Высокий титул

Высокий титул

Меня зовут Степаном. Мне девятнадцать лет. Полгода назад я кончил культпросветшколу и ровно столько же работаю заведующим сельским клубом в Красномостье. Сейчас я уже не веду дневник. Некогда. А первые четыре месяца я описывал каждый прожитый, с утра до вечера, день. Были, правда, такие дни, когда писать было не о чем. Я о них умолчу, ладно? Лучше я расскажу о том, о чем ну никак не умолчишь, — о тех днях, которые написались в моем дневнике.

Вот они, эти дни…

День первый

Гуди, паровоз, погудывай! Стучите, колеса! Поскрипывай, старый вагон! Что ждет меня там, за следующим поворотом?..

Мне не хотелось спускаться с третьей полки. Я лежал и слушал, как внизу два пожилых колхозника рассуждали на вечную тему: как жить? Паренек в вылинявшей телогрейке рассказывал сухонькому интеллигенту в высокой шапке о карасях в степном пруду и о плохом колхозном председателе. Где-то в конце вагона позванивала гитара. Несколько нестройных голосов ей подтягивали:

А дома в далекой сторонке,

Где белые вишни цветут…

Мне тоже вспомнился дом. Там, в Медянске, остались мои отец и мать, моя тетя и друзья — словом, все близкое для человека, юность которого прошла в любимом городе. А теперь я еду в Красномостье заведовать сельским клубом, и в том, что я еду, нет ничего особенного. Что же оставалось делать человеку, который окончил культпросветшколу, которого направили на работу и которому очень хочется быть… самостоятельным. Не скрою, у меня были шансы остаться горожанином — работать в Медянске в Доме культуры (мать постаралась, она у меня хоть на пенсии, но депутат горсовета) художественным руководителем. Дом культуры там образцовый, работающий, в основном, на базе нашего училища. В нем предостаточный штат. Одни талантливы и много работают, другие бездарны и ничего не делают, но всем им одинаково платят. Так что я мог получать хорошую зарплату и работать ни шатко ни валко — сошло бы в многолюдье! Мог бы на куски рваться за эту же зарплату — тоже сошло бы!.. Но я хотел и хочу понять жизнь так, чтобы и жизнь поняла меня: очень уж мне надоела родительская опека!.. Кстати, о родителях. Отец мой до самой пенсии работал старшим брандмейстером в пожарной команде. Хорошо работал. По его словам, команда являлась на пожар на десять минут раньше. Ну, насчет пожаров не знаю, а духовой оркестр у них отменный, и отец в нем — первая труба!.. В общем, поздновато я родился, но маху не дал тоже: на баяне шпарю не хуже отца на трубе… А жизнь только начинается!..

…Я посмотрел в окно. Поезд жарил сквозь заснеженные равнины. Нельзя было отличить, где небо сливается с землей. Вагон залило оранжевым февральским солнцем, и мои попутчики сидели как в огненном тумане…

…Нет, это все-таки здорово, даже романтично, — вырваться из Медянска «на свои хлеба», стать первым парнем на деревне со своим баяном. А как же! В Медянске-то каждый третий баянист, их там развелось, как недорезанных собак… А вот в деревне!..

…Перед очередной остановкой повизгивал поезд, толпились в проходе уставшие люди, которым предстояло сойти. Сколько же мне еще ехать? Действительно, это Красномостье у черта на куличках, но представляю, как там меня ждут!..

Я попытался спуститься в гущу мешков и чемоданов, легонько задел ногой чью-то голову и извинился. Скуластый парень с выкрошенным переднем зубом сделал зверское лицо:

— Куда прешь! Хошь, по мусалам съезжу!

По мусалам не хотелось. Я подобрал ноги и, вежливо так, сказал ему:

— Сделай такую милость!.. Сейчас слезу и подставлю тебе свои мусала! — И опять стал спускаться.

Парень вдруг стушевался и вяло огрызнулся:

— Чо — трухнул? А не то — слазь…

— Будет тебе, Митька! — это желтолицая старуха с сумкой сказала. — Выпимши на рупь, а ломаисси та десятку!

— А вас, мамаша, промежду протчим, не спрашивают! — буркнул парень и исчез из купе.

«Ладно, черт с тобой! Пользуйся моей добротой…»

Я бы наверняка вставил фитиль этому шалопаю, потому что умел драться и никогда не трусил. Впрочем, научиться драться только за себя — это простая и будничная штука…

…На первом курсе культпросветшколы мне очень хотелось быть сильнейшим человеком на земле, этаким красавцем, с тренированным телом и крепкими мускулами. Я занимался боксом, знал кое-что из самбо и задирался со всеми, кого подозревал в чем-то против себя. Любил подраться в горсаду на танцах. И ногами, и кулаками, и головой. И меня лупили этим же. Словом, репутацию я себе создал не ахти, но при всем при этом не утратил интереса к учебе и к игре на баяне. Но когда оказалось, что я достаточно силен, во мне что-то сломалось. Мне стало скучно. Хуже того. Меня начали бить. И не кулаками, а улыбочками, всякими тихими словечками, даже аплодисментами (это, когда плюнешь на стену, а тебе: «Браво!») и рукопожатиями. Слова и улыбочки эти были умными, а я не мог давать сдачи. Тогда-то и выяснилось: чтобы уметь драться не только кулаками и не только за себя — нужно, оказывается, очень мало, нужно, во-первых — поумнеть, а во-вторых, — усвоить четыре элементарных понятия: долг и честность, жалость и верность…

…Вагон наконец мелко задрожал, дернулся в последний раз и остановился. Заспанная проводница объявила:

— Дальше не едем, выходите в оба конца вагона!

День второй

Тусклое февральское утро я встретил на привокзальной площади, рябившей ребристыми барханчиками спрессованного снега. Видимо, ночью был ветер. У автобусного павильона стояли автомашины самых разных марок. Тупорылые автобусы атаковывались пассажирами с чемоданами и мешками. Счастливцы усаживались в кресла и торопили шоферов. Неудачники стучали кулаками в двери и стекла, иные матерились и бежали к «газикам» и басовитым ЗИСам.

Автобус на Красномостье был уже переполнен. Водитель в черном полушубке и с полукруглой сумкой на груди звенел медяками и отрывал билеты, переспрашивая остановки. Он заметил мои усилия протиснуться в салон и предупредил:

— На мою шею можешь не рассчитывать — она у меня не плацкартная!..

Но я поставил свой чемодан на попа и сел на него:

— Мне до райцентра!

— До райце-е-нтра! — передразнил водитель. — Гони рубль тридцать за себя и рубль сорок за чемодан!

Я вложил в протянутую ручищу деньги, силясь понять, почему чемодан ценится дороже меня самого, а он сунул мне кусочки ленты и вздохнул:

— Жалко мне вас! — И шепотом: — Билетики-то в райцентре вернешь!

Я не видел этой тряской многоверстовой дороги. Автобус прыгал на бесчисленных выбоинах, его отчаянно заносило, пассажиры проклинали шофера, но тот и ухом не вел: цепко держался за баранку, зорко глядел через стекло на грязную, разбитую дорогу.

Однако ж в райцентре, выходя из автобуса, я перед самым шоферским носом разорвал билеты на мелкие кусочки. Тот мстительно сощурил глаза и обозвал меня «жлобом».

В длинном коридоре райисполкома я отыскал дверь с табличкой «Отдел культуры».

За столом сидел мужчина лет тридцати. Я представился. Он протянул мне руку:

— Заведующий отделом Чайкин, Леонид Владимирович.

Предложил мне сесть и стал читать мое направление. У него было выразительное лицо: выпуклый лоб, вздернутый нос, тонкие губы и четкий подбородок. А глаза ясно-серые, сосредоточенные. Брови темные, узкие, с изломом. Брови особенно выразительные — по их движениям можно определить настроение, догадаться, о чем думает или хочет сказать человек. Наконец Чайкин кончил читать, положил бумагу на стол, прихлопнул ее ладонью и прямо, весело посмотрел на меня:

— Баяном владеешь?

— Само собой!

— А ты попробуй! — он достал со шкафа коричневый футляр. — Тульский!

Я легонько прошелся по клавишам и «выдал» «Червону руту».

— Добро! — хлопнул ладонями мой слушатель. — Будешь работать худруком в районном Доме культуры!.. Директор там, правда, с дурью — наплевать!.. Его райисполкомовское начальство, туда из доротдела перебросило, а со мной, понимаешь, не посчитались… Но — до времени! А в Доме культуры я все равно каждый вечер бываю, так что… начальства у тебя хватит, в обиду не дадим! — Чайкин довольно хохотнул.

«Только этого еще мне и не хватало!.. Директор «с дурью» — днем, а умный завотделом — вечером… Ничего себе — житуха! Куда уж самостоятельней!..»

— Н-нет, — заколебался, — меня направили не к вам, а в Красномостье…

Видимо, ему не понравилась моя нерешительность — он досадливо поморщился:

— Послушай, если не хочешь худруком — поработай инспектором отдела, присмотрись… Идет? — И стал смотреть на меня пытливой требовательно.

И уже твердо я заявил:

— Не лежит у меня душа к райцентру!.. С малых лет!

Чайкин удивился:

— Ну ты дае-ешь! — и отвернулся к окну.

И была неловкая пауза. Потом, повернувшись, Чайкин еще раз пристально посмотрел на меня и улыбнулся. И была в этой улыбке симпатия, присущая только его лицу.

— А знаешь, в этом Красномостье великолепный народ! А клуб… Но мы к следующей зиме новый отгрохаем!

Зазвонил телефон. Чайкин снял трубку, говорил недолго, а потом сообщил:

— Председатель райсоюза всех обзванивает. Нужно отправить одну девчушку в Красномостье, так что не один ты туда новичком заявишься… Я сейчас в тот край председателю сельсовета позвоню, может, лошадку свою пришлет…

И снова снял трубку и долго вызывал Красномостье. А еще дольше рассказывал председателю сельсовета обстоятельства дела. Переспрашивал:

— Что значит, дуракам закон не писан?.. А-а-а… Лошадь жалко? Как это: «Лучше сами, чем лошадь и сани?» Тридцать-то верст?! Вы же сами говорили, что «не услышишь песни — от тоски хоть тресни!..» Во-во!.. Как парень? Ну? Вы ж меня знаете!

Чайкин наконец закончил с телефоном, вытер обильный пот со лба, шумно вздохнул:

— Порядок! Через час-два прибудет сюда председательская лошадка… — Он вдруг хитро подмигнул мне: — Учти, что тамошний председатель для самодеятельности — клад! Сплошной фольклор: пословицы, поговорочки сам придумывает, даже частушки пишет!.. А главное — лет тридцать разными организациями руководил, даже мое кресло когда-то под ним было! Словом, «гвардеец»! Но… держи ухо востро… Ему хоть и осталось два года до пенсии, но «инициативы» всяческой еще на полвека хватит. — И опять за телефон: — Сейчас я позову, девчонку-то…

Вскоре в кабинет вошла девушка лет двадцати. Робко поздоровалась, села на предложенный стул. На ней было синее пальто и такого же цвета шапочка. Словно не чувствуя уверенности в себе, она положила руки на колени. Чайкин предложил знакомиться. Опустив загнутые ресницы, девушка встала и представилась:

— Дина… Калугина.

Когда я назвался, она подняла большие светлые глаза и, прищурившись, осмотрелась. Теперь я увидел веснушчатое лицо, плутоватый носик и чуть припухшие, капризные губы, И как я сразу не заметил эти веснушки! Должно быть, на холоде они гаснут, а в тепле загораются…

Дина посмотрела в окно в даль непонятную, даль далекую. Было уже половина двенадцатого. Солнце выкатилось из-за облаков. Разгорался яркий ветреный день. У горизонта низко и густо кучились тучи, обступая село со всех сторон. А с зенита прямо в окно смотрело ослепительное небо…

…Втроем с возницей мы свободно разместились в ухарских председательских розвальнях. Выехали в шестом часу вечера. Сразу же за Меловаткой (так назывался райцентр) начиналась степь. Усилился ветер. Темные, густые тучи пали на степь, дыша снегопадом. Завивались из-под полозьев вихрастые бурунчики, прыгали по дороге сизые вороны.

Дина то и дело натягивала на свои круглые колени полы коротенького пальтеца, теснилась к борту розвальней, может стесняясь меня. Степь то наплывала на нас белой пеленой, то разлеталась необозримо. И куда ни посмотришь — легкий пушистый снег. Ни вмятины, ни точечки сажи не было на том пространстве, которое охватывал глаз.

Возница цыкал на дюжего, заиндевевшего мерина — кружилось кипенное безмолвие степи. Ветер забирался под воротник, пронизывал тело мелкой дрожью. Донельзя замерзшая Дина заговорила первой:

— Что ж, мы так и будем молчать? Давай хоть разговорами греться!

— А я не молчу. Я думаю.

— А-а-а… — В ее голосе послышалась легкая ирония.

В это время возница остановил мерина и соскочил с розвальней. Обошел их по-хозяйски, сбивая снежные комья с верха полозьев. На нем был здоровенный тулуп, и он походил на огромную снежную бабу. Потом он неторопливо закурил пахучую махру. И к нам:

— Окоченели, поди, а?

— А вы как думали! — ответил я, раздражаясь его медлительностью, — в тулупе, конечно, можно и не спешить…

— С тобой-то ничо не сделается!.. А вот от барышни уж и пар не идет… Вы, городские, безо всяких понятий об наших краях! Попривыкли там за высокими углами шастать в затишке… И пошто вас только несет сюды, гуси вы перелетные!.. Рыбалки сейчас никакой нету, купания тоже…

— Ну это уж не ваше дело! — перебил я его. — Поехали!

— А ты мне не «выкай»! Один я тут! — Он сиял тулуп: — И зовут меня Васька, по фамилии Жульев, но это в метриках, а так я с мальства — Жулик… Нате-ка лучше укройтесь потеплей, Василий Иванович человеку не враг! — Он кинул нам тулуп.

— Спасибо! — поблагодарил я. — А вы?

— А мы с Рюриком привычные. Рюрик своим ходом греется — на то он и жеребец, а я ране в одной телогрейке, что на мне, ездил… Тулуп-то мне Семен Прокофьич года три назад в премию дал…

Он проворно вскочил в розвальни:

— Па-а-а-шел!

Я укрыл Дину большей половиной тулупа. Минут двадцать ехали быстро. Я все укутывал Дину, потому что снег от быстрой езды завихрялся из-под полозьев полосами, бросался в лицо. Ветер, как водяная струя, замешенный на колючих снежинках, просачивался даже сквозь тулуп. Казалось, что спрессованным ветром была наполнена вечерняя степь.

— Давай по-честному, а? — шепнула Дина. — Разделим тулуп поровну!

— Давай!

Теперь мы совсем близко друг от друга. Так близко, что я почти касаюсь своей щекой девичьей щеки, пахнущей морозом, какими-то духами и еще чем-то необъяснимым. Мерин перешел на шаг, и мы услышали голос возницы:

— А гусями перелетными я вас незадаром назвал, потому как сбежала от нас на прошлой неделе приезжая фершалица самым бессовестным образом!.. Молодая, гладкая!.. А ей Семен Прокофьич, посчитай, одних квартирных рублей сто выдал и протчих услуг с полсотни… Грабеж середь бела дня!

— Семен Прокофьич — это председатель сельсовета? — спросил я.

— Товарищ Голомаз? Он самый! Между протчим, с головы до ног руководящий! У его одних медалев и всяких других штуковин на грудях сразу не сосчитаешь… Ево с самого зачинания колхозов кулаки два раза спаивали, чтобы утопить в Сухоречке нашей в прорубе, да ни хрена у них не вышло! Ево головой в проруб, а плечи не лезут! Они у его, что анбарная дверь… Ну, стало быть, окунают, родимого, головой в воду до энтих пор, покамест вода хмель из ево не вышибет, покамест не рявкнет он страшное ругательство!.. А убивцы-то — врассыпную! Так-то… И ума у товарища Голомаза палата. Уж на что Алешка Литаврин, фотограф из кэбэо, на язык хлесткий, и то с им не сладит… Задумал, к примеру, Прокофьич во дворе сельсоветском нужник ставить об шести дырках, а Алешка, он депутат, и говорит ему на сессии: «Вы, мол, Семен Прокофьич, в дырки эти всю сельсоветскую денгу вгоните! — Где ж тут ло… логия?»

— Логика?

— Во-во!.. А Голомаз ему: «Тута!» — и кулаком себя по медалям — хрясь! Ну и тут Алешка поумничал: «Каждый, мол, по-своему с ума сходит!» Дак ему Семен Прокофьич махом внушил: «Это, — говорит, — у вас в кэбэо так, а у нас — каждый по-своему с сумой ходит…» Да-а-а… Вот какой он, наш председатель, и мой обязательный начальник!

Миновав неглубокую балку, мы въехали в село, усыпанное желтыми огоньками. Был конец февраля, и село, на мой взгляд, казалось низеньким. Дома, заметенные снегом, уменьшились в размерах. Край Сухоречки приблизился к ним, потому что не было за этим краем зеленой пространственности воды.

Я забеспокоился о ночлеге. Васька утешил:

— В гостинице переспите, а где ж еще-то?

— В гости-и-и-нице?! — протянула Дина.

— Ну да! Ране у нас район был и при ём — гостиница из четырех комнатей… Потом район разогнали и из ей КБО сделали, но одну комнату про всякий случай содержат для… всяких странников. Начальница там Варюха Красова — у ей завсегда тепло, так что барышню она к себе возьмет…

— А мне куда?

— А ты дровишек с угольком из анбара принесешь, печушку раскочегаришь — и спи во благе!

— Да-а-а…

В моем голосе Васька уловил досаду и успокоил:

— Ты не пужайся! Алешка Литаврин там иной раз до полночи со своими фотокарточками колдует — с им пойдешь!.. Он парень конпанейский…

Так оно и вышло…

* * *

Жить я устроился у Алешки Литаврина. Это — длинный и худой малый. Лобастая голова его высоко держится на тонкой, кадыкастой шее. Одним словом — фитиль! Но мне он сразу понравился…

Была у Алешки страсть, можно сказать, даже талант, к рисованию. Только третий год никуда не мог определить его Алешка, хоть и получал вызовы уже из трех художественных училищ, выезжал на экзамены и проваливался. Этим летом он собирался штурмовать художественное в Пензе, а пока работал в комбинате бытового обслуживания. Ко всему, моим новым приятелем владели еще два влечения — острословие и танцы…

От него я подробней узнал, что Красномостье — бывший районный центр со всеми положенными учреждениями. Центр этот несколько лет назад упразднили, а все положенное осталось и было приспособлено для других нужд села. Председатель сельсовета Семен Прокофьевич Голомаз успокаивал селян сомнительной фразой: «Валять дурака лучше издалека…»

История Семена Голомаза, рассказанная мне Алешкой Литавриным

Семен Прокофьевич находился на руководящей работе со времен коллективизации. За его спиной остались: мельница, «Чермет», пекарня, заготконтора и отдел культуры. И вот теперь на его руководящих плечах — сельский Совет…

Привыкший руководить, Голомаз никогда не был в восторге от начальства и говорил: «Обходи лошадь спереди, а начальство сзади!» Эти откровения, состоящие из пословиц и поговорок им же импровизированных и придуманных заново, ему спускали в районе. Спускали, потому что начинал он шумно и больше двух лет нигде не задерживался (поздно спохватились!), спускали, потому что Голомаз всякий раз клялся до слез своих и, наконец, потому, что учитывали  г о л о м а з о в с к и й  руководящий опыт, выросший в многоклассной школе местного руководства.

Зимой и летом носил Голомаз блестящую хромовую тужурку и такие же галифе и сапоги. «Начальник без галифей, что свадьба без гостей!» — наставительно изрекал он, заказывая в местной швейной новенькие галифе. «Почему «галифей», а не «галифе»? — спрашивал закройщик. «Потому что не важно содержание, а важна форма, нам об этом еще покойный Коль Саныч Полторышейко говорил на курсах инструкторов ОСОАВИАХИМА… Лихой был инструктор!.. Два месяца до пенсии не дотянул — при неудачном прыжке с «кукурузника» удавился на стропах за несколько метров от земли, подлец!..»

Семей Прокофьевич планировал и заседал, выступал на всех собраниях по поводу и без повода, регулярно платил взносы обществам «Красного креста» и «Охраны природы», зорко следил за работой добровольной пожарной дружины…

А вот более ранняя история Семена Голомаза, которую Алешка знал от своего отца — Николая Андреевича…

…В девятнадцатом году сын пастуха Семка Голомаз, насквозь пролетарская душа, был избран селянами членом ревкома и впервые надел кожаную тужурку и суконные галифе.

Красномостье (тогда еще Боголюбово) переживало трудные времена, гранича с казачьими станицами. Случалось что ревкомовцы вступали в неравный бой с налетавшими бандитами-белоказаками. Исход боя решал пулемет, которым ловко орудовал молодой ревкомовец на церковной колокольне. После ходил в героях, поскрипывая сапогами. Тем и покорил навечно сердце Марьи Донниковой, бойкоглазой красотки, дочери богатого мельника Маркела.

К тридцатым годам Голомаз вполне сформировался в личность, о которой вышестоящие чины говорили: «Золотой мужик, исполнительный, будет ему сказано — разобьется в лепешку, все исполнит без рассуждений».

И он разбивался. В первый раз — о «головокружение от успехов», во второй — о собственную инициативу: будучи председателем общества слепых, он разделил это общество — и промышленные слепцы стали отдельно, а сельские сами по себе.

В третий… Впрочем, когда разгорался сыр-бор, Голомаза посылали в область на какие-то курсы и едва забывали о нем, как он появлялся снова и получал соответствующий портфель.

Интересно, что Семен Прокофьевич резонно рассуждал о своей необразованности, но дальше ликбеза не пошел. Он спешил вкусить руководящей лихорадки в любом месте — от малого до великого и после очередного транса перескакивал на новое место, где начинал свою деятельность шумно, но на неопределенное время.

Перед войной он руководил бондарным цехом в заготконторе райсоюза. Семен Прокофьевич вернулся в Красномостье бравым старшиной с медалью на гимнастерке. Прошлые неудачи и вывихи были давно забыты…

День четвертый

Наконец я пришел в клуб! Ну и клу-у-б… Не клуб, а пожарное депо. И в этакой громадине — я хозяин!..

В боковой левой стене желтели две широкие гаражные двери — запасные выходы, изобретенные Голомазом. Говорят, что он произвел открытие этих выходов: во время киносеанса стал у новеньких створок дверей и зычно крикнул: «Гор-р-рим!» Донельзя перепуганные люди шарахнулись по привычке в старые центральные двери, а председатель выскочил через новые запасные единственным…

В самом клубе полумрак и запах плесени, давно не топленных печей. Паутина густо облепила потолок, стены и то, что было на стенах. Здоровенному детине с руками тяжелоатлета она залепила рот, и он не мог теперь улыбаться с плаката, призывая граждан застраховать свое имущество и самого себя. Медицинская сестра, со строго сдвинутыми бровями и с назидательно поднятым указательным пальцем, предупреждала женщин о вреде аборта… На самом видном месте запуталась в паутине самогонщица, похожая на бабу-ягу… Словом, плакатов было великое множество.

«Ничего себе — компания! — усмехнулся я. — На один раз печь истопить хватит!.. А дальше что? Побелить… Ну, а потом? Волков морозить? Кто сюда придет мерзнуть-то? Вот тебе и первый парень на деревне…»

Я стал один за другим срывать плакаты, а после заткнул ими черную пасть печки и поджег. Когда синее пламя лизнуло самогонный аппарат, в клуб зашел Алешка. И сразу начал острить:

— Давай, давай, инквизитор! Только не с этого надо было начинать дело.

— Интересно — с чего?

— Облить все четыре угла этого гаража бензином и поджечь!

— Это, брат, себе в убыток… Мне культуру делать надо!

— Что — танцы устраивать?

— Не то танцы — балет устрою! Балет на льду. Пол обольем у сцены — и фигурное катание! Это раз. Пьесы будем ставить из жизни лесорубов… Это два. Соображаешь — перспектива!.. А тогда уж и начальству счет предъявить можно: мол, товарищи, которые руководящие, давайте-ка нам дворец, не в одной, мол, колхозной работе НОТ требуется…

— О-оу! — удивленно протянул Алешка, — Сразу видно — дипломированный!

— А чего?

— Скажешь «гоп!», когда перепрыгнешь! Тоже мне… Ответь, зачем плакаты содрал? Это ж постоянные твои клиенты, ядро то есть!

Я промолчал. Должно быть, вид у меня был такой, что Алешка бросил свои остроты, присел рядом у печки на корточки:

— Ладно, не кисни… Достанешь холст, я тебе своими красками такие картины сотворю — ахнешь! Ну и… наглядную агитацию тоже. А чистота и теплота — пробивай уборщицу через Голомаза.

— Серьезно нарисуешь?

— А ты думаешь тебе одному хочется «культуру делать»? Не сбежишь от нас — сделаем!

— Почему это я должен бежать-то?

— Ты не первый, но дай бог, чтобы был последним… Ну, а люди — ты да я и… продавщица новая, Диной ее зовут… Втроем-то что-нибудь придумаем, а?

— Что — познакомился с продавщицей?

Алешка улыбнулся:

— Захожу, понимаешь, в культмаг, а там — пыль до неба! Тоже за порядок взялась, как и ты… Ну вот, стало быть… Поглядел я на нее — весна с веснушками! Девочка — люкс!

— Эх ты! Лирик… Конопатых и у вас небось в Красномостье навалом…

— Да при чем тут конопи? Они у всех рыжих, а веснушки — другое дело… Если хочешь знать, вся краса ее в веснушках этих! Жаль, глаза не разглядел…

— Глаза у нее, что небо!

— Может, ты ее раньше меня разглядел? — Алешка подозрительно покосился на меня.

— Не-е-ет, не успел. Картинка, понимаешь, у нас дома над теткиной койкой висела, а на картинке девушка с почтовой сумкой требовала за подписку на районку трешницу с мелочью… Тоже с веснушками девушка, и глаза…

— На картинках веснушки не рисуют!

— Ну, не помню. Может, эти веснушки мухи насидели, только я не помню ее без них…

Алешка взглянул на часы:

— А ведь я за тобой! Собирайся, мил друг, на сессию сельского Совета. Сейчас в самый раз…

— А что мне там делать-то?

— Как — что?! Историю! Во-первых, слушать твою речь при коронации тебя завклубом, во-вторых, доклад заведующего почтовым отделением товарища Семифарова Константина Константиновича о том, сколько ушло штемпельной краски на штамповку писем и всяких там квитанций, и сколько принято посылок, и сколько они весят в центнерах вместе взятые, ну и… разное!

— А что — разное?

— Да пес его знает!.. Может, о заготовке крючков для общественных уборных, а может…

— Ладно! Ты мне уж рассказывал про ваши сессии…

В дверях нам встретилась Дина. Поверх синего рабочего халатика на ней было накинуто все то же короткое пальто. Дышит часто:

— Мальчики, заседать, да? А я велосипеды никак по отвяжу! Подвешены они к потолку на веревке — полдня провозилась… А теперь заседать, да? А повестка-то дня! — она протянула мне извещение, в котором убористо была написана повестка дня предстоящей сессии.

— Спасибо, у меня свое есть… Мы-то тут при чем?

— Пошли, пошли! — поторопил Алешка, — А велосипеды я тебе сниму! Я ведь до потолка в культмаге руками достать могу…

…Пятистенный дом сельского Совета разделялся узким коридором на две половины. Левую — занимал голомазовский кабинет и почтовое отделение, а правую — секретарь сельсовета и счетовод.

В правой половине заседали сельские депутаты, усевшись на грубо сколоченных скамейках. Скамейки эти хранились в сельсоветской конюшие и вносили их лишь на время заседаний.

Заседали депутаты, плотно прижимаясь друг к другу, и духота в сельсовете стояла нетерпимая.

На сессии приглашалось все местное руководство — от заведующего баней до председателя колхоза.

Мы опоздали. Я сразу узнал Голомаза, да его и нельзя было не узнать. Он восседал за отдельным столиком, покрытым красным кумачом, выложив руки на стол. Между пальцами правой руки был зажат огромный плотницкий карандаш. Вообще, за столиком восседал толстогубый белобрысый мужичина, с зеленовато-светлыми воловьими глазами, несколько обмятый возрастом.

Когда мы вошли, карандаш председателя, взметнувшись вверх, резко опустился книзу острием — Семифаров умолк. Видимо, этим карандашом он руководил заседаниями, как дирижерской палочкой.

Голомаз раскрыл было рот для очередного «афоризма», но Алешка опередил его:

— Во всем Варавин виноват! Захотел познакомиться с новыми кадрами, — он кивнул на меня и Дину, — а я их к нему сопровождал!

Голомаз покраснел и угрюмо спросил:

— А сам Вадим Сергеич буде сегодня?

— Нет! — невозмутимо ответил Алешка. — У меня, говорит, посевная на носу!.. Но соображение свое внес по поводу отчета начальника почты…

— Какое?

— Записать первым номером в решении следующее: «Расширить помещение почты за счет председательского кабинета».

Голомаз набычился и заерзал на стуле:

— Кгм… — И багровея: — Опоздавшим остаться после заседания для беседы!

Он как-то странно говорил — почти не раскрывая рта. И смотрел на всех снисходительно, чуть сощурив глаз. Видно, характер…

Руководящий карандаш взметнулся вверх — докладчик заговорил снова о доставке корреспонденции и посылок на дом.

Когда мы уселись, я шепнул Алешке:

— Для чего ты натрепал про Варавина и про все остальное?

— А ты что — хотел послушать, как тебя Голомаз за опоздание пропесочивать бы начал?.. Успеешь… А Варавин — председатель колхоза и член исполкома, чуть ли не единственный в Красномостье человек, с которым считается Голомаз и которого боится…

— Па-апрашу! — вдруг гаркнул Голомаз.

— Тсс! — Алешка замер и уставился на докладчика.

Константин Константинович был сух и стар, с глазами-треугольничками. Он устали, тяжело дыша, вытирал пот с лица рукавом потрепанного форменного пиджачка. Он говорил и, очевидно, думал о том, что однажды умрет в этой душной комнате, упадет головой не на больничную подушку, а на сельсоветский пол. Он видел, что никому не нужны эти цифрочки в его отчете…

Весь сыр-бор разгорелся издавна.

Хватило бы с Голомаза своего стола, рядом с секретарским, за которым он восседал и заседал целыми днями, атаковал телефон и отражал телефонные же атаки. А в комнатушке, вдвое меньшей председательского кабинета, в тесноте и духоте, штамповал письма, сортировал посылки, выписывал квитанции, извещения и уведомления Константин Константинович, или Кстин Кстиныч, как его здесь называли. Работал и проклинал Голомаза за то, что тот не уступал почте своего кабинета. А ведь стоило бы только прорубить дверь из комнатушки в кабинет!

В лице Кстин Кстиныча Голомаз видел главного виновника своих бесконечных споров с районным начальством: от предрика до редактора районки, в чьих письменных столах лежали письма, письма-жалобы и письма-требования Семифарова о благоустройстве почты. В спорах этих Семей Прокофьич еле выкручивался, зато у себя в Красномостье он вот уже в пятнадцатый раз заслушивает начальника почтового отделения на сессиях и исполкомах…

…Кстин Кстиныч закончил свой доклад. Все молчали. Тогда встал Голомаз:

— Какие будут соображения?

Но никто и ничего не соображал по поводу отчета. Председатель продолжил:

— Я думаю, товарищи, что работа почты за последний месяц велась крайне неудовлетворительно!.. Сейчас мы подварганим решеньице, а товарищу Семифарову дадим… дней пятнадцать на исправление. Потом проследим!

Кстин Кстиныч вдруг икнул. Потом еще. А потом заикал так часто, что уж ничем не мог унять свой скоропалительный недуг. Голомаз проворно налил из графина стакан воды и самолично напоил несчастного, приговаривая:

— Не в свои двери не входи!..

Кстин Кстиныч на мгновение вновь обрел дар речи и крикнул фальцетом:

— Это мы еще посмотрим!!

Крикнул и ухватился рукой за грудь, пошатнулся, стал оседать на пол. Под тревожный шумок депутатов и приглашенных его вынесли на воздух, кто-то всунул в его нагрудный карман тетрадку с отчетом, а кто-то побежал за фельдшером. Но Кстин Кстиныч медленно поднялся со скамеечки, куда его положили на крыльце сельсовета, пошатываясь прошел в сельсовет, взял свою черную дерматиновую папку, козырнул Голомазу:

— Честь имею! — и тяжело пошел прочь.

Семен же Прокофьевич невозмутимо изрек:

— Тяжела папка для монаха…

По лицу Дины можно было понять, что она слегка струсила. Голомаз улыбнулся вполрта и предложил перейти ко второму вопросу. Никто не возражал — все были подавлены случившимся. Семен Прокофьевич встал над своим столиком и торжественно огласил выписку из приказа отдела культуры о моем назначении заведующим клубом. А когда кончил читать, сказал дрожким, низким голосом:

— Клятвы я с тебя, товарищ Ловягин, не требую… А на один вопросец ты нам, пожалуйста, ответь!

— Я готов! — приподнялся я.

— Пьешь?

— Смотря… что…

— Про одеколон и денатурат я пока говорить не буду, а остальные жидкости употребляй в меру, чтобы безо всяких там… — Голомазовский карандаш нарисовал в воздухе несколько восьмерок и уткнулся в стол.

— Так ведь у вас, Семен Прокофьевич, — не выдержал Алешка, — иногда получается на две с половиной восьмерки больше!

Кто-то хихикнул, кто-то цыкнул, кто-то заерзал на стуле, а Голомаз крякнул, глаза у него стали рачьими, мясистый нос побелел.

— Ты у меня, Лексей, последний сезон в депутатах ходишь! Помяни мое слово!.. Я хотел тебе карьеру сделать, как лучшему производственнику КБО — ан нет! Ошибочку дал… Но — кто не ошибается, тот не ест! — И объявил сессию закрытой.

Все заспешили по своим делам. Остались только я, Дина и Алешка. Мы сидели и ждали, когда Голомаз кончит протирать платком значки и медали на своей гимнастерке. Наконец он кончил, шумно высморкался в этот платок и сунул его в карман. Потом медленно с некоторой задумчивостью, как бы сам себе, сказал:

— Велик дуб Варавин, но и мы не лаптем щи хлебаем… — И к нам: — Придется вам, молодые люди, писать объяснительные записочки насчет своего опоздания, пусть полежат у меня в делах до поры до времени… А о Варавине я буду говорить в другом месте… Я никому не позволю игнорировать мои установки! Бумаги дать?

И опять встал Алешка:

— А гробить нашего уважаемого Константина Константиновича — это тоже ваша установка или как?

Голомаз растерялся на секунду, потом вскочил, звякнув медалями, и грохнул кулачищем по столу:

— Что-о-о?! Ах, вы… — Он сказал, кто мы. И тихим голосом: — Ну, ладно. Мы и с вами поговорим в другом месте, а сейчас… — И с хрипом, пронзительно: — Марш по рабочим местам!

Мне стало ясным, что поговорить со своим начальником о благоустройстве клуба у меня нет сегодня никакой возможности…

* * *

Март в Красномостье никто не считал весенним месяцем. До последних дней своих шаркал он по проулкам колючей поземкой, уносился в степь и снова возвращался холодным и мутным. А в этом году за март управился февраль. Неизвестно, где поделили эти месяцы свои права, только от марта осталось одно название. Десять дней лил (так что и носа не высунешь!) серый, нудный дождь. Он дочерна выхлестал пашни за селом, и Красномостье запестрело разноцветьем… И если бы не темнющие ночи, да не настой талого снега — сошел бы за осень сегодняшний март.

Ко всему — всполошились районные газетчики в передовых статьях, а на четвертой полосе, в уголочке, дядечки с портфелями, в полушубках истекали потом от белозубой улыбки красавицы-весны. Весна была немедленно запротоколирована на внеочередной сессии Красномостского сельсовета, на которой Голомаз свой доклад закончил словами: «Дорога пашня ко времени…»

На этой сессии не было Дины и меня. Может, председатель решил не беспокоить нас через непогодь, а может, до «другого места»…

Дни стояли холодные и ветреные. То на короткое время выглядывало солнце, то пасмурно. Деревья темные, какие-то жестяные. Резко блестела в потемневших берегах Сухоречка. Природа как бы затаилась до определенного момента…

За малое время я основательно познакомился с Красномостьем. Село мне понравилось за тот мудрый уют, какой бывает в селах средней полосы России. Длинные, ровные улицы, короткие и чистые проулки, крепкие, веселые физиономии (и у домов свои физиономии!) аккуратненьких домиков — все располагало гостеприимством. Жить бы да жить!.. Вот только клуб…

От того, что я сорвал старые плакаты, в нем стало еще неуютней, еще непривлекательней.

Я подолгу просиживал в «гримировке», и меня потихоньку одолевала отчаянность. Ну, приехал, ну, получил ключи от… заброшенной хоромины… А дальше что? Ведь хотел же ты быть самостоятельным? Хотел? Властвуй теперь на здоровье! Проявляй свою самостоятельность — гоняй за мышами на баяне…

«Гримировка», или гримировочная, служила мне рабочим кабинетом. Большой, вишневого цвета шкаф кустарной работы, кроме всякого бумажного хлама, вмещал в себя две гитары без струн, балалайку, инвентарную книгу и журнал учета работы. На столе, рядом с чернильным прибором, стояли усилитель и проигрыватель. Перед трюмо — красой всей комнатушки, когда-то, наверно, переодевались самодеятельные артисты.

Инвентарную книгу я уже знал наизусть: кружка, бачок для воды, тазик для угля и кочерга. Это — для уборщицы… А для тех, кто должен активно отдыхать в клубе — радиола и домино. О непременное, коварное домино! Сядешь — вечера нет. И дешево и сердито.

Радиола… Но она теперь в каждом доме. Еще кино. Но тех, кто смотрит кино, называют зрителями. Мне же нужно творческое начало. Может, начать с песни? Но я еще не знаком с людьми, да и нелегкое это дело — коллективная песня. Как бы не запеть не своим голосом, если с места, да в карьер… Может, вечер танцев? А что!.. Соберутся девушки в пальто, в сапогах и под заигранную пластинку, или под мой баян будут танцевать фокстрот, то есть нелепо передвигаться с унылыми, безразличными лицами. Вот если бы массовый танец, тот хоровод, воспоминания о котором показывают иногда здесь заезжие ансамбли за тридорога… Но в такой холодине? Какой уж тут хоровод…

Я считаю себя знающим свое дело: как-никак окончил культпросветшколу. Теперь же моим школьным наставникам частенько, наверно, кажется, когда я вспоминаю о них. Какого черта они в течение почти четырех лет переливали передо мной почти несуществующие идейки, красочно обрисованные в справочной книге «Сельский клуб»! Я понимаю, всему свое время, но ведь можно же было ознакомить меня с тем немногим, что еще есть у нас, например, с клубом в Красномостье и ему подобными?..

День восемнадцатый (суббота)

Мои размышления прервал человек, запросто вошедший в гримировку. На нем было длинное коричневое пальто и кожаная шапка-ушанка. Он первым поздоровался, стиснув мою руку узкими, холодными ладонями:

— Афанасий Кузьмич Проталин! Учитель географии в местной восьмилетке, лектор-общественник!

Я назвался, Афанасий Кузьмич снял шапку, показывая тем самым младенчески розовую лысину, к которой с висков и со лба тянулись склеротические вены, и объявил:

— У меня сегодня лекция! Я попрошу вас открыть вечером клуб, и желательно, конечно, ваше присутствие…

— Да я же каждый вечер тут!

— Разве?! — обрадовался он, присаживаясь на край длинной скамьи у стены.

Тут я заметил, что у него ласковый голос, длинный, как у матерого ворона, нос и лучистые, безмятежные голубые глаза.

«На ловца и зверь бежит! — обрадовался я. — А я-то ломал голову!.. Сходить бы в школу пораньше-то!..»

Я попросил его:

— Назовите, пожалуйста, тему, и я мигом напишу объявление!

Афанасий Кузьмич заулыбался, замахал руками:

— Не надо, не надо! Знаете, я каждую субботу здесь читаю! Да, да! И на любую тему! Универсал в споем роде! Хи-хи!

— Нет! — горячо запротестовал я. — Написать надо обязательно! Ведь что главное в нашей работе — народ! Чем больше, тем…

— У вас удивительное чутье! — заворковал лектор. — Пишите: «Великое противостояние Марса»!

— Но… такое противостояние было лет шесть назад?

— Именно! У вас великолепная память!.. Шесть лет назад я впервые прочел здесь лекцию на эту тему, как раз в день противостояния этой изумительной планеты!

— А… может, прочтете другую?

Проталин испугался:

— К другой я не подготовлен… Но у меня восемь почетных грамот за мои лекции!.. Да вы не волнуйтесь!.. У меня план — и у вас план! Главное — люди…

Объявление я написал.

Вечером пришел в клуб раньше обычного. Приготовил трибуну и стал возиться с радиолой, которая не работала. Настроение у меня было такое, словно я взмыл ввысь над своей богадельней (я забыл сказать, что красномостский клуб был приспособлен из старой моленной) и никак не хочу опускаться на грешную землю.

Очень скоро пришел Алешка. Потом еще несколько парней, Васька Жулик и Дина. Ребята уселись за домино, а Дина с Алешкой подошли ко мне. Тут-то и появился Афанасий Кузьмич с толстым, изрядно потрепанным портфелем. Став за трибуну, он немедленно начал колдовать над ним — замок явно не открывался. Васька Жулик подошел к лектору и участливо спросил:

— Опять, Кузьмич, оказия с замком?

— А, Василий Иванович! — выпрямился Проталин. — Здравствуй, голубчик!.. Как всегда, будь он проклят!

Васька снял телогрейку и положил ее на трибуну. Потом поплевал на ладони:

— Ты, Казьмич, дыхни, а я с им займусь…

Алешка засмеялся:

— Ну, теперь до восьми часов будут открывать этот хитрый портфель и, учтите, не откроют. Потом Афанс махнет на него рукой и передаст публике, а сам начнет заливать что-нибудь про Сибирь или Кавказ… Он на такие штучки мастак!.. А когда где-нибудь на заднем ряду портфель наконец откроют — лекция о Марсе!

Мы спустились по шатким порожкам со сцены и сели на первом ряду, а Дина побежала навстречу зашедшей стайке девушек, должно быть, у нее были уже знакомые. Девчонки затаились в полутьме зала. Они смеялись чему-то своему, но все же нарочито громко. Сухо, как выстрелы, хлопали костяшки домино. Наконец народ пошел дружно.

— Это через объявление твое! — комментировал Алешка.

Двери не успевали захлопываться. Шумно, с разговорами усаживались по местам. Кто-то из любителей «козла» торжественно завопил:

— Ры-ы-ыба!

Рядом со мной уселись трое согбенных старцев с ружьями двухстволками. Они были одеты в одинаково черные тулупы. Афанасий Кузьмич подошел к ним и поздоровался с каждым за руку, называя по имени и отчеству: Сергей Леонтьевич, Василий Харитонович и Мокей Ильич. Старики что-то довольно урчали в бороды, чинно поставив ружья меж ног, дулами кверху.

— Это что — охрана нашего лектора? — спросил я Алешку.

— Не-е-е… Сторожа. Дед Сергей и дед Мокей колхозные, а дед Василий — наш центральный. За ним числятся два магазина и сельпо… Они приходят на лекции всякий раз, потому что воров в Красномостье — днем с огнем!..

Афанасий Кузьмич посмотрел на часы, взял у Васьки портфель и передал его сразу на второй ряд. Сам встал за трибуной, подняв руки кверху, и скорбно склонил голову — ни дать ни взять новоявленный Христос. Затихло домино. Зал замер. Афанасий Кузьмич опустил руки и вскинул голову:

— Итак, товарищи, что мы имеем перед собой?

— Ничего! — дружно рявкнули первые четыре ряда.

— Правильно! — воскликнул лектор, как учитель, довольный коллективным ответом своих питомцев. — А если вдуматься, осмотреться, то мы увидим, что…

Посыпались тонны стали и нефти, пуды зерна и даже хлопка, которого наверняка никогда и никто не видел в Красномостье.

Минут пятнадцать слушали терпеливо и молча. Потом, откуда-то с задних рядов, покатился по клубу легкий шумок. Средние ряды стали шикать на задние — галдеж усилился.

— Есть! — заорал кто-то из угла.

Афанасий Кузьмич осекся, но даже удивиться не успел — к нему подскочил коренастый паренек и вручил открытый портфель. Лектор проворно извлек из недр его толстую тетрадь, надел очки и клюнул в тетрадь споим могучим носом. Земные дела и блага были позабыты. Теперь маститый оратор бойко читал об устройстве нашей Галактики.

А шум все нарастал и нарастал — Афанасия Кузьмича не слушали. И чем больше шумели, тем быстрее читал лектор, забирая все громче, точно соревнуясь со своими слушателями. А потом поднялся такой гам, что я не выдержал и, выскочив на середину «пятачка» возле сцены, во весь голос крикнул:

— Товарищи-и-и! — Замолчали разом. — Стыдно не уважать человека!..

Последним затих Афанасий Кузьмич и, когда я собирался сказать еще что-то, в смысле совести, он косанул в мою сторону и обиженно бросил:

— Вам не совестно мешать мне?.. А что касается уважения ко мне, то на этот счет я имею восемь почетных грамот! Да-с!

— Правильно! — хором откликнулись первые четыре ряда.

«Вот тебе раз! Пожалел на свою голову…» Афанасий Кузьмич читал целую вечность… Развязка случилась неожиданно. Уснул дед Василий. Спал он тихонько, и когда Афанасий Кузьмич стартовал на матушку-землю, из двухстволки деда Василия вырвался к потолку султан белого, вонючего дыма и пронзительно грохнул выстрел.

Какой-то миг стояла ошалелая тишина. Хватая ртом воздух, Афанасий Кузьмич пискнул по-заячьи жалобно, прижал ладони к груди и… рухнул на пол. И тут раздался жуткий девчоночий визг, захлопали, сиденья кресел — одни ринулись к выходу, другие — к сцене, окружив плотным кольцом бедного лектора. Два старичка-сторожа исчезли, остался один лишь дед Василий, у которого прыгала борода, а по щекам катились обильные слезы. Он, словно раскаленную, перекатывал с ладони на ладонь гильзу от двухстволки и причитал:

— Истинный крест, холостой! Истинный крест! Ить холостой жа!

— Кто? — спросил я.

— Да патрон этот!.. И дуло кверху!.. Я задремал и курок, стало быть, пальцем… А она… И-и-их!

Когда я протиснулся к телу Афанасия Кузьмича, он уже пришел в себя и, сидя на полу, жадными, как у лошади, глотками пил воду из кружки, принесенной Васькой Жуликом. Васька поддерживал голову потерпевшего левой рукой, а правой поил его, приговаривая:

— Мыслимо ли — двухстволка! Ты, Казьмич, герой теперя!

Афанасий Кузьмич встал, собрал свой портфель и поплелся из клуба. Откуда-то появился Алеша и спросил:

— Ты не видал Динку? Куда она подевалась?

Я с досадой ответил:

— Ты, я вижу, и ухом не ведешь! Хотели с людьми потолковать в честь первого моего мероприятия, а тут едва не убийство!..

— А-а-а! — отмахнулся Алешка — Чем стрелял Афанс, тем и был расстрелян… Как говорится, клин клином вышиблен!.. Теперь трепу по Красномостью — жуть!.. Пошли домой, что ли?

