальцами. На экране показывали те же кадры, что и раньше, которые я вроде бы запомнила, но в этот раз фрагмент был длиннее и был забит интервью с соседями. Одна женщина посмотрела в камеру и сказала: «Он казался таким милым человеком. Мы в шоке от того, что такое могло здесь случиться». Еще один сосед: «Он нам нравился. Он был таким дружелюбным. Этот случай показывает… никогда не знаешь про людей до конца». Эти клише повторяются веками, когда происходят преступления. Я задавала себе вопрос, что заставляет людей быть настолько слепыми к опасности? Как они могли встречать моего отца – или жить с ним – и не видеть, кто скрывается внутри этого человека? Камень в моем желудке перевернулся, и гнев вырвался наружу; я злилась не на друзей или Майка за то, что они не знали, что сказать. Я злилась потому, что они были удивлены.

И эта моя ярость была несправедлива, но травма не описывается в терминах справедливости или логики. Агония этого состояния пропитана солипсизмом, вы не можете увидеть дальше своего взгляда, своей боли. Никогда не случалось посиделок с друзьями или родными, где я рассказывала бы им об отце, которого они не могли увидеть так ясно, как видела я. Конечно, я годами вопила об этом при помощи всех известных мне способов: готических доспехов, сантиметровых шрамов на руках от ножа, наркотиков, выпивки и секса. Но я ни разу не сказала: «Знаешь, мам, мой папа насилует меня» или «Мишель, если я поздно вернусь домой, отец может врезать мне по ребрам». Говорить о страхе вслух было невозможно; я уже один раз это сделала – в тот свой день рождения, когда он избил мою мать. Цена этого разоблачения просто была слишком высокой.

И сейчас, в ожидании новостей, я поняла, что была права. Цена действительно была чересчур высока. Он мог убить меня, мог убить нас всех.

Локоть Майка толкнул меня в грудь, и я уставилась в телевизор. Там мы впервые увидели официальное подтверждение: его имя и незабываемая фамилия были написаны без ошибок внизу экрана толстыми желтыми буквами.

Наш отец был мертв.

* * *

Через несколько секунд мой телефон зажужжал: звонила мать. Сколько адреналина пробежало по ее венам, когда она увидела новости – когда она представила, что сейчас ей придется сообщить немыслимое своим детям?

Я вышла на улицу и первым же делом сказала в трубку:

– Мы уже знаем.

– Боже мой. Майк с тобой? У вас все хорошо? – спросила она, ее голос напоминал шум прилива.

– Да, – сказала я. – У нас все хорошо. Мы в баре.

– Не садись за руль, Лиза. Пожалуйста, не садись. Давай я приеду и заберу вас. Вы оба можете остаться у меня.

– Хорошо.

– Я не верю, что это случилось, – сказала она. – Я не верю, что он сделал такое.

Камень у меня внутри подскочил.

– Мы скоро приедем к тебе, – сказала я. – Нас подвезут.

Вернувшись в бар, я сказала только: «Мама знает», – после чего схватила свою пинту и выпила ее. Затем я смахнула ключи со столешницы: «Поехали».

Когда мы подъехали, я уставилась на входную дверь, на обломанный латунный дверной молоток, который висел в центре венка из переплетенных веток. В конце дома окно той комнаты, которая когда-то была моей спальней, светилось тусклым рыжеватым светом. Мне было интересно, всегда ли оно так светилось – должно быть, даже без включенного света остатки всего того, что произошло в этой самой комнате, заставляли ее пылать.

Через выступающее окно гостиной было видно, как моя мать откинулась на спинку дивана, закрыв глаза или же устремив их в потолок. Она выглядела замечательно. Я отвернулась и стала смотреть вперед, в начало нашего лесистого тупика улицы.

– Скажи ей, что я позвоню завтра. Я не могу.

Майк перевел взгляд на меня:

– Слушай, ты должна хотя бы зайти и обнять ее.

Он был прав, но я не могла заранее сказать, что будет, если мать обнимет меня. Я могу начать плакать без остановки, но могу и прийти в ярость. Я не понимала, в кого могу превратиться.

– Обними ее от меня, – сказала я. – До завтра.

Он вошел, и они обнялись – это объятие потрясло меня, в нем было столько смысла, что мои мышцы напряглись в нерешительности, что сделать: желание побежать к ней и рассказать правду обо всем яростно боролось во мне с желанием молчать. Вспоминая это сейчас, я понимаю, что выбор не пойти с Майком и не присоединиться к ним стал моим собственным выбором – первым из многих необдуманных. Конечно, я бы могла тогда пойти к матери, свернуться у нее на коленях, рыдать и пытаться разделить свое горе на три равные части, но мы никогда так не жили. Мы справлялись каждый со своей жизнью, со своей болью, со своими секретами по отдельности. Я давно уже научилась не обременять мать ничем.

Однако тогда, в тот момент, это не выглядело как мой собственный выбор. Мой брат по-прежнему охотно проводил время с нашим отцом. А мать никогда не видела, на что отец способен, даже после того, как он избил ее и меня. То, что она была шокирована его поступком, выглядело как предательство: то самое предательство, которое до этого затвердело, превратилось в камень ярости у меня внутри. Где были те люди, которых не удивила бы эта его неожиданная звериная жестокость?

* * *

Отрывки заключительных часов той ночи я помню смутно, словно стихотворение, чьи последние слова были вычеркнуты. В какой-то момент я зашла к себе домой и взяла еще пива. Мишель, наверное, отправилась спать. Мэтт полностью потерялся в череде моих последующих воспоминаний. Пришел ли он вообще домой? Лег ли он в нашу постель? Врала ли я, когда сказала ему, что буду через минуту? Не знаю. Но вот что я помню точно, так это то, что я разлеглась на полу своей огромной гостиной, а Данте изогнулся, как запятая, у меня на животе. Я уставилась в потолок и повторяла про себя одно-единственное слово: убийца. На уроках поэзии учат важности слоговых ударений, это помогает почувствовать музыку слов. Но слово «убийца» казалось мне словом с тремя одинаковыми ударениями, где каждый слог – это кулак, ударяющий в ладонь напротив. Пока я лежала на полу, комната слегка кружилась, и я повторяла это слово, пока не смогла назвать чувство, которое оно во мне вызывало: оцепенение. Это было не то оцепенение, которого я добивалась с помощью алкоголя. Нет, это была старая боль, разрывающая мое тело. Это было то оцепенение, которое я чувствовала все те годы, когда отец приходил ко мне в спальню, оцепенение, которое было мне необходимо, чтобы пережить жар этого человека. Однако я не была готова встретиться лицом к лицу со всеми этими старыми воспоминаниями. Нет, я засунула их все куда-то в пьяную часть своего сознания и вместо них сосредоточилась на другой истине: как я и предположила на мгновение в баре, я осталась совсем одна со всем этим.

* * *

Следующим утром я проснулась полностью одетая, лежа вниз лицом на полу. Полстакана теплого пива были сплюснуты и зажаты в моей руке, волокна бежевого ковра глубоко впились мне в щеку и ноздрю. Я перевернулась и вздрогнула, увидев стоящего надо мной Мэтта в его рабочей одежде, мужчину всей моей жизни, всегда присматривающего за мной. Он протянул руку, и я схватилась за нее, чтобы выпрямиться, мои суставы при этом трещали, как пузырчатая пленка. Вонь алкоголя сочилась сквозь мои поры.

– Я могу взять больничный, – сказал он и сел на корточки рядом со мной, – провести день с тобой.

Я хотела, чтобы он заставил себя улыбнуться, притворился, что все нормально, но вместо этого его лоб был покрыт морщинами от беспокойства.

Я покачала головой, и гостиная пошатнулась, весь наш дом покачивался на волнах невидимой реки. Мне не хотелось говорить, у меня во рту все горело от жара и гари. Я отвернулась и сказала:

– Тебе нужно идти. Тебе нужны деньги. Да и у меня есть работа.

Он сжал мою икру:

– Может, это не лучшая идея?

Где-то внутри меня жил разумный человек. Я чувствовала, как этот человек кричит о помощи, вцепившись когтями в мою грудную клетку, но он был маленький, размером с наперсток, и его негромкий голос был почти неслышен за криком моего мозга, у которого был куда более громкий иррациональный голос, он преодолевал любые аргументы разумного человека внутри. «Не будь ссыклом. Иди на работу, иначе они подумают, что тебя это сломало. Если останешься дома, значит, твой отец победил».

– Все будет хорошо, – сказала я и поднялась на ноги. – Я не могу просто сидеть здесь. Мне нужно отвлечься.

Мэтт не выглядел убежденным, но спорить не стал. Вместо этого он взглянул на часы и наклонился, чтобы поцеловать меня на прощание. Я подставила щеку. Как только он скрылся из виду, я вытерла рукавом мокрый след от поцелуя и села обратно на пол, сложив руки на коленях и прижав голову к предплечьям. Мне нужно было идти к матери.

* * *

Как начать немыслимый разговор, если вся ваша жизнь прошла в молчании? Мы никогда не были той семьей, в которой честно проговариваются тяжелые темы. Смогли бы мы стать такой семье сейчас?

Я поднялась наверх и оделась – рваные джинсы, мятая футболка «Мистфитс», кепка, которую я нашла в баре, чтобы защититься от посторонних глаз, – и включила телевизор. Я набрала на пульте номер местного новостного канала, но промахнулась мимо нужных кнопок и попала на общественный канал. На экране группа из шести людей или около того сидела в знакомом кругу группы поддержки. Я до сих пор не знаю, как быть с этим совпадением: они там сидели и обсуждали трудности, связанные с их родителями, которые кого-то убили. В моей спальне вдруг оказалась группа поддержки, в которой я сильнее всего нуждалась, новая группа, в которую я входила, но вместо того, чтобы послушать – то, что это оказалось на экране в такой момент, казалось настолько маловероятным, настолько математически невозможным, – я испугалась и выключила телик. Если бы я выбирала наугад каналы каждый день до конца своих дней, то я уверена, такого бы больше не повторилось.

На въезде к дому моей матери стоял журналист, всего один, но зато он подтверждал мои худшие подозрения: да, все узнают о моем отце. Все узнают обо мне, о том, какие мы все были уроды. Это был очень старый страх, но я не могла отделить новое от старого. Когда отец умер, абсолютно все стало свежим – любые воспоминания разом поднялись на поверхность. Я все очень остро чувствовала, кроме себя самой.

Промчавшись мимо репортера, я промямлила: «Без комментариев», – и ворвалась в дом, где мать крепко обняла меня, а мое тело настолько онемело, что я едва ощущала ее прикосновения. Я присоединилась к своему брату за кухонным столом, наши лица были помяты и исхудали от недосыпа. Сколько напряженных трапез мы разделили с отцом на этой кухне?

– Что мне сделать? – спросила мать.

– Ничего, – ответила я.

– Вот же он мудила, – сказала она и помедлила, прежде чем продолжить: – Хочешь есть? Ты поела?

Я не ела.

– Можно покурить? – спросила я.

Прошло шесть месяцев с тех пор, как я бросила.

– Пожалуйста, не начинай курить. После такого долгого перерыва.

Я опустила голову и заговорила, глядя в растрескавшееся дерево стола:

– Кто-то из вас говорил с тем падальщиком на лужайке?

Никто не говорил с ним.

Когда мать села, я почувствовала, как изменилось давление в комнате. Она и мой брат обменялись взглядами. Это и есть суперспособность, которую дает травма: ты начинаешь чувствовать даже движение молекул.

Я подняла голову:

– Что?

– Мы должны решить, что делать с телом, – сказала мать.

Ее голос звучал нежно, она боялась, что меня что-то может вывести из себя, и именно от этого мое лицо залило жаром. Я не была сделана из сахарной пудры. Разве она не знала, какая я сильная? Сколько всего я пережила? Вот тут-то и проявилось мое насмешливое подростковое «я» – нежеланное для всех.

– Пусть гниет, – сказала я.

– Какая же он сволочь, – сказала мать.

Майк поерзал на месте.

– Я думаю, мы должны устроить похороны.

– Зачем? – грубо спросила я.

Я знала ответ. Майк был ближе к нашему отцу. Так или иначе.

– Так будет правильно, – ответил он.

– Он не заслуживает ничего правильного, – сказала я и глубоко вздохнула, прежде чем разразиться тирадой о том, что похороны – это праздник жизни.

– Какого черта мы должны праздновать? – кричала я. – Он сраный убийца. И трус. Пусть его труп забирает округ. Отец не заслужил ничего от нас. Ничего.

– Дорогая, – сказала мать. – Ты же не хочешь потом пожалеть об этом решении?

Я фыркнула.

– Я не пожалею. Никогда. Но если вы двое хотите устроить похороны, вперед. Мне насрать.

Долгое время я писала и переписывала эту сцену, а потом ругала себя: какой же мразью я была. Моего отца не стало, и убитая горем семья сидела рядом со мной, вынужденная ходить на чертовых цыпочках ради меня. Я была зыбкой силой, глыбой сухого льда, тонким слоем ртути. Какая-то часть меня знала, что мы все проходим через это, но моя боль преобладала над сочувствием. Боль преобладала над всем, потому что я не понимала, что происходит внутри меня самой. В жизни я получала от отца только худшее; разве не он будет смеяться последним, если это же случится и после его смерти? Много лет назад я шутила, что он оставит нам в наследство только долги и плохую репутацию. Я не знала, что этот налог на наследство, который мне придется заплатить, будет исчисляться валютой ненависти, и уж точно не знала, что выплачивать его мне придется годами.

Очень больно узнавать, что противоположные идеи могут одновременно являться истинными. Мы любим рассматривать мир в двоичных терминах, но я уже достаточно взрослая, чтобы понимать: когда у тебя появляется двоичная картина мира, это повод передохнуть и хорошенько подумать. Бо́льшая часть мира существует в серых тонах, и в тот день, когда я покинула дом матери, я знала, что есть две вещи, которые настолько невероятно верны, что я чувствовала себя идиоткой, не распознав одну из них раньше: да, мой отец был насильником, но он также был и больным человеком. Насколько это очевидно, если оглядываться назад: раздутое эго, величие, быстрая смена настроения, неспособность держать член в штанах. Я считала, что знала худшее о своем отце, но это новое насилие – эти чертовы каталки с телами – показало мне совершенно нового человека. Что мог такой человек, как он, прятать у себя дома? Что мог скрывать человек, который кого-то убил?

Глава 9

Человек

«Британника для подростков» утверждает: «Человек – высшая форма жизни на Земле». Я готова поспорить, что автор этих строк не унаследовал от своего отца место преступления.

По мере того как проходили дни после гибели моего отца, меня все больше угнетала моя растерянность. Нашли ли мы первым делом адвоката? Когда именно судмедэксперт подтвердил, что это и правда тело отца? Когда Мэтт перестал спать в нашей с ним спальне? Кто дал нам ключ от отцовского дома? Я начала перечислять события в блокноте, стараясь выстроить их последовательность, этот вырванный тетрадный листок до сих пор хранится у меня. Под номером 11 в этом списке значилось: «моя неспособность составить временную шкалу событий».

Травма мгновенно бросает вас под воду. Вы, конечно, можете открыть глаза, но, черт возьми, вы не можете ничего ясно там разглядеть.

Мы получили в наследство адвоката – того самого, кто представлял интересы моей матери при разводе, – и он посоветовал нам найти любые бумаги, которые могут оказаться полезными, поэтому мы вместе с Майком приехали в бунгало нашего отца и сели у обочины. С перил над ступеньками свисала полицейская лента. Майк первым нарушил молчание.

– Я не хочу туда идти.

– Я знаю, – сказала я и заглушила двигатель.

«Ученый изучает оставленные свидетельства, – говорит «Британника для подростков». – Эксперты собирают вместе фрагменты скелетов: несколько зубов, разбитый череп, несколько длинных костей, и создают модель того, как, по их мнению, мог выглядеть человек в прошлом». Я, конечно, знаю, как выглядел мой отец в прошлом, но прошло уже четыре года с тех пор, как я видела его или говорила с ним, и я была уверена, что должно было произойти нечто ужасное, чтобы вызвать это насилие. У всего есть причина; ничего не происходит просто так. Я была полна решимости разгадать эту головоломку.

Я остановилась на ступеньках перед его входной дверью, открыла банку ментоловой мази Vicks VapoRub, намазала немного на пазуху под носом и попросила Майка сделать то же самое. Если сериал «Закон и порядок» чему-то и научил меня, так это тому, что к вони смерти никогда нельзя привыкнуть, однако все эти бесконечные телемарафоны никак не подготовили меня к тому, чтобы впервые почувствовать эту вонь самой. Если бы рядом со мной оказался Ленни Бриско, он бы не преминул сообщить мне, какая я зеленая.

Этот запах: сера и нафталин, тухлая рыба, тухлые яйца и гнилая капуста. Гниль, гниль, гниль. Смерть пропитывает все, и ты забираешь ее с собой, когда уходишь. По сей день я могу учуять разложение, словно ищейка.

И хотя этот запах пронзил нас насквозь, стоять в этом доме было все равно что задыхаться. Никто из нас не плакал, вместо этого мы осматривались. В гостиной и прихожей полиция вырезала и унесла куски ковра по кривым линиям, оставив десятки нейлоновых волокон, которые тянулись к нашим лодыжкам, словно черви. Прямоугольник стены в прихожей тоже был вырезан, и мы по очереди показывали друг другу, когда обнаруживали пятна крови на полу, на стенах, на потолке. Море мертвых черных мух на дне ванны заставило меня быстро вернуться в коридор, и я свернула в спальню – в спальню дочери. Мое тело пульсировало: криминалисты оставили после себя ее матрас, пропитанный бурой кровью, и комнату, которая тоже вся была забрызгана. Майк заглянул мне через плечо.

– Боже мой, – сказал он и вернулся в гостиную. Гостиная казалась более безопасным местом.

Целый косяк разномастных пресноводных рыбок смотрел на меня. Я открыла их аквариум и высыпала туда немного хлопьев, наблюдая, как рыбки тут же ринулись к поверхности воды. «Полиция вообще их кормила?» – подумала я. И подняла газету с журнального столика. Десятое сентября – пять дней назад. Это последний день, когда кто-то из них был жив, чтобы принести газету, – если, конечно, они получали ее каждый день. Десятое число приходилось на среду, а некоторые получают газеты только в середине недели и в воскресенье. Это была еле заметная подсказка.

Или нет? Мой день рождения – тринадцатого сентября. Проснулся ли мой отец в то утро и так остро ощутил мою потерю, что это подтолкнуло его к жестокости? Было ли это его последнее загадочное послание для меня? Вот что происходит, когда вы вычеркиваете своего отца из жизни: вы лишаете его всякого страха. Сноп мерцающих огней заполонил мое зрение, и я потрясла головой, как в мультиках, чтобы заставить рой канареек исчезнуть после удара по голове.

У меня никогда не будет точного времени его смерти, вместо часов у меня будут слова, взятые из протокола вскрытия: вздутие, изменение цвета, сход кожи, заражение личинками всех стадий зрелости без куколок. Слова, которые останутся со мной на всю жизнь.

– Лиз, с чего нам начать? – спросил Майк.

Однако я застряла во внутреннем замкнутом круге: этот ужас произошел либо в мой день рождения, либо накануне. Когда я стояла там, в болоте горя, какая-то часть меня искренне желала, чтобы все это случилось в мой день рождения, чтобы я настолько переполнилась печалью и жалостью к себе, насколько это вообще возможно. То, что произошло, было непостижимо, но я отчаянно нуждалась в том, чтобы это выглядело как можно ужаснее, чтобы рассказ не оставил даже лазейки для добрых людей, которые изо всех сил старались бы меня утешить. Мне хотелось, чтобы никто не сказал: «Ну, хотя бы это не случилось в твой день рождения». В конце концов я бы поняла, что дата не имеет значения. Мои нейронные связи навсегда связали вместе эти два события.

– Лиз? – Майк сказал громче и встал рядом со мной, так что я сделала то, что делаю, когда все кажется невозможным: принялась за работу.

– Так, ладно, чувак. Разделяй и властвуй. Ты хочешь пойти наверх или вниз?

– Наверх.

Почему он хотел остаться наверху, мне было непонятно. По крайней мере, в подвале не было крови.

– Отлично. Ищи что-нибудь важное, что-нибудь ценное, – сказала я.

Наш отец был из тех людей, которые прятали деньги в стене, прежде чем отнести их в банк.

– Думаешь, мы что-нибудь найдем?

– Кто знает?

Но я надеялась, что найдем – пачки сотен, десятков тысяч долларов в качестве компенсации за то, что нам пришлось прийти в этот дом, за то, что мы вообще жили с ним.

– Если я тебе буду нужна, крикни.

Пройдя через кухню к двери в подвал, я остановилась перед плитой, на одной из ее конфорок стояла нержавеющая кастрюля. Заглянув внутрь через ее край, я обнаружила еще больше мертвых мух-падальщиц и три вздувшихся початка кукурузы, покачивающихся в белой, словно глазная катаракта, воде. Они готовили ужин. Варили кукурузу. Как все могло пойти настолько плохо, что они сидели за едой для пикников и окружных ярмарок? Я наклонила голову, у меня перехватило дыхание.

* * *

Даже когда я уже выросла, я по-прежнему считаю подвалы бесконечно жуткими. Они могут быть полностью обставлены дорогой кожаной мебелью и увешаны плоскими экранами, тщательно вычищены, без единой пылинки и паутинки. Это все не важно. Как только вы спускаетесь под землю, может произойти что угодно.

«Британника для подростков» утверждает: «Ранние жилища человека дарят нам другие важные свидетельства. В пещерах у древних русел рек, в кучах раковин на берегах океана и в больших земляных насыпях в глубине материка ученые обнаруживают инструменты, оружие, кухонную утварь, резьбу и прекрасные картины».

В подвале я не нашла ни утвари, ни резьбы, ни картин, но там были инструменты и оружие – нечто вроде оружия. Я залезла в его открытый сейф и вытащила часть пистолета – наверное, затвор, и уставилась на другие оружейные штуки, лежащие на полке. Меня охватил гнев. Там стояли одиннадцать коробок с боеприпасами. Как копы могли все это просто так оставить? Я не разбираюсь в пушках, и наверняка эти запчасти были непригодны для стрельбы без спусковых крючков, но все-таки почему не упаковать и не унести их?

Небольшой письменный стол был завален бумагами, ящики практически лопались от макулатуры, так что я села и приготовилась найти ответы. Сначала я покрутилась в кресле, чтобы осмотреть комнату. Казалось, с того дня, как мой отец впервые приехал в Америку, он начала собирать чужой хлам – подвал был местом, где умирали стыренные вещи. Множество несовпадающих друг с другом кресел, их шпонированные ручки стерлись до того, что могли оставлять занозы, у некоторых одна ножка была выбита, а другие отброшены в сторону из эстетических соображений. Больше неработающих пылесосов, чем нужно любому здравомыслящему человеку, пылились у стены из шлакоблоков. Бесчисленные неполные наборы посуды и фототехники, в том числе и очень древней, валялись повсюду, каждая темная щель подвала была забита хламом и насекомыми. Одна из моих ног непроизвольно топнула о бетонный пол.

Я нашла два страховых полиса и свидетельство о праве собственности на автомобиль «Шеви Блейзер», однако другие находки были гораздо хуже: грязные письма и секс-игрушки, личные фантазии, которые никто не должен был фиксировать на бумаге, если однажды детям придется в них копаться. Развратное кустистое греческое порно. Налоговые декларации пятнадцатилетней давности. Почти тысяча мусорных пакетов на металлических полках. Перегоревшие лампочки. Квитанции о пожертвованиях в пользу церкви. Повсюду свидетельства плохого правописания. Никакого завещания. Никакой предсмертной записки.

На пробковой доске висело сочинение, которое я написала для греческой школы о том, что значит для меня Пасха, и которое я уже не могла перевести полностью. Я помнила, как рассердился мой учитель, когда вместо покаяния и Иисуса я рассказала о конфетах и кролике. Рядом висели два международных конверта в сине-белую полоску – письма от моих греческих тетушек, и я сунула их в задний карман. Мне показалось разумным иметь при себе их адреса на всякий случай. Под грудой папок я отыскала испачканную папку из манильской пеньки, на которой было написано мое имя. Я открыла ее – сразу, без какой-либо подготовки. У моего отца было тридцать две фотографии из моего детства, которые я никогда не видела, и я пролистала эту счастливую, улыбающуюся стопку. Это были свидетельства детства, которого я не помнила и не помню. Так бывает, насилие стирает эти воспоминания. Закрывает дверь на часы, дни, месяцы. Это могли быть подделки вроде той рыбы, но, может быть, и нет. Я еще раз пересчитала: у него было всего четырнадцать фотографий Майка. Человек, который ясно дал понять, что несправедливо любит моего брата, человек, который назвал бизнес в честь сына, человек, который насиловал меня снова и снова, хранил конверт, набитый моим детским ликованием. Спускался ли он тайком в подвал, когда его совесть кричала, чтобы напомнить себе, что не так уж все было и плохо? Что он не погубил меня? Я прижалась лбом к его столу и впервые с тех пор, как услышала новости по телевизору, разрыдалась.

Эта сцена была прервана тихим царапающим звуком, который доносился откуда-то позади меня. Повернувшись в кресле, я вгляделась в затхлую темноту, но не заметила никаких признаков жизни. Стыдно признаться, мне сразу на ум пришла мысль о привидениях, но прежде чем я успела подумать о том, что стану делать перед призраком своего отца, я снова услышала этот звук, гораздо более отчетливый, он доносился откуда-то поближе к земле. Я опустилась на колени, изучая щели между полками, пока не заметила два желтых глаза, которые глядели на меня из-под водонагревателя. Я поползла по бетонному полу, чтобы рассмотреть их поближе, боясь, что это может быть огромная крыса или енот, когда поняла, что почти столкнулась лицом к лицу с Джошуа, котом своего отца.

Представьте себе, как Джошуа был перепуган, когда ночью стало опасно, когда крики стали громче, когда выстрелы раздавались по всему дому, когда он остался один взаперти. Я зарыдала еще сильнее, чем когда нашла фотографии. Я чувствовала этот ужас раньше, и вот он снова наполнил мое тело, как нарисованный дух, вошедший в медиума.

Я прошептала его имя, и он зарычал – издал низкий гортанный звук, возглас страдания. Я просунула руку под обогреватель и попыталась ухватиться за ногу, но он вцепился в меня когтями, и я отпрянула. Я снова позвала его по имени, с трудом подавляя рыдания, и снова он ударил меня когтями, каждый резкий взмах его лапы прочертил на коже отчетливую кровавую линию. В течение десяти минут я продолжала тянуться к нему, получая очередную серию ударов, а когда в конце концов мне удалось его схватить, я обняла и укачала его извивающееся тело. «Все будет хорошо, все будет хорошо, все будет хорошо», – шептала я, пока Майк не выкрикнул мое имя с верхней лестничной площадки. Возможно, он почувствовал, что спускаться не стоит. Я стояла с Джошуа на окровавленных руках и вытирала щеки о плечи, прочищая горло.

– Я закончила, – крикнула я.

И я правда закончила.

* * *

Наверху я высыпала горку еды в миску Джошуа и позволила ему выпрыгнуть из моих рук, чтобы он смог убежать и спрятаться. Майк держал в одной руке потускневшую коробку из-под сигар: коллекция монет моего отца – это все, что он раскопал. Никакого завещания. Никакой предсмертной записки. Мы стояли в гостиной и смотрели на это. Прошла целая жизнь с моим отцом, и что в итоге? Полдюжины стопок пенни с Линкольном и еще кучка серебряных долларов с Эйзенхауэром.

– Ты готов выпить? – спросила я.

Мы поехали в ближайший бар, который наверняка часто посещал мой отец, и взяли по кружке пива, дешевого и золотистого. Когда мы открыли ящик, чтобы расплатиться за пиво, молодая барменша повертела монеты в руке.

– Это что вообще такое? – спросила она.

Я вздохнула и заверила ее, что серебряные доллары точно такие же, как и обычные, только больше, и мы пили, пока коллекция отца не закончилась.

Хотела бы я вспомнить, о чем мы тогда говорили, и хотела бы написать, что мы обсуждали свои чувства – нашу уязвимость, наш гнев, но я знаю нас достаточно хорошо, чтобы догадаться: это было не так. Гораздо более вероятно, что мы вжались в табуретки, пока из дерьмовых колонок звучал классический рок. Более чем вероятно, что мы говорили обо всем, кроме нашего отца. Как мы всегда и делали.

* * *

Через несколько дней – может, даже через неделю – мы должны были встретиться в этом доме с несколькими членами семьи, оставшейся в живых, включая их сына, мальчика, который лишился сестры и матери. Я не помню, как вообще возникла эта идея. Организовал ли встречу наш адвокат? Говорила ли я с ними? Эти сведения испарились. Остался только ужас. Мысль о том, чтобы вернуться в это пространство, была сама по себе жуткой, но встреча с семьей, часть которой убил мой отец, была просто невыносимой.

Что бы они сказали, эти незнакомые люди? Я убеждала себя, что они будут резки и холодны, полны ненависти к нам, потому что наш отец разрушил их жизни. Я думала, что у них есть полное право на эти чувства. Вымещенному гневу все равно, на что он обращается, ему нужна только мягкая мишень, а после преступлений моего отца я была мягче всех, кто остался в живых. Я позвонила другу, с которым раньше работала в баре, человеку, который прошел путь от разносчика выпивки до полицейской академии, и спросила, сможет ли он постоять на страже. «Тебе даже не придется туда входить», – заверила я его.

Мы с Майком приехали на час раньше, чтобы проверить, забрали ли мы оттуда все, что хотели, еще в первый раз. Эта мысль вызывала у меня отвращение и образы деревенских грабежей, как в фильме «Грек Зорба», когда сморщенные ия-ия ждут смерти женщины, чтобы забрать ее роскошные одежды, и заворачивают свои сморщенные тельца в дорогую одежду и украшения, пока она еще жива.

Мы ничего не украли, и я думаю, что само это слово слишком грубое, но то грязное ощущение, что я меркантильна, продолжало терзать меня, поэтому бо́льшую часть времени до приезда семьи я провела в гостиной, глядя на картину с изображением Крита, висевшую над диваном – ту самую, которая висела в спальне моих родителей. Море на ней было самого синего цвета, такого глубокого, что казалось, будто в него можно погрузиться, что я и сделала.

Единственное, что успокаивало мою тревогу, – это уверенность в том, что мне больше никогда не придется возвращаться в этот дом. Да, так и будет. Это будет ужасно, но все уже было позади, практически закончилось.

Они опаздывали, и мы прислушивались, не подъезжает ли грузовик, достаточно большой, чтобы собрать вещи всех, кто здесь жил. Когда семья прибыла – это были бабушка, дядя и выживший сын – на хетчбэке «Хонда Сивик», я и Майк обменялись измученным взглядом, и я скукожилась. Они едва смогли бы втиснуть в машину две небольшие коробки. Я сразу же поняла, что сюда придется вернуться.

Опять.

Стоя в дверях, я почувствовала, как кружится голова и сердце колотится где-то внутри, а в это время к нам подходили три человека – двоих я не видела никогда, а еще одного видела всего один раз. Бабушка шла мелкими шажками, на ее узкие плечи была натянута легкая ветровка. Дядя отставал, на нем была пятнистая, слишком короткая футболка, надетая с тренировочными штанами. Он выглядел так, словно только что очнулся от десятилетнего сна, и тут его попросили забрать пиццу.