Шли молча. Не стихал затяжной мартовский ветер. Темное небо с частыми звездами было холодным и, казалось, лежало своими краями где-то совсем рядом, за околицей…

* * *

Дом у Литавриных старый, но крепкий. Оттого ли, что построен он был по-дедовски мудро, оттого ли, что ремонтировался каждогодно умелыми руками Николая Андреевича — только крепок был дом…

Добротная веранда разделялась надвое. Одна ее половина служила прихожей и сенями, а другая принадлежала Алешке и называлась «боковушкой». В остальном дом не отличался от других: кухня — царство Евдокии Ильиничны, Алешкиной матери, зальчик, где Николай Андреевич готовился к своим урокам (он вел рисование в школе), спальня и кладовка.

Хорошо нам с Алешкой в боковушке!

Наши кровати разделял стол, на котором громоздко возвышался фотоувеличитель и лежали все фотографические принадлежности: ванны и ванночки, фотобумага разных размеров, красный фонарь, узкие картонные банки с проявителями и закрепителями, фотобачок и т. д.

На стенах, где только хватало места, висели Алешкины холсты, туго натянутые на крепко сколоченные подрамники. На них — копии с известных картин и Алешкины самостоятельные творения.

На нижней полке стола лежали листки с акварелями — гордость Алешки. Тут были и «Красномостская зорька», и «Овечий выпас», и «Первый поцелуй», и натюрморты из консервных банок — дань абстракционизму.

В общем, в боковушке свободно и мирно уживались два Алешки: Алешка-художник и Алешка-фотограф.

Сейчас ночь. Я пытаюсь уснуть и не могу. Затосковал, что ли, по чему-нибудь или по кому?.. Ну да. Как закрою глаза, то Кировскую улицу в Медянске вижу, то горсад и павильончик, где встретил Зину… Ах, Зинка, Зинка! Как она меня манежила, как манежила!.. Ни «да», ни «нет», как… Мне бы, дураку, понять надо было, из-за какой стервы голову потерял!.. Так нет же: старше меня — ну и что?.. Была замужем?.. Подумаешь, мало ли!.. И потом была развязка… Мы вдвоем у нее дома. Вечером. В комнате все расплывчато и как-то сказочно. Зина сидит с ногами на широкой софе, облокотясь на подушки. Узкий халат с голубыми звездочками у нее не застегнут, и вся она какая-то странная со светлыми распушенными волосами. Я смотрю и смотрю на нее… «Тебе хорошо, да?» — спрашивает ласково. Я молчу. Она протягивает руку к журнальному столику, берет бутылку с яркой этикеткой и наполняет мою рюмку: «Выпей, а?..» — «Н-не хочу я!» — «Эх ты!.. — Зина качает головой. — Ухажер — зеленый мак… В жизни надо все попробовать, а не только это…» Ох, как она меня поцеловала!.. И в это время в прихожей затрещал звонок. Хочу встать пойти открыть, но она меня не пускает: «Сиди, я сама!» Какое у нее тогда сделалось лицо? Нет, глаза?.. Не успел заметить… И звякнула цепь и щелкнул замок. Потом — голос ее: «Почему так поздно?.. Знаешь… у меня телевизор зачудил… Спасибо парня одного знакомого встретила… Ну проходи, что стал?»

И передо мной выросла чья-то квадратная фигура. В небольшой комнате с низкой мебелью эта фигура кажется великаном. «Пьем, гуляем!» — кричит фигура и с такой силой хлопает меня по спине, что я едва не падаю со стула. Я встал и врезал по этой фигуре, как по боксерской груше. Он хряснулся о холодильник и, распластавшись рядом, заорал дурниной: «Сучка!.. — И дальше сложно: — Чтоб у тебя пупок развязался, чтоб коленвал развалился!.. — И еще: — В архиепископа, в душу-бога-маму-крестителя и в крестягу!..» Я уходил и почему-то слушал эти ругательства, стараясь зачем-то их запомнить, и смотрел на Зину. Лицо у нее стало плоским и серым…

— Ты не спишь? — спросил Алешка.

— А кое-кто собирался потушить свет.

— Я сейчас!.. Послушай только вот этот куплет:

Молчи! Ты ссоришься со мной,

Не ведая пока,

Что хлещешь по себе самой,

А ты во мне хрупка…

Как? Нравится?..

— С чего это ты за стихи взялся?.. Чьи это?

— Василий Федоров! Чувствуешь — глубина, а?..

— Угу.

Алешка потушил свет, и тотчас же вспыхнула спичка — оранжевый уголек папиросы замигал у Алешкиных губ:

— Какой-то ты… вялый сделался. Тоскуешь? Может, пора лыжи навострять от нас, а?

— Спи давай!

Помолчали. Резко зашумел ветер, стукнули об окно несколько крупных дождинок. А ветер полетел дальше, запутался в тополях и, вырвавшись, заплясал где-то по степи…

— Как думаешь… — опять отозвался Алешка, — у Дины есть кто-нибудь?

— В каком смысле?

— Ну, в этом самом…

— Ах, вот почему тебя на стихи поволокло!.. Так ты лучше у нее спроси! Вопрос, конечно, сложный, не для детей, но ей двадцать — должна ответить…

— Чу-у-дак, ну чего злишься!

— А что же мне — радоваться?.. Жду не дождусь, когда меня Голомаз потащит в какое-то «другое место», а не то чтобы выжать из него холст для картин и десятку-другую…

— Я думал, ты хитрей! — засмеялся Алешка. — Кабинет — вот «другое место» председателя! Дальше своего кабинета он никуда и никогда не потащит… Это во-первых! Во-вторых — не будь умницей перед Голомазом, тем более — девочкой… Бей его его же оружием, иначе — глупостью…

— Че-ем?!

— …Прикинься этаким Ваньком-простачком, не спорь с ним, признавай свои «ошибки» и кайся: «Виноват, мол, Семен Прокофьевич, по молодости своей, каюсь, дорогой товарищ Голомаз!..» Тогда из него не то что десятку — слезу выжать можно!.. А сам делай свое дело!.. Помяни мое слово: станете вы с Голомазом друзья-приятели, и уйди он — заскучаешь ты!

— Да что он — самодеятельности моей не поймет? — усмехнулся я.

— Не поймет, потому что сам всю жизнь на ошибках прожил и научился плакаться перед начальством, когда его вышибать собираются…

— Ладно! — вздохнул я. — Ну его! Давай все-таки спать…

— Спокойной ночи.

Только я еще долго не мог уснуть. Лежал недвижным (и неподвижность наслаждение!) и слушал сонную тишину. Думал о своем завтрашнем дне, о клубе, о Голомазе и… немножко о Дине.

День двадцать первый

Я проспал утро. Меня разбудила Евдокия Ильинична, сетуя на позднее время и простывший завтрак. Алешки уже не было. Раздосадованный ночной бессонницей, я наспех позавтракал и отправился в клуб. Во дворе вспугнул задремавшую на солнце курицу — та ошалело закудахтала. Ее сейчас же передразнил скворец, словно сидел и ждал этот куриный вопль, словно и дела ему больше не было!

На скамейке возле клуба сидел Васька Жулик и перочинным ножом скоблил кнутовище. Поздоровавшись, я спросил:

— На Рюрика готовишь?

— Нет, на тебя. А чо?

— Да ничего…

Васька встал, отряхнул с телогрейки стружки:

— Пошли!.. Сам вызывает! В кабинету!

От клуба до сельсовета — рукой подать. Если бы не забор, сооруженный по приказу председателя сельсовета, то заходили бы в руководящий пятистенок и в клуб через общий двор. Но забор, правда, был невысокий, так что Голомазу меня, а мне Голомаза хорошо было видно через окна.

Когда в клубе проводились торжественные собрания и Голомаз нужен был на них для президиума, он до последней минуты забивал «козла» с другими кандидатами в президиум, в сельсовете. Перед началом собрания за ним обычно приходил Васька, а в случае его отсутствия по причине «хмельного тяготения» — уборщица. Тогда Голомаз наспех «дуплился», становился перед зеркалом, сверяя себя от носка сапога до вихра на макушке и говорил торжественно: «Пошли!»

А вот сейчас Васька был послан за мной, и я шел с нехорошим, тревожным чувством о предстоящем разговоре с председателем.

Голомаз принял меня не сразу. На мой решительный стук в дверь кабинета он ответил:

— Занято!

Я вышел на крыльцо, ведущее во двор сельсовета. Васька сидел на новенькой ярко-зеленой председательской линейке и плевался подсолнечной шелухой. Он так был поглощен своим занятием, что не замечал ничего вокруг. У ног его шустрили воробьи, обманутые ложным Васькиным кормом — Васька собирал шелуху в горсть, а потом сыпал воробьям и какому-то, должно быть самому бойкому, удивлялся:

— От, стерьвец!

За каких-то две недели я убедился, что Васька — парень шумоватый, но безвредный. Было ему двадцать три года, он называл всех на «ты», часто пил и очень искусно ругался. Летом на своем транспорте он подвозил воду в полевые станы, а осенью, зимой и в весеннюю распутицу служил Голомазу с непонятной напористостью. Кроме того — лихо плясал «барыню» и «цыганочку», никогда и никому не уступая в танце. Была у него еще одна удивительная и необъяснимая способность, никак не вяжущаяся с его четырехклассным образованием…

Однажды в клубе он подошел к молодой учительнице математики и нарочито громко спросил: «Скажи, Валентина Антоновна, сколько будет восемьюдесятью восемь девяносто семь?» Валя удивилась его вопросу: «Странно!..» — «Восемь тыщ пятьсот тридцать шесть, и ничего тут странного нету!» — «А семьюдесятью семь семьдесят два?» — нашлась Валя. Васька уставился на лампочку под потолком, широко раскрыл свои выпуклые, с цыганячьей поволокой глаза, так что на его острых скулах обозначились темно-лиловые желваки, подумал, потом медленно ответил: «Пять тыщ четыреста!» И пошел прочь, встряхивая головой. Может быть, за это бабка Коновна — самогонщица и сводница — говорила: «Васятка-то?.. От бога он!..» А Голомаз уважал его «за башковитось». Васька платил ему тем же, даже с надбавкой. Особенно его покоряли Голомазовы галифе и тужурка, а гроздья значков и медали на председательской гимнастерке приводили его в такой трепет, что он начинал беспричинно шарить у себя по карманам и сглатывать бог весть откуда бравшуюся слюну. Но при всем при этом Васька, как и всех других людей, звал своего начальника на «ты», к чему никак не мог привыкнуть Голомаз. Он кричал: «Начальник я тебе или нет?» — «А как же! Еще какой! Да я за тебя кому хошь сала под кожу залью!..» — «Ну, а если так, то по какому праву говоришь мне «ты»?» — «Дак я всем так! Давеча, вон, секретарю райкомовскому тоже…» — «Но — мне-е?!» — закипал Голомаз. Васька жмурился, отжимал слезы. «Понимаю, Семен Прокофьич! Боле не буду… Ух… Дай закурить, допек ты меня!..»

Обескураженный Голомаз протягивал ему папиросу.

…А солнце уже до половины неба докатилось: Красномостье, как на ладони!.. Почему так долго не зовет меня Голомаз?

Я окликнул Ваську:

— Сколько же ты, Василий Иванович, получаешь в месяц за работу?

— Тридцать рублей! — с готовностью ответил Васька. И добавил: — Новыми!

— Не маловато ли? При твоем-то здоровье…

— А зачем мне боле?.. Сколь не зашиби — все отцу отдай… А с его спросишь!.. Вот женюсь, заведу свою дворину — тогда и боле можно…

— А что отец-то?

— Жадный дюже… Такой жмот, что за рупь — зайца в валенках обскачет!.. И все выгадывает! У людей давно ланпочки по вечерам горят, а у нас ланпа об семи линий, на керосине… Сам всю зиму навоз по ночам с фермы возит на салазках, потому как сторожем на мэтэфэ работает… Летом без остановки веники вяжет и продает по пятьдесят копеек за штуку… оттого и Нюрку замуж никто не берет!

— Какую Нюрку?

— Сеструху младшую. И то — кому такой тесть нужен?

Я рассмеялся:

— Плохо ж тебе живется! Вот только где ты денег на водку берешь?

— А за это Семену Прокофьевичу спасибочки! Мы с им, как сучок с деревом!.. Он-то меня и разделиться с отцом надоумил, когда закупил у его для сельсовета сорок веников, а батя ему магарыч не поставил…

У Васьки мстительно взыграла душа:

— Ну отделюсь — я с его свое возьму! Я за им с двенадцати годов наблюдаю… По моим расчетам денег у его — пять тыщ сорок восемь рублей новыми! Хучь копейку зажилит — будет пятый угол искать!..

За моей спиной раздался голомазовский голос:

— Прошу, товарищ Ловягин!

Я заспешил в кабинет и в коридоре столкнулся с какой-то старухой в белом платочке. Глаза у старухи покраснели от слез.

Она заголосила:

— Да, детки вы мой родимыя!.. Ды, вас, должно, черти носють!.. Наскочил, как…

— Я ж не хотел! Я…

— Ладно! — вдруг успокоилась старуха. — Нешто я супротив тебя сердце имею! Это все Сенька-ирод!..

— Чо, баушк? — спросил со двора Васька. — Опять шиферу на крышу просила?.. Так он тебе и отвалит! Жди!

В кабинете председателя пахло сапожным кремом и дерматиновым диваном, Голомаз не предложил мне сесть, хотя стул напротив его стола пустовал. Молча закурил и так же молча протянул мне папиросу.

— Не курю.

— Куренье — тьма, а некуренье — свет! — задумчиво изрек Голомаз, глядя куда-то выше моей головы. — Что?

— Я молчу.

— А тебе и положено сейчас молчать… Сейчас я говорить должен!

«Ну, дай бог терпения!..»

— …Думаю, ты знаешь, зачем я тебя вызвал… Но о твоем преднамеренном опоздании на предпоследнюю сессию поговорим чуть попозже!.. А сейчас о главном… Так вот… Кгм!.. Пользуюсь слухом, что в прошлую субботу ты оскорбил нашего уважаемого восьмикратного лектора Афанасия Кузьмича Проталина…

— Я-а?!

— Именно! Сидя рядом с дедом Василием, ты воспользовался его сонливостью и незаметно нажал на курок…

— Это сплетня!

— Ты не ори! Тут тебе не клуб… Может, конечно, и сплетня, все может быть, но дыма без огня — не бывает!.. Но — я еще разберусь!.. А деду Василию пришлось сдать тулуп и оружие деду Евсею. Евсей хоть спать будет, но на рабочем месте — он до клуба не охоч… Только ты учти: если я разберусь и дед Василий будет реабилитирован — тогда держись! — Голомаз глубоко вздохнул и с тоской выдохнул:

— Ты понимаешь, чем это пахнет?

«Значит, деду Василию пришлось-таки сдать тулуп и оружие!..»

И как ни хватал меня смех за горло, я очень серьезно спросил:

— Чем… пахнет?

— А тем… — многозначительно сказал Голомаз.

— А все же чем?

— А вот тем…

И тут я улыбнулся, предоставив собой наглядное пособие для обозрения наивысшей угодливости:

— Раскаиваюсь!

Голомаз крякнул и как-то сразу сник. Потом расстегнул ворот гимнастерки и спросил:

— А?

— Виноват…

Голомаз предложил мне сесть, я сел, а он продолжил:

— Это хорошо, что можешь признавать свои ошибки!.. Так что свое решение закатать тебе выговор за опоздание на сессию я отменяю!.. Я ведь, учти, когда-то культурой всего района заворачивал! — Он достал из ящика письменного стола потрепанную брошюру «Справочник избача», развернул ее и протянул мне.

На развороте страниц переливалась всеми цветами радуги вклейка «Оформление избы-читальни внутри. Общий вид». Голомазовский палец уткнулся в картинку:

— Видал?

— Ага.

— Ну и как?

— Шикарно! Прямо — пыль в глаза…

Голомаз насупился:

— В Москве не дураки сидят!.. А что до шика и дороговизны — так на то они и картинки. Меня, к примеру, на фотокарточке собственная жена не узнает — артист, и все тут! Как говорится, с лица не разгадаешь подлеца. Что?

— Верно! Вы и сейчас… Хоть портрет пиши!

— Хм… — Он отвалился на спинку кресла. — Ты мне лучше скажи вот о чем… Сможешь ты оформить и наш клуб, как тут нарисовано?

— Запросто! — согласился я. — Начнем с побелки. По моим расчетам на это пойдет рублей двадцать, так что подпишите вот эту заявочку, и приступим.

Голомаз дважды прочел мое заявление, поцокал языком, потом вернул его мне:

— Денег у нас… По всем статьям перерасход!.. Но — не в них дело! Сейчас же сходи к товарищу Варавину — завтра в клуб явятся бабы колхозные и в общественном порядке такой марафет наведут, что… — Голомаз лихо щелкнул пальцами.

— А дальше что?

— Что — дальше?

— Допустим, побелку и помазку внутри и снаружи произведут женщины… А на стенах должна быть, сами знаете, наглядная агитация… Красивые картины для эстетического воспитания красномостцев, у нас нет задника для сцены и ни одной кулисы… Художник-то, к счастью, свой — Алеша Литаврин — он-то и бесплатно напишет картины!.. Но на все это — на холсты, масляные краски и фанеру, бумагу, цветную тушь и кисти, плакатные перья и зубной порошок, наконец, — на все это по моим скромным подсчетам…

Голомаз молчал. Голомаз думал. Кожа на высоком лбу его сдвинулась гармошкой, пальцы левой руки отстукивали дробь по настольному стеклу. Потом он спросил:

— А что это: эс-та-та… ти-ти-ти… ну в смысле воспитания?

— Эстетического?

— Ну!

— Заставить человека полюбить и ценить все прекрасное, вызвать у него это чувство!

Голомаз хлопнул себя ладонями по ляжкам:

— Скажи-ка!.. Сорок лет у своей Марьи Маркеловны дрессирую это самое чувство, а она… — Он достал из кармана галифе часы-луковицу и щелкнул крышкой: — Не с тобой бы мне такие разговоры вести, да уж к слову пришлось… — И зычно: — Василий!

Я моргнуть не успел, как на пороге кабинета беззвучно обозначился Васька Жулик:

— Тут я!

— Сколько метров холста мы брали в сельмаге для утепления дверей в сельсовете и подведомственных ему учреждениях?

— Сорок два метра и семнадцать сантиметров! — отчеканил тот.

— Где он?

— В конюшне, рядом с новыми вожжами висит!

— Немедленно пойди туда с товарищем Ловягиным и отрежь ему на… синтетические расходы тридцать метров и семнадцать сантиметров. Остальное — на место!

— Я завсегда!

Голомаз хотел сказать еще что-то, но не успел. По крыльцу простучали быстрые легкие ноги, дверь распахнулась, и в кабинет влетела Дина. Она положила на стол председателя ключи от культмага, заложила руки в карманы своего синего халатика, уставившись на Голомаза. Я не знаю, что видел своими воловьими глазами Семен Прокофьевич, но я увидел распаленное девчоночье лицо, на котором робко проступали слегка припудренные веснушки. И еще я увидел глаза. Не ярко-голубые, не с броской синевой, а, как тень на снегу, и очень человеческие…

Что-то засосало под ложечкой, и я на мгновение вдруг услышал собственное сердце.

Дина прищурилась и молчала. Председатель сельсовета еще больше набычился, покраснел, туго сцепил зубы, выкатив до предела глазищи. Так они и застыли на самую малость, а потом Голомаз спросил:

— По-ч-чему без разрешения?

Но Дина ответила тоже вопросом:

— А почему печи топить раньше времени запретили, товарищ Голомаз? — Чуть надломленные у висков Динкины брови взметнулись кверху.

Голомаз приосанился:

— Официального решения я не принимал, товарищ Калугина!.. Была такая устная установочка всем руководителям учреждений, в том числе и председателю сельпо товарищу Ворохову… Вы ему докладывали о создавшемся положении?

— По пять раз на день! Кстати, у себя в кабинете Ворохов установочкой вашей не воспользовался! Сидит за столом, как этот… ну, вылитый вы!.. Сидит и руками разводит: «Ташкент, мол, на дворе!» Тогда я и говорю ему…

Семен Прокофьевич вдруг зацыкал всеми зубами, заслонился руками от Дины, так что она сразу замолчала, быстро перелистал добрую стопку листиков на настольном перекидном календаре и ткнул пальцем в черную цифру:

— В этот день, товарищ Калугина, состоится очередная сессия сельсовета, тогда и…

— Это ж… бюрократизм! — крикнула Дина. И даже сапожком притопнула.

— …Тогда вы поймете, комсомолка Калугина, — Голомаз придал своему голосу необычайную торжественность и как-то мстительно сощурил глаза, — бюрократ я, как вы соизволили меня оскорбить, или не бюрократ!.. Оскорбить меня, который еще совсем мальчишкой вместе со своими ровесниками, в семнадцатом году махал шашкой и флагом!.. Махал ради того, чтобы таким, как вы, — он кивнул на ключи культмага, лежащие на столе, — доверили завоеванное добро!.. За это ли я махал шашкой, а?

Дина опустила голову очень низко, потому что до слез, должно быть, покраснела, и с отчаянием спросила:

— А до сессии? Замерзать, да?

Голомаз глубоко вздохнул и ответил с горечью:

— До сессии, товарищ Калугина, я никакой директивы спустить Ворохову не могу…

И тихо стало в кабинете. Так тихо, что было слышно, как позвякивают медали и значки на груди Голомаза, которые он немедленно стал протирать, да сопит и шарит у себя по карманам Васька Жулик…

Втроем мы вышли из кабинета. Васька предложил:

— Пойдем, отпущу материю!

Дина все еще нервничала:

— Нет, какой, а!.. Да на него писать надо в… не знаю куда!.. И напишу!

— Пойдем, что ль! — торопил Васька. — Опосля напишете!

— Дочка! — окликнула Дину стоявшая на крыльце давешняя старуха. — Я счас письмо получила от внучека Саньки, а прочитать не умею… Уважь, а?

Дина осталась с ней, а мы с Васькой пошли в конюшню.

Конюшня больше походила на хозяйственный склад. Стойло для Рюрика занимало лишь один ее угол. Остальной метраж занимал кирпич, сложенный аккуратными штабелями, пакеты шифера, ящики и доски-сороковки.

Васька сдернул с перекладины штуку холста и принялся отмерять от нее нужный кусок кнутовищем. Он уверенно мерял, Васька, потому что заверил, что его «измеритель» — сам продавец хозмага Захарушкин. Я ткнул ногой ящик с гвоздями:

— Ну и добра у вас здесь!

— А как же! — важно отозвался Васька. — На то он и поставлен, товарищ Голомаз!.. Только к осени тут ничего не будет, по кирпичику, по шиферинке, по гвоздичку — все уплывет, и не к бабке Беснихе, что ноне шиферу домогается! Понял?

— Это почему ж бабке шиферу не достанется? Куда уплывет-то?

— На кудыкину гору! — хмыкнул Васька. — Крыша-то у бабки всамделе худая, да разве так просят! Шифер по-людски просить надо, — Васька щелкнул себя по кадыку, — а не заявления на него писать!.. Их, заявления, куда пишут? Их пишут в милицию — там завсегда учтут и разберутца!..

Васька ловко швырнул остаток холста на перекладину:

— На, неси и развешивай на видных местах!.. Заговорились мы тута…

Меня догнала Дина. В руках она держала письмо и фотокарточку.

— Послушай, Степ! Бабке этой шифер нужен, а Голомаз не дает! А у нее внук, которого она воспитала, как мать, в армии служит — вот от него письмо. Она дала. Ты погляди!

С фотографии из гермошлема на меня смотрело курносое личико паренька. Остальное дополнял скафандр.

— Ай да космона-а-авт! — улыбнулся я определив халтурную декорацию бродячего фотографа. Но — очень похожую декорацию.

— Ну! — прыснула Дина. — А самое интересное в письме! Слушай: «Служба моя, баушк, трудная. В каких частях служу — писать не положено. А недавно побывал там, где и немота, и глухота, и не покурить, не… (следующее слово было жирно зачеркнуто). Скоро буду дома. Дам телеграмму…»

Дина перестала читать, спросила:

— По-твоему «немота» и «глухота» — где?

— Н-ну, в подводном танке, например, а может…

— Знаешь что-о! — вкрадчивым голосочком протянула Дина. — Надо показать Голомазу фотографию и письмо!.. И вообще, насчет космонавта намекнуть, а? Тогда…

— Он даст бабке шифер! — уловил я Динкин замысел.

— Договорились! И… куй железо, пока горячо! Иди к Голомазу и «пробивай» шифер, ладно? А вечером в клубе мне расскажешь…

Ну как я мог отказать ей?..

Я вернулся в председательский кабинет. Семен Прокофьевич был занят. Он ловил крупнющую зеленую муху на окне и не заметил моего вторжения, хоть я предварительно и стучался.

Муха не давалась. Она сновала с «глазка» на «глазок», потом перелетела на другое место и потащила за собой семипудовое тело председателя. Он, изловчившись, прижал ее к стеклу — стекло хрустнуло и раскололось. Председатель смачно выругался, припомнив какого-то святого и недорезанную банду Фомина.

И вот тут-то я самым категоричным образом заявил:

— Семен Прокофьевич! Бабке Беснихе нужно немедленно отпустить шиферу, иначе дело плохо!

Председателя как по уху ударили. Он прохрипел:

— Что-о-о?!

Я понял, что говорить больше ничего не надо и молча протянул, а точнее — всунул ему в руки письмо и фотографию. Семен Прокофьевич прошелся вокруг стола два раза, на ходу поглядывая на письмо. Остановившись, цепко уставился на карточку. Смотрел минуты три. И — шепотом:

— Думаешь — того? — он начертил у себя над головой пальцем несколько витков.

— Наверняка.

— И как этот Санька туда пробрался? — недоверчиво спросил он самого себя. — Первый же обормот в Красномостье!

И опустился на стул. Я указал на строки про «немоту» и «глухоту»:

— Тут вот почитайте!

Голомаз прочел трижды и выдавил:

— А?

— Ага.

— М-м-м…

— Вы понимаете, товарищ Голомаз! У бабки внук, фактически сын, космонавт, — а крыша в доме у космонавта худая! Это ж международный скандал! Что скажет Никсон!

— Ты меня не учи… — забубнил Голомаз в угол кабинета. — Старая ведьма!.. Что?

Я промолчал.

— Василия сюда! — гаркнул он.

Жулик вытянулся перед столом своего начальника.

— …Немедленно заложи Рюрика и самолично отвези Беснихе сто шиферин! — ударом кулака об стол он как бы наложил резолюцию на свое скоропалительное решение.

Васька выпучил глаза:

— Грабеж у нас ноне… середь бела дня, Прокофьич!

— Выполняйте!

Ваську как ветром сдуло. Я хотел тоже улизнуть, но Голомаз остановил меня:

— Как думаешь, в случае чего, встречу организовать нужно? Со всеми почестями, как положено!.. Прессу пригласим, оркестр из райцентра…

Не ожидая ничего подобного, я слегка струсил:

— Вообще-то, знаете ли… Тут дата нужна точная и потом…

— Решено! Митинговать буду я!.. А цветочки, разные там песенки, стишата и поздравления — твоя забота, а также вверенного тебе коллектива! Распланируй!..

«Н-ну, дела-а-а! — сокрушался я по дороге к дому. — Как бы не вышла мне боком эта «космическая проблема»!.. Ишь, распланируй… А с кем?.. Ну что ж, поживем — увидим…»

День двадцать второй

Председатель колхоза Вадим Сергеевич Варавин слыл на селе очень уважаемым человеком. Я уже знал о том, что он «с царьком в голове», что рожден хозяйственником и, бывало, на колхозном собрании перечислял наизусть десятки фамилий колхозников и сумму (с точностью до копейки!) заработанных ими денег в году. Случалось, что Сухоречка после дождя выходила из берегов и затапливала на лугах стога сена. Тогда Варавин подсчитывал в уме, сколько пропадет сена в основании каждого стога, который примерзнет к земле, едва только хватит мороз. Но виду не подавал, что на сердце у него тяжело — крестьянская жизнь не любит слабых, сшибает с ног…

Когда я пришел вправление, Варавин был у себя. В большом кабинете председателя голубым светом весны освещены чинные ряды стульев вдоль стен, карта колхоза, телефон и будильник на письменном столе, за которым и сидел председатель колхоза.

Это был совсем маленький человеке тяжелым подбородком и с глазами, давящими холодком. Лицо красновато и, пожалуй, несколько большеносо.

— Милости прошу, присаживайся… — голос чуть с хрипотцой, очень тихий, заставляющий прислушиваться с особенным вниманием.

— …Наслышан, наслышан о твоем приезде, а о делах пока, конечно, рановато!.. Скажу сразу: к зиме будет отстроен новейший Дом культуры, наш — колхозный! И если ты не сбежишь от нас, не утратишь интересу мы тебе будем платить в два раза больше!

— Спасибо, но я о сегодняшнем клубе хотел поговорить…

— А что о нем говорить?.. Разве помимо клуба дела сейчас нет? Вон, с наглядной агитацией у нас завал по всему колхозу… Ну пойми сам: все сводки да сводки в районных газетах… А все ли их читают? А если и читают, то не каждый сразу в длинных списках сводок отыщет свой колхоз… Так что ты сразу выбирай правильную дорогу, чтобы идти наверняка…

— Но что от меня требуется, я пока…

— А тебе на это много не потребуется! В первую очередь тебе должно быть важно не только то, что вокруг хозяйства делается на бумагах и арифмометрах… И не приоритеты, бог с ними, а людская заинтересованность, колхозная прибыль… Скажем, напишешь ты плакаты, оформишь все в диаграммах и везде — на сто процентов. Глаз, конечно, радуется, но ты должен знать, что бумажная правда не стоит ломаного гроша!.. Надо прислушиваться к людям и, внедряя эту самую агитацию, надо помнить о них. В этом вся соль твоего дела!.. А люди у нас, что твой барометр… И вот, когда ты узнаешь каждого — сам поймешь, где правда, а где кривда и где нужный лозунг или концерт той же агитбригады… Это одна сторона дела, так сказать, каждодневная и организационная. Я надеюсь, ты понял? — Варавин пристально, изучающе посмотрел на меня. — Другая сторона — это сторона, касающаяся… Как бы лучше выразиться, искусства, или твоего активного творческого начала… Сам-то я практически не смогу и частушку спеть, но теоретически прикинуть могу… Ты бывал в больших городах?

— Сам горожанин.

— Что ж на твой взгляд ценится больше всего в концертах и сокровищницах любого музея?

— Ну, если судить о программах концертов, то дело прежде всего в…

— Тут дело! У нас в селе! — Варавин прихлопнул ладонью по столу, не дав мне ответить на его вопрос. — Одежда, вышивка, резная красивая утварь, костюмы и обряды, хороводы там разные, которые умели водить на лапотошной Руси, той самой Руси, что породила Шаляпина и Есенина, Пушкина и Кольцова!.. Ведь не от пластинок же и магнитофонов они зародились? Они от нас — сельских жителей!.. Мы же, порой, колыбели настоящего искусства рушим всякими джазами и «измами»! Рушим ведь? Рушим!.. Вон у соседей, в Родничках, проходило расширенное совещание животноводов… Ну и наши, стало быть, приехали… А после — концерт нам показали… Так их завклубом, тоже дипломированный, насобачился петь не то на итальянском, не то на английском языке!.. Три пота согнал, но выдал такую программу, что у меня голова ватной сделалась… А уж оркестр!.. Но уж если мы отстроим дворец, то в нем столько комнат сделаем, чтобы каждая стала маленькой колыбелькой: тут певцы, там танцоры, а там резцы или кружевницы… Да-а-а… Тут тебе и карты в руки…

— Но это, когда отстроим! А что же сейчас?.. Я ведь к вам зачем шел? Дайте наряд, и пусть женщины произведут побелку в клубе. Там же…

— Знаю! — Варавин закурил и как бы не заметил моей просьбы. — Ты уж не суди, что я сразу тебе все высказал. Привычка! Не то забудешь и, как говорится, раскаешься вчерашним днем… А наряд я тебе давать не буду… Ты по какой дороге сюда шел?

— По Боковой улице… Думаете, обратно блудить буду?

— Н-нет! — поморщился Варавин, — Ничего я не думаю! Я хочу сказать, что дорога эта, как ты, должно быть, заметил, сравнительно ровная. Ровная?

— Дорога хорошая, — я все никак не мог понять Варавина, — засыпана щебенкой совсем недавно…

— Вот именно! А год назад там сами черти ноги ломали… Черти-то ломали, а люди, есть у нас и такие, писали жалобы вплоть до области, что Варавин о них не заботится, что до дорог у него руки не доходят. Ну и дописались!.. Собрал я однажды бригадное собрание, на которое в основном явилась вся Боковая улица, и спросил: «Кто не в состоянии засыпать щебенкой напротив своего двора один метр дороги — прошу подняться и объяснить причину, желательно уважительную!..» А надо сказать, что щебенки этой у нас в Криничном яру навалом… Спросил я, значит, людей и сижу жду. Время регламентировано, все честь по чести… Прошло более десяти минут — никто объясняться не собирается. Сидят, покрякивают, потом слышу, шумок добродушный прошел… Тогда я снова поднимаюсь и говорю: «Ну, коли ясна задача, — до следующего воскресенья выполнить немедленно!..» — «Вон ты куда-а-а!..» …И что бы ты думал?.. К воскресенью пятьсот метров дороги, как с конвейера!.. За исключением метрового огреха напротив… голомазовского двора. Ну, это понятно и простительно метр-то персональный!

— Ясно! — усмехнулся я: мол, чего с дурака спросишь.

Варавин загасил окурок, хрустнул костяшками пальцев:

— Не такой он простак, как ты думаешь!.. Не прошло и недели, после «открытия» дороги, как Голомаз уже речь держал на сессии райисполкома: «Не знаю, мол, как в других селах воюют с бездорожьем, а мы в Красномостье эти вопросы решаем запросто!..» Закончил под аплодисменты и был таков… Да-а-а… Советская власть не в рубашке рождалась, иные болячки до сих пор живут. Но — на здоровом теле долго не проживут!.. Ну, так ты понял, к чему я о дороге-то? — неожиданно закончил Варавин.

— Побелить в клубе своими силами?

— Добро! — улыбнулся он. — Сходи на молочную ферму, с баяном сходи, там у нас молодежь, «Эврика», словом, поговори с девчатами, с комсоргом поговорим, и в ближайший выходной наведите порядок, в клуб. Транспортом обеспечу! Договорились?

— А получится ли? — засомневался я. — Человек-то я тут новый?

— По «щучьему велению» ничего не делается, дружище! В первый раз не получится — во второй наверняка! Так-то вот… — Он протянул мне руку: — Ну, счастливо тебе! Некогда мне, а то бы еще потолковали… Ты заходи почаще, мы же лица руководящие!

Он тихонько хохотнул. Запросто так, по-отечески…

День двадцать пятый

За Сухоречкой, за лугом, поросшим старыми и молодыми вербами, белели и днем и серенькой ночью шиферные крыши длинных корпусов молочной фермы. А дальше — зеленое пространство озимей.

Захватив с собой баян, я отправился на ферму. Оделся налегке — слава резиновым сапогам и нейлоновым курткам!

Откровенно говоря, я не думал о предстоящем разговоре с девчатами, не думал, как буду говорить о предстоящем воскреснике и о репетиции песен — о самодеятельности, — потому что оратор из меня никудышный, тем более — агитатор… Одно спасение — баян. В нем-то я не сомневаюсь…

…О делах на ферме я уже кое-что знал от комсорга — Виктора Демина. Этого здоровенного парня, широкоскулого, с зеленоватыми глазами, было интересно слушать, наверно, потому, что Виктор и рассказывать умел и в малом деле видеть гораздо больше. И хоть был он освобожденным комсоргом, но вовремя сева и страдной поры возвращался к своей старой профессии — шоферил или работал на тракторе. «Для того, — утверждал он, — чтобы меня дармоедом не называли! Языком — что? Слышимость одна… А вот когда на борозде три пота за три нормы сгонишь — тогда для других и двух слов хватит: работать, мол, надо!..»

О ферме он говорил мало, все советовал самому сходить туда: «Тогда и сверим наши мнения!» Однако он рассказал о том, что два года назад, сразу после мартовского Пленума, на ферму пришли работать вчерашние десятиклассницы. Они пришли туда всем классом, и ферма стала комсомольско-молодежной, а девчонки придумали ей название — «Эврика». Варавин не возражал против такого названия, оставив на ферме лишь заведующего Илью Фролова, хитрого и дошлого, которого девчонки окрестили «Пережитком», и Марфу Шеметову — старейшую доярку. Ее-то девчонки полюбили сразу и назвали своей «бригадиршей». Был еще учетчик, но с ним вышла история особая…

…Я выбрал тихую дорогу, позади огородов, грязную, но хорошую тем, что по ней не ездят машины.

Было около полудня. В небе, подметенном волглым весенним ветром, в ослепительной синеве купалось солнце. Земля курилась легким дымком, а воздух светился, насыщенный блеском мокрой земли и деревьев.

Я шел и думал о себе как бы со стороны, — о парне, у которого много песен и которому очень хочется жить. У этого парня рабочие руки, легкие ноги и доброе сердце (на Зину-Зиночку, так жестоко оскорбившую «чюйство» этого парня — никакого зла! И памяти о ней… тоже!) и вообще…

Я даже замедлил шаг и чутко прислушался к тому, как стучит в ребра сердце. Оно стучало исправно, ровно и весело. Стучало, как ему и положено, и гнало по жилам молодую кровь. Хорошая машина!..

Я пришел на ферму в то самое время, когда после обеденной дойки доярки еще не управились, и их голоса слышались откуда-то из-за корпусов. Корпуса добротные, из белого кирпича. Вот только телятник деревянный, крытый соломой. Он портил всю композицию своими подслеповатыми окошками и плетнями, которыми был огорожен. Но рядом строился новый. Я обошел вокруг этой стройки. Ничего тут особенного не было, просто пахло сырым цементом, сосновым тесом и еще — чуть кисло — железом от ящика с гвоздями. Однако, легко было понять, каково было положение дел в колхозе!

Рядом с фермовским двором — чисто выбеленное общежитие для доярок, с флагом над козырьком крыльца. Я остановился у порога и осмотрелся. За спиной, из глубины корпуса, послышался девичий голос:

— Девочки! Должно быть, опять кто-то из редакции приехал!.. Двор обнюхал — на общежитие нацелился…

— Не бойся, он к нам не зайдет! Небось у Пережитка цифры выудил, а сейчас природу списывает…

— Внимание! Читаю номер районки, который еще не вышел!.. Та-ак! Ага, вот! На третьей странице в верхнем углу очерк «Двенадцать»!

— Ха-ха-ха! Как у Блока?.. Ну тебя, Надька!

— Тише! Продолжаю читать!.. «Полдень. На небе ни облачка.

Травка зеленеет и солнышко блестит. Я подхожу к молодежной ферме и вижу группу коров Шуры Найденкиной, которая, родившись, произнесла первый звук: «М-му-уу!..»

По корпусу порхнул хохот.

«…— Легкий ветерок колышет коровьи хвосты. Двенадцать коров — двенадцать хвостов… Двенадцать доярок, недавних десятиклассниц. Им было по двенадцать, когда они впервые на экскурсии на ферме слушали старейшую доярку Марфу Петровну Шеметову, которая уже тогда проработала на ферме двенадцать лет, двенадцатый год являясь депутатом сельского Совета…»

И опять дружный смех оборвал буйную Надькину фантазию…

Я поспешил в общежитие, опасаясь стать тоже каким-нибудь «двенадцатым». А что? Не исключено, что в Красномостье я уже двенадцатый заведующий клубом за последнюю пятилетку.

В жарко натопленном общежитии плотно устоялся запах молока, терпкий, приторно-кисловатый. Вдоль стен — аккуратно заправленные кровати. На некоторых лежат рукодельные пяльцы с незаконченными вышивками. Стены и простенки обклеены репродукциями картин из журнала «Огонек», фотографиями киноактеров. На самом видном месте… «Указ об усилении ответственности за мелкое хулиганство», по тексту которого черной тушью было выведено: «Смерть Титкину!»

За столом рылся в бумагах человек лет сорока пяти — плосколицый, с вдавленной переносицей, замухрышистый мужичонка. Я поздоровался и назвался. Мужичонка поднял глаза — на приплюснутый лоб взлетели две бурые отметинки. Брови.

Угодливо улыбнулся и предложил сесть на табурет, а сам все улыбался своей не то глуповатой, не то хитрой улыбочкой. Потом вздохнул легонько и начал елейным голосочком:

— Все ясно, голубок! А я — Илья Фомич Фролов, заведующий вот этим молочным заводишком… Газетки принес?

— Нет, баян…

— Ба-я-ан?! Для чего?

— Для производственной гимнастики! Знаете, по радио передают в полдень: «Руки на бедра, ноги на ширине плеч…» Под музычку…

— О-о! — удивленно пропел Фролов. — О-оу! — И посмотрел на меня, как на чокнутого. — Да ты знаешь, куда ты пришел?! Тут у моих гулюшек эта самая гимнастика с утра до ночи! Они тебя с твоей музычкой могут знаешь куда послать?

— Не знаю. А может, им понравится?!

— Эх, голубок…

— Степаном меня зовут!

Фролов заговорил негромко, назидательно, без передыху:

— Ты пойми, что им, как чуть что поперек, — перышки от тебя посыпятся! Ты, скажем, предложишь им построиться для этой самой гимнастики, а Марфутка Шеметова, змей-баба, кэ-эк пошлет тебя, кэ-эк зачитает… У их тут круговая порука! Один за всех, все за одного. Знаешь? То-то!.. Ты погляди на доску показателей… Вон Шурка Найденкина на седьмом месте, а надой у ей, как у Агашиной Надьки, даром что Надька на первом месте… А почему? Азбука так устроена! И ежели расходятся надои, то на два-три литра… Поначалу, когда был учетчик, все шло чин по чину: и места, и премии, и все такое… И критика была! Я им внушал, опять же, Вадим Сергеич, ну и прочие голуби из району…

— А куда ж учетчик девался?

— Очень просто! — Вздохнул Фролов. — Он, може, как и ты вот, гимнастики какой-никакой хотел, а… Парень — голубь! Гнул свою линию, за учет горой стоял, а нынче на разных работах вкалывает Павлуша Титкин…

— Этот? — Я кивнул на «Указ об усилении…», по которому был написан приговор «Смерть Титкину!».

— Он самый… Неженатый, избалованный… Работал тут давно, еще до комплектации наших гулюшек. «Эврики», то есть… С молодухами работал. А они — известно: «Павлуша, да Павлинчик, да соколик…» Ну, соколик, стало быть, и стал мудрить: какая ему приглянется — у другой урвет, а симпатии своей припишет. А долг, он платежом красен…

— За такие штучки надо бы…

— Правильно, голубь мой! И я ж про то говорю… Сделали, стало быть, эту «Эврику», а Павлуше в радость: сразом двенадцать красавиц привалило! Стал он мудрить, да не вышло. Вызвали Варавина и такой митинг устроили, что — гулюшки мои-и-и!.. Поскольку, говорят, мы добиваемся высоких надоев, и работаем на совесть, и получаем поровну, то дескать, суточный надой сосчитать очень даже просто и без прохвоста-учетчика!

— Так и сказали — прохвоста?

— Это что! Это цветочки!.. Ты, говорят, Пал Ферыч лучше, лучше за коровами наблюдай и построже учитывай, какая снизила надой, а какая прибавила, а там твое дело: приглянется тебе «Зорька» — «Крали» урви, а ей припиши… Тут, говорят, мы даем тебе полную волю, а себя мы и сами учтем!.. За коров же будем благодарны и мы и зоотехник!.. А Петровна наша и вовсе не по-печатному с им объяснилась…

— Как — не по-печатному? — засмеялся я.

— А так — в книжке вместо таких слов точки ставят, а она безо всяких точек, наскрозь! Ладно… Павлуше бы смолчать или прощения попросить, а он в бутылку полез… Тут Надька Агашина, ох, востра девка, вносит предложение:«Поскольку мы почти как бригада коммунистического труда — обойдемся без учетчика! Сами будем учитывать на общественных началах, по очереди!.. Смерть Титкину!..» И «уря», стало быть…

— Вот это да!

— Да не очень! Тут эти общественные начала — как магазин без продавца. Приходится мне за ими следить, а они меня проверяют. Учет — комар носа не подточит, но мороки мне!.. Эх, голубь!..

Застукали в сенцах легкие ноги, послышались звонкие девичьи голоса. Фролов снова уткнулся в свои бумаги, предупредив меня:

— О, идут! Ты, голубок, с ими полегше, гни свою линию в счет гимнастики, но палец в рот не клади!

«Дернуло меня за язык с этой гимнастикой!.. А Фролов вроде поверил… А может, придуряется?.. Черт его поймет, «голубя» этого!..»

Девчата зашли в одинаково синих халатах. Здоровались вразнобой: «Здрасьте!», проворно снимали халаты, поправляли прически, мельком косясь на зеркало в углу над умывальником. Меня, казалось, не замечали. Но вот разделись, расположились по-домашнему на койках, в простеньких платьицах, и теперь уж откровенно поглядывали на меня не без любопытства. У меня загорелись уши, я не знал с чего начинать, но Фролов понял, видимо, мое смущение и опять заворковал своим елейным голосом:

— Это, гулюшки мои, наш новый завклубом, а точнее — избач наш!..

И ко мне:

— Назовись-ка, голубь!

— Илья Фомич! — остановила его тоненькая девушка с глазами в пол-лица. — Избач — это пережиток!

Девчонки прыснули.

— …Это во-первых. А во-вторых, у нас что — голубятня или общежитие?

— Скажи, какой ласковый! Все голуби да гулюшки… А я видела, как вы вместе с ветфельдшером этих самых гулюшек наловили полмешка под крышей ветучастка! К чему бы, а?

— Так ведь приучить хотел! — не моргнув глазом ответил Фролов. — Райская птица!

— Девочки, вы слышали — при-учить! Петровна, поясни массам!

Лицо у Петровны улыбчивое, сдобное, никак не вяжется с ее грубоватым голосом:

— Брех ты, Илья! Все знаем! Вы этих голубей поели за пьянкой у себя дома! А еще с вами Гаврилка Семин был! Твоя же баба сказывала!..

Фролов согласился:

— Ну грешен малость, ну и что?

— Ха! Малость! — фыркнула большеглазая. — Да тебе дай волю, ты и с нами согрешишь — общипешь и в котел, раз мы тоже «гулюшки»!

Но Фролов был неотразим:

— Эх вы-и! Не стыдно вам при стороннем человеке позорить своего начальника?.. А ить он не ко мне — к вам явился, и не лясы точить, а заниматься своим непосредственным делом — проводить с вами производственную гимнастику, поскольку имеет к тому специальную директиву от самого… этого…

— Чего, чего-о? Гимнастику?! — переспросила Надя Агашина.

Девчонки недоуменно замолчали.

— Да шутит он! — подал наконец голос и я. — Познакомиться с вами пришел, хотел попросить вас… помочь мне навести порядок в нашем клубе, ну и вообще… А поскольку говорить красиво не умею — прихватил баян, на всякий случай! Может, думал, пригодится…

— А про воскресник мы уже знаем! — сообщила Надя. — Так вы и есть тот самый, про которого нам Виктор рассказывал?

«За то, что про воскресник сам рассказал — молодец, а вот что он про меня наплел?.. Ну ладно!»

— Ох, Надька! Вечно ты как… не знаю кто! — осадила Надю круглолицая, крепкая девушка. — Ничего он не рассказывал!

— Слышь, парень, сыграй! — попросила Петровна. — Чего воду в ступе толочь?.. Дай-ка «Страдания!» Умеешь?.. Или вас там в городе судорожным танцам обучали?

Я взял баян. «Страдания» я знал, и еще как знал — все двенадцать колен! Мне на эти «Страдания» пуговиц на баяне не хватает!..