И сын. На него было больно смотреть. Он шел в мешковатых джинсах и безразмерной футболке с Эминемом, взгляд его был прикован к земле. Еще даже не стал подростком и уже потерял своих родных.

Бабушка остановилась на ступеньках и посмотрела на нас, ее глаза слезились.

– Бедные дети, – сказала она. – Я так соболезную.

Ее реакция до сих пор удивляет меня. Не знаю, смогла бы я проявить такое великодушие.

Я открыла дверь, и она, проходя мимо, коснулась моего плеча. Это прикосновение, эта доброта были чересчур сильными. Я перегнулась через перила, и меня вырвало.

Осмотрев дом, как и мы с Майком до этого, бабушка и дядя сели на диван, мой брат сел на стул рядом с ними, а я встала у двери. Мне нужно было находиться поближе к выходу.

Мы наблюдали, как сын ходит между комнатами, исчезая и снова появляясь, и рассказывает о том, что увидел. Посмотрев на то место, где отсутствовала стена, он сказал:

– Это странно.

Еще через несколько минут он сказал:

– Здесь пахнет по-другому.

Я изучала его лицо, жесткую линию его рта, неподвижность его глаз. Его ровное выражение на лице говорило о том, что он еще не успел осмыслить случившееся. Из всего, что я видела и о чем думала, его отстраненность в этом пространстве была тем, что разрывало мне сердце. Мы ведь были в его доме. Понимал ли он, что его семья не вернется? Был ли он потрясен, как и все мы, или же он знал, что так и будет? Знал ли он отца другим человеком, не таким, как мы? Я хотела сказать им, чтобы они забрали все, что хотят, ради бога, я не могла вынести мысли о возвращении сюда. Вместо меня заговорила бабушка.

– Мы всегда знали, что он поступает неправильно, – сказала она и побарабанила пальцами по колену.

Дядя кивнул в знак согласия. «Наконец-то, – подумала я. – Хоть кто-то увидел его таким, какой он есть: человеком, который поступает неправильно». Бабушка вздохнула и произнесла следующую фразу настолько прямо, будто говорила о погоде:

– Моя внучка рассказывала нам, что он пробирался в ее комнату и мастурбировал, глядя на ее ноги, пока она притворялась спящей, – бабушка покачала головой. – Можете себе представить?

Да, могу.

Всю свою жизнь я хотела, чтобы кто-то признал – мой отец опасен. Наконец я оказалась лицом к лицу с признанием и сразу присела, но в то же время отстранилась.

Мыслями я отправилась в какое-то место, где воспоминания о жестоком обращении моего отца казались далекими, словно кинопленка о чужой жизни, которую мне не обязательно было смотреть. Рот бабушки шевелился, рот дяди тоже, но я была где-то высоко, одновременно привязанная к гостиной и парящая, как пыль, над ними всеми. Возможно, я изредка кивала, возможно, даже говорила, но внутри у меня была одна пустота. Что бы ни случилось, чем бы мы не обменивались тогда, мой разум сразу же вмешивался и переписывал это. Как будто моя нервная система включила пронзительный тестовый сигнал системы экстренного вещания и перешла в тревожный режим. После этого сообщения не осталось ничего, кроме пяти человек, сидящих на месте преступления, причем один из этих людей был так далеко, что если ее поджечь, то она не поняла бы, что нужно потушить себя.

* * *

Когда они встали, чтобы уйти, я рухнула с высоты обратно на землю. Я предложила им в следующий раз арендовать грузовик. Бабушка остановилась на выходе и попросила меня вернуть из полиции золотой крестик ее дочери.

– Она всегда носила его, – прошептала она со слезами на глазах.

Я пообещала ей, что постараюсь вернуть, и мы с Майком стояли на ступеньках и смотрели, как их «Хонда» исчезает в недрах пригорода.

В последующие недели я звонила в полицию не меньше шести раз, прежде чем наконец получила крестик обратно. Каждый раз, когда я звонила бабушке, мои руки тряслись, а автоответчик с воем щелкал. Я оставляла сообщения. Очень много сообщений.

Она так и не перезвонила мне.

* * *

Вернувшись в дом, мы с Майком стояли в гостиной и рассматривали картину насилия. Это был последний раз, когда кто-либо из нас заходил в дом. В то же время наши взгляды остановились на картине Крита.

– Мы должны разбить это говно, – сказала я.

– Да, – согласился Майк, – так и сделаем.

Он снял картину со стены и держал ее между нами так, чтобы картина была обращена лицевой стороной вверх, а узкий конец рамы упирался в пол.

– Готова? – спросил он.

Каждый из нас поднял ногу и на счет «три» топнул. К нашему удивлению, наши ноги отпружинили от картины и вернулись обратно.

Эта картина, воплощение всего, за что выступал мой отец, оказалась всего лишь пляжным полотенцем в рамке.

– Какого хера? – спросил Майк. – Кто вообще вешает на стену полотенце в рамке?

Я захохотала. Это казалось до абсурда смешным, мощной шуткой с того света. Мы зашлись заразительным, нелепым смехом и гоготали до тех пор, пока наши мышцы не свело, а по лицу не потекли слезы. Наш смех был наполнен гневом – смех на грани помешательства, но, если бы мы не засмеялись, нас бы это сломало.

Этот смешливый эпизод закончился так же быстро, как и начался. Мы затихли. Наше дело не было доделано до конца.

По очереди мы яростно топтали это сукно, и наши ноги то и дело тщетно пружинили. Мы отвечали на это шквалом топота, полным решимости пробить дыру прямо сквозь это поразительное чертово полотенце, однако полотенце продолжало одерживать над нами верх, и каждый раз, как это происходило, мой отец как будто получал еще одно очко в свою пользу.

Выдохшись, мы остановились и уставились друг на друга. Наконец Майк сказал:

– Я понял, – и открыл швейцарский нож на своем кольце для ключей.

Он посмотрел на меня, как бы в знак одобрения, я быстро кивнула, и он воткнул свой острый нож в полотенце.

– Слушай, ты тоже должна попробовать, – сказал он.

И вот мы стояли в том доме, где все еще витал запах разлагающихся тел, и по очереди протыкали ножом пляжное полотенце, на которое мой отец часто указывал, вспоминая истории о своем родном доме. Я пронзила лоб Минотавра, пройдясь от кончика одного рога вниз, к центру его темного и широкого туловища. Майк взялся полосовать надпись, прорезал насквозь слова «Крит» и «Греция», разделил эллинский алфавит надвое. Если бы кто-нибудь в этот момент заглянул к нам через дверь, то он бы подумал, что наша страсть к разрушению и насилию – это какая-то отвратительная семейная традиция, но мы передавали друг другу нож, не говоря ни слова, и продолжали резать синюю, удивительно синюю ткань Эгейского моря на пенистые белые лоскуты, пока там не осталось ни одной картинки, которую можно было бы узнать.

* * *

Я больше не видела ничего такого же синего, пока не увидела безоблачное небо в совершенно ясный сентябрьский день, когда хоронили моего отца. Мы приехали на кладбище вместе – моя мать, брат и я – а потом прошли под массивной каменной аркой, которая выходила на поле, поросшее аккуратной травой и стареющими надгробиями. По понятным причинам мы не давали объявлений о похоронах в газету, но у могилы собралось больше людей, чем я ожидала – пятеро мужчин и одна женщина, никто из них не был членом семьи. Я не знаю, кто все они были, но я поняла, что они были как-то связаны с Греческой православной церковью.

Когда священник читал строки из своего томика Библии, я посмотрела в глаза одному из мужчин, который вежливо кивнул мне в ответ. Этот день и без того был достаточно сюрреалистичным, как и положено на похоронах, но мне кивнул один из моих греческих завсегдатаев бара, человек, о котором я практически ничего не знала, кроме того, что он любит виски со льдом. Позже я узнала, что он сделал крупное пожертвование в пользу похорон, и это заставило меня почувствовать одновременно неловкость и невероятную благодарность. А с каким чувством вы бы приняли подобные чаевые?

Служба проходила на греческом языке, поэтому никто из нас почти ничего не понял, а гроб был не похож ни на один из тех, что я видела раньше: он был зеленовато-голубой, как выходной костюм из семидесятых годов, который мой отец надел на свадьбу. Стоя перед гробом и зная, что в этом ящике лежат разлагающиеся останки моего отца, я чувствовала себя бессловесным животным, просто вещью. Разве я не должна была что-то вспоминать, проклинать или причитать? Чувствовать что-нибудь? Ну хоть что-нибудь? Вместо этого я не могла смириться с тем, насколько маленьким выглядел гроб. Невозможно было смириться с этим неестественным противоречием: как кто-то такой ужасающий, такой огромный, гигантский мог поместиться в такую маленькую коробочку? Когда я представляю себе отца, он возвышается надо мной, как цунами, хотя на самом деле его рост был метр семьдесят три. В своих воспоминаниях об отце я всегда остаюсь маленькой девочкой.

Когда мы снова забрались в машину матери, мы немного помолчали в оцепенении.

Моя мать взялась за руль и обернулась к нам.

– Ребята, куда вы хотите поехать? Я отвезу вас куда угодно.

Я предложила поехать в Нью-Хоуп, штат Пенсильвания, причудливый городок со множеством магазинов и баров в паре часов езды отсюда. Не помню, чтобы мы слушали музыку в дороге или чтобы кто-то из нас разбавил атмосферу шуткой. Я вообще не помню, чтобы разговаривала. Вместо этого я помню только это дурацкое синее небо и ощущение комфорта и безопасности от того, что мать была готова отвезти нас туда, куда мы хотим.

В Нью-Хоупе мы сидели за кованым столом на темных деревянных досках открытого дворика, пили бокал за бокалом разливное пиво и не говорили о моем отце. Хотя позже мы с матерью много раз обсуждали его, и эти разговоры часто заканчивались ее слезами и извинениями, между мной и Майком очень долго сохранялось молчание на эту тему. Они опустили нашего отца в землю, но для меня и брата он был призраком, который все сильнее и сильнее разделял нас.

За тем столом все мое тело ревело от пустоты. Компании мужчин на «Харлеях» время от времени проносились мимо нашего стола, и только ощущая громкую вибрацию во время рева их байков, я чувствовала, что мое нутро перестало дрожать. Я подозревала, что для моей матери и Майка похороны означали нечто окончательное. Конец. Завершение главы. Я не хочу сказать, что они внезапно смирились с тем, что произошло, но самый страшный день для них остался позади. Так уж устроена моя семья: она оставляет все в прошлом, не обращает внимания на семейную историю. Но я бы не смогла остановить воспроизведение сцен в своей голове: мой отец был огромен, как Голиаф, и все еще сохранял могучую силу даже после смерти. Травма – это струна, которая натянута поперек тела и разума. Для моей семьи все было кончено. Для меня же резонанс этой струны только-только начинал звучать.

Я хотела убежать – от стола, от семьи, от Нью-Джерси, от отца и от своего мозга. Но никто не может убежать от своей нервной системы – той штуки, которая наполняет твою кровь адреналином и кортизолом, которая говорит тебе: «Беги, твою мать, беги отсюда». Неважно, в какой хорошей ты форме, насколько удобна твоя одежда для тренировок или как часто ты тренируешься – от себя не убежишь.

Глава 10

Нервная система

Каждый юридический документ, который нужно было подписать – каждый клочок бумаги, – требовал обеих наших подписей, и это замедляло процесс. Одно не вызывало сомнений: я и Майк хотели пройти через это, оставить все это позади и оказаться за его пределами как можно скорее. Я пошла в здание суда со своим адвокатом, подписала бог знает что, и р-раз! – я была назначена душеприказчицей наследства. В переводе с древнего языка это значило: «Та, кто разгребает всю эту херь».

Как только я подписала бумаги, Майк исчез, а вместе с ним исчезли и наши отношения. С того самого телефонного звонка мы с ним были вместе, обсуждали логистику, дальнейшие шаги и вообще все, кроме собственно горя, но теперь он перестал быть рядом. Я хочу написать, что меня впечатлила его способность беречь себя, но тогда я почувствовала себя брошенной, и ярость, которая не переставала крепнуть внутри меня, еще больше затвердела.

Я должна была переживать по этому поводу – должна была остро чувствовать потерю дружбы с братом, но я этого не сделала. «Сраный трус», – подумала я без тени какого-либо великодушия. Но, конечно, мне нечем было проявлять благородство, я и о своей-то жизни не особо заботилась. Вместо этого меня волновала только боль: сколько еще мне ее терпеть? Однако без нее я не чувствовала, кто я.

«Бурные эмоции, такие как ярость, могут сразу же отразиться на органах тела», – предупреждает «Британника для подростков». Мой желудок первым приносил себя в жертву во время стресса, будто почувствовав удар шипастого кулака, и вместо того, чтобы прислушаться к этому болевому сигналу, я винила во всем выпивку. Очевидно, мой желудок так часто болит, потому что я слишком много пью. Удивительно, как я была неспособна связать друг с другом эмоциональную и физическую боль, понять, как мозг и тело влияют друг на друга.

Одной из моих новых обязанностей было преумножить наследство моего отца, и наш адвокат предупредил меня, что это наследство могут отсудить за неправомерную смерть. Даже предвидя тщетность своих усилий, я была полна решимости подготовить дом к продаже и распродать отцовское имущество. Оглядываясь назад, я могу сказать, что кто угодно другой смог бы лучше справиться с этой задачей. В пьяном состоянии я продала его лодку в баре за пятьсот баксов; выражение глаз того, кто ее купил, сказало мне, что стоила она гораздо больше. Я отдала машины механику, которого знала много лет, – сказала, что они достанутся ему, если он сможет вывезти их с участка. Телевизоры и аудиотехнику я раздала друзьям, хотя себе оставила CD-плеер. Когда я обнаружила, что плееру нравится пропускать мои любимые моменты песен, то отнесла аппарат на улицу и разбила его об асфальт, в то время как соседи наблюдали за этим. Оставшийся в живых сын забрал кота Джошуа, а я взяла под свою опеку самых бесполезных свидетелей преступления – рыбок моего отца. Я ухаживала за ними с презрением и периодически меняла им воду.

* * *

Каждый раз, как я заговаривала с матерью, она предлагала помощь. «Тебе не обязательно делать все это самой», – говорила она, а я отвечала: «Зачем втягивать кого-то еще в эти страдания?»

У меня горит рука? Ну хорошо, я потушу ее.

У меня алкогольное отравление? Не, меня не надо подвозить до дома.

Я на месте преступления? Не парься, братик. У меня все хорошо. Я сама со всем справлюсь.

Спасибо за предложение, но я в порядке.

Я в порядке.

В порядке, в порядке, в поря-а-адке.

Очевидно, я прогуляла тот день, когда в школе учили просить о помощи.

Я научилась этому только в тридцать лет, и даже тогда – черт возьми, даже до сих пор – у меня уходят все мои силы на то, чтобы полагаться на кого-то еще, независимо от размера моей проблемы. Ты одна со всем этим. Это был главный урок моей жизни. Ты можешь полагаться только на себя. Все сама, только сама. Американский индивидуализм + травма = у меня все зашибись, чувак.

Но у меня не все зашибись. Далеко не всегда. Да и ни у кого так не бывает. Иногда я бываю в огне, разваливаюсь на ходу, вся в синяках, подавленная и безумная, и тогда я беспокоюсь, что если дать другим увидеть это, то они убегут. Перфекционизм – это ненависть к себе, нацепившая дешевую маску.

Я бы так хотела раньше понять, что честно делиться своими проблемами с кем-то – то есть по-настоящему общаться с другим человеком – это не стыдно, не бесполезно и не признак слабости. Я бы так хотела понять, что быть «не в порядке» с кем-то дает взамен гораздо больше, чем быть «в порядке», оставаясь одной. Я бы так хотела понять, что настало время просить о помощи.

* * *

Одно из преимуществ работы в баре – возможность знакомиться с разными рабочими, поэтому я собирала контакты тех, кто умел делать то, чего не умела я. Муж одной барменши был профессиональным маляром. После того как я пережила кучу опозданий пьяной агентки по недвижимости, которая сама гнала вино, ко мне на помощь пришел странный, но надежный человек с лицензией риелтора. Парень, который работал в винном магазине вместе с Мэттом, знал толк в дешевых коврах. А один человек с неразборчивым бормотанием предложил свои услуги электрика. Ходили слухи, что у него развился дефект речи из-за того, что его кучу раз било током, но помощь лишней не бывает. Эти люди были готовы поработать бесплатно, и я платила им за это добротой в виде больших кружек пива.

Несмотря на желание Майка не вмешиваться, у меня было две небольших задачи, которые не могли ждать, так что я позвонила и попросила его отключить воду до начала зимы, а потом, весной, подстричь газон.

– Я не хочу, – сказал он.

– Я не хочу делать девяносто процентов из того, что мне приходится делать, но кто-то же должен, – ответила я. – Самое меньшее из того, что ты можешь сделать, это помочь вот с этим.

– Я туда не вернусь.

Я услышала за этим упрямое «не хочу», хотя должна была услышать страдающее «не могу».

– Чувак, просто сделай это, – сказала я и повесила трубку.

Через несколько месяцев, зимой, в мой бар пришел художник с осунувшимся лицом.

– Лиз, – сказал он, – тебе бывало трудно открыть дома дверь?

– В каком смысле?

Обычно мы пользовались ключом без проблем.

– Мне пришлось толкать ее плечом.

– Это странно, – сказала я и не думала ни о чем таком, пока он не снял свою шляпу и не прижал ее к груди.

– Трубы лопнули, – отозвался он и покачал головой. – Вентилятор на потолке напоминал увядший подсолнух. Сейчас он направлен в землю.

Я не знаю почему – должно быть, во мне говорит писатель, – но образ, нарисованный передо мной художником, был слишком ярким. Я протянула руку за ключом и сунула его к себе в фартук. Я попросила парня-дежурного присмотреть за баром и пошла в туалет, где стояла в кабинке, дрожа и плача. Это был конец, я больше не могла приводить никого в тот дом.

Когда работа по дому разрослась, вырос и мой гнев. Я проводила каждый день в телефонных разговорах с адвокатом и агентом по недвижимости, а мой брат не мог повернуть сраный вентиль?

Я сейчас думаю об этом и понимаю, что можно было бы легко нанять кого угодно, чтобы отключить воду, подстричь газон. Почему я так хотела, чтобы это сделал Майк? Может быть, я хотела, чтобы он почувствовал мою боль, чтобы у него был партнер по взаимной боли, как у меня в тот день, когда мы узнали новости. Или, может быть, я завидовала его способности закрыться от всего этого. Я не могла так. Ни за что на свете. Меня тянуло быть рядом с горем и окутать себя страданием, как будто ощущение себя полным дерьмом было единственным подтверждением, что я еще жива.

Из музыкального автомата в баре звучала песня «In da Club» рэпера 5 °Cent, сотрясая стены ванной – я слышала ее уже в четвертый раз за этот час. «Что это за жизнь? – подумала я. – Она должна стать лучше».

Я оглядела себя в зеркале, стерла потекшую тушь грубым бумажным полотенцем и вернулась за барную стойку, где налила две рюмки «Джемесона». Одну я поставила перед художником, а другую держала в руках.

– Спасибо, что попытался, – сказала я.

Затем раздался звон рюмок и разнеслось сладковатое жжение. Дела уже начинали налаживаться.

* * *

Днем я занималась наследством и недвижимостью, а ночью, когда не стояла за барной стойкой, проводила каждую минуту за выпивкой и ломала голову над загадкой: что же произошло в этом доме? «Хитроумный вопрос, ответ на который нужно угадать, – это и называется загадка», – отмечает «Британника для подростков». Это был любимый вид юмора моего отца, а больше всех прочих он любил одну загадку, которая действительно поставила меня в тупик: «Мужчина и сын попадают в автокатастрофу, их срочно везут в больницу. Они вот-вот умрут, но в операционной доктор смотрит на мальчика и говорит: „Я не могу его оперировать, он мой сын!“ Как такое может быть?»

Если вы уже сталкивались с подобными загадками, то наверняка знаете ответ: врач – это его мать. Ох, как же смеялся отец, когда в детстве я не могла ее разгадать. Конечно, я не могла, он всю жизнь вбивал мне в голову убеждение, что женщины не могут делать ничего важного.

Его смерть на какое-то время стала ужасной загадкой, его последней загадкой, однако я не могла не придумывать свои собственные приколы:

Кто сосет и болтает в одно и то же время? МОЙ ОТЕЦ.

Какая угроза реальна, но невидима для всех, кто ее встречает? МОЙ ОТЕЦ.

Кто зол и мертв? МОЙ ОТЕЦ.

Я знаю, это не лучшие приколы, у меня ужасный вкус, но мозг занимается такой вот извращенной гимнастикой, когда случается немыслимое.

Но, как и все хорошие загадки, загадка про моего отца сбила меня с толку. Она заставляла ставить неправильные вопросы. Я все еще хотела знать, почему – и это первый вопрос, который люди задают чаще всего по этому поводу. Что именно произошло в тот день? Что заставило его нажать на спусковой крючок? Почему он сорвался? Как развивалась ссора? Кого он убил первым? Сколько они перед этим выпили? Была ли другая наркота в его крови, в их крови? Почему он убил себя? Почему, почему, почему? Планировал ли он это днями, неделями? Или просто кто-то нажал на невидимую кнопку и выпустил его зверя наружу? Я целый год перебирала в голове все эти вопросы, потому что мне нужен был сюжет, за который я могла уцепиться, хоть какой-то порядок, в который можно было привести весь этот хаос, но мое внимание должны были захватить совсем другие вопросы: «Как мне выйти из этого живой и невредимой? Как мне защитить себя?» Я с головой ушла во все эти журналистские вопросы что-кто-когда-где-почему, словно в боковую дверь, чтобы избежать столкновения с толпой. То, что скрывалось под этими логическими вопросами – то, что стояло за парадной дверью, – было тем, как близко я сама подошла к смерти. Как много лет назад мой отец достал винтовку и угрожал мне и моей матери, стояла ли я на расстоянии миллиметра от той же самой участи? Что мешало ему сделать с нами то, что он сделал со своей новой семьей? Почему он меня пощадил?

Я упросила адвоката достать мне протоколы вскрытия и полицейские отчеты, а также фотографии с места преступления. Твердолобая девчонка. «Вам они не нужны», – сказал он, а я сказала: «Нет, нужны», – даже не задумываясь о том, что он может быть прав. Ответы, которые я так искала, будут на этих страницах, я была уверена в этом. Когда я пришла забрать их из его офиса, он вручил мне тридцать девять страниц отчетов, но без фотографий.

Я могла считать себя самой крепкой девчонкой на земле, но спасибо вам, дорогой адвокат, что вы так и не стали показывать мне эти фотографии. Слов было вполне достаточно.

Я изучала эти страницы, описания огнестрельных ранений, отверстий в черепах, в затылочных костях, в грудной клетке. Мне ни разу не пришло в голову остановиться. И образы приходили в голову даже без фотографий: они появлялись, когда я закрывала глаза, когда я безучастно смотрела на дорогу, когда я меньше всего их ожидала. Я ежедневно наполнялась этими жестокостями, которые мне и правда были не нужны.

Совсем не так выходят из ужасных событий целыми и невредимыми. Так себя не защищают.

Я изучала анатомические разделы в протоколах вскрытия – ушная раковина, челюстная дуга, альвеолярный отросток – и воспроизводила эти сцены. Я встала на колени на кровати и подняла руки вверх, как, по моим представлениям, сделала дочь, когда над ней возвышался мой отец. Из этого я поняла, что выстрел в ладонь был ее способом защититься. Как все-таки человечен порыв защитить голову от пули своей рукой. Но как только мне казалось, что я что-то поняла, я меняла все местами и начинала сначала. Я знаю, что это я – какая-то более молодая, израненная, лежащая на своей кровати, изображала убийство своего отца, но я также не узнаю себя. Я хочу пролететь назад во времени и обнять себя, эту девочку, так крепко, чтобы она не смогла этому сопротивляться. Я хочу сказать ей, что она не должна этого делать. Я хочу сказать ей, чтобы она прекратила. Ей уже не грозит опасность. Я хочу прошептать ей слова, которые тогда еще не вошли в культурный лексикон: дни психического здоровья, осознанность, забота о себе. Я хочу сказать ей, что подобная неистовая любовь к другим говорит о способности этой девочки полюбить себя. Я хочу сказать ей, что она выживет.

Несмотря на все мои старания, бо́льшую часть того, что произошло, было невозможно узнать. Бо́льшую часть.

Вот что я точно знаю: в доме были следы постоянного семейного насилия – в стенах было полно дыр и вмятин. В организме всех троих был алкоголь. В его пистолете было восемь пуль, и шесть гильз были отстреляны. Он выстрелил своей женщине один раз в челюсть, ее тело лежало в коридоре. В хозяйской спальне он лег на свою, левую сторону кровати, прижал свой «Смит-Вессон» калибра 357 Магнум к правому виску и нажал на курок. Он был одет в джинсовые шорты.

Но перед этим он несколько раз выстрелил в дочь.

Он выстрелил в дочь несколько раз.

Он стрелял. В дочь. Несколько раз.

Когда я прочитала это – когда прочитала, что ей было пятнадцать лет и что ее девственная плева была все еще не тронута, – тот самый животный звук, который я издала, когда только впервые услышала по телевизору новости, снова вырвался из меня.

Я писала о ярости как о камне, о чем-то твердом и растущем у меня внутри, но это слишком упрощенная метафора. У ярости ноги, словно у паука: с обостренным осязанием, способные схватить любое более сложное чувство и высосать из него всю кровь. Горе, печаль, предательство, разочарование: всех их так легко переименовать в ярость. Это просто настоящее чудо, какими простыми кажутся наши эмоции, когда мы отказываемся внимательно к ним присмотреться.

Да, я была в ярости. Я рыдала и свирепела, бушевала и кипела. Я издавала все эти гневные звуки, потому что не могла разобраться в том, что же происходит внутри меня самой.

Взрослые в моей жизни подвели меня – это факт, – но они же подвели и ту девочку-подростка. В полицейском отчете говорится, что ее брат знал, что мой отец сделал с ней. В какой-то момент они с сестрой надумали подсыпать ему крысиный яд, но потом отказались от этой затеи. Бабушка подтвердила факт насилия и сказала полицейскому, что ее дочь рассказала об этом. То есть две женщины, мать и бабушка, знали, что мой отец прокрадывался в спальню девочки без каких-либо препятствий, и ни одна из них ничего не сделала. Они не ушли от него. Они не вызвали полицию. Они не настояли на том, чтобы спать с ней в одной комнате и быть на страже. Вместо этого они по-прежнему позволяли ей жить в своей комнате, где могло произойти все что угодно.

Возможно, я чересчур строга к ним. Может быть, мать и правда вступила в перепалку с ним. Вероятно, именно это и привело ко всем событиям в тот ужасный сентябрьский вечер. Но даже если это не так, то я знаю, почему женщины никуда не уходят и ничего не делают в подобной ситуации. Я наблюдала, когда одна такая женщина вела себя так же на протяжении большей части моего детства. Самооценка, которую медленно уничтожают, финансовая зависимость, постоянная вера в то, что он может измениться – или, что еще хуже, вера в то, что они сами заслуживают такой жизни.

Труднее всего было принять правду о том, что и я ничего не сделала по отношению к этой девочке. Сейчас я понимаю, что у меня не было никаких средств, чтобы помочь ей в тот последний раз, когда я видела ее, в то жалкое Рождество, когда я опознала ее невысказанную боль. Но в двадцать семь лет я чувствовала себя такой же соучастницей и виновницей, как и все остальные вокруг. Если бы я все высказала отцу. Если бы я вызвала полицию. Если бы я спрятала эту маленькую девочку подальше, очень далеко, с его глаз долой. Если бы.

Конечно, я не могла ничего высказать. Мой отец ясно дал понять – словами, кулаками, винтовкой – что если я его выдам, то умру. А моя мать? Он бы тоже ее убил. Расплатой за высказанное стала бы смерть.

Свести последствия травмы к минимуму – вполне в духе человеческой природы. У меня не все так плохо. Он просто пугает меня. На самом деле он никогда бы этого не сделал. Он слишком сильно любит меня, чтобы убить. Это логика молодой девчонки, попавшей в ловушку. Если бы в детстве я столкнулась лицом к лицу со всем ужасом моего дома, я бы покончила с собой. И это не преувеличение. В юности я написала полдюжины предсмертных записок. Однажды, когда мне еще не было двенадцати, я проглотила все таблетки из нетронутой баночки обезболивающего. Когда через шестнадцать часов я проснулась, то лишь вздохнула. «Я все еще здесь», – подумала я тогда.

Чтобы пережить отца, я должна была верить, что он никогда не выполнит свои угрозы. И забывчивые взрослые в моем близком кругу тоже этого не видели – или не хотели видеть, отказывались видеть. Признать то, что происходит, значило бы признать свою вину. Поэтому меня пытались разубедить со всех сторон. Какая опасность? Какая угроза? Ну и фантазия у этой девчонки!

Но потом он сделал это. Он убил мать и девочку – в последнюю он выстрелил несколько раз, – и я в то же мгновение, как узнала, поняла, что на ее месте могла быть я. Почти ведь так и случилось. И мне повезло, что только почти. Опасность, которую ощущала каждым сантиметром своего тела, не была ложной с самого начала. Я завыла в тот день, когда мы узнали новости, именно из-за этой правды. Это могла быть я, и когда он расстрелял ту девочку, я приняла на себя отрикошетившие осколки. И кто бы вам что ни говорил, осколки – это чувство вины.

* * *

«Определенные вещества вредны для нервной ткани, – отмечает «Британника для подростков». – Среди них никотин, алкоголь и некоторые виды наркотиков». Я знала только один способ унять свое чувство вины, и да, вы угадали: это был алкоголь. Реки пива и другого бухла, семь дней в неделю. Даже в те дни, когда у меня было такое похмелье, что от одной мысли о выпивке я вся зеленела. Даже в те дни, когда я болела бронхитом или гриппом. Триста шестьдесят пять дней в году. Я не беспокоилась о своем теле; годы диссоциации отключили меня от этих переживаний. Меня беспокоил мозг, который не давал мне спать, тот орган, который я по глупости считала отдельным от остальной части меня.

«Лучшие часы для сна – это ночь, когда тихо и темно… Молодые люди должны по возможности спать отдельно. Это предотвращает нарушение их покоя кем-то еще, кто живет в той же комнате». «Британника для подростков» предполагает, что люди находятся в безопасности у себя в спальне. Моя привычка бодрствовать только усугубилась после смерти отца. Я не могла спать. Я не спала нормально годами, но теперь, если не напивалась до потери сознания, то я могла не спать всю ночь, зрачки мои были расширены, мысли в мозгу все крутились, крутились и крутились.

Обычно, когда ты бармен, деньги не пахнут, но любые другие чаевые воняют. Однажды кто-то оставил мне три банки кошачьего корма за мои услуги, хотя у меня была собака. Другие оставляли купоны для магазинов, куда я не ходила, совали центы, опутанные ворсинками из ткани кармана, и – что хуже всего – фальшивые двадцатки, которые вызывали много мыслей о щедрости дарителя, когда я это обнаруживала.

Но однажды кто-то оставил мне брошюрку под названием «101 способ победить бессонницу». Интересно, она просто оказалась под рукой у посетителя или же он увидел круги под слоями консилера вокруг моих глаз, а то и увидел, как я без остановки зеваю, смешивая «Джека» с колой, не в силах перевести дух.

В первой десятке советов из этой брошюры я нашла повторение совета из той самой моей энциклопедии: «Некоторые люди, у которых обычно есть трудности с засыпанием, могут испытывать меньше трудностей, если перед сном выпьют стакан теплого молока». У меня была непереносимость лактозы. Брызги лаванды на подушку ничего не дали, а совет «выкиньте все заботы из головы перед сном» просто вызывал смех.

Однако один совет все-таки сработал: составить в голове список штатов в алфавитном порядке. Если я ошибалась – например, пропускала Висконсин, то возвращалась к началу и начинала с Айдахо. Это помогало, потому что не позволяло мне начинать реветь от чувства вины. В конце концов я быстро навострилась – могла быстро прокрутить в голове все пятьдесят штатов, – поэтому стала придумывать свои собственные списки для упорядочивания по алфавиту: названия фильмов из одного слова («Амели», «Блейд», «Ворон»), из двух слов («Американский психопат», «Большой куш», «Вспомнить всё»), способы умереть (автомобильная авария, броситься под поезд, выброситься из окна).

Бо́льшую часть своей жизни в юности я умудрялась как-то существовать после трех-пяти часов сна за ночь, и вот я снова вернулась к этому режиму, постоянно испытывая недосып. Когда мне удавалось заснуть, я просыпалась в поту, в слезах, иногда со смехом, как будто после удара, сердце мое при этом замирало. Я стала коротко стричь ногти. Если они были длинными, то ночью я царапала кожу и утром обнаруживала кровавые линии на груди, на ногах, на руках, на лице. Мой отец появлялся почти в каждом моем сне, и ужас, нарушавший мой скудный сон, не покидал меня целыми днями. Я почти не ела и не могла дышать – не хватало воздуха. Моя грудная клетка едва-едва поднималась и опускалась как ночью, так и днем. Я никогда не дышала животом – просто не знала, что так можно. Только когда мне было уже сорок, врач обратил внимание на то, что я дышу шиворот-навыворот, по сути, у меня постоянно происходит гипервентиляция легких.

Приступы паники, которые не покидали меня с пятнадцати лет, усилились, и меня могло выбить из колеи что угодно: дорога на работу, проезд по мосту, езда за рулем, ходьба по магазинам, прогулка, поход в спортзал, сидение в классе, душная комната, отсутствие выхода из помещения. Окружающие, казалось, легко справлялись со всеми этими задачами, но независимо от того, чем занималась я, адреналин бурлил в моей крови и заставлял мое тело нагреваться, дыхание – учащаться, сердце – колотиться. Я воспринимала это как наказание за то, что я – это я, молодая женщина, сломленная до неузнаваемости, единственным спасением для которой стала бутылка с бухлом. С первой рюмкой наступало легкое успокоение, легкий ветер обдувал мозг. К концу второй я переставала бесконечно вертеть мысли в голове, мое беспокойство превращалось в бормотание. После пятой, седьмой, десятой – какое беспокойство, о чем вы? А теперь все прочь с дороги, чтобы я могла поспать.

* * *

Хотя Мэтт и работал на двух работах, он был вечно на мели и к моменту смерти моего отца был должен мне несколько тысяч долларов. Мы, конечно, ссорились, но деньги были темой для ссор.

Обычная перебранка

Семнадцатисекундная пьеса

Место действия: кухня, пригород Нью-Джерси

Лиза, двадцать семь лет, стоит у кухонной столешницы, сложив руки на уровне груди.

Мэтт, тридцать два года, шагает, широко раскрыв глаза, изображает притворную недоверчивость.

Лиза:

Перестань ходить за мной и делать вид, что это случайность. Я не тупая.

Мэтт:

(отводит взгляд)

Я не хожу за тобой.

Лиза:

Да какого хера! Не просто же так ты появился в Атлантик-Сити в три часа ночи! Ты прямо как он. Вечно следишь за мной.

Мэтт:

ПРЕКРАТИ СРАВНИВАТЬ МЕНЯ СО СВОИМ МЕРТВЫМ ОТЦОМ!!! Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!

Занавес

Мэтт много чего устраивал за эти годы. Он бесконечно преследовал меня. Однажды, когда мы разошлись на пару месяцев, он постучал в окно дома, где мы с парнем спали. Он подглядывал и подслушивал мои разговоры, его ноги тайком оказались в саду моей матери, пока я болтала по телефону с Майком – тогда я и Майк еще дружили. Если какой-нибудь мужчина смотрел на меня как-то не так или приставал ко мне, Мэтт без колебаний шел за ним в туалет бара и там угрожал ему или бил его. Однажды он затеял драку в баре на глазах у моей матери. В другой раз он разозлился на меня по непонятной причине и подвесил моих плюшевых зверей за петли к потолку нашей спальни; позже он извинился, вырезав из строительной бумаги комиксовые облачка и приклеив их на стену надо ртом каждого зверька. Во время отпуска в Новом Орлеане он пришел в такую страшную ярость, что я забилась в угол нашего номера и сидела там на полу, поджав колени к груди, пока он метался и кричал. В конце концов он вырубился, и я в который раз пожалела, что выпила. Если бы я была трезвой, то я бы угнала его машину и одна проехала бы пару тысяч километров обратно в Нью-Джерси. Но на следующий день меня нужно было отвезти, и он извинился – они всегда извиняются, – и мы поехали через озеро Поншартрен, пока на небе сгущались тучи. На следующей остановке, в Саванне, он почувствовал отравление, и я была счастлива гулять по этому городу в одиночестве. Я чувствовала, что хотя бы раз Вселенная быстро отплатила мне за то, что случилось.

Понятное дело, я тоже не была ангелочком. Мэтт вызывал во мне все худшее, но я не делала ничего жестокого. Я никогда не заставляла его цепенеть от страха. А еще я не умела любить по-настоящему, доверять мужчине настолько, чтобы дарить ему свою привязанность и не отказывать в ней, когда мне что-то было нужно. На протяжении многих лет я расставалась с Мэттом, но держала его на крючке, уверенная, что смогу вернуть его себе одним телефонным звонком. Я еще не знала, что любовь не должна быть похожа на сделку. Я еще не знала, что быть одной вполне нормально.

Мы – люди, которые подвергались постоянному насилию, – можем вынести многое. Очень многое. Гораздо больше, чем сможет или захочет вынести человек с нормально работающими мозгом и нервной системой. Нам все по плечу; наш базовый уровень нормальности – тоньше, чем прямая линия, и длиннее, чем путь грозовой молнии. Но когда мы все-таки решаем покончить с каким-то дерьмом, то это всерьез. Я представляю себе это в виде постепенно растягивающегося мусорного мешка – и вы угадали, в этой метафоре я и есть мусорный мешок. Вы можете набить меня всяким хламом, который никому не нужен; годами я могу думать, что мне бы нужно отнести себя к мусорному баку, но вместо этого я ногами заталкиваю все это поглубже внутрь. В конце концов пакет рвется, и причиной может стать любая мелочь, даже яблочная кожура, после которой все вывалится.

В случае с моим отцом этой яблочной кожурой стал момент, когда он не узнал мой голос по телефону. С Мэттом ею стала одна его покупка. Он задолжал мне кучу денег, и, хотя мы говорили о возврате долга, он никогда не выполнял обещание. Однажды он пришел домой, ухмыляясь. «Пойдем, я кое-что покажу», – сказал он, и там, на нашей дорожке у дома, стоял сраный мотоцикл. Вместо того чтобы вернуть мне долг, он купил мотик. Говорят, что нельзя почувствовать, как у вас поднимается давление, но, уверяю вас, можно. Пока он любовался им, я стояла там, как дремлющий вулкан, который начинает грохотать.

Через неделю или около того я порвала с ним, и как бы мне хотелось, чтобы я просто приукрасила то, что было дальше. Мы стояли в фойе во время расставания, входная дверь была открыта, по длинному стеклу входной двери яростно хлестал дождь. В середине этой финальной схватки – почему все должно быть таким сложным? – нас прервал странный звук, мы посмотрели вниз и увидели хорька-альбиноса, который царапался в дверь. Ну просто какая-то херь из старых фильмов Дэвида Линча. Я не очень любила знаки, но любила символы, и, хотя точно не могла определить, что он означает, я была уверена, что это все не к добру. Мэтт ушел из дома той ночью, а на следующее утро все рыбки в аквариуме, который я унаследовала от отца, плавали кверху брюхом.

Я сразу же начала встречаться с другим, с тем, кого я долгие годы называла «Лучший парень, которого я знала». Была ли я готова ходить на свидания? Конечно, нет. Он поступил бы мудро, если бы сбежал сразу же, как только я рассказала ему, что происходит у меня в жизни.

Лучший парень, которого я знала, работал и сам обеспечивал себя. Он был простым работягой, но редко жаловался. Его рабочая этика была твердой. Он был самым веселым мужчиной из всех, с кем я встречалась, и даже когда я злилась на него – словесно набрасывалась на него, как будто он был Мэттом, – он наклонял голову и говорил: «Ты такая красивая», – а я смеялась и просила прощения за то, что была такой стервой. Он поддерживал меня даже в таком состоянии, и, хотя мне понадобилось время, чтобы почувствовать это, его постоянство – это именно то, что заставило меня полюбить его.

Даже когда мы с Мэттом расстались, даже когда со мной был Лучший парень, которого я знала, мне нужно было оставаться начеку. Мэтт появлялся везде, где я бывала, когда мы встречались; он и тогда не собирался переставать всюду ходить за мной по пятам. Через пару месяцев после нашего расставания он зашел в мой бар, чтобы снять рубашку и кое-что мне показать: поперек сердца он набил мою подпись – этот жест, по его мнению, был достаточно грандиозным, чтобы вернуть меня. Но это не так. Где бы я ни ехала, я везде искала глазами его машину.

Все это время я избегала одного слова, которое слишком часто означает то самое, что лежит в основе многих поступков. Это страх. Я боялась отца, когда он был жив, а после его смерти боялась того, что он со мной сделал, какие оставил раны и как сломал нечто настолько важное, что я была уверена, что такой сломленной я и останусь. С Мэттом я боялась, что никогда больше не буду любимой, и забыла, что его любовь была ядовитой. Кто-то наконец-то сказал мне, как сильно он меня любит, и это было все, чего я когда-либо хотела. Но я хотела этого, потому что за всем этим – за занавесом выживания, который открылся и уехал куда-то в сторону, – я была в ужасе от своего мозга, его мыслей, чувств и потребностей. Я не знала, как оставаться одной без допинга в виде выпивки, секса или какого-то другого отвлечения, способного оттащить меня от самой себя, хотя бы на время. Худший приговор, который я только могла себе представить – это свидание наедине с собственным разумом.

Поэтому, когда наступил первый день рождения отца после его смерти, я решила отметить это новой татуировкой. Над той старой рыбой Гинзберга я набила на греческом языке фразу: «Я отказываюсь бояться жизни». Это утверждение еще не стало для меня правдой, но я очень хотела, чтобы так случилось. Я надеялась, что всякий раз, когда вижу ее в зеркале, она будет напоминать мне о том, что нужно быть немного смелее. Она будет напоминать мне, что отец не победил.

* * *

Однажды я приехала домой после смены в три часа ночи. Открыв входную дверь, я замерла: кафельный пол был вымазан кровью, стены испачканы кровавыми отпечатками рук. Желтая лента, которую вешают на месте преступления, перегораживала гостиную и обвивала перила лестницы, как больное растение. Не в силах пошевелиться или хотя бы издать звук, я стояла и дрожала, думая, что меня вот-вот убьют, но это устроил не Мэтт. Мишель, моя самая старая и лучшая подруга в мире, не подумав, украсила наш дом к Хеллоуину.

Я взяла пиво и заперлась в своей комнате. Включив компьютер, я набрала: «объявления филадельфия» и щелкнула по сайту квартир в аренду. Через месяц я переехала в свою собственную квартиру – туда, где меня не мог найти никто, даже моя семья. Лучший парень, которого я знала, провел там несколько ночей, но бо́льшую часть времени я была там одна, пьяная, уставшая и плачущая, пока ждала, когда дом продадут. Той осенью, к счастью, так и случилось.

Тот дом должен был стать последним препятствием, испытанием, которое наконец-то закончилось. Вместо того дома у меня вдруг появилось много времени и некуда стало девать энергию. Я не знала, что делать, поэтому подала документы в магистратуру на несколько писательских программ и ожидала, что меня не возьмут ни на одну. Я не перечитывала отправленные примеры своих работ. Не могу даже представить, как выглядело мое личное эссе. Так что я пила. Я пила, когда узнала, что на наследство и правда подали в суд за неправомерную смерть. Я пила, пока не пришло письмо из Питтсбургского университета. «Они наверняка просто пожалели меня», – решила я, потому что была неспособна хвалить себя. Я пила, когда позвонила в Питт и сказала, что не смогу приехать, что втянута в юридические проблемы в Нью-Джерси и не могу даже предположить, сколько времени потребуется на то, чтобы уладить все дела. Я поступила на магистерскую программу по английскому языку в Ратгерсе, где заканчивала бакалавриат, и возвращение туда ощущалось как очередная неудача на пути вперед.

Неправомерная смерть была признана законной – и это заключение нельзя оспаривать. Выживший сын получил каждый цент из жалких сбережений отца, а я получила девять тысяч долларов за то, что была душеприказчицей. Девять тысяч за мух, запах и эти проклятые початки кукурузы. Девять тысяч за жизнь, в которой он все еще преследует меня.

Я заехала к матери, чтобы отдать половину Майку. Я увидела его впервые за несколько месяцев. На моем обратном пути мать сказала: «Не могу поверить, что ты все это сделала. Ты сделала всю работу». Я ответила, что за четыре с половиной тысячи я покупаю свое душевное спокойствие. Какие бы трещины ни возникали в наших отношениях, деньги никогда не станут одной из них.

А еще мне было непонятно, почему нас с Майком не посчитали жертвами неправомерной смерти, но закон устроен иначе. Поскольку виновником смерти был наш отец, мы с братом опосредованно были причастными. Не существует выплат за боль и страдания для тех, кто убирает следы за преступником, кто знает, что до конца жизни при слове «отец» в голове будет всплывать слово «убийца».

Я пыталась посвятить себя учебе в магистратуре, но вы представляете, как трудно написать критическое эссе по книге «Их глаза видели Бога» на двадцать пять страниц, когда ты наполовину уверена, что призрак твоего отца все еще наблюдает за тобой? Я сделала это, но даже Зора Ниэл Хёрстон не смогла отвлечь меня надолго.

Однажды вечером я сидела на уроке литературы XX века и полезла на дно рюкзака в поисках ручки. Там, под тетрадями и книгами, я нащупала толстую пачку сложенной бумаги и вытащила ее. Это были протоколы вскрытия. Я в прямом смысле носила их пристегнутыми к своей спине целый год и даже не замечала этого. Эта метафора не прошла мимо меня; надо же, какой страдающей мученицей я стала! Остаток урока я провела, перекладывая их, ерзая, отвлекаясь так надолго, что когда я снова настраивалась на работу, то не могла понять, что происходит. После занятия я спускалась по лестнице вместе с профессором, и он спросил, в чем дело, все ли у меня хорошо. Без всякого предупреждения я сказала:

– Сегодня прошел год с того дня, как мой отец убил двух человек, а потом покончил с собой.

Профессор остановился, как будто его задница приклеилась к этим перилам, но я продолжила спускаться, потому что, ну правда, что еще на такое можно ответить?

Вот так я и оказалась в этой точке, спустя год после преступления своего отца, без защиты, едва способная что-либо делать. Мой друг сказал:

– Слушай, я всегда готов тебя выслушать, но может, сходишь к психологу?

Однажды в кампусе, когда я была уже уверена, что паника доведет меня до сердечного приступа, я поднялась по четырем лестничным пролетам, чтобы записаться на прием к психологу. В слезах я стояла и ждала своей очереди у оргстекла, а когда она подошла, то я выдавила из себя слова, обращаясь к студентке в регистратуре.

– Мне нужна помощь, – сказала я.

Она посмотрела в экран своего компьютера, и я не дала ей заговорить.

– Только мне не нужен студент, который еще учится. Мне нужен кто-то с настоящей докторской степенью. Это не учебная тревога.

Она продолжила поиск и спросила прямо:

– Это острая ситуация?

Все еще рыдая, я спросила:

– Что это значит?

– Это значит вот что: вы думаете о том, чтобы причинить себе вред?

Я думала об этом. Я не прямо планировала покончить с собой, но иногда вырезала линии на своем левом предплечье, пока это занятие не избавляло меня от боли. Я часто думала, что было бы хорошо, если бы меня сбил автобус, если бы моя машина слетела с моста Бенджамина Франклина.

– Думаю, что нет.

– Что ж, тогда придется подождать. Но мы позвоним вам, как только освободится место.

Мне потребовалась каждая капля моего мужества, чтобы подняться по лестнице и попросить о помощи. Я ждала звонка. И через три месяца он раздался.

Когда я рассказала доктору Дэну обо всем, что произошло, его челюсть буквально распахнулась. Никакого каменного лица он не корчил. Но я не хотела говорить о своем отце. Я не была готова. Я хотела знать, почему, несмотря на то что я была уверена – партнер максимально мне подходит, – несмотря на то что им был Лучший парень, которого я знала, каждая частичка меня хотела вернуться к Мэтту. Как я могла желать того, что точно закончится для меня плохо?

Терапевт подошел к картотеке и достал лист бумаги. На листе был изображен цикл насилия – круг с четырьмя отдельными фазами: 1) рост напряжения, 2) происшествие, 3) примирение, 4) спокойствие. Почему-то я никогда раньше не видела настоящего изображения этого графика, но в нем я, конечно, увидела свои отношения отцом, а также с Мэттом. До этого момента я не считала своего бывшего жестоким, но глядя на этот лист, понимала, что это ясно как день. Я застряла в этом круговороте на всю свою жизнь, и теперь, встречаясь с кем-то, надежным, как скала, я не чувствовала внутри фейерверк. Но фейерверки горят и обжигают. А еще отрывают пальцы. Я изо всех сил старалась держаться подальше от Мэтта и со временем все больше и больше любила Лучшего парня, которого я знала. Он преподнес мне дар безопасности. До него я не знала, что могу чувствовать себя в безопасности с мужчиной.

Я обожала свою филадельфийскую квартиру – сводчатые потолки, ряды кирпичной кладки, воскресные звуки госпела, которые заливали мои окна, – но я никогда еще не жила одна. Когда Лучший парень, которого я знала, остался в своем жилье, я осталась в своем. Вместо того чтобы отвлекать соседей по комнате, я кружила по гостиной и никому не рассказывала свою историю вслух. Я снова и снова шагала по деревянным полам и шептала в пустоту о том, что случилось со мной, с моим отцом, с его женщиной, с той пятнадцатилетней девочкой. Когда я пытаюсь выстроить в голове рассказ, я все еще шагаю кругами, как тигр в клетке, по гаражу, по гостиной, по двору. Теперь я знаю, что так я преодолеваю метафорические дорожные препятствия, горы, которые образовались за годы, а иногда и за одну ночь. В той ситуации я пробиралась и рассказывала свою историю пустым комнатам, потому что собрала и хранила огромную коллекцию фрагментов, осколков травмы, и мне нужно было склеить эту вазу обратно. Пока я рассказывала и пересказывала эту историю, мой мозг освободил место для самой большой правды: мой отец был мертв, и он больше не придет за мной. Он никогда больше не сможет прийти за мной. Но тогда я не понимала, что я делаю. Мне казалось, что это у меня просто какая-то нервная одиссея. Я знала только, что через повествование смогу найти хоть какой-то смысл в жизни. Я знала: мне есть что рассказать.

Часть третья

Возвращение

Глава 11

Одиссея

В студенческие годы я прочитала два издания романа Достоевского «Преступление и наказание». В одном из них упоминался огурец, в другом нет. Это был мой первый урок на тему о том, как сильно могут отличаться друг от друга переводы. Такой конкретный и специфический предмет, как огурчик, в одной книжке был, а в другой нет. Я назвала этот парадокс «Необъяснимый огурчик».

Существует не менее семидесяти пяти переводов «Одиссеи» на английский язык, и поскольку я гречанка, то эта история – часть моей собственной истории. Это неизбежно. Вы можете изо всех сил цепляться за Джудит Батлер и белл хукс [9], но Гомер все равно придет за вами.

В зависимости от того, кого вы читаете – Роберта Фицджералда, Роберта Фэглза или Ричмонда Латтимора, – «Одиссея» начинается немного по-разному, но примерно так:

«Муза, скажи мне о том многоопытном муже, который…» [10]

В течение пятидесяти лет или около только в XX веке мужчины, чьи имена начинались на букву «Р», переводили «Одиссею» на английский язык, но никто из них сильно не захватывал мое внимание. Я переживала насчет того, как этот памятник литературы оказался перенесен на бумагу. Для меня считать Гомера скучным – почти такой же грех, как и ненавидеть баранину. Я ужасный грек.

Но в 2018 году Эмили Уилсон опубликовала свой пронзительный и одновременно простой вариант перевода: «Расскажи мне о сложном человеке».

Хорошо, Эмили. Я расскажу.

Это то, что я делала годами – и то, что, по сути, я снова сделала в этой книге. Я раз за разом пыталась рассказать историю о сложном человеке, о моем отце, о моем глубоко ущербном (и совсем не героическом) Одиссее. Но в этих попытках, попытках разобраться в истории того, что случилось после совершенных им преступлений, когда его корабль давным-давно уплыл за горизонт реки Стикс, я не справилась с собой.

Если бы вместо этого я сосредоточилась на себе как на Одиссее, то ветер должен был унести меня в сторону дома на Итаку в тот самый момент, когда история с наследством подошла к концу. Но у меня не было руля и ветрил, моими спутниками были тяжелое горе и истощение, которым я противостояла с помощью выпивки, то есть не противостояла вообще.

«Британника для подростков» описывает «Одиссею» как «древний сборник песен о море», что, конечно, вполне справедливо, но, черт возьми, это несколько снижает уровень произведения. Для тех, кто не помнит книгу, Одиссей покидает Итаку, чтобы сражаться в Троянской войне, и после убийства сына главного героя Трои (по имени Гектор) бабушка мертвого мальчика просит богов проклясть Одиссея, ну и боги такие отвечают: «Да без проблем. Нам как раз больше нечем заняться». Следующий десяток лет Одиссей проводит в попытках вернуться домой, и та история о неприятностях, в которые он попадает на своем пути, и есть то, что мы знаем под названием «Одиссея» [11].

Но что делать, если вы в море, и у вас нет дома, куда можно вернуться? Что, если ваш настоящий дом вы никогда не считали родным? Что, если вы ступаете по родным местам своего детства и чувствуете отчаяние, а внутри у вас лишь пустота из-за отнятой молодости? Что, если вы тоже хотите отомстить, но боги уже прокляли человека, который нанес вам такой удар? Куда в этом случае приведут вас поиски?

Конечно же, в Таллахасси, столицу штата Флорида.

Когда я поступила на курс литературного творчества в университет штата Флорида – сначала в магистратуру, а потом и в аспирантуру, – три моих профессора из Ратгерса сказали одно и то же: «Ты получишь серьезное образование». В «Одиссее» Тиресий предупреждает Одиссея о том, что того ждет, когда он в конце концов найдет дорогу домой (спойлер: он найдет толпу ребят, которые пытаются переспать с его неизменно целомудренной женой), но у Одиссея хватает здравомыслия задать дополнительные вопросы. Я же стояла молча, пока каждый участник моей комиссии произносил эти слова про «серьезное образование» и оставлял эти предупреждения у меня дома, а там я сидела и представляла, что же это могло значить. Это издевка? Они считают меня недостаточно умной? А Ратгерс что, не дал мне серьезного образования? В конце концов я решила, что это означает: «Протрезвейте, юная леди», – и я так и собиралась сделать. «Как только я поступлю в университет штата Флорида, – думала я, – я серьезно отнесусь к своей учебе, по-настоящему протрезвею».

Если бы я потрудилась заранее погуглить, то быстро бы узнала, что валютой в этом универе является выпивка. К счастью для меня, это была единственная область моей жизни, в которой у меня был богатый опыт.

Лучший (и уже бывший) парень, которого я знала, помог мне переехать во Флориду, хотя сам при этом оставался в Филадельфии. До самого конца я вела себя с ним как хорошая девушка, но жалею о тех последних месяцах. Сначала я подписала с ним договор аренды, а потом пошла на попятную. Затем, боясь, что мое саморазрушение приведет меня обратно к Мэтту, я оступилась и скатилась до Чеда, того мальчика-подростка, который когда-то засовывал мне во влагалище что ни попадя. Он был худшим из всех парней, с кем я только встречалась, поэтому, само собой, я встречалась с ним дважды. Никого, кроме моего двадцатидевятилетнего «я», не должно было удивлять, что он все еще оставался невыносимым засранцем.

Я думала, что повзрослела. В конце концов, в течение нескольких лет у меня были здоровые, хотя и нетрезвые отношения. Переполненная томительным страхом остаться одной, нелюбимой, я не могла отпустить Лучшего парня, которого знала, но также и не могла посвятить ему всю себя. Я еще не поняла, что только любить кого-то недостаточно, и, несмотря на мое поведение к финалу наших отношений, я сильно любила его. Так что у себя в Филадельфии он ждал, когда я взмахну зеленым флагом, который будет означать «приезжай ко мне», и, хотя меня терзали сомнения в себе, я знала, что этого никогда не случится. Как же все-таки эгоистично и несправедливо я с ним поступила. Если знаешь, что не можешь быть с кем-то – независимо от причины – уважай этого человека настолько, чтобы сказать ему об этом, как бы страшно тебе ни было.

Прости меня, Джейсон. И я знаю, что мало просто об этом сказать.

Я сняла квартиру, которая оказалась самой темной в «Солнечном штате», и в первую ночь сидела в ней, прислушиваясь к новым звукам, скрипам и скрежетам. Что-то там было не так, и я поняла, что именно, когда таракан размером с «Вольво» врезался в мое лицо. Квартира была населена жуками пальметто, и дезинсектор пытался утешить меня, объясняя их интерес к этому дому так: «Они ищут воду, а не пищу». «А любят ли они бензин?» – спросила я. Через пару месяцев прямо перед моей машиной на шоссе выбежала флоридская пума. Да-да, это такая большая кошка из зоопарка. «Где я, к чертям, нахожусь?» – спрашивала я саму себя. Возможно, я совершила серьезную ошибку, переехав сюда. Или это просто была такая проверка.

В Нью-Джерси Майк обручился со своей девушкой, и у них родился ребенок. Это и есть та жизнь, к которой мы все должны стремиться. Но я не могла понять этого. Как он мог там оставаться? Как могла там оставаться моя мать? На каникулах я прилетала домой из аспирантуры и ночевала в доме, где выросла, и страх там быстро разбегался по моим венам, хотя все остальные, казалось, без проблем приезжали туда. «КАК?! – мне хотелось кричать. – ВЫ ЧТО, НЕ ЧУВСТВУЕТЕ, ЧТО ОН ВСЕ ЕЩЕ ЗДЕСЬ?!» Индейка была разделана, подарки розданы. Ни слова о нем, о греческом слоне в каждой комнате нашей семьи, куда бы я ни заходила в доме.

Меня иногда спрашивают, зачем я получила ученую степень, и я всегда отвечаю на это одинаково: назло. Такой ответ вызывает смех, как и многие шутки, в основе которых лежит большая правда. Конечно, я хотела сбежать с северо-востока страны – уже давно я мечтала оказаться вдали от дома – но мне также нужно было доказать, что мой отец был не в силах по-прежнему чинить препятствия в моей жизни. Больше всего мне нужно было доказать, что он не сломил мою волю.

С переездом приходит осмысление, и я была рада уехать туда, где никто не знал ни меня, ни моего отца, – но это удовольствие я почти сразу же испортила, написав о нем на семинаре по нехудожественной литературе. Вот вам и анонимность. И все же я была полна решимости стать новым человеком. Конечно, я буду и дальше пить, но больше не буду работать в баре или спать с кем попало. Я найду хорошего, умного партнера, и вместе мы заживем интеллектуальной жизнью. У меня было только одно правило, то самое, которого я придерживалась всегда: никаких греческих мужчин.

* * *

Однажды воскресным днем я сидела в баре и проверяла работы первокурсников, пока незнакомцы рядом со мной разгадывали кроссворд. Один из них читал вопросы вслух.

– Мать Зевса, – произнес он. – Гера?

– Рея, – ответила я, не поднимая глаз.

– Откуда ты знаешь?

Моя спина выпрямилась. У него был акцент.

– Я знаю мифы своего народа.

Он был красив, особенно в профиль: волнистые черные волосы, аккуратная щетина, сигарета между испачканными кончиками пальцев, символ анархии на лацкане пиджака болотного цвета.

– Как тебя зовут? – спросила я.

– Персей.

– Неправда, – сказала я и рассмеялась. – Покажешь документы?

Он протянул мне права, и точно: там было написано «Персей», самое греческое имя, которое я могла только представить. Персей, мужчина, чей акцент звучал в точности как у моего отца.

– Как убить Медузу? – сказала я, и он подошел и взял мне стакан «Гиннесса». Потом он взял мне еще три.

Одно правило. У меня ведь было всего одно сраное правило.

Мы встречались бо́льшую часть моего первого года в Таллахасси, и все это время мы были под градусом, но его пьянство пугало меня. Даже если он заходил куда-то позавтракать, после трапезы он выпивал виски. Мы брали покрывала в парк и раскладывали наши мезеде, бутылка вина и оливковое масло всегда были у нас под рукой, и мы целовались, пока солнце припекало нашу кожу. Мы сидели на стиральных машинах в прачечной, и там он помогал мне совершенствовать языковые навыки по тем самым учебникам, которые были у меня в греческой школе. Конечно, на первое наше свидание он пришел под кислотой, но еще он пробудил во мне ту часть, которую я долго пыталась скрывать: я была гречанкой. И наверное, это было нормально.

Но все пошло наперекосяк в один из выходных на четвертое июля, когда у нас порвался презерватив. Я почти сразу же выпила таблетку экстренной контрацепции. Через несколько недель я позвонила ему и сказала, что у меня задержка месячных. Вот тебе и переизобретение себя. Через год после приезда во Флориду я все еще была нетрезва и тревожна, не могла дышать и спать. Теперь же я была беременна.

Когда я ему рассказала, он слился. Как будто этого года просто не было. Какой еще парень, где он?

Кто-то наверняка возненавидит меня за такое решение, но я не могла позаботиться о себе – ни эмоционально, ни финансово. Я зарабатывала двенадцать тысяч долларов в год на должности ассистента преподавателя. Клетки, которые росли в моей матке, ежедневно накачивались адреналином, кортизолом и алкоголем. И я ни разу – даже на секунду – не пожалела о своем выборе.

После этого я полностью зареклась заниматься сексом, но каким же коротким вышло падение от Персея к еще более худшим мужчинам. Не прошло и года, как мои старые привычки с привычным щелчком вернулись на место. Я устроилась в бар – хотя поклялась никогда больше не заниматься этой работой – это позволяло мне не просыхать и легко находить самых мерзких мужиков. Уничтоженная и сломленная, я спала с теми, кто мне как бы вроде нравился, с теми, кто мне не нравился, с теми, от кого меня прямо воротило, с теми, кого воротило от меня, с теми, кто меня преследовал. Неужели я ничему не научилась? Неужели и не научусь? С каждым семестром я становилась все умнее в академическом плане, но по любым вопросам о самой себе я так и оставалась тупой.