Минуты две молчали настороженно. Потом Петровна вдруг вышла на середину комнаты, притопнула ногой и гибко, легко проплыла по кругу, остановилась возле Фролова, точно приглашая его на танец, зачастила:

Я по городу гуляла,

Узнавала: «Чо-почем?» —

Юбку модную видала:

Шито-крыто — ни на чем!..

Конечно, нельзя было не улыбнуться, да и не только мне — засмеялись все, кроме… Фролова. Он смотрел на Петровну с таким лицом, словно у него донельзя разболелся зуб. Петровна же прошла еще круг и села рядом с Шурой Найденкиной, кивнув ей мол, чего молчишь-то! И Шура откликнулась:

Мы девчата не такие,

Как стиляги городские —

Мы не мажемся духами

И гуляем с пастухами!

Тотчас же высоким голосом отозвалась Надя:

Председатель сельсовета

Спал всю зиму, спал все лето,

А проснулся после лета,

Глянул — нету сельсовета!

«Ого! Не ожидал здесь подобной сатиры!.. Ну и ну! Для концерта — коронный номер!..»

И опять басила Петровна:

Нынче, милые девчонки,

Не былые времена:

Кладовщик украл цыпленка,

Штраф платил — за кабана!..

— Ай да Петровна!

— Люб, чего молчишь?..

— Илья Фомич, попросим!..

И вот тут-то Фролов не выдержал. Он, видимо, заподозрил что-то неладное в этой затее с баяном, с побелкой, да и вообще, на будущее… Встал над столом, пригладил рыжий пушок на темени и высказался:

— По мне, дорогие гулюшки, идите и делайте побелку хоть во всех учреждениях советских, а также хороводы всякие и прочие нумера можете выкидывать где хотите… Но у меня тут не концерватория! Я Вадим Сергеичу…

Загалдели так, что Фролов вытянулся над столом, возверз руки к потолку и пискляво крикнул:

— Слухай сюда!

На миг затихли. Фролов снова придал своему голосочку прежнюю смиренность:

— Вы должны знать, гулюшки мои, что от песенок ваших под его баян коровы молочка не прибавят, нет…

— Как знать, говорят, что под музыку…

— Верно, Лен! В ресторанах, вон, целые оркестры держат, а в районной столовой уже который год магнитофон «Каким ты был…» накручивает, даром, что песня столетняя…

— Да их рассольник без музыки не проглотишь!

— Ах ты, гулюшка моя! — распалялся Фролов. — Тут тебе не ресторан, а ферма, и производит она не рассольники, а молоко…

— А вы любите хоровые песни? — это я спросил у него, чтобы как-то осадить строптивого заведующего.

Он, осекшись, помолчал и ответил:

— А почему бы и нет! На Первое мая — можно!.. На покров день, к примеру… И опять же, какая закусь. Иной раз такой хор получается, хучь святых выноси!

— Голубями закусывай, не сопьешься, поди! — отрезала Петровна.

— Уу-у, пережиток!

Фролов махнул рукой и сел на место.

День тридцатый

Если бы меня спросили: «Веришь ли ты в молодежь?» — я бы не задумываясь ответил: «Тот, кто не верит в молодежь — не верит ни во что!..»

…Еще не было и восьми утра, а я уже выносил из клуба на улицу кресла через широченные двери запасного выхода. Утро обещало хороший день. Медленно отступал молочный туман. Открылись синие дали. Над ними золотым караваем повисло солнце.

Первыми пришли Надя Агашина и Шура Найденкина. Надя — очень красивая девушка. Огромные глаза ее светлы — то ли серые, то ли в голубизну, а уголки их оттянуты к вискам и чуть приподняты. Скулы отчетливы и тверды, а губы толсты, выпуклы и ярки — вот какая девушка Надя Агашина!.. Шура — тоже складная и полная, чуть задумчивая, с едва заметным белым шрамиком на переносице. Алешка говорил, что если ей станешь что-нибудь «заливать» (в смысле трепа), — она сразу краснеет…

Девушки поставили на край сцены свои ведра со щетками и халатами и тоже стали выносить кресла. Вот так, запросто, втроем мы начали свой воскресник. Девчонки разговаривали меж собой вполголоса, изредка пересмеивались. Чтобы развеять едва уловимое стеснение между нами и затеять разговор подольше, я спросил:

— Девочки, а как у вас насчет будущего?

— Как у всех! — хитро сощурилась Надя: — Да здравствует коммунизм — светлое будущее всего человечества!.. Кстати, вон там написано! — Она указала рукой под потолок над сценой.

Шура тихонько засмеялась. Я тоже улыбнулся пошире:

— А в личном смысле? Ну, например, учиться дальше?

— А мы учимся. — Уже серьезно ответила Шура. — Заочно. Надька на втором курсе сельскохозяйственного института, а я в зоотехникуме… Остальные девчонки — кто где…

Дальше разговор, не пошел — шумно подошли остальные во главе с Петровной. Последней прибежала Дина. Пока девчата переодевались в гримировке, подъехали Алешка и Виктор Демин на паре лошадей, запряженных в возок, на котором стояли бочка с водой и ящик с толченым мелом. На следующей паре — еще трое ребят. Они привезли «козлы» и длинные доски. Словом, через десять минут Алешка давал последние указания:

— Девчонкам — белить, а вам, мужчинам то есть, на руках их носить от стены к стене вместе с козлами!.. Я — кочегарить буду, вода-то, что сердце у Надьки Агашиной!..

Работали споро. Остро запахло мокрым мелом. С потолка гулко сыпались девичьи голоса, ударялись в старенький экран над сценой и рассыпались вдребезги. Виктор Демин оспаривал преимущества «Жигулей» — ребята возражали, но не очень, потому что таковых пока ни у кого не было.

Алешка вертелся (я заметил это!) возле Дины и не видел, какими глазами посматривала на него Надя Агашина. Среди этого гвалта вдруг раздался басок Петровны:

— Слышь, завклубом, где ж твой баян?

Свою «бригадиршу» дружно поддержали девчата. Я не заставил себя ждать:

— Что играть?

— Давай нашенскую! «Туман яром…» знаешь?

— Пока не знаю… Но вы начинайте, я подыграю!..

Низким голосом начала Петровна:

Туман яром, туман яром…

Ей отозвался высокий подголосок — Надя Агашина:

Туман яром — ничего не видно…

Мелодия была протяжная, грустная… Едва я скользнул по клавишам, подбирая мотив, как за моей спиной раздался бодрый голос председателя сельсовета:

— Пламенный привет инициаторам чистоты и порядка!

Девчата оборвали песню, а Голомаз спросил:

— Почему песни похоронные?.. Где комсомольский задор?

Он стоял широко расставив ноги, заложив руки в карманы кожаной тужурки. Лицо его решительно ничего не выражало, разве только было краснее обычного.

— Ты, Прокофьич, по делу или… как? — осведомилась Петровна.

— Я без дела не живу! — сказал Голомаз со значением. И ко мне: — Попрошу, товарищ Ловягин, в твой рабочий кабинет! — И прошел в гримировку.

За тума-а-ном, за тума-а-аном… —

снова затянула Петровна, а я пошел следом за Голомазом.

В гримировке Голомаз расположился за моим столом и милостиво разрешил сесть мне напротив. Сам достал из кармана галифе свернутую в трубочку тетрадь, разгладил ее ладонями на столе и осведомился:

— Тебе известно, что наступает агитационно-кампанейская пора?

— Что, что?

— Посевная!

— А-а-а…

— И не только она!.. На носу Майские праздники, а у нас по Красномостью ни одного конкретного боевого лозунга!.. И в полевых станах так же!..

— Почему? Полевые станы мы оформили еще на прошлой неделе! Тут вы, Семен Прокофьевич, проглядели! — отпарировал я. — И лозунги на вагончиках прибили с Виктором самые-самые!.. И вагон утеплили этими лозунгами и вообще…

— Знаем мы эти лозунги! — криво усмехнулся Голомаз. — Я потому и пришел нынче… Ночь не спал, но тексты изобрел! Твоя задача — красочно написать их и развесить в соответствующих местах!

— Какие тексты?

— Слушай! — он развернул тетрадь. — Во-первых, для полевых станов… Вот, значит… Ага! «Запомни: на машине ты — проверь-ка гайки и болты!», «Минутный простой — желудок пустой!» А? — он торжествующе поглядел мне в лицо.

— Какой… желудок?

— Общественный! Не посеешь вовремя — откуда урожай?.. То-то! Соображать надо! Это тебе не на гармошке пиликать…

— Н-но…

— …К майским же праздникам — каждому общественному месту нужен… Ну и клуб, — продолжал Голомаз, — я тоже не забыл, хоть ты тут обязан думать… «Ты в клуб на лекцию пришел — не плюй на стены и на пол!..» Пока все! Действуй! — он всучил мне тетрадь.

— А на ферме? — вдруг спросил я.

— Что — на ферме?

— Лозунг-то…

— М-м-да… Упустил, брат!.. Подумаю…

— Запомни, что на ферме ты — блюди колхозные гурты! — объявил я Голомазу. Тот выпучил глаза, крякнул. Потом недоверчиво спросил:

— Сам… придумал?

— Ну!

Голомаз встал, протянул мне руку:

— Признаться, я о тебе был худшего мнения…

— Семен Прокофьевич, я и для сельсовета могу придумать!

Он остановился у дверей, обернувшись, сказал назидательно:

— Сельсовет я без тебя обдумаю!.. Ты пока готовое нарисуй.

И ушел. Я посмотрел на тетрадь, подумал: агитационно-кампанейская… голомазица. И вздохнул. Не мог же я эти слова сказать ему прямо в лицо: мне был совсем ни к чему председательский гнев в светлый день воскресника.

…А с побелкой к обеду все было кончено. В клубе устоялся запах мокрой глины и мела — необъяснимо родной запах из моего детства, когда мать делала субботнюю уборку в комнате, а мне приказывала разуваться в сенцах и ходить босиком только по половикам…

* * *

Земля не заставила себя ждать. Ударил по степи острый солярковый запах, резкой чернью вызвездились окоемы, а ночами плавали по полям желтые пятна тракторных фар.

…Алешка закончил задник для сцены и теперь возился со своей картиной, обещанной еще в начале весны. Он выписывал какую-то веточку на холсте и объяснял мне, что Надька Агашина — его симпатия, что эта самая Надька:

…не желает понимать, что духи «Ландыш» не могут гармонировать с запахом парного молока;

…что он, светоч сельских живописцев, до сих пор не признан за пределами Красномостья;

…что все равно его признают, и тогда уж он отыграется за все свои неудачи…

Словом, Алешка сел на своего конька, и я прервал его:

— Слушай, махнем завтра в поле к трактористам?

Он замолчал и опустился на грешную землю:

— Что у меня — работы своей нету? Газетки свежие и сам снесешь в стан, небось не забыл дорогу…

— Да не в газетах дело!.. Ребятам нужен хоть летучий, но концерт! Понимаешь?

— Нет.

— Прикидываешься? А ведь это совсем нетрудно!

— Вот и валяй, если тебе не трудно! А мне — трудно…

— В трудностях складывается личность!

— Это мы еще в пятом классе проходили…

Меня слегка заело:

— Слушай ты, светоч!.. Трудности трудностям — рознь!.. Вон у фермерских девчат — действительно трудности, но эти красавицы вроде бы и не замечают их, потому что поставлена цель…

Алешка швырнул кисть в угол:

— Все — красавицы? И Ленка Пронина?

— Н… не помню.

— То-то!.. Чешешь, как по блокноту агитатора… Деталей не видишь, де-та-лей! Не видишь и не знаешь до сих пор, что я ни петь, ни плясать не умею, а свои картины в плане передвижной выставки я не поволоку — боюсь!

— А ты заряжай свой фотоаппарат и запечатляй посевную, а на первый план — людей! И тогда мы вон на том простенке оформим фотомонтаж «Земля и люди!» Как?

— Лучше — «Люди и поле». По крайней мере, не своровано у центрального радио… Значит, ты петь будешь?

— Ага. Дина обещала стихи прочесть…

Алешка ревниво покосился:

— И Динка? Уже сговорились?.. Ловко вы без меня тут…

— Ты вроде ревнуешь?

— Я?! Ха!

День сороковой

Еще не отшлифованная дождями и солнцем, колесами и шагами, дорога уводит нас все дальше и дальше. Мы идем через сплошную пашню, по которой упругими, черными шарами прыгают горластые грачи.

Мы с Алешкой по очереди тащим тяжелый футляр с баяном. Сейчас Алешкина очередь. Он, видимо, старается показать себя настоящим парнем: лоб у него давно взмок, мне пора сменить его, но упрямый парень не сдается и врет:

— В нем и весу-то — граммы одни!..

Динка сочувствует:

— Давай помогу! Во-он до того поворотика…

— Что ты?! Это ж наковальня какая-то!

Я молча отбираю у него футляр. Он сопротивляется для видимости.

…На полевом стане безлюдно. У летней печки хлопочет над чугунками повариха в синей кофте. Юбка на ней подоткнута, а на затылке свободным узлом повязан белый платок. Под навесом, в бочке с водой мертво плавают распухшие окурки. Рядом дремлет запряженная в возок лошадь.

— Анне Макаровне сто лет жизни! — крикнул Алешка и стал расчехлять фотоаппарат.

Анна Макаровна кивнула в ответ, мельком глянула на меня и Дину и снова заколдовала над плитой. Впрочем, я заметил, что красномостские женщины быстры только в работе. А когда они идут улицей по воду или в магазин — то не спешат, выгадывают время для отдыха…

Алешка вертелся вокруг печки.

— Сейчас я, Макаровна, зафиксирую общий вид вашего святого дела, а потом лично вас! Крупным планом! Для истории…

— Это кто ж тебя надоумил? — обрадовалась повариха. — Сын давно из армии пишет, чтобы я ему свою карточку выслала… Ты погоди-ка, там у меня зеркало!

— Готово! Я тебя — какая есть! А то станешь по команде «смирно»… За тебя сынок настоится!

— От, трепло…

— Ты послушай, что я тебе расскажу!..

Мы с Диной зашли в пустой вагончик. Тут пусто и неудобно. Громоздкая железная печка возвышалась в самом центре и без того тесного вагончика. На маленьком столике, прилепленном к стенке меж нижних полок, лежали какие-то бумаги и костяшки домино.

За дверьми затрещал мотоцикл и, захлебнувшись, стих. Вошел парень в телогрейке и в резиновых сапогах, голенища которых сверху лихо вывернуты наизнанку. Они хлопали парня по тощим икрам. На уши парня спущена грибообразная белая кепка. Он поздоровался легким кивком с одной Диной (может, видел ее за прилавком в культмаге?) и с достоинством назвался:

— Павел Титкин! Учетчик!

«Так вот ты какой, Павел Титкин!..» — подумал я, задетый тем, что он меня в упор не видел, и, улыбнувшись, как старому знакомому, сказал ему:

— А я тебя уж давно знаю, Павел!

Титкин по-домашнему расположился за столиком и самодовольно заверил:

— Ошибаетесь! Я не хоккеист — известности не имею, работу мою пока не видно…

— А в «Эврике» на всю стену видно!.. Но, может, там другой — известный Титкин…

Лицо парня стало морковным. Динка прыснула. Титкин как-то сразу сник:

— Это ж… дело прошлое…

Дверь распахнулась — ввалился хохочущий Алешка. Наверно, его рассмешила повариха. И — за фотоаппарат:

— Павлуша?! Вот это да-а-а!.. Пойдем-ка, я тебя щелкну крупным планом для истории!

Титкин, выходя из вагона, почему-то жалобно попросил:

— Ты меня, Лексей Николаич, на мотоцикле сними, ладно?

— Добро! Хоть на вагончике, под флагом! И пока Алешка возился с аппаратом, Титкин сел на мотоцикл, чуть наклонился влево и резко нажал на стартер. Мотоцикл сердито взревел, прыгнул с места и, едва не зацепившись за угол вагончика, полетел в степь, подминая километры, прикрывшись растрепанным хвостом синего дыма…

Алешка опешил, потом, спохватившись, пронзительно свистнул вслед незадачливому учетчику. Вслух я пожалел о том, что не успел спросить у Титкина нужных данных для выпуска «Молнии».

— Ерунда! — успокоил Алешка. — Сейчас мы на поварихин возок погрузимся и вместе с обедом прибудем к агрегатам на четвертое поле, там все и узнаем!.. Покормим ребят, повеселим и назад таким же манером… Макаровна пусть отдохнет — вон как упарилась!..

Через полчаса наш экипаж благополучно приплыл на четвертое поле, если не считать того, что за этот короткий путь на хребет лошади два раза свалилась дуга. Тогда лошадь останавливалась и пряла ушами. Алешка поправлял упряжь и называл не то лошадь, не то дугу «круглой дурой»…

Тракторные агрегаты утюжили матушку-землю загон за загоном. Как только мы подъехали — они повернулись к нам: было время обеда, да и знали, верно, ребята знакомый возок.

Трактора стали в ровный ряди заглохли — над степью на высокой ноте зашелся невидимый жаворонок. Ребята окружили возок. Виктор Демин помог соскочить с возка Дине, Алешка занялся фотоаппаратом. Ребята пялили глаза на Динку и добродушно похохатывали:

— Ну и сменщицу нашла себе Макаровна!

— Чур, мне три порции!

— Чтой-то ты сбавил? При Макаровне…

— Чего?

— По пять уплетал при Макаровне!..

Динка увесистым половнем наливала в миски густой борщ и подавала ребятам. Я достал из футляра «Молнии» и акварельные краски. Виктор диктовал:

— Равнение на Филиппа Савушкина и Ивана Сомова!..

Я написал три экземпляра и прилепил их на каждый агрегат. Ребята между тем управились с обедом и сели покурить прямо на теплую пашню. Виктор объявил:

— Перекур без дремоты! Послушаем наших гостей!

Алешка поспешил с оправданием:

— Я, хлопцы, подсчитываю аплодисменты! До каждого хлопочка! — Он кивнул на меня: — Ему вон для отчета надо…

Засмеялись, споро зааплодировали:

— Это можно!

— Налегай!

Но едва я рванул мехи баяна, едва мои пальцы пролетели по клавишам сверху донизу — ребята смолкли.

И я запел: «Поле, русское поле!..»

…Должно быть, я хорошо спел, потому что в первый раз ощутил силу своего голоса. А когда на последнем аккорде всхлипнул баян, когда крепкие руки ребят взметнулись кверху, я знал, что эти аплодисменты заслуженные, что мне самому себе чертовски хочется поаплодировать. Я обернулся и увидел удивленные Динкины глаза, а в сливовых зрачках — неподвластную взгляду пространственность степи, неба и себя — крошечного человечка…

Алешка палил из своего аппарата, как солдат в бою, отбиваясь до последней пули…

Динка встала чуть побледневшая, подождала тишины и, как бы собираясь рассказать о чем-то очень важном, насторожила ребят:

Кто-то кричал: — Нынче Пашка пашет… —

И мы бежали к дымящейся пашне.

И, встав потом у зеленой обочины,

С ребячьим восторгом глядели оттуда.

А он, у края пропасти точно,

Трактор свой разворачивал круто…

Она читала о человеке, настоящая красота которого проявилась после страшного несчастья на войне, когда он лишился ног, когда безногим, на протезах он снова сел за рычаги трактора:

Протезы желты, как факелы,

Яростно полыхали.

И от него не водкой,

А новою кожею пахло.

И шел он тяжелой походкой,

Волнуясь полем непаханным…

Когда она читала эти строки, я видел, какие суровые и гордые стали рабочие лица, потому что каждый из ребят на какое-то мгновение, верно, почувствовал себя героем-Пашкой…

Ей, конечно, аплодировали больше: во-первых — за хорошие стихи, во-вторых — за то, что она все-таки Динка.

Потом я пел еще и еще, а Динка читала стихи о любви…

Но — делу время, а потехе час, как говорится. Виктор Демин скомандовал:

— По коням, братва!..

Мы уже тронулись, когда ко мне подбежал один из наших слушателей и представился:

— Савушкин я… Филипп… Ну, про которого вы нонче написали в этой… ну, что в передовых я!

— Ну?

— Можно я сниму бумагу?

— ?..

— Меня на собрании… потрошить сбираются за… Ну, дал я разгон Клавке, жене то есть!.. В энто воскресенье… Так я хотел бумагу эту, на всякий случай, к собранию-то…

— Что ж… Сними «на всякий случай»!..

Трогая лошадь, Алешка сказал Дине:

— Кажется мне, что ты сама сочинила стихи для ребят про тракториста…

Она грустно улыбнулась:

— Не-е-ет… Это Майя Румянцева написала! Но… я бы тоже хотела писать так!

День сорок пятый

Голомаз вышагивал возле Алешкиных картин. Он цокал языком и даже (а это случалось с ним редко) два раза надевал очки, приставлял ладонь ко лбу и из-под нее подолгу, с разных расстояний и изо всех углов в клубе разглядывал то задник на сцене — плод Алешкиного вымысла — то копии с картин русских художников, висевшие меж окон на противоположных простенках. Я ждал его восторга или хотя бы одобрения, так как работы моего друга были действительно исполнены мастерски. Но Голомаз спрятал в нагрудный карман гимнастерки очки и спокойненько сказал:

— Что же у него — красок не хватило или фантазии? Сказал бы…

— А что?

— Да, вот, хотя бы то, — он ткнул пальцем в саврасовских грачей, — что над деревом нарисовано двенадцать галок, а на земле лужи и грязь… А где же люди и прочая живность?

— Но, Семен Прокофьич…

— …Или на сцене, вон на той речке… Где, к примеру, лодка с разными там русалками, лебедями или, на худой конец, с нашими работящими бабами?

— Так это ж…

— …Оторвался Лексей от народа, в том и маху дал!.. И хотел было я ему заплатить малость, да вижу, не стоит…

Я разозлился:

— Вы, Семен Прокофьич, читали басню Крылова «Осел и соловей»?

— На что намекаешь? — напыжился Голомаз.

— А вот на то!

— Кгм… Учтем!

На этом и кончилось напускное голомазовское спокойствие.

— Мне с тобой, товарищ Ловягин, некогда басни читать про ослов и певчих пташек! Я, как всегда, по важному делу!.. На днях состоится у нас в клубе открытое собрание коммунистов и комсомольцев, а также несоюзных элементов… — Он сел в кресло на первом ряду. — Вопрос важнейший: будем наново организовывать бывшую дружину по борьбе со всякими там, — он щелкнул себя по кадыку, — и прочими прохвостами!.. Подготовь сцену, а над сценой выбрось лозунг: «Пламенный привет блюстителям тишины и порядка!»

— Такой лозунг не подойдет, потому что дружину будем организовывать наново, а значит и приветствовать некого…

— Ты чего умничаешь? — взорвался Голомаз. — Я еще с тебя за те лозунги спрошу, над которыми ночей не спал и поручил тебе провести их в жизнь! А ты… Ты понимаешь, что на этом собрании сам начальник РОВД Ельцов Валерьян Николаич и участковый Курьянов Владимир Павлович присутствовать будут!!!

— Для двух человек — лозу-унг?! А не припахивает ли тут…

Голомаз нахмурился и стал протирать носовым платком нагрудные значки. Потом согласился:

— Ну, тогда можно другой написать… Например: «Хулиганы! Ваша радость — нам не сладость!» А?

— А кто у нас начальник штаба дружины?

— Ну, я…

— Так зачем же себя компрометировать? У хулиганов — радость?! Надо ж, елки зеленые!..

Голомаз крякнул и сорвался в крике:

— Но чтоб музыка была, черт тебя подери, понял?.. И не ваши «Гали-Вали», а при конце «яблочко» надо врезать!

Он ушел из клуба. Мне нужно было сходить к Дине и предупредить ее о сегодняшней репетиции, которая была назначена на вечер. Со двора сельсовета меня окликнул Васька:

— Степан, ходи сюды!

Он запрягал Рюрика и уговаривал его, как человека:

— Ты не гляди на меня, милок, такими жалостными глазами… Я тут ни при чем и, если хошь знать — Семен Прокофьич тоже не желает тебе худа, понял?.. А ехать надо. Работа у нас такая, да и у товарища Голомаза тоже, потому как весна, она всяких правов много имеет… Ей и Семен Прокофьич не указ… Вот приедем в отряд тракторный, поглядим, какие там порядки, потолкуем с ребятами, внушим им кой-чево!..

Он примотнул вожжи к линейке, огляделся:

— Парует земля нынче, а супони на соплях держутся!.. Эх, Семен Прокофьич, бесценный ты человек! Запречь бы тебя замест Рюрика, да засупонить бы вот этими веревками, — поглядел бы я тогда на твою шею!.. А чо нынче вечером в клубе?

— Репетиция и кино «Русское чудо».

— Погогочем, значит?

— Это как сказать!

Васька тронул меня за рукав:

— Скажи… Как думаешь, Дина Митровна к нам насовсем приехала или сбежит, как летось фершалица?

— А-га…

— Чего это ты, а? — дурашливо хмыкнул Васька.

— Да то самое! Только зря интересуешься — тебе до нее не дойти: пьешь, материшься, в самодеятельности не участвуешь… Ну какой у тебя культурный уровень? Никакой!..

— А я культурно запою и запляшу! — поспешно согласился Васька. — Когда приходить?

— Да сегодня же. А на днях будет собрание, на котором тебе в дружину обязательно вступить надо! Хотя бы ради… Дины…

— Эх! — Васька покраснел и опустил на грудь голову. — Тебе как другу скажу… Ее «фитиль» охаживает! Сам видал… А в дружину меня, пожалуй, не возьмут! Може, застоишь?

— Застою. Но пить брось!

— Это как пить дать! — обрадовался Васька. — Я тут всех деляг наперечет знаю… Взять хотя бы Аксюту Пожидаеву или Коновну! По рублю с полтиной за поллитра берут, и никто делами ихними не займется! Не самогон, а квас бурашный!.. Или, опять же, Кирюха Малахаев…

— Ладно, на собрании все расскажешь…

Ни я и ни Васька не заметили, как подошел откуда-то сбоку Голомаз, и усевшись на линейку, громко крикнул:

— Василий! Старт!

— Я завсегда! — Васька впрыгнул в линейку: — Рюр-р-рик!

Застоявшийся жеребец рванул с места так, что из-под колес и копыт вырвались комья земли. А я подумал: «Алешка совсем от дому отбился из-за Дины… Теперь вот Васька… А я?.. Уж не на тебе ли, Дина Дмитриевна, сходится клином белый свет?..»

…Вечером, когда устало весеннее солнце, когда неяркий круг его уже не слепил больше глаза, а лучи становились все короче и короче, пока совсем не погасли за лесной полосой, — в Красномостье наступила грустная и мудрая тишина. Вспыхивали одно за другим желтые пятна окошек, а задворками, откуда-то со степи, по пашням и оврагам, через лозы и Сухоречку, с упорством конокрада в село пробирался туман…

Я пришел в клуб и сел с баяном на скамью возле дверей. И поплыла через эту тишину над желтыми окошками грустная, зазывная мелодия. Может, она долетит и до того окошка, за которым мое счастье? Какое оно из сотен, мое окошко?..

Постепенно меня кольцом обступают хлопцы и девчата. Девчата в полусапожках, в цветастых платочках, а хлопцы — в новеньких кепках, еще с зимы приобретенных в сельмаге.

В клуб заходили запросто — чистый смех заменял билеты.

— О, тут печи натопили — теплынь!..

— Ясное дело — новая метла…

— Хоть бы до осени пробыла, метла-то…

— Надь, а картины — Алешкина дель!

Заходили, усаживались на скамейки и ждали, пока мои пальцы поведут их в танце.

Я занял свое, заранее облюбованное место, возле запасного выхода и не успел даже растянуть баян — передо мной вынырнул Алешка:

— Надьку Агашину видишь? Она тебе нравится?

— А тебе… кто нравится?

Алешка вынул из кармана вельветовой куртки какой-то листок:

— Откровенно?

— Ну!

Он развернул листок перед моими глазами. На меня смотрела Дина, нарисованная акварельными красками умелой Алешкиной рукой.

— Надо бы… шапочку дорисовать! Синюю, в какой она приехала!

— Шапочка — что? Ерунда… А тут главное — характер!

— Ой, ноги зашлись! — крикнул кто-то из девчонок.

Я заиграл вальс — захлопали сиденья кресел, отодвинутых по случаю танцев к стенам. Дина танцевала с Надей Агашиной. Я видел косые взгляды сельских девчонок и знал, что они рассматривают не Надю, а ее партнершу. Рассматривают от сапожек до шапочки, выискивая недостатки, чтобы потом высказать их друг дружке.

— Брось ты этот вальс! — взмолился Алешка. — Давай фокстрот или танго, а я приглашу Динку.

Быстро, не отрываясь от клавишей, я сменил мелодию. Круг на секунду смешался, потом снова закружились пары, но уже в ином ритме. Алешка шагнул было в круг, но сразу вернулся с упреком:

— Тебя как человека просишь, а ты… Ну, как я ее приглашу?

— Разбей эту пару! Пригласи для Надьки вон того, мордатого…

— Захара Чуканова?

— Захара так Захара…

— Идея! Захар, слушай меня…

Они протиснулись к паре. Захар протянул руки Надьке, а Дина досталась Алешке.

После танца Алешка предложил девушке место, постоял рядом, о чем-то болтая, затем подошел ко мне:

— Ты знаешь, ей в октябре исполнится восемнадцать лет!

— С чем тебя и поздравляю…

В клуб зашел, чуть покачиваясь, Васька Жулик в резиновых сапогах и в до блеска затертой телогрейке, застегнутой всего лишь на одну нижнюю пуговицу. Он подвихлял к нам.

— Опять нажрался? — осведомился Алешка.

— Не на твои! — огрызнулся Васька. И ко мне: — Дай-ка «барыню»!

— А может, вальс-бостон? — я резко сдвинул мехи.

— Мы дороже ситчика не пляшем! — процедил Васька.

— Сейчас ты у меня на ушах плясать будешь! — предупредил Алешка.

— Погоди! Он у меня после первого круга усядется… Я ему покажу «барыню»!..

Парни и девчата потеснились к стенам, оставив середину круга свободной.

Под моими руками взвизгнул, как ужаленный, баян. Пальцы взметнулись над клавишами и, обгоняя друг друга, понеслись по белым и черным пуговицам бешеным перескоком: «Это тебе, Вася, для начала, а потом я тебе такой темп задам, что ноги от туловища оторвутся!..»

Но я ошибся.

Васька, стоявший вразвалку в ожидании своей «барыни», вдруг ухнул и раскрылатившимся петухом, словно вот-вот упадет, ввалился в центр зала, потом, круто развернувшись, выпрямился, и, через такт перестукивая, пошел по кругу. Черные, цыганские глаза его были прищурены, а на гордо вскинутой голове прыгали мелко буйные агатовые кудри…

Как будто и не пил вовсе Васька!

Вот так он приблизился к первому ряду скамеек, остановился напротив Дины и стал так же, в такт мелодии, кланяться ей — он искал себе пару и теперь выбрал ее.

— Этого еще не хватало! — крикнул мне в самое ухо Алешка. — Она и плясать-то по-нашему не умеет… Брось играть!

Но я усилил темп — Васька в каком-то замысловатом вираже отскочил на середину круга, отчаянно хлопая себя руками по бокам, по голенищам сапог, и снова стал наступать на Дину.

И вот тут-то произошло то, чего не ждали ни я, ни Алешка, ни притихшие хлопцы и девчата.

Дина встала, проворно сняла с себя пальтецо и бросила его на руки Ленке Прониной. Затем встряхнула копной огненно-рыжих волос и полетела по кругу, отстукивая такую частую дробь, что кто-то из ребят выдохнул: «У-у-ух, ты-и!..»

У меня заломило кисти рук, но почти онемевшие пальцы, как рычажки заведенного механизма, хватали все те же и те же бесноватые аккорды…

А Дина все летела и летела по кругу, легкая и стройная, почти неуловимая глазом в своем неистовом кружении.

Вот брошена Васькой на край сцены телогрейка, вот он, приседая, широко раскидывает ноги, выдыхая с хрипом:

А, барыня, буки-буки,

А, барыня, барыня-т!..

…Раз! Глохнет баян, и только легкая дробь Динкиных ног — как пулеметная очередь…

…Раз! Снова ревет баян, и снова задыхается вспотевший Васька:

Любил тебя коновал,

Вместе с носом целовал,

Целовал, миловал!..

Ассс-ааа!..

Теперь приседает Дина. Приседает, почти не касаясь сапожками пола, наступая на Ваську…

Я не знаю, чем бы кончилось это состязание, если бы Васька, никогда и никому не уступавший в танце, на этот раз — уступил…

Дина все еще летела по новому кругу, а Васька вдруг остановился, взял свою телогрейку со сцены и направился к выходу, волоча телогрейку по полу.

Дина остановилась возле меня и, часто дыша, стала поправлять разметавшуюся прическу:

— Здесь есть где-нибудь… зеркало?

— А в гримировке — забыла?.. Пойдем провожу! — с готовностью назвался Алешка.

Я разминал онемевшие пальцы, слышал обрывки фраз:

— Ну и жарил баянист-то!..

— А Леня к новенькой присох!..

— А как же? Новая юбка…

Пора было начинать репетицию. Я пригласил всех в гримировку и пообещал:

— Дотанцуем после!

На репетиции все получилось гораздо проще, чем я предполагал. Новую песню я спел раз, потом еще раз… Первыми подхватили Надя Агашина и Шура Найденкина. Им подтянули остальные. Сначала робко, а потом все уверенней и уверенней, пока не вылился первый куплет в ровную и сильную мелодию. Даже на голоса девчонки разделились сами. А ребята — что ж… Ребята басили!

…Из клуба расходились за полночь. Не горели больше огоньки в окошках, зато на фиолетовом небе перемигивались немыслимо яркие звезды. Сырой прогонистый ветер развеял по селу девичью частушку:

Ох, Леша дорогой,

Не ходи гулять со мной! —

По такому трепачу

Я страдать не хочу!..

Эта пела Надя Агашина. Пела и думала, что услышит ее Алешка. А он ушел с Диной и не слышит ничего. Он, должно быть, сейчас рассказывает ей про звезды, которые еще не открыты и которые еще не зажглись… А может, и слышал Алешка Надю?..

Я шел домой и думал о том, что сегодняшняя репетиция — начало трудной работы с тем самым «вверенным коллективом», о котором мне преднарек Голомаз.

Дома я не спал — ждал Алешку. Но он не приходил. Пропал парень!.. Ах, Динка, Динка!

С тем и уснул.

* * *

Я стал ловить себя на том, что думаю о Динке. Когда это началось? Может быть, тогда, когда увидел ее в первый раз? А может, с той «барыни», которую она так лихо отплясывала?.. И, может быть, раньше?..

А если это любовь? А что это такое? И любил ли я вообще?.. Ну да, конечно… Зина-Зиночка… А что тогда со мной творилось?

Она была женщиной, она сама выбрала меня и… забавлялась со мной, как… кошка с мышонком, потому что ей было скучно. Она всегда скучала и говорила мне об этом. Скучала даже со мной. А я и злился и, боясь потерять ее, исполнял каждую ее прихоть. Но… думал ли я о ней так, как сейчас о Динке? Нет. Не думал. Значит, я увидел свою «любовь» как бы со стороны. А если так — то ее и не было, этой любви, а было лишь чувство привязанности (собачьей?), как толкует в своем словаре многопочтенный профессор Ожегов…

А по-моему, любовь не объяснишь ни в одном словаре! Это трудное, вечно новое слово, которое нужно произносить осторожно или не произносить вовсе. По крайней мере, мне так кажется…

Только чем мне гордиться? Какими богатствами удивить свою мечту? Звезд с неба я не нахватаю, пешком до Марса не дойду, не подарю ей ни поле, ни луг, ни лозы (они же колхозные!), не стану гордой птицей и горной кручей — это все хвастунишки-песельники придумали… А надо ли Динке столько богатства? Мне, например, много не нужно. Мне бы только видеть ее, слышать и… Нет, целовать, пожалуй, я не осмелюсь. Это — слишком много для меня!..

Иногда в клубе Динка подолгу смотрит на меня, а потом встает и уходит, как чужая. И кажется мне почти немыслимым ее исчезновение, и хочу я каждым нервом, каждой клеткой своего тела не допустить этого исчезновения. А она уходит…

Но — почему все-таки смотрит? На меня. Может, любит?.. Или я ей… небезразличен?.. Алешка как-то сказал мне: «Объяснился я с ней запросто… Голову на грудь опустила, притихла… Ну, думаю, в самый раз поцеловать! И обнял, было… А она рот мне ладошкой закрыла: «Не надо! Никогда не надо…» Так и ушел ни с чем… Видно, она о другом думает».

Так, может, этот другой я?.. Ну что ж! Представится случай — найду и я слово любви! Семь бед — один ответ…

День пятьдесят третий (вечер)

На этой репетиции не было Алешки. Он уехал в Меловатку по делам своего КБО и не вернулся…

Когда мы вышли из клуба, невидимое небо, должно быть, заволокло тучами. С него срывались теплые капли, резко пахло сырым черноземом и озоном. Едва-едва различались контуры недалеких хат.

— Проводи меня! — попросила Дина. — Отстала я от девочек…

Шли молча по густой темени ночи. Ох, сколько я собирался сказать ей и… ни одного слова!.. Я только слегка касаюсь локтя Дины, придерживаю несмело. Когда из проулка неожиданно кто-то вышел навстречу, Дина резко останавливается, и локоть выскальзывает из моей ладони. Тогда мне делается даже жарко. Мы идем очень медленно. По-моему, она сама пошла так, с первого шага от клуба. Идем и молчим. Вот дело-то какое!..

— О чем ты сейчас думаешь? — вдруг спрашивает она.

Я не готов к ответу, но говорю, как в огонь прыгаю:

— О тебе… — И, боясь собственных слов: — Как ты попала в Красномостье? — у меня чуть подрагивает голос.

— А ты как? — спрашивает она.

— Я — по направлению…

Дина смеется:

— И я тоже… Завалила после десятилетки институт, кончила курсы продавцов и поехала… Не сидеть же без дела!

— А ты в какой поступала?

— В педагогический, на литературный…

— Что ж, в городе не могла остаться? — Ну, не дурак ли? — Продавцом-то… И дома и… — А что, собственно, «и»?..

— Нет, дома я не хочу… У всех своих на глазах за прилавком… А ведь я хорошо училась! Даже стихи писала… — сказала, чуть смутившись.

— Еще поступать будешь?

— А как же! — удивляется она. — Через год снова… хотя, год-то прошел! Значит, в августе…

— И насовсем уедешь отсюда?

— А ты?

— Нн-не знаю… — говорю я и чувствую, что именно теперь-то мне никуда не хочется уезжать из Красномостья.

Дина понимает это.

— Здесь интересно! Я бы ни за что не уехала…

— Но ведь уедешь?

— Ну и что? Приехать сюда никогда не поздно… К тому времени будет у тебя новенький Дворец культуры!

— И Голомаз уйдет на пенсию… — говорю я и замолкаю.

«И без него мне будет скучно», — думаю, но не говорю вслух.

Собирался объясняться, а несу какую-то дичь… А о чем говоришь с любимой? Ага, о звездах!

— Скажи, какая твоя любимая звезда?

Дина задирает голову.

— Сейчас их не видно…

— Твоя Венера?

— Угадал.

— Ну, тогда ты любишь мою звезду.

— Нет, это ты мою.

— Я старше.

— Подумаешь! Сколько тебе?

— Восемнадцать.

— Ого! На целых четыре месяца… А знаешь, на кого ты похож?

— На Олега Табакова.

— Как?! Тебе уже говорили?

— Говорили.

— Как смешно-о-о.

— Почему смешно?

— Просто так… — сухо говорит она и затихает.

А вот и ее калитка. Мы останавливаемся, но стоять нельзя: пошел теплый и тихий дождичек. Весенний, обложной. Сама природа против меня!

— Ну, спокойной ночи? — почему-то тихо спрашивает она.

— Ага! — говорю я и не ухожу.

У крыльца Динка обернулась. И звякнула щеколда. С крыши срывались бойкие капли, бились о дно ведра, подставленного Дининой хозяйкой под водосточную трубу:

— Дин-дин-дин!..

Вот и объяснился…

День пятьдесят шестой

Начальник милиции Ельцов и участковый Курьянов пришли в сельский Совет засветло. Пришли и закрылись в голомазовском кабинете.

Часом позже стали собираться в клуб приглашенные на собрание об организации дружины…

Курили у крыльца, говорили о весне, о прошлом годе. В клуб заходили под музыку самых модных пластинок, заведенных Алешкой.

Девчонки танцевали у сцены, а сама сцена полыхала красным кумачом — скатертью, разостланной на длинном столе.

Но вот заполнились ряды, загомонили. Ждали президиум.

Зал встретил начальника РОВД и участкового революционным маршем «Варшавянка» — тут Алешка не дал маху, вовремя положил на зеленый диск проигрывателя любимую Голомазову пластинку.

Замыкал шествие Семен Прокофьич — грудь колесом, походочка чеканная…

На сцене, за столом, уже сидел Виктор Демин. Рядом уселись Ельцов и Курьянов, а Голомаз задержался объявить собрание.

С докладом выступил Ельцов, подробно рассказав о том, что общий доход в районном вытрезвителе на четыреста рублей меньше, по сравнению с последним кварталом прошлого года, что в Красномостье хулиганов больше, чем в Родничках, а в селе Кривуша их нет вообще…

Рядом со мной сидел Захар Чуканов. Сидел и удивлялся:

— Ну, дела-а-а… Ездил я вчера на мельницу, в Роднички. Пришлось заночевать… Пришел вечером в клуб, а там такое же собрание, и этот вот Ельцов наоборот говорил: в Кривуше, мол, сплошные хулиганы, а у нас, в Красномостье, их — шаром покати!..

Виктор постучал по графину карандашом — Захар замолчал.

Свою речь Ельцов закончил призывом создать новую дружину. После пятикратного «Кто имеет слово?» начались прения. Первым выступил Виктор Демин. Он умел говорить толково и коротко. Недаром Голомаз утверждал, что комсорг — его, Голомазова, смена, но в душе Семен Прокофьич затаил недовольство на Виктора, можно сказать, по пустяковой причине…

А причина была такой. Безнадежно захворал дед Калинок. Старик был давний. Его разбил паралич на восемьдесят пятом году. Вот тогда-то Голомаз и позвал к себе в кабинет Виктора и объяснил: «Поскольку дед Калинок не сегодня-завтра землей накроется, то похороны ему надо устроить что ни на есть современные! Ты толкани речугу поумней да покороче — погост, не трибуна, но чтоб за душу взяло и слезой окропило!.. Но — черновичок сохрани, потому что Рулев тоже на подходе, а также Агафья Квасова — на всех слов не наготовишься… Я же займусь музыкальным оформлением!..»

Виктор наотрез отказался готовить похоронные речи при живых людях. Голомаз обиделся, но слегка. Дело в том, что обида пришла после того как Голомаз сам «толкал» речь на похоронах Калинка. А в заключение этой речи угораздило же его сказать: «До свиданья, наш дорогой товарищ!..»

И пошло с той поры по Красномостью судачье, что, наверное, председатель болен какой-то смертельной болезнью, и даже Васька Жулик сокрушался: «Как же мы, Прокофьич, будем без тебя?!»

Вот и сейчас Голомаз не слушает, что говорит комсорг, беспричинно сморкается и ловит назойливого мотылька, который ради никому неведомого любопытства кружит и кружит над председателевой головой.

Но как только Виктор замолчал, Голомаз немедленно попросил слова, говорил долго, а в конце речи убедительно просил начальника РОВД ходатайствовать перед райисполкомом, чтобы последний разрешил открыть в Красномостье сельский вытрезвитель и лицевой счет в банке на имя сельского Совета. А что до помещения — Голомаз великодушно дарил на благо порядка… сельсоветскую конюшню. Начальник РОВД два раза пытался что-то сказать, но Голомаз так разошелся, что Ельцов махнул рукой и задремал.

В заключение участковый Курьянов зачитал список членов дружины. В списках Васьки Жулика не оказалось, хоть я и просил Голомаза включить его, и Семен Прокофьевич, вроде бы, не возражал.

Когда комсорг спросил про изменения и добавления, Васька, хриплым от волнения голосом, крикнул:

— У меня… будет добавка!

Стало так тихо, что было слышно, как тяжело засопел Голомаз.

— У кого это — «у меня»? — привстал Ельцов.

Васька молчал.

И уже строго начальник милиции спросил:

— Как фамилия?

Все ниже и ниже опускал голову Васька.

— Жулик! — резанул тишину чей-то голос.

— Где?! — вскочил Ельцов.

— Это фамилия, товарища майор… Жульев он!.. Между прочим, конюх мой… — поспешил с разъяснением Голомаз.

Ельцов вымученно улыбнулся и, недоверчиво покосившись на Семена Прокофьевича, сел на место.

И тут Васька обрел дар речи.

— А то желаю добавить, что меня не записали в списки эти… Я, конешно, не набиваюсь, но коль на то пошло, то по какому закону записали туда Гаврилу Семина?.. Конешно, Гаврила на тракторе работает, а я на лошади, и его заслуг я умалять не хочу — карбюраторы там всякие, магнеты… Дело ясное — не жеребец!.. Но не вместе ли с Гаврилой пили мы на энтой неделе самогон у Коновны за деньги Митьки Похватаева, притом Гаврила задолжал Митьке трояк и до сих пор не отдал…

— Ты говори, да не заговаривайся! — обозленно крикнул из угла Гаврила. — Из-за чужого трояка на позор вздумал вывести?

— Трояка мне не жалко!.. Можешь не отдавать, коль совести в тебе, что в немецкой танке…

— За немецкую танку я могу и в морду дать! У меня батя до Берлина дошел!

— Известно — дошел! — ехидно улыбнулся Васька. — Как не дойти, когда его милиционеры в сорок четвертом из погребы выволокли и на передовую!.. А как жа! Не в обоз же его…

Гаврила завизжал, как ужаленный:

— А у тебя дед при зачинании колхозов трактор умышленно поломал, гад ползучий! И порода ваша волчиная известная!..

Васька взмыл над землей от ярости:

— Мой дед до последнего своего денечка колоски колхозные стерег, за что его подловили в кустах враги народные и жизни решили, как героя, курва ты краснорожая, мать-перемать-то!..

Грохнул смех, задзинькал графин, немо шевеля губами, размахивал руками Голомаз. Васька вобрал голову в плечи, потому что каждое «га-га-га!» и «го-го-го!» било его по ушам, как дюжие оплеухи, потому что видел Васька, как начальник милиции достал из портфеля какие-то бумаги и стал быстро писать, а участковый Курьянов соскочил со сцены и пошел по рядам успокаивать зал.

Тишина наступила не сразу, а сама по себе. И тогда Ельцов важно встал за столом и приказал:

— Гражданин Жульев и гражданин Семин, встаньте!

Гаврила и Васька вскочили разом.

— …За нецензурную брань в общественном месте, да еще на таком собрании, за оскорбление личностей, я своим собственным правом штрафую вас на десять рублей каждого!.. Деньги внесете завтра в местное почтовое отделение на наш расчетный счет номер 70292, а сейчас подойдите и распишитесь в постановлениях!

Гаврила подошел и сразу расписался прыгающей рукой, а Васька с места не тронулся.

— Что же ты, гражданин Жульев? — поторопил Ельцов.

— Денег у меня… — прошептал Васька, — денег у меня, товарищ милицейский начальник, ни копеечки… Я с получки! Девять ден осталось!..

— Тут тебе не базар! — застрожился Курьянов.

— Ну, коли так… — на щеке у Васьки блеснула мутная капля, то ли пота, то ли слезы, а голос задрожал. — Коли на то пошло, товарищ Курвянов…

— Курьянов я!

— Курьянов… Я лучше сутками отсижу в кэпэзэ вашей!..