* * *

В «Одиссее» большинство испытаний героя происходят на разных островах. «Британника для подростков» объясняет: «В стране лотофагов некоторые из людей Одиссея съедают цветок лотоса и полностью забывают о своем родном доме. Одиссею приходится силой тащить их на корабль». Порции этого пьянящего плода и сам дом, объект поисков, исчезли. Я все еще чувствовала себя чужой в Таллахасси, в краю живых дубов и торговых центров. Я не была уверена, что когда-нибудь стану здесь своей, но и в Нью-Джерси, в доме моей матери, мне тоже было не место. Тем не менее я навещала ее каждый декабрь в течение шести лет подряд. Одиссей не тащил меня туда силой, вместо него с этой задачей прекрасно справлялось мое чувство вины. Если бы кто угостил меня цветком лотоса, я бы съела его с радостью.

Когда я прилетела домой на первые зимние каникулы, мать определила мои вещи в своей новой комнате для гостей, которая была переделана в тематическом стиле под названием «Песок и прибой». Однако травму просто так не закрасить. Мать привела меня в старую спальню отца, и там у стены стояла кушетка, прямо там, где в рамке висело пляжное полотенце.

– Почему ты так злишься? – спросила она за завтраком на следующее утро, а я и сама не знала, как объяснить весь этот яд, который выливался из меня.

Слова «триггер» еще не было в моем лексиконе. И хотя основной удар моего гнева пришелся на мать – мне еще предстояло выместить свою злость за то, что она привела в нашу жизнь моего отца, – Майку досталось не меньше. Дезертир Майк.

Однажды на День матери мы собрались у нее дома. Майк рявкнул на мою мать, что-то потребовал – в нем при этом промелькнули черты отца, если они вообще у него были, – и я тут же прижала его к стенке, взяв за горло. «Не смей так с ней разговаривать», – прорычала я. Она умоляла нас успокоиться, чтобы можно было сделать совместную фотографию, и мы повернулись лицом к камере – один, два, три, улыбочку! – а потом продолжили драться. Мать держит эту фотографию прилепленной к холодильнику как напоминание о том, что мы можем вести себя вежливо, если постараемся. После всего, когда фотография уже была сделана, я убежала обратно в свою гостевую комнату, чтобы порыдать.

Я хотела стать лучше, чем то, во что превратилась. Это было мне очень нужно. Я умела изображать вежливость с самым грубым посетителем бара, но перед лицом моей матери, которая проявляла ко мне любовь, из моего горла вырывался крик стервозной, обиженной девчонки. Чем грубее я вела себя со своей семьей, тем сильнее я напоминала самой себе отца, и чем чаще это происходило, тем больше я себя ненавидела.

Когда я вернулась в Таллахасси, то пошла к психотерапевту. Она раз за разом предлагала мне завязать с выпивкой, а я только смеялась над этим.

– Всего на полгода, – говорила она.

Я продолжала смеяться.

– Проблема не в этом, – сказала я, во мне еще бушевало похмелье.

Она пристально посмотрела на меня.

– Полгода – не такой уж большой срок, – сказала она.

– В пересчете на время выпивки? Это целая вечность.

– Тогда у вас проблема, – категорично сказала она. – Я могу помочь вам лишь до этого момента. Вам нужно начать делать более здоровый выбор в жизни.

Я согласилась, но не знала, как делать такой выбор. Я не могла увидеть связь между своим прошлым и выпивкой. Я не видела – хотя это было очевидно – что занимаюсь губительным самолечением. Про себя я думала, что просто так выживаю.

Но что-то должно было измениться.

* * *

В мае 2009 года, через пять с половиной лет после смерти отца, я сидела одна в своей квартире в Таллахасси – уже в новой, там, к счастью, не было жуков пальметто – и пила виски под янтарным светом настольной лампы. Меня осенило: «Я должна поехать в Грецию и найти сестер моего отца». Эта мысль была такой же абсурдной, как если бы вегетарианец всю жизнь предвкушал сочный бифштекс. Больше того, я уже много лет не вспоминала об этих женщинах. Почему сейчас они всплыли у меня в голове?

Ради интереса я поискала билеты на самолет. Крутясь между кредитами на учебу и подработками в баре, я могла себе позволить эту поездку, но мне мешала более серьезная проблема: я по-прежнему всего боялась. Моя паника была (как бы) под контролем, когда я была пьяна, но выполнение повседневных дел давалось мне с трудом. Иногда, когда я преподавала, я уходила в туалет и запиралась в кабинке, дрожа там от страха. Перелет из Атланты в Афины длится одиннадцать часов. Самое долгое время, что я провела в самолете, было меньше четырех, и последние два часа из них я впивалась ногтями в обивку под своим креслом. Я бы никогда не решилась полететь.

Возможно, более уместным и красноречивым здесь будет вопрос: «Какого хера?» Чем я вообще думала? Я никогда не хотела иметь ничего общего с Грецией. Я перестала говорить по-гречески еще в детстве, назло отцу, и надолго устроила бойкот сыру фета, осьминогу и орегано. Когда я окончила Ратгерс, бабушка купила мне билет на круиз в Грецию. Я отдала его Майку, придумав отговорку. Для меня мой отец был сам Грецией, и он же был самым последним человеком, с которым я как-то хотела быть связана.

Может, отношения с Персеем открыли дверь в мою собственную Грецию. Может, я просто пришла одна на осенний фестиваль в греческой церкви в Таллахасси, где было так мало греков, где подавали картошку, посыпанную потрясающим итальянским сыром пармезан. А может, как и многим другим людям, мне было очень важно узнать больше о том, откуда я родом.

Несколько вечеров подряд я сидела за своим столом и смотрела на сайт авиакомпании с дешевыми билетами. Я выбирала рейс до Афин, доходила до кнопки «Купить» и каждый раз трусила. На третью ночь я расплакалась. Страх управлял моей жизнью, и, хотя я паниковала везде – в магазине, в парке, в классе, – все равно большинство дней проходили благополучно. Я поняла, что у меня есть выбор: я могу или принять свой непреодолимый страх как ограничение на всю жизнь, или же побороться с ним. Я выпила шот «Джемесона» и купила билет. Это было двадцать седьмое мая, а вылет был назначен на двадцать первое июня. У меня оставалось меньше месяца, чтобы понять, какого черта я затеяла, но одно я уже знала точно: я полечу в Грецию.

* * *

У меня было шестнадцать дней в Греции, которые я могла провести так, как мне нравится, и я при этом еще никогда не путешествовала одна, так что я зарегистрировалась на сайте «Каучсёрфинг» и оформила там профиль, изображавший меня как человека, с которым вы, возможно, захотите провести время и пустите бесплатно переночевать к себе в дом. Отчасти цель этого сервиса заключается в том, чтобы люди делились друг с другом своей культурой. И конечно, я хотела погрузиться в Грецию, пожить там как местная, обойти разные туристические ловушки, но, кроме того, я не могла себе позволить номер в отеле на шестнадцать дней.

Вот краткая сводка того, что я отправила в киберпространство, готовясь к поездке в Грецию:

Текущая цель:

Посмотреть мир. Встретить интересных людей. Написать книги. Пережить нападение зомби [12].

Обо мне:

Ну… я веселая, неглупая, не витаю в облаках, творческая девчонка [13]. Прежде всего я писательница, но еще и фотограф-любитель, скульптор, художник, плохая певица, ну и так далее. Я ненавижу бездельничать, поэтому всегда работаю над своими проектами – как идиотскими, так и серьезными. Больше всего я хочу повидать этот мир, встретить классных людей и выпить с ними что-нибудь классное.

Моя философия:

Я стараюсь не забывать цитату Оскара Уайльда: «Жизнь слишком важна, чтобы рассуждать о ней серьезно», – всякий раз, когда мне кажется, что я недостаточно мало смеюсь.

Интересы:

Писательство, литература, хорошие напитки с хорошей едой, языки, разговоры, музыка, кино, смех, люди, дебаты, искусство, кулинария, философия, модернизм, фигурки из мяса, критическая теория, беседы, танцы, танцы, танцы, физкультура, пошлые стишки, физика, путешествия во времени, океан, животные и классные истории.

Я беспокоилась, что это, как и все остальное, просто замаскированный сайт для знакомств, и, хотя я искала женщин, у которых смогу пожить, откликалось больше мужчин. Я писала длинные личные сообщения, объясняя им, чего я хочу, насколько я сама это понимала: «Я в поисках семьи своего отца».

Поскольку я хотела избежать убийства или нападения, то общалась со всеми, с кем собиралась остановиться, при помощи пространных сообщений. Мужчина, у которого я хотела остановиться в Афинах, написал: «Главное – это путешествие, как сказал поэт на пути в Итаку». Конечно, он сослался на «Одиссею». И с этим сообщением, как и со многими другими событиями, которые должны были произойти со мной в Греции, я почувствовала, что нащупала свою линию судьбы.

Глава 12

Афины

В своей основе текст повести – как и отдельное предложение – нуждается в объекте. Какая-то осязаемая вещь, опыт или открытие заставляют сказку оживать. Объект путешествия – семья Одиссея, сердце Железного Дровосека, Ковчег Завета, за которым охотился Индиана Джонс, – вот что заставляет историю ощущаться важной для зрителя или читателя. Но что, если поиском движет необъяснимый зов, а сам искатель не уверен ни в чем? Что, если в один день вы ненавидите Грецию, а в следующий вы уже сидите на борту номер 138 авиакомпании «Дельта» и летите к Афинам в поисках семьи, по которой никогда не скучали?

В ночь перед поездкой я вернулась домой с работы в четыре утра, сильно навеселе, и запихнула свои вещи в то, что технически являлось рюкзаком, но больше напоминало мешок для трупа с лямками. Я еще не знала, как путешествовать налегке. Когда взошло солнце, я решила вообще не ложиться спать, чтобы проспать всю свою тревогу в самолете. В аэропорту Атланты я закинулась одновременно «Гиннессом» и «Джемесоном», мое горло сжалось, сердце бешено билось, пот змейкой струился по позвоночнику. Началась посадка, я позвонила матери, но она не услышала страх в моем голосе. Когда она говорила со мной, я стояла у выхода на посадку, и слезы падали на трубку телефона.

На своем месте в самолете я закрыла глаза и повторяла свою самую любимую мантру: «Это дискомфорт, а не опасность; это дискомфорт, а не опасность; это дискомфорт, а не опасность». Я боялась, что в любой момент вскочу и начну кричать, пока стюардессы не откроют дверь салона и не выгонят меня обратно в аэропорт. Я уже представляла, как это сделаю – закричу «ВЫПУСТИТЕ МЕНЯ-Я-Я!» – и тут какой-то мужчина сказал: «С Днем отца». Я открыла глаза: парень в гавайской рубашке пожимал руку другого мужчины. «И вас с Днем отца», – ответил другой, и из моего живота вырвался смех, слишком громкий для того, чтобы позволять себе такое в самолете. Люди в моем ряду начали коситься. Я, сама о том не думая, выбрала День отца для полета в Грецию. Ну конечно, а как иначе.

Правда, заснуть мне так и не удалось. Я выбирала самые длинные фильмы – дважды посмотрела «Банды Нью-Йорка» – и ни один из двух просмотров меня не вырубил. Вместо этого я писала в дневник, рисовала людей, сидящих рядом со мной, пока они спали, и раз в час искала в своем туристическом словаре незнакомое греческое слово. За эти годы мое знание языка ухудшилось. Мне было бы лучше повторить основы разговорной речи, но вместо этого я решила учить забавные слова. Совпадение. Битва. Рыба-меч.

К тому моменту, когда перед посадкой были выпущены шасси, я уже разваливалась на кусочки: мысли путались, тело превратилось в изможденный мешок с грузом. Я не спала уже сорок восемь часов, но, готовая к афинским пейзажам, я приподнялась, хрустя каждой косточкой в пояснице, и окинула взглядом хорошо выспавшихся людей слева от себя. Я ожидала увидеть руины, Парфенон, может, даже призрак моего отца в облаках, но мой первый взгляд на Грецию поймал блестящую голубую крышу магазина «Икеа». Я быстро нарисовала Гомера в тоге и греческую урну, стоявшую на самодельном столике рядом с ним.

Митсос, мой первый хозяин дома с сайта «Каучсёрфинг», прислал мне по электронной почте инструкцию, как с ним встретиться, и она не внушала доверия:

Все очень просто. Садись на пригородный автобус в аэропорту и выходи на станции Нератзиотисса (там стоит торговый центр). Оттуда перейди на зеленую линию в направлении Пирея (нужно купить другой билет). Потом сойди на станции Ано Патисия. Верю, что боги Олимпа помогут тебе. Я буду ждать тебя там.

Каким-то чудом я нашла дорогу правильно – хотя слишком долго стояла перед закрытой дверью поезда, прежде чем поняла, что для входа нужно нажать кнопку. На каждой остановке я чувствовала, что во мне еще ощущается то неуловимое внутреннее колебание, которого я не чувствовала с последней рыбалки с отцом, тот день закончился тем, что я была уверена: моя кровать колышется на океанских волнах.

Перейдя на зеленую линию, я позвонила Митсосу, и он заверил меня, что сейчас приедет. Навалившись на свою огромную сумку, я прождала сорок пять минут на углу оживленной улицы, поворачивая голову навстречу каждому незнакомому мужчине, проходившему мимо. Мне в голову пришла ужасно очевидная мысль: если он так и не появится, то у меня нет в запасе никакого плана. Точными ли были карты в моей книге о путешествиях от Barnes & Noble? Где мне ночевать? Где именно я сейчас нахожусь?

Уже в конце этой спирали страха, когда мой пульс не на шутку подскочил, появился Митсос, смуглый и улыбающийся, за рулем зеленого «Сузуки Сайдкик», волосы его были собраны в беспорядочный хвостик. Сильно запотевшие маленькие очки в круглой оправе производили впечатление скорее хиппи, чем городского жителя. Это впечатление оказалось верным: когда он хозяйничал у себя на заднем дворе, то часто разражался тирадами о том, что необходимо спасать Афинские горы, где каждый год возникали пожары. Во время моего пребывания у него он также часто называл себя Паном. Мне показалось, что и правда на пути эволюции он находится на расстоянии одной хромосомы от появления копыт на ногах.

– Ясу, Лиза, – сказал он и пустился в потные объятия и поцелуи в обе щеки.

Я ожидала, что он будет выше, посмотрев единственную его фотографию. Я была выше его на целых десять сантиметров – а мой рост 175 сантиметров, когда осанка становится совсем ни к черту.

– Добро пожаловать в Афины, – сказал он.

Должно быть, я выглядела раздраженной, потому что он добавил:

– Ты еще привыкнешь к греческому времени.

Не спрашивая разрешения, он взял мой рюкзак. При этом его бровь поднялась, но он ничего не сказал о весе моих вещей, просто положил рюкзак на заднее сиденье. Ноутбук и документы остались пристегнутыми ко мне, уже пробурив пару параллельных борозд в моих плечах.

– Ты привезла с собой жару из Флориды, – сказал он и вытер лоб. – Пока что это самая сильная жара у нас.

Я кивнула. Жара – мой основной триггер.

– У тебя уже есть планы на день? – спросил он, и прежде, чем я успела ответить, «Форд Фиеста» подрезал бордюр, на котором мы стояли, и въехал на тротуар. Перед вылетом я прочитала, что в Греции машины убивают пешеходов чаще, чем в любой другой европейской стране, хотя и не была уверена, что это так. Подозреваю, что это что-то из разряда тех местечек, которые я посещала в США, претендующих на звание «столицы молний».

– Элла! – крикнул Митсос, потрясая правым кулаком в направлении машины.

В свою очередь, мне он сказал:

– Здесь нужно быть осторожной.

Внезапно все время, проведенное в самолете, эти часы без сна показались мне ужасно пустой тратой времени. Мне нужно было спланировать, чем заняться, – придумать хоть что-нибудь. Я потрудилась положить в ручную кладь туристический справочник, но так и не открыла его. Я предполагала, что Митсос останется со мной и поможет сориентироваться в городе.

– Сегодня у нас будет Акрополь, – сказал он, взъерошив волосы, которые выбились из хвоста, и затянул его потуже. – Ты сходишь туда как туристка. А потом станешь жить у нас как настоящая гречанка.

– А какие у тебя планы? – спросила я.

Мы несколько раз переписывались перед моим приездом, однако я чувствовала себя неловко, как будто мне было очень важно узнать о нем побольше. В конце концов, я узнала, что он занимается семейным бизнесом по продаже шурупов. Мое будущее в Афинах зависело от человека, который зарабатывает, продавая шурупы.

– Я вернусь на работу, но когда закончу, позвоню тебе, и мы встретимся у Монастираки, – сказал он. – Эндакси?

Он начал было идти обратно к машине. Я остановила его. А что, если мой телефон вырубится? Что, если он потеряет свой? Что такое Монастираки? И где, мать его, Акрополь?

– Может, подскажешь дорогу? Какой у тебя адрес?

Хотя я была благодарна себе, что у меня хватило ума это спросить, но мне понравилось, что все эти мысли вообще не пришли ему в голову: если нам суждено встретиться позже, Вселенная сама все это уладит. Карта, которую он набросал в общих чертах, выглядела очень смешно: там был греческий иероглиф, призванный объяснить, как добраться до Монастираки (так называется часть города, где находится Акрополь), обозначение времени в военном стиле 17:00, которым было отмечено, где и когда мы снова встретимся. С тем же успехом он мог вручить мне детский рисунок.

Когда он выехал на афинскую дорогу с моими вещами в руках, я подумала: «Наверное, я вижу свои вещи в последний раз». За этой мыслью сразу же пришла другая: «Ну и что?» У меня было с собой самое необходимое – ноутбук и паспорт, записная книжка и телефон. Удивительное дело, но я почувствовала себя физически легче, и это не было связано с отъездом рюкзака. У русла местной зеленой линии я вручила свою судьбу практически незнакомому человеку – да еще и греку, – и это казалось мне нормальным. Для девушки, которая бо́льшую часть своей жизни провела, утопая в море тревоги, подобная перемена была просто спасительной.

На остановке метро под названием «Монастираки» я вышла в самом сердце Афин – это был древний район под названием Плака, туристы собирались там на главной площади, с фотоаппаратами на загорелых шеях, и бродили по мощеным улицам, на которых роились торговцы фруктами и стояли магазинчики, где предлагалось заплатить втридорога за бюст Зевса. Я вышла из здания метро и посмотрела вверх: над всем этим возвышался Акрополь, и его руины были настолько безупречными, что выглядели скорее голливудской декорацией, чем реальной историей.

Я прошла квартал от вокзала и так сильно проголодалась за время своей поездки, что уже подумывала в метро съесть свой карандаш, но вместо этого последовала за лысым мужчиной с меню в руках, напрягавшим своими выкриками: «Красотка! Красотка! Садитесь здесь!» – это был верный знак, что я выбрала не тот ресторан. Вскоре передо мной оказался огромный бокал «Стеллы Артуа» (там не было местного пива – это был еще один плохой знак) и греческий салат – настоящий, увенчанный кирпичиком феты, такой гладкой и плотной, что она ложилась на листья, словно горькое соленое масло. Я зарисовала хозяина, который обрабатывал толпу на улице, пытаясь заполнить свои столы. Когда он остановился, чтобы заглянуть мне через плечо, то посетовал, что я не наколдовала ему побольше волос. Он при этом даже не подмигнул, выражение его рта было серьезным, поэтому я положила ему на макушку сноп своих кудрей, и его лицо расплылось в улыбке. «Вот теперь меня будут любить женщины», – запел он.

«Британника для подростков» утверждает, что в современных Афинах «широкие бульвары с цветущими олеандровыми деревьями. Улицы переполнены людьми, трамваями и такси. В старых районах Афин все еще можно увидеть ослов, которые нагружены товарами или запряжены в телеги». Людей тут было много, очень много, но олеандры, казалось, сменились ювелирными салонами и магазинами для новобрачных, а рядом с этими местами роскоши часто соседствовала распродажа одежды и дешевые товары для туристов. После обеда у меня оставалось шесть часов до встречи с Митсосом, поэтому я немного побродила по рынку, заходя в наиболее привлекательные магазины, чтобы ощутить шум кондиционера. Без понятия о том, чем еще занять время, я решила прислушаться к совету Митсоса и направиться в Акрополь.

Если вы не спали уже пару дней, а на улице тридцать шесть градусов тепла, то я не рекомендовала бы вам ходить по греческим руинам. Но если вы все же решитесь, то вам нужно знать то, чего не знала я: туда есть простой путь, а есть сложный. Догадайтесь, какой из них выбрала я. У меня хватало сил для такого восхождения, это ведь не Эверест – но и я не альпинистка. Жара плюс недосып ощущаются как укачивание, и я начала подъем, когда полуденное солнце достигло того состояния, когда способно расплавить все своими лучами. Мне пришлось несколько раз останавливаться в тени, чтобы переждать одолевающее головокружение, мои ноги подкашивались. Люди поумнее меня поднимались медленно и с зонтиками над головой. Пока я отдыхала на тонкой каменной стене, один священник, который выглядел таким же древним, как руины вокруг, бородатый и в черной рясе, тоже решил сделать паузу, сел рядом со мной и начал набирать кому-то сообщение.

По определению Акрополь находится на высоте, но эта приставка, «акро», происходит от греческого слова, которое означает «крайний», и это кажется вполне уместным. Часть подъема была покрыта мрамором и щебнем, вдоль большей части подъема не было перил. Я представляла себе, что останусь лежать здесь в виде неопознанного трупа, и это заставляло меня удерживать взгляд на тропе. Черта с два меня найдут здесь без сознания в пропитанной потом футболке с надписью «Берегись: я пробую заняться наукой». Когда же я наконец подняла глаза, то передо мной возвышался Парфенон – это сооружение я кучу раз видела в учебниках греческой школы, во всех греческих ресторанах мира, во всех энциклопедиях.

Но теперь он был передо мной. Парфенон возвышался, он был настоящим, его реставрировали, и выглядел он таким величественным и древним, как ничто другое из всего, что я видела до этого. В тот момент, когда моя левая нога коснулась гладкого розового камня, правая пронеслась позади меня, и я приземлилась в позу непроизвольного преклонения. Я заплакала, хотя и не собиралась. Я понимаю, как драматично это звучит, вполне в духе греческой трагедии, но, стоя перед этим зданием, перед храмом, возведенным в честь Афины, богини мудрости, храбрости и справедливости, богини всего того, чего, казалось, не было у меня самой – я сжалась, смирилась. Надо мной парили вырезанные из камня боги, и я подумала, стоял ли когда-нибудь мой отец перед Парфеноном и чувствовал ли он себя таким же крошечным, как я сейчас.

Почти два часа я сидела над раскинувшимся афинским пейзажем под огромным греческим флагом, который в 1941 году сняли немецкие солдаты и заменили его на свой символ ненависти. Рядом со мной была установлена мемориальная доска в память о двух мужчинах – Сантасе и Глезосе, которым было по восемнадцать лет, когда они сорвали нацистский флаг в знак сопротивления. Первое имя Глезоса совпадало с именем моего отца, да и вообще отец был рядом со мной почти с самого начала поездки. Может, он был со мной и в самолете. Кто знает, может, наши биологические родители всегда остаются с нами.

Я уставилась на город, который раскинулся внизу. Перед моим приездом сюда все предупреждали меня, что тут будет много мусора, смога и граффити, но, когда я глядела на город с Акрополя, Афины сверкали, как стеклянная мозаика. Я открыла блокнот и быстро зарисовала дорические колонны Парфенона, зная, что они вытянуты по кривым и скрывают неприятную тайну: эти колонны не идеально прямые. Человеческий глаз, как и разум, желает быть обманутым и видит только то, чего ему хочется видеть. Маленький мальчик с темными глазами, близко посаженными друг к другу, и распущенными волосами заглянул ко мне через плечо. Я наклонила эскиз в его сторону, и он одобрительно кивнул, положив маленький, блестящий золотом евро к моим ногам. Он помахал на прощание рукой и улыбнулся, и мама потащила его прочь за рукав рубашки.

Где-то у меня в коленях зародилось странное ощущение и медленно разошлось по всему телу. Это было не то чтобы покалывание, а что-то вроде низкочастотного гула, пульсации басовых звуков. Я уже давно чувствовала себя лишенной корней, но перед Парфеноном мое тело слышало, как сами руины бормочут: «Все будет хорошо. Все будет хорошо. Добро пожаловать домой». Каким-то образом я проделала весь этот путь до Греции, единственного места, куда никогда не хотела ехать, которое больше всех прочих связывало меня с моим отцом и с моим горем, и к моему удивлению, то, что я нашла здесь, оказалось домом.

К тому времени, как Митсос закончил работу и мы встретились на одной из многочисленных площадей района Монастираки, мое полубредовое состояние вовсю заявило о себе. Любой, кто регулярно путешествует, может подтвердить, что хитрость борьбы с джетлагом заключается в том, чтобы не ложиться спать весь первый день в новом часовом поясе – чтобы войти в местный ритм, – а затем как обычно лечь спать ночью. Когда Митсос нашел меня в Монастираки около шести вечера, на его спине висел огромный барабан, а я бодрствовала уже целых пятьдесят шесть часов. Я не отрывалась от своего блокнота, пытаясь оставаться в сознании, но даже эти рисунки превратились в жалкие автопортреты, мешки под моими глазами там были нарисованы в виде темных, удрученных полумесяцев.

– Сейчас мы станем музыкантами, а потом поужинаем, – сказал он. – Может, купить тебе барабан?

Он уже весь вспотел в марлевой рубашке, которую в Штатах любой не задумываясь назвал бы блузкой.

– Можно я буду биться в него головой? – спросила я.

Поначалу он рассмеялся, но потом быстро выпрямился и помрачнел.

– Тебе не понравился сегодняшний день?

– Нет-нет, он был потрясающий. Здесь так красиво, – ненавижу, когда приходится объяснять шутку. – Просто я устала. Обещаю, завтра я стану более нормальной.

Он засмеялся:

– Нет, не станешь.

Митсос борется за сохранение традиций древности, и в его греческой группе около дюжины участников, а их инструменты, в основном ударные, сегодня можно найти разве что в музеях – даже в Афинах.

– Мы играем икарийскую музыку для танцев, – сказал Митсос. – Для меня ничего нет лучше нее.

По крайней мере, это звучало бодряще.

За секунду совершив путешествие во времени и пространстве к себе пятнадцатилетней, я оказалась на репетиции музыкальной группы: скучающая, притворяющаяся заинтересованной, изредка кивающая и растягивающая губы в полуулыбке. Я опустилась на бордюр и прислонилась спиной к облупившемуся деревянному забору, пока группа обсуждала список песен. Мне больше всего хочется написать про это, что их музыка была очаровательной или увлекательной, но, по правде говоря, большинство песен начиналось с повторения одного и того же барабанного ритма – или это была одна и та же песня? – и утопало в неумолимом грохоте, в усыпляющем ритме. В эти минуты я мечтала, чтобы мне, словно Икару, подарили восковые крылья, особенно если это будет означать быстрое падение навстречу своей смерти.

Время от времени я прислоняла голову к ограде и закрывала глаза, но тогда Митсос бил в свой барабан и кричал: «Нет, нет, нет. Ты не заснешь, американская девчонка!» А потом снова раздавался барабанный бой.

Тоненькая скрипачка, чья улыбка была в два раза шире, чем остальные ее черты, тоже договорилась поселиться у него с помощью сайта «Каучсёрфинг». Она изучала традиционный стиль греческой музыки под названием «рембетика» – скорбные баллады разных изгоев, напевы, похожие на блюз – и играла их вместе с группой. Во время моей жизни в Афинах она неоднократно делала все возможное при мне, чтобы показать, что она близка с Митсосом. Скрипачка продевала свою руку через его руку в метро или же за выпивкой она упиралась лбом в его плечо и слишком громко смеялась над тем, что было не особо смешным. Ладно, принято. Если бы она знала, что я никогда не влюблюсь в другого грека, то могла бы сэкономить силы. А если бы она поняла, что Митсос упускает каждую подсказку, светящуюся неоновыми буквами, которую она ему бросает, то могла бы направить свои ухаживания на более восприимчивого мужчину. Меня поразило, как он смог так удивиться, когда спустя недели она наконец вслух призналась ему в любви.

– Как я мог это упустить? – спрашивал он меня.

Я смеялась, качала головой и говорила:

– Не понимаю. Это как если бы не замечать, что ты горишь.

Каждый, кто когда-либо писал о Греции, заострял свое внимание на еде, но тот первый полноценный ужин в Афинах – вид и запах блюд, которых я не ела с тех пор, как мой отец готовил их много лет назад – был одним из немногих моментов в жизни, когда я столкнулась с чем-то возвышенным. В открытой таверне в Тисио, на окраине Плаки, сидели мы – Митсос, Скрипачка и я – и редкий ветерок приносил нам некоторое облегчение после неистовой дневной жары. Такой ужин – это испытание, которое обычно длится несколько часов, поэтому основное внимание тут уделяется разговору, а не еде, но поначалу я не особо говорила и полностью сосредоточилась на пиршестве, которое устроил нам Митсос. На столе едва хватало места для блюд: там стояло корыто с мидиями саганаки, плававшими в бульоне из спелых помидоров, оливкового масла и сыра фета; хорта, простое блюдо из горькой зелени одуванчика, пропитанной лимоном и оливковым маслом; тарелка баклажанов, фаршированных свежей зеленью и фетой; шампуры с обугленной курицей; жареные цукини и цветки кабачка; корзинки с крошечной, целиком обжаренной костлявой корюшкой.

Какое-то время Скрипачка и Митсос говорили друг с другом, и я была счастлива, что у меня есть время умять все, что есть на столе, но потом, как это часто бывает в Греции, разговор быстро перешел в область отношений. Скрипачка спросила:

– У тебя есть парень в Штатах? А может, муж?

Я не спеша жевала рыбу, не горя желанием отвечать, но прекрасно понимала, что они оба на меня смотрят.

– Нет, ни того ни другого у меня нет. То есть у меня был парень, но он оказался так себе. Так что теперь его нет, – и я принялась за другую рыбку.

Скрипачка хихикнула и подвинула стул поближе к Митсосу.

– А что значит «так себе»? – спросил Митсос.

– Он был греком, – сказала я, – но я не тороплюсь выйти замуж. Знаю, это странно, но сейчас меня больше интересует писательство, чем замужество.

И взяла еще одну рыбку.

– Ничего странного тут нет. В смысле, поглядите на меня, – сказал Митсос и стукнул себя кулаком в грудь. – Мне уже далеко за тридцать, а я не женат.

Скрипачка подсела еще на пару сантиметров ближе.

– Насколько «далеко»? – спросила я.

– В смысле далеко? – не понял он.

– Как далеко тебе за тридцать?

– А! Мне сорок один.

Когда все утихло, я извинилась и заверила своих собеседников, что обычно я более живая, иногда даже веселая, просто мой мозг отказался работать еще пятнадцать часов назад. Они оказались достаточно любезными, чтобы поговорить наедине – для Скрипачки это был счастливый шанс покрутить свои локоны и похихикать еще. Если бы я была в силах поддерживать разговор, то сказала бы им, что курица на шампурах, которую мы ели и которая была обмазана традиционным греческим трио – лимоном, оливковым маслом и орегано, на вкус в точности как в моем детстве.

Остальная часть первой ночи в Афинах прошла в тумане, хотя я и задокументировала ее, потому что мои заметки то и дело обращались к одной главной мысли: ко сну. Поля моего блокнота были сплошь изрисованы вереницами «хр-р» и эскизами кроватей с балдахином, плюшевых подушек и улыбающихся фигурок с крестиками вместо глаз. Я шла с Митсосом и музыкантами, которые догнали нас после ужина, по неровным улицам Плаки, и все они играли песни, пока мы гуляли. Я отставала, улыбалась, пыталась быть добродушной, хотя была уверена, что в любой момент могу рухнуть на брусчатку.