К Ваське на помощь пришел Голомаз:

— Разрешите мне, Валерьян Николаич, как начальнику штаба, пару слов замолвить?

— Говорите!

— За Василия деньги уплачу я! Но, товарищи! Василий прав, указав на непристойное поведение в быту Гаврилы Семина: самогон хлещет, а главное — долги не отдает!.. Мои соображения такие: воздержаться с приемом нарушителя в нашу доблестную дружину, что закрепить голосованием!

— Правильно, голуби мои! — это Илья Фролов из середины зала голос подал.

— Чего правильно? — опять не вытерпел Гаврила. — Небось забыл, как мы с тобой мешок фуража просмолили у Бондарихи?

— Эх, голубь…

— Попрошу ко мне и поподробней, гражданин Семин! — снова встал начальник милиции.

И снова взбудоражился зал…

В конце концов было решено принимать в дружину каждого в отдельности открытым голосованием. Ваське было предложено два месяца самоотверженно бороться с нарушителями общественного порядка, и только тогда он сможет стать полноправным членом дружины…

Словом, собрание затянулось. Из клуба мы шли вчетвером: Дина, Алешка, Васька и я.

— Мальчики! — попросила Дина. — Мне завтра рано вставать, за телевизорами в район ехать, так проводите меня втроем, ладно?

Алешка промолчал. Зато Васька обрадовался:

— Мы завсегда! — И ко мне: — Эх, Григорьич! И запоем мы теперя на репетиции! Сам товарищ Голомаз позавидует, голосище у меня знаешь какой?

— Слышали! — буркнул Алешка. — Как-то ты по пьянке переходил Сухоречку вброд и такое «караул!» выдал, что всех сторожей, не то что в Красномостье — в Родничках перебудил! Помнишь?..

* * *

Почтальон попросил меня передать письмо для Алешки. В поисках адресата я зашел в коридорчик культмага и через застекленные двери, неплотно прикрытые, увидел своего друга с Диной. Я задержался на секунду (да простит мне читатель мое любопытство!) и прислушался.

— Скорее бы вызов в училище приходил! — говорил Алешка за прилавком, помогая Дине раскладывать на стеллажах игрушки. — Какая цена этому глиняному льву?

— Это кошка.

— Ну да! Пасть-то у этой кошки вон какая!

— А ты прочитай на задней лапе название и адрес фабрики.

— Да-а-а… Действительно, кошка! А цена львиная — три рубля! И тяжелая. Такими игрушками детям до шестнадцати лет играть не положено…

— Ты лучше посмотри на статуэтку справа, в углу! В фактуре Лев Толстой, а в натуре — Хоттабыч после бани…

— Почему после бани?

— Вид у него блаженный, и бороду не успел расчесать…

Алешка повертел в руках бородатую статуэтку:

— Не уважают нынче стариков… Как говорит Васька Жулик: «Молодым везде у нас помогут — старики нигде у нас не в счет!..» Это, конечно, Голомазов «афоризм», да ведь с кем поведешься, как говорится…

— Алеша, милый! — Дина подошла к Алешке и взяла его за руки. — Спаси меня от Васьки! Проходу мне не дает! Тебя убить собирается, а вчера огромный кусок сала принес — и на прилавок: «Это вам, Дина Митровна, на здоровьице, потому как вы в пояснице шибко жидковаты… Известно — не дома!» Замучил он меня!.. С одной стороны, хорошо: пить стал меньше, выбритый всегда, к телогрейке все пуговицы пришил… А с другой? Смех…

— Вот негодяй! — заволновался Алешка, — Да я его! Обещаю: пока я тут — девятой дорогой обегать тебя Васька будет! А уеду в училище — Степану закажу…

— Нет! — потупилась Дина. — Ему не говори… Не надо…

— Почему?

— Я не могу тебе объяснить, но… н-не нужно!

— Ах, вот оно что-о-о… — Алешка отвернулся к окну: — А я-то думал…

— Ну не обижайся, пожалуйста!

— Да уж обижаться тут не за что…

Дальше я не захотел оставаться в своем укрытии: затопал ногами на месте, увидел, как метнулась в противоположный отдел «Радиотовары» Алешкина симпатия.

Я отдал ему письмо, купил коробку канцелярских кнопок, и мы ушли.

По дороге в клуб Алешка надорвал конверт, извлек из него мелко исписанный лист и долго читал его, а в гримировке молча протянул мне. Письмо было от Алешкиной тети, которая жила в Пензе с мужем, а значит, с Алешкиным дядей. Дядя работал на какой-то стройке прорабом.

Тетя срочно вызывала Алешку к себе и обстоятельно разъясняла, как в одну из суббот познакомился ее муж в рабочей столовой с неким Варламом Мазницким. А познакомились по причине хмельного тяготения: у Варлама не хватало полтинника, а Алешкин дядя доплатил. Варлам обещал отдать в три раза больше, записал дядин адрес, назвавшись преподавателем художественного училища, но своих координатов не сообщил, уверяя, что в училище его знают больше, чем вахтера Сидоровича, которому осталось шесть месяцев до пенсии. После совместного распития замаскированной под столом бутылки, Мазницкий крепко ругал висевший на стене натюрморт и его создателя, до слез восторгался каким-то Пикассо, называя его Павлой. Потом признался, что его, Мазницкого, зажимают бездари, засевшие в академии. Дядя же в свою очередь рассказал ему про племянника, и Варлам немедленно приказал вызвать Алешку, которому он поможет «прорезать» в училище именем своей репутации, а также через какого-то Свирь Свирича и попросил у дяди еще двадцать копеек. Дядя дал рубль — Мазницкий заплакал и объявил, что дядин профиль — профиль Александра Македонского, и стал умолять дядю позировать при создании им исторической картины. Тот согласился с большим трудом, потому что должен был закрывать наряды…

Соглашение «обмыли» еще одной бутылкой. Теперь Мазницкий ругал Сарьяна, грозился отобрать у него премию и пустить по свету… Двое других собутыльников стали требовать немедленной выдачи виновного и неизвестного, чем бы все это кончилось, если бы не подошедший милиционер, который попросил всех пройти в отделение. Там, к удивлению всей компании, на Мазницкого махнули рукой, может, потому, что и в самом деле личность он известная, но, скорее всего, Мазницкий давно примелькался в милиции, да и взять с него было нечего…

Ответственный дежурный лейтенант стал требовать у дяди адрес товарища Сарьяна, которому грозит опасность ограбления, а может, и смерти. Быстро прохмелившись, дядя и собутыльники хором вспомнили, что Мазницкий, кажется, говорил, что Сарьян живет в Армении и так же, хором, назвали лейтенанту эту ароматную республику. Но лейтенант навострил уши, ехидненько улыбнулся и спросил: «А может, в Аргентине? Я и не таких «раскалывал»! Лучше добром признавайтесь!..»

Словом, всех троих закрыли в кэпэзэ, и теперь тетя носит дяде передачки и слезно просит приехать к ней своего любимого племянника.

…Мы смеялись над письмом, но когда дома прочли его Алешкиной матери, Евдокия Ильинична расплакалась: тетя была ее единственной сестрой и жила в городе, чем гордилась Алешкина мать. Теперь же, не в шутку встревоженная сестриным горем, она потребовала срочного Алешкиного отъезда, хоть в душе и боялась разлуки со старшим сыном.

Отец же смотрел на эту историю сквозь пальцы. Он преподавал вот уже двадцать четвертый год рисование в Красномостской школе и относился к своему делу с такой любовью, что домашние неурядицы, к каким и отнес Николай Андреевич тетино письмо, шли не в счет. Евдокия Ильинична собрала семейный совет, в котором маленький Алешкин братишка Сережа занял свое должное место у отца на коленях. Предложение матери об Алешкином отъезде им было принято так же, как и отцом, с той лишь разницей, что Сережа промолчал, а Николай Андреевич вдруг обвинил учителя географии, штатного лектора Афанасия Кузьмича Проталина в неуплате профсоюзных взносов, Николаю Андреевичу, как профоргу школы, вовсе не хотелось платить свои семьдесят копеек…

Таким образом, Алешкина судьба была решена, а день отъезда назначался на среду.

— Вот это вызов! — сокрушался Алешка. — Не было бы счастья, да несчастье помогло… Ну и ну-у-у!..

День шестьдесят третий

В среду Алешка проснулся рано. Солнце, холодное с утра, зацепилось за верхушки тальника в тополиной рощице, а прозябший ветер доносил к нам во двор крепкий запах настоявшегося за ночь цвета.

Мы умывались во дворе. Алешка — первым. А потом лил воду в мои ладони и рассказывал про свои сны. Мимо нас прошла Евдокия Ильинична с подойником — запахло парным молоком и детством. Последнюю пригоршню воды я выплеснул на своего приятеля.

— Я уже умывался! — взвыл тот и прыгнул в сторону.

— С гуся вода — просохнет, не беда!

— У Голомаза научился?

— Сам придумал!

— Тогда не миновать тебе еще раз голомазовского кабинета!

— Он его вчера на ремонт закрыл.

— Повезло тебе… Только в этом году на неделю позже закрыл — сорвался с графика.

Присели на лавочку у буйных сиреневых зарослей. Алешка сорвал листик и стал жевать его.

— У нас с ней недавно такой разговор произошел, что… — вдруг погрустнел Алешка.

— С кем?

— С Диной… твоей!

— Ладно, давай не будем!

— А будем, так давай…

И, вычерчивая носком туфли на пыли лошадиную морду, он подробно рассказал мне о своем разговоре с Диной.

— Ему, мол, ни слова… Мне, значит, как товарке, а тебе — ни слова нельзя…

— Да ошибся ты… Может, она к слову, а ты уж — «твоя»!

— А скажи, милейший, разве она тебе не нравится, а? Ну скажи — нет!

— Да.

Алешка вздохнул:

— Так-то вот… У нас говорят: «За новой юбкой — парни гужом!» И про меня такое наплели, что… Ну, простительно Коновне или Аксюте Пожидаевой, а то Шурка Найденкина — туда же, Надьке хоть на глаза не показывайся… Но не в юбке тут дело! Это я точно выяснил… Так что ты, в случае чего — не теряйся!

Эх, Алешка, Алешка! Разве это так просто — не теряться? Это, должно быть, еще труднее, чем расстаться с тобой сегодня! И… бог знает на сколько!..

От Красномостья до железной дороги было шестьдесят километров. Когда Красномостье было райцентром — автобусы ходили со станции через каждые четыре часа. Теперь — два раза в сутки: утром и вечером, к поезду. Зачастую автобус приходил только утром, поэтому Алешка решил ехать первым рейсом.

У автобусной остановки собралась вся Алешкина родня. Мать рассовывала по карманам сына свертки и сверточки, а Николай Андреевич, присев на корточки, рисовал щепкой на песке тракторы и автомобили, чем восторгался маленький Сережка:

— А вот этот автобус наш! Только у нашего колеса круглей, да?

Подошел автобус, и вышедший шофер объявил:

— Выстойка десять минут! — и плотно захлопнул дверь.

Алешка поставил свои чемоданы вплотную к подножке и обменялся с шофером улыбочками: на шоферском лице мелькнуло: «Что — влез голубчик?», а на Алешкином: «Повезешь, куда ты денешься?..»

Остановка была рядом с культмагом, и шофер направился было туда, но его остановил неожиданно появившийся откуда-то Голомаз. Зеркальным носком левого сапога Семен Прокофьевич поймал солнечного зайчика и, не отпуская его, приказал шоферу:

— Погоди! Дело есть!

Шофер как-то сразу сдал ростом, но возражать не стал, потому что знал нрав председателя еще с первого своего рейса в Красномостье.

— Что ж это ты, друг, — загудел Голомаз, — шаг вперед, как говорится, и ни шагу назад?

— Так ведь лучше меньше, да лучше, Прокофьич!

— Ну, знаешь ли, — Голомаз отпустил солнечного зайчика, — тут тебе не политграмота! Ты лучше объясни массам, почему в сутки один рейс делаешь? Или к населению не привык?

— Это вы у Кузьменки спросите, — насупился шофер, — он у нас бог в автохозяйстве…

— С товарищем Кузьменко я созвонюсь лично сегодня же!.. А тебе советую проявлять побольше инициативы! По себе знаю…

Шофер развел руками:

— Кончилась моя выстойка!.. А Кузьменку, пользуюсь слухом, с автобазы на скотобазу перебрасывают.

— Главное — база осталась, кому бы она ни досталась! — невозмутимо ответил Голомаз и заметил Алешку: — А ты куда?

Алешка коротко рассказал причину отъезда. Больше сына волновалась Евдокия Ильинична. И чем подробней она рассказывала, тем больше хмурел Голомаз. Потом, прервав ее, с укором сказал Алешке:

— О таких финтах надо начальство в известность ставить — депутат, как-никак! Эдак у меня все кадры разбегутся… Или вы уж… без… меня научились обходиться? — И вдруг обнял Алешку за плечи и растрогался: — Прощай и не горюй!.. Все равно на второй сезон в депутаты не попадешь… И помни: один в поле — не вой!..

Мы с Алешкой обнялись, а через несколько минут автобус замелькал по Красномостью.

А дальше — степь…

День шестьдесят шестой

Приехал участковый Курьянов. В его полевой сумке лежало множество заявлений, в которых описывалась Коновна, как «…женьшина вредная для опчества, потому как первая в мире самогонщица…»

Он приехал с утра, чтобы застать старуху дома и произвести надлежащий обыск. Потребовалось двое понятых, и блюститель порядка пригласил меня.

Мы направились к зловредной старухе и увидели Ваську Жулика. Он стоял возле своего двора непривычно задумчивый и бледный. Я уже знал, что так бывало с ним с дикого похмелья.

— Очень кстати! — обрадовался участковый. — На дело пойдешь? Пора себя проявлять в наведении общественного порядка!

— Я завсегда!

— Пошли.

Старуха жила в самом конце улицы, так что из ее оконца просматривалась вся улица.

Когда мы зашли, она энергично работала в печи ухватом. Курьянов потянул носом:

— Ну и душок у тебя!

— Небось не в магазин пришел! — не разгибаясь и не оборачиваясь, ответила старуха. — Ить вот, скажи на милость, охота человеку по чужим дворам шастать…

— Говори, самогон есть? — перешел к делу Курьянов.

Старуха выпрямилась, опершись подбородком на конец держака ухвата: личико — чайничком, только носком книзу, от глаз к вискам — морщинки-паутинки, а губы сцеплены тугой гузкой.

— Нету и не было сроду!

Курьянов присел к столу, достал бумаги:

— Ты не темни, бабуся! Заявления на тебя. По рублю с полтиной за поллитра берешь! Скажешь, не так?

— По злобе они, заявления твои…

— Так нету?

— Истинный крест!

— Будем искать!

— Вам не впервой, правов у вас на это много…

Курьянов встал:

— Василий — на чердак, я — здесь, а ты — в сарай…

Когда я вернулся из сарая, где кроме кизяков и паутины ничего не оказалось, ноги участкового торчали из-под койки, а Васька гремел на чердаке каким-то железом. Коновна сидела на лавке, скрестив на груди руки, и улыбалась не очень-то приятной улыбочкой. Я примостился рядом и доложил Курьянову:

— В сарае пусто…

В это время в сенцах что-то загремело и глухо шмякнулось об пол. Послышалась отборная Васькина брань — Курьянов проворно вылез из-под кровати.

— Оборвался, паршивец! — успокоила старуха. — Там у меня лестница никудышная…

Вошел Васька. Телогрейка и брюки понятого были залеплены паутиной. Он притулился к притолоке двери: муторно ему было с похмелья. Скулы и губы побелели, а зрачки в широко открытых глазах мелко подрагивали.

— Там у ей… жесть стогодовалая, товарищ Курьянов…

Участковый уселся за стол и стал писать протокол обыска, пригрозив старухе:

— Мотри у меня! Попадешься — на всю катушку раскручу, а могла бы штрафом отделаться…

— По мне, хучь на клубок разматывай… — Старуха была непроницаема.

В это время Васька, видимо, захотел пить. Он взял литровую медную кружку, открыл стоявший на лавке чугун и зачерпнул воды. Я заметил, как вздрогнула Коновна, уронив руки на колени, как вытянулся с кружкой у рта Васька. Потом резко выдохнул из себя воздух, зажмурился и залпом осушил кружку.

— Не заплатит теперь, бродяга! — почти одними губами вымолвила старуха.

— Чего, чего? — обернулся Курьянов.

— А ничего… Пиши знай!

— То-то! — он кончил писать. — Распишитесь, хлопцы!

Васька сделал неровный шаг вперед и рухнул на пол. Перепуганный Курьянов бросился к нему:

— Наверно, с воды! Мы подошли к чугуну.

Только теперь стало ясным, что, очевидно, Коновна, заметив нас из окошка, не нашла иного выхода и, вылив самогон в порожний чугун, прикрыла его деревянной крышкой, водрузив на нее медную литровую кружку…

— Сопля ты, а не мужик! — вопила старуха. — Сказано — сопля! Устоять не мог, паршивец!

— Собирайтесь, бабушка, в сельсовет! — очень вежливо предложил Курьянов. — А мы пока зелье твое определим…

Он взял чугун в руки, толкнул ногой дверь и пустил его с крыльца. Вернулся к столу довольный и снова захлопотал с бумагами:

— Еще один протокольчик — и все! Ты готова, бабуся?

— А на кого я хату оставлю?

Пришлось нам с участковым выволочь Ваську во двор и уложить возле сарая на подопревшей соломе. Курьянов рассудил:

— Проспится — сам дойдет. А дружины ему не видать как своих ушей! Я его еще штрафану за то, что сразу не сказал про чугунок! Укрыватель…

— Вот ужо скажу товарищу Голомазу про ваше вероломство-то!.. Он с вами не посчитается, он-то найдет на вас управу! — грозилась Коновна по дороге в сельсовет.

Но своего спасителя старуха так и не увидела. Он закрылся в кабинете и никого не впускал. Видно, важные дела были у председателя, раз закрылся в кабинете с ободранными стенами по случаю ремонта.

Около часа «оформлял» Курьянов самогонщицу, а потом отпустил ее, взяв подписку о невыезде.

Голомаз вышел из кабинета с мужчиной лет сорока, в плаще-болонья, с бледным лицом, на котором резко выделялся нервный хрящеватый нос. В правой руке мужчина держал черную шляпу, а в левой объемистый портфель.

— Знакомься, Степан! — представил меня Голомаз. — Это товарищ Бибиков, уполномоченный райсоюза… Вы с ним, можно сказать, одного пола гвозди: товарищ Бибиков пропагандирует книги и точно знает, что книга — друг человека!

— Очень рад!

С первых слов Бибикова я понял, что речь у него «заедало» в самых неожиданных местах. Он начинал говорить бойко, но потом вдруг срывался и отчаянно размахивал руками, как утопающий, пытаясь опереться ладонями об воду.

— Мы решили открыть в Ко-ко-ко… ккк-р-ам…

На помощь поспешил Голомаз:

— Спущена директива свыше — открыть в Красномостье книжный магазин! С помещением вопрос решен по моей личной инициативе! Ты же должен оформить магазин соответствующим манером, а книги на сумму восемьсот девяносто три рубля и четырнадцать копеек, привезенные товарищем Бибиковым, будут храниться пока в гримировке вверенного тебе клуба… — Голомаз вздохнул и, как бы угрожая, добавил: — Прошу учесть и запомнить, что товарищ Бибиков имеет тесную связь с областным Союзом писателей, а один из его поэтов должен приехать к нам на открытие книжного магазина со своими стихами! Он — личный друг товарища Бибикова!

— Да! — запетушился Бибиков. — Агафон Козырной! Его кы-кы-кык… заз-ззз…

Голомаз молниеносно извлек из бокового кармана тужурки тоненькую книжицу в голубой обложке:

— Вот его сочинения! Семьдесят таких штучек завез к нам энтузиаст печатного слова!.. Три стишка я уже проштудировал и ничего не понял, потому что, видно, умный человек этот Козырной!..

— Агафошка учится у Тютчева и идет от мысли ррр-ацио…

— Понимаешь? — Голомаз погрозил мне пальцем. — У самого товарища Тютчева — значит, у самого лучшего! Он небось в Белокаменной проживает?

— Тютчев давно умер.

— Ммм… — не нашелся Голомаз.

Выручил Бибиков:

— Да! Действительно, Тю-тю…

— Тем лучше! — рявкнул Голомаз. — Человек умер, а его до сих пор не забыли!, Увековечил себя — и то почин, как говорится, не дорога драка — дорог зачин! А?..

* * *

Надя Агашина репетировала «Песенку про медведей» из недавнего кинофильма. Мелодия ей нравилась, а слова не очень.

— Главное дело, белые медведи трутся об ось! А почему не бурые?

Захар Чуканов, здоровенный верзила, выбранный старостой хоркружка, за полным отсутствием музыкального слуха, пояснил:

— Дело было на севере, а там только белые медведи водятся…

— Там и земли-то нет! — не сдавалась Надя. — Там лед сплошной! Из чего же ось? Тоже изо льда?

— Надь, но мелодия-то! — я лихо сыграл вступление к песне.

— Ладно… — улыбнулась Надя. — Пусть чешутся себе на здоровье!

— А почему бы им не чесаться! — торжественно сообщил Васька Жулик. — Их же блохи заели! Вот был у нас кобель…

— Ты чего умничаешь, «дружинник»! — осадил я Ваську. — Хочешь, чтобы и на репетиции тебя не пускали? Достукаешься!

На мою угрозу Васька ответил своей:

— Погоди, Степчик!.. Еще не то увидишь…

А после репетиции меня отозвал в сторонку Виктор Демин и хитро усмехнулся:

— Знаешь, чем угрожает тебе Васька?

— Да ну его!

— Нет, ты послушай… Я вчера в ночь отработал на тракторе Кольки Решетникова — заболел он… Отпахал, значит, и с утра прикорнул в вагончике. Слышу, кто-то на лошадке подкатил — по голосам узнал Голомаза и Ваську. Видно, председатель дух подымать нашему брату приехал… А в полевом стане — ни души!.. Зашли они с Васькой за вагончик под навес, сели в холодочке и… картишки раскинули — по разговору понял… Голомаз говорит: «Бубна козырь!» Васька: «У меня шестака — зачинай ход…» И так хлопали картами, точно мух на столе лупили… Потом Голомаз спрашивает: «Как же это ты, сукин сын, в понятых опрохвостился?..» А Васька ему: «Попробовал бы сам энтого первача — поглядел бы я на тебя…» — «Я в двадцать втором, — говорит Голомаз, — денатурат, как воду, пил! Понял?.. И дернул тебя черт в понятые идти! Теперь дружина не возьмет блудного сына…» Ну, Васька взмолился: «Уговори, Прокофьич!..» Голомаз ни в какую: «Не велика беда — проживешь, не еда… Лучше я тебе в ином деле пособлю, коли потребуется». Жулик обрадовался: «Правда?» — «Мое слово на кон — тут тебе и закон!..» Васька и стал просьбу свою излагать: «Поставь меня продавцом в книжный магазин, сам знаешь, как я ловко считаю — недостач не будет!..» Голомаз удивился: «Там зарплата — на нищем заплата, да и я не всегда под рукой буду…» Тут Васька и взмолился: «Засела Динка культмаговская в моем сердце, как осколок от бонбы, а вынуть невозможно… А у меня, вишь, культуры для нее мало, даром что я на репетициях самый первый и деньги на гармошку копить зачал и… вот уж три раза водку пить с тобой, Прокофьич, отказывался… А ежели, к примеру, стану я за прилавок — чем я ей не ровня тогда?.. А то с ей Степка ходит и не ноня-завтра с концами уходит…» — «Нн-ну! — удивился Голомаз. — Степан, значит, морально разлагаться начал?!.. Тогда будь по-твоему! Я с Вороховым этот вопрос мигом улажу! Мы, брат, не такие проблемы решить можем…» И пошел, и пошел…

Витька замолчал. Мы с Динкой смеялись. Еще бы! Ведь нам предстояло увидеть Ваську в новой роли.

И не только нам. Все красномостцы увидели Ваську за прилавком книжного магазина в день его открытия…

День семидесятый

…На глазах большой, разноголосой толпы Семен Прокофьевич овечьими ножницами перерезал синюю ленту в дверном проеме книжного магазина, приговаривая: «Не красна изба пирогами, а красна умами!..» Потом бросил на прилавок новенькую десятирублевку:

— Василий! На все и на твой личный вкус!

Васька, в длинном зеленом халате, метнулся к полкам, взял стопку книг и быстро пересчитал их. Потом объявил:

— Тринадцать штук, дорогой товарищ Голомаз, Семен наш Прокофьич! Гони девять рублей и семьдесят копеечек!.. Ты, стало быть, дал десятку?.. Счас я еще на тридцать копеечек соображу…

Он нырнул в левый угол и подал Голомазу сборник стихов Агафона Козырного:

— В самый раз!

— Этот у меня уже есть… — поморщился Голомаз.

— Ну, тогда мы «Овощеводство» за рупь откинем, — Васька нагнулся и достал из-под прилавка толстую книгу в сером переплете, — а вот эту за рупь тридцать положим! — И прочитал название: — Шекспир…

— А он не запрещенный? — насторожился председатель. — Чтой-то корки у него больно старые, да и мужик на картинке: штаны выше колен и сабля дворянская…

— Нет, нет! — вмешался до сих пор молчавший Бибиков. — Иш-ишик!

Голомаз покосился на книжного энтузиаста и согласился:

— Ладно! Вложи его в середину пачки, чтобы жена сразу не увидала… Сердчишко у нее, понимаешь… Кстати, Василий! Почему счетов не имеешь? Где ты видал продавца без счетов?

— Морока с ими, Прокофьич! Я лучше в уме — копеешное дело!..

Голомаз взял обеими руками стопу книги потряс ею над головой, обернувшись к толпе:

— Я буду краток от головы до пяток!.. Любите книгу и точно знайте: она поможет вам не путаться и разобраться, что к чему… Время сейчас золотое, други мои! Книгам — зеленую дорогу! Магазин современного типа для них открываем!.. А мы, в двадцать первом, книжками печку в ревкоме топили, потому что не было у нас дров, и голод был, и холод… На пепел погибших в то боевое время книг — ответим, товарищи, хоть по одной новой сегодня в нашем книжном магазине! Да здравствуют великие русские писатели Лев Толстой и Анна Каренина! Ура, други мои!!!

Больше всех аплодировал Васька Жулик…

Голомаз пригласил к себе домой «вспрыснуть» открытие магазина книжного энтузиаста Бибикова. По дороге спросил:

— Почему ж знаменитый друг твой не приехал? Небось, где-нибудь за границей?

— Агафоша проходит противоалкогольный ку-ку…

— Крепко, значит, зашибает? — ничуть не удивившись, как так должно и быть, спросил Голомаз.

— Случается…

— Ишь ты! — вздохнул Голомаз. — Умная голова, а дураку досталась!

— Он болен! — заступился Бибиков.

— Ясное дело! — согласился Голомаз. — Меня за такую болезнь когда-то выперли с пекарни… Три месяца без портфеля пожил — самотеком вылечился! Так-то…

* * *

Бабка Бесниха получила телеграмму: «В воскресенье можешь  в с т р е т ь  утренним поездом. Санька».

Телеграмму вручал старухе сам Голомаз. Было время обеда, он пришел ко мне домой крайне взволнованный, плотно затворил за собой дверь боковушки и, усевшись на стул, сказал таким голосом, словно поздравил меня с днем рождения:

— Ну, пришла пора! Послезавтра будет!

— Кто?

— Как — кто?! Беснихин внук…

— Ах, этот… Ну и что?

Голомаз стал таращить глаза, словно увидел меня впервые.

— Забыл?!. Про встречу космонавта-земляка забыл?.. — Лицо его стало медленно лиловеть. — Словом, так: если ты сорвешь мне вторую часть — песенки, поздравления, цветочки — не видать тебе ни ключей, ни диплома своего!.. Одно мое слово — и…

— Но он же еще не был в космосе и не известно — полетит ли?.. Может, его списали по болезни какой? У них там, как чуть что…

— Что-о-о?! — загремел Голомаз. — Меня, старого воробья, хочешь перед всей Европой, а также перед всем мировым капиталом опозорить?! Ты что-о-о — за дурака меня принимаешь, а?

— Что вы, Семен Прокофьевич! — искренне удивился я. — Вы человек, можно сказать, гениальный!.. Но… если окажется, что Санька не оправдает наших надежд, тогда действительно вас примут за… И меня тоже!.. Ведь вы же сами говорили, что он первым обормотом был… И потом — как мы людей соберем? Объявим про встречу космонавта, а ни в газетах, ни по радио, ни по телевидению — нигде ни слова не было!.. Нам не поверят… Клянусь!

Голомаз непривычно задумался. Потом неопределенно забубнил в угол:

— Нет добра без худа и наоборот… А мы ему — сюрприз. Может, он инкогнито? — И громко: — А мы ему — сюрприз! А он нас…

И тут у меня родилась «идея»:

— Точно! Инкогнито он!.. Но надо не только ему — и людям нашим сюрприз сделать…

— Всем не угодишь! — заартачился Голомаз.

— Угодим, Семен Прокофьич! Надо собрать сельский сход по вопросу… ну, скажем, озеленения родного села! Люди соберутся, а вы им — сюрприз: встречайте, мол, космонавта…

— Это вам не елки сажать! — подхватил Голомаз и победно усмехнулся. Уходя, довольный, добавил: — А касательно озеленительного схода — твоя правда! Кашу маслом не испортишь, да и оркестр, прессу из района легче пригласить будет, безо всяких там пояснений насчет космоса и нервной системы… Мы — всему району сюрприз всучим! Пусть знают наших!.. Но — до воскресенья никому ни слова, уразумел?

…А дальше все покатилось как под горку. Под горку крутую. В субботу сам Голомаз выступил по местному радио и призвал красномостцев всех до единого явиться завтра к сельскому Совету на торжественный сход. В свою очередь я сказал девчонкам и ребятам, что завтра же, на сходе, мы проведем генеральную репетицию концерта на импровизированной сцене-трибуне…

Я чувствовал, что приблизилась катастрофа нашей затеи с «космонавтом» из-за этих проклятых ста шиферин, но — нет худа без добра, как нарекал Семен Прокофьевич. Лозунг «Пламенный привет покорителям космоса!», нарисованный мной заранее, вполне себя оправдывал. Что же касается транспаранта «Озеленим родное село» — так тут и говорить нечего!..

День семьдесят шестой

В воскресенье утром у крыльца сельского Совета завизжали пилы, застучали топоры, и колхозными плотниками буквально за час была сооружена чуть кособокая трибуна из грубых досок. Сооружением трибун руководил сам Семен Прокофьевич. В конце работы по его инициативе были принесены охапки цветущей сирени и черемухи, которыми засыпали трибуну, так что транспарант насчет озеленения, сами понимаете, бил не в бровь, а в глаз, ибо черемуху и сирень обломали до ребер…

Незадолго до обеда колхозный грузовик, подбрасывая Саньку и его чемоданишко, подрулил к трибуне. Ее окружала пестрая толпа, прижав к самой стенке музыкантов из райцентра, которые на совесть дули в свои медные трубы.

На трибуне стоял Голомаз и загадочно улыбался. Я и «вверенный мне коллектив» с букетиками первых цветов, теснились за его спиной.

Как и всякий добропорядочный пассажир, желающий поскорее ступить на матушку-землю, Санька перемахнул через борт газика и ринулся к бабке. Одет солдатик был в зеленые галифе и гимнастерку с погонами стройбатовца. Нацеловавшись с бабкой, которой внук едва доставал до подбородка, Санька взглянул на полотнище, опоясывающее трибуну, на котором приветствовались покорители космоса. Он одернул гимнастерку и вытянулся по стойке «смирно».

Голомаз взмахом руки остановил духачей, и в наступившей тишине послышался тоненький Санькин голосок:

— А то — неужто опять полетели! Я проспал в поезде и утреннее радио не слыхал…

— Шалишь, Александр Яклич! — прогрохотал с трибуны Голомаз. — Времена «Ревизоров» прошли и никаким Гоголем нас не прошибешь! Не притворяйся и не скромничай — теперь можно и карты раскрыть, небось к своим, родненьким заявился!.. Форму вот зря свою не одел… — Голомаз обратился к народу: — Но все равно, дорогие товарищи! Да здравствует наш земляк, космонавт Александр Яковлевич Беснов! Трижды «ура!», други мои!!!

Загремел такой хохот, что даже оркестр не смог перекрыть его своим бравым маршем…

Кровь отошла от лица парнишки, запрыгали на этом лице четкие густые веснушки. Он даже слегка качнулся, но устоял на ногах и, схватив свой чемодан, завопил:

— За такие издевательства над демобилизованным воином, дядя Семен, я на тебя в военкомат жаловаться буду! За что насмехаешься? Я солдатом строительного батальона служил!.. Пойдем, баушк…

Толпа притихла. Послышались выкрики:

— Пущай объяснит!..

— Это что ж такое получается?..

— Он уж объяснил!.. Пущай председатель расскажет…

— А председатель — что? Из головы взял, да?

— Я?! Из го-ло-вы-ы-ы?! У меня есть доку… — Голомаз поперхнулся на полуслове, бессмысленно повертел глазами, потом быстро извлек из нагрудного кармана Санькину фотографию и письмо. — А это! Документально? То-то!

Санька виновато клюнул носом:

— Был такой грех… Ушел в самоволку и у пятиминутного фотографа за рубль снялся… Тута только личность моя, а остальное — фанера!..

Толпа загоготала. За моей спиной покатывался со смеху «вверенный мне коллектив».

— А это?! — Голомаз потряс письмом. — «Немота» и «глухота»? В каком таком месте, а?

— На «губе» сидел! — тихо промолвил Санька. — За эту самоволку, когда фотографировался…

— Это на чьёй жа такой губе и как? — вдруг встревожилась бабка Бесниха. — Ты ить сопля ишшо!

Под свист и хохот Голомаз вобрал голову в плечи, спрыгнул с трибуны, в толпе обернулся, показал мне свой здоровенный кулаки скрылся…

И тут надо сказать вот что. Голомазу бы посмеяться вместе со всеми, извиниться перед Санькой и «выдать» цикл своих афоризмов насчет озеленения, — сошел бы за очередную «шутку» голомазовский «космический» трюк, как сходили все предыдущие. Вообще, я заметил, что красномостцы, смеясь и издеваясь над Голомазом, не очень-то домогались его смещения с председательского кресла. Наверно, потому что, как говорил дед Василий (кстати, «реабилитированный» Голомазом же!): «Во-первых, Сенька завсегда печатку нужную поставит и распишется вилюжисто, во-вторых, он как-никак наш, кровненький, красномостский, а не кот из мешка, в-третьих, все одно ему не ноне-завтра на пензию, а кому охота оставлять человека без куска…»

Но, видимо, безнадежно стареть стал председатель, или слишком велик был удар по его рассудку, нанесенный Санькой-стройбатовцем, — обычная голомазовская выдержка изменила ему…

Вот почему он вобрал голову в плечи и спрыгнул с трибуны.

Ну что ж! Пришла и моя очередь расхлебывать кашу… Я подождал тишины и начал:

— Товарищи! Разрешите нам, коллективу художественной самодеятельности Красномостского сельского клуба, начать встречу с демобилизованным воином Советской Армии Александром Бесновым!

Но люди молчали. Ни одного хлопочка! Я слегка растерялся:

— Мы же проводы в армию делаем? Делаем! Так почему бы не сделать и встречу?

— За что его встревать? — послышалось из толпы. — Известно — «губа»!.. Може, он на ей всю службу сидел?

— Много чести!..

— Давай, чего там! Небось воскресенье ноне…

— Пущай объяснит, как служил!..

Санька, видимо, сообразив, что от него требуется, проворно вскочил на трибуну и показал толпе фотографию.

— На этой карточке, дорогие земля́чки и землячки́, я стою у развернутого Знамени части! Это вам не космос!.. Если не верите — пусть вот, — он указал на меня, — этот парень свидетелем будет! Так что я искупил свою вину…

Он помолчал малость в поисках нужных слов, но, должно быть, не нашел их и крикнул:

— Я теперь бульдозерист! И сварщиком могу! И все такое прочее.

Неожиданные аплодисменты односельчан заглушили Санькин голос, а он стал низко кланяться, прижав ладони к груди.

Девчонки вручили ему цветы, а руководитель оркестра заявил мне вполголоса:

— Поскольку деньги за оркестр уплачены наперед, мы сыграем еще на шесть рублей и сматываемся…

Я сказал ему, чтобы они убирались ко всем чертям немедленно, великодушно подарив тем самым шесть рублей новыми…

Все пошло своим чередом. Девчонки и хлопцы выстроились полукругом, ближе к краю трибуны. Я взял баян…

Родилась я в сторонке лесной, —

словно выдавая притихшему люду самую сокровенную тайну, повела Шура Найденкина. Голос у нее дрожал, но он стал крепче и звонче, когда вступила Дина:

Умывалась холодной росой

Потом запели все девушки:

Где черемушек душистая краса,

Где у милых васильковые глаза!..

И мощный бас Васьки Жулика:

Обойди, обойди вслед за солнышком…

И опять девушки:

Белый свет, белый свет…

Теперь очередь за хлопцами:

Но милей и душистей черемухи

В мире нет! В мире нет…

Песня набирала силу, лилась над притихшими красномостцами раскованно и свободно туда, где майскими вечерами полыхают малиновые закаты…

День восьмидесятый

Наконец пришло письмо от Алешки. Мы прочли его вместе с Диной.

Нет смысла пересказывать его читателю. Я лучше приведу текст письма в оригинале, исключая первые шесть строк, отведенные Алешкой на приветствия и пожелания. Дальше так:

«…На вокзале меня встретили дядя и тетя. Дядю выпустили из милиции, когда узнали местожительство Сарьяна: от Пензы до Армении — не рукой подать… (Тут Алешка, конечно, острил!) Правда, дядя заплатил штраф и пошел искать Мазницкого, потому что я уже приехал, и меня надо было устраивать в училище.

Дядя нашел Варлама Карповича в котельной училища сильно пьяным, но сразу узнал его. Однако, Мазницкий не узнал дядю и закричал: «Я тебе покажу Мазницкого! Это шантаж!..» Но «показать» не успел — свалился на кучу угля и захрапел. Тремя минутами позже вахтер объяснял дяде: «Мазницкого? Как же, знаю… Он у нас кочегаром работает, а сейчас его наш коллектив на поруки взял: его судить хотели за три этюда, которые он спер из училища и пропил… А теперь, вишь, исправляется…»

И пришлось мне в училище «пролезать» самому. Обычно работы отсылаются на творческий конкурс заранее. Но поскольку я был на месте, то отнес свои рисунки в комиссию и, конечно, их забраковали. Вышел я в коридор, достал из кармана Динкин портрет (помнишь, на танцах показывал тебе?), отвернулся к окну и гляжу на него: я всегда портретом успокаиваюсь. И не заметил, как подошел ко мне старичок-профессор. Подошел и смотрит через мое левое плечо на Дину. Потом спрашивает: «Это ваша работа?» «Ну, моя…» — «Вас, надеюсь, допустили к экзаменам?» — «Нет, не допустили», — говорю. «Это мы сейчас уладим…» Взял у меня Динку и скрылся за дверью. Через минуту-две за эту же дверь позвали и меня. Вижу, ходит мой рисунок по рукам. Наконец дошла моя «Динка» до самого главного, стриженого, в очках. Долго он на нее смотрел, а потом решил: «В ней что-то есть!..» И все члены комиссии, как отголосок: «Что-то есть…» Я осмелел и спрашиваю: «Что именно?» Они переглянулись, а главный ответил: «Молодой человек! Это «что-то» и есть то, что нам надо от вас!..»

Так что в Динке что-то есть, а что — не знаю. Ты у нее спроси, она к тебе ближе…

В общем, приняли меня в училище на вечернее отделение. Вечером занятия, а днем мы с Егором (дружка нажил) вкалываем на станции грузчиками. Скоро перейдем учениками на мебельный комбинат. В этом нас заверил дядя.

Ну, до скорого! Привет моим родителям, Дине, С. Голомазу и… (ты не лыбься!) Н а д е.

Твой до конца — А. Литаврин.

P. S. Ты там скажи желторотым десятиклашкам: пусть не лезут сразу в институты, а ума поднакопят сперва.

P. P. S. Скажи матери, чтобы денег мне не присылала больше. Обойдусь.

А. Л.

…Вечером на репетиции Надя тайком шепнула мне:

— Говорят, ты письмо от Алешки получил?

— Получил.

— Как он там?

— Хорошо! Грузчиком работает…

— Гру-у-узчиком?!

— И учится тоже. В художественном…

— Он знаешь какой! — обрадовалась Надя. И с грустью: — Приветы вам с Диной, конечно…

— Тебе в первую очередь.

— Да врешь, ты!

— Здрасьте!

Наш разговор прервал Васька Жулик, зашедший в гримировку.

— Братцы! Прощайте, что опоздал!.. Счас по местному радиву передали новости: завтра к нам прибывает поэт Агафон Игоревич… Забыл! В общем, фамилия у его в масть… Кажись, Бубновый!

— Может, Козырной?

— Точно!.. А книжечку его у меня можете приобресть для этих… как их… Надписей!

— Автографов?

— Ага! Тридцать копеек штука! Дешевка!.. Зарезал меня планом этот магазин, будь он трижды проклят!..

День восемьдесят первый

Козырной и Бибиков приехали на другой день еще засветло. Приехали и расположились в гримировке. Раньше бы они, конечно, уединились в голомазовском кабинете, но кабинет вот уже шестой день был закрыт на амбарный замок — неожиданно исчез Семен Прокофьевич…

Шестой день красномостцы не видели председателя сельского Совета на своем рабочем месте, ни по селу и ни у себя дома. Потекла от красномостских колодцев улицами и проулками торопливая, запасливая на выдумку, молва. Одни утверждают, что председателя вызвали в район и задержали в милиции за какие-то «темные дела», другие клялись, что Голомаза повысили в должности, и он поехал в область на утверждение, ну, а Коновна заверяла: «Прикинула я, бабоньки, на бобах — выпало: убег Сенька за границу… Ноне все бегуть! Особливо — умники…»

Я не придал заметного беспокойства исчезновению своего «патрона», но в душе, грешным делом, взгрустнул жалеючи: «Надо ж мне было позволить себе этот «космический вариант» — последнюю инициативу председателя!.. Сказать бы сразу, так, мол, и так…» И тут же поймал себя на мысли, что, в самом деле, прав был Алешка, когда говорил, что без Голомаза я даже скучать буду… Скуки-то не было, да и не могло ее быть теперь, когда я основательно обжился в Красномостье, когда каждый день наполнен стремительностью и этого дня, порой, не хватает… Но вот приехали наши гости — куда б им легче было бы с Голомазом-то!.. Да и мне, верно. Я не знал, как проводить встречи со знаменитостями, да и о чем говорить с ними самими (ну, пусть Бибиков не в счет, а Козырной-то!), поэтому они коротали время в неудобной гримировке, как могли…

Бибиков просматривал грампластинки, а поэт, снявши фиолетовый берет, под которым пряталась желтая лысина, расхаживался по гримировке, напевая вполголоса: «Были когда-то и мы рысаками…» Меня они как бы не замечали, и я хотел было уже уйти куда-нибудь (скорее всего, к Дине или на ферму к девчонкам), как поэт вынул из бокового кармана модного осеннего пальто бутылку «Вермута» и угрюмо спросил меня:

— Стакан есть?

— В-вон на шкафу, с гвоздями…

— Я до него не достану.

Я взял стакан, высыпал из него гвозди на подоконник, сполоснул и подал поэту. В знак благодарности Козырной улыбнулся мне одними губами. Глаза его оставались суровыми и не моргали.

— Может, Агафоша, после в-в-ввыст-упления? — подал голос Бибиков.

Но Козырной, не обращая на него внимания, набулькал полный стакан и великодушно протянул мне:

— Тащи, молодежь!

Я решительно отказался.

— Молодец! — одобрил поэт, резко выдохнул из себя воздух, и, судорожно передернув плечами, с безобразно перекошенным лицом опустошил стакан. Потом понюхал зачем-то дверную ручку и разгладил глаза:

— Я перед телекамерой после двух литров стихи читал и ни разу не сбился! Даже диктор меня похвалил! — Он поднес пустой стакан к губам: — Допустим, это микрофон! — Лысый бард закрыл глаза:

Земля, земля! Кто ты? Кто я?

Где твой конец и где мое начало?..

— Ну как?

— Бас тебя выв-вы-р-учает! — похвалил Бибиков.

Козырной налил и опорожнил еще один стакан.

— Хватит! Ты леч-чи-ч-ился…

— Что было, то было, как в песне… Только грош цена их лечению! Главная таблетка — собственная голова! — И ко мне: — Стихи пишешь?

— Что вы! — испугался я.

— Хвалю! Дай я тебя за это… — Он подошел ко мне, крутнул цепкими пальцами пуговицу на моей куртке, оторвав ее с мясом, положил руки мне на плечи, привстав на носки, потом ткнулся мокрым ртом в мою грудь и заплакал. Тут же отцепился от меня, подобрал ладонью слезы и заключил:

— Ты орел, ппаря!.. Властвуешь тут в своем масштабе… А что? Завклубом — высокий титул! Ппр-освещение масс!.. О-о-о! Что может быть достойней и выше?.. Но стихи не пиши! Пропадешь…

К вечеру в клубе яблоку негде было упасть! Всем хотелось увидеть и послушать живого поэта.

— Начинай! — орали из зала и аплодировали.

Я пошел за виновником торжества. Бибикова в гримировке не оказалось, да и в клубе не было видно. Козырной пригорюнился за столом и разговаривал сам с собой:

— Подлец!.. Привезти в гущу масс и оставить одного в душной камере?! Каково!..

— Пора начинать, Агафон Игоревич!

— А до трибуны далеко? — осведомился поэт, не проявив ни капелюжечки интереса к моему сообщению.

— Метров шесть…

Козырной выпрямился, в сладкой дремоте зажмурив глаза и запрокинув голову, прошептал:

Веди, тернистая стезя!..

Потом вытянул руки по швам и пошел чеканным шагом к трибуне по одной доске пола, гордо вскинув лысину. Под бешеные аплодисменты он повернулся через правое плечо, подошел к трибуне и низко уронил голову. Зал замер. Было слышно, как кто-то лускал семечки. Прошла минута. Вторая. Третья… Зал молчал, а лысина поэта не поднималась… Стоя за кулисой рядом с трибуной, я услышал ровное посапывание поэта. Он засыпал — сомнений быть не могло!.. Перепуганный, я незаметно ткнул кулаком в спину задремавшую знаменитость — лысина вскинулась, и зрители узрели наконец лик поэта. Он поднял руку и крикнул в мертвое безмолвие зала:

— Ти-и-хо!

Громовой гогот заколыхал кулисы, и мне, выйдя на середину сцены, пришлось долго успокаивать слушателей…

Когда снова наступила тишина, Козырной вздохнул, прочитал первую строку первого куплета первого стихотворения своего сборника и — выдохнул последнюю строку последнего стихотворения сборника.

Зато после этого поэт так устал, что наотрез отказался давать автографы на своей книжице…

Я отвел его к себе домой, уложил спать и пошел с… Диной к Сухоречке. Я должен сказать, что после того, как уехал Алешка, мы теперь каждый день по вечерам ходили вместе. Иногда я провожал ее домой, но чаще всего мы уходили к Сухоречке, бродили там до ночи и говорили о разных разностях или молчали вовсе. И не было у меня слов тех, что собирался сказать, что выносил в сердце — самых простых и… самых трудных слов…

У нашей заветной вербы Дина остановилась и сказала:

— Знаешь, у Козырного слышится большой талант! Глубина мысли…

— Может, и так… Мне трудно судить…

— Ой, кто это?! — Дина невольно прильнула ко мне.