Наконец, около двух часов ночи, мы вернулись в квартиру Митсоса, и я увидела ту жилплощадь, которую мне предстояло делить со Скрипачкой в течение следующих пяти дней. Комната была большой по европейским меркам и напоминала опиумный притон: гобелены и ковры насыщенного фиолетового и бордового цвета устилали стены и покрывали пол, каждая деталь мебели находилась поближе к земле. Было очень жарко – в Греции почти ни у кого нет кондиционеров, и многие, честное слово, верят, что вентиляторы способны вызывать болезни, – но я слишком устала, чтобы беспокоиться. Как только Скрипачка села на свою кровать, я быстро переключила внимание на другой матрас и за считаные секунды рухнула вниз лицом. Я не спала уже шестьдесят два часа.

Пока я лежала и была готова вот-вот вырубиться, Митсос сидел на полу между нами и читал отрывки из комикса, который написала его сестра. Если бы я была у себя дома, то я бы рявкнула на него, чтобы он выметался. Мне не нужна сраная сказочка на ночь, но он ведь предоставил мне бесплатное место для сна – даже если он, казалось, был полон решимости не дать мне уснуть. Греческий звучал сплошняком, и я то и дело проваливалась в историю – там было что-то о старике, который продавал вещи и раз за разом приходил в ярость.

– Твоей сестре, – спросила я, не открывая глаз, – нравятся мужчины?

– Конечно, – ответил Митсос. – А что?

– Просто история немного хейтит мужчин, – объяснила я и зевнула.

– Нет, ты неправильно поняла. Она хейтит жирных и пожилых русских купцов, – сказал он. – Возможно, ты не заметила этого, потому что устала.

Не думаю, что дело было именно в этом.

К счастью, он и Скрипачка ушли пить вино в сад, и прежде, чем он успел закрыть за собой дверь, я погрузилась в сон, такой густой и непроглядный, что не помню никаких снов о полете, Греции или моем отце. Просто наступила долгая, спокойная и такая желанная темнота.

В Афинах язык возвращался ко мне урывками, и хотя я могла уловить суть некоторых разговоров, другие оставались для меня совершенно непонятными. Участвовать в них – то есть говорить бегло – казалось мне невозможным. Часто я ужинала за столом, полным гогочущих греков, и в нужные моменты улыбалась и со смехом запрокидывала голову назад, но в основном я чувствовала себя так, будто кто-то бьет меня по почкам. Хотя я никогда не просила об этом, Митсос был достаточно любезен и часто говорил по-английски, но после нескольких дней блуждания по поездам, улицам и рынкам в одиночку с моим скудным словарным запасом во мне заговорило чувство изоляции. «Британника для подростков» сообщает: «Несмотря на то что история города восходит к мифическим повелителям, Афины, вероятно, были заложены как крепость». Я хорошо это понимала. Часть меня действительно чувствовала себя здесь как дома, но остальная часть была такой же чуждой ко всему, что и раньше. Мое лицо было похоже на греческое, но мои татуировки и незнание языка говорили о том, что я не отсюда. Греческое слово для такого случая, «ксенос», было таким же ругательным, как и в моем детстве; оно больше, чем слово «чужак», показывает, что человек будет выглядеть чужим везде, куда ни отправится.

К третьему дню в Афинах я чувствовала себя так, словно меня ткнули толстым пальцем в грудь, и эта боль не проходит. Бродя по городу, я часто натыкалась на людей или фонарные столбы и извинялась перед теми и другими. Дважды я чуть не попала под машину на дороге, но успевала отпрыгнуть, заслышав гудок и поток колоритных фраз в мою сторону. Я почти уверена, что кто-то крикнул мне: «Трахни свой мелкий шпинат», – хотя просто могла неправильно перевести фразу. Несмотря на свое желание находиться здесь, полностью погрузиться в эту новую среду и впитывать все до капли, мои мысли снова и снова возвращались к отцу. Человек в магазине мог поздороваться с кем-то, и я оборачивалась, готовая увидеть его. Все, кого я встречала, и все, что я видела, напоминало мне о нем. Это не было похоже на ощущение преследования, как в Нью-Джерси и Филадельфии. Скорее на чувство, что я будто бы поехала в отпуск внутрь него самого.

«Британника для подростков» утверждает: «Афинам мы обязаны огромным наследием в искусстве, литературе и некоторых науках, в том числе философии, науке о мышлении». Я намеревалась как раз проверить последнюю науку в этом списке. После происшествия в самолете на День отца – а еще после того дня, когда я включила телевизор и увидела там группу поддержки для детей убийц, – я стала одержима совпадениями. Часть меня задавалась вопросом, не посылает ли мне Вселенная таким образом знаки, но другая, более весомая часть, считала, что это еще один способ избежать прямых размышлений о моей жизни с отцом, в то время как я топтала землю, которая на каждом шагу напоминала о нем. Тем не менее эта тема позволяла выйти за рамки светской беседы – а я ненавижу пустую болтовню, – особенно в такой стране, как Греция, где почти каждый считает себя философом-любителем.

В псаротаверне (это рыбная таверна) посреди оживленного рыночного района я сидела с Митсосом, с его братом и сестрой, а также со многими их друзьями, и все вместе пили пиво, вино, ракомело (это теплая, пряная и сладко-медовая ракия) и ели больше еды, чем имеют право заказать восемь человек. Ответив на некоторые вопросы (и ловко избежав остальных) насчет президента Буша и американской внешней политики, я задала свой вопрос про совпадения.

– Это не по-гречески, – сказал Митсос и сделал большой глоток вина.

Волосы вывалились у него из хвостика и прилипли к щеке. Он обвел взглядом стол и снова посмотрел на меня.

– Не скажу за всех, но я лично не думаю, что я марионетка, которую за ниточки дергают откуда-то сверху.

Его брат по имени Василис, светловолосый грек, который читал комиксы и преуспел в каламбурах – эта черта мгновенно приковала мое внимание к нему, вмешался в беседу.

– Я так полагаю, многие думают, что здесь уже все схвачено еще до нашего рождения.

Митсос ударил рукой по столу, так что я подпрыгнула.

– Ну, дураки есть везде, это ясно. Но это все неправда.

Он наклонился ко мне через стол и сделал задумчивую паузу. Под определенным углом он был непередаваемо красивым.

– Почему ты сюда приехала?

Это был обманчиво легкий вопрос.

– Потому что я гречанка.

– Нет, нет и еще раз нет, – сказал он и рассмеялся. – Ты критянка, как и все мы тут критяне.

Он показал на свою семью.

– Это другое. Ты часть этого острова, хочешь ты этого или нет. Там не так, как в остальной Греции. Это у нас в крови.

Его родственники закивали, когда Митсос завел запутанную речь, и эту черту я бы назвала его визитной карточкой. В этот момент он мог быть моим отцом, произносящим речи о великолепии Крита, и, как в детстве, я невольно отвлеклась. Когда же я пришла в себя, он говорил:

– Ты здесь, потому что задаешь Вселенной вопросы. И если ты будешь внимательно слушать, она ответит тебе.

Да уж, мне точно стоило слушать ее внимательнее.

Потерявшись в этой греческой логике, которая привела нас к задаванию вопросов Вселенной, я попыталась вернуться к сути.

– Но погоди. Как это связано с совпадениями?

– Слушай, – сказал Митсос, – это же просто такое слово.

Должно быть, у меня на лице читалось смущение, потому что Василис сказал:

– Я думаю, мой брат хочет сказать: что должно произойти, произойдет, – его голос был слишком мягким, чтобы четко расслышать его в ресторанном шуме. – Но ты должна быть, как бы это сказать, открыта для предложений. Это разве можно назвать совпадением? Нет. Это не то же самое.

Митсос улыбнулся через стол и снова обратился ко мне.

– Тебе нужно быть осторожной в том, что ты просишь Вселенную показать тебе. Иногда эта картина слишком яркая, чтобы воспринять ее человеческими глазами, – он сделал паузу. – Так пусть же мы будем роботами!

Он резко и механически двинул руками во внезапной пантомиме, отчего все за столом расхохотались. Митсос наполнил мой бокал и поднял свой, все еще хихикая.

– Ямас.

Это значит «твое здоровье».

Понимаете, о чем я говорю? Философы.

Следующим вечером мы забрались на крышу квартиры Митсоса, чтобы он смог пожарить разные виды мяса под лучами заходящего афинского солнца.

– Ты красивая, – сказал он. – Тебе просто нужно немного похудеть.

Адреналин пятнами оседал на моих щеках. Мне снова было двенадцать лет. Я хотела сказать ему, чтобы он отвалил, но он так много сделал для меня, что я быстро объяснила себе такую грубость культурной разницей между нами. Пока он переворачивал мясо щипцами, он напевал песню The Smiths под названием «Some Girls Are Bigger than Others».

Пришла пора уезжать из Афин.

В течение следующей недели я скиталась по Кикладам – островам Миконос, Наксос, Парос, Санторини. Днем я наверстывала упущенное за всю жизнь, а ночью пила в надежде потерять сознание.

В баре на Миконосе мужчина по имени Томми, загорелый до цвета жженой умбры, в белой и практически полностью расстегнутой рубашке, открывавшей глазу треугольник спутанных волос на груди, спросил меня:

– Ты гречанка?

Я ответила ему самой легкой для меня греческой фразой, которую произносила сотни раз за всю жизнь:

– Да, я гречанка и американка. Мой отец родился на Крите.

– А, так ты критянка! – сказал он и потряс пальцем. – Это же совсем другое дело, тебе ли не знать. Самые великие красавицы Греции родом с Крита.

– Это правда, – добавил его друг Ставрос, чье имя означает «крест», религиозный, а не Красный. – Крит лучшая часть Греции. Может, немного безумная, но все-таки лучшая.

Сделав большой глоток вина, Томми продолжил:

– Ты хочешь повидать семью на Крите, да? Твой отец там?

Мой отец был в Греции повсюду, конечно, и на Крите его тоже будет очень много. Но я понимала, что Томми имеет в виду совсем другое. Вместо этого я рассказала им о смутных поисках родственников, о своей цели найти их там спустя столько лет после смерти отца. Я не была уверена, что у меня получится, но надеялась на это. Возможно, я лгала. Я не была уверена, что надеялась, а если совсем честно, что вообще хотела их найти. До этого момента мой план звучал классно, если произнести его вслух, но это была скорее теоретическая затея, мысль как-нибудь это сделать, когда наконец дойдут руки.

Я перевела тему.

– Можно спросить? Ты веришь в совпадения?

Томми заговорил сразу же, внутренний край его губ был окрашен фиолетовым цветом.

– Ты задаешь этот вопрос, потому что ищешь семью, но совпадений не бывает. Вселенная знает о тебе все и ничего не оставляет на волю случая. Все у нее спланировано так, чтобы сделать тебя еще лучше, еще сильнее.

Ха, мне нравился этот Томми.

– А что, если у Вселенной неверная информация? – спросила я.

Это была наполовину шутка, но Томми выглядел очень серьезным. Ставрос посмотрел на него, а затем на меня, закатив глаза, как бы говоря этим: «У него иногда такое бывает».

– Информация не может быть неверной, – сказал Томми. – Послушай, эта жизнь, этот мир, все вокруг тебя – это сон. Все это сон. А в чем тогда смысл жизни?

Он окинул взглядом бар, а затем вернулся ко мне.

– В счастье. Только оно имеет значение. Ты должна представить себе свою жизнь, представить свое счастье, и ты увидишь, как оно к тебе придет.

На Санторини – последнем острове, который я посетила, прежде чем набраться смелости и сесть на шестичасовой паром до Крита – я остановилась на одну ночь у Анны, это была женщина с копной густых кудрей и ужасным вкусом по отношению к мужчинам. Она сразу же мне понравилась.

Мы ужинали на крыше и пили разноцветные коктейли вместе с работниками кухни, а затем вернулись в ее однокомнатную квартиру, и там я надула матрас, а Анна заявила, что погадает мне на картах. Она сказала, что ее карты названы в честь Катины из Смирны, эта женщина с помощью колдовства захватила весь город и, помимо прочего, применила свои способности, чтобы женить на себе нескольких богатых мужей.

Мы сидели друг к другу лицом, скрестив ноги на ее разукрашенном покрывале.

– Сейчас увидим, – сказала Анна. – Карты расскажут о твоем прошлом, настоящем и будущем.

– Хорошо, – сказала я, стараясь не показывать свой скептицизм.

Она разложила карты в три стопки и стала переворачивать, начиная с левой.

– Эта карта относится только к далекому прошлому, и там я вижу много тьмы. Одна фигура темнее остальных. Это большие трудности.

– Похоже на правду, – я не рассказывала ей подробности о том, как умер мой отец.

– Про настоящее, которое представляет собой эта карта, – сказала Анна и показала на центральную стопку, – можно сказать, что тут все еще есть немного темноты, но оно выглядит уже лучше. Я не вижу в настоящем той же фигуры.

Я хотела тут сказать что-то красноречивое и одобряющее. Я остановилась на «хм-м» и прихлопнула комара, который присосался к моему колену, – этот зверь был такого размера, что от укуса остался синяк.

Анна сосредоточилась на последней карте.

– В будущем тебе нужно стать лисой: проявить хитрость, – посоветовала она.

Ее губы сжались, когда она уставилась на карты, и тут вдруг она разразилась бурным смехом, прислонившись спиной к стене.

– Видишь эту карту? – спросила она, указывая на одну из них в углу. На ней была изображена девушка в помятой постели с распущенными волосами, явно обнаженная под простыней.

– Это означает, что скоро у тебя будет много секса.

Я тоже посмеялась над этим. За ужином я сказала Анне, что меня совершенно не интересуют греческие мужчины – я не хочу ни встречаться, ни спать с ними.

– Так что вряд ли, хотя было бы здорово, правда? – сказала я.

Она не дала мне того ответа, который я по-настоящему хотела услышать, поэтому я спросила:

– Найду ли я своих родственников на Крите?

– Откуда мне знать? – ответила она. – Я же не ведьма.

Я прыснула со смеху.

– Но карты говорят, что на этой неделе ты не откроешь ни одной из тайн своей жизни, – она положила руку на мое зудящее колено. – Прости меня за это.

На следующее утро в страхе я села на паром из Санторини в Ираклион. Там было бы легко отвлечься на еду и островные пляжи, на радушных новых людей и разрушающиеся руины по всей округе. Но сидя на верхней палубе, я оказалась в окружении совсем другой породы греков, это были критяне, и их акцент – мягкое «ш» вместо «ч», жующее «ч» вместо «к» – нервировал меня. Конечно, пока что все было просто; ни один из встреченных мной до этого не говорил так, как мой отец. Мне стоило только взять в руки блокнот или выпить пару кружек пива, и я снова заставляла его исчезнуть с глаз долой. Но внезапно я оказалась окружена им на этом пароме «Голубая звезда», посреди мужчин в рыбацких шляпах с глубокими бороздами на лицах, все они были одеты в мрачные черные и темно-синие цвета, несмотря на июльскую жару, и звуки на этом корабле были такими, словно я сидела там с армией отцов-призраков. На Крите мой отец будет везде, и у меня было шесть часов, чтобы подготовиться к встрече с ним. Я вставила наушники, чтобы заглушить этот взвод суррогатных отцов, прижала рюкзак к груди и покорилась простой правде: я никогда не умела приготовиться к встрече с отцом, как не умела приготовиться к Криту. Я закрыла глаза и ждала, когда раздастся корабельный скрип в знак того, что мы прибыли.

Честное слово, это была самая долгая поездка в моей проклятой жизни.

Глава 13

Крит

Когда я стояла в очереди на выход с парома, у меня сильно зачесалась верхняя часть спины. Я почесала ее и обнаружила, что татуировка, которую я сделала в день рождения отца – греческая надпись «Я отказываюсь бояться жизни» – поднялась наверх, а сама эта надпись раздулась, как будто была в режиме повышенной готовности. Через несколько минут я подняла ногу, чтобы впервые переступить через металлический трап корабля на землю Крита, и в тот момент, когда эта нога коснулась земли, каждый волосок у меня на теле встал дыбом.

Я думала, что в Афинах я дома, но я ошибалась.

Из ираклионского порта я позвонила своему последнему из хозяев с сайта «Каучсёрфинг» по имени Стелиос, и он сказал мне, что заберет меня через десять минут. К тому моменту я уже начала разбираться в греческом времени, поэтому не волновалась, когда прошло полчаса, все это время ветер развевал мое платье на талии. В темноте дома вокруг порта сверкали, и каждая приближавшаяся машина вселяла в меня надежду: может, мой водитель наконец-то прибыл. Когда Стелиос на самом деле подъехал, то улыбнулся и помахал одной рукой, а другой держал руль самого маленького в мире скутера. Я засмеялась, а потом со стоном подняла свой рюкзак.

– Ясу, Лиза, – сказал он и ухмыльнулся.

Он был одет в полосатую футболку для регби, шорты цвета хаки, поношенные конверсы и был настолько загорелым, что показался мне скорее выходцем с Ближнего Востока, чем греком. Все в нем так и говорило о том, что ему двадцать пять лет – на семь меньше, чем мне; глупая ухмылка казалась несовместимой с черной монобровью, которая висела у него на лице, будто полоска изоленты. До сих пор я еще не встречала никого с более густыми бровями.

Я взгромоздила свой рюкзак на спину и приземлилась на сиденье за ним. У него в запасе был только один помятый шлем, который он же и надел. Я не ездила на мотоциклах с детства, но на Крите почти все передвигаются именно так. В последующие дни я видела мужчин на скутерах, которые рулили одной рукой и одновременно курили, ели, держали нависших детей, громко разговаривали по телефону, едва держась, как будто они просто сидели на табуретке. Я крепче, чем было нужно, вцепилась в талию Стелиоса и зажмуривала глаза, когда волосы попадали мне в линзы на глазах. Он заверил меня, что живет в километре от порта, но мы проехали целых три, а скутер еле катился, отягощенный моей сумкой сзади. Она была настолько тяжелой, что, когда мы подъехали к его квартире и я отпустила Стелиоса, то свалилась с заднего сиденья прямо в ограду из цепей.

Квартира Стелиоса была большой и просторной, с легкими белыми занавесками, которые врывались в гостиную с балкона, тянувшегося по всей длине квартиры. Она была похожа на съемочную площадку для клипа патлатых рокеров из восьмидесятых годов.

– Здесь ты будешь спать, – сказал Стелиос и показал на диван. Я положила свои сумки и осмотрела комнату, а он вынул из холодильника бутылку ракии, достал две рюмки и сел напротив меня.

До моего приезда мы общались по Сети не меньше дюжины раз и обменивались сообщениями, которые поддерживали достаточно кокетливый тон, чтобы я начала беспокоиться, поэтому однажды ночью написала ему что-то вроде: «Я ищу место для ночлега, а не кого-то, с кем можно переспать». Несмотря на его заверения, я достаточно долго прожила на свете, чтобы понять, когда ко мне клеятся, и перед путешествием через полмира, в ходе которого мне предстояло остановиться у виртуального незнакомца, я почувствовала, что сейчас подходящий момент, чтобы четко обозначить свои границы.

Стелиос налил нам по рюмке и придвинул ко мне мою через деревянный журнальный столик, мимо пепельницы, переполненной окурками. Он заверил меня, что после одной рюмки мы пойдем ужинать.

– Спасибо.

Он сморщил свою роскошную монобровь. Боже, как мне хотелось выщипать ее.

– Почему вы, американцы, всегда благодарите людей?

– Это считается вежливым. Манеры, все дела.

Он фыркнул.

– Если я отдам тебе свои органы на улице, ты тоже скажешь мне спасибо, да?

Стелиос пристально поглядел на меня, как будто я его обидела, а затем расплылся в огромной улыбке. Вот же бестолковый. Эта способность впадать из крайности в крайность обычно вызывала у меня тревогу, но он был настолько комичен, что я не воспринимала это как угрозу. Его щеки были мягкими и полными, как у бурундука, но брови были настолько мощными, что один его взгляд, когда Стелиос не улыбался, выглядел пугающе.

– После одной рюмки мы пойдем, – сказал он и придвинул ко мне еще одну рюмку. – Тебе нравится ракия?

– Конечно, – сказала я и взяла полную рюмку настойки.

Мой взгляд переместился вверх и через его плечо на кухню, где на угловом шкафу лежал пистолет. Возможно, заряженный.

– Ямас, – сказала я, стараясь смотреть ему в глаза. – Большое спасибо, что принял меня у себя.

Затем я рассмеялась.

Он выпил свою рюмку одним махом и провел рукой по пухлым щекам, а затем рассмеялся.

– Ты ведь дразнишься, да?

– Да.

– Я не хочу показаться сердитым, но я говорю прямо отсюда, – сказал он и дважды ударил кулаком по своей диафрагме. – Итак. Расскажи мне все.

Он зажег сигарету и уперся подбородком в ладони, как будто правда ожидал ответа на свой вопрос.

– Это чересчур, – рассмеялась я.

– Что значит чересчур?

– Это значит, что ты просишь о многом.

– Ха! Не прошу я о многом. Просто хочу узнать, как там дела в Греции. Не очень-то это и чересчур.

Он улыбнулся тому, что узнал новое слово.

У нас обоих были такие большие прорехи в чувстве юмора, что через них мог пройти военный эсминец.

– Я влюбилась в Грецию, – сказала я.

Он засиял.

– Правда?

– Конечно! Как не влюбиться? Здесь красиво, и люди такие милые.

– Они милые, потому что ты одинокая женщина, ну и, по правде говоря, тебя не назвать уродливой, – он улыбнулся и налил нам еще две рюмки, его колено подпрыгивало. – Не слишком ли рано сейчас поговорить об искусстве?

После трех рюмок ракии мы все еще сидели на диване, и наш план уйти сразу после одной, казалось, накрылся. Я узнала, что он был актером в местной театральной труппе, которая ставила по несколько пьес в год, но его настоящей страстью была фотография. Я немного выпала из разговора про объективы и изо всех сил старалась выглядеть заинтересованной и скрыть, как быстро я пьянею на голодный желудок. Пока Стелиос рассказывал о разных своих проектах, я думала о том, насколько мне комфортно. Я воспринимала его как старого друга, о котором почти ничего не знаю.

Он шагал перед открытой балконной дверью, закуривая уже пятую сигарету с тех пор, как мы тут оказались.

– У меня проблема с людьми. Не знаю, как это объяснить. На сцене мне удается стать кем-то другим, а вот общение с людьми меня беспокоит. С тобой у меня выходит легко, и это приятно, очень, очень приятно, но многие, кажется, не понимают меня, – он снова сел и пристально поглядел на меня. – Понимаешь?

– Не особо. Типа у тебя проблемы с общением?

– Нет. Я вроде могу разговаривать, но мне кажется, что никто не понимает, кто я на самом деле, – он налил нам еще по одной. – После этой мы точно пойдем, иначе никогда не выйдем.

– Может, проблема в том, что ты не знаешь себя? – ха, я тоже могу быть философом. – Ты когда-нибудь влюблялся?

Я боялась, что он снова начнет защищаться, но его лицо расслабилось, как будто ему удалось выдохнуть впервые с тех пор, как я его встретила.

– Нет, вряд ли, – тихо сказал он.

– Милый, если ты не уверен, значит, не уверен. Я могу не знать много о чем, но вот в этом я уверена, – я подняла свою рюмку, и мы залили в себя последнюю порцию ракии. – А теперь давай поедим.

– Я слышал, что в одном местечке, – сказал Стелиос, бросая мне толстовку блевотно-зеленого цвета с принтом, – сегодня вечером будет звучать музыка в старогреческом стиле. Я не знаю точно, где оно, где-то в горах, но мы найдем его.

Я забралась на заднее сиденье скутера и прижалась к Стелиосу всем телом. Прошло уже много времени с тех пор, как я прижималась к мужчине, наверное, целый год, и я закрыла глаза и опустила голову к его спине, которая пахла весной. Мы ехали все дальше по узким горным дорогам, воздух становился заметно прохладнее по мере нашего подъема, и, хотя нам пришлось пару раз спросить дорогу, в конце концов мы отыскали маленькую таверну, которая явно не желала быть замеченной туристами.

Посетители сидели на улице за железными столами в тени деревьев, таких низких и плакучих, что казалось, будто мы забрели в тайный сад. Крупные плитки, некоторые с трещинами, устилали площадку от улицы до сцены, которую обрамляла резная деревянная арка. На полу мягким янтарным светом горели лампы, освещая музыкантов, и все заведение слабо светилось посреди древесной тени. Я сделала тусклые, размытые фотографии мужчин – тот, кто играл на лире, был похож на греческого Майкла Макдональда из 1978 года и играл самые заунывные ноты, каждая из которых была длиннее и печальнее предыдущей. Стелиос заказал бутылку вина и слишком много еды – там были теплые долмадес в лимонном соусе, фава, жареный картофель, курица, дакос. Тут я впервые попробовала дакос, критский салат из ячменных сухарей, помидоров, феты и зелени. Вернувшись в Штаты, я ела его почти каждый день целый год.

Мы вели очень непринужденный разговор, который почти полностью был посвящен отношениям. Разговор прерывался, только когда Стелиосу нужно было спеть, и его громкое вибрато сопровождалось улыбкой во время тех песен, которые он знал так же безошибочно, как и свой алфавит. Он позвал меня на танец, практически умоляя, но я смутилась и отказалась, плотнее усевшись на свое место. Я пожалела, что не запомнила танцы, которые учила в греческой школе.

Стелиос танцевал один, сигарета свободно свисала у него с губ, его движения были грациозными и уверенными, а я отбивала такт, и меня подгоняли песни, которые звучали как само воплощение Греции и моего отца. Хотя почти во всех других местах на Крите звучала поп-музыка, та первая ночь, проведенная в горах, со всей этой едой, вином и песнями, с пологом листвы и огненными звездами, как будто это были дыры в холсте над нами, стала именно тем, что я и надеялась отыскать на Крите.

Во время зябкой поездки на скутере домой я крепко обняла Стелиоса и вдохнула его запах. Я прошептала: «Ты так хорошо пахнешь», – и тут же поняла, что у меня проблемы. Мы продолжали разговаривать, не делая пауз за все сорок пять минут езды, и он постукивал по тыльной стороне моей ладони, чтобы заверить меня в том, что я в безопасности. Той ночью я спокойно спала на диване, уверенная, что нашла правильного проводника.

Перед тем как я отправилась в путешествие, мой психотерапевт в Таллахасси сказала, что я застряла между двумя личностями – одна чересчур ответственная, другая – саморазрушительная. Она была права. Много раз за эти годы я входила в режим веселья и с трудом выходила из него, когда сталкивалась с чем-то трудным. Неудивительно, что я напилась, приехав на Крит. И очень сильно. Стелиос был идеальным собутыльником: молодой возраст позволял ему предаваться загулу, не задумываясь об излишествах. Годы, проведенные за барной стойкой, только способствовали тому, что мои пьянки казались все более обыденными. Я полагалась на оправдание, что, по крайней мере, я не такая, как те завсегдатаи, которых я обслуживала в течение многих лет, или те, кто потерял из-за алкоголизма лицензию, работу, детей. Я успокаивала себя, что, может, и пью, но я не алкоголичка. И конечно, в этом была какая-то доля правды, но еще бо́льшая правда заключалась в том, что я пила слишком много, особенно когда чувствовала тревогу, а Крит – несмотря на то, что я тут же полюбила его – представлял из себя троянского коня, полного проблем.

На второй день в Ираклионе, городе с красивыми граффити, спешащими людьми и уличными артистами, я поехала на автобусе посмотреть дворец в Кноссе, там была древняя минойская столица, где Минотавр якобы бродил по лабиринту, пока Тесей, наконец, не убил его. В детстве я много раз разглядывала это существо на пляжном полотенце отца, висевшем на стене, и была одержима чертами этого человеческого торса, увенчанного огромной головой быка.

Приехав к разрушенному дворцу, я ожидала увидеть нечто огромное и высоченное, ведь мое представление о дворцах, к сожалению, взято в основном из диснеевских мультиков, но Кносс сегодня – это плоская каменная кладка, окруженная россыпью колонн и отверстий, которые вырезаны в потрескавшихся и разрушающихся полах. Трудно было представить себе это место как лабиринт, настолько запутанное пространство, что даже такое чудище, как Минотавр, не могло его покинуть. Невозможно было не удивиться возрасту этих руин – ведь Гомер упоминает Кносс в (гребаной)«Одиссее». Я как раз погрузилась в эту мысль – здесь мог бывать Гомер – и тут услышала звук, не похожий ни на что, слышанное раньше. «Там какое-то животное», – подумала я и пошла на звук через толпу других туристов, которые, казалось, ничего не заметили. Высоко на дереве над входом во дворец сидел павлин с расправленным оперением, десятки глаз на его хвосте смотрели на меня, пока он издавал этот звук. Позже Стелиос сказал мне, что это редкое зрелище, счастливый случай, потому что павлин в Кноссе считается реинкарнацией царя. И это был драгоценный момент, в котором я, впрочем, снова поучаствовала себя одиноко среди людей.

* * *

Когда я вернулась в квартиру, Стелиос сидел на диване за ноутбуком, на нем была обычная повседневная одежда, которую он носит, когда не на работе: одни только длинные шорты. Он сказал, что сейчас слишком жарко, чтобы носить что-либо еще, и это правда, но я не могла представить, что мне будет настолько комфортно с кем-то, чтобы расхаживать в одном лифчике и трусиках. И все же он сидел вот так, этот фермер, загорелый от поездок на скутере, лес его черных волос на груди спускался над животом, затем снова продолжался под ним и исчезал под поясом шорт. Я сказала ему, что хочу приготовить ужин в знак благодарности за его гостеприимство, поэтому он надел еще одни шорты, и мы пошли в местную бакалею, где купили все продукты для соуса и пасты к вину, которое я привезла в подарок с Санторини. Пока я воняла на всю квартиру чесноком и луком, он перенес кухонный стол на балкон, чтобы мы смогли поесть в окружении теплого ветерка.

– Нам нужно произнести тост, – сказал Стелиос, поднимая свой бокал вина.

– За что выпьем?

– О! У меня есть любимый тост! – он понизил тон своего голоса на октаву и сказал серьезно: — Sta kali tera erhontai.

Затем он протянул свой бокал, чтобы я коснулась его своим.

– Эм… Не хочешь перевести, чтобы я поняла? – спросила я и подвинула свой бокал назад.

Он засмеялся.

– Да-да. Это значит что-то вроде: «За все то лучшее, что еще не случилось». Как тебе, нормальный тост?

– Прекрасный, – ответила я и чокнулась с его бокалом.

Приведя себя в порядок, мы отправились в бар и там сели за одну сторону столика, прислонились друг к другу и давали друг другу попробовать крепкое пиво с мощными и опасными названиями вроде «Вельзевул», «Иуда», «Кобра». Решив, что продолжать в том же духе слишком дорого, мы ушли и остановились у магазинчика, в котором купили две большие бутылки «Амстела» – настоящего, а не его американскую легкую версию – и вышли к венецианской крепости в гавани. Мы взобрались на огромную каменную стену, ожидая, пока волны перестанут об нее биться и станет можно пройти дальше. Стелиос держал меня за руку, пока мы двигались в темноте по камням и обломкам, и наконец пришли к ровной площадке, где сели под звездами и открыли пиво. Стелиос снова спросил меня о любви, а у меня не очень хорошо получалось объяснить, что такое любовь, на что она похожа.

– Но как ты это понимаешь? – настойчиво спросил он.

Я ответила ему, что любовь интуитивна, ее нельзя представлять себе так же, как и работу почек, но он не поверил.

– Это как будто все твое тело чувствует себя как дома, – сказала я, и он сменил тему.

Мы сидели на стене крепости пятнадцатого века, городской гул заглушали волны, которые бились об эти великие стены, и между нами воцарилась мирная тишина.

– Знаешь, моя девушка не особо довольна мной, – сказал Стелиос.

Я выпрямилась.

– У тебя есть девушка?

Я хотела бы спросить об этом более холодным тоном, но после двух дней бесед о любви и отношениях это казалось подозрительным.

– Да, но я не звоню ей, пока ты здесь.

– Ты думаешь, это нормально? В смысле, она не будет сердиться?

– Меня это не очень сильно волнует. Мы часто ссоримся. Она, как бы это сказать, надоедливая.

– Так почему ты с ней встречаешься? – спросила я и бросила камешек в воду.

Стелиос засмеялся.

– Не знаю. Раньше мы ладили, но теперь у нее всегда с чем-то проблемы.

– Сколько ей лет?

– Девятнадцать.

На этот раз засмеялась я.

– Так вот в чем твоя проблема. Ты встречаешься с ребенком, так что ясное дело, она будет вести себя по-детски.

– Ты думаешь, что мне нужна девушка постарше?

Я услышала в его голосе улыбку.

– Я думаю, что нам нужно еще пива, – ответила я.

Мы завершили эту ночь в баре, которым владела женщина, и это был настолько невероятный факт, что о нем мне сообщили целых пять раз. Бармен налил нам по рюмке на выбор – я выбрала «Джемесон», – и когда он хотел добавить туда лед, я отказалась. Тогда он спросил, не хочу ли я добавить туда колу, и я покачала головой.

– Без всего? – спросил он, и когда я кивнула, он поставил бутылку, вытер руки о барное полотенце и пожал мне руку.

Стелиос сунул деньги в музыкальный автомат – заиграло что-то вроде мрачного трип-хопа, – и когда он вернулся, мы наклонились друг к другу, чтобы поговорить, музыка была слишком громкой, чтобы вести беседу на более далеком расстоянии.

– Каким был твой отец? – спросил он.

Я вздохнула.

– Бо́льшую часть своей жизни я считала его мудилой, но только через некоторое время после его смерти я подумала, что он, возможно, был болен, – сказала я.

– В каком смысле болен? – все это глаза в глаза, не было времени для передышки. Я сделала большой глоток пива.

– На голову. У него там не все было в порядке.

Стелиос ненадолго задумался.

– Но ведь многие люди такие, разве нет?

Нет. К тому моменту я уже поняла, что мне будет легче рассказать, что произошло, чем большинству людей это услышать.

– Он умер не очень-то красиво. И то, что он делал, пока был жив… хорошим не назвать.

– Почему ты не рассказываешь? В последние дни мы говорили по-честному, но на эту тему ты ничего не говоришь, – сказал он и потянулся, чтобы убрать прядь волос мне за ухо.

Я провела ногтем большого пальца по желобку на поверхности барной стойки.

– Люди обычно не хотят слышать подобные вещи, но мой отец убил женщину, с которой встречался, и ее дочь, а затем покончил с собой. Почти шесть лет назад.

Его лицо осталось таким же, каким и было, как будто сказанное мной никак его не взволновало.

– Почему он это сделал?

Меня поражает, что очень часто это первый вопрос, который задают.

– Это невозможно узнать, – сказала я. – И попытки выяснить это довольно долго сводили меня с ума.

Стелиос заказал нам еще два пива, щелкнув пальцами – это движение заставило меня скривить лицо – а затем повернулся ко мне и зажег сигарету.

– Твои родственники в Греции знают об этом?

– Сомневаюсь. Может, и знают. Через несколько дней после всего этого я была у матери, ругалась с ней насчет похорон, и тут нам позвонили из Греции. Кажется, звонила моя тетя. Она все еще думала, что он живет в том же доме. Возможно, она даже не знала, что он развелся. Но мой греческий тогда был очень плох. Я не говорила на нем много лет. Я знала, как сказать «отец» и «умер», но, кроме этого, ничего не смогла бы сказать. Ничего из того, что я хотела ей передать, не получилось. Она говорила что-то о греческом радио, так что по нему могли передавать эту новость. Но это кажется каким-то безумием.

Он кивнул.

– Да, это все не очень вяжется, но, если они позвонили, они наверняка что-то знают, – сказал он и сделал паузу. – Ты сейчас выглядишь не очень весело. Хочешь поговорить о чем-нибудь еще? Или, может, поедем домой?

– Да, давай.

Мы перешли от поцелуев к раздеванию меньше чем за минуту.

Я избавлю вас от размышлений о химии между людьми и о частях тела, которые очень хорошо подходят друг к другу, и перейду к тому, что не оставляет меня равнодушной: грязные фразы на английском языке, за которыми следовало то же самое на греческом, и когда он снова переходил на английский, я требовала, чтобы он говорил по-гречески. Доминирующие позы в каждом углу квартиры, у каждой стены и мебели. Укусы. Шлепанье. Удушение, которое дошло до того, что я чуть не потеряла сознание. И в один момент этого пьяного траха, когда света почти не было, Стелиос стал так похож на моего отца, что мне пришлось отвернуться и усилием воли выкинуть эту мысль из головы.

В семь утра Стелиос храпел, а я лежала без сна, все еще голая, все еще совершенно пьяная, и разговаривала по телефону с авиакомпанией. Я сказала человеку на другом конце провода, что не готова уезжать так скоро, что мне нужно больше времени, и каким-то чудом сотрудник авиакомпании согласился продлить мне поездку за какие-то жалкие пятьдесят долларов. Каждый раз, когда я пыталась сделать что-нибудь подобное, это стоило дороже, чем первоначальный билет в обе стороны. Я трясла Стелиоса, пока он не посмотрел на меня.

– Я не уеду.

Он улыбнулся и перевернулся на спину, заснув через несколько секунд. Несмотря на утреннюю жару и птиц на балконе, которые непрерывно и изо всех сил старались не дать мне заснуть, я спала спокойно.

* * *

Мой первоначальный план в Ираклионе состоял в том, чтобы успеть на воскресный автобус, который направлялся в родную деревню моего отца, потому что я полагала, что в воскресенье никого не будет на работе, только в церкви, но было ясно, что я до сих пор не готова их искать. Какая-то часть меня сомневалась, как вообще будет выглядеть поиск моих тетушек. Затем, в первый субботний вечер, все вышло из-под контроля даже для меня. Ранее в тот же вечер, прогуливаясь по рынкам в центре города, Стелиос показал на маленькую красную точку в горах.

– Видишь это? – спросил он. – Туда мы пойдем сегодня вечером.

– Что это?

Он улыбнулся:

– Сюрприз.

Позже я натянула его отвратную толстовку на свое платье и сказала себе за это спасибо, потому что воздух остывал все сильнее по мере того, как мы поднимались. Его скутер не хотел противостоять уклону горы. На последнем отрезке Стелиос заставил меня закрыть глаза и не позволял их открыть, пока мы не оказались в помещении. Он взял меня за руку, ведя по каменистой поверхности, и уже внутри сказал открыть глаза. Первое, что я увидела, был сияющий Стелиос, а прямо за ним находился ресторан размером с большой банкетный зал. В углу сидели музыканты живого оркестра и играли традиционную греческую музыку, и десятки людей танцевали, остальные же ели, кричали и смеялись за своими столами. Но самым удивительным была длинная задняя стена заведения: она была полностью открытой, а за ней можно было наблюдать панораму светящегося города и моря под ним. Стелиос смотрел только на мою реакцию и улыбался как ребенок, который получил самый желанный подарок.

Мы ели все подряд – улиток, картошку, дзадзики, долмадес, осьминога, креветки, хлеб и многое, многое другое, и конечно, еще пили вино и затем ракию. Мы снимали себя на фото, и некоторые из этих снимков вышли серьезными, но большинство дурацкими. Мы провели ночь по одну сторону стола, смеясь и прилюдно целуясь более бурно, чем я обычно могу себе позволить. Когда мы уезжали оттуда, прежде чем сесть обратно на скутер, он прислонился к разрушающейся каменной стене, притянул меня к себе и крепко поцеловал. Ночь вокруг нас была почти безмолвной, а город был так далеко, что казался сном, или открыткой, или сценой из того романтического фильма, который я, скорее всего, терпеть не могу.

На обратном пути в Ираклион движение замедлилось, мы еле ползли через деревню.

– Свадьба, – сказал Стелиос через плечо. – Небольшая. Может быть, человек на шестьсот.

Я слышала рассказы о свадьбах на Крите: фейерверки, жених и невеста приезжают на лошадях, стрельба из оружия, огромные столы с едой, так много людей танцуют в унисон, что от этого резонанса люстры падают на землю, взрываясь стеклянными осколками. Я спросила, можно ли нам все там испортить.

Если бы мои татуировки были спрятаны, то мы бы не выглядели так подозрительно, но я оставила его толстовку в том ресторане, где мы были разогреты выпивкой и похотью. Мы ходили вокруг приемной стойки в течение пяти минут, и я была очарована столом с великолепной рыбой, которая была приготовлена целиком и сверкала ярко-розовым светом под лампами, ее размер не был похож ни на что, что я до этого видела в магазинах или ресторанах. Мы уже попали под подозрение, люди останавливались и пристально смотрели на нас, поэтому Стелиос взял меня за руку и прошептал: «Я думаю, пора уходить, если мы хотим остаться в живых», – и хотя я последовала за ним, но потерялась в воспоминаниях об отце на кухне нашего дома, и внимание отца было приковано ко мне, когда я стояла на подножке рядом у столешницы. Он щелкнул пальцами.

– Лиза, слышишь? – сказал отец, и его голос заставил меня перевести взгляд с рыбы на его лицо. – У некоторых рыб, таких как эта, нужно обязательно вынимать все внутренности, потому что они ядовиты.

Он поднял половину того, что было в рыбе, на ее щелевидном теле появилась склизкая улыбка.

– Положи кишки в мешок, чтобы кошка не смогла до них добраться. Поняла?

– Ага. Кишки в мешок.

– Хорошо. Знаешь, тебе нужно уметь все это делать, ведь когда-нибудь ты будешь готовить для своего мужа.

Я закатила глаза и посмотрела на растерзанную рыбу.

– Что, ты не выйдешь замуж? – спросил он.

Я покачала головой и поднялась на носочки, как в танцевальном классе.

Отец рассмеялся.

– Ты еще передумаешь. Когда-нибудь найдешь себе хорошего греческого парня и выйдешь замуж.

– А если он будет не грек? – спросила я, думая о невысоком итальянском мальчике из моего класса, потому что была влюблена в него по уши.

– Нет, конечно, он будет греком.

– Папа, – сказала я, – не все в моей школе греки.

– Поверь тому, что я говорю. Выйди за хорошего греческого парня, – сказал он и одним ловким движением вынул из рыбы хребет.

* * *

Мы со Стелиосом ушли со свадьбы и погрузились в еще одну ночь походов по барам и разговоров о любви и нашем будущем – куда мы идем, чего хотим от жизни и прочих пьяных бесед, которые случаются между людьми, у которых зажглась какая-то любовная вспышка во время путешествия. Мы так много пили, что я не помню, как оказались в стрип-клубе и почему нас оттуда выгнали. Не знаю, сколько баров мы обошли после и сколько еще бухла в нас там влили.

На следующее утро я проснулась в одном лифчике, в который, очевидно, засунула пять зажигалок. Из моего рта густо воняло сигаретами. Я с трудом села, моя голова кружилась с похмелья, и я обнаружила, что переставила мебель в гостиной. Одеваясь, я поняла, что каким-то образом умудрилась потерять один ботинок.

Я опустилась на край матраса и разрыдалась, в моих висках стучал пульс. Я приехала в Грецию не для того, чтобы напиваться до потери сознания или трахаться, пока бесконечная душевная боль не пройдет. Какого черта, я могла заниматься тем же самым и во Флориде. На краю кровати у меня в голове крутилось старое слово: «сломлена». Я ехала в Грецию пусть и с приблизительным, но планом, и вот я сидела, опустившись здесь на самое дно. Я облажалась. Если я хотела найти своих родственников, то они совсем не торопились прийти ко мне сами.

«Завтра, – подумала я. – Завтра я поеду туда». И на следующий день дошла до автобусной остановки в обжигающие тридцать семь градусов жары и купила билет до Вори. Пока я сидела на скамье и ждала, мимо прошел мужчина, насвистывая песню «You Are So Beautiful to Me», и мое сердце запрыгало. Вселенная быстро напомнила мне, что от отца никуда не деться. Я встала и принялась шагать. За шесть евро я отправлялась в деревню моего отца, и мне казалось, что он незримо следует за мной. Отныне встречи с ним было не избежать.

Глава 14

Ностос

В автобусе я наблюдала, как мелькает пейзаж. Оранжевая и пыльная земля изредка колыхалась от легкого ветерка, а пятнышки зелени пробивали почву там, где оливковые деревья каким-то чудом нашли достаточно воды, чтобы прорасти. На заднем плане возвышались высокие и широкие горы, заслоненные облаками и знойной дымкой. Небольшие белые строения с крестами, торчащими из их серебристых крыш, торчали на разных холмах. В какой-то момент пассажиры перекрестились в унисон; не знаю, какой именно крест вызвал это желание.

Я предполагала, что автобус отвезет меня прямо в Вори, но мы сделали уже дюжину остановок, и после каждой автобус становился все более переполненным. «Куда все они едут?» – спрашивала я про себя. Как я узнаю, когда мне выходить? В конце концов мы въехали в деревню, и водитель посмотрел на меня в свое широкое зеркало. «Тебе выходить», – сказало его лицо, и я послушалась. Вместе со мной вышла горстка людей, и я не думала, что Вори привлекает туристов, но здесь находится Музей критской энтологии.

Прежде чем исчезнуть на небольшой дороге, автобус высадил нас в центре поселения, на площади, которую обрамляло скопление пустых кафе. Сразу же я увидела знак, который подтвердил, что я в правильном месте: название кафе заканчивалось на «-акис».

Наверняка это были мои родственники.

Если я скажу, что было жарко, то это покажется очевидным, но Крит в июле практически невыносим, если вы не привыкли к жаре. Мне говорили, что этот остров так близок к Африке, что облака сахарской пыли периодически преодолевают море и покрывают здесь все красным мелким порошком. Вори была самой маленькой деревней из всех, что я посетила на тот момент, в ней жило меньше восьмисот человек, и в два часа дня и тридцать семь градусов жары она казалась почти безлюдной. Я вытерла лоб предплечьем и осмотрелась. Возле кафе сидела пара мужчин. Один похлопывал себя по шее носовым платком и переворачивал газетные страницы, другой безучастно смотрел в чашку демитас. Они оба были одеты в темное – рубашка королевского пурпурного цвета была расстегнута до груди, а серая клетчатая застегнута чуть выше. Я посмотрела вниз. Почти в любой день недели вы можете увидеть меня в черном, но моя дорожная одежда воняла от чрезмерной носки – этот запах я уже не могла скрывать освежающим спреем. Единственной чистой вещью, которая оставалась у меня в сумке тем утром, было ярко-розовое платье с V-образным вырезом. Розовое: как мир моей матери, как губная помада, как самый центр раны. Сама того не осознавая, я заявила о себе, как о чужачке, потому что не потрудилась постирать платье за десять дней.

Передо мной бежали две асфальтированные, но видавшие виды тропинки, по которым я могла пойти. Одна из них выглядела немного более утоптанной, чем другая, и я выбрала ее, решив найти кого-то, кто покажется мне достаточно дружелюбным, чтобы обратиться. Я прошла метров пятьсот от того места, где меня высадил автобус, и увидела одинокую группу мужчин, которые сидели в тени, играли в карты и потягивали холодный кофе с пенкой. Я заметила их еще издалека и собиралась заговорить с ними, но когда приблизилась, то они замолчали и отвлеклись от своей игры, чтобы посмотреть на меня. В деревне стояла тишина, ее нарушал только крик случайной птицы, пролетавшей мимо, будто я находилась не среди цивилизации, а в лесу. Мой пульс стучал в висках, когда я приближалась к картежникам, но под их взглядами моя храбрость испарилась, и я пронеслась мимо них, как будто у меня была настоящая цель где-то за ними. Я все еще чувствовала их взгляды на своей коже, когда они уже остались далеко позади.

Во время своей прогулки я больше никого не видела. Примерно через пятнадцать минут я остановилась, пот струился по каждому сантиметру моего тела – даже по коленям – и глотнула воды, оглядываясь по сторонам. Я добралась до жилого района, где со всех сторон белели дома. Тот из них, что стоял справа от меня, выглядел будто бы разделенным по воле времени – половина его была двухэтажной и перестроенной, украшенной яркой лепниной, а другая половина была приземиста и увита виноградными лозами. На импровизированной веревке неподвижно висело белье, а возле моей ноги блестел темно-розовый лепесток огромной бугенвиллеи. Пройдя в этом направлении, я не нашла ни кофеен, ни таверн, поэтому повернула обратно к музею в надежде, что там кто-нибудь покажется мне более дружелюбным, чем те мужчины, мимо которых мне пришлось пройти еще раз, и их пристальные взгляды настолько смутили меня, что я притворилась, что разговариваю по телефону.

Вход в музей стоил три евро, и в нем было не так уж много интересного (пара темных комнат, где хранилось старое сельскохозяйственное оборудование, инструменты и фотографии), хотя внутри было освежающе прохладно. Возле стеклянной витрины с двадцатью пятью различными видами плетеных корзин стояла женщина с планшетом и без макияжа. Она смотрела на меня, поэтому я быстро прошла мимо нее, изобразив на лице внезапный и глубокий интерес к византийским железным изделиям. Я пошла дальше и остановилась перед стеной с черно-белыми фотографиями – там были изображены женщины с волосами, убранными назад в тугой пучок, с косынками на лбу, сидевшие на корточках в поле. Я подумала о своей покойной ия-ия и задалась вопросом, не могло ли быть ее на какой-нибудь из этих фотографий.

Я понимала, что тяну время.

Наконец я глубоко вздохнула и подошла к смотрительнице. На ее слабом английском и моем поверхностном греческом у нас завязался разговор. Я объяснила, что ищу свою семью, и она спросила, как моя фамилия. Когда я ответила, она рассмеялась.

– Вы пришли как раз по адресу. Здесь все Николидакисы.

После многих лет, когда мою фамилию коверкали учителя и телефонные продавцы – да и вообще все, – мне и в голову не приходило, что нас с такой фамилией может быть больше.

– Даже не знаю, чем могу помочь, – сказала она.

По ее извиняющемуся лицу было видно, что она считает мою затею безнадежной. Я уже думала, когда там приедет обратный автобус.

– На моем месте вы бы с чего начали? – спросила я.

Она побарабанила пальцами по столу – это был настолько привычный рефлекс, что я успокоилась. Затем она потянулась к себе за спину и порылась в пластиковой коробке с документами.

– Возможно, я бы пошла в эту таверну, – сказала она и протянула мне визитную карточку.

Внизу жирными зелеными греческими буквами была написана моя фамилия. Она дала мне путаные указания, как дойти, и я поблагодарила ее, прежде чем выйти обратно в жару.

Таверна стояла на холме, посреди поля с колючими заросшими сорняками. Я уже думала, что сбилась с пути или не поняла указаний, но в конце концов наткнулась на пустое кафе. Я ожидала увидеть такое же ветхое здание, как и все остальное в деревне – облезлую краску, трещины в древней каменной кладке, – но таверна выглядела современной и была похожа на стопку вложенных друг в друга коробок.

– Ясас, – сказала я, и женщина в кафе подскочила.

Она выглядела удивленной, увидев вообще кого-то, а тем более обгоревшую девушку в розовом платье со следами пота.

– Сигноми, – извинилась я. – Не хотела вас испугать.

– Все хорошо, – ответила она.

Эту потрясающую женщину звали Ангелина, она была родом из Испании. Каким образом она оказалась в этой деревне, я не знаю, но я была благодарна уже тому, что нашла ее.

– Я приехала из Штатов и ищу своих родственников. Мой отец родился здесь. Много лет назад его семья переехала в Афины, но я надеюсь найти кого-нибудь, кто знает, куда именно они поехали.

Я впервые произнесла все это вслух, и пока она обрабатывала сказанное, я и правда думала о том, что я здесь делаю. Я приехала за своей семьей. За семьей своего отца.

– Как зовут вашего отца?

– Маноли Николидакис.

Мой акцент был безупречным. Пусть мое владение языком и ослабло, но то, что я еще могла сказать, звучало так же аутентично, как и у любого, кто жил здесь.

– А его отца?

Насколько я знала, мой дед бросил семью, когда отец еще был мальчиком.

– Я не знаю точно, но мою ия-ия звали Гарифалия, а у моего отца было две сестры, Георгия и Деспина.

– Хм-м.

Ангелина продолжала поливать цветы и, казалось, не обращала никакого внимания на диалог.

На Крите есть поговорка: сига, сига. Это означает «тише, тише». Но это больше, чем просто поговорка: это мантра, всеми принятая философия, глубоко укоренившийся взгляд на мир. Возможно, все дело было в жаре. Или в сельской жизни. В любом случае, здесь ничто не двигалось быстро.

– Я не знаю этих имен, – сказала Ангелина, и мы обе стояли там, глупо и молчаливо, в полях вокруг нас хором пели свою песню цикады, и эта песня прерывалась, когда мимо, смеясь, пробежали несколько детей, играющих с палкой, а с ними их неопрятная собака.

Куда мне отправиться теперь? Назад в Ираклион?

– Давайте я позову своего мужа, – сказала Ангелина, как будто мысль о том, чтобы позвать кого-то еще, только что пришла ей в голову. – Он тоже Николидакис.

Так что я осталась ждать. От жары и голода у меня дрожали руки. За большим пустым столом, покрытым вощеной клетчатой скатертью, углы которой были утяжелены камнями, я обводила квадраты на ее узоре и пила воду. Через несколько минут из-за угла вышел мужчина в белой рубашке с короткими рукавами, полностью расстегнутой. Он не улыбнулся. Вместо этого он посмотрел на меня так, словно я была диковинкой, сбежавшей из музея, или же каким-то существом, о котором он слышал в детстве, но не верил, что это правда, считал, что взрослые его обманывают. Его звали Гас.

Гас задал мне все те вопросы, которые задала его жена, почти в том же порядке, и она переводила наши с ним фразы. Кто твой отец? Кто его мать? Его отец? Его сестры? Они оба смотрели друг на друга каждый раз, когда я отвечала, как бы подтверждая этим, что я знаю недостаточно. И они были правы. Я знала не так уж много. К тому времени, как он закончил задавать мне вопросы, я пробыла в таверне уже минут сорок. Я была уверена, что мы зашли в тупик. Я хотела поесть и была там, где это можно сделать, но подумала, что будет невежливо просить их готовить для меня, когда они и так уже пытаются помочь. И потом, насколько серьезно я могу относиться к своей задаче, если закажу блюдо с салатом на гарнир?

Дети – трое из них – стояли у ног Гаса, и когда он гладил их по головам, я вспомнила своего отца, себя, когда я бегала по двору, а он поливал меня из садового шланга, и мы оба смеялись, пока не падали на траву, задирая ноги и задыхаясь.

– Я знаю, что делать, – сказал Гас и поднял палец вверх, как герой мультфильма, которому пришла в голову идея. – Я позову маму.

Он прошел на кухню, дети поспешили за ним, а когда он вышел, за ним следовала худая женщина в черном и в огромных солнечных очках. Она двигалась медленно, чеканя каждый шаг будто участница свадебной процессии, идущей к алтарю. Одна нога вперед, потом две ноги вместе, потом пауза. Одна нога вперед, потом две ноги вместе, потом пауза. Она могла бы быть тощим призраком моей ия-ия.

Мы обменялись приветствиями на греческом, и она назвала мне свое имя: Адельфа. Мы снова прошли те же самые вопросы в одном и том же темпе.

Кто твой отец?

Кто его мать?

Кто его сестры?

Кто его отец?

Я чувствовала себя в ловушке, как будто я застряла в одной из случайностей пространственно-временного континуума, и задавалась вопросом, смогу ли когда-нибудь выбраться из нее и как именно. Когда мы дошли до вопроса об имени моего деда, Ангелина объяснила, в чем дело.

– Имена девушек здесь обычно у всех одни, и они меняются, когда те выходят замуж, – сказала она. – Вы точно уверены, что не знаете, как зовут вашего дедушку?

Я была уверена, что нет. Но, может, моя мать знает? Так что я ей позвонила.

Однажды я видела, как мать ответила на звонок по телевизионному пульту вместо телефона, поэтому, когда я спросила, знает ли она, как зовут моего дедушку, и она перечислила все греческие мужские имена – Гиоргос? Яннис? Костас? Никос? – то я не очень-то ей поверила и коротко сказала:

– Мне нужно, чтобы ты выбрала одно имя, мам.

– Думаю, что Костас, – сказала она, и я повторила этот ответ трем незнакомцам, которые глядели на меня.

И снова тишина. Сига, сига. Крит – это упражнение на терпение.

Но потом Адельфа откинулась на пару сантиметров назад и, казалось, перестала дышать, изучая мои черты. В ее и без того огромных глазах появилась новая глубина. Она глубоко вздохнула.

– Твоего отца убили? – тихо спросила она.

Мне не нужно было знать перевод этого вопроса.

Мои глаза слезились против моей воли, и, хотя я не плакала, я не могла даже в кашле выговорить слово «да». Я просто кивнула.

Получив это безмолвное подтверждение, Адельфа сняла очки, протянула руку и взяла меня сразу за обе руки. Она коротко обняла меня и тихо сказала: Paidi mou. «Дитя мое». Точно так же, как называла меня моя ия-ия. Затем она встала и пошла обратно на кухню. Я знала, что что-то случилось, но не была уверена, что именно.

Ангелина посмотрела на меня, впервые улыбнулась во весь рот и сказала: «Ты больше не одна».

* * *

В «Британнике для подростков» нет статьи под названием «ностос», но именно этому слову здесь самое место. На уроках литературы мы применяем его в значении «возвращение домой» или «возвращение по морю». Ностос в «Одиссее» – это возвращение Одиссея на Итаку. Но это более сложное слово. Стелиос рассказал мне, что оно происходит от древнегреческого глагола νέομαι (наомай), который означает «вернуться домой». И еще это половина корня в слове «ностальгия», которое родилось путем добавления греческого слова «ностос» к слову «алгос» (боль). Возвращение к домашней боли. Болезненное возвращение домой. Боль от утраты дома.

Я не понимала, что именно манило меня в Грецию, но сейчас, именно сейчас, мне стало это ясно: мне нужно было вернуться в тот дом, которого у меня никогда не было, в дом, которого мне не хватало. Моя греческая семья ждала – они не теряли надежды, – и я приехала. Я провела так много времени в своей жизни, принимая плохие и опасные решения. И вот, наконец, я приняла хорошее решение. Я решила найти свой дом.

* * *

Пустой стол передо мной быстро заполнился едой, и мы втроем – я, Гас и Ангелина – расслабились в присутствии друг друга. Я положила себе салат и картошку, но, несмотря на голод, я была слишком взволнована, чтобы есть, и моя нога непроизвольно подергивалась и трясла стол.

Через десять минут Адельфа вернулась и положила передо мной небольшую черно-белую фотографию моего отца, изображенного там мальчика я сначала не узнала, этому мальчику было лет семнадцать-восемнадцать, его лицо было очень круглым и мягким. На этой фотографии был человек, которого я никогда не знала, но все-таки этот его прямой рот и широкие брови, его темные-темные глаза – было в них уже тогда что-то заметно? Был ли тот человек, которым он стал, виден уже тогда? Мне хотелось, чтобы на снимке он улыбался, чтобы хоть что-то отделяло его от человека, с которым я выросла, но это было так: незнакомец на фото – это мой отец.

Внезапно я заплакала. Адельфа кивнула, провела рукой по моим волосам и сказала:

– Я позвоню твоей тете.

Пролистав черную записную книжку, обитую кожей, она позвонила и поговорила по телефону, я ничего не поняла из этого разговора, потому что греческий звучал слишком быстро, но она улыбалась во время звонка.

– Все хорошо, она приедет, – сказала Адельфа, положив трубку.

– Она приедет из Афин? – смущенно спросила я.

– Нет, детка. Она живет недалеко. В нескольких кварталах отсюда.

– Но… я думала, они переехали. В Афины, – у меня были конверты из подвала отца. До возвращения в город у меня было время подготовиться, распечатать фотографии, понять, что я буду им говорить. В тот самый момент я поняла, что на самом деле не ожидала найти родственников. Иначе я бы ни за что не пришла сюда с пустыми руками. В нескольких кварталах отсюда? У меня ничего не было с собой.

– Да, они уехали. Но потом вернулись, – сказала Адельфа.

Мой отец никогда не возвращался, даже когда его мать заболела и умерла. Мне и в голову не приходило, что другие могут вернуться.

Я продолжала смотреть на вход в таверну, ожидая, что мои родственники ворвутся в дверь. Но вместо этого они медленно поднимались по холму между деревьями и домами в задней части заведения, их силуэты казались небольшим флотом на горизонте, пришедшим в движение. Моя тетя Георгия, ее муж Димитрий и близкий друг семьи: они знали эту деревню, ее короткие пути и прочие закоулки. И когда они подошли еще ближе, я уже не слышала ничего, кроме бурлящей крови в ушах.

Моя тетя Георгия с тростью подошла к столу и обняла меня так крепко, что я чуть не упала. Я и не представляла, как сильно нуждалась в этих объятьях, пока они меня не поглотили. Она выдвинула стул и медленно опустилась на него. Мы сидели лицом друг к другу так близко, что я чувствовала тепло ее коленей своими. Люди, которые помогли нам воссоединиться, смотрели на нас, улыбаясь, и несколько раз произнесли одно и то же слово: тавма. Я постаралась запомнить его, чтобы потом посмотреть в словаре.

Георгия трижды перекрестилась и сказала:

– Гарифалица.

Я чуть не задохнулась при звуке своего греческого имени. Это имя было дано мне отцом, моей ия-ия. До этого момента я искренне забыла о его существовании – никто не называл меня так уже лет двадцать. Услышав его, я открыла какую-то давно закрытую дверь. Я не только была гречанкой, я была и должна была быть дочерью своего отца. И несмотря на разрыв в двадцать пять лет, я сразу вспомнила Георгию, это какая-то телесная память. Я знала ее до мозга костей.

Не знаю, как долго мы с тетей смотрели друг на друга и плакали, но заполнили кафе – а может, и всю деревню – тихим благоговением, пока слезы катились по нашим щекам, а мы молчали. Нам не нужно было разговаривать. Вместо этого мы сидели с ней, не веря, что это происходит, и я испытывала глубочайшую радость в своей жизни.

Вторым, что сказала мне Георгия, было то, что за день до этого она помолилась в церкви, чтобы отыскать меня – зажгла свечи и трижды перекрестилась перед Теотокос, Богородицей, именно с этой целью. В этот же день и я первоначально намеревалась посетить их. И вот я сидела там, со своей потерянной семьей посреди деревни моего отца, молитва была услышана.

Третьим, что сказала мне Георгия, было вот что:

– Ты не уедешь.