Это был Васька Жулик. Он первым шагнул к нам из кустов.

— Не бойтесь, я к вам по делу… Хотел в клубе поговорить, да…

— Выкладывайся.

— Скажи, кто его сюда накликал — стихотворца?

— Бибиков из райсоюза, помнишь? Магазин твой открывал…

— Помню… Понимаешь, какое дело… План товарный у меня горит! Ворохов грозится зарплату не отдать, а я… Голомазу червонец задолжал. Но спасибо стихотворцу — выручил! Все его сорок девять книженций, как хмылом взяло, на автографы!.. Мне бы теперь книжки про опыты на тракторах и комбайнах загнать и — гуляй, Василий Иваныч!

— Ну и загоняй! Дело хозяйское…

— Эх, Григорьич! Да кто ж их купит?.. Вот ежели б ты Бобикову этому сказал, чтоб он писателев энтих, что про опыты свои пишут на комбайнах и тракторах, пригласил! У нас-то этот опыт лет пять назад испробовали, а книжки только поступили…

— Ах, вон ты куда-а-а! — понял я Ваську. И пообещал: — Скажу! Обязательно скажу! Я, брат, все могу!

Васька обрадовался:

— На то ты и завклубом!.. Нехай сами приезжают и продают с автографами, а выручку…

— Слушай, а куда Голомаз девался? Ты ж его правая рука вроде?

Васька подошел поближе и зашептал мне в самое ухо:

— Сказывают, в Лондоне он… Только вот работу ему там подходящую не найдут — нечем у их руководить!.. Пока, сказывают, посуду в листоране моет, назад к нам в Расею вроде просится… Как думаешь, возьмут?

— Как сказать…

— Должны взять! — заверил Васька. — Я бы ему Рюрика перепоручил покамест, а там, глядишь — и в сторожа выбился бы…

— Но Рюрик-то теперь не твой!

Васька горько вздохнул:

— Мой!.. Уйду я из магазина! Не жизнь мне там… Я так прикинул: в вечерошнею школу идтить надо! А дальше — на трактора! Я, коли захочу, до завклубом дойти могу! И дойду!.. А уж тогда непременно женюсь! Тогда у меня культуры хватит всяческой!..

* * *

…Отгремели первые молодые и веселые грозы с синими молниями. Наступила та пора, когда еще до полдня растворялись в зыбком мареве окоемы, а по вечерам, с низов от Сухоречки по всему Красномостью разносились восторженные лягушачьи голоса…

Переплетаясь в нехитром лабиринте, повели тропинки через лозы и сады, за крайние избы села, тех, кому и ночь-то, казалось, белее дня.

Каждый вечер мы с Динкой бродим по берегу Сухоречки и молчим. Иногда бросаем в нее камни-блинчики: кто дальше? Иногда разговариваем…

Сегодня Динка спросила:

— Ты любишь стихи?

— Люблю! — уверенно говорю я.

— И много их знаешь?

— Порядочно, — говорю я не совсем уверенно.

Динка молча смеется. Я не понимаю, чему она смеется, и начинаю злиться. Тоже молча. Динка тотчас замечает это и уж серьезно говорит:

— Боже мой! Чтобы мы делали без них?! А? Это ж… как «скорая помощь» для сельских эрудитов! — И опять смеется.

Я хочу уйти, но Динка ловит мою руку и вдруг, оборвав смех, задумчиво спрашивает:

— Хочешь, я тебе почитаю, а ты отгадывай?

— Ладно, — хмуро соглашаюсь я.

Она читает. А я и не пытаюсь отгадывать. Во-первых потому, что не знаю, кого она читает, а во-вторых (и это главное!), она слишком хорошо читает и слишком хорошие стихи: меня ведут строки как музыка, я словно лечу и неведомо куда… Где уж тут вспомнить об авторе!.. Но Динка увлеклась и называет их сама: это — Павел Васильев, это — Есенин, а вот и Ахматова… Потом еще и Николай Рубцов… Некоторые стихи она читает по два раза. Потом, уставши верно, замолкает… А мне начинает казаться, что она и сама пишет стихи, но я не спрашиваю ее об этом. Жду, когда сама скажет. А она не говорит. Но, может, я и ошибаюсь…

Только я не ошибся. Недавно в областной газете, на третьей полосе я увидел подборку из трех Динкиных стихов. Ошибки быть не могло — под стихами подпись: Д и н а  К а л у г и н а, с. Красномостье. Стихи были про голубые снега и запоздалые письма, про синюю дымку зеленей и пляску радуг в последнем переплеске дождя, про несказанные слова о большой и верной любви…

С газетой в руках я забежал в культмаг.

— Твои?

Резко упали Динкины ресницы, вспыхнули на щеках неповторимые веснушки.

— Почему ж ты мне раньше?

— Для тебя они еще не написаны… Но я их непременно напишу и прочту тебе, ладно?

— Ладно…

— Да ты не обижайся, слышишь? Ну хочешь пойдем на Сухоречку? Искупаемся… Сейчас у меня как раз перерыв, да и жарко сегодня!

…Мы сидим у воды на горячем песке. Динка решительно встает — я невольно отворачиваюсь. Я не вижу, как она выскальзывает из своего ситцевого платьица, и только слышу глухой всплеск воды.

Потом, уже с середины реки, Динка кричит мне:

— Чего же, ты, а?

Я хорошо плаваю. Этому искусству научился еще на быстрой Медянке. Мы плаваем наперегонки, ныряем до звона в ушах, стараемся продержаться под водой как можно дольше…

Наконец я первым выхожу на берег и зарываюсь в песок. Я вижу, как, отфыркиваясь, медленно подплывает уставшая Динка. Вот она в своем мокром купальнике ступила на песок, выпрямилась и, запрокинув голову, стала отжимать волосы.

Я вижу ее глаза, с наивным удивлением глядящие на все: на небо и лозы, на Сухоречку и на меня, неуклюже распластанного на песке. Она перебирает пальцами волосы, будто ищет затерявшуюся в них шпильку, а я вижу ее белые и красивые руки, разворот плеч, маленькие крепкие груди, бедра, с каким-то мягким и в то же время смелым изгибом…

Потом она садится на песок и только тогда, кажется, замечает, что я рассматриваю ее самым бессовестным образом. Она глядит на меня с милой детскостью, а я все не отвожу и не отвожу от нее глаз, пока она еще не то призывно, не то с упреком говорит:

— Ну?

Почему она на меня так смотрит? Ждет?

До Динки не больше пяти шагов. Я поднимаюсь. Ни руки, ни ноги не слушаются меня, я почти задыхаюсь от страшной тяжести и злости на самого себя и делаю эти пять шагов до своего, может быть, счастья. И пока я делаю их, она опрокидывается на спину и гибко закидывает руки за голову. Я сажусь рядом и смотрю ей прямо в лицо. В ее глазах теперь плавают облака, белые-белые. А на щеках подрагивают плотные тени от ресниц. Я молча склоняюсь над ее лицом. Белые облака сразу пропадают, ее глаза опять становятся синими, и в эту минуту я, ничего не соображая от страха, целую Динку. Я только чуть-чуть касаюсь ее мягких, влажных губ и тут же прижимаюсь лицом к ее груди, чтобы спрятать глаза.

И так мы лежим. Динка молчит и смотрит в небо. Я слушаю, как стучит ее сердце, вдыхаю запах ее тела, и мне кажется, что я лечу.

— Степа, ты не заснул? — голос у нее новый: тихий, нежный и вроде виноватый.

— Нет, я умер… Все равно ведь ты скоро уедешь отсюда!..

— Живой труп?! — уже громче говорит она. — А разве обязательно уезжать теперь?.. Разве нельзя иначе? Как… девчонки с «Эврики», например… Как…

Она садится на песок — я привстаю на колени и хочу обнять ее: вот сейчас я ее поцелую как следует. Но она отводит мою руку в сторону. Нежно так отводит и закрывает мне рот ладошкой:

— Не надо… Я еще ничего не понимаю, что творится здесь, — Динка свободной рукой зажимает свое сердце — Ну ни-че-гошеньки!.. Слышишь?

…Потом она бежит берегом вдоль Сухоречки. Я догоняю. Белые ракушки с коричневыми поясками отскакивают от моих ног и исчезают в зеленой толще воды…

День девяностый

Наш первый концерт в Красномостье ждали больше двух месяцев. Ждали с нетерпением, и народу собралось на него, как на поэтический вечер Агафона Козырного.

До начала выступления оставались считанные минуты, а девчонки все еще вертелись в гримировке у зеркала, поправляли друг дружке прически и платья, чтобы после не было на селе пересудов.

Хлопцы, сбившись в кружок, что-то обсуждали вполголоса…

И вдруг в гримировку ввалился Семен Прокофьевич Голомаз собственной персоной, с толстым бумажным свертком.

— У-и-и! — приглушенно и удивленно ухнула гримировка.

Ей тотчас же отозвался бодрый голомазовский басок:

— Приветствую тебя, а главное — вверенный тебе коллектив, товарищ Ловягин! Рад, что моя откомандировка будет отмечена нынче вашим первым концертом! Чтобы не было смеха — желаю успеха!

«Немая сцена» взорвалась:

— Семен Прокофьич!

— Товарищ Голомаз?!

— А тут про вас такое!..

— Как же это ты, Прокофьич, а? Ить Лондон-то… — это Васька Жулик сказал.

Голомаз подошел к стеклу и развернул сверток:

— Спасибо за внимание! А я опять по делу… Плакатики эти насчет страхования жизни и прочего имущества на видных местах надо расклеить! Себя страхуешь — ничем не рискуешь!.. В случае хорошего поступления страховок — премию выдам! Госстрах гарантирует!

— Семен Прокофьевич! Да объясните же вы нам толком: что вы, где вы и как? — это, конечно, я сказал.

— Мы же тебя мертвым считали! — а это со слезой в голосе Васька Жулик соврал.

— Какой там! — махнул рукой Голомаз. — Вызвали меня нежданно в район и… после справедливой и своевременной критики в мой адрес вышибли с работы… Я — к своей руке: выручай! Но оказалось, что и  с а м о г о  м о е г о  с в о е г о  в районе из райисполкома удалили завхозом в школу глухонемых… Долгенько я пороги в вышестоящих учреждениях обивал, пока в «Госстрах» не устроили… Там у них как раз погорел один агент… — Голомаз обнял Ваську: — Только тебе и доверяю плакатики эти! Мы, брат, с тобой еще поработаем!..

Васька покраснел:

— Ты уж лучше сам клей, Прокофьич! Я бы с радостью, да у меня теперь других делов впереди — страсть!.. Може, из ребят кто?..

— Расклеим! — хором ответили хлопцы.

— Сила в коллективе! Как говорится: «С миру по нитке — никто не в убытке, да и голому на портки достанется!..»

Я взял баян:

— Пора начинать!

— Присядем на дорожку? — предложил Голомаз и уселся на скамью.

А девчонки и хлопцы пошли на сцену и выстроились полукругом ближе к ее краю и, когда торжественные и величавые аккорды вступления рванулись в живую тесноту зала, занавес медленно открылся.

Легкий сквознячок занес в открытые окна лепестки черемухи, что росла возле клуба. Она отцвела и готовила лету свои кудрявые гроздья…

Щучье — Краснофлотское

1972—1974

Самая кровная связь

Ах, милый край!

Не тот ты стал.

Не тот.

Да уж и я, конечно, стал не прежний.

Сергей Есенин

И пройдет на два года больше четверга века со дня моего рождения, прежде чем я обниму ее худенькие плечи, исцелую родное лицо и, поправив разметавшуюся прическу, ошалелый от счастья, брякну:

— Хочешь, я подарю тебе живую радугу?

— Радугу?!

И раскачавшийся поезд, ликуя, закричит: «Радугуууу!»

Глава первая

Шел второй год последней войны. Через степное придонское село Лебяжье отступали красноармейские части. Не счесть, сколько человек прошло по кривым деревенским улочкам, но одному из них я обязан своим рождением.

К концу войны умерла мать, оставив мне одно лишь, дурацкое на мой взгляд, имя — Эдуард. Дурацкое хотя бы потому, что все Лебяжье держалось на Ваньках, Митьках и Петьках, и имя мое среди них было яркой заплатой на крапивном мешке. Я ненавидел его еще и потому, что мои сверстники — те же Ваньки и Митьки — долго и упорно дразнили меня «нахаленком». Я не понимал смысла этого горького слова. Мне казалось, что «нахаленок» — человек, который нахально вмазался с чужим для села именем и стал полноправным жителем этого села.

Я не был ни Эдькой, ни Эдиком — в деревне не знали, как называть маленьких Эдуардов. А может, и знали. По крайней мере, огольцы-сверстники всей оравой распевали, неведомо когда и кем сложенную, нелепую песню-считалку:

Нахаленок Эдя

На собаке едя,

На собачий хутор

Черт его попутал…

И приходилось мне завоевывать имя собственными кулаками.

Злости хватало, а силенки было маловато, и я всегда ходил битым. Плакал тайком где-нибудь в уголочке своего двора и мысленно мстил своим обидчикам. Потом мысли воплотились в дело: через щель в заборе я следил за улицей, пока не подкараулил и не поколотил одного, потом другого… Я управился со всей компанией за неделю, но в воскресенье сам был пойман на задворках и… долг платежом красен, как говорится…

Однако теперь ребята ходили в одиночку мимо моих ворот редко, а ватагу я разгонял метко брошенным камнем: бросал в одного, а разбегались все.

Так вот и рос, диковатым и злым, к огорчению бабушки и к великой радости деда. Дед прошел две последние войны, повидал чужеземцев на их землях, чем, конечно, гордился, а меня называл не иначе, как Едуард, умышленно напирая на «Е». Каждую субботу он приходил домой хмельным и хмурым и, раздевшись, становился посеред горлицы и обращался ко мне:

— А ну налетай, чужеземец!

— Ох, старый черт! — незлобно бранилась бабушка. — Ты, внучек, лезь на печь! Вишь, сивого господь умом обошел!..

Я следовал бабушкину совету — дед подбоченивался, презрительно щурился и доканывал мое недетское терпение:

— Портки сушить полез, нахаленок!

Со слезами и визгом я кидался к нему, ушибаясь об его могучее костистое тело, колотил деда куда попало, кусался и царапался.

Дед кружил по хате, покрякивал да похохатывал, приговаривая:

— Вызы его, вызы!

Я быстро уставал и, прилипнув к дедовой рубахе, исступленно мычал, но не сползал на пол. Тогда дед легонько поднимал меня и передавал в бабушкины руки:

— Держи, Мокевна, воина! Наших он кровей, отаровских! И слава богу!

Бабушка раздевала меня и укладывала с собой. Дед забирался на печь и мгновенно засыпал.

Я все еще хлюпал носом, а бабушка гладила шершавой ладонью вихры мои и уговаривала:

— Ты не серчай на него, внучек… Страдает он за тебя, когда ты битый бываешь на улице, вот и муштрует… А страдает — значит любит!.. Наталья, мать твоя, царство ей небесное, померла с голоду, а ты ростом с горшок был… Ага! Малю-усенький… С горшок-то с горшок, а кричал с добра молодца, потому как исть хотел. Дед тогда бригадиром ходил в Лебяжьем, значит, самый заглавный над бабами… Мужики-то воевали, а бабы — известно! С обмолоту каждая горсть зерен украдет, спрячет похитрей — и домой… А тогда за эту самую горсть засудить могли, на край света угнать… А деду был наказ от начальства, чтоб и на работу баб сгонял, и как работают доглядал, и чтоб ни зернышка не пропало с току… Дед-то наказ выполнял, а когда бабочки горсти брали, не мог им перечить, за что самого чуть не упекли…

— А я-то, как мать, почему не помер, ба?

— Господь с тобой! — Бабушка умолкла на миг, видимо озадаченная моим вопросом. — Помер бы, кабы не дед… Придет он домой черный с немочи до худобы, потрясет над столом свои карманы «с секретами», а потом соберет по зернышку аж цельную горсть пшеницы! Сам распарит ее, растолчет и в тряпочку завернет… Сам и кормил тебя из рук своих… Скажет, бывало: «Кабы мнук выжил, и помереть не грех!..» А дал бог, все трое живем! Так-то! Спи…

И засыпал я, переполненный теплом бабушкиного шепота и великой любовью к своему деду…

А «страстные субботы» продолжались. Однажды я прокусил деду руку. Охнув, он неловко отмахнулся и вышиб два моих передних зуба.

Утром бабушка ворожила над моим распухшим ртом, а дед виновато топтался рядом и рассуждал так:

— Им, зубам, все одно не ноня-завтря падать, потому как молошные они… Ты не серчай, а?.. Перебрали мы вчерась с Кузьмой!..

Я молчал и отворачивался — он выкладывал свой главный козырь:

— Ноне пойдешь со мною кузню! Штык супротив германца смастерим такой, что хушь сразом на войну, а?

…Кузница, где дед был единственным и незаменимым хозяином, была черна от копоти. Мохнатая паутина залепила все ее стены, а запашище стоял такой, что я слезливо морщился и чихал.

Дед колдовал над топкой и пояснял:

— Точно так в паровозе пахнет, можно сказать, воняет даже… Но силища в ем, в паровозе, знаешь?

— Не-е…

— То-то!

И уж загорался волшебный огонек, усердно сопели мехи, позвякивали железки и, кузница, как паровоз, верно, набирала силу, оживала. Дед становился сосредоточенным, неторопким и точным в каждом движении руки. И уж не мог я представить себе кузницу без вони и копоти. Побели ее — все равно что живого человека покойником образь и стой над ним истукан истуканом, не зная куда деть собственные руки, тем более если тебе не плачется…

Сперва я хватался за все сразу: шуровал горном, брал молотки не по силе и вертелся с ними у наковальни.

Дед осаживал:

— Зачинай с молоточка, а кончай молотом! Тогда непременно не я тебе, а ты мне зубы-то вышибешь!.. И запомни: в каженной железке, как в человеке, свой норов — слышь, звенят они по-разному?

— А штык когда ж?

— При самом конце! Война, вишь, закончилась, спешить тебе со штыком некуда… Ты глянь, Едуард, на снег-то! Грязный он стал и подопрел снизу. Надо полагать, конец ему скоро! И тогда зачнется другая война — в поле… А для этой войны струменту требуется больше, чем, скажем, для энтой, что прошла. Землицу, брат, никакой молитвой не уговоришь, ее тоже железом уговаривать надоть, уразумел?

До обеда дед возился с боронами и лемехами и всем всем прочим «струментом» для той войны, которую предвещал умирающий снег. А с обеда… С обеда дед суетился: тяп-ляп — лопатка, тяп-ляп — таганок, тяп-ляп — литовка и прочая утварь, которую он делал по заказу, «налево», стало быть. И если до обеда в дедову кузницу забегали и почтительно здоровались то бригадиры колхозные, то сам председатель, то с обеда приходили заказчики — все больше солдатки и старухи. Каждая брала свой заказ в руки, вертела его у самых глаз, едва ли не на зуб пробовала, а уж потом совала деду плату — мутную бутылку с самогоном. Деньги дед никогда не брал, да и поллитровки принимал с каким-то виноватым взором, однако ж от каждой отхлебывал махонький глоточек, плевался и прятал бутылку под стропило в почерневшей соломе:

— До субботы нехай крепчает, все одно до субботы пить мне ни в коем разе!!

— А в субботу опять мне зубы вышибать, да?

— Кто ж его знает? — хитро усмехался дед. — Може, теперь ты мне!

Глава вторая

«Страстные субботы» кончились единым махом. Умерла бабушка. Умерла в одночасье спокойно и тихо, а потому смерть ее казалась страшной нелепостью, в которую нельзя, невозможно было поверить!

Мне казалось, что бабушка прилегла отдохнуть на широкой, еще вчера дожелта выскобленной ею лавке у стены, прилегла, сложив на груди узловатые руки, и уснула тихим бездыханным сном…

И шли будить ее деревенские бабы, но, не добудившись, с досады плакали в голос, выкладывали в том плаче все свои обиды, точно исповедовались перед ней и призывали ее одуматься, проснуться и поглядеть на меня — «сиротинушку несмышленую», на деда — «дружочка, покинутого не в час», и, наконец, на них — брошенных в суете сует…

Но бабушка не просыпалась и не вставала…

И будила ее вся деревня даже тогда, когда узкий гроб с ее прахом стоял на табуретках у края могилы, когда билась земля о крышку гроба, когда вырос свежий холм, обозначенный желтым сосновым крестом…

Мы с дедом справили по ней поминки с вином и водкой, но на поминках этих дед даже не пригубил стопки. Он сидел молчаливый и осунувшийся. Когда мы остались с ним вдвоем, он пустыми глазами пошарил по горнице и заключил:

— Теперь мы обое сироты… А жить будем! Эх!..

С того момента для меня кончилось детство. Я неожиданно остро ощутил границу между жизнью и смертью, игрушки и сказки потеряли вдруг всякий смысл, исчезли пустые страхи, и мир стал понятней и проще…

…Пройдут годы, и я еще вернусь в свое детство и пойму, что взрослым оно стало не только потому, что так повелела жизнь, а потому еще, что дед мой, Афанасий Лукич Отаров, не умел рассказывать сказки. Понятными и простыми словами он объяснил мне, что белый свет не кончается за лесной полосой по краю земли, что там, за этой полосой, тянутся казачьи станицы, пересеченные и омываемые Доном-рекой, у которой нет ни конца, ни начала…

От деда я узнал, что Лебяжье испокон веку было бедным батрацким селом. Батраки, поселенные расчетливыми богатыми хозяевами-казаками станицы Димитриевской по краям своих полей, основали на замежной ничейной земле, густо поросшей лебедой-травой, маленький степной хуторок, названный Лебедовым.

С годами выросший хутор стал называться Лебяжьим селом, а жители его по-прежнему поливали потом чужую землю. После отмены крепостного права иные лебяженцы арендовали себе клочки земли у казаков и были закабалены похлеще прежнего, иные занялись мелким ремесленничеством. В селе появились бондари, плотники, гончары и кузнецы. В ту пору и объявился вольный хохол, кузнечных дел мастер, мой прадед, Лука Гордеевич Отаров. Кузницу он поставил на краю села у дороги, что вела в станицу Димитриевскую. По той полевой дороге и пошла слава о золотых руках Луки Гордеевича, пошла торопливая, запасливая на выдумку, со двора во двор, из станицы в станицу. Казаки пытались переманить доброго мастерового на жительство в станицу, поближе к своим куреням, чтобы не ходить на поклон к нему за десять верст, да так и не добились согласия упрямого хохла…

Женился Лука Гордеевич поздно, умер в глубокой старости, оставив кузницу единственному своему наследнику — сыну Афанасию Лукичу. А еще он оставил ему свою смекалку и все секреты кузнечного дела. Молодой кузнец против своего кроткого и почтенного родителя был озорник и песенник. На гульбища ходил только в станицу, за что не раз был поколочен тамошними хлопцами, но позиций своих не сдал и покорил сердце гордой казачки Дарьи, дочери жадного и зажиточного казака Мокея Завознова. Молодые поговаривали о свадьбе. Однако будущий тесть и слышать не желал о безлошадном зяте и приказал дочери не ходить на гульбища. Дарья же не подчинилась батюшкиному наказу и однажды ночью, воротившись со свидания, была до полусмерти исхлестана вожжами озверевшего родителя. Тогда Афанасий Лукич тайком увел возлюбленную в Лебяжье, в свою холостяцкую хибарку. Осмеянный станичниками, Мокей оседлал конька и поехал к постылому хохленку на примирение, чтоб как-нибудь загладить позор, да по дороге случилась с ним курьезная историйка…

Афанасий Лукич не любил чванливых и заносчивых соседей станичников. Увидев из дверей кузницы далеко на дороге всадника в высокой казачьей шапке, он, шутки ради, взял только что сделанные две подковы, накалил их добела и, вынеся на дорогу, положил рядышком. Сам скрылся в кузнице. Когда Мокей поравнялся с «находкой», подковы поблескивали синеватой окалиной, как новые целковые. Жадный казак шустро спешился, воровато огляделся и, нагнувшись, схватил раскаленные железки сразу обеими руками. Схватил и взвыл, завертелся волчком в дорожной пыли, выпугав своего резвого конька. Тот заржал и, повернувшись, шарахнул в станицу, а незадачливый хозяин затрусил следом, ревом ревмя, простирая к небу обожженные руки.

Примирение не состоялось…

А через три дня Мокей Завознов через лебяженского старосту передал своей дочери родительское проклятие.

Ладно зажил Афанасий Лукич с любимой женой. Кузнечный труд жарок, да прибыльный, а молодой хозяин сказался на редкость трудолюбивым и трезвенником. И хоть дорого он не брал с лебяженских мужиков за свою искусную работу, а все равно за три года удалось сколотить ему капиталец, которого хватило, чтобы и домик добротный поставить, и подворьем обнестись, и жить безбедно на первых порах. Тем и заслужил Лукич средь лебяженцев почет да ласку.

Перед первой мировой родила Дарья Мокеевна двойняшек — Петруньку и Наташку, за что Афанасий Лукич поклялся на руках носить свою суженую до конца жизни.

А жизнь войной обернулась и понесла Афанасия Лукича по рваным дорогам со своей земли в другие земли. В бою под Молодечно он был контужен и взят в плен. Оклемавшись у немецкого бауэра, бежал.

В октябре семнадцатого добрался до Питера. Там — тесней, чем в преисподней! Смекнул — винтовку в руки и на Зимний: не до войны теперь!.. Позже раздобыл декреты о земле и мире и с такими мандатами подался домой объявлять новую власть. Да не тут-то было! В Лебяжьем про то толковали шепотом, а в Димитриевской казачье взбунтовалось и в поход двинулось за царя да за веру. Мокей Завознов — и тот с ними, даром что из годов вышел.

И раздвоилась Россия Лебяжьим селом: в селе за Советы, а в станице за царя. Афанасий Лукич мешкать не стал. Собрал мужиков победнее — и к Ленину в войско: на правом фронте и помереть не страшно! Перед дорогой только и сказал жене: «Береги мальцов!..» А Дарья Мокеевна уж третий год бедовала, Петруньку с Наташкой последней крохой кормила. Мужнин наказ ей ножом по сердцу, криком закричать хотелось, да слезами у бога доли не выпросишь…

В двадцатом вернулся Афанасий Лукич в пустое, голодное село и надолго захлебнулся горем. Дарья Мокеевна и Наташка чуть живые, пухлые на голой кровати лежали: у матери волосы клоками седыми по подушке разметаны, глаза мельтешат диковатыми, неосмысленными сполохами, а у дочери личико желтое, в морщинках, как у старушонки. А Петрунька…

И узнал Афанасий Лукич, что приходил в Лебяжье карательный отряд. На площади, возле церковки, каратели пороли плетьми баб и мужиков, у которых мужья или сыны были в Красной Армии. Когда очередь до Дарьи Мокеевны дошла, Петрунька с криком к палачам кинулся, а его тут же застрелил начальник отряда…

И тогда в пустой и холодной хате, у постели жены и дочери, Афанасий Лукич сказал:

— Раз не суждено было нам троим пропасть — жить будем! Эх…

…Пройдут годы. Мои ровесники еще не раз вернутся к тем суровым временам, сложат песни и напишут книги о простых русских мужиках, делавших революцию, дравшихся с бандами, создававших коммуны и колхозы. Они поставят им памятники и обелиски по всей русской земле. Они будут приносить к праху дедов своих цветы, а самые младшие жители страны поклянутся в пионерском карауле хранить их традиции и создавать свои, такие же светлые, во имя жизни других…

Я и сейчас в каждой такой песне, книге, в каждом обелиске и в каждом цветке у его подножия вижу капельку жизни моего деда…

…А пока время шло.

Глава третья

После смерти бабушки все женские дела в доме взяла на себя тетя Паша — дедова двоюродная сестра. Жила она одна. Единственная дочь ее Мавра после войны уехала на торфоразработки в Московскую область, вышла там замуж да и осталась на жительство.

Тетя Паша и при бабушкиной жизни была своей в нашем доме, так что мы с дедом приняли ее шефство вроде как должное. Дед предложил было ей вовсе перебраться к нам, чтобы не маяться на два двора — отказалась; ждала Мавру с зятем, верила, что они вернутся непременно, потому что жизнь в Лебяжьем налаживалась, трудодень подорожал — колхоз набирал силу.

Свели на бойню последнюю пару волов, исчезли их плетневые жилища, стали забываться слова «ярмо», «заноза», «воловник» и многие другие, без которых не обходились лебяженцы в военные и послевоенные годы…

Но я еще долго буду помнить тех волов за их смекалку и кротость, за адово терпение в голодных дорогах в страдную пору, когда они тащили на элеватор возки с зернами — скудными урожаями тех лет — драгоценным хлебушком (мы-то и на лебеде, да на желудевых лепешках обходились!), тащили саму великомученицу Россию из трудных пятидесятых годов. Мне, десятилетнему погонщику, было жаль хлестать выпертые, ребристые воловьи бока, исполосованные отметинами и шрамами, которым и цена-то была малая, в два слова: «цоб-цобэ!» И я кричал эти два слова до хрипоты, до слез, потому что усталые волы часто останавливались в многоверстовой дороге…

Но колхоз дюжился, поднимался на ноги, и вот уж две новенькие полуторки, потом два самосвала засновали по пылючим лебяженским улицам, а весеннюю землю пластали мощные эмтээсовские трактора.

Утратила прежнюю надобность дедова кузница, да и сам он заметно сдал. Теперь уж я стучал молотом, а он — молоточком…

Что ж! Кузница сделала для меня свое дело: она дала мне крепкие руки, точный глаз и быструю смекалку. Я хорошо усвоил дедовское правило: «Куй железо, пока горячо!» По такому принципу и в школе учился. Дед радовался моим пятеркам, как своим собственным, и заверял, что я весь в него по всем наукам, хоть сам он никогда и нигде их не проходил, но расписывался лихо и вилюжисто, научившись такой «грамоте» у чудака-киномеханика, которому дед склепал заводную ручку к движку «на вечную память»…

Так шли годы и проходило детство. А детство было. И если нам в десять лет, босоногим, жизнь ставила совсем недетские условия — это еще не значит, что у меня не было детства…

…Пройдут годы. Однажды, вернувшись в Лебяжье, я узнаю родное село, узнаю даже пустяковые тропинки своего детства, но узнаю и пойму также то, что тогда не могло быть никаких пустяков. Тогда, когда детство бегало босиком, — все было значимым.

Я увижу те же дома, те же сады, ту же, заросшую лозою, низовую речушку Блестянку и тот же Провоторов лес и жидкую полоску кленов и акаций…

Однако ж куда денется тот огромный бугор из села к этой самой полоске кленов, на который, бывало, если и забежишь без отдыху, то долго не отдышишься? Как смогу я назвать рыжий буерак, покрытый жестким разнотравьем, гигантской кручей? А неинтересные скирды прошлогодней соломы? Они ведь те самые, что пахли солнцем и полем, когда мы проделывали в них норы и прятались там в душистой и прохладной темноте!..

И, наконец, сам я — огромный в сельском этом мире — разве я и есть тот главный герой степных сражений с «врагами» и налетов на чужие огороды? Разве это я спасал разных там королев и… девчушку Ленку из пятого класса?.. Разве это я самый смелый, самый красивый, самый гордый человек на земле?..

Нет! Нет и нет…

Я вижу себя обыкновенным и средним, со множеством недостатков и слабостей… А тот, из детства? Его теперь нет. Он остался там, пусть в трудном, но… бесконечно теплом мальчишеском детстве, которое больше никогда не вернется. Но как названия: Провоторов лес, речка Блестянка, Белошвейка-улица — так и я до конца дней своих буду носить имя того мальчишки, которого в восьмом классе сверстники признали наконец своим вожаком и которому Аленка Лаврова (та самая девчушка из пятого класса) на уроке географии написала идиотскую записку: «Скажи, кто ты, таинственный, незнакомый?..»

«Это я-то незнакомый?!»

«В моих жилах течет кровь древних витязей Кавказа. Суди по моему тонкому профилю. В случае чего, я могу любому из твоих «лыцарей» запросто дать по шее, чтобы дых прихватило надолго».

Я видел, как прочла Аленка мою записку и как на глазах ее обозначились слезы. На другой же день она соорудила умопомрачительную прическу, но здороваться со мной перестала. Ладно, не велика беда! Я-то не стану вянуть по тебе, как Витька Малев, и но стану нарочито задираться с тобой, как Сережка Малышев…

До самой весны Аленка старалась глядеть поверх моей головы, а Витька с Сережкой таскали ее портфель по дороге к дому.

Однажды в майский полдень я сидел в горнице и мучился над учебниками. Хотелось выскочить из хаты, пробежать через огород на луг, потом в поле, влипнуть спиной в прохладу густых зеленей и глядеть в небо, не думая ни о ком и ни о чем. Но подходившие экзамены не пускали: я должен выдержать «марку отличника» до конца!

И не заметил, как звякнула щеколда, и в горницу вошла Аленка. Еще вчера самолюбивая и высокомерная, она вошла робкой и покорной, в донельзя застиранном коротеньком платьице, из которого давно выросла. Поздоровалась и, помявшись, сообщила:

— Нам в девятый переходить надо… Я на экзаменах завалюсь… Ей-боженьки! Я… Евгения Онегина в одном месте не пойму, а ты отличник! Отличник же…

Что в девятый — это правда. А насчет литературы — вранье!

Я кивнул ей на стул и на всякий случай поинтересовался:

— В каком месте не поймешь-то?

— В этом… Ну там она… Он ей… А Гремин… — Аленка оттянула бровки на лоб, пошевелила губами, в которых затаилась то ли виноватая, то ли хитрая усмешечка.

— Ладно! Разберемся!

Мне хотелось узнать, чем кончится этот «спектакль» с декорациями: платьице-то, видно, с чердака стащила. Я-то знал, что Лавровы живут крепко и для своей единственной дочери ничего не жалеют.

Она взяла стул, поставила его рядом с моим и села так близко, что было слышно ее нервное дыхание; я уловил сладковатый запах рассыпающихся по плечам волос. Было в ней что-то неосознанно-зовущее. Я невольно косанул на ее губы, чуть приоткрытые и влажные. Подол коротенького платьица задрался кверху, и я увидел непривычно белую упругость смугловатых до коленок ног. Что-то неосознанно-смутное и стыдливое заполонило душу, — испугавшись этого нового чувства, я воровато отвел глаза. Она, точно уловив мой испуг, быстро наклонилась и поцеловала меня в глаз, потому что я машинально крутнул головой…

И когда я очухался, когда пришел в себя, — Аленки уже не было. Услышал за окном торопливый топот босых ног.

Глава четвертая

А между тем время шло…

Вопрос о том, идти ли мне после десятилетки в строительный институт (была у меня такая мечта) или не идти, решился как-то сам по себе, без тяжких сомнений «Быть или не быть?», без агитации колхозного председателя Панферова остаться до армии на родительском поле, и без лекций наших школьных педагогов о том, что заочное обучение в вузах — основа райской жизни в колхозе.

А дед, заявившись однажды с заседания правления колхоза поздним вечером, торжественно объявил:

— Я теперь почетный член колхоза и в ревкомиссии самый заглавный! Я на всех собраниях теперича ответственный за президиум, так что до армии, Едуард, не рыпайся, не срами отаровский род, а давай-ка в строительную бригаду!.. Пущай Аленка Лаврова, вертихвостка этакая, да Серега, Малышевых чадушко, по железке прокатятся до энтих ученостей, куды прошлый год кое-кто денюжки прокатал, а нынче на фермах за первый сорт вкалывают!..

…Я уже сказал, что колхоз дюжился и набирал силу. Председатель его, Нефед Панферов, доходил до сути хитрой крестьянской смекалкой, хоть и образование у него шесть классов с седьмым коридором, как говорится… Но дело тут, пожалуй, было не в этом.

Во-первых, было упразднено жесткое, непреложное планирование сверху. Во-вторых, колхозникам была дана самостоятельность решать и варьировать: после выезда председателя в район, где вместе с ним обсуждали, «обкатывали» планы — эти же планы обсуждались теперь и на правлении и на собрании колхоза.

Полученные с колхозной земли продукты раньше сдавались государству практически бесплатно, теперь же — по хорошим ценам. У колхоза появились деньги. Он стал выдавать их колхозникам на трудодни. Словом, если раньше колхозный бригадир Евдокимов упрашивал колхозников на ту или иную работу, умолял, можно сказать, теперь — не штрафовал за невыполнение наряда, а просто-напросто в течение нескольких дней не посылал на работу, проходил мимо избы «виноватого», словно не замечая ее, пока «провинившийся» сам не станет просить бригадира послать его на работу. Что еще? А то, что были отменены все налоги. Раньше из-за этих налогов сады вырубали. Дед, бывало, скажет: «Что значит вырастить яблоньку во дворе? Это значит — вырастить в собственной леваде волка, чтоб он тебя съел!»

Но я отвлекся. Если подвести черту, вернее, определить теперешнюю жизнь, можно привести в пример слова Натальи Платовой, доярки, жившей до сих пор в страшной нужде. Так вот она рассуждала так:

— Вы чо! Разве теперь народ-то плохо живет? Фуюшки! В лавке не придумают, чо и купить, сельпо шифоньеров не напасется. Когда это было-т? Поди-ка, глянь в каждую хату! Диван не в диван, кровати с финтиклюшками, телевизоры за тыщи с приборами! Лампочки чуть ли не в нужнике у каждого!.. А когда это было?

И тем не менее при всем этом колхоз наш никак не мог приловчиться шагать в ногу со временем. Тут уж не помогла ни практика председателя, ни его мужичья смекалка, ни старая «гвардия» бригадиров, которые в послевоенное время помогали колхозу, выполняли и перевыполняли планы, ордена получали и медали… Э, да что там!

А вот шаганула в Лебяжье механизация-химизация, выросли, на глазах почти, ремонтные мастерские, тракторный и машинные парки и плюс та техника, которая поступала «нераспечатанной», как говорил тот же тракторный бригадир Зуев, для кукурузы, для гороха, для свеклы, для внедрения разных там методов… Да мало ли! Только иди и работай! Наступило то время, когда нужно было накрепко оседать в селе и не тешить себя городом. Наступило, но… дела в колхозе шли не ахти, а вскоре прямо-таки из рук вон. Объективные обстоятельства требовали немедленной переориентировки колхоза на новую организацию труда и дисциплины.

Специалистов всяких тоже полный комплект образовался: агрономов, экономов, мелиораторов и прочих. Люди они все грамотные были, зарплату свою как должное принимали, за землю же и скот здорово не болели, а все спешили стереть грань между городом и деревней — установили восьмичасовой рабочий день. Не жизнь, а малина! И только дед приходил по вечерам хмурый и злой, иной раз бесцельно бродил по двору, пиная ногами годами залежавшуюся хозяйскую утварь (наковаленку у сараюшки, старые колеса от арбы, сложенные ярусом в уголочке «про черный день», прясло у воротец в леваду и т. д.) и тихонечко матерился. Не радовало его и то, что после окончания школы я пошел в строительную разнорабочим и вступил в колхоз…

Однажды за ужином он спросил меня:

— Видать, зря мы с тобой в… институт не поехали на экзамены, а? На строительные-то!

— Ку-уда?! — тетя Паша положила ложку на стол, выпрямилась и перекрестилась. — Ты чо, Лукич? Може, мне к Акулине сбегать, водицы наговорить? Може, на тебя с устатку нашло? И спишь плохо…

— А и то! — согласился дед. — Сбегай, Прасковьюшка, сбегай, да не бутыль — ведро прихвати, чтоб искупаться можно было!

У деда помолодел голос — явный признак крайнего раздражения и нетерпимого желания сорвать на ком-нибудь зло.

— Тьфу на твой колхоз! — обиделась тетя Паша. — Тебе дома делов нету? Вон чего придумал — экзаменты!.. Дитю не ноня-завтря в армию, ему а экзаментов схотелось! Дурью ты маисси, Лукич, вот чего я тебе скажу! Я давно…

— Цыть! — дед легонько прихлопнул ладонью по столу и ко мне:

— Чем займались нонче в бригаде?

Я допил взвар, поставил кружку на стол и лихо сострил:

— Корчевка пня, кантовка дня и подкатывание солнца вручную!

— Та-а-ак… Ловко! — дед обескураженно крутнул бороденкой. — Сонца, говоришь?

— Ага!

— Ваньки Ушкова, бригадира вашего, выучка?

Я молча усмехнулся.

— И по сколь же вам заплатят? — наседал дед.

— А по четыре с гаком свободненько!.. Да ты не волнуйся, к концу месяца больше сотни зашибу! Это — точняк!

Дед затих и уж спокойно, глядя куда-то выше моей головы, рассудил:

— Кобелю на халобуду. Нехай и он поживет во благе в таком разе!

— Тьфу ты! — опять не вытерпела тетя Паша.

…В ожидании далекой и неведомой дороги, серым светом промелькнула зима…

Я по-прежнему ходил в строительную бригаду. Я любил работать и работал до крайней усталости, которая потом противиться отдыху, и от которой приятной тяжестью наливается тело.

Мы ездили в степь за соломой, трактор тащил порожние сани до заснеженной скирды добрых три часа. Мы сидели на широченных санях и резались «в подкидного» до настоящего одурения, так что с саней — головой в сугроб и… Эх! До чего ж горячим казался пахучий снег!..

А у скирды вдруг замечалось, что день прогорел, а надо было успеть загрузить сани. И начиналась работа. Потом застилало белый свет, но мы «росли» и «росли» на санях, пока трактор оставался далеко внизу, и тракторист орал, задрав голову к небу:

— Х-аро-ош!

И плыли назад, распластавшись на спине, под самым небом, с которого немыслимо быстро валилась темная густота.

Случалось открывать силосную яму — в ход шли лопаты и ломики. И хакали и хекали до радужных пятен в глазах, пока не показывался из-под мерзлого крошева духовитый, коричневый пласт теплого месива из кукурузных стеблей и листьев.

Случалось, что на те же «подсоломенные» сани мы грузили бревна и везли их в соседний колхоз на распиловку — там работала пилорама, мы-то у себя еще не нажили в ту пору ничего похожего, кроме единственной дисковой пилы — дисковки.

А по вечерам, когда не было ветра и снега, когда немыслимо ровная белизна простиралась по всему Лебяжьему и дальше в степь, желто подпаленная сверху и мертво вспыхнувшая внизу иглисто и сине, в школьном парке на скамейке, у ствола старой липы, целовались мы с Ленкой — она не сопротивлялась, а лишь крепко жмурилась, родная и податливая. А я все целовал и целовал ее сначала в губы, потом в щеки и в глаза, чувствуя мокрую солоноватость на слипавшихся ресницах. Иногда она вздыхала рывком, точно сбрасывала с себя великую тяжесть, и шепотом, не без любопытства, спрашивала:

— Так я?

— Что — так?

— Ну все! Все… что сейчас было! Я, должно быть, страшная дура, я и целоваться-то как следует не умею, да? Я и…

Я не давал ей договаривать:

— А как иначе-то? Я и сам не знаю — как иначе!..

— А что такое… любовь?

— Это — когда дух перехватывает, когда полезешь к черту на рога или еще куда по-страшнее, когда на коленях готов молиться на… тебя и денно и нощно, когда…

Она закрывала мне рот холодной ладошкой:

— Ври-и!..

…Я получил повестку в армию в конце лета. За неделю до отправки-проводов в Лебяжьем на воскресенье было объявлено отчетно-выборное колхозное собрание.

К клубу, рубленному из стоеросовых дубов, шли лебяженцы на собрание, как на праздник, густо и нарядно. День выдался высокий, солнечный, так что и в небо не глянешь — до того ярким оно выметнулось!

До начала собрания, у клуба, два баяна «в две тяни» шпарили «Страдания» — сам Панферов пригласил из райцентра баянистов, так уж заведено было председателем издавна. Но как ни звонки, как ни лихи были баянные переборы — круг не «замешивался»: лебяженцы стояли притихшие, слушали веселую музыку и думали невеселые думы: почему собрание, почему отчетное и почему не ко времени?

И вышла, было, Наталья Платова, замахала платочком, зачастила:

Я с Гагариным летела

И с Титовым хочется —

Надоело, надоело

По земле волочиться!..

Да на этом и стало дело — не отыскалась партнерша для Натальи.

Чуть погодя всех в клуб пригласили — вот когда он до краев наполнился!.. На сцене одиноко стоял длинный стол. Стоял, президиума дожидался. И когда его выкатали (без деда не обошлось), лебяженцы увидели за столом — нет, не секретаря райкома Болтовских, которого знали в Лебяжьем, а другого — в гимнастерке, лобастого, с тяжелыми, глубоко посаженными, глазами, лет тридцати пяти на вид.

Ждали отчета председателя, а тот, чисто выбритый, непривычно выглаженный, вышел на край сцены и предоставил слово секретарю райкома. Сам сел и безучастно уставился на неровные ряды знакомых лиц, как будто и не различал их вовсе.

Болтовских же встал над трибуной и ровным голосом объявил, что настала пора заменять председателя, что райком партии рекомендует нового — Басова Андрея Платоновича (Болтовских кивнул на «чужака» в гимнастерке), на место старого — Панферова Нефеда Савельевича…

Но даже после троекратного секретарского «Прошу голосовать!» ни одна рука не поднялась кверху, — не кого-нибудь — самого Панферова смещали, к которому привыкли и которого знали, что отца родного.

И когда Болтовских сказал: «Значит, единогласно!» и сел, с задних рядов бригадир наш строительный, Ваня Ушков, крикнул:

— Не согласны сымать! Пущай руководит Савельич!

— По какой такой надобности? — поддержал Ушкова еще чей-то голос.

Галдеж не начался исподволь, а грохнул — и видел, как побелело лицо у Панферова, как туго сцепил он губы, — видимо, все происходящее показалось ему ненужным, похожим на спектакль, с ним в главной роли.

Вот тут-то и встал Басов. Он вышел из-за стола — этакая громадина в хромовых сапогах, в галифе, подчеркивая ими кривизну ног. Подождал, пока стихли, а потом начал говорить, сперва ровно, затем, распаляясь, зачастил так, словно кипяток с блюдечка прихлебывал:

— …Я знаю, каждый имеет право высказать свое мнение, на то оно и общее собрание, и мы дали бы вам такую возможность, но коль не хотите, коль порядок забыли — стало быть, себя не уважаете, стало быть, послушайте меня… Я вам сразу скажу, что не котом в мешке сюда доставлен, а по собственному желанию, по доброй воле, то есть…

Он замолчал на какой-то момент — тишина стала еще устойчивей. Лебяженцы, вроде бы пристыженные, виновато опустили головы, а Басов уже властным, не допускающим сомнений голосом продолжил:

— И пришел я к вам не на готовое, а к разбитому корыту… Это точно! Тут ума много не надо, тут двух часов хватит, чтоб увидеть и фермы ваши без крыш и кормов, и жиденькую озимь… Кстати, на телеграфных столбах по всей деревне прибиты хорошие железные щиты, с так называемой «райской жизнью», наглядной агитацией, значит… Я тут прикинул — вышло, что если щиты эти сорвать и пустить в дело — на добрую крышу коровнику хватит! Или не так?

— Ты за себя скажи, а за опчество неча распинацца! — крикнул Ваня Ушков, задрав заросший редкой щетиной подбородок, всем своим петушиным, взъерошенным видом показывая, что пробил его час и что сейчас надо сбить «чужака» с толку. — Мы тут тожи-ить прикинули и порешили, дорогой товарищ, што опчество винить неча, мы в председателях не ходили, наше дело работать, как начальство прикажет, а его, слава богу, начальства-то, окромя Савельича, полтора десятка наберецца, энтих, што выписаны из городу, ученых то ись…

Притихшее было собрание загудело снова — Басов шире расставил ноги и поднял руки, требуя тишины. Ждал совсем мало — гул захлебнулся так же, как и вспыхнул.