И я знала, что это правда – не было никакой возможности это отрицать, – но так как я всю жизнь испытывала панику, то всегда должна была знать, где запасной выход. Я обманывала себя тем, что не буду навязываться им, но когда я более внимательно изучила свое нежелание, то обнаружила за ним правду: я просто не была готова к тому, что может случиться. Тем не менее я с улыбкой согласилась и позвонила Стелиосу, чтобы он не волновался, когда я не вернусь.

– Я нашла свою семью, – сказала я, и мой голос дрогнул.

Тогда я впервые произнесла это вслух.

– Я с нетерпением ждал, когда услышу это, но я знал, что у тебя получится. Давай, побудь с ними, – сказал он и улыбнулся.

Я слышала эту его улыбку всю дорогу из Ираклиона.

Когда мы вышли из таверны – моя тетя, ее муж и я, – то медленно пошли по грунтовым дорожкам, опоясывающим деревню, а траншеи между домами напоминали вены на теле. Несколько часов после этого мы не произносили ни слова по-английски. Моя тетя не говорила даже на разговорном английском, и, хотя нам удалось немного пообщаться, я судорожно искала слова в своем карманном словарике, делала очень много оговорок, мы обе качали головами и улыбались.

– Простите, – то и дело говорила я, – я не понимаю.

Что еще я могла сделать? Конечно, я могла изъясняться на каком-то основном уровне – заказать еду, поговорить на несколько тем – но рядом с этими родственниками, у которых был сильный акцент, которые быстро разговаривали, я очень жалела, что до своего приезда я не учила язык усерднее. Я чувствовала, что они думают: «Какой грек не знает своего языка?» Возможно, я говорила более свободно, когда они видели меня раньше, девочкой с поцарапанными коленками. Это было похоже на глубокую неудачу, на предательство самой себя. И хотя в нашей пантомиме, в этих повторяющихся попытках пообщаться было нечто прекрасное, я хотела узнать и понять гораздо больше. Но просто не владела языком для этого.

Когда мы пробирались по узким дорожкам между домами, большинство из которых были увиты виноградными лозами, у меня было четкое ощущение, что меня выставляют напоказ. Мы остановились у дома, где жил первый двоюродный брат моего деда, и женщина, чье имя означает «свобода», улыбнулась и четыре раза обняла меня. На столе оказались тарелки с арбузами и медовухой, бутылка ракии и пять стаканов, по случаю даже был включен кондиционер, который совершенно не охлаждал помещение. Как и во многих культурах, здесь хозяева будут наполнять ваш бокал всякий раз, когда он пустеет. А еще они будут уговаривать вас выпивать по любому поводу. Многие считают, что в Греции все время пьют узо, но за всю мою поездку никто не предложил мне ничего другого, кроме домашней ракии, прямо из перегонного аппарата во дворе, токсичность этого напитка была неопределима, да еще и наливали его из бывшей двухлитровой бутылки для воды. Я была себе благодарна за долгие годы пьянства и работы барменом, это оказалось неплохой тренировкой.

Свобода сказала нам, что увидела меня, когда я шла раньше днем, и хотя она не знала, кто я, но была уверена, что я не просто туристка. Показав на свои губы и глаза, она сказала:

– Видишь? Ты выглядишь так, будто живешь здесь.

И она, и тетя повторили слово «тавма», которое я услышала еще в таверне Николидакисов, и записала его, чтобы потом изучить. Позади них на приставном столике стояла фотография моего отца в рамке – та самая, которую Адельфа показывала мне в кафе. Я уставилась на нее, пока они улыбались. Кем он был?

Перед тем как мы ушли, Свобода отлучилась в другую комнату и вернулась с вязаным белым шарфом, который повязала мне на голову. Кружево было таким удивительным и тонким, что если бы я могла говорить, то пошутила бы, что она только что пообещала меня своему сыну в жены. Она поцеловала меня в обе щеки и крепко обняла. Когда мы выпустили друг друга, она вытерла влажные полосы на своих щеках. Казалось, она связала этот платок много лет назад как раз на случай, когда этот день наступит.

Я пожалела, что у меня нет ничего, что я могла бы дать ей взамен.

Вернувшись на деревенские улицы, Георгия представляла меня каждому человеку, мимо которого мы проходили: «Это дочь моего брата, Гарифалица», – говорила она им всем, крепко держа меня за руку, в ее голосе звучала гордость, она показывала всем окружающим, что произошло нечто грандиозное. Мы ненадолго зашли в аптеку в надежде, что я смогу найти раствор для линз, что я и сделала, отдав почти двадцать евро, и пока я пыталась расшифровать, что написано на этикетке, тетя поведала фармацевту новость дня. Затем меня познакомили с другой двоюродной сестрой, соседкой Георгии, которая подняла руку и показала на свою кожу, покрывшуюся мурашками. Она была сморщенной и затянутой в черное, как почти все женщины в деревне, а ее улыбка выдавала отсутствие стоматологии. Вообще говоря, у всех в деревне были плохие зубы и грибок на стопах, пожелтевшие ногти на ногах толщиной в полсантиметра – эти зубы и стопы были свидетельством скудных средств и тяжелой жизни.

Я не знала, куда мы идем, но, когда Георгия открыла дверь в свой дом, я замерла на месте. Слева от меня был клубок розовых бугенвиллей, справа – развешанное на веревках белье в том доме, что будто бы разделен временем. Я смотрела на него несколько часов назад. Она жила в том самом доме, к которому я подошла, когда только вышла из автобуса. Я изо всех сил пыталась ей это объяснить, но мой греческий снова меня подвел. Я хотела сказать: «Из всех домов, перед которыми можно было остановиться, я выбрала твой»… Если бы она тогда собирала белье, если бы вышла на улицу, чтобы размять свои ноги, измученные артрозом, то наше воссоединение было бы похоже на сюрреалистический сон. Как будто мое тело само откуда-то знало, куда меня вести. Если бы я хоть на секунду позволила судьбе рулить процессом, то могла бы набраться смелости и постучать в ее дверь.

Мне понадобилось некоторое время, чтобы понять, как все устроено в доме Георгии. Там, где когда-то висело уже снятое белье, стояли стол и стулья. Дворик, стол и я оказались перед новым загородным домом – двухэтажным особняком с кремовым фасадом и дорогой дверью. Но этот дом примыкал к обветшалому одноэтажному дому, участок которого был окружен густыми виноградными лозами. Здесь спали и жили Георгия и ее муж Димитрий, а ее сын, мужчина лет сорока, занимал более новую, перестроенную часть. Хотя греческие дети часто остаются с родителями до того возраста, в котором американские уже чувствуют зуд, побуждающий к бегству, мне показалось, что сын Георгии уже давно прошел этот этап. И более того, было совершенно необычно, что у него было нечто вроде шикарной холостяцкой квартиры, а его родители спали в полуразрушенной постройке.

Георгия вытерла стол – я предложила помощь, но она была отвергнута – и поставила еще одну тарелку с арбузом. Ее муж присоединился с ракией. Ракия была повсюду. Пока тетя готовила на стол, я снова позвонила матери и сообщила ей новости.

– Передай им, что я их люблю, – сказала она. – Я серьезно. Обними и поцелуй их.

Она вздохнула.

– Я так рада за тебя, дорогая.

Когда я вернулась за стол, чтобы выпить и поесть еще, наш крепкий языковой барьер стоял между нами, как непроницаемое стекло. Георгия задавала мне вопросы, ее акцент был густым, словно раствор цемента, так что большую часть из того, что она говорила, я не могла перевести. Вместо этого мы разговорились о погоде.

– Жарко, да? – спросила Георгия.

– Да, жарко. Очень, очень жарко, – ответила я, потому что знала, как это сказать.

Тишина. Пролетела птица. Потом порыв угасающего бриза.

– Ах, как жарко, – сказала Георгия.

– Да, жарко. Очень, очень жарко.

Ох.

Когда она спросила о семье, я с помощью телефона показала ей фото своей матери и брата, удивляясь, каким чудом в деревне ловит 3G (в более населенном Санторини у меня вообще не было сигнала). Георгия спросила про Майка, есть ли у него жена, и я ответила:

– Да, в мае.

Она разочарованно сказала на это:

– Значит, без детей.

Я сказала ей, что его дочери почти два года, и это заставило ее затрястись от смеха и хлопнуть рукой по колену мужа.

– Женились в мае, а дочери уже два года! – воскликнула она. – Прямо как на Крите!

Я нашла пару фотографий, зарытых в старом электронном письме, почувствовав благодарность за то, что иногда моя семья вспоминает прислать мне снимки. Когда Георгия увидела дочь моего брата, она выхватила телефон и поцеловала экран, вытерла слезу в уголке глаза и повторяла снова и снова:

– Красивая. Такая красивая.

Вскоре темно-синий спортивный автомобиль под звуки греческой поп-музыки пронесся к дому и резко затормозил, из-под его шин поднялось облако дорожной пыли. Из машины со стороны водителя вышел высокий, серьезного вида мужчина, и я сразу же поняла, что мы уже с ним виделись. Это был Теодорос, один из тех ужасных двоюродных братьев, которые гостили у нас так много лет назад, но сейчас он был ростом почти два метра, облаченный в слишком мешковатую для него одежду и с окладистой бородой, несмотря на июльскую жару. Позже я узнала, что он отпустил ее в знак траура – это старый критский обычай – в память об умершем друге, но на первый взгляд я приняла его за отлученного от церкви православного священника. Я улыбнулась, когда он наполовину согнулся, чтобы обнять меня, как это делают братья и сестры, когда извиняются.

Георгия спросила меня, что я люблю есть, и я ответила, что ем любую еду, но она посмотрела на меня так, будто готова была дать мне подзатыльник, если я не дам ей более четкий ответ, так что я сказала:

– Морепродукты, овощи. Никакой говядины или баранины.

Она отправила Теодороса за продуктами для нашего празднования, и он вернулся с морепродуктами, самыми разными. Я не могла не нарадоваться тому, что скоро я поем по-настоящему, так, как нельзя поесть в ресторане. Домашнюю еду в кругу своей семьи.

Затем начали появляться люди.

Когда я гуляла до этого, улицы были пусты, но как только солнце начало садиться и люди узнали о том, что произошло сегодня, то поток людей увеличился, некоторые останавливались, чтобы поздороваться, другие проходили мимо и поворачивали шеи, чтобы взглянуть на незнакомку, приехавшую к ним в деревню. Даже за большую пачку денег я не смогла бы стереть с лица глупую ухмылку. Вскоре подъехала еще одна машина и припарковалась за автомобилем Теодороса, и, хотя она выглядела чересчур маленькой, оттуда выбрались шесть человек – женщина, мужчина и целая армия детей. Женщина была ростом метр шестьдесят пять, тонкая черная майка облегала ее торс, каштановые волосы были собраны в беспорядочный хвост. У нее был деловитый, рассеянный вид матери, которая одновременно решает кучу вопросов и организует свое семейство. Георгия представила ее как Ирену, одну из ее дочерей, и когда та сказала по-английски: «Привет! Никогда не думала, что встречусь с тобой», – я готова была расцеловать ее ноги, обутые в сандалии. Впоследствии выяснилось, что она уже какое-то время совсем не говорила по-английски – судя по ее глазам, она подбирала слова, языковые шестеренки проворачивались со скрипом – но ее присутствие в доме сразу же сняло барьер, нависший над нашей встречей.

Муж Ирены, как и многие греческие мужчины, которых я встречала, носил белую рубашку, почти все пуговицы которой были расстегнуты, и поначалу выглядел очень серьезным – у него были морщинистый лоб, проницательные глаза, – но он быстро рассмеялся, быстрее, чем остальные члены моей семьи, и в нем была легкость, создававшая большую приятность в общении. В течение вечера он проверял, как я, кивал и спрашивал: «Хорошо?» – и эта доброта по мелочам казалась такой щедрой, что я быстро решила, что он один из самых добрых людей, которых я когда-либо встречала.

В целом я неравнодушна к детям, и все четверо их детей были без сомнения очаровательны, но их старшая дочь Хлоя, огненно-рыжая восьмилетняя девочка с сумочкой размером со все ее туловище, мгновенно стала моей подружкой. Каждый раз, когда я смотрела на нее, она смотрела на меня и удивлялась, что я приехала из Америки. В школе она уже немного выучила английский, и ее мать поощряла ее к разговору со мной, но первый час она провела, сидя на стуле в паре сантиметров от моего, уставившись на меня и быстро отводя взгляд, когда я в ответ начинала смотреть на нее. Когда она наконец набралась смелости и заговорила со мной, каждый ее слог был растянут и прерывался только на вспышки смущенного хихиканья.

– Ты-ы-ы (хи-хи) о-о-оче-е-ень кра-а-аси-и-ива-а-ая-я-я (хи-хи).

– Эфхаристо, – с улыбкой ответила я.

– Нет, нет! – сказала она. – Говори по англи-и-ийски.

– Охи, – сказала я и щелкнула языком, подняв брови.

Неожиданно для себя я попала в обратную ситуацию: девочка хотела, чтобы я говорила по-английски, а я игриво отказывалась, отвечая ей только по-гречески. И в этом выборе заключалась какая-то иная сила. Когда я отказывалась говорить с отцом на его родном языке, во мне говорила злоба. А здесь я как раз хотела быть включенной в жизнь вокруг. Больше, чем когда-либо, я хотела сейчас быть настоящей гречанкой.

Ирена встала, чтобы налить мне еще вина – вечно они что-нибудь подливают, – и спросила, показывая на своего брата Теодороса:

– Ты его помнишь?

Я улыбнулась. Искалеченные Барби, разбитые виниловые пластинки и та чертова куртка с рекламой песни «Триллер» Джексона.

– Да, – сказала я и сделала паузу. – Он был плохим мальчиком, – добавила я по-гречески.

Они засмеялись, причем все, кроме Теодороса, который выдавил из себя кривую полуулыбку. За все время, что я там была, я ни разу не видела, чтобы он улыбался. Может, это просто не в его манере.

А потом речь пошла о таких обыденных вещах, что я с тем же успехом могла сидеть на обеде в честь Дня благодарения в Нью-Джерси.

– Ты замужем? – громко спросила Георгия, скорее обвиняюще, чем с интересом. Все присоединились к ее вопросу, чтобы посмотреть на меня. Неудивительно, что я помню только ее, а не ее сестру Деспину; Георгия была похожа на быка своей шириной, крепкостью и нравом, она то и дело взрывалась. Я практически никогда не могла определить, когда она действительно злится, чем-то взволнована или просто громко говорит. Десятки раз мне казалось, что она сердится на кого-то, но потом она разражалась смехом, все ее туловище начинало трястись. Можно подумать, я ожидала этой странности, обусловленной генами, потому что много лет стояла рядом с отцом, когда он точно так же болтал с другими греческими взрослыми, и все его повышенные тона завершались веселыми хлопками по спине.

Если бы я свободно говорила на их языке, то могла бы сказать что-то вроде: «Я решила сосредоточиться на писательстве и учебе в аспирантуре, ну и к тому же каждый парень, с которым я встречалась, был настолько несовершенен, что в долгосрочной перспективе мы никак не подходили друг другу». Это какое-то длинное обоснование, всю эту чушь я так привыкла произносить, что мне не нужно было даже ее обдумывать. Вместо этого я улыбнулась и выдала одну из немногих запомнившихся мне греческих фраз:

– У меня нет мужа. У меня есть кот. Я свободна.

Когда они засмеялись, мне было приятно осознавать, что я могу быть смешной, говоря на другом языке, но я понимала, что они заволновались. По меркам Крита девушка в возрасте около тридцати лет должна быть не только замужем, но и уже завести минимум двоих детей. Я уверена, что они были рады видеть меня, как и я их, но я чувствовала, что они присматриваются ко мне, пытаясь понять, не слишком ли я припозднилась заводить семью.

Соседи продолжали заходить в течение всей ночи, и примерно каждые полчаса мне кто-то передавал телефон. Я записывала, с кем поговорила, ощущая, что мобильный телефон так не соответствует старомодному деревенскому укладу. Среди этих разговоров выделялся мой двоюродный брат Георг, сын моей тети Деспины, который был в Афинах.

Его голос был слишком высоким, когда он сказал:

– Я не могу поверить в то, что говорю с тобой сейчас.

– Да, – ответила я.

– Это тавма, – опять это слово.

Я спросила его, что это значит.

– Это значит «чудо», – ответил он, и я улыбнулась.

Мы договорились увидеться, когда я вернусь в Афины, и записала его номер вместе с остальными своими записями под нетвердо зарисованным древом родословной. По правде говоря, если не заглядывать в мои записи, то он единственный человек, разговор с которым я помню. Что-то было в его голосе: такой легкий, молодой и искренне милый. Он сказал, что помнит моего отца и всегда хотел встретиться со мной, так что я с нетерпением ожидала получить другой опыт общения, когда вернусь в Афины.

Почти сразу после моего приезда Георгия начала готовить, и вот что оказалось на столе: свежая спанакопита (не слоистая и не жирная); креветки размером с мои предплечья (я не преувеличиваю); хорта (тушеная зелень с лимоном); фета и оливки; маленькая жареная рыба гаврос, которую едят целиком – голову, кости, до последней крошки; зажаренный осьминог; улитки; долмадес; великолепный хлеб; нескончаемый поток свежеподжаренных картофельных долек; а еще тарелки с фруктами. На столе едва хватало места для графинов с вином и ракией, и ни один из этих напитков не переставал литься, хотя я не могла заставить себя добавить кока-колу в свое красное вино, как это делали другие. Десять человек, казалось, ели всю ночь напролет, но съестное не убывало.

Я не обманывала себя, по крайней мере, в одном: они не едят так каждый день. Это был пир горой для меня, для семьи.

Тем вечером царило какое-то волшебство, суть которого, боюсь, мне никогда не удастся полностью передать. Что-то чудесное было в том, чтобы сидеть под темнеющим небом Крита в этой деревне, в сотнях километров от светового загрязнения, и это ночное небо было усеяно звездами, такими яркими, что они казались подсвеченными с помощью ламп. Несмотря на языковой барьер, мы делили еду, смотрели друг на друга, не веря своим глазам, и улыбались. Там была какая-то чистая радость, нечто такое редкое и прекрасное, чего я не чувствовала больше нигде, даже в другие по-настоящему счастливые моменты. Больше всего я чувствовала полноту: все вокруг переполняла еда, благодарность и любовь.

После того как мы в основном закончили есть (хотя на самом деле есть мы не переставали), Теодорос пошел в дом и вернулся с лирой. За время ужина он не произнес ни слова, но играл с такой силой и чувством, что казалось, он впал в транс, передавая свои чувства через инструмент, как будто, взяв смычок за эти три струны, он мог выразить то, что нельзя было выразить словами.

Хлоя вцепилась мне в руку.

– Пойдем, Гарифали-и-ица, – сказала она. – Потанцуем.

Она улыбалась, ее пухлые щеки раскраснелись от жары, которая все еще стояла тем вечером.

– Прости, милая, – сказала я. – Я не умею.

Времена занятий в греческой гимназии давно прошли, и, кроме того, никто из моих учителей не был с Крита.

– Пойдем, я покажу, как, – сказала она и взяла меня за руку. – Я хоро-о-ошая учительница. Ну пожа-а-алуйста.

Как я могла отказаться?

Со скоростью, которая обычно считается побочным эффектом некоторых лекарств, Хлоя объясняла и показывала танцевальные движения. Я мало что люблю больше, чем танцевать – танцы лежат в основе моей философии наслаждения жизнью, но я никак не могла понять, как это делается. Люди за столом хлопали, смеялись и подбадривали нас обеих, но на фотографиях с нашего танца запечатлены мои сосредоточенные губы, неправильно вытянутые руки, перед собой, а не по бокам, одна нога поднята вверх, на лице глубокое замешательство. Я уверена, что опозорилась перед всей деревней, но старалась изо всех сил. Может, не все умения передаются с генами. А может, они напоили меня слишком большим количеством ракии и вина, чтобы я была способна научиться чему-то новому. В любом случае все это было не важно. Я была со своей семьей.

Глава 15

Философия

Несмотря на всю радость от вечера в Вори, я начала планировать отъезд почти сразу же, как приехала туда. Я не могла там оставаться. Все это время я вот-вот была готова заплакать и не могла полностью осознать, что происходит, что все это значит. Исцеление – это слово быстро и много раз приходило мне на ум. Я знала, что происходящее как-то связано с движением вперед, с преодолением боли и горя, по наследству переданных мне отцом, но в то же время там я была близка к отцу, как никогда раньше, и эта близость не могла быстро вылечить мои раны. Исцеление – это большое упрощение: гораздо легче сказать, чем на самом деле исцелиться.

У родственников были хорошие воспоминания о моем отце. Когда кто-нибудь произносил его имя, Георгия крестилась и говорила, что он был очень хорошим человеком. Снова и снова звучала эта простая фраза. Соседи, троюродные братья и сестры, незнакомые люди – все говорили: «Он был очень хорошим человеком». Моей греческой семье повезло, что она знала именно ту версию моего отца, которую и правда стоило вспоминать и прославлять. Я им в этом завидовала. Но называть его хорошим человеком?

«Британника для подростков» утверждает: «Слово „философия“ образовано от двух греческих слов, одно из которых означает „любовь“, а другое – „мудрость“». С годами я накопила некоторую мудрость по отношению к своему отцу. Я знала, что он был нездоров, я знала, на что он был способен. Я знала, что он слишком много пьет, и со временем узнала, что он также употреблял кокаин и крэк. Еще я знала, что иногда он падал в обморок от ненависти к себе и сожаления, как человек, неспособный контролировать свои желания, свое тело, свой мозг.

Когда родственники говорили мне, каким он был хорошим человеком, я думала о том, как легко сказать, что ненавидишь кого-то – сделать из этого человека карикатуру, окрашенную злобой. Я делала это годами. Правда заключается в том, что мой отец иногда был добрым и щедрым, и он, как и его сестра, тоже смеялся всем телом. Я вспоминала новогодние праздники в детстве, когда он до утра играл в блэкджек, подмигивая, чтобы мы с Майком смогли завладеть богатствами. Но в остальное время он и правда был чудовищем. С такой сложной задачей невероятно трудно справляться – не выпускать из рук обе эти противоположные истины.

В Вори тот факт, что меня окружала семья, которая так сильно его любила, не отменял его преступлений и насилия. Это окружение не исцелило меня как по волшебству и даже не избавило от кошмаров. Комплексное посттравматическое стрессовое расстройство, которое диагностировали у меня через десять лет или около того, продолжало влиять на меня в течение многих лет, а возможно, останется на всю жизнь. Но эта новая семья заставила меня признать то, что я так долго отрицала: часть меня тоже любила его, и эта любовь была настолько близка, насколько я когда-либо вообще приближалась к философии своего отца.

Плохое легче запоминается, чем хорошее. Я хотела бы регулярно вспоминать те времена, когда мы с отцом мирились, и мир, казалось, был переполнен надеждой – в эти времена я снова начинала верить, что все изменится, что отец будет хорошим, что он останется хорошим, как и положено настоящему отцу. И я хотела бы, чтобы эти безобидные промежутки между насилием – завтраки, садоводство, просмотр телевизора – были настоящими воспоминаниями, а не призрачными моментами, которые затмевала тень моей травмы. Но вместо них я думаю о душевной боли, о нанесенном ущербе. Я представляю его нависшим надо мной – кричащим, грозным, устрашающим. И я вижу, как он наблюдает за мной через окно моей спальни. И до тех пор, пока я не умру, я буду представлять, как он держит пистолет у головы пятнадцатилетней девочки-подростка, точно так же как сделал это со мной много лет назад, только теперь он каждый раз нажимает на курок. Находиться среди людей, которые говорили и думали о нем только хорошее в Вори – даже если то, во что они верили, было мифами, – выглядело как шаг навстречу исцелению, но я не была готова воспринять это целиком. Меня спросили, когда я уезжаю из Греции, и я впервые солгала.

– Я улетаю из Афин через три дня, – ответила я. – Сначала съезжу в Ханью к друзьям, а потом вернусь в Афины и улечу в Штаты.

Мне было не важно, что я перенесла свой билет на более позднюю дату.

– Как давно ты уже здесь? – спрашивали они.

– Две недели. Сначала в Афинах, потом были Миконос, Наксос, Санторини, Ираклион.

В течение всего вечера мне повторяли мою ложь.

– Вы представляете? Она здесь уже две недели, а нашла нас только сейчас, перед отъездом, – в унисон они качали головами и цокали языками. – Это очень плохо. Очень, очень плохо.

Мне сказали, что ночевать я буду в переделанной части дома с Теодоросом. Моя кровать была внизу, его – наверху, и как только он пожелал мне доброй ночи, я больше не видела его до следующего полудня. С блокнотом в руках я забралась в кровать; мои тело и разум были измотаны событиями дня, но я должна была все это записать. Я лежала на животе, набрасывая обрывки диалогов, зарисовки о том, как выглядели люди, основную последовательность событий, мой почерк был очень неровным от скорости письма и от усталости. Наконец, когда я больше не могла писать, я выключила свет и, полностью одевшись – я не взяла с собой сменной одежды – погрузилась в самый легкий сон в своей жизни.

* * *

На следующее утро в Вори я проснулась после сна, в котором была на сцене, исполняя «Simon Zealots», песню из мюзикла «Иисус Христос – суперзвезда», и когда я снова погрузилась в забытье, в этот странный полусон, я буквально пробормотала слова оттуда: «Слава, слава, Боже, царь моих надежд». Как только я пришла в себя, то рассмеялась над тем, как нелепо было чувствовать себя такой, ну, в общем, веселой. Прежде чем пойти к Георгии, я немного позаписывала в блокнот, пытаясь заполнить пробелы в записях предыдущего дня. Выйдя под лучи солнца, я почувствовала, что на землю уже опускается гнет утренней жары. Мне только предстояло увидеть внутреннее убранство дома моей тети, поэтому я слегка постучала перед тем, как войти. Увидев меня, Георгия улыбнулась и протянула мне вязаный крючком крестик. Я на мгновение задумалась, не узнала ли она каким-то образом, что мне снилось.

– Это тебе, – сказала она. – Возьми.

Я поблагодарила ее, тронутая этим жестом, но тут она крикнула:

– Сядь, сядь! Ты хочешь есть, да, – и подтолкнула ко мне стул. Это не звучало как вопрос.

Пока она готовила завтрак, я осматривала ее небольшое жилище. Оно было, пожалуй, вдвое меньше моей двухкомнатной квартиры, и убранство приглашало к путешествию в прошлое: там были холодильник и над ним маленький телевизор, сверху которого в две разные стороны торчала антенна; заплесневелый, земляного цвета диван с центральными подушками, провисшими настолько, что казалось, они улыбаются; кухонная раковина, достаточно глубокая для стирки белья; и маленькая плита с двумя конфорками. Пол выходил на улицу, и мшистая бетонная плита была частично покрыта ковром, настолько изношенным, что узор на нем уже нельзя было различить. Возможно, когда-то он был фиолетовым, но я не могла определить точно. Мельком я увидела кровать за тонким гобеленом. Когда мой взгляд переместился на потолок, я увидела, что он сделан из чего-то похожего на причудливо переплетенные веточки – из чего-то, что может появиться на «Пинтересте» среди разных удивительных самодельных штуковин. Я узнала, что моя ия-ия сделала это, когда была беременна вторым ребенком. Когда родилась сама Георгия, крыши в доме еще не было.

Я попыталась запомнить, как выглядит эта комната. Над диваном на стене висела россыпь икон с горящей под ними свечой – в Греции в большинстве домов есть это вечно горящее пламя, – а под ней была большая фотография моего двоюродного брата Димитрия, того самого, который ездил в Штаты с Теодоросом и умер молодым от лейкемии. Рядом висела огромная фотография моего отца, такой же черно-белый снимок, который почему-то был у всех в деревне. Там же висел календарь, но год его был неверный.

– Ты хорошо спала? – спросила Георгия.

– Да, спасибо, – ответила я, уставившись на отца. Я отклонялась в разные стороны на сиденье, чтобы проверить, следят ли его глаза за мной так, как следил Иисус с иконостаса нашей церкви. Глаза следили. Вся деревня, казалось, очень вовремя зафиксировала на пленке моего отца в семнадцать лет, прямо перед его переездом в Афины, а затем, довольно быстро, в Штаты. Может, они думали о нем так хорошо, потому что он, когда был подростком, все еще вел себя хорошо. Он был просто симпатичный молодой моряк, который ищет свое место в мире, готов работать и помогать своим сестрам и матери, потому что так поступают хорошие греческие парни. Может, и так. Хотя мой отец покинул Вори почти тридцать пять лет назад, он оставался вездесущим, мифическим, настолько непохожим на человека, которого я знала, что, когда люди заговаривали о нем, они словно рассказывали истории о ком-то незнакомом.

Вот как выглядел завтрак: газированный апельсиновый напиток, два яйца средней величины, залитые оливковым маслом, и полбуханки хлеба с хрустящей корочкой. В другой ситуации такое количество масла испугало бы меня, но тут все дело было в моей благодарности, и я съела всю эту вкуснятину до последнего кусочка.

Георгия сказала мне, что автобус придет через час, и меня охватило чувство безмерного облегчения. Бежать или бороться? Я больше не боролась.

Мы с тетей, единственные, кто был в доме, немного посмотрели друг на друга, мой отец висел над ее плечом на стене.

– Можно спросить тебя? – сказала я.

– Да, да. Что такое? – она обмахивала себя сложенной газетой.

– В этом доме вырос мой отец?

Она ответила «да», и я подозревала об этом, но узнать, что я провела ночь в доме моего отца, в его настоящем доме, казалось такой же фантастикой, как поспать в замке Дракулы. Я никогда не смогу представить отца иначе, чем взрослым мужчиной, в моем обманчивом воображении он не может быть мальчиком, но в той самой комнате, конечно же, когда-то жил и младенец, который плакал, когда проголодается, делал первые шаги и казался родителям величайшим благословением. Как можно смотреть на малыша и представлять себе то завершение жизни, которое хоть немного напоминало гибель моего отца?

– Я задам вопрос, – сказала Георгия и помолчала. – Как он умер?

Это был единственный вопрос, к которому я должна была приготовиться. Я должна была обдумывать свой ответ много раз. Мне нужно было думать о нем все то время, пока мы ужинали, пока я неуклюже танцевала, пока я спала. Но я не сделала этого. Несмотря на то что прошло почти шесть лет, даже после путешествия через полмира для того, чтобы отыскать этих людей, я и понятия не имела, что отвечать на такой вопрос. К счастью, из-за языкового барьера в нашем разговоре были невероятные пробелы, поэтому у меня было в запасе несколько секунд тишины. На английском языке эта пауза и то, что я ответила после паузы, были бы невероятно красноречивыми.

– О чем ты знаешь?

Георгия сжала кулаки и ответила:

– Машина.

– Да, – подтвердила я. – Автокатастрофа.

– Да? – спросила она.

– Да.

Она испустила вздох, который был отложен на долгие годы, и трижды перекрестилась, глядя в потолок. Она повторила:

– Слава тебе, Боже. Слава тебе, Боже. Слава тебе, Боже.

Я посмотрела на фотографию отца, висевшую на стене, к этой стене его руки прикасались сотни раз, и вгляделась в его рот. Одна его сторона теперь была искривлена в едва заметной улыбке.

Груз этой лжи будет тяготить меня вечно. Правильно ли я поступила? Разве его сестра не имела права знать правду? Разве правда не всегда лучший выбор? Как и многих других детей, меня учили, что честность – лучшая стратегия, но все мы знаем, что это ерунда. Иногда ваша подруга выглядит ужасно в своем новом желтом платье, но вы говорите ей, что она выглядит прекрасно, а когда она спрашивает, может ли надеть его, вы показываете ей большой палец вверх. Но это, конечно, была ложь совсем другого рода.

Более важный вопрос, который подняла эта ложь – и продолжает его поднимать, – был таким: кого именно я этим защищала? Пыталась ли я избавить свою тетю от того же горя, боли и скорби, через которые прошла я сама? Или же я защищала своего отца? Хуже того, стала ли я одним из тех взрослых людей, на которых я обижалась, – тем взрослым, который не мог вынести того, чтобы сказать вслух правду о нем? Неужели я превратилась в его сообщницу?

Я приехала в единственное место на свете, где люди все еще думали о нем хорошо, и не хотела их этого лишать. Как я могла заставить этих людей столкнуться с правдой об их любимом герое – с правдой, которую я сама едва могла принять? Я не могла. И не смогла. Я до сих пор не знаю, был ли этот мой поступок хорошим или правильным. Конечно, мои намерения были добрыми, но люди с добрыми намерениями все равно могут причинять вред. Я солгала. Очень сильно.

Автобус подъезжал к тому же кафе, где высадил меня накануне, и мы шли туда по жаре – сига, сига – мимо музея, в котором у меня все и начало налаживаться с поисками. В тени зонтиков кафе мы отдыхали и заказывали напитки, пока люди пристраивались за соседние столики и фотографировали это событие. Мне подарили три бутылки ракии, и все вокруг улыбались, несмотря на заметную грусть по поводу моего отъезда.

– Так рано уезжает, – сказал кто-то.

Этот кто-то был прав, но я должна была уехать.

В какой-то момент Георгия куда-то захромала, ее не было минут десять, а затем она вернулась с Анастасией, единственной оставшейся в живых сестрой моего деда, которого я никогда не видела. Медленно та села передо мной и крепко взяла меня за руки. Снова и снова она повторяла:

– Я не могу в это поверить.

Она тоже сказала мне, что отец был хорошим человеком, может быть, лучшим из всех, и мы сидели, держась за руки. Она самый старый человек, с которым я когда-либо разговаривала или к которому когда-либо прикасалась, глубокие морщины на ее лице и руках говорили, что она всю свою жизнь переживала трудности. Мне сдавило горло так сильно, что я начала про себя считать секунды до прибытия автобуса.

Через двадцать минут он приехал, и я обняла всех, расцеловала во все щеки.

Георгия сказала только:

– Гарифалица, agapi mou.

Лиза, любовь моя. Я обняла ее так, будто хотела забрать часть ее с собой. В салоне автобуса до Ираклиона я улыбалась и махала рукой, рисуя перед ними как можно более жизнерадостный образ, но как только моя семья скрылась из виду, я разрыдалась так сильно, что у меня сперло дыхание.

В автобусе за окном снова проносился мимо иссушенный критский пейзаж, на заднем плане снова вырисовывались прекрасные очертания гор, но на этот раз они казались мне уже более знакомыми, как будто часть меня осталась здесь навсегда. И в этом месте, как ни в каком другом, невозможно было спрятаться от мыслей, что мог чувствовать мой отец, когда впервые покидал свою деревню – в первый и в последний раз.

Я представила его в семнадцать лет в одежде защитного цвета, в рубашке на пуговицах с короткими рукавами, с чемоданом и вещмешком, уложенными под автобус. Он прислонил голову к окну, глядя на местных жителей, сидящих в кафе, потягивающих кофе с пенкой и читающих газеты. Обе его сестры и мать уже улетели в Афины, где была работа, а он уже больше года жил здесь с дядей и не мог дождаться, чтобы уехать. Наверняка он думал о том, что ему не хватает людей, которые бы смотрели на него по ту сторону тонированного стекла, но чем дальше автобус уезжал от Вори, тем быстрее уходил с души груз деревенской жизни, и в груди постепенно становилось легко и свободно. Больше не нужно было делить тесную комнатушку с таким количеством людей, с таким малым количеством еды. Больше не нужно было знать имя каждого вонючего человека, который, в свою очередь, знает обо всех твоих делах.

И может быть, самым приятным было больше не работать на дядю, который бил его за ошибки в уходе за полями и скотиной. Ему было интересно поглядеть, что из себя представляют Афины. Конечно, его сестры присылали ему письма, в которых рассказывали, как они обе сейчас хорошо зарабатывают в авиакомпании, и говорили, что для него найдется работа в Пирейском порту. Но он также мог узнать об этом и от некоторых мужиков в деревне, когда вечерами пробирался посмотреть, как они играют в карты в тавернах, вечно окутанных дымом от их нескончаемых сигарет. «Женщины в Афинах, – мог сказать ему один из мужиков, – все шлюхи. Не сравнить с нашими девчонками». А другой бы сказал первому на это: «Не слышал, чтобы ты так же громко жаловался, когда они сосут твой хер!» Затем все бы вокруг засмеялись. К тому времени, как отец вошел на борт корабля в Ираклионе, он уже должен был купаться в видениях о женщинах, азартных играх, деньгах – всего того, что может предложить жизнь в большом городе.

Но после полутора лет, проведенных в Афинах, его мечты должны были обратиться в сторону Америки. Пока он не оказался в городе, он не встречал никого, кто на самом деле добрался бы до Штатов и обратно, но в Афинах еще больше мужчин заполонили его мысли рассказами о возможностях, еще более крупных суммах денег, которые можно было заработать, еще более привлекательных женщинах, которых можно было бы заполучить. Через сколько случайных подработок – в основном мытьем посуды в душных афинских кухнях – он познакомился с нужными людьми, чтобы получить работу, которая была ему нужна, попасть в экипаж грузового судна, которое направлялось прямо в Штаты – только такой билет он мог себе позволить. Как только корабль отчалил и отец услышал береговой сигнал, он бы оперся локтями на перила палубы и смотрел, как его страна удаляется, пока каждый холмик горы и крупица красот не стали неразборчивым пятном на горизонте. Конечно, ему приходилось работать, таскать тяжелые ящики в недрах корабля, но он наверняка так же стоял на палубе еще через три недели, когда статуя Свободы и огни Нью-Йорка медленно выплывали перед его глазами.

Да, в Америке могли осуществиться все его мечты, так ему говорили.

В Америке человек может стать тем, кем он хочет быть.

* * *

Вернувшись в Ираклион, я написала электронные письма сначала матери, затем Майку, в которых рассказала обо всем, что было. Я рыдала над клавиатурой и не трудилась исправлять опечатки. Я рассказала им обоим историю Вори, историю семьи и не могла дождаться, когда снова увижусь с ними в Штатах. Майк написал в ответ:

Я потрясен, ошеломлен и поражен твоим письмом и всем, что тебе довелось пережить в Вори. Я испытал столько эмоций (я щас понял, что если немного переставить и поменять буквы, то можно было написать «послал только е-мейлом», это подсказал мне мозг), читая твое письмо… Не могу поверить, что ты нашла так много родственников и ночевала в доме отца. Охренеть. Спасибо, что рассказала все эти подробности.

Люблю тебя, Майк

Как только я прочитала это ответное письмо, то поняла, что дни наших ссор позади. Они закончились, потому что источником ссор была я – и так было всегда, но та часть меня, которая когда-то кипела от ярости, успокоилась. Может, это и есть исцеление: тело успокаивается.

* * *

Как только я приехала в Афины, то позвонила своему двоюродному брату Георгу, и мы договорились встретиться за чашечкой кофе, прежде чем ехать к моей тете Деспине. Я предполагала, что ему восемнадцать или двадцать лет, потому что его голос звучал так высоко и мило, но он оказался мужчиной на несколько лет старше меня, с густыми черными волосами и такими добрыми глазами, что мне трудно вообразить, мог ли кто-то на свете его недолюбливать.

В пути за рулем после небольшой беседы на отвлеченные темы Георг удивил меня.

– Тебе нравился твой отец? – спросил он.

Я посмотрела на него, сидящего на водительском сиденье. Это не греческий вопрос. В Греции на него ответят однозначно: «Да, конечно, он ведь мой отец». Эта логика проста. Нравиться не обязательно.

Но я решила рискнуть и ответила иначе.

– Я думаю, что он был немного мудаком.

Георг посмотрел на меня секунду, а потом снова перевел взгляд на дорогу.

– Да, и мой тоже, – сказал он.

И тут я поняла, что между нами есть кое-что особенное. Некоторое время мы больше не касались этой темы; на самом деле мы быстро перешли к обсуждению фильмов ужасов, которые мы оба считали своим страшным увлечением. Когда через двадцать минут мы добрались до квартиры моей тети, я решила, что мы с Георгом подружились бы, даже если не были родственниками.

В квартире тети был кондиционер в гостиной (ура!), иконы в каждом углу и та самая фотография моего отца, которую я видела по всему Криту. Здесь она лежала рядом с диваном.

Рост Деспины был не больше 155 сантиметров, а еще у нее были мягкая речь, жесткие волосы и рука вся в синяках – следы диализа против почечной недостаточности. Она мне тоже сразу же понравилась, Георг унаследовал от нее свою доброту. Неудивительно, что я не помню, как она навещала нас в детстве, она была такая тихая, что легко могла потеряться в густой тени Георгии. Улыбки, слезы, еще кофе, мои слабые попытки говорить по-гречески и переводы Георга, которым я была благодарна, заполнили вечер.

После часа или двух с улыбками и кофеином Деспина задала главный вопрос, и я снова солгала.

– Автокатастрофа, – сказала я.

– Alethia, einai? – спросила она. – Это правда?

Я точно не могла сказать одной сестре ложь, а другой правду.

– Да, – ответила я.

– Ох, слава богу, слава богу, – сказала она и заплакала, перекрестилась и схватила со стола фотографию моего отца, чтобы поцеловать ее. Почти те же действия, что и у ее сестры. Я улыбнулась, но мой бок свело судорогой, как у бегуна. Я подумала: «Может, это то, что ты получаешь за бегство от правды?»

* * *

Георг знал одну псаротаверну (рыбный ресторан) у причала на прекрасной открытой площади в янтарном свете веревочных фонарей – в сорока пяти минутах езды от Афин, – но он заверил меня, что это самое подходящее место, чтобы отведать морепродуктов, поэтому мы приехали туда и немного походили вокруг, пока наконец не остановились в месте с огромной свежей рыбой, размещенной в кусках льда у входа. Никакого меню для просмотра – только куча рядов великолепной рыбы. Георг сделал заказ – как и всегда в Греции, этой еды хватило бы на большую семью, – и мы заняли большой стол, где он продолжил курить, а мы оба взяли по огромному стакану «Амстела». Некоторое время мы говорили о моих скитаниях по Греции – где я побывала, как выглядели все эти деревни. Я рассказала ему, как мы с семьей танцевали всю ночь, что это было мое самое большое счастье за очень долгое время.

Он зажег еще одну сигарету, уже третью за те полчаса, что мы там сидели, и сказал:

– Я удивлен тем, что ты сегодня рассказала моей маме.

Мое сердце сделало один громкий удар, а затем, кажется, остановилось.

– Почему? – спросила я и непроизвольно пнула ножку стола.

– Потому что твои слова – это не то, что я слышал.

Слышал? Как он мог что-то слышать? Мог ли он узнать что-то другое, не то, что знала Георгия? Разве вся семья не думала об этом одно и то же?

– А что ты слышал? – спросила я.

Георг сделал паузу.

– То, что я слышал, было плохо. Очень, очень плохо.

Он выдохнул, перевел взгляд с пепельницы на меня и обратно, а затем покачал головой.

– Я выдержу то, что ты скажешь, – заверила я его и добавила на греческом: – Расскажи мне. Пожалуйста.

– Хорошо, – сказал он и наклонился ко мне, поставив локти на стол. – Я слышал, что он убил из пистолета женщину, девочку и самого себя.

Непроизвольно я на мгновение задержала дыхание. «Да ну на хер», – подумала я.

– Можно мне взять одну из них? – спросила я, показывая на его «Уинстон».

– Конечно. Бери, бери. Не спрашивай.

– Да, – сказала я и глубоко вдохнула дым. – Это то, что случилось на самом деле.

Я молилась, чтобы он не оставил меня там, в порту, ждать пятикилограммовую рыбу, в пятидесяти километрах от того места, где мне нужно было находиться.

– Вот мудила. Как он мог это сделать? – спросил он.

Я не знала, что сказать на это, поэтому молчала и наслаждалась легким головокружением от первой за много лет сигареты.

– То, что ты сказала моей матери, – он сделал паузу, чтобы выдохнуть, – было хорошо. Спасибо тебе за то, что ты так сделала.

– Правда? – спросила я, и мое сердце снова начало биться нормально. – Я не хотела лгать, Георг, правда не хотела. Но я не могла им сказать. И когда Георгия заговорила об этом сегодня утром, она сказала мне, что слышала об автомобильной аварии, и я подтвердила это. Это единственная причина, почему я так сказала.

– Она так сказала? – спросил он, подняв бровь. – Я не знаю, откуда она это взяла. Мы все слышали правду.

Я должна была догадаться, что чрезмерная благодарность и восхваление Бога, которыми отреагировали обе тети на мои слова, значило, что они все-таки слышали правдивую версию. Вспоминая мои с ними разговоры сейчас, я понимаю, что они испытали облегчение от того, что я им сказала. Я предполагала, что они были рады узнать, что он умер быстро. Оказалось, они были рады узнать, что их младший брат не был убийцей.

– Но как вы узнали? – спросила я.

– Кто-то из церкви в Штатах позвонил и рассказал нам.

– А зачем тогда она сказала про автокатастрофу? – спросила я.

Он покачал головой.

– Не знаю, это странно.

– Но ты считаешь, что я сделала правильно?

– Да, да, – ответил он. – Ты подарила им покой, а я никогда не расскажу им правду.

Он подлил немного пива в мой бокал. Затем улыбнулся:

– Им нужно было спросить тебя ночью, после того как все выпили. Здесь говорят, что дети и вино говорят только правду.

– Да, они поступили мудро, – сказала я.

Смогла бы я сказать неправду после стольких бокалов ракии и вина? Я была не особо уверена в этом.

– Можно я спрошу? – сказал Георг. – Почему он это сделал?

– Мы никогда не узнаем, почему. Я не знаю. И это самое тяжелое. Так много вопросов, а ответов нет.

– Боже мой, – сказал он, присвистнув.

– Да.

Тут принесли нашу еду, гору еды, и какой бы вкусной она ни была, мои мысли вновь и вновь возвращались к облегчению от того, что я смогла сказать правду своему родственнику и что в ответ на это он сказал мне – моя ложь тетушкам была правильным поступком. Тогда я еще не была уверена в том, что это и правда правильно – и до сих пор не уверена, – но разговор с Георгом мне помог. Несколько часов мы с ним вместе ели, пили пиво и курили сигареты, больше не возвращаясь к теме моего отца, и с каждой минутой нашей беседы я чувствовала, что мне повезло обрести друга и союзника.

На обратном пути в город Георг остановил машину в глуши и сказал:

– Пойдем, я кое-что тебе покажу.

Я перешла за ним в темноте через гравийную площадку, пока мы не оказались перед небольшим озером, круг его воды слабо освещался фонарями, а над озером возвышалась гряда пещер. Их отражение в воде было идеальной оптической иллюзией, из-за этого было невозможно определить, где кончается вода, а где начинаются пещеры, и обе половины объединялись таким образом, что пещеры казались бесконечными. Через некоторое время Георг тихо сказал:

– Вот так и в жизни – если ты покажешь на воду и скажешь, что это пещера, ты ведь не соврешь, да?

– Точно, – сказала я.

– Это именно то, что ты подарила моей маме и моей тете. Они должны верить, что пещера никогда не заканчивается отражением.

Я промолчала, обдумывая эту мысль, а он добавил:

– То хорошее, что они думают о твоем отце, и есть такая вот пещера для них. Добро будет продолжаться бесконечно. И ты решила не бросать камень в воду, чтобы они поверили. Это как раз то, что им нужно.

Георг мне и до этого нравился, но в тот момент я полюбила его. В темноте я скользнула рукой по его плечу, сжала его, и вместе мы замерли в благоговении перед бесконечной пещерой веры.

* * *

В мой последний вечер в Греции мы с Георгом встретились за кружкой пива в открытом кафе в Монастираки под Акрополем, где я начала свой путь месяц назад, и Парфенон сиял в фиолетовом свете прожекторов. Мы обменивались историями из нашего детства, в основном смешными, легко смеялись, но оба мы были явно опечалены тем, что я уезжаю.

– Мне рассказывали, что как-то раз, – сказал Георг, – когда твой отец был мальчиком, совсем маленьким, он решил поиграть в грязи. После церкви вместе с другими детьми, все еще в чистой одежде, он съехал с грязного холма. Он сделал так очень много раз, и когда вернулся домой, задняя часть его штанов была оторвана.

Георг присвистнул.

– Ия-ия была в бешенстве. Он испортил единственную хорошую пару штанов.

Георг засмеялся, все его тело затряслось, а глаза заблестели.

Я уставилась на него.

– Тебе не кажется, что это смешно? – спросил он.

– Давай я сначала спрошу: что потом случилось? У него были неприятности?

– Ну да, конечно. Говорят, на него долго кричали, а может, и отшлепали немного.

Я покачала головой.

– Вот почему я не смеюсь, хотя это смешно немного в другом смысле. Когда мне было десять лет или около того, мы с семьей были у бабушки на ужине. Нам с Майком стало скучно, мы стали бродить по бабушкиному кварталу, и знаешь, что мы нашли?

Георг наклонил голову и улыбнулся:

– Что?

– Огромную гору грязи. Мы тут же начали карабкаться по ней и скатываться вниз, как будто играли в царя горы, поднимаясь снова и снова. Когда мы вернулись в дом, Майк потерял в грязи один ботинок, а зад моих штанов был напрочь порван, – я сделала паузу, чтобы закурить. – Это же та самая чертова история! И мне тогда так сильно досталось от отца.

– Думаешь, он мог увидеть это и посмеяться? – сказал Георг и махнул официанту. – Еще два пива.

– Вот и я о том же! Как будто это все передается генетически. Спорим, если у меня будет ребенок, он тоже порвет зад на штанах.

Георг, который уже сам стал отцом, улыбнулся.

– Если это будет единственный раз, когда он напакостит, то ты очень везучая. Ямас.

– Ямас, – сказала я и чокнулась с ним своим стаканом пива.

– Знаешь, я никогда там не был, – сказал Георг и показал на Акрополь.

– Как? Не может быть! Там же так красиво! Обязательно съезди туда с сыном. Это самое греческое место на свете.

Мое недоумение немного рисовало из меня образ пустоголовой девчонки.

Георг снова улыбнулся.

– Может, как-нибудь и съезжу. Обязательно, ты права. Но так всегда бывает: то, что прямо перед тобой, не так хорошо заметно.

– Господи. Все вы, греки, такие философы!

Наклонившись вперед, Георг положил руку мне на плечо и поцокал языком, этим звуком люди по всей Греции заканчивают предложения.

– Ты от нас не отличаешься, подруга.

Прощание с Георгом: объятия и испарина на уличной жаре перед квартирой моей тети, пара последних фотографий, на которых мы оба сияем крупными зубастыми улыбками и стоим рука об руку, как старые подельники. Впервые за долгое время я не плакала; я знала, что снова увижу Георга, своего двоюродного брата и друга. Он заказал такси, чтобы отвезти меня в аэропорт, и пока водитель укладывал мою сумку в багажник, Георг протянул мне небольшой конверт.

– Это тебе. Может быть, тебе пригодится, – сказал он.

Я открыла конверт, и мне на ладонь выпал маленький амулет – блестящий голубой глаз, отделанный серебром, этот талисман можно повсюду встретить в Греции. Такой глаз защищает своего владельца, отражая зло обратно на того человека или духа, который пожелал зла.

– Ты такой хороший, – сказала я ему и притянула к себе, чтобы напоследок обнять. – Эфхаристо.

– Не за что, Гарифалица, – сказал он.

Когда я снова услышала свое имя по-гречески, когда именно он произнес мое греческое имя, от кончиков моих ушей до ступней пробежала теплая волна, такую же волну я ощущала бесчисленное количество раз, когда у меня начиналась паника. Но это было совсем другое. Вместо паники я почувствовала, что меня переполняет любовь.

По пути к аэропорту я устало сидела на заднем сиденье и смотрела на далекие горы, пытаясь запомнить каждый их хребет и перевал. Отъезд из Греции был похож на необходимое расставание: я влюбилась в эту страну, но не менее важно мне было вернуться домой. Домой. Тогда я впервые подумала о Таллахасси как о месте, где я могла бы обосноваться. Причем обосноваться не в квартире, а у себя внутри. Я знала, что как только вернусь – и нормально посплю – я позвоню матери и скажу просто: «Приезжай ко мне, я не смогу рассказать обо всем, что случилось, по телефону». И через три дня она приедет. На обочине нашего регионального аэропорта она обнимет меня, а затем отойдет на расстояние вытянутой руки и скажет:

– Лиза, боже мой. Ты выглядишь по-другому.

Через месяц после этого я сяду на самолет до Филадельфии, чтобы присоединиться к своей семье и увидеться с ней, а также отпраздновать восемьдесят пятый день рождения моей бабушки. Майк заедет за мной, и мы вдвоем поедем на остров Лонг-Бич.

Это будет первый раз, когда мы останемся наедине, за шесть лет.

– Так странно, – скажет он. – Ты помнишь, как хорошо папа ладил с детьми?

Я посмотрю на Майка, на его кривой нос и неухоженные волосы на лице. Он уже стал отцом. Мой младший брат – отец, и в доказательство на заднем сиденье его «Сатурна» будет закреплено детское автокресло.

– Он мог рассмешить кого угодно, – добавит он.

– Да, он мог очаровать любого говнюка.

Он был очень хорошим человеком.

Машины будут двигаться со скоростью шесть километров в час, и мы обсудим самые разные подробности, пока без остановки будем ползти в потоке.

– Как тебе удается все время не думать об этом ужасном дерьме? – спрошу я.

– Не знаю. Но у нас очень разные воспоминания.

Он будет прав.

Мы поговорим о Греции, о семье, о нашем отце, о наших чувствах. У этой беседы будет масштаб, будет глубина, и она будет ощущаться как бальзам, который залечивает наши шестилетние раны. Наконец-то мы по-настоящему поговорим о том, о чем должны были говорить все это время.

– Может быть, теперь мы могли бы чаще встречаться, – предложит Майк. – Ну, знаешь, как раньше.

– Я была бы рада, – отвечу я. – Черт, надо попробовать.

* * *

Я еще не знала, что все эти примирения случатся. Тут, на заднем сиденье такси, афинская сельская местность все еще проносилась мимо, но мое тело чувствовало уже наполненность и спокойствие. Этого спокойствия я ждала всю жизнь. Я проехалась по Греции, будучи все еще молодой, но в какой-то момент здесь я выросла и стала спокойной, размеренной. Я закрыла глаза, чтобы запомнить это ощущение, и тут водитель вывел меня из задумчивости.

– Знаете, в чем особенность греков? – он почти кричал. – Они хотят, чтобы им лгали.

– Прошу прощения? – спросила я по-гречески.

– Эти люди хотят слышать ложь. В ложь легче поверить, поэтому они и хотят ее слышать.

– В каком смысле? – спросила я, а он продолжал говорить в том же духе.

Через секунду я поняла, что он говорит не со мной, а дискутирует с какой-то политической программой, звучащей по радио. Этому человеку осточертело положение дел в стране. Я засмеялась, и он посмотрел на меня в зеркало заднего вида. Услышав эти слова, последние, которые прозвучали для меня в Греции, я улыбнулась его непреднамеренному подарку: это звучало как отпущение грехов, такое необходимое для меня.

Снова повернувшись, сонным и вымотанным взглядом я поглядела на землю. За горами – там, где вершины плавно сливались с голубовато-розовым пасмурным небом – лежало будущее, лично мое будущее: работа преподавателем, лечение, брак, трезвость. Я не могла ничего из этого разглядеть ясно, но оно все было где-то там – позади таксиста, Греции, моего отца. За всем этим, в своем будущем, ожидая в сине-розовой дали, стояла я: терпеливая, улыбающаяся, готовая к лучшей жизни.

Благодарности

Я неизменно благодарна этим людям:

моему агенту Райхане Сандерс за ее терпение, веру, смех и потрясающие комментарии.

Селене Джеймс за веру в меня и в эту книгу, а также всей команде издательства Little A.

Эмили Мердок Бейкер за ее потрясающую редакторскую проницательность.

Всем в резиденции «Хеджбрук», особенно моей невероятно боевой и талантливой команде: это Мира Джейкоб, Пияли Хаттачария, Веро Гонсалес, Яккайра Сальватьерра, Эшли М. Джонс и Аманда Ледьюк.

Читателям ранних рукописей и друзьям, которые поддерживали и подбадривали меня на протяжении всего этого бесконечного писательского проекта, среди которых Авни Вьяс, Анна Клэр Ходж, Тарфия Файзулла, Крис Минк, Спенсер Уайз, Джон Бердсли, Адам Клули, Кайл Хэррингтон и все остальные, кого я сейчас забыла упомянуть.

Эрин Элизабет Смит, которая не раз предлагала мне время в SAFTA с распростертыми объятиями и потрясающими животными. А также всем, кто давал мне время, пространство и энергию во время пребывания там.

Мэри Ломбардо-Грейвс, которая любезно позволяла мне нашептывать о своих трудностях ее лошадям в любое время.

Энди Лэндис за удивительную связь, которую я не ожидала от Airbnb. Ну и какого хрена, Ларсу тоже.

Университету Эвансвилла за поддержку моей работы с помощью грантов и наград. Без всего этого я бы не смогла проводить время в писательских резиденциях.

Моим университетским коллегам, которые никогда не сомневались в том, что эта книга появится.

Рону Митчеллу из журнала Southern Indiana Review за публикацию моей работы и отправке ее на конкурс Best American Essays, Джонатану Франзену за то, выбрал ее, и Роберту Атвану за то, что любезно отредактировал текст.

Прочим редакторам и журналам, которые опубликовали мои работы на эту тему за последние десять лет: New Orleans Review, Salt Hill, Brevity, Hippocampus, Harpur Palate, Chautauqua, Briar Cliff Review, Citron Review, Press 53, а также компании «Хёрст» за публикации в Esquire, Cosmopolitan, Elle и Good Housekeeping.

Лидии Юкнавич, Луизе Глюк, Джо Энн Бирд, Келли Сундберг, Джулианне Бэгготт, Гейбу Маку и Дайане Робертс за их доброту и великодушие по отношению к моей работе.

Моим студентам.

Моим учителям.

Моей матери и брату, которые никогда не просили автора мемуаров переносить их жизнь на бумагу, за понимание творческого процесса и того, по какой причине мы делаем то, что должны сделать.

Моим племянницам за то, что они лучшие люди на свете.

Моей невероятной малышке Э. за то, что она была самой замечательной наставницей из всех, о которых только можно мечтать.

Кристи за многочасовые телефонные разговоры, за то, что копалась во тьме и смеялась над светлыми моментами, за то, что всегда все перепроверяла, за то, что была самой милой. И за мультиварку «Инстант Пот».

Моей бабушке, которая помогала деньгами всякий раз, когда преданность работе над этой книгой подталкивала меня все ближе к разорению.

Всем в Греции, кто помог мне, незнакомке, найти то, что я искала: Митсосу, Анне, Грегу и Анне, а в особенности Стелиосу. Я не смогла бы осуществить все это без вашей щедрости и гостеприимства.

Моей греческой семье. Я благодарю вас и люблю, и очень сожалею о том, что солгала. Надеюсь, вы поймете, почему я так сделала, и простите меня. Георг, мы должны еще раз встретиться. И поскорее.

Линдси Спроул за то, что была рядом, подбадривала меня, за наши совместные походы и заплывы по телефону.

Алексу Марзано-Лесневичу за то, что сидел за столом для пикника в «Хеджбруке», когда зашло солнце (и маленький кролик лишился рассудка), чтобы поговорить со мной о жизни после мемуаров. И за все последующие беседы.

Эрин Белье, которая подарила мне дом, когда я больше всего в нем нуждалась, и научила меня важности фразы «Помни о цели».

Оливии Джонсон, моей названой сестре, самой лучшей болельщице, самой яростной читательнице и поверенной. Нам давно пора провести ночь в клубе «Чака».

И Дж., лучшему психотерапевту из всех, кого я когда-либо знала. Спасибо, что верите, что мой голос имеет значение, и заставляете меня тоже в это верить. Спасибо за то, что помогли мне распознать дары, которые приносит травма.

Об авторе

Лиза Николидакис – доцент кафедры литературного творчества и консультант факультета P.R.I.D.E. Ее эссе «Семейная традиция» было выбрано Джонатаном Франзеном для включения в сборник «Лучшие американские эссе за 2016 год», а эссе «Китовая песня для усталых» принесло ей премию Энни Диллард журнала Bellingham Review в области нехудожественной литературы в 2021 году. Другие ее работы были удостоены различных призов и упоминаний, среди которых награда Gulf Coast Prize, награда за художественную литературу от журнала Indiana Review, премия Тобиаса Вулфа за художественную литературу, премия Calvino, награда Орландо A Room of Her Own, премия Роберта и Адель Шифф за прозу от журнала Cincinnati Review, награда от журнала Hunger Mountain от Фрэнка Мошера за короткую прозу, награда за победу в ежегодном конкурсе нехудожественной литературы от журнала Briar Cliff Review, премия Ламара Йорка от журнала Chattahoochee Review. Чтобы получить более подробную информацию, посетите сайт www.lisanikolidakis.com

Примечания

1

Понятия не имею, кто тогда сообщил матери эти плохие новости. У нас установился негласный договор: она рассказывает мне о людях, которых я едва знаю, а я вежливо киваю.

2

По-английски Boars и Boats соответственно. (Прим. пер.)

3

Дельфины – это тоже китообразные, но, само собой, в первом классе я еще этого не знала.

4

Строки из трека MC Hammer – U Can’t Touch This. (Прим. ред.)

5

На английском «незнакомец» и «опасность» соответственно. (Прим. пер.).

6

Конечно, он не говорил «Р-р-р!», но этот рев довольно точно передает эмоцию его речи.

7

Wood в пер. с англ. – «Дерево». (Прим. пер.)

8

Взята другая строка из русского перевода А. А. Сальникова, Песнь первая, строфа 135. (Прим. пер.)

9

Американские исследовательницы, феминистки. (Прим. ред.)

10

В переводе В. А. Жуковского. (Прим. пер.)

11

Сервис SparkNotes должен мне заплатить за такой краткий пересказ.

12

В 2009-м все обожали зомби.

13

Мне до ужаса стыдно, что я назвала себя там «девчонкой».

Content

Лиза Николидакис
Не переходи дорогу волку: когда в твоем доме живет чудовище

От автора

Предисловие

Часть первая Домашнее заточение

Глава 1 Мифология

Глава 2 Семья

Глава 3 Игры

Глава 4 Танцы

Глава 5 Броня

Глава 6 Развитие

Часть вторая Поле боя

Глава 7 Преступление и наказание

Глава 8 Этикет

Глава 9 Человек

Глава 10 Нервная система

Часть третья Возвращение

Глава 11 Одиссея

Глава 12 Афины

Глава 13 Крит

Глава 14 Ностос

Глава 15 Философия

Благодарности

Об авторе

Примечания