— …Скажу и за себя!.. Но попозже… А вам, товарищ… Как вас зовут?

— Ушков мы! — оправил Ваня рубаху. — Бригадир строительной, значицца…

— Тем позорней, товарищ Ушков, вам, не только как бригадиру, но и как члену хозяйства, давно бы надобно знать, что в колхозе не приказывают — у каждого своя голова на плечах… Но поскольку вы привыкли жить по указке, поскольку за восьмичасовым рабочим днем погнались прежде времени, боковушничать привыкли, — придется поначалу денек-то растянуть… Как говорится, кому лето красное, а нам секунды считать! И понимайте как хотите, приказ это или нет, но мне думается, что своим умом дойдете, отчего у вас весной в ремонтных мастерских самый разгар той работы, которую еще в январе надо было сделать, и отчего у вас надои козьи…

— Так ведь посдавали коров-то, других догоняючи!..

Собрание загоготало. Краешком рта улыбнулся и Басов, потом пристально поглядел на деда и спросил:

— Может, вы нам и побольше скажете?

Болтовских недовольно поморщился, хотел, видимо, что-то сказать, но дед опередил его:

— Скажу!

И когда сел Басов, Афанасий Лукич сутуло поднялся, выбрался из-за стола и, точно стряхивая с себя излишний груз, посмотрел на ряды знакомых лиц; люди затихли под его взглядом.

— Я тожить прошу слова! — крикнул Ваня Ушков.

— Погоди, говорун! — остановил дед Ушкова. — Сперва я скажу, а уж опосля, без гамуза, каждый могет… — Он откашлялся, устроился за столом поудобней. — Я не об том хочу сказать, об чем тут новый председатель докладывал, и не об том, чего знаю, как председатель ревкомиссии нашей… Тут дело ясное, а главное, ему, новому человеку, со свежего глазу оч-чень даже правильно видные все грехи наши… Дак вот, дорогие земляки и землячки!.. Вы тут расшумелись попервам, мол, не надо Нефеда Савельича ослобонять, пущай, мол, дале колхоз в коммунизму ведет… Ясное дело, туда мы так и эдак прибудем со всеми вместе, но голышком-то нам неловко будет с другими за обчий, богатый стол садицца!.. Я понимаю так, что коммунизм — это крепкий улей, как у пчел, и иттить туды надоть со взятком, а с пустыми руками — неча!

Дед замолчал. Басов что-то черкнул в записной книжке, вырвал листок и передал его Панферову, сидевшему с краю стола.

Афанасий же Лукич тяжело вздохнул и продолжил:

— И жалеть Савельича тоже неча — не на погост его выпроваживаем, он ишшо долго жить будет!.. И всчет нового человека из району, председателя то исть, так скажу: он не виноват, всчет разбитого корыта, а виноваты мы… И посколь он коммунист и, надо думать, грамотный коммунист — пущай берецца за дело и выполняет его до конца!.. А Панферыч что ж… Постоял, и хватит, надоть теперя другому пробу сделать, потому как время того требует…

— Не согласны! — бухнул Ваня Ушков и растерянно замолчал, часто моргая и оглядываясь в ожидании поддержки.

— С чем не согласны, товарищ Ушков? — резко переспросил Басов.

— Оставить Савельича с головой! — выдохнул Ваня, напрягаясь в лице. — По душе он нам!

— Кто будет выступать, прошу сюда, к столу! — зло оборвал Болтовских. — Продолжайте, товарищ Отаров!

— Я кончил, — тихо сказал дед и уселся.

Басов поднялся снова, с уважением поглядел в сторону деда и обратился к народу:

— Ну, так кто будет говорить?

Люди молчали, кое-кто робко потребовал перекура, но Басов ответил, что время позднее, что пока дело не сдвинется с места — никаких перекуров!

…Когда же предоставили слово Панферову, он встал зелено-бледный, вытер платком влажную шею и жалко улыбнулся:

— Об чем говорить?.. Я теперь — бывший… А виноват в чем — отвечу!

…Вечером дед много курил, весело подмигивал мне, приговаривая: «Служивый!», а когда я собрался в клуб (меня ждала Ленка), он спросил:

— А ты, стало быть, конца собрания не дождался?

— Ты-то откуда знаешь?!

— Да уж знаю… Я ить видал тебя с Лавровой девкой у дверей, до самого конца почти стояли-то вы, а? Може, вы супротив Басова?.. Хоша, чего уж… Ломоть отрезанный ты теперя. — Он вдруг тяжело сел на скамью у стены и сказал каким-то ломким и оттого чужим голосом: — Ты хушь пиши, Едуард, оттеля дедушке-то свому, а?.. А може, посля армии домой махнешь? Жизнь-то какая затевается! Басов подсчитал ноне — вышло, што через два года мы в мильенеры сиганем! Дак пиши, а?..

У меня в горле застряли неприятные царапушки, и я ничего не ответил деду — побоялся своего голоса, знал, что он у меня непременно сорвется, а тогда какой же я «служивый»!..

Глава пятая

Лес от Лебяжьего недалечко — рукой достанешь! Он еще не лишен красок меди, стоит, словно полк на смотру, торжественный и строгий, омытый утренней свежестью и оплавленный солнцем.

И была дорога. И был лес.

Шли по краям, без тропинки, по сумраку. Деревья сверху зеленые, а внизу опавшие листья, иглы, мох — все желтое, багряное, золотое. Молчал сонный лес. Пахло хвоей. Молчали и мы.

Я и Ленка…

У меня в руках махонький топорик. Я взял его делать затеси на деревьях до тех пор, пока мы придем туда (а куда?), и чтобы не заблудиться оттуда.

— Эдька, как громко стучит дятел, слышишь? Говорят, дятлы умирают от сотрясения мозга. Стучит, стучит, а потом однажды — брык с самой верхушки!..

(Я делаю первую затесь.)

— Чепуха, Ленка! А впрочем, человек тоже однажды — «брык», и поминай как звали… Видишь листья, падают, хотя топорик мой игрушечный. Висел, висел лист, а потом — «брык»!

— Ага… Но у листа есть шанс покуражиться хоть самую малость в воздухе, пока долетит до земли.

— Все равно, чем медленней, чем плавней он куражится, тем неизбежней его соприкосновение с землей! Это даже страшнее…

— Но весной вырастут новые листья, лучше прежних! Главное — дерево! Оно, как человек… Где-то я читала стихи: «Наши мысли, как листья, наша жизнь — листопад…» А то еще вот эти: «Нет, это видно неспроста, что форма сердца у листа!..» А осенью летят и летят в никуда тысячи маленьких сердец… Жалко их дереву, верно? Жалко, как и нам своих улетевших слов, мыслей и лет… Ох, сколько листьев улетело от нас за наши восемнадцать! Послушай, а может, человек все-таки произошел не от обезьяны, а от дерева?

— Да ты у меня философ, Лен, ты у меня…

— Ну не жми меня так! Ты же колючий стал уж… Бриться когда начал?

— Не знаю…

— Ты у меня мужчина?

— Не знаю…

(Тюкает топорик, сочится белой кровью третья затесь.)

— …Ладно, Ленок! Не будем оплакивать опавшие листья. Помнишь, у Некрасова: «Плакала Саша, как лес вырубали…» Понимаешь — лес, а не листья! На листья бы нам не хватило слез… Ни нам, ни той Саше.

— Ты меня любишь?

— Очень.

— А помнишь, на литературе Маремьянна (Мария Емельяновна) сказала, что любовь — это «чюйство самоубийственной привязанности». А сама — вечна дева и осталось-то ей, бедняжке, — очки протереть и умереть! А туда же — «чюйство»!

— Ты злюка! Конечно же, чувство! Только мало этого слова для любви. По-моему — это и цель, и счастье, и муки, и терпение, и борьба, и вся жизнь! Жи-изнь!

— А дети? Песня-то: «И вершина любви — это чудо великое — дети!..»

(Уже пятая затесь а до конца (а где он?) наверное, много.)

— …В песне о другой любви, не о нашей сегодняшней… В песне о любви материнской и отцовской, в которой мы с тобой пока ни черта не смыслим! А когда перегорим, переболеем, насытимся вот этой нашей, молодой любовью, — тогда и вершина: будем детей любить, все равно дальше вершины лезть некуда…

— Это ты у меня философ, Эдька!

— Наверно, в наши годы все ходят в философах. Мы вот с тобой затеси делаем, а все равно отсюда блудить будем и опять что-нибудь, наверняка, откроем, или нам откроет вот этот лес, или вон тот клочок синевы…

— Все равно ты говоришь мудро как-то…

— Да уж куда мудро! Вот дед у меня — тот и мудрец, и философ, и бог!

— Ты у него в профессорах ходил?

— Нет. Ассистентом в кузнице, всего лишь… Смотри! Ух ты-и!

Луговина вывернулась неожиданно. Мы застыли на миг с удивленной детскостью — так сказочно разверзлась лесная темень, точно упал с неба круг солнца, радужно вспыхнул разнотравьем и разноцветьем и остался лежать навечно, плотно зажатый кольцом вековых стволов и густой зеленью кустарника.

— Видишь, еще одно открытие!

— Это наша с тобой луговина! — прошептала Ленка.

…Мы лежали в траве, я целовал ее щеки и волосы. Она не закрывала глаза — мне было стыдно от этого, и я прятал лицо в траву.

— Ты меня любишь, да?

— Люблю… Так люблю, что сам себе противен от этой любви!

Потом она затихла и, казалось, перестала дышать. У нее расширились и потемнели зрачки. Она не убирала мою руку со своей груди, точно уснула с открытыми глазами, обессилевшая, податливая…

И тогда я понял, что она ждет. Я не понимал чего, но чувствовал, что она чего-то ждет. Я не знал: хорошо ей сейчас или плохо. В уголках глаз ее набухли две малюсенькие слезинки. И тогда я, оглохший и ослепший, заставил себя встать, отойти от нее и закурить, неумело еще, затягиваясь горьким дымом…

Ленка все лежала недвижно, а потом я услышал ее далекий и какой-то другой голос:

— Ну чего же ты?.. Почему?..

— Знаешь… Мне послезавтра в армию, а потом… потом зачем нам это сейчас?.. Понимаешь…

А после длинной, страшно неловкой паузы она сказала не мне — небу:

— Ты очень хороший… Ты очень чистый и честный… Спасибо тебе! А я… Я тоже такая, клянусь тебе вот этим небом и всем белым светом! Но сейчас… я не знаю, что со мной было… Точно во сне, я почувствовала… Я ничего не скажу тебе больше! Но ты, только ты один у меня! Слышишь?

…Шли назад той же дорогой, по своим затесям. Молча шли, лес слушали…

За околицей два серебряных круга катились друг за другом и легонько несли худенькую девочку, лет тринадцати, в синем трико и в белых кедах. Она ехала нам навстречу в сторону леса. Поравнявшись, поздоровалась веселым кивком и полетела дальше. Мы оглянулись — увидели: распущенные волосы девочки, перехваченные у затылка красной ленточкой, желто выпластались по спине, плотно прижатые попутным ветром.

— Во, растут! — удивился я. — Хоть убей, не знаю эту Дюймовочку!

— Это Светланка, председателя нового дочка, — ответила Ленка. — В седьмой класс перешла.

— Тебе-то откуда известно?

— А мне все должно быть известно — я ведь баба! — усмехнулась она и, вздохнув, добавила: — Сирота она… Жена у Басова умерла при родах, а он с тех пор не женится… Так и живет с матерью и дочкой.

— Надо ж!.. — Я еще раз оглянулся. — Одна — и в лес не боится. Видно, в отца!..

…Стройная, налитая силой, заневестившаяся Ленка, на виду у деда и оторопевшей тети Паши, целовала меня в губы и щеки в военкоматском дворе…

Целовала, прикрывая мохнатыми ресницами потемневшие глаза. В тот миг мне казалось, что затихла вокзальная сутолока, я не видел разноликого многолюдья, а видел только ее брови стрельчатые, ровный, чуть приподнятый нос, сочные припухшие губы, в уголках которых, если внимательно вглядеться, скользило скрытое легкомыслие…

…Было все: клятва в вечной любви, щедрые прощальные слезы, недосказанность фраз, легко видимая в наших глазах… Дед был, который все время петушился и хвастался:

— Я-то дождусь беспременно! Выдюжу! Вертайся орлом — свадьбу сварганим отаровскую! Ы-ых!..

Была еще тетя Паша с синеньким фартуком у мокрых глаз… И вот он — гудок, взмах руки — и прощай, Лебяжье! Я вернусь! Очень скоро вернусь… Жизнь-то какая началась!.. Началась для меня. А я для нее пока ничегошеньки не сделал…

Глава шестая

В армии, как в песнях…

Все ученья, да ранний подъем…

А для тебя, родная, есть почта полевая…

Трудно, слов нет. Но что эти трудности перед тем счастьем, что ждет меня не дождется в родной деревушке!

Письма от Ленки летели на самолетах. От деда — на поездах.

И проходили, похожие один на другой, соленые солдатские дни, скрашенные синими и белыми конвертами дорогих солдатских писем…

А на последнем году службы замолчала моя Ленка. В начале года поезда везли ее письма, потом лошади, а потом…

Я ждал долго. Не верил и не хотел верить в это молчание и люто возненавидел солдатского почтальона. Тот не в шутку огорчился и, верно, ждал моих писем больше, чем своих собственных.

А писем не было…

Конечно, Владивосток — не рукой подать от Лебяжьего, да и матросская служба неустойчива — нынче здесь, а завтра там, как говорится… Но все равно все сроки были пересрочены. Ко всему — замолчал и дед. Недобрые мысли легли на душу, время остановилось, и даже увольнительные в город я брал с неохотой, потому что мне было мучительно скучно слоняться по тугим руслам улиц, где чем больше праздности и веселья, тем острее чувствуешь свое одиночество.

А по ночам снились мне лебяженские проулки, светлая речка Блестянка и огромные Ленкины глаза…

И когда я отчаялся ждать, письмо наконец пришло. Его принес почтальон в Ленкомнату, где я сидел и казнился над стихом о безответной любви (а кто не казнился в свое время?), и, размахивая конвертом, заорал:

— Без «Барыни» не отдам!

Ох и лихо ж я тогда отплясывал! Ходуном ходили стены и окна, потолок и половицы. Ребята улюлюкали эту самую «Барыню» до тех пор, пока я не свалился на стул.

А письмо было от деда. Подробнейшее сообщение о том, что деревня цела, что кобель Барбос ослеп уж, и целая страница о председателе колхоза Басове с дедовым резюме: «…человек-то он нужный колхозу, но хватка у его, что у волкодава, а люди не волки».

В конце письма дед оправдывал свое столь долгое молчание: «…Купили мы с Пелагеей телевизор и попервам было нужду справить некогда. Теперь же, дал бог, телевизор блымнул, а починить негде, стало быть, не дотянули мы до города-то…»

Ах, дедушка ты, дедушка! Забыл ты, что ли, про Ленку-то мою написать хоть пару строчек?..

Но дед не забыл. Впопыхах я не заметил на последней странице двух коротеньких, корявых строчек, написанных на полях поперек листа: «…Ленка (Елена, стало быть) вышла замуж за милиратора (видимо, мелиоратора) не то Автомонова, не то Артамонова. Припекло ей, не иначе. А девок наросло у нас, что грибов! Танька Белкина, сопля, и та титьки навстропалила».

…Та-а-ак… Как же это, Ленка, то бишь… Елена Даниловна? Это — как?.. А любовь твоя, а клятвы?.. Хотя, что клятвы! Язык без костей, как говорится… Да и не за слова твои я полюбил тебя, не им верил. Я тебе верил, тебе, всей — от головы до пяток, до голоса твоего, до дыхания, а ты предала меня… Но почему?.. Ты ведь тоже меня любила! Любила…

И пусто стало в мире…

Но что эта мирская пустота против той, ни с чем не сравнимой, во мне самом! Жить-то как?..

Но стоп, Отаров! На тебя это не похоже: жить — не жить!.. И ты всегда хотел жить и любил жизнь, и если она еще не поняла тебя, так пойми ты ее — жизнь-то! Оглянись на прожитое и пойми…

Какое б горе мелких неудач,

Какая бы беда ни удручала —

Руками стисни горло и не плачь!

Засядь за стол и все начни сначала…

Вот так, Эдуард Петрович! Тебе сейчас больно, но боль не бывает вечной… Вспомни затеси свои по дороге к той, открытой тобой, луговине в лебяженском лесу. Вспомни, как падали листья…

Каждый год умирают листья на деревьях и каждый год рождаются снова. Главное же — остается дерево, по жилам которого течет, хоть белая, но кровь.

Мне жаль листьев, ставших мусором, но я ведь знаю, что снова будет весна, и я увижу другие листья. По моим жилам течет красная кровь, обретшая плоть и человеческие чувства. И если сегодняшняя осень сорвала мои чувства-листья, то тем самым еще раз подтвердила, что у меня с каждым деревом, с каждой веточкой его самая кровная связь. И будет у меня новая весна!

Но пока она наступит, мне нужно пережить долгую зиму, которую не исчислишь месяцами.

…Пройдут годы, и я пойму: то, что разбилось, не сложить и не склеить, а той юношеской любви, что когда-то была у нас с Ленкой, уже нет и не будет ни в мечтах и ни наяву.

Я остался на сверхсрочную.

Решил так: пройдет два-три года, вытравится из сердца та боль и обида, что захлестнула меня после дедова письма перед самой демобилизацией. Засяду за книги, поступлю в университет и приобрету профессию. А тогда в Лебяжье нагряну — встречай меня, Елена Даниловна, да не руки в руки, а… вороватым взором в окошко, из-за занавесочки, когда я буду шагать по улице.

Кем? А я еще и сам не знаю, но шагать буду крепко, по-хозяйски, знай, мол, наших: кем был и  к е м  с т а л!..

Так я и сделал. Поступил на заочное отделение факультета журналистики: те стихи, что писались в ожидании писем, легко проскочили в городской газете. И еще коротенький рассказец, подведенный под пословицу: «Не плюй в колодец — пригодится воды напиться». Да еще пять рассказов блудили по редакционным столам. Да в моей тумбочке лежали десять…

Однажды я случайно попал на занятие литобъединения при городской газете. Заинтересовался: не первая ли это ступенька в большую литературу, куда я решил прийти во что бы то ни стало?..

На этом занятии я выглядел, должно быть, жалким уродом в своем суконном бушлате и с таким же суконным, от соленого ветра, лицом, среди остальных литобъединенцев, что густо облепили большой, покрытый почему-то желтым бархатом, стол…

Однако ж скоро я убедился, что почти все они давно уж ходили в «непризнанных гениях» и завяли отнюдь не от тяжкой работы над словом; а оттого дыма, который густо устоялся над «творчески разлохмаченными» головами.

(Впрочем, так мне тогда казалось, а не теперь, когда я пишу эти вот строки…)

Руководил этим объединением местный писатель Спиридон Гулый. Было ему за пятьдесят, брился он наголо, может, в угоду своей фамилии, и считал себя писателем-юмористом. Тому доказательство — две книжицы, выпущенные им в здешнем издательстве. Я прочел эти книжицы, в них был юмор но… взятый напрокат, иначе — юмор перелицованных анекдотов. На занятиях Спиридон Евсеевич был богом, объединенцы прямо-таки глядели ему в рот, который оставался открытым даже тогда, когда он молчал. Его клацающее стальными зубами резюме «рождало» нового «гения» или «убивало» старого… Но больше всего он был мне неприятен за свою неряшливость, а может, за нарочитую небрежность: я терпеть не мог пижонов наизнанку. И еще за то, что всякий раз он начинал говорить свои речи примерно так: «Помню, мы с Сашей…», или: «Помню, как однажды Володя…» После имен он называл фамилии известных литераторов — объединенцы начинали сладко мычать, поерзывать на стульях и безбожно курить. А я задыхался от злости и дыма…

Тогда было модно писать рассказы о деревне. Но, бог мой! В каждом обсуждаемом рассказе непременно был председатель, у которого что ни фраза, то лозунг… Если это был бригадир, то обязательно молодой, «с царьком в голове», не пьющий даже на свадьбах. И «горько!» он кричит не молодоженам, а потому лишь, что бригадиру этому горько за непорядки в бригаде… Рядовые колхозники в этих рассказах были «старички-крепыши», у которых не прочь поучиться хозяйствовать и председатель и бригадир…

На занятиях я облюбовал себе место возле дверей: можно было прийти незамеченным и уйти так же. Кстати, меня, кажется, и без того не замечали. Но однажды наступил все-таки и мой черед читать свой рассказ. И я прочел его.

Это был рассказ о моем деде. Я не солгал бумаге и рассказал деда так, какой он есть на самом деле… И он. И кузница его. И магарычи. И «страстные субботы» тоже.

Когда же я дошел до того места, где дед при жизни мастерит себе гроб и говорит: «…не то помру — намаешься со мной, сельсоветовский председатель пошлет тебя за досками к колхозному, а колхозный — к бригадиру Ваньке Ушкову, а Ванька… Э, да чо там! Буду, стало быть, лежать на лавке, пока не протухну вовсе».

— Фу! Какая гадость!

Я осекся и поднял глаза. Фразу эту сказала очкастая девица (я забыл ее фамилию), но неоднократно слышал, что Гулый нарекал ей большое будущее, после того, как она прочла свой рассказ, который начинался по-тургеневски: «Как хороши и как свежи были розы!..» Далее речь шла о рыбаках, но рыбаки там были сущие водяные, а рыбачки — русалками. Рыбы же, кажется, совсем не было.

Тогда-то у меня и сорвалось обидное: «Или я дурак, или автор этого шедевра!..»

И вот теперь девица отомстила мне. По крайней мере, я только так понял ее реплику. Но, увы! Тут же заметил, что все объединенцы свободно вздохнули, точно я своим рассказом держал их за глотки.

Гулый же отвел от себя рукою дым и «похоронил» меня:

— В тот гроб, мо-о-лой че-эек, надобно бы лечь вам… Как писателю, разумеется…

Мне страшно захотелось на такой юмор Гулого ответить ему крепкой оплеухой — он по лицу моему прочел это и нахохлился: «Ннно, нно!»

Я сдержался и, улыбнувшись, как будто говорю что-то интимное ему на ухо, полушепотом выдавил:

— А вам… в баню бы не мешало сходить… Или не на что, а?..

Девица ахнула — у нее с носа свалились очки…

Уходил я с занятий в полнейшей тишине. Уходил навсегда.

А во Владивостоке была вроде бы уже весна. Снег стаял, но настоящее тепло еще не пробилось в город через плотные весенние тучи, нависшие за зиму над почерневшими крышами. Было сыро и зябко. Вообще же — Владивосток — царство туманов; иной раз и разобрать-то трудно: то ли туман лежит на крышах, то ли мутные, тяжелые тучи.

В части мне вручили почту. Это был вызов в университет на весеннюю сессию и… телеграмма из дома о том, что дед мой — Афанасий Лукич Отаров — скончался и похоронен. Видимо, тетя Паша, или соседи, решили, что на похороны я не успею из такой дали, потому и сообщили после.

Смерть деда так потрясла меня, что я вдруг перестал ощущать связь с миром и очутился между двумя полюсами беспредельности. Уже немолодой, несколько умудренный жизнью, я почему-то не представлял дедовой смерти. Мне казалось, что он вечен, как я, например…

На чужие смерти смотреть легче. Умри кто-нибудь другой в дедовых годах, я бы вскользь бросил: пора и честь знать, пожил, мол, человек… Но когда почувствуешь, что уходит навсегда из мира сего род твой, которым ты так гордился, — неизбежность бытия вдруг схватит тебя за горло, и зыбким, неустойчивым покажется мир. И увидишь себя мотыльком на этом свете, тем самым, который ищет для себя завидной смерти на огне, хоть и живет всего одни сутки…

Мне представилась наша деревушка, избенка наша, теперь, наверняка, заколоченная и ненужная. И сам я, один, как перст, увидел себя хозяином и в то же время гостем этой избенки.

Но… пока я жив — я должен быть именно там, чтобы по вечерам желтели отаровские окошки, чтобы жила избенка и жил я — последний Отаров. Там, а не здесь, на краю России!

Дело об отъезде я оформил за три дня: рапорт об увольнении со сверхсрочной, заявление в деканат о переводе, несколько распитых бутылок водки с однокашниками. Вот и все. Потом — десять суток дороги через матушку-Русь, и — вот он — последний гудок на конечной станции…

Глава седьмая

В Придонье властвовало лето, когда я соскочил со старенького автобуса, со скрипом доставившего меня до места.

Осматриваясь, я брел по родительской земле и не узнавал своего Лебяжьего. Прежними остались лишь речушка Блестянка да старенькая ограда погоста. Остальное прямо-таки сжимало сердце своей новизной. Я брел по проулкам и улицам, надеясь хоть в чем-нибудь увидеть приметы, вернувшие бы меня на какую-то малость в детство. Но не было этих, родившихся вместе со мной, нахлобученных шапок соломенных крыш, не было плетней и захламленных задворков. Не кособокие хаты — дома, слепящие железом и стеклом, огороженные добротными разнопокрашенными заборами, встречали меня своей гордой торжественностью.

Я видел новые улицы и был на виду сам: встречные прохожие оглядывались и гадали из-под ладони у глаз: кто я и что я?..

Машины и мотоциклы оставляли за собой густо разлохмаченные хвосты дыма и пыли, терпкие и удушливые. Парной ветер то сонно прохаживался по всей улице, то, взбесившись, кочеврыжился на одном месте, поднимал к небу тонконогую, с растрепанным верхом воронку из пыли и бензиновой гари.

Вот наконец (как ни печально) мой дом. Дед тоже не дал маху — дом выглядел молодцом. И забор тоже. Двери и окна были заколочены, но уже во дворе сказывалось сиротство дома: по всему двору нахально перла жирная лебеда и уже успела похоронить робкие стежки от калитки к порогу, от порога к сараюшке и нужнику. На двери висел, схватившийся ржавчиной, замок, тот самый, что купила еще бабушка у проезжего тряпошника.

Под камнем порога, где обычно прятали, мы с дедом ключ, было пусто. Я присел на ступеньку и закурил.

«Не выдержал ты, стало быть, Афанасий Лукич, не дождался… А кто виноват? Я? Ленка?.. Кстати, где она теперь, эта Ленка, трижды проклятая и трижды прощенная мною?..»

Ветер вскучил облака — по крышам пробежали серенькие тени. Но солнцу нынче не дремалось: мгновение хмурилось оно на вероломство ветра и снова яростно и ярко высветило и небо, и то, что жило под ним…

«Так-то вот, Эдуард Петрович!.. Кто ты теперь на поверку? Недоучка в матросской робе, наследник вот этого подворья и крепыша-дома?.. Как дальше-то жить будешь?..»

Пискнула калитка. Рядом со мной встал низенький человечек, лет сорока пяти, с бабьим лицом и длинными, ниже туловища, руками. Глазки у него заплыли от жиру, на скулах и на подбородке не было никакой растительности. Одет он был в клетчатую, не первой свежести рубаху навыпуск, в широченные брюки, а на босых ногах зеленели растоптанные войлочные тапки.

— Глядю, понимашь, чалэк к Лукичу, царствие ему небесное, правится по проулку… Прикинул — по всем статьям, внук евонный Эд… Эдуардий?

— Эдуард.

— А я — Прохор Семеныч Работкин! Можно Прохором просто… Сусед ваш, елки в зелени!

— Нн-не знаю…

— Прасковьи Кузьминишны зять, то исть… Значит, дочери ейной, Мавры, мужик, елки в зелени! Матери твоей ровня…

— Тетин Пашин?! Как она?

— Во-во! А меня ты и не должон знать! Сперва война, потом на торфу ишачил… Тама и с Маврой, стало быть, елки в зелени!.. Когда сюды воротились — ты уж в армии был!

— Ну так как же тетя Паша? Жива?

— Живая… Но в лежке хворой давно уж… Я ей покамест про тебя ни слова, наугад-то, понимашь?

— Да понимаю, понимаю! Пойдем-ка к ней! К тете Паше!

Прохор потоптался на месте:

— Что ж, пойдем… Это можно… Токмо…

— Что — только?

— А то! — он протянул мне ключ от замка. — Мы тута с Маврой под конец за Лукичом доглядали… И схоронили совместно с колхозом, понимать… Оркестр был, елки в зелени!.. Опосля опять же за домом доглядали. Теперя вот берись и хозяйствуй!.. А завещание Лукичово, промежду протчим, в сельсовете! Тама тебе причитается с ево пензий и прочего, елки в зелени!

Меня вдруг разозлили эти «финансовые» доводы, назойливость и показная значимость для меня этого… этого… А кто он мне?

Я решительно шагнул с порога:

— Вот что, Прохор Семеныч! Сначала — к тете Паше, потом — в дом, и потом… на кладбище к деду и ко всем моим кровным, понимаешь?

— Ну да, — хмыкнул он недовольно. — Токмо теща моя, как бы во сне сей момент — будить ни в коем разе нельзя… Сердчишко у ей, елки в зелени. Давай уж сперва в хату?

…В горнице с огромных увеличенных фотографий на меня смотрели живые глаза дедушки и бабушки. Ниже — несколько моих армейских снимков, на которых я то по-дурацки улыбаюсь на фоне океана, то стою по стойке «смирно» при полном боевом…

Прохор, занося чемодан, заметил:

— Чи-ижолый!! Добра, должно, много?

— Книги.

— А-а-а…

…И стоял в горнице нежилой дух, и серым налетом лежала пыль на столе, на листьях засыхающего фикуса, на экране «блымнувшего» телевизора, нажитого дедом без меня…

Я прошел через пустую горницу в свою маленькую комнатушку, в которой когда-то жил. Здесь ничего не изменилось. Вот у стены моя кровать, вот столик, где я готовил уроки. А вот и полка, уставленная книгами…

Окном комнатушка выходила на огород, за которым ясно просматривался лебяженский погост, с простеньким памятником павшим борцам за Советскую власть. Вокруг памятника разбит небольшой скверик. Летом от зари до зари он тонул в разноголосом птичьем гомоне.

Меня давила духота — я растворил окна. За ними стояла тишина: птицы в полдень, видимо, неохочи до песен, а ветру не было — стих.

Прохор ходил за мной по пятам и заверял, что все в целости и сохранности. Совсем неслышной зашла тетя Паша, и не скажи она своим, чуть хрипловатым, голосом: «Внучо-ок! Родимый ты мой…» — я бы не узнал эту сухонькую, совсем белую старушку. Чем-то горячим перехлестнуло горло, я шагнул к ней, обнял и стал целовать ее морщины, глаза, руки, пропахшие молоком и огородом.

— Не надо, теть Паш! Ну не надо же, родненькая моя, иначе я разревусь тоже! — бормотал я. — Видишь, какой я живой и здоровый!

Она вдруг оторвалась от моего бушлата, еще раз обшарила меня блеклыми глазами и засуетилась:

— А и то, Феденька! Я теперь суседских баб кликну — пущай-ка глянут на солдатика! Ты же нашенский до ноготочков! Пущай глянут! Ты, должно, есть хочешь? Я мигом!

И, не повернувшись, отступила неровно к двери, сухонькая и маленькая:

— Я мигом! Ой, радость-то, господи-и-и!..

Прохор недовольно сопел у притолоки:

— Знамо дело, бабы, елки в зелени! — он несколько замялся: — Понимаешь, Петрович, мы, стало быть, на кладбище сбираемся опосля?

— Обязательно.

— Туды не положено без ентой… без водки, понимать! Обычай, елки в зелени…

— Можно и по обычаю.

— В сельпо как раз «калгановую» привезли! — засуетился он. — Вроде, дешевше «русской», но крепости в ей, елки в зелени!.. А я так сужу: не на водку цену накинули, а на посуду! Бутылки, то исть… Водку, ее как пили мужики, так и пьют, хушь червонец за бутылку бери! — и тут же пригрозил: — Ну ничо-о! Допьюцца теперя по Указу-то!.. А скло ноне в цене, елки в зелени! Я вон строилси…

— Четвертной хватит на обычай?

Прохор ошарашенно заморгал:

— Ну ты даешь!.. Хотя, конешно… Ежели расчесть с умом, то… Суседей пригласим для чину-почину… Погорюем, выпьем у креста.

Он с жадной торопливостью схватил из моих рук деньги и почему-то воровато пошарил глазами по горнице. Потом шмыгнул в двери:

— Я — сей момент! Кооперация открыта покамест, елки в зелени!

Я видел в окно, как побежал Прохор к магазину, путаясь в своих широченных брюках. Неожиданная злость жарко порхнула по желвакам: весь он какой-то скользкий, назойливый! И суетливость его, и разговор, где каждое слово в «елках» и в «зелени», и то, что соврал он про тети Пашину болезнь, не моргнув глазом…

…На сельском погосте порядок особый. Здесь нет ни дорогих оград, ни надгробных каменных обелисков. Холмики, кресты да, изредка, деревянные пирамидки — вот и вся недолга. Каждая баба знает фамильный крест ее пра-пра, отшлифованный дождями и временем. Каждая баба приходит сюда поправить холмик, посыпать его желтым песком, поголосить и в голосьбе этой высказать все свои обиды житейские, а заодно и о том, что рано или поздно приведет и ее сюда навсегда дорога, за вот эту старенькую оградку из почерневших и покосившихся штакетин. И хоть лежат под теми холмами кости тех, на которых замешена земля русская, кости, достойные, может, самого наивысшего почета, да на сельском погосте почет этот неприемлем даже мертвыми: русский мужик никогда не был особой и, сними перед ним шапку при жизни его, изогнись в три погибели — обидится, за насмешку примет…

Я молча стоял у своего фамильного креста, под которым поросли корнями трав кости матери моей, бабушки и, вот теперь, деда. Я не плакал (не умею) и ничего не обещал им — не услышат. Но твердо знал, что буду со всеми вместе приходить сюда, поправлять холмик, крашенки буду приносить и класть их у изголовья — обычай есть обычай.

Вот и сейчас, пока я стоял у могилы, несколько соседских мужиков оторопело молчали, пока дружно всхлипывали бабы, может, их жены, а может, просто пришедшие женщины, ради того же обычая.

Тетя Паша еще плакала, перечисляя дедовы достоинства, а Прохор уже разливал по стаканам «калгановую». Молча пили мужики, молча пригубляли женщины, молча пил и я, но не хмелел. Но вот мужики стали покрякивать, перемигиваться, похлопывать меня по плечам, называя «служивым», «в доску своим», «кровным».

И незаметно ушли женщины, а Прохор все наливал и наливал, суетился, клялся мне в любви, что отец родной. И незаметно хмелел я и хмурился все больше и больше…

Кончилось тем, что с погоста мужики уходили с песнями. Меня покачивало, точно на палубе своего корабля, теперь навсегда далекого, но незабываемого, наверно, до конца дней моих.

Шли мы обнявшись.

Крас-нар-меиц был ге-ррой

На раз-ведке ба-а-еой… —

тоненько тянул Прохор у меня под мышкой.

Гей, ей, крас-най и-р-рой

На раз-ведке ба-аеой! —

нестройно и разноголосо отвечали ему мужики. И пока Прохор затягивал новый куплет, они жужжали мне в самые уши:

— Слу-жжи-вай! Ге-ррой!

Говорили еще что-то, но их корявые фразы доходили до меня непонятными обрывками. Потом мне вдруг стало не по себе, оттого что я «служивый», да и «герой» к тому ж. Я остро почувствовал, что «служивая» форма ни к чему теперь здесь, да и надоела она мне на срочной и сверхсрочной почти семь долгих лет!..

Я остановился и отодвинул от себя разошедшихся хористов:

— Я не служивый! Я не служивый вам больше, слышите? И не герой, тем более! Ведите меня в магазин, мне одеться надо!

— В кооперацию, што ль? — трезво переспросил Прохор. — А туды нельзя, Петрович, без денег ни в коем разе!

Деньги у меня были. Шестьсот рублей новыми! Я повертел перед Прохоровым носом тугим бумажником и еще раз приказал:

— В магазин!

— Это мы ментом! — Прохор засеменил впереди меня. — Бы-вали дни ви-се-лы-ыя!..

В сельмаг мы завалились всей компанией. Продавец — небритый дядька в черном халате, выслушав мой приказ:« Пятидесятый размер, рост четвертый и… с головы до ног, понял!», видимо, ничего не понял, и, припугнув нас милицией, крикнул куда-то в дверной проем за прилавком:

— Нинка! Разберись с ими!

Нинка, востроглазая девчушка, прямо-таки рыбкой выскользнула из дверей, зыркнула конопатым личиком по всей компании и, остановившись на Прохоре, бойко спросила:

— Чо?

Прохор объяснился Мигом. Нинка, даже не дослушав его, завертелась за прилавком, и на него полетели упаковки, сопровождаемые бойкими комментариями:

— Рубашка нейлоновая, упаси бог стирать в горячей воде!.. Брюки за сорок шесть рублей тридцать копеечек. Галстук. Теперь такие в моде!.. Носочки тоже дельные, кончаются уж… Есть еще плащ-болонья и куртка нейлоновая, размер, правда, пятьдесят второй, но размеры нынче только на плечах и проверяют!.. Костюмов нету, но через два дня будут!.. Примерочная — вона, налево, тама и зеркало… Деньги — дяде Егору!

А дядя Егор цепко следил за упаковками и, не считая, тут же объявил:

— Двести один рубль четырнадцать копеек!

Из примерочной я вышел таким гоголем, что даже хмурый дядя Егор одобрительно поцокал языком, а Нинка неподдельно ухнула:

— У-ии!!

— Обмыть! — заключил Прохор. — И обновки и служивого, елки в зелени!..

«Обмывать» покупки и меня увязался и дядя Егор. Пока шли ко мне (вечерело уж, а в субботний вечер деревенские улицы празднично оживают), пока пронырливый Прохор отвечал на любопытные встречные: «Ды кто ж?..» — к нам присоединились еще человек десять мужиков и хлопцев. Меня, оказывается, знали все и чуть ли не родней назывались, я же никого почти не узнавал.

У моего дома стоял мотоцикл, а на скамье у забора сидел русоволосый, поджарый парень. Его-то я узнал сразу! Это был Виктор Малев, бывший мой одноклассник, а теперь, как объяснил Прохор, «комплексный» бригадир. Мы обнялись. После коротких вопросов и ответов, какие бывают обычно при встрече давно не видевшихся друзей, я все же спросил Виктора про Ленку.

— А куда ж она денется?! — с сердцем ответил тот. — Цветет Елена Даниловна пуще прежнего: шиньоны, кулоны!.. Клад у нее, а не муженек! Сам ишак, каких поискать, но ее к работе не допускает… Да увидитесь еще с самой… — он хотел сказать еще что-то, но, махнув рукой, заключил: — Фигля, словом! Как скажет моя Анютка…

И верилось и не верилось, что вот мы с Витькой уже мужики, что у Витьки, кроме загрубевших от бритья щек, есть еще и жена Анютка и дети, верно… Что нас давно уж мальчишки называют «дядями», а мы как-то всерьез этого не принимаем… Хотя Витька, может, и принимает. Он еще сопливым второклашкой, если собирался драться, говорил: «А ну, выйдем, поговорим по-мужски!»

Но сейчас стоял передо мной не второклашка, а здоровенный мужик с большими, чуть грустноватыми глазами…

Глава восьмая

Дедов дом за весь свой век не был таким разноголосым.

Стол был завален всякой покупной снедью, а среди бутылок разносортной водки и вина угрюмо мутнела четверть с самогоном.

Ее приволок Прохор, и как я ни протестовал, как ни объяснял ему про Указ и вообще про «самогонную ситуацию» в современной деревне, — он стоял на своем:

— Традиция, елки в зелени! Мы — чо? Не родня ты нам с Маврой? Сколь трудов утрачено, она ить по капле бежить, елки в зелени!

— А участковый?.. Думаешь, похвалит вас с Маврой? Да и меня тоже…

— Таку бутыль оземь грохать у его сердце не хватит, елки в зелени!.. Разойдецца небось!..

Я вообще не был пристрастен к вину, а тут (может, дед во мне проснулся?) не пропускал ни одной стопки. Помню песни, лихие и протяжные, жалобные и веселые, помню, как приходили за своими мужьями напоказ вежливые (передо мной, верно) их жены и тоже «пригубляли» до песен и плясок (откуда-то появился и гармонист!), помню, как в сенях отчаянно целовался с… Натальей Платовой, смазливой и разбитной бабенкой…

Больше ничего не помню — уснул.

Может, я бы так и спал до обеда, но меня рано разбудили все те же вчерашние «гости». И хоть пил я наполовину меньше, но к обеду у меня опять пошла голова кругом. Приходили новые гости — знакомые и незнакомые — и тощал мой бумажник и диковал Прохор:

— А ежели посуду сдать, а?! Это ж ишшо на день, елки в зелени!

Бывший бригадир строительной Ваня Ушков, поседевший и разлохмаченный, стучал вилкой по тарелке и домогался тишины: она не наступала, и тогда Ваня тужился перекричать всех:

— Телевизор — есть! Холодильник — есть!.. Опять жа, машина стиральная, обстановка всяческая… Чулок деньгой набил по самую завязку!.. Бают, телехвоны по дворам скоро потянут!.. Да-а-а!.. Те-ле-хвоны! Динь-динь-динь! Дрррр! Алё? Мне Москву! Москва?.. Послухайте, скажите, чо мужику дале дожидацца? Ради чего на работу иттить? Поч-чему транвай по деревне не пускають? Денег нету?.. Не волнуйтесь! Я из своих тыщщу ссужу опчеству на транвай!

Ваню укоряли:

— Трепло!

— Перебра-а-ал…

— Да откель у его телехвон-то?

Непонятый и обиженный Ваня упал головой на стол и пьяно заплакал…

И посетила за эти полтора дня дедов дом почти вся деревня! Даже Ленкин муж-мелиоратор — и тот пришел!

Я никогда не думал, как встречусь с ним, о чем говорить буду. Не думал, но и не удивился визиту своего разлучника: пришел, и ладно! Чего уж!.. Все приходят сегодня!

Он был какой-то чистенький и хилый, жидкие агатовые волосенки на его узколобой голове были аккуратненько прилизаны. Перво-наперво он подошел ко мне и назвался Евгением. Я видел, как у него нервно дрожали тонкие крылышки хрящеватого носа и как самодовольно поджата, тоже тонкая, нижняя губа. Он отказался было пить, но на него насели гостеприимные гости, и Евгений все-таки выпил. Потом еще раз, а потом до тех пор, пока эта самая самолюбивая нижняя губа не отвисла, пока он не засуетился вдруг не в меру, не подсел ко мне и не предложил крепкую мужскую дружбу. Я не возражал: как говорят, «былое поросло быльем», а этот Евгений, может, вовсе неплохой малый. Ведь полюбила ж его Ленка-то!

Потом он плясал вместе со всеми, обнимал Прохора и что-то шептал ему — тот заходился в смехе и орал: «Точна-а-а!»

Наконец. Евгений подсел ко мне и заверил, что уже успел полюбить меня. Добавил к тому ж, что такому «орлу», как я, не жить в этой дыре.

— …Ведь не жить, а?

— Может, и не жить…

— Я и говорю! Я сразу по твоим глазам заметил, что ты умный парень, не продешевишь!.. А насчет дома — не волнуйся! Хочешь, я куплю его у тебя? Не обижу! Хочешь?

— Зачем же тебе дом-то второй?

— А продал бы?

— Как пить дать!

Тогда Евгений похлопал меня по плечу, прижался мокрыми губами к моему уху и доверительно зашептал:

— За цену не думай! Я подороже других дам!.. А домишко твой мне дозарезу на баньку нужен! С лесом сейчас, сам знаешь…

«Так вот зачем ты пожаловал?! Любовь… Дружба… Нужны они тебе, как собаке пятая нога!..»

Мне страшно захотелось стукнуть его. И уж ничем я не мог подавить в себе это желание, но в подсознании мелькнуло: «Убью же!»

Тогда я сгреб его за шиворот, почти вынес в сени и проводил с порога легким пинком. Евгений, как танцор в «ползунке», описал крутую дугу, но на ногах устоял и, уткнувшись лбом в забор, быстро выпрямился и дал стрекача…

На этом и кончилось мое вынужденное веселье. Вернувшись в дом, я как-то по-другому ощутил весь этот пьяный галдеж, мне захотелось остаться одному, и когда Прохор подлетел ко мне со стаканом, я отвел его руку:

— Баста, Прохор Семеныч! Спасибо за компанию и… гостям скажи то же самое…

Прохор вообще, кажется, не хмелел, и минут через десять горница опустела.

«Баньку ему!.. Баньку… Теперь десятой дорогой небось обходить меня будешь!..»

А проснулся опять рано. Сбегал к колодцу и ополоснулся до пояса ледяной водой. Однако ж голова трещала и на душе было муторно. Я прилег на заправленную койку, закурил…

Она вошла без стука, и я сразу узнал ее. Прав оказался Виктор: она в самом деле чертовски похорошела! Короткий цветистый халатик обхватывал ее до коленей, подчеркивая каждую линию тела. И на вид-то ей было лет двадцать, хоть и в ровесницах со мной ходила. Полногрудая и широкозадая, она проплыла по комнате легко и неслышно, остановилась у окна, уставившись на меня своими круглыми и синими, как голубиные яйца, глазами. Нет, это была уж не та Ленка, которая проводила меня семь лет назад в военкоматском дворе, — вся, от босых ног до замысловатой прически, она была женственна и была в этой женственности чуть ли не божественная красота!..

— Здравствуй! — у нее был такой же низкий и чуть властный голос.

— Здравствуй.

— А я иду… мимо. Дай, думаю, зайду… Столько не виделись…

— Да. Долго… Что ж, садись вон на стул, будь гостьей.

Она осторожненько присела на самый краешек стула и (я заметил это!) едва уловимым жестом небрежно откинула полу халатика.

«Ага. Принимать позы ты умела…»

Хлынули вдруг непрошеные (особенно сейчас!) воспоминания, последовательные и яркие, с мельчайшими деталями. Но это было, почему-то, непривычно и стыдно. Я хотел остановиться, но не мог, а вспоминал и вспоминал все, что было между нами семь лет назад, одновременно пытаясь обрести какое-то свое, сиюминутное настроение. И беспричинные слезы (а может, мне так показалось), подступившие к ее глазам, еще подробней усилили эти воспоминания, и хотелось мне встать, подойти и… Эх! Как вышло, так и вышло, и плевать мне на судьбу — я ее хозяин!..

Но сказал не то, что хотелось:

— А ты молодцом… Талия-то…

— Что?

— Что слышала.

— А-а-а…

— Ага.

Ленка тряхнула головой, завела руки за спину и, потягиваясь, повернулась ко мне боком.

«Не крутись. Вижу все: и линию груди твоей вижу, и ногу, и всю тебя…»

Но я опять сказал другое:

— Что зеваешь? Или недоспала?

— А вот и не угадал!.. О тебе думала… — Она силком улыбнулась.

Тогда я нарочито спокойно, даже слишком спокойно, предложил:

— Так иди ко мне ложись… Доспишь.

Она кокетливо погрозила пальцем:

— У-у-у, мужлан нахальный! Так прямо пришла и легла… Сама?!

«Так, так… Все по программе…»

— А что ж я — за руку подводить тебя должен? Ну не-е-ет!..

Она поняла, что я не шучу. Съежилась, запахнула халатик:

— По-твоему, я… я…

— Сколько я тебя помню, ты всегда была догадливой!

И точно хлестнул я ремнем наотмашь по этому холеному и красивому лицу. Встала. Уже у двери обернулась и выдавила с хрипотцой:

— Ну, спасибо тебе, Эдуард Петрович, за… за гостеприимство… За… Эх ты!

Хлопнула дверь. Все.

Но какой же я все-таки скотина! «Будь гостьей!..» А потом… Ведь шла небось через всю деревню не боялась. Ко мне шла! А я… Но если она раскаялась, то почему так поздно?

Нет, Елена Даниловна! Живи и здравствуй со своим мелиоратором!.. А я сейчас пойду к Басову и обговорю себе работу. Какую? Все равно! У меня крепкие руки и адово терпение. А работы я никогда не чурался…

Басова я застал в его кабинете. Он почти не изменился, разве только стал чуть сутулей, да залысины на большой голове обозначились резче и глубже.

Краем уха я уже слышал, что председатель с «норовом», что в иной час ему лучше на глаза не показываться, а в иной — из него «веревку вить можно».

Кажется, я попал не в час: вдоль стен на стульях сидели три человека, видимо, из младшего «руксостава» и виновато молчали, Басов же кружился по кабинету и не старался подбирать выражения. Речь, как я понял, шла о третьей молочной ферме, где не хватало доярок, в чем Басов винил вот этих молчавших людей.

— Что я — сам доить буду?! — гремел Басов. — Сам?! Нет, я взыщу! Я… А поч-чему жирность занизилась, а? Я вас спрашиваю!

«Э, да тут не одна беда!.. Уйти, что ли?..»

Но Басов уже кивнул мне на пустой стул, я сел и оказался как бы четвертым виновником и тоже сложил руки на коленях.

Я смотрел на графики и диаграммы, висевшие на стенах, но сразу ничего нельзя было понять, разве только то, что колхоз давно уж миллионер и до второго миллиона не хватало двух тысяч рублей…

Наконец Басов кончил и царским жестом отпустил виновников. Тех точно ветром смахнуло.

Он сел за стол и обратился ко мне:

— Ну, выкладывай, старшина…

Я был кратким.

Может, Басов «отошел», а может, ему неудобно стало передо мной за недавний гнев свой, свидетелем которого я очутился. Только у него потеплели глаза, он сложил руки на столе — ладонь в ладонь и закрутил большими пальцами этих рук. Как бы между прочим, сообщил со вздохом.

— Недавно, брат, меня наградили орденом… Но будь моя воля — я бы прикрепил этот орден к груди Афанасия Лукича Отарова, деда твоего!.. На таких дедах колхоз поднимался…

Я прервал его:

— О покойниках плохо не говорят. При жизни бы надо деду…

Басов нахмурился:

— Больно коротка жизнь человеческая! Разве успеешь человеку дать все сразу за эту жизнь? Успеешь, а?.. Как думаешь, старшина?

Мне не понравились его властные «мне», «у меня», «я». Не вязались они как-то с мыслью о том, что орден надо бы не ему, а людям, давшим колхозу крепкие ноги. И я ответил:

— Вам — успеют! Это точно…

— Что — успеют?

— При жизни дать все, что вам хочется.

У него дернулся левый глаз и на какой-то миг лицо скривилось в неприятной гримасе. Однако он голоса не повысил:

— Ин-те-рес-но… Ну вот что, товарищ Отаров! Сидячей работы, сам знаешь, в колхозе нет — не в бухгалтерию ж тебя!.. Так что придется тебе… Словом, давай в строительную, но старой памяти.

— Кого искать — бригадира?

— Бригадир там… Артамонов Евгений Алексеевич… Ей-богу, был бы ты девкой — на ферму отправил бы! У меня с доярками… Словом, в строительную!

Я пошел искать Артамонова. Кто он — Артамонов? Может, тоже какой-нибудь «Я»?.. А что касается доярок, то Ленка, например, могла бы доить за двоих! Уж кому-кому, а такому, как Басов, это известно наверняка…

За механизированным, залитым бетоном колхозным током расположились несколько длинных, крытых шифером бараков. В них натужно гудели электрорубанки, визжала циркулярка и стукали молотки. Это — плотницкие мастерские.

Но строительная — это еще и свинарники, и коровники, и птичники, словом, те места в колхозе, где нужны руки мастера-строителя.

В плотницкой пахло сосновым тесом. Желтые ворохи стружки лежали у станков в длинном бараке, заставленном верстаками, готовыми дверными и оконными коробками и всяческими заготовками.

— Мне к Артамонову!

Усатый мужик вышиб молотком лезвие рубанка, дунул в пазы его и пояснил:

— К Евген Лексеичу? Ти-иха!..

Он вытянулся и замер, приложив ладонь к уху, — само внимание! Невольно прислушался и я. Сквозь шум рубанков и перестук молотков можно было разобрать чей-то высокий, ругательный голос: «…ать ие за ногу! Мое место никому не заказано! Берись и командуй — Евген спасибо скажет!..»

— В третьем бараке! — спокойно сказал мужик. — Директиву спущаить… Вон туды правь!

«Какой еще Евгений?.. Может… Нет, тот же мелиоратор…»

Но мои догадки оправдались. Он стоял у верстака такой же чистенький и прилизанный, точно из баньки вышел. Я чуть было не повернул назад, но, мигом подавив в себе это нелепое стеснение, твердым шагом подошел к Артамонову:

— По приказу товарища Басова, прибыл в ваше распоряжение, товарищ мелиоратор! Какие будут директивы? Только без крика — я не глухой…

Он скользнул по мне блеклыми глазами:

— К твоему сведению, моряк, я давно уж не мелиоратор, а бригадир вот этой бригады! Пруды здесь пересохли при царе Горохе…

«Жаль, что тебя не утопили в них, когда они еще были! Это через тебя они пересохли — будь царь Горох — были б и пруды!..»

— Что прикажете, товарищ бригадир?

— Пойдешь в карьер камень бить. Отсюда семь километров. Норма?.. Ну, там узнаешь… С тобой будут еще пятеро — народ молодой, сильный!.. А камень нужен до зарезу на фундамент. Школу, понимаешь, залаживаем новую!.. Все!

— Очень приятно! — я повернулся и пошел к самосвалу с камнебойцами, на который мне тут же указал Артамонов.

— Подожди!

Он настиг меня, взял под локоть и отвел в сторонку. Помялся малость и выдавил:

— Там у нас вчера… недоразуменьице вышло, э-э-э… Ну, да кто старое помянет, как говорится…

— Ладно! Замнем для ясности! — я выпростал руку, но он снова ухватился за нее:

— Скажи… виделся ты нынче с… Еленой Даниловной?

— С Ленкой? Ну!

— Когда?

— Это допрос?

Артамонов вобрал головенку в плечи, кровь сошла с лица его. Он залепетал:

— Видишь ли… Э-э-э… Жена она мне!

— Знаю.

— Ну и что вы с ней… По старой дружбе? Ты с ней…

— Нет!.. Но я сожалею теперь! Ее бы не убавилось, а?

— В карьер! — вдруг закричал, нет — завизжал Артамонов.

Я вскочил в кузов самосвала и помахал ему рукой:

— Спасибо, дяденька! В карьер — не в карцер!.. А я родился камнебойцем!..

Глава девятая

А я родился камнебойцем…

Карьер — это еще не руки и молот, не сила и камень. Это еще и сноровка, такая, чтобы не рвался из рук полупудовый молот, оставляя на камне лишь белую отметину, чтобы не секло лицо хлестким крошевом. Это — почти неслышный удар по камню в том месте, где ржавой змейкой вьется чуть шершавый каменный рубец. Такой рубец называется «жилой», и бить надо только по этой «жиле». Бить так, чтобы мышцы, обхватывающие руки, туго натягивались и, когда опустишь молот, расслаблялись на секунду, а потом снова натягивались.

— Хак! — приговариваю я и опускаю молот.

— Бац! — глухо отзывается камень и дает еле заметную трещину. «Бац!» по трещине, и, дрогнув, оползает громадная глыба. «Хак-бац!» по глыбе — и ровные куски камня холодят ладони приятной тяжестью. Вот и вся музыка. Как в кино…

Но уже в полдень белый свет мельтешит у самых глаз резким маревом и так ломит тело, точно не по камню — по тебе самому лупили полупудовым молотом, а ты уцелел, выдюжил и еще должен дюжиться до вечера.

А потом придут самосвалы — надо погрузить приготовленный камень, а уж потом, примостившись на нем, в полудреме проплыть на самосвале семь километров. Дома же, почти сонным, упасть на прохладные простыни и выключиться до утра без мыслей и сновидений…

Карьер — это еще и пекло без ветерка и теней, это власть раскаленных камней и яростно-беспощадного солнца.

В перекурах мы выбираемся наверх, садимся на пригоревшую траву и подставляем то груди, то спины нещедрому, но спасительному ветерку, который прилетает с золотой пространственности степи.

— Ништяк! — жмурится Петька Кулик, старший из пятерых моих однокашников.

Остальным четверым предстояло этой осенью идти в армию, а Петька «отслужил» свое «в местах не столь отдаленных» за хулиганство. Грудь и руки у него расписаны татуировкой, вроде: «Не забуду мать родную», «Луччи умиреть стоя». Но мне-то доподлинно известно, что Петька давно забыл свою мать, а умирать ни лежа, ни стоя он не собирается.

Ребята же относятся к Петьке с дурацкой уважительностью, которую очень скоро будут проклинать и бичевать себя за нее…

А вообще-то прав был Артамонов: все пятеро — народ молодой и сильный. Миша-Кузьмич и Миша-Фомич — оба Демиловы, двоюродные братья к тому ж, поэтому я называю их только по отчеству. Оба рослые, беловолосые, с простыми крестьянскими лицами, забуревшими на солнце, шероховатыми от каменной пыли. Различить их сразу, пожалуй, можно только по глазам: у Миши-Кузьмича они по-девичьи круглые, все понимающие. Поймав на себе чей-то, может, случайный взгляд, он до ушей наливался краской и кричал: «Чо глаза пялишь?» У Фомича же — удлинены, словно прорезаны в стороны, так что сразу и не разберешь, что в них, — то ли усмешка, то ли грустинка, то ли вовсе нет ничего…

Третий — Коська, тоже рослый, но узковат в кости. Он фантазер и болтун. Его воображение пестро и неистощимо. Главным героем бесконечных Коськиных историй был его родной дед по отцу — стотрехлетний Гаврила Зятьков. Надо сказать, что последние десять лет Гаврила «оттаивал»: зимой — на печке, летом — на завалинке. Но для Коськи и его слушателей дед Гаврила представлялся человечищем, прошедшим не только огонь, воду и медные трубы, но и через такие штуковины, о которых и сам Коська ничего вразумительного сказать не мог, но уж о том, что дед мог запросто из кипятка яйцо голой рукой вынуть и тут же съесть его нечищенным — это как пить дать, это — в порядке вещей. Или, скажем, кусок хлеба с бруском мыла, вместо сала, проглотить… Или… Впрочем, Коська располагал малой аудиторией: я молча курил и не слушал его трескотни, Димка — пятый из нас — отходил в уголок карьера и прилипал глазами к книжке, всегда захваченной им на такой случай. Петька же Кулик на самом интересном месте Коськиного рассказа прерывал его громким зевком и вставлял:

— У нас во на зоне Санька-Дериглаз пачку лезвий «Нева» жевом заглатывал за пайку! Так-то…

Но работали ребята на совесть. И выходило у нас по две нормы с лихом. Петька, подсчитав, объявил, что «тугриков» в этом месяце мы получим «ништяк» (в смысле — нормально) и что будет потом всякая «лафа».

Мы работали голыми по пояс. Тут не только с тельняшкой расстанешься — с собственной кожей от чертовской жары, пыли и пота.

— Продашь тельник? — всякий раз приценялся Петька, когда я стаскивал тельняшку и швырял ее под куст боярышника, прицепившегося на верху котлована, с жесткими листьями, покрытыми тяжелой пылью.

— А зачем?.. Ты и так полосатый…

Ребята общительно «гыкали», но, внемля злому Петькиному «Шшя», замолкали.

Вообще-то я заметил, что все они с завистью поглядывали на мою тельняшку, и будь у меня их пять — дал бы каждому по одной за то, что и работали хорошо, и за то, что они вообще славные ребята. Однако я отдал ее Димке, сыну Натальи Платовой. Родился Димка без отца, как и я когда-то, но я предпочел его не из сочувствия к «единой» судьбе — просто Димка держался с достоинством, не спешил с зажженной спичкой к Петькиной папиросе, не смеялся фальшивым смехом на его похабные анекдоты.

Тельняшку Димка взял охотно, поблагодарил легким кивком и тут же напялил ее на себя.

В тот день он работал без перекуров, а с тельняшкой не расставался.

Мы по-прежнему вкалывали так, что в день по восемь рублей выходило (так говорил нам Артамонов, который, оказывается, был и бригадиром и нарядчиком), а потом вдруг я заметил, что мои напарники, не считая Димки, все чаще и чаще стали перекуривать.

Я в шутку пригрозил:

— За такую «кантовку дня» вам по трояку едва ли нарядчик начислит, а мне… Я-то — сами видите!

— Не понтуй! — заверил Петька. — У нас поровну платят! Замеряют обчую кубатуру — и на шестерых… Артамонов — он знает дело!

— Значит, получается, А…

— Ага! — осклабился Петька. — Но ты же родился камнебойцем!

Да, я родился камнебойцем…

По-прежнему упиваясь работой, я не обращал внимания на ребят, на их перекуры. А они все сбавляли и сбавляли темпы. Сразу и не понять было причину этого срыва: вроде и силятся, и топчутся, и сопят над камнем, а к приходу самосвалов камня было так мало, что даже шоферы заметили: «Видать, слой попался железный!..» Я же думал: «Устают мальчики…» — и вгрызался в камень с удвоенной силой… Наконец за день мы набили одну лишь норму (три самосвала), а чуть позже — половину…

На этой половине мы и забуксовали с Димкой. А время шло. Убывал день. Ползали по степи комбайны и сновали машины — лето отступало. Упорствовали лишь камень и солнце…

Кончилось тем, что меня позвали к Басову. В кабинете, кроме него, чинно сидел на диване Артамонов и курил. Он был в прежней форме, с той лишь разницей, что, видимо, у входа в председательский кабинет заложил за ухо здоровенный плотницкий карандаш.

Басов на сей раз не предложил мне стул, а начал с маху:

— Ты знаешь, Отаров, что карьер арендован? Знаешь?

Меня удивил спесивый председательский голос. Я сам подошел к стулу и сел на него. Увидев, как дымится у рта Артамонова папироса, закурил сам, чем ошарашил Басова. Он осекся и продолжил в том же томе:

— За камень уплачено наперед и его нужно выбрать! Ты это-то пони-ма-ешь?

— Понимаю.

— А может, ты решил показать мне, что работать умеешь, и первые дни не филонил?..

«Та-а-к… Значит, я «филоню»!..»

— …А разве я могу спрашивать с тех пацанов, что с тобой? Могу? Ты там старший! Ты!.. А не хочешь работать — так и скажи! Из колхоза тебе дорога не заказана… У меня надо работать!

— Не у вас, а в колхозе! Так?

— А в колхозе кто хозяин? Ты?

— Каждый хозяин в своем деле. Я, с вашего позволения, хозяин карьера…

— Точно! Но если ты будешь так хозяйствовать — скатертью дорога во… Владивосток!.. Я тебя не вызывал телеграммой!..

«Вон как ты заговорил, председатель?.. Да ты…»

Однако я ответил как можно спокойнее:

— Я домой приехал, понимаете? До-мой… Звали меня или не звали — вопрос решенный! А вот вас… действительно не звали… Я-то помню колхозное собрание…

Басов отвел глаза, а Артамонов побелели развел руками, мол, чего уж там — хам!

Басов тяжело поднялся над столом:

— Я солдат партии и исполняю ее железную волю!.. Не в ваш — в другой колхоз приехал бы… Кстати, на моей партийной совести ни единого пятнышка! А на твоей, хоть ты и кандидат, впору персональное дело слушать! А что? Я скажу Томышеву, — он и так в курсе…

Я поднялся, опершись на спинку стула:

— Послушайте, «солдат»! Сейчас в кино так не говорят… Что же касается воли, то я исполняю тоже волю солдатской совести… Но я не о том… Кто дал вам право так разговаривать со мной? Совесть ваша? Партия?

Басов набычился, побагровел:

— Ну, Отаров!.. Да знаешь, кто ты есть? Ты…

— Знаю! Но орать на себя не позволю! Ни-ко-му!..

— Та-а-ак… Эт-то ты мне?!

— Вам, а не тем пацанам, с которыми работаю!.. Они устали… Дайте других людей заместо этих пацанов, слышите?.. А норма будет! И больше будет…

Я вышел из кабинета, не простившись, — я не мог разговаривать больше, знал, при всем моем терпении могу сказать лишнее. Такое со мной случалось. Редко, но случалось, потому что физические боли я переношу легче и молча…

А норму мы опять не дали…

Чем я не пришелся Басову? Мог же он заменить бригаду? Мог! А может, этот Артамонов?.. Но Басов-то не дурак! Камень, действительно, надо выбрать, причем не для Басова лично, а для колхоза, для школы то есть…

Раздосадованный и усталый, я плелся к своему двору. Вечер робко плеснул жиденькой чернью на деревья, на крыши хат, но она тут же стала густеть, расползаться до самой земли, наполняя пространство спасительной прохладностью.

На скамеечке у ворот сидела Наталья Платова, видимо поджидавшая меня.

«Этого еще не хватало!.. Сейчас я ее шугану…»

На певучее Натальино: «Здрасьте!» — я ответил:

— Ты чего здесь?

— Сядь рядышком! Али забоялся?

— Чего тут рассиживаться?.. Шла бы уж куда метишь или домой… И запомни: у нас с тобой ничего не было и не может быть! Понятно?

— Ду-у-у-урак!.. — она жалко улыбнулась. — Али не видишь младшенького мого, Игорька?

И тут я заметил поодаль скамейки пацана лет пяти. Он возился с моим старым котом, который всегда меня дожидался у калитки.

— Ну тогда… прости меня, дурака! — я неловко примостился на скамейке, чувствуя, как жаром опалило щеки от нелепой грубости своей, от пошлой скоропалительной мыслишки…

— Да чо там! — Наталья коротко, понимающе вздохнула. — Я ить не за тем шла… Ты вон старшенькому мому тельняшку дал… Она, тельняшка-то, пустяк, конешно… Не в бедности живем ноне! Да ить дорог привет, старшенькому-то мому!

— Сколько ж их у тебя?

— Трое! — голос у Натальи потеплел. — Растут, что утята…

— И все небось «Ивановичи»?

— А это уж не твово ума дело! — резко ответила она. — Не бойся, Эдуардовича нету!

— Прости… Не хотел я…

— Да чо ты все прощенья просишь, как у попа!.. Знаю, лихо тебе приходится: ну-кась подолбись-ка в кальери за четверых! Ить пятый день за их, жеребцов, вкалываешь! Али не так?

— Постой, постой! Ты-то откуда знаешь? И почему это я за четверых вкалываю? Устают они, понимаешь? Что меня — с Димкой твоим сравнить можно? Тоже мне, напарничек — от горшка два вершка…

— Эх ты!.. Устаю-ю-ют… Да на их пахать надо! Димка-то, конешно, силится, и с тобой его не сравнишь… А Мишки, а Петька Кулик? А Зятьковых трепло, Константин?.. Небось Артамонов знал, кого в кальер посылать, когда закупили его у казаков… Да и до твоего приезду все шло у их как по маслу!.. А тут — нако-сь! Приморились с ходу…

— Да что я им, по-твоему, поперек дороги стал?

— Им-то не стал… А вот Артамонову — этому не то поперек дороги — поперек глотки стал!.. Мне Димка все выложил по секрету… Може, и промолчал бы, да по душе ты ему пришелся… Дак вот что, мил друг, скажу я тебе: заказал ребятам разлушник твой на время попридержать нормы-то, штоб тебя Басов как лодыря из колхозу шуранул, али штоб ты сам смылси…

— А заработок как же? — спросил я. — Что им — денег не надо?

— Об этом другой разговор! Об этом ты и головы не морочь! Артамонов все устроит! Не впервой ему такими делами заниматься приходится, кто не по душе ему придется! И получите вы поровну, и виноватый ты останисси! Им — с гуся вода, а тебя постригут, што на пятнадцать суток! И запомни: ежели ты молчать будешь — добром у вас не кончится!.. У их с Басовым свои планы!

— Какие планы?!

— Ну, про это я говорить не буду, не сплетница сроду… Сам поймешь…

— Ну тогда прости, если обидел тебя сегодня…

— Обидел… Это тебя обидели. Ишачил, ишачил, и вот… Сволочи! Шай-калейка!..

— Ну это ты зря так про всех… Партком на то есть, комсомол есть… разберемся!

— Дай-то бог вашему теляти волка съесть! — вздохнула Наталья. — Ты Димке-то не скажи про наш разговор! Переживает он… Кулик Петька, паразит, знаешь какой?

— Да уж знаю! Не бойся…

— Пошла я…

— Спасибо тебе и… спокойной ночи!

— Не угадал! Как раз ночью-то мне и тошно одной… И лю́бого ждать страшно!.. При живой-то жене… Пошла я.

— Иди.

О мои ноги терся, урчал с присвистом старый кот Фарт. Имя коту дал я. Бывало, дед кидал под стол кусочек мяса и приговаривал: «Жри! Фарт тебе ноня!» Мне понравилось это щедрое слово, и я навсегда подарил его коту…

Старый ты стал, Фарт, дрых бы в хате, да, видать, тебе тоже одному тошно, как и мне, как и Наталье Платовой. Ну Наталья — ладно. Ее понять можно и винить нельзя: после войны новый намет — куда ей эта салажня! А без детей бабе плохо. Говорят, женщины, не испытавшие материнства, выкликают во сне имена ненародившихся детей… Как же тут винить Наталью!.. Ну а я?.. И родился вовремя, и выбор теперь, как в песне: «…на десять девчонок по статистике девять ребят». А почему один?.. Ленка полоснула по душе, но рубец этот уж крепко затянулся, хоть и схватится часом, как старая рана на погоду… Баста! Сейчас оденусь и в клуб! Ох и давно ж я там не бывал!..

ТЕТЯ ПАША:

— Тьфу, тьфу, тьфу, чтоб не сглазить! Никак на улицу сбираешься, соколик? И то сказать: второй месяц носу не кажет из дому на люди!.. Окромя кальера, будь он трижды проклят вместе с Басовым!..

— Теть Паш, ну при чем тут Басов?! Работать-то надо, а где — наше дело солдатское…

— Он, Басов, при всем! Ишь чего надумал: такого соколика — в кальер запровоторил! — она сердито забормотала что-то себе под нос, загорбилась и присела у стола, сложив узловатые руки на коленях.

— Кому-то и в карьере надо быть, а я по всем статьям для него кстати! К молоту-то с детства дедом приучен!

— А-а-а… Тебя не уговоришь. Попей-ка молочка вечорошнего, я в кухне на столе поставила глечик… Рубаху-то, поди, гладить надо? Я сейчас утюг принесу!

— Молоко — дело! А рубашка у меня в норме, и утюг я себе этот самый еще на прошлой неделе купил!

— Вона!

И пока я пил теплое, сладковатое молоко вприкуску с домашним хлебом, тетя Паша вздыхала и глядела на меня жалостными глазами. Потом спросила:

— Что ж ты — не думаешь, стало быть, с нами вместе жить? Боковушка пустует, Прошка с Маврой цельными днями на работе, а ты как ломоть отрезанный… Женился бы, а? Мне ить тоже на два двора суетно душу делить.

— А ты не дели. Живи себе, как жила… И хоть холостяцкая жизнь моя неуютная, да все лучше, чем с Прохором вашим лясы точить! Не люблю я его! Хитрый он, нудный и… не знаю, как его и понимать-то! Не раскусил пока что…

— А чего его понимать! — отмахнулась тетя Паша. — Искал Никита подешевле жита, овса купил — овес немил, ячменя купил — ячмень постыл, кинулся на горох — животом слег, кукуруза-то и ничо — хлеб не испечешь, жита бы кстати — деньги истратил!.. Вот и вся Прошкина хитрость. А что нуден — то нуден! Да ить оно стерпится-слюбится, как говорится, а?

— Это — кому как! А я терпеть не приучен, да и нет в том никакой нужды… Ну, мне пора!

Тетя Паша легонько поднялась, засуетилась у двери:

— С богом, Феденька, разгуляй-ка грусть-тоску — глядишь, холостяцку-то жизнь поскорей невзлюбишь!.. А ежели бельишко грязное есть, давай постираю, а не то — Мавре скажу!

— Спасибо! Потом как-нибудь…

Она провожала меня до калитки:

— Ишь ты — спасибо! Эка! Из его шубу не выкроишь, ни дом не построишь!..

Глава десятая

А клуб назывался теперь Домом культуры. Я бы даже не посовестился бы назвать его дворцом — светлющее двухэтажное здание, простроченное у парадного входа гирляндами электрических огоньков. Да и внутри его была роскошная отделка со всякой резной и лепной утварью, с колоннами в просторном фойе и рядами мягких театральных кресел у стен. Говорят, Басов не торговался — Дом культуры влетел в копеечку, зато отстроен был за полтора года.

…Танцы были в самом разгаре. По крашеному полу фойе шаркали ноги в туфлях и туфельках и даже сапогах (это прикомандированные на время уборочной страды, шоферы из города пижонили наизнанку, лихачили не только за баранкой, но и здесь «держали городскую марку»).

Визжала радиола, хлопали входные двери и спинки кресел — парни и девчонки сновали из фойе во двор и обратно, разодетые что ни на есть по последней моде: мини-юбочки и макси-брюки. Но я заметил также, что девчонки, усевшись в кресла, по исконной сельской привычке натягивали свои юбчонки на круглые, плотно сведенные коленки и пялились на меня — «нового жениха», а я досадливо думал: «Небось укорачивали юбчонки-то ради этих коленок, вертелись у зеркала и, поди, поддергивали их в обратную сторону!..»

Я так и стоял у входа «белой вороной», мне даже пить захотелось, но на бачке с водой не было кружки. Минут через пять она появилась, но из нее перло самогоном, так что напиться не было никакой возможности. Не успел я отойти от бачка, как кружка снова пропала. Видимо, ребята «развлекались» за углом и «посудина» была в ходу…

Я увидел всех своих «уставших мальчиков» из карьера. Трое из них сочиняли на ходу замысловатый твист, причем корячились так, что от них убежали напарницы, но они солировали сами; выкидывали новые и новые коленца.

«Ладно, циркачи! Завтра разберемся в карьере, а вечером погляжу, как вы тогда затвистуете…»

Петька Кулик возился у радиолы, сладко жмурился, как хлебосольный хозяин перед гостями.

Откуда-то вынырнул Димка и подошел ко мне:

— Пойдем сядем! Здесь за простой не платят…

Мы уселись у стены почти рядом с дверью, и Димка тотчас принялся пояснять мне, что, мол, вон та рыжая Нюрка ходит (в смысле — дружит) с Ваней Рязанцевым, а вон та коротышка Симка — с Семеном из гаража, симпатяга Клавка пока ничейная, Катьку тоже можно запроводить, хоть она и занятая, но Васька Горин — лопух лопухом, и Катьку отбить можно запросто… К Юльке лучше не соваться — поступила в заочный институт ли корчит из себя студенточку, а студенточки, мол, знаешь какие?.. То-то! Про них даже в песне одной поется… Но на его, Димкин, взгляд, Юлька дура, каких поискать: сватался агроном из Ростовской области, так не пошла, а он женился на почтальонке Вальке, и теперь Валька, даром что конопатая, а королевой ходит… Добавил еще, что в Ростовской области, видно, с девками туго, раз агроном ихний рад Вальке, как ста рублям новыми…

Так по очереди он перечислил мне всех девчат, но споткнулся на одной, чем-то выдающейся среди других…

— …Эта? Ладно, я тебе лучше вон про ту…

— Не любишь эту?

— Да не-ет, Светлана Андреевна хорошая…

— Ого! Даже по отчеству?!

Димка стушевался:

— Так она ж меня тоже… по отчеству называет и книжки про шпионов всегда первому дает!

— Вот счастливчик! Откуда книжки-то?

— Так она ж библиотекарша! Второй год уж…

— А-а-а… Ничего девочка! Чья?

— Да Басова же дочка! Он хотел ее в город отослать учиться дальше на кого-то, а она после техникума тут осталась и в город — ни в какую! Попсиховал отец-то сперва, да, видать, коса на камень налетела…

— Погоди, Димка, погоди-ка!

…Вспомнилось: два серебряных круга и девчушка-босоножка, нет, в белых кедах и в синеньком трико, меж кругами… Красная ленточка у затылка и желтые волосы, распластанные по спине… Я и Ленка… Дорога к луговине в лесу и наши затеси… Когда это было? Да было ли?.. Было.

Вот они годы-то, вот молодость идущая и уходящая, — перед глазами моими — С в е т л а н а  А н д р е е в н а!..

Да и она ли одна? Сколько лет пролетело, сколько лиц промелькнуло — и все так, мгновение… Бывало, встретишь на улице какую-нибудь кнопочку в шубке, в яркой вязаной шапочке, под которой такие же яркие губы, — и грязные, пошлые мыслишки замельтешат в голове…

А почему бы хоть на миг не задуматься о своем далеком, еще не рожденном сыне, о семье, о счастье, наконец? Нет же! Проводишь эту самую шубку блудными глазками, да еще (если с дружком) словцо какое-нибудь дрянненькое бросишь вслед. И думаешь: я-то всегда успею подобное счастье заарканить, потому что я — это я, а шубка — так, мгновение… А жизнь-то идет-катится, да разве мы верим этому? Точно мне не сто лет отпущено, а вечность…

Но чем же все-таки эта Светлана выделяется среди своих подружек-ровесниц?.. Ага. Непринужденностью позы, в которой она сидела, упершись кулачком в подбородок. Острою глубиной глаз под выпуклым лбом ее, на котором заостренными стрелками разбегались к вискам властно очерченные (как у отца!) брови. Чем еще?.. Простотой прически — со лба волосы были гладко причесаны и собраны у затылка, как гребешком, тонкой пластинкой зубчатой заколки. Неброская одежда, наконец — белая кофточка и темная, в меру укороченная юбка, да еще широкий блестящий ремень, ловко перехвативший ее у узковатых бедер.

И показалось мне, что то, о чем я сейчас мельком поразмыслил, она передумала тысячу раз, и Димка, может, и прав, величая ее по отчеству…

— …а я думаю, не стоит ее Ленька. Ну ничуточки! А вишь, привязался, прилип, провожать даже силится и может…

— О чем ты? — трепыхнулся я. — Какой Ленька?

— Ты чо — спишь? Ленька Шилов, говорю, шофер командированный. Парень он на морду хоть куда, опять же одевается дельно, компанейский, видать, а все равно он ее не стоит! Трепло он, вроде нашего Коськи… А у самого, поди, жена есть… Это уж как пить дать, есть! Во! Гляди! Сам пожаловал, видишь? Как всегда под градусом, но в меру… Гля, какая морда нахальная! Ну, гад!..

Ловко обходя танцующих, к Светлане профланировал высокий парень в черных брюках и в белой водолазке. Он сел рядом, наклонился к Светлане так близко, что пряди его желтого чуба почти коснулись ее щеки. Она поморщилась чуточку, отодвинулась от Лени самую малость — он встал и расшаркался перед ней картинно-наигранно, видимо приглашая ее на танец, заведенный Петькой Куликом.

Я поднялся:

— А это мы сейчас проверим, есть ли у Лени жена или нет… Фокус не новый, испытанный, но кое на кого действует, в том числе и на дураков!

Димка хотел было удержать меня, но я быстро подошел к Лене и сообщил вполголоса, так чтобы слышали только они двое:

— Что же ты, Леха, женихуешь? Я от самой автобусной пер чемодан твоей супруги, аж мозоли набил! — я даже показал ему свои ладони. — Ну и змея, скажу тебе! Чем ты ей насолил? Может, не писал?.. Так проклинала тебя, что и мне досталось! Стоит у порога, а в фойе не заходит. Я, говорит, на него, мерзавца, сперва со стороны гляну!.. Во змея, а!..

И знай он меня раньше, — может, и не дернулась бы у него голова. Но перед ним стоял незнакомый человек и действительно с мозолистыми ладонями. Он явно растерялся:

— Какая… жена?

— Так ты ж Шилов?

— Ну Шилов! — выдохнул он самогонным перегаром.

— Точно! Твоя краля пожаловала!

Он повернулся с каким-то вдруг оплывшим лицом и по прямой пошуровал к выходу, а я сел на его место. Совсем близко увидел лицо Светланы, резкий и упрямый рот с суровыми, почти скорбными губами. Казалось, что она осталась безучастной к моему трепу о Ленькиной «лжесупруге», но было видно, как туго сцепила она губы, как подурнело на миг ее простенькое личико…

И тут-то совсем некстати я назвался, ради знакомства, но она не ответила, а сказала куда-то в пустоту:

— Вам… не стыдно, нет?

— Это почему ж?

— А мне стыдно… За вас стыдно! Вот если бы… если бы посмотреть со стороны на эту гнусную сценку вашими глазами… Хотя, нет! Стыдно… Вот уж не думала, что вы такой! Отец говорил, что…

— Что — отец! Бог? — меня вдруг захлестнуло злой дрожью, и я, пожалуй, слишком резко прервал ее. — Он, видите ли, говорил!

— Далеко не бог, нет! — покраснела она. — Но не о нем речь же!

У нее, кажется, заблестели глаза и дрогнул голос. Теперь я почувствовал, как расслабилось тело, как неловок я перед этой девочкой, не умен, и вообще ненужен рядом с ней ни в эту минуту и никогда, верно…

— Хорошо… Я попрошу прощения… у этого ловеласа!

— Да, да, конечно!.. Я так и подумала… Он вас, разумеется, не простит и… что потом? А?

— Потом — посмотрю…

— На себя?

— И на себя, в первую очередь!

— Надо же! Иметь такие способности — видеть себя со стороны, и не взглянуть тремя минутами раньше?! Или как? Сила есть — ума не надо?

Я едва успел заметить, как почти у самых моих глаз замаячил Шилов. Вид у него был такой, что раздумывать не пришлось. Я перехватил кисть его руки, чуть крутнул ее — он приглушенно охнул.

— Здесь дамы, Леня!

— Ну… тогда… выйдем!

— Я бы с радостью, но мне жаль рубашку. Ведь ты же порвешь ее обязательно, да?.. Лучше завтра приезжай в карьер, спроси Отарова. Там и потолкуем. Хочешь — руками, хочешь — ногами, можно и языком…

Леня ничего не ответил, потому что встала Светлана и быстро пошла к выходу. Он едва настиг ее у дверей.

Танцы наконец кончились — фойе опустело.

У порога меня дожидался Димка:

— Я думал, драка будет, — ребятам шукнул. Видишь нас сколько!

В тени рекламного щита у клуба маячили силуэты лебяженских хлопцев. Димка продолжил:

— Ленька тут со своими переморгнулся, а я заметил… Их, конечно, много, командировочных, но и нас голыми руками не возьмешь! Мы давно с ними хотели… Повод, понимаешь, нужен был!

— Что ж они, испугались вас, да? — усмехнулся я.

— Не-е-е… Гужевались напротив наших, Леньку ждали… А он, как телок, за Светланой Андреевной увязался… И про своих забыл! Те и разбрелись. А здорово он нынче в дураках остался, Ленька-то! Я ж все слышал, как ты его сперва выпужал, а потом он…

— Хорош, Димка! — осадил я парня. — Не знаю, в каких дураках остался этот Шилов, а уж я — в самых распоследних!..

— Ты-и?!

— Я, я…

И шли мы по отшлифованной до блеска вилючей дороге, и лунный свет робко падал с высокой пространственности неба — дорога местами желтовато лоснилась. Но когда налетали на крутобокий язык месяца стайки вскученных шалых облаков, он мигал короткими сумерками, грозился потухнуть вовсе. И дул ветер, начинаясь с Блестянки и набирая размашистую силу на широком прогоне дороги. И гасли, гасли одно за другим золотистые окошки. И засыпало Лебяжье, отдавшись власти луны и ветра…

…А я родился камнебойцем.

Потрескивают, валятся глыбы, разламываются на куски под ударами молота…

«Хак-бац!» — и снова ползут неуклюжие глыбы, а до конца еще целая вечность…

«Хак-бац!» — заброшены учебники, забывается университет, есть шансы остаться вечным студентом…»

«Хак-бац!» — я давно уж ни о чем не пишу, а писать-то есть о чем и надо, ох как надо!..»

«Хак-бац!» — сегодня вечером пойду в библиотеку и запасусь нужными книгами — хватит дрыхнуть!»

Димка старается не отставать. На нем взмокла тельняшка, серовато-мучнистая пыль густо осела на лице, едучий пот наплывает на глаза, оставляя на нем широкие, грязные отметины. У остальных уже перекур. Они положили молотки в угол карьера и, не вылезая наверх, уселись на жгучий песок.

Петька Кулик обнаглел совсем: он прихватил с собой гитару и теперь шаркает пятерней по струнам и напевает:

А как в лужине у нас

Батя пьяненький завяз —

А я зашел с того конца

И прохмелил пинком отца…

«С тебя станется не то пинком, а и… Сволота ты все-таки, Петька!..»

А у нас под мостом

Щука вдарила хвостом… —

тянет Петька и под хохот трех своих слушателей выдает такую концовку, что Димка плюется и швыряет в угол молот. Я тоже. Меня давит злость, но, чтобы не сорваться, я закуриваю и миролюбиво предлагаю:

— Может, хватит перекуривать?

— Во! — неподдельно удивляется Петька. — Сам закурил, а нам — хватит!

Ох, как здорово

Свинья любит борова…

Я затоптал папиросу:

— Кончай самодеятельность!

Петька отложил гитару и завалился на спину:

— Кайф!

— К е й ф, к твоему сведению, но кейфовать ты будешь после того, как сделаешь норму!

Он неприятно хохотнул:

— Во дает! Ты чо — бугор? Тут чо — зона?

«Только бы не сорваться… Только бы…»

— Хватит, ребята! Я ведь все знаю: и про уговор ваш с Артамоновым знаю и про…

— Шушара позорная! — Петька кинулся к Димке.

— Только тронь! — предупредил я.

Он безучастно бросил:

— Пожалуйста! — и, воротившись, лег. — Ложись, корешки!

Ребята, распластались на песке.

— Встать!!

«Не сдержался…»

Трое вскочили и тут же, устыдившись, легли снова. И тихо стало в карьере. Меня словно в сон потянуло, я знал, что такое бывает со мной перед дракой. Я боялся этой драки, но уже почти не владел собой. Туго доходили до меня Петькины слова:

— Сознательный родился! Надо же, а!..

Дрожь порхнула по мышцам, и стал я какой-то невесомый, точно подхваченный сверху бешеной силой:

— Слушай ты, мразь поганая!.. Моя сознательность родилась чуть позже… Она родилась, может, тогда, когда я, не жравши, бегал в школу зимой почти разутым… А может…

— История, корешки, а? Послевоенная пятилетка…

— Разруха, голод… — это Миша-Кузьмич.

— Желудевые лепешки! — это Миша-Фомич.

— Слышали сто раз! — подытожил Коська.

Я расстегнул ремень, выдернул его. Зажал бляху в кулаке:

— Нн-ну, ушастики! После истории будет физкультура… Прыжки и прочее…

— Не надо! — заорал Димка.

И вскочили все четверо. И свистнул ремень…

Я-то думал, что свободненько прижму их в углу карьера, исхлестав ремнем ниже пояса. Мне казалось, что эти сопляки запросят прощения или закричат: «Мамочка!», как только я успею опоясать их хоть по разу. Но я ошибся. Не рассчитал ни силу свою, ни позицию. Ударили сбоку, выше виска. Однако ж я устоял на ногах и прыгнул в сторону, увильнув от кулака Петьки Кулика. Он умел драться, но, попав в пустоту, пошатнулся. А я поймал его ударом:

— Это тебе за историю!

Я видел только его лицо, вытянутое и злое. И вдруг ослеп. И догадался, что Коська сыпанул мне в глаза горсть пыльного песка. В тот же миг сильным ударом снизу Петька сбил меня с ног…

Я знал, они не дадут мне встать, и выжидал, стараясь унять кружение в голове.

— На-ка! — Миша-Кузьмич, торопясь, трусливо сунул меня пинком в бок.

— Не так надо! — просипел Петька, но я поймал его ногу, крутнув ступню, рванул вниз и вскочил рывком.

Петька, не ожидавший рывка, растянулся на песке, а я успел перепоясать Коську и Мишу-Фомича. Бляху крепко держал в кулаке — ремень ходил теперь как попало и где попадет…

Димка, плача, вертелся меж нами, пытаясь помешать драке.

Почти слепому, мне трудно было углядеть за Петькой, Миши же и Коська уже струсили и, неумело матерясь, покарабкались на верх карьера…

Я выплюнул изо рта солоновато-вязкий сгусток и поймал взгляд раскосых Петькиных глаз. В руках у него был молот… Может, я бы и не увернулся… Не успел бы… А может… Но Петька вдруг завопил и выронил молот. Зашвырнув ремень, я ударил Петьку ладонями по ушам:

— Это… за молоток!

Открыв рот, Петька зашатался, заваливаясь на бок. Я по себе знал, что такое удар ладонями по ушам!..

Но это был нечестный удар, потому что я не видел, не знал, как Димка задал Петьке в лицо пригоршню песку и ослепил его до моего удара. Однако это я понял потом, после драки, когда Петька оглушенный сидел на коленях…

Я вдруг почувствовал, что долго не удержусь на ногах. Меня пошатывало, в голове пылало от звона, щипали вспухшие губы. Я сел, привалившись к холодноватой стенке карьера. Пальцы мои (да и весь я!) еще дрожали, но злость улетела так же, как и наскочила: мне стало вдруг жаль этих ребят и досадно на самого себя, на эту драку и на весь белый свет!.. Работали, балагурили, курили, «тугрики» подсчитывали… И вот теперь… К чему? Ради чего? Да пропадите вы пропадом со своими нормами!.. Школа вас не воспитала, а я, видите ли, изобрел «новый педагогический метод»!.. Но не все же такие! Мишек и Коську доварит жизнь, у нее-то своя педагогика, не подвластная ни богу, ни черту… А я никуда не уеду отсюда, слышите, Басовы и Артамоновы! Я не стану выбирать: «Быть или не быть?» Только быть — вот весь ответ!

…Они все еще всхлипывали и матерились вполголоса, грозились разнести в клочья и меня, и все мое подворье и тут же советовали убираться подобру-поздорову туда, откуда приехал, но уже не было в этих угрозах ни вызова, ни накала…

Петька все сидел на коленях с какими-то неживыми глазами, потом вдруг, припадочно трепыхнувшись, снова бросился ко мне:

— Я псих! Я в дурдоме срок досаживал! У меня на это справки имеются! А-а-а!!!

Я легко увернулся — он проскочил мимо меня, и я без злости вполсилы треснул его по шее — он обмяк и заплакал: «При-ием-чики, да?..»

Димка принес мой ремень, я завел Петьке руки за спину и связал их:

— Будешь лежать так до тех пор, пока успокоишься. Я видел: так лечат психов!.. Здорово помогает!

Потом я взял свой молот:

— Все, ушастики! В школьном расписании физкультура обычно бывает на последнем уроке. Урок окончен, как говорится, можете идти… на все четыре! Буду работать с Димкой на пару… Кстати, кто хоть пальцем его тронет — будет иметь дело со мной, но уже без ремня и карьера…

Ребята настороженно молчали. Потом встал Коська:

— Карьер не твой! И не приказывай тута!

— А если мы не уйдем? — поднялся Миша-Фомич.

— Тогда… тогда у вас есть два шанса: или будем фехтовать на молотках, как мушкетеры, как Робин Гуды, как… Или вы будете вка-лы-вать! Не работать, а вкалывать, как раньше! Все!

…Вечером пришли самосвалы и увезли из карьера две нормы с лихом. Петька Кулик в счет не шел.

А в библиотеку я не успел. Слишком тяжек был день…

Глава одиннадцатая

На другой день было обычное утро: к половине восьмого собиралась строительная в третьем бараке и ждали Артамонова. Он не появлялся ровно до восьми, до «разгона», заседая у Басова в кабинете, — так уж заведено было у председателя: бригадиров по утрам инструктировать в таком духе, что без пяти восемь они бегом, а кто и на мотоцикле, летели к людям и начинался «разгон» — с нервного крика да с бестолковой сутолоки. И лишь с половины девятого начиналась работа в полную силу: каждый знал свое дело и исполнял его с должной отдачей, чтоб не утерять твердый денной заработок.

Давным-давно никто не нуждался в «разгонах», в словесной опеке рабочего дня, но люди привыкли к этому, всерьез не принимали «разгоны» бригадиров, и было, как было.

А было так. С половины восьмого до без пяти восемь сидели строители в третьем бараке, дружно курили и слушали то ли Прохора Работкина, то ли Ваню Ушкова, бывшего бригадира, у которых на каждый день было премножество всяческих историй, выдуманных и явных. Да и рассказывать они были великие мастера — слушали их с интересом, с переспросами и похохатыванием, смаковали удачные места в рассказах собственными меткими словечками. Потом вдруг появлялся Артамонов, рассказчик замолкал, все начинали крутить новые цигарки или разминать новые же папиросы, а Артамонов затевал высоким голосом:

— Курим?! Ррра-ботать за вас Евген должен?!

Мужики прикуривали, и в клубах дыма пропадал Артамонов — дребезжал лишь его голос, выкликал фамилии, кому и куда идти и как работать. «Разгон» кончался артамоновским: «Мое место никому не заказано — берись и командуй — Евген спасибо скажет!..»

И мужики расходились…

Я пришел в третий барак, камнебойцы мои были уже здесь, не было лишь Петьки Кулика. На этот раз мы не поздоровались кивками, как обычно, — ребята отвели глаза, я же примостился у дверного косяка, волей-неволей слушая Ваню Ушкова, который на сегодня был главным рассказчиком и вел речь о своей квартирантке — фельдшерице, молоденькой девчонушке, приехавшей в Лебяжье совсем недавно.

— …Значить, так. Энти, што водки обпиваются — клеп с ими! Нечего их спасать!.. Ну для какого такого хрена их к жизни ворочать?.. Опять же за какой такой хрен самой на ужасть эту глядеть и убивацца, как по кровной родне?.. Я ей и кажу: «Ты ить через это уж вся светисси, через это у тебя ни спереди, ни сзади никаких мясов, а ты есть баба! Этоть растить в сабе надоть, как самый драгоценный божецкий дар!.. Ты, кажу, не красней, милушка, и мордочку-то не вороти, я, чай, пожил на свете, повидал всякостей разных… Ты, когда Митюню Малахаева от смерти отводила, ты хучь на бабу-то евонную глянула? Митюня в смертном зёве зубы оскалил и язык вывалил, а баба евонная знай хлешшеть и хлешшеть тряпкими в корыте, потому как ей жить, ей — стирка главное, а не мужнина позорная смерть… Ты, кажу, белей бумаги сделалась и дрожишь вся, ждешь, когда Митюня проблюёцца, а баба евонная, опять же, красней крови, лосницца от сытости и хлешшеть и хлешшеть тряпкими-ть, а к табе — задом!.. А зад у ей…

Ваня осекся — это появился Артамонов.

«Разгон» был обычным. Когда же я выходил из барака, Артамонов так поглядел на меня, словно хотел сказать что-то, но лишь гмыкнул значительно и махнул рукой, мол, ладно, не до разговоров пока что…

Залезая в самосвал, я услышал знакомый голос:

— Торф, братва, это не токмо вонючка и жижа!.. Это еще и сарпинка, и бумазея, и денюжки и… хи-хи-хи! Бабеночки всех мастей, елки в зелени! Торф — эт-та… О, Петрович?! Вона — судьба-то наша! Совместно, значит, будем вкалывать!.. А я бы и не пошел сюды, да ить поколоченный, Петро-то! И подработать, опять же, надоть… Кабанчика прикупить и прочего нужного… А к пасхе — сальдо, печенка и самогонка, елки в зелени! Во! Мне Мавра харчей наложила ноне — на семерых хватит! А как же! Камень — не масло, а?.. Я кажу: «Ты, Мавра, тута…»

Я стукнул кулаком по кабине самосвала:

— Поехали!

— Во спешит! Как на пожар!.. Ты чо — родился камнебойцем?! — удивился Прохор.

Он работает споро, даром что ростом мал. Его выручают длинные, как у гориллы, руки. В них незаурядная сила, да и глаз у Прохора цепкий, сноровистый. Обычно болтливый на досуге, тут он даже в перекурах не выбирается наверх, жадно вгрызается в камень, шумно сопя и хакая. Вообще-то мы все работаем молча и прячем друг от друга глаза. Сегодня вся эта гаденькая историйка с дракой выглядела очень и очень неприятно, как и теперешняя скованность между нами. Силы от этой скованности не убавилось (еще до обеда мы сделали одну норму), но не было уж той ни с чем несравнимой радости, когда чувствительная тяжесть отколотой глыбы приятно холодит ладони, когда ласкают глаз угловато-громоздкие кучи битого камня…

Но «разрядил обстановку» все тот же Прохор. Во время обеда, когда он все долбился в карьере, я крикнул ему сверху:

— Остыл бы, Семеныч! Сам же говорил: «Камень — не масло!..»

— Всему свой черед, — не оборачивается Прохор, — я свои каменючки в отдельную кучу складываю, потому как до еды не дюж, да и не курящий к тому же!..

— Может, тебе и самосвал отдельный подадут? — съязвил Коська.

— Може, и подадут! — огрызнулся Прохор и добавил без связи: — Что — больно было вчера от ремешка-то солдатского?..

Коська промолчал, а Миша-Кузьмич перестал жевать и злым голосом пояснил:

— Тебя бы так — узнал бы! А то… — Он осекся.

Прохор бросил молот и пошел к сумке с харчами:

— А што меня, што Петра — однова дело-то! Суток пятнадцать влепят — руки-то перестанут чесаться! А как жа?! Петро-то в больницу подалси… Там разберуцца… Токмо не думайте, соколики, — он уселся в уголку карьера и заколдовал над сумкой, — што одному Едуарду влепять-то! Всем разделють, местов в милиции хватает покамест…

Я поставил перед собой порожнюю бутылку с молоком, посмотрел на ребят и с нарочитой серьезностью спросил:

— Ну что, братва, отсидим и завяжем узелок?

По ребячьим глазам я заметил, что мое «предложение» принято ими не всерьез, но Коська обшарил всех озорными глазами:

— Узел-то завяжем морской?

— Само собой!

Миша-Фомич поднялся, спрыгнул в карьер:

— Давай наляжем на камешек, робя! Может, ударникам меньше дадут?

— Ы-их! — сокрушается Прохор. — Как жа — ждитя!

Дружно забацали молотки — примирение состоялось…

…Над карьером повисло добела раскаленное солнце. Оно жгло еще с утра, а сейчас томительно сомлело над землей, вспарило воздух так, что нечем стало дышать. Далеко за Лебяжьим узенькой кромкой посинело небо. Синева эта, поднимаясь от земли, все густела и расползалась выше и выше, пока не нависла над селом зловещей, темно-лиловой наволочью…

Наверху затрещал мотоцикл и заглох.

— Чегой-то парторг прискакал! — сообщил мне Димка, видимо встревоженный вчерашней историей. — Может, Петька чего успел, гад!.. Вообще-то парторг дельный мужик…

Вспомнилось мимолетное знакомство с парторгом, когда я становился на учет: я тогда и лица-то его не запомнил, узнал лишь, что зовут его Николаем Николаевичем, фамилия — Томышев. Что еще? Просторный свитер с широким воротником… И, кажется, он не переносит курева… Приезжий…

Меж тем «дельный мужик» встал над краем карьера и крикнул:

— Ребята! Ожидается ливень! Кончай колоть — сейчас придут самосвалы!.. Моряк, мне поговорить с тобой нужно! Как — ты?

— Я с удовольствием, а то видеться — виделись, а разговору… Только вот… камень-то погрузить сперва бы!..

— Справятся же ребята без тебя!

— Давай, чего уж! — предложил Коська.

Я выбрался наверх. Был он высок, в синих джинсах и в белой безрукавке. Обращала на себя внимание его стриженая, как у новобранца, голова с выпуклым, с большими залысинами, лбом. Ко всему — худощав и молод, так что против могучей фигуры Басова выглядел едва ли не мальчишкой, хоть разница в их возрасте была на десять — двенадцать лет. Мне же было нетрудно угадать в нем ровесника. Впрочем, так оно и оказалось…

Мы уселись на краю карьера, свесив ноги по ровной стене его — так было удобней.

Начал он со всякой всячины: о жарком лете, о предстоящей погоде, забот своих коснулся, о том, что у его «ижака» не «втыкается» четвертая скорость… Но я чуял, что не затем позвал меня парторг, потому что говорил вроде бы о самом главном, но с таким отсутствующим взглядом, что нетрудно было догадаться: мысли его не о том, нет…

Но когда пришли самосвалы, Томышев вдруг прервался, поглядел, как полетели, забухали камни о дно самосвала, а потом на меня:

— Дело, стало быть, такое, моряк. Вчера вечером, после нарядов, Артамонов пригласил меня к Басову и доложил ему о том, что молодой коммунист Отаров устроил мордобой на рабочем месте, что пострадавший Петр Кулик отправился в больницу, что остальных ребят опасно оставлять с распоясавшимся хулиганом — надо принимать срочные меры!..

— Так и сказал? — почему-то переспросил я, хоть знал, что Артамонов иначе сказать не мог.

— Именно так!

— Ну и что… Басов?

— Басов выпроводил его со словами: «Ну и принимай!», но была в его голосе сплошная досада. По крайней мере, мне так показалось… Потом обратился ко мне в обычной своей манере: «Завтра же разберись!»… На том разговор и кончился.

Я достал было пачку «Беломора» и закурил, предложив Томышеву папиросу, но он как-то виновато поморщился и попросил:

— Не надо, пожалуйста!

Тут сказывалась, видимо, или болезнь, или он вообще не переносил табачного дыма — признак строгих житейских правил. И когда я, чуть смущенный, гасил свою папиросу, чувствуя, как загораются у меня щеки, как взбухли желваки на скулах: «Сплошная досада, видите ли, в голосе Басова!..», «Разберись!» «в обычной манере»!.. Как они все, однако, обожают его манеры — прибыл разбираться!.. Томышев заметил и обозлевшее лицо мое и желваки. Но я вдруг, угодливо улыбнувшись, спросил:

— Значит, разбираться приехали, Николай Николаевич?.. Слава тебе господи — надоумил ты Басова комиссара своего прислать!

— Слушай, моряк, — серьезно спросил Томышев, — откуда в тебе столько злости?! Ты что — родился таким обиженным или с корабля свои обиды сюда привез? Изволь ответь, а?

Я погасил улыбку:

— Отвечу… Злости, грубости ли — это уж понимайте как хотите! На это можно тоже вопросом ответить: «Откуда вы все взялись у Басова такие ретивые?!» Но на мне он поломает зубы, хоть и зовется здесь «волкодавом»! И он, и Артамонов, и…

— Я — хочешь сказать?

— Хочу сказать…

— Вон ты, стало быть, как! Я-асно… — он поглядел на меня с сожалением: — Всех, значит, Басов съел, сделал своими «ретивыми», а моряк — Отаров — личность особая — сам готов кому хочешь глотку перегрызть, так?

— Полегче, парторг, насчет глотки-то!

— Да уж как иначе-то? Разве Отаров мог прийти ко мне заранее, посоветоваться и обо всем рассказать? Ведь придумали бы что-нибудь!.. Нет же! Отаров сперва наломал дров, подвел себя под эти самые разбирательства, иначе — опеку парторгову, а потом винит тех, кто его волей-неволей, а должен разбирать, разговаривать с ним, да еще бояться, как бы не поломать об него зубы!.. Нн-ну де-ла-а-а!

Сбитый с толку таким поворотом разговора, я спросил:

— О чем — рассказать?

— Да хотя бы о том, что Артамонов подвел ребят и Кулика под эту мерзкую драку… Он же правильно раскусил тебя!

— Вы, кажется, обо всем в курсе?

— Немножечко. Где по домыслу, где по фактам, к сожалению…

— В домыслах можно запутаться!.. И потом: к чему выгораживать Басова, коль связаны они с Артамоновым одной веревочкой, как пить дать! Уж кому-кому, а вам это должно быть известно — парторгу Басова!..

— А хотя бы и Басова! — он повысил голос, — Ты что — его за коммуниста не считаешь? Он кто — ровесник нам с тобой?.. Нас, что ли, родина орденами наградила?

— Слышал я все это уж десять раз! Надоело…

Он подавленно помолчал, потом сказал не мне — в пустоту карьера:

— Насчет домыслов, я так скажу: кто-кто, а ты в них запутался окончательно! Э, да что там!.. Не сумею я объяснить всего единым махом — длинная история… Гляди-ка, — он кивнул вниз, туда, где ребята грузили самосвалы, — перестарались, черти!

Самосвал ныл с натугой, кузов у него судорожно дергался, но с места не трогался, потому что, в самом деле, камня на него наложено было сверх всякой меры.

Ребята горланили что-то, прилипнув к заду самосвала, а Прохор орал:

— И-и-и рря-аз! И-и-и рря-аз!

— Сбросьте немного камня! — крикнул я ребятам.

Мне тотчас же отозвался Прохор:

— Камень — не масло, елки в зелени! На нёбо, на нёбушко-то погляди!

Но на верху самосвала уже замаячила Коськина фигура:

— Поберегись! Скидывать буду!

— Ы-их, елки в зелени!

— Вот зануда! — бросил я в Прохоров адрес. — Но работает здорово!

Грозовая туча встала над самым карьером. Дождя еще не было, но все уже говорило о том, что он в пути, где-то между небом и землей. Его ждали все лето, сплошь жаркое и оттого нудное, как какой-нибудь трудный день. Теперь дождь был неотвратим. С неба срывался осатаневший и хлесткий ветер стой гущи воды, что шла к земле.

Самосвалы выбрались из карьера, и Прохор кричал мне:

— С нами, Петрович, аль с начальством двинисси?

— Поехали! — Томышев вскочил на мотоцикл. — Держись крепче! Как бы нас тут не прихватило!

Мотоцикл взял легко — и вот лишь глуховатый треск мотора, по темной степи, крутой бешеный ветер да слезы в глазах от скорости и ветра.

Мы влетели в деревню, когда уж стало совсем темно и вдруг ярко мигнуло и треснуло.

— Ко мне ближе! — крикнул Томышев и резко завернул в проулок.

Едва зашли мы на застекленную веранду, как глухо зашумела крыша, и дождь, желанный и щедрый, адово заплясал по заблестевшей дороге. Но плясал он самую малость. Снова ударил ветер, подкосил под корень серебристые стрелы воды, смешал их, и вот уже серое месиво разудало полетело по улицам и проулкам. Даже на веранде стало темно, как вечером.

— Ну вот, — сказал Томышев, — успели, стало быть!.. Пройдем в избу — там надежней. Правда, я сейчас холостяк — жена на сессии, она заочно литфак кончает… Но чайку мы как-нибудь сами сообразим!..

В чистенькой кухоньке с застекленным буфетом стоял стол, накрытый белой скатертью в той тщательности, в которой чувствовался городской уклад. На столе стояла электроплитка с остывшим чайником. Томышев клацнул выключателем — света не было. Он проводил меня в зальчик, усадил на диван, засуетился:

— Сейчас мы его на керогазе!

Мне было неловко перед ним за недавний жесткий разговор, я запротестовал было против его хлопот, но он уже возился на веранде с керогазом…

В зальчике тоже стоял стол, заваленный книгами — тут царил хаос. Книги лежали беспорядочно, многие раскрытые. На стуле, у изголовья дивана-кровати, ютилась настольная лампа, тоже обложенная книгами. На коврике у дивана — легкие войлочные тапки. А по стенам — книги, книги, книги… Но на стеллажах был порядок, да и весь зальчик, кроме стола, строг и обставлен уютно, со вкусом — ничего лишнего. На каждом подоконнике по плошке с цветком из-под белых, в пол-окна занавесочек. Чистота, не то что у меня дома! Бррр!..

Я взял со стола книжку — это были стихи. Прочел на раскрытой странице:

Я тяжко болен стихотворством,

С тупым, бессмысленным упорством,

Живу я им. И только им.

Нет славы. Денег тоже нет.

Взамен — одни ночные бденья

И бесконечные сомненья:

Поэт я или не поэт?!

А вдруг себе и людям лгу?!

Забросить все. Забыть, оставить.

Пахать, летать. Заводы ставить!..

Но без пера я не могу!

И потому пускай скорей,

Скорее женщина уходит…

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

По комнате лишь сумрак бродит,

Да отзвук хлопнувших дверей…

Какая прелесть! Черт возьми, да это ж!.. Нет — это Гарольд Регистан…

Сидел, оглушенный стихами, не заметил, как вошел Томышев, улыбнулся:

— Ау, моряк! Что — стихи серьезные?

— Знаете, Николай Николаевич! Это… Это ж про меня! — как сорвалось с языка — сам не знаю.

— Нн-ну?! — Томышев присел рядом, взглянул на страницу: — А-а-а, творчество?.. Это все Ленка!

«И у него… Ленка?!»

— …А ты что — тоже пишешь? Ах, да! Вспоминаю, говорил ты мне про свою журналистику. Ну и как?

— Никак! — досадливо отмахнулся я.

— Тогда пойдем чай пить!

Сидели, обжигались чаем, а небо скрежетало и лопалось. Соседские избы четко возникали на миг в иглисто-синих вспышках, ослепительных и трескучих, рвавших на клочья размокшую черноту неба…

ТОМЫШЕВ:

— Ты не думай, что я тебя поучать нынче в карьер приехал. Сам ты далеко не простак, видишь вон, журналистике предан и не отошел от армейской дисциплины… У тебя, моряк, биография куда богаче моей! Я ведь в армии не был по состоянию здоровья, а все время учился и работал. Сначала педучилище, там и поженились с Ленкой, но работать в школе не пришлось — направили секретарствовать в райком комсомола. Потом учеба в партшколе в Курске. После предложили идти в здешний райком партии третьим, учитывали, стало быть, мой прежний комсомольский опыт, да и партшколу я закончил с отличием… И вот в райкоме партии я и столкнулся с трудностями партийной работы, да еще под началом Болтовских, бывшего первого. Представь, ему не нужно было знать, скажем, ни количество прочитанных лекций, ни громких читок и вечеров вопросов и ответов, ни устных журналов, ни наглядной агитации, ни двухлеток культуры… Ему подавай центнеры хлеба, молока и мяса. Засыпал в закрома и сдал государству тот или иной колхоз наибольшее количество центнеров — хорош и его руководитель. Не важно, каким путем растут эти центнера, каким «руководящим стилем» добивался их повышения колхозный председатель: рубил ли сплеча, дергал или превышал свои полномочия и… стало быть, искажал роль и место партийного руководителя — все сойдет!.. Главное — хоть из кожи вылезь, а заготовь и сдай с лихом… Я же видел и знал, что такой путь неправильный, но спорить с Болтовских было бесполезно: он ссылался на свой опыт, упрекал меня молодостью, а порой винил в догматизме… Даже программу мне предложил: вмешиваться, но не командовать, наставлять, учить, но не требовать, советовать, но не принимать решительных мер… Береги, дескать, авторитет председателя, не мешай его руководящей инициативе. Но ведь хорошо, когда эта инициатива творчески полезная, когда председатель принимает нужное решение без ведома райкома, потому что оно срочное и откладывать его с райкомом некогда… А разве нет у нас случаев, когда секретарем парткома избирается тот, кто угоден председателю? Не коммунисты, а председатель избирает себе секретаря, проявляет, стало быть, инициативу… Мне известен случай, когда председатель колхоза отложил партсобрание на неделю только потому, что кандидатура будущего парторга была с ним не согласована… Председатель этот в передовиках числился, а райком, естественно, оберегал его авторитет… Я же не мог смириться с таким позорным фактом и потребовал, чтобы вопрос о самодурстве председателя был поставлен на бюро и немедленно!.. Болтовских — ни в какую! Он, мол, бессменный член бюро, опытный хозяйственник, на него, мол, заполнен наградной лист… Тут-то мы и схватились с Болтовских, и именно тогда я попросился парторгом в Лебяжье, но вовсе не потому, что с первым вышла у меня досадная неувязка, а просто сказал секретарю обкома, умному человеку, что хочу достичь вершины «партийного руководящего древа», которой нельзя достигнуть, не узнав его корней… А корни уходят сюда, в Лебяжье, и в сотни других Лебяжьих… Мне пошли навстречу, и я был направлен парторгом к Басову по своей просьбе, между прочим, моряк! По своей!.. Я знал Басова ранее, как талантливого агронома. Именно талантливого, потому что агрономом может быть всякий, но талантливым всякий быть не может!.. Мало знать землю — ее надо любить… Басов же принял хозяйство у известного тебе Панферова, когда дела в колхозе шли из рук вой!.. Тут, конечно, и зародился вирус конфликта нового председателя с людьми, привыкшими к тихой, спокойненькой жизни… Не обошлось и без неприятностей, больших и малых, по горячности Басова, потому что не каждый мог понять, что подлинная польза дела — главный аргумент и ориентир в деловом споре, указующем, где находится истина. Приходилось проверять каждое порученное дело, подтасовывать кадры, гнать «проезжих» специалистов, способных только лишь урвать от земли, но ничего не дать ей, уговаривать «отходников», у которых после армии одна нога здесь, а другая где-то за окоемами Лебяжьего и, чего греха таить, — до кулаков дело доходило, к великому стыду, стало быть… В общем, на первом отчетно-выборном собрании Лебяжье гудело целых два дня… А проходило оно в то время, когда я уже договорился идти сюда парторгом и на том собрании был уполномоченным райкома, в последний раз, стало быть, на должности секретаря… Меня заинтересовал Басов и его хозяйство, хоть и чувствовал, что на первых порах будет мне с ним нелегко. Так оной было! Учась у Басова, я повторяю, — учась у Басова, я не мешал ему, поглощенному делом, отстаивать свое мнение до конца, скажем, в каком-нибудь научном споре, но немедленно вмешивался, если в споре этом он пытался использовать власть, потому что она дана человеку на крайний случай — наказать, и на повседневный — поощрить. На благодарности же Басов скуп, потому что беспощадно требователен не только к другим, подчиненным, но и к самому себе в первую очередь!.. С этого, пожалуй, и начинается трудовая дисциплина, иначе — деловые качества взаимоотношения людей в коллективе, так ведь?

Озадаченный рассказом парторга, я ответил не сразу:

— А доверие человеку, совести его — это как?

Томышев улыбнулся. Черты лица его остались спокойными, лишь чуть поднялись кончики губ, да прибавилось влажного блеска в глазах:

— Видишь, как все просто! Стоило бы тебе прибегнуть к этой мысли вчера в карьере — глядишь, и не докладывал бы мне Артамонов о «мордобое»! Каково звучит, а! Нечто подобное случалось и с Басовым на первом году его деятельности в Лебяжьем, а сейчас он не тот, он изменился, но не в худшую сторону… Однако ж беда его в том, что в постоянной требовательности к другим и к себе он не замечает, что люди стали не те, что у иных эта басовская требовательность вызывает недоверие, у других, вроде тебя, всякого рода сложности в процессе вживания в новый коллектив, у третьих — чувство мелкой опеки… Да мало ли! И кроме того, Басов не эталон, не руководящий «экспонат» — он человек, который ест, пьет, любит женщин и не лишен различных слабостей и недостатков… Но ведь воспитал же он такую дочь! Ты не знаком?..

Светлана…

Я покраснел:

— Знаком. Но это такое знакомство, что…

— Ну еще бы! — Томышев отодвинул стакан. — Ты, поди, знакомился по-отаровски, а она, учти, умница! Ленка моя как-то сказала, что…

— Но Артамонов?! — вдруг прервал я его. — Ведь, судя по тому, что вы говорили здесь о Басове, Артамонов не имеет права быть рядом с ним… Как Басов терпит эту мразь!.. Нет, Николай Николаевич, тут дело иное… Не видятся мне Басов и Артамонов на одном поле ягодном, в одном лукошке…

Какую-то минуту Томышев молчал, а потом, как бы взвешивая каждое слово, заговорил:

— Вот что, моряк!.. Тут я и сам толком не пойму, а если и понимаю, то не знаю, что и делать-то? То ли персональное дело организовывать, то ли и того хуже…

— Чтобы разлучить Басова с Артамоновым? Так, может, святой водицы наговорить?

— А, оставь ты! — он болезненно поморщился. — Ты, должно быть, знаешь Елену Лаврову?

— Артамонову то есть!

— Ну да, ну да!.. Какая разница… Только, понимаешь, моряк, в свое время не смог задавить Басов в себе чувства к ней, да и не стоило их давить — взаимными были, чувства-то!.. Никакого тут «бытового разложения» не было, а потом…

Меня точно по ушам ударили. Я даже рот раскрыл, да и глаза мои остановились, верно. Артамонова я понимал, когда он строил мне гадости. Но Басов и Ленка? И Артамонов… Какая связь? Хотя, стоп! Наталья Платова намекала на какие-то «ихние» планы. Значит, Басов и Ленка, в первую очередь, а уж потом Артамонов довеском?

Я так и сказал Томышеву.

— Нн-не совсем так, но что-то в этом роде! — согласился он. — Когда я приехал сюда, у Басова с Лавровой зашло так далеко, что… Словом, в открытую почти встречались! Жениться бы ему тогда!.. Это я теперь узнал, что дочь не хотела отцовской женитьбы, именно на Лавровой, ее не хотела-то!.. Артамонов уже был, ходил в мелиораторах и сох по Лавровой же, настойчиво и безнадежно… Я тогда как-то посоветовал Басову, как в шутку: «Женился бы, Андрей Платонович!» Хоть в таких делах какой я советчик!.. Он ведь и старше меня, и тут советы — ох!.. Словом, Басов тогда отмахнулся, приняв «шутку»… А тут отчетно-выборное, то самое двухдневное, когда гудело Лебяжье, что растревоженный улей… И вот, когда на первый день ясно было: освободят Басова — он, видимо, вечером и сделал Елене от ворот поворот… Жалел ее, может, оставаться в Лебяжьем не собираясь… Поверь, все так скоропалительно было: собрание еще шло на другой день, а к Елене Артамонов посватался… Ей каково? Девка — не девка, вдова — не вдова… Ну и согласилась, думала, стерпится — слюбится… А Басов остался, пошло у них с Еленой все по-старому, а к Артамонову она привыкает, как собака к палке, и по сей день. Басову, конечно, приходится терпеть Артамонова и даже в бригадирах его держать!.. Конечно, все это ему зачтется горячими угольками еще на этом свете, но… Тут я, ей-богу, не могу сплеча рубить!..

Он, горячась, заспешил:

— Вот ты говорил о совести и доверии!.. Мы спешим строить новую жизнь, спешим не отстать от времени, и, порой, бываем слишком щедры на такие мерзкие слова, как «лодырь», «пьяница», «бабник», эти чудовищно-уродливые ярлыки людской сортности. Оступился раз и второй — прими-ка ярлычок и… попробуй потом избавиться от него! Нам, стало быть, некогда изучать человека, а ведь человек — это целый мир, подвластный, может, лишь перу писателя да кадрам кинематографа, и то иногда слишком контрастно: черное и белое, и никаких полутонов и оттенков — все через это досадное «некогда», стало быть!..

Томышев опять замолчал, точно потерял нить разговора, и за этот миг я вдруг остро почувствовал, что я не знаю жизнь, не знаю ее сложных поворотов, не знаю, как может чувствовать человек на том месте, куда он поставлен. А самое досадное то, что я так бездумно определил Ленку, когда она пришла ко мне утром: «Ко мне шла!», «Ложись, доспишь!..» Да одну ли ее? А Томышева? А Басова? А сам-то я — кто?..

— Все это не значит, — снова начал Томышев, — что я хочу обелить Басова, доказать тебе, что он велик и незаменим… Будущее за молодыми, за нами, стало быть!.. Но Басов, рядовой человек, коммунист с незаурядной волей, занимающий на земле нелегкую должность беспокойного человека… Надо понять, что без таких людей движение вперед замедляется… Но беда, повторяю, его в том, что он устал от своего беспокойства и в усталости этой уж не видит людей — самое страшное для человека!.. Он противопоставляет себя коллективу, в конце концов!.. А за это будет платить потом жгучей горечью неразделенного одиночества. Поэтому, моряк, наша с тобой задача помочь ему научиться ценить человеческую доброту, чтобы его «руководящее» беспокойство сливалось с общим, направленным для достижения единой цели, чтобы не только он за всех был в ответе, но и все за него, чтобы на первом плане человек, а остальное все приложится!.. Вот за этим-то я и говорю с тобой, и в карьер приехал, Думал, выложусь — журналисты — народ острый, понятливый… Тем более если ты наверняка решил связать себя с Лебяжьим, если ты по-кровному ощущаешь эту связь — берись-ка и помогай мне! Молодежь пойдет за тобой, комсомол, стало быть, я вижу!..

Все смешалось в голове: и неожиданное предложение Томышева, и его рассказ о Ленке — Елене, и грубость моя, злость, выходит, ничем не оправданная… На кого — на жизнь?! А чем она слаже у той же Натальи Платовой? У деда моего, чем лучше она была?..

Я поднялся:

— Знаете, Николай Николаевич, мне сейчас одному побыть надобно, разлетелись мои думки-задумки, а их собрать и перестроить надо! Пойду я… Тут нужна строгая ясность в мыслях, без враждебных лагерей!..

— Наверное так!.. — он протянул мне руку. — Ну, счастливо! Я рад был тебе, моряк, сегодня! Ей-богу, рад!

— Я тоже! Спасибо вам за теплые слова. Но… как же теперь с дракой-то?

— Как-нибудь уладим… Но если дело того будет стоить — ответишь, разумеется. Как с ребятами у тебя?

— Нормально!

— Ну, добро! Раз нормально — значит, ничего страшного! — он опять улыбнулся и помахал мне рукой.

Дождь между тем перестал. Мир наполнился родниковым воздухом, напоенным дождем, да солнцем, торжественно повисшим над степью, там, где горят закаты…

Глава двенадцатая

А камень отступал. Уже близок был тот момент, когда последняя глыба будет расколота и прощай, карьер, до новых времен!..

…Библиотека расположена на втором этаже Дома культуры. Я пришел сюда за книгами и с каким-то навязчивым, но робким желанием увидеть… Светлану.

Библиотека оказалась на редкость богатой. Я долго лазал по полкам — диву давался: какие книги здесь попадались! В городе — днем с огнем, а тут — пожалуйста! Лежат, как только что из издательства, новехонькие, некоторые с неразрезанными страницами. Нет, что ни говори, а сельские читатели — не городские книголюбы!.. Тут и вкус иной и… А межобластной бибколлектор молодец! А может, у библиотекарши такой вкус?.. Тогда ей пять за это нужно поставить в журнал учета… работы.

Я отобрал добрую стопку книг и положил ее перед Светланой.

— Ого! — не без любопытства сказала она. — По столько книг выдавать… Хотя, ладно! Видно, для дела.

— Фьи! — скуксилась Лида. — Карла Маркса надо бы для комплекта.

Она язвила, мстила за предложенный ею «шпионский» репертуар.

Я промолчал. Светлана тоже. Только ресницы вздрогнули и жестче обозначились уголки припухших губ.

Поначалу я решил, что уйду, как только она запишет книги. Но уходить почему-то не хотелось.

«Все, моряк! Присох! Ведь пойдешь ты нынче за Светланой, как пить дать!.. А если отошьет?.. Ну и ладно! А о чем говорить ты с ней будешь? Не знаю! То-то… Но все равно пойду!..»

Взяв книги, я снова уселся с Коськой. Светлана же, точно почувствовав что-то, опустила глаза и старалась вообще не смотреть в «читалку». «Серьезная» Лида по-прежнему что-то болтала.

Наконец встала Светлана. Все вышли. Я — последний…

Шли молча. Когда хочется говорить просто так, говорить почему-то трудно.

— Я помогу, дайте мне половину книжек? — попросила она, видимо чтобы не молчать.

Я отдал.

— Учиться давно кончила? — спросил и я, чтобы не молчать тоже.

— Два года назад…

— А я учусь. Думаю вот восстановиться… Ты дальше учишься?

— Нет.

— А думаешь?

— Думаю.

Опять шли молча.

— Мне сюда! — она кивнула на покрашенный охрой глухой забор, за которыми наполовину виден был здоровенный домище. — Спасибо за… — И улыбнулась одними губами. В этой улыбке была какая-то виноватая растерянность.

Я пошел, но не выдержал, оглянулся. Она оглянулась тоже и отвернулась так же быстро, как и я…

«…Конечный рассудок человека мешает ему видеть все прекрасное в жизни, а потому сами страдания и мучения необходимы ему для очищения духа, для перехода от тьмы к свету…»

Это Гегель… Что-то тут мне неясно. Почему необходимы страдания и мучения, чтобы перейти к свету? Терпение?.. Нет уж, дудки! И прав Белинский: за свет нужно бороться, борьба закономерность, а не стихия…

«Все течет, все изменяется. В одну речку не войдешь дважды».

Это — Гераклит… О, мудрый грек! Я не философ, а камнебоец всего лишь!.. Но то, что в речку не войдешь дважды — это точно. Это даже мне ясно, как божий день…

— Не можешь вилять хвостом — виляй улыбкой!.. Токмо так по теперешней жизни, елки в зелени!.. Я вон на торфу в козырях ходил, потому как с начальством ладил, потому как знал, где вильнуть, а где тявкнуть…

Это — Прохор Работкин…

— Ну вилял бы и теперь, чего ж ты тут маешься? Сам же говорил: «Камень — не масло!» — отвечаю я.

— Всему свой черед! Я полмесяца помаюсь, а зиму в потолок поплевывать буду да Мавру ублажать… Она у меня еще молодка, елки в зелени!.. А тебе, Петрович, жениться бы не худо… Вчерась ночий вышел я во двор с нуждой сладить, а у тебя свет полыхает в горнице. Али потушить забыл?

— Читал.

— Вона!.. От книг польза известна — не токмо баб забудешь, а и себя самого! Потом хватисси, да поздно!..

— Жениться — не напасть…

— Допустимо пока… Молодой ты, жрешь в столовке колхозной, потому как мной брезгаешь, днем в кальери долбисси… Но ить ляжешь в холостяцку постель — не токмо дурну кров согнать — душу разделить не с кем, елки в зелени! А годочки-то — тю-тю!

«Ну насчет души, змей, ты верно говоришь», — думаю я и вижу, как навострили уши ребята — даже жевать перестали: им явно интересна Прохорова трескотня. Я ему не отвечаю, и он, вдохновленный моим молчанием, наседает:

— Нет, ты скажи: кто в твоих годах в нашем колхозе этак женихует, а?.. То-то!

Я заваливаюсь на спину и говорю:

— Басов. Он тоже в столовке питается и, может, стирает сам себе, хотя… Но что он постарше меня и неженатый — это точно!

Прохор, крякнув, поспешно соглашается:

— Точна! Но за Андреем Платонычем ты не гонись! Он родился председателем, руководством, то ись, в этом деле у его хватка мертвая… И с нашим братом он крут, хоть мы и не пеньки, конешно…

— Хоть и виляете, кто хвостом, а кто улыбкой! — дополняю я.

— Иначе нельзя — на то он и власть!.. В бабах, между протчим, он тоже не нуждаецца. И то — какой он руководитель, ежели без баб-то?.. Каку упросит, а кака сама к ему в окошко поскребецца…

— А по-твоему… это хорошо?

— Мало ли как по-моему! Ты об этом луччи у его спроси! Он те расскажет, он те…

— И спрошу!

— Ну и дурак! Находились тут некоторые… Да ты с Евген Лексеичем, с бригадиром нашим, на этот счет потолкуй!

— Обязательно! Только на другой лад… А Басов твой, хоть и грубиян, но умен, безусловно…

— Он не мой, а наш — обчий, то ись… А чем тебе жизнь при ем ни така? Скотину теперь, слава богу, есть где стеречь, за работу не палочками, а рубликами дают, пензии тоже примерные стали… Столовка вон, культура в два этажа, елки в зелени, и прочие благи… Ну, а ежели что и не так кому глянется, опять жа, с его спрос, а с нас взятки гладки…

— По-твоему, такая жизнь только в нашем колхозе? По-твоему, ее Басов придумал?.. Нн-е-ет, Прохор Семеныч!.. Ты попробуй, не повиляй хвостом-то, — тебе ни лучше, ни хуже не станет… А то, что с тебя и тебе подобных взятки гладки — это уж никуда не годится, это уж совсем плохо и для Басова и для государства…

— Моя государства — Лебяжья, понял?..

— Ага. Но если ты в этом государстве зимой собираешься в потолок поплевывать, и если Басов не стащит тебя с печи во чисто поле, или еще куда — никудышная он тогда власть, понял?

— Може, и так… — не нашелся Прохор. — Но все одно его к нам свыше прислали! Там — чо? Дураки? Чего ж они до этих пор с им не разберуцца? Може, его под суд пора? — язвит он.

— Разберутся обязательно! А точнее — разберемся!

— Хто?

— Да хоть бы мы с тобой!

— Ну ублажил! — тоненьким смехом зашелся Прохор.

— И сядет этот самый «обчий» Басов не на подсудную скамью, а навсегда на одном месте, но так, чтобы и жена у него была, и совесть такая, чтобы он в человеке человека видел и себя не в зеркале, а нашими глазами!

Прохор вытер рукавом рубахи слезы, выступившие на глазах:

— Это хто ж его посадит на это самое место?

— Я уже сказал кто! Люди! И молодые и пожилые — все, с кого взятки не гладки… Ты, разумеется, не в счет!

— Дак я чо — я ничо… Токмо колоколец-то и ноне под полом! Оно, конешно, може, и поцепят его, а може…

— О чем ты, мудрец гороховый? — вмешался Коська.

— Вот я и кажу, елки в зелени… В энти времена, когда был царь Горох, а може, другой какой царь, шибко бедовали мыши от котов! Это ноне у нас коты от мышей морду воротють и норовять со стола кусок стянуть, а тогда токмо мышами и жили… Ну мыши, елки в зелени, тоже люди!.. Терпели, терпели, а потом и собрались раз под полом всем колхозом и зачали митинговать… Да-а-а… На повестке дня один вопрос: «Убрать кота!» А как?.. Вот один самый умный мышь, из энтих, что очки носють, и каже мышиной братии: «Давайте сберем деньжат, купим звонкий колоколец и… повесим его коту на шею, елки в зелени!» Чтобы, значит, кота слыхать за сто верст было… Повесим, — каже умный мышь, — и будем себе промышлять по своим мышиным делам тихо-мирно. А ежели кот сунецца к нашим норкам — колоколец: «Дзинь-дзинь-звяк!» — и оповестит нас вовремя смыцца под пол… И буде коту хвига, а не мышатина, елки в зелени!..» Мыши, стало быть, возрадовались, махом проголосовали и даже «уря» крикнули, а умного мыша до беспамятства закачали на лапках… Ну, собрали, елки в зелени, деньжат, купили што ни на есть голосистый колоколец и… опять собрание! Таперича вопрос иной: «Хто пойдеть вешать колоколец коту на шею?» Ить когда станут его вешать, кот беспременно сожреть энтих делегатов до того, как они сунуцца с колокольцем к евонной шее… Вот и замитинговали мыши… Умный мышь каже: «Я бы с радостью пошел на такое святое дело, да нельзя мне — пропадете вы без меня!..» А каки мыши подурней, энти тоже пишшать: «И нам жить хоцца, елки в зелени!..» Так и митингують по нонешний день, а колоколец-то уж ржаветь начал… Кот жа по-прежнему во власти и блюдёть мышей в смертельной строгости!.. Вот такие дела. Да-а-а…

Прохор замолчал и, видимо, довольный своим рассказом, хитро косил на нас юркими глазками. Мы, конечно, поняли его побаску, поняли, к чему клонил Прохор Семенович Работкин… По крайней мере, Коська хохотнул для приличия, а потом заключил:

— Ты, дя-а Прохор, очень похож на того умного мыша, только очков нету и качать тебя на лапках некому, а?

— Дак я чо? — насторожился Прохор. — Я ж вам про мышей рассказывал, а вы…

— А мы тебе не мыши! — отрезал Миша-Кузьмич.

— А Миши! — сострил Миша-Фомич.

Димка задрыгал ногами, заорал:

— Долой котов-разбойников и умных мышей, которые без очков!

— Вона! — Прохор встал, плюнул на песок. — Я им про Фому, а они про Ерему!..

— Ты и сейчас, Прохор Семеныч, виляешь хвостом! — Я сшиб щелчком с ладони нахального муравья. — Только что ж вилять-то перед нами? Какая выгода?

— Ну тя! — он пошел к молоткам непонятый, раздосадованный…

Август в зените. Уже раздвинулись дали, уже плясали последними переплесками последние радуги, после шалых ливней с трескучими грозами. Деревья еще были налиты зеленой упругой силой и, казалось, застыли, вписанные в синеву, до первых упавших листьев, до сереньких дождей с низкого неба.

В карьере осталось совсем мало работы — от силы шесть или восемь дней. Мы чувствовали этот финиш и нажимали на камень по неписаным законам спортивного азарта. Может бы мы и уложились и раньше, но однажды утром, после «разгона», к самосвалам подошел Артамонов. Он пожевал нижнюю губу и тихо изрек:

— Поедете впятером!.. Вы, Отаров, пойдете со мной к… Словом, узнаете! Все!

И скорбный вид его, и этот командирский тон щекотнули душу недобрым предчувствием. Я заглянул ему в лицо:

— Послушай, ты! Я никуда не пойду, пока не скажешь, за чем и к кому, понял?

Он замялся было, а потом все так же скорбно вздохнул:

— За мордобой, Отаров, надо платить! Не маленький же, знать бы должен…

«Ах, вот оно что-о-о!.. Значит, не обошлось… Кто же? Кулик? А может… Хотя, нет! В ребятах я уверен».

— Полундра! — я прыгнул через борт самосвала туда, где стоял Артамонов.

Он шарахнулся к луже у водоколонки, но не удержался на ногах и угодил в грязную лужу. За самосвалом чертыхался Прохор Работкин. Он тоже прыгнул, но с противоположного борта. Ребята покатывались со смеху, шофер сплюнул окурок и надавил на клаксон. После длинного гудка скомандовал:

— Отбой! — И к Артамонову: — А ты, Евген Лексеич, ополоснись чистенькой водицей! И лицо и портки…

Грязный и мокрый Артамонов затрусил к правлению, но с полдороги обернулся:

— Ну, Отаров! За все!.. За всю… — и побежал опять.

Я подошел к Прохору:

— Что ж ты, Семеныч, а? Говоришь, на войне был?

— Дак в обозе ж!.. Ну и глотка у тя, елки в зелени!

— Езжайте, хлопцы! И в случае чего — ни граммы ниже нормы! — как можно спокойнее сказал я ребятам и пошел следом за Артамоновым.

Меня догнал Димка:

— Я с тобой! Я же тоже песком-то!.. А по сколько нам дадут? Вона! Участковый тута и следователь! Я его знаю — засудит непременно! Он тогда Кулика на пять лет упрятал! А теперь Кулик нас упрячет…

На крыльце правления колхоза стояли Басов и участковый, а на перильце сидел, видимо, тот самый следователь, которого узнал Димка. Было в его лице что-то грачиное: то ли влажная чернота глаз, то ли горбатый нос, из-за которого смуглое лицо его было почти лишено подбородка. Он покуривал сигаретку и с усмешечкой поглядывал на Артамонова, стоявшего у порога.

— Он что — на вас прыгал? — домогался участковый.

— Нн-нет, но он орал «полундру»!

— Ну и что?

— А то…

Может, из дому, а может, еще откуда, подлетел на мотоцикле Томышев, кивнул всем и стал рядом с участковым, с интересом прислушиваясь к разговору участкового и Артамонова…

Я поздоровался.

— Вы зачем сюда?! — громыхнул Басов. — Марш на работу! Вас позовут, если потребуетесь!

Я обернулся. Ребята стояли за моей спиной, а чуть поодаль Прохор Работкин с шофером. Они стояли молча, насупившись, но никуда идти не собирались.

Басов наседал:

— Я кому сказал? Время не ждет! Марш в карьер! Вы что-о?!

— Никуда мы не пойдем! — спокойно ответил Коська. — Мы тут нужней, раз на то пошло… У нас уговор: все поровну!

— А камень бить — мне?! — распалялся Басов.

Миша-Кузьмич вдруг заулыбался:

— Пожалуйста! Самосвал — вона! Молотки — тама!.. А Прохор Семеныч за грузчика, стало быть. Умный мышь…

— Дак я чо — я ничо, елки в зелени! — растерялся Прохор.

— Та-а-ак… — Басов крутнул головой. — Так, та-а-ак…

— Ребятки! — завертелся Артамонов. — Вы знаете, по скольку вы заработали? По четыре сотенки! Вас на доску Почета вешать будут!.. Так что идите и помаленьку работайте. Вместо Отарова я вам найду надежную замену! Ведь бил же он вас? Больно, а?

— Уж-жасно! — воскликнул Миша-Фомич. — Хочешь узнать — приходи в карьер!

Участковый навострил уши:

— Я тебе узнаю! Храбрый какой…

— Вот видите! — заулыбался Артамонов. — За рукоприкладство у нас ох как строго! Так что идите себе и спокойненько работайте… Отарова никто не заставлял драться, и он свое получит!.. Драку вы не начинали, так что…

— Начинали! — крикнул Коська. — Мы начинали, а не он! Он только защищался!.. — И тихо добавил: — Може, мы б его и вовсе убили, кабы не ремень…

Артамонов растерялся:

— Вы… чего это? Шуточки, а?

— Это спектакль! — снова взорвался Басов. — Марш на работу! А если… если начи-ы, то будете отвечать! И не суточками!

— Ответим! — скис Миша-Фомич. — Только Петька, гадина, все равно свое получит!

— Это угроза? — уточнил участковый.

— Не надо врать, ребята! — вмешался до сих пор молчавший Томышев. — Поезжайте одни. Мы тут разберемся сами, и Отаров ответит, но… если надо будет отвечать!

— Никуда мы не пойдем! — упрямо стоял на своем Коська. — Если на то пошло — нам сам Басов не указ! Нас глоткой не возьмешь!..

— Тт-ты, щ-щенок! — задохнулся Басов.

— Андрей Платоныч! — строго сказал Томышев. — Сколько раз ведь…

Он не договорил. Басов расстегнул ворот гимнастерки.

— Лю-бо-пыт-но! — вмешался следователь наконец и выбил сигарету из мундштука. — Раздули слона из мухи!.. У меня в «Маяке» дело не закончено, а я двенадцать километров крюку сделал… Через ваши звонки, Артамонов! Заявление Кулика и его неудачную больничную… «одиссею» мы всерьез не приняли…

Он обратился к Басову:

— Сейчас мы, Андрей Платонович, все вместе зайдем к вам в кабинет и решим моментом, что кому причитается… До суда, думаю, дело не дойдет. А уж потом пусть все едут и работают, так?..

— У меня рабочий кабинет, а не милицейская дежурка! — отрезал Басов. — Мне на ферму нужно!

Он тяжело, точно нес непосильную ношу, пошел к своей «Волге», стоявшей у правленской оградки. Хлопнула дверца легковушки.

Следователь неодобрительно поцокал языком, но ничего не сказал и со злостью поглядел на Артамонова. Тот глазами проводил басовскую «Волгу» и растерянно повернулся к следователю:

— Вот, значит… Людей надо в карьер занарядить… Разговор затянется у нас… Так что я… — Он снова поджал губу, принимая «руководящий» вид: — Вы тут с ними не церемоньтесь! Влейте так, чтоб другим неповадно было! Ежели у меня в бригаде все драться начнут — хлопот не оберешься! Все! Я пошел!

— Подождите, Артамонов! — у Томышева оказался на редкость звонкий и властный голос: — Ай-ай-ай-ай! В таком-то виде людям показываться?! Вам же мыться надо!

— Я в баньку! — остановился Артамонов.

— Это после беседы! — предупредил следователь. — Сколько раз вы мне звонили? Семь? Так что извольте с нами…

— Ко мне, пожалуйста! — сказал Томышев.

Кабинет секретаря партбюро отличался скромной и строгой обстановкой: легонький письменный столик, покрытый листом стекла, напротив у стены — рядок стульев, в углу этажерка со стопками книг и коробка старенького сейфа. Между двух светлых окон на простенке — портрет Ильича…

…Разговор был недолгим. Больше всех усердствовал Коська. Он рассказал и про то, как Кулик уговаривал их «филонить» по просьбе Артамонова, и как «филонили» (что ж бригадиру не уважить!) и как сначала был урок «физкультуры», а потом…

— Дальше я знаю! — прервал следователь. — Ну, а если бы Отарову не удалось сбить Кулика с ног, или если бы не вмешался Димка, когда Кулик взял молот? Что было бы тогда?

— А ничего! Угостили б песком и заставили просить у нас пощады!

— Но ведь Кулик мог бы и не песком угостить?

— Ну тогда… — Коська замолчал.

Продолжил следователь:

— Тогда бы вы, действительно, все четверо пошли под суд через одного… нет, двух… — он длинно посмотрел на Артамонова, — негодяев!.. Кстати, где сейчас Кулик?

— Хворый вроде, — ответил участковый. — Словом, лежит у себя дома в постели!

— По вашей просьбе, Артамонов?

Тот не отвечал. Он сонно сидел в уголочке, как будто разговор этот его не касался.

— Эх, Артамонов, Артамонов! — вздохнул следователь. — Кому доверился — Кулику?! Не те времена теперь, не те!.. А почему вам не пришелся Отаров? Плохо работал? Или потому, что хорошо работал?

Артамонов поднялся и, хватая обмякшим, неподатливым ртом воздух, выговорил:

— Он… с женой моей Леной… это самое… Отбил ее у меня!

— Вона! — искренне удивился Коська.

И присвистнул участковый. И оглушила неловкая пауза.

«Держись, Отаров, держись!.. Нельзя тебе сейчас ни языком, ни кулаками, тем паче… Держись же!..»

И только следователь остался равнодушным к такому «вескому» доводу бригадира. Он вынул свой мундштучок и початую пачку сигарет «Дымок». Усмехнулся:

— Так быстро?! Ведь Отаров недавно из армии… Ну и жена у тебя!

— Они до армии еще… — буркнул Артамонов.

— И до вас?

— Ага…

— Да вы не пьяны, Артамонов?

— Нн-нет…

— Когда Отаров приходит в ваш дом? Надо полагать, в ваше отсутствие?

Артамонов продолжал врать:

— Она сама к нему… ходит!

— От стерва! — опять не сдержался Коська. — А с лица-то — королева!

— Гражданин Зятьков! Прошу не оскорблять личности! — сурово предупредил участковый.

Следователь же как-то некстати хохотнул и развел руками.

— Ну раз сама — тогда я пас!.. — Он поглядел на меня и, осекшись, посуровел. — Не вздумай, Отаров, устроить Артамонову еще какой-нибудь «урок»! Я ведь все равно не верю ни одному его слову! Тут дело посложней, но не нам с ним разбираться… Так же, Николай Николаич?

— Пожалуй, так! — согласился Томышев. — Суд чести и совести, если таковые еще у него остались, — самый справедливый и самый позорный суд на свете…

— Ты вот что, — обратился следователь к участковому. — Ты штрафани их всех — каждого на… десятку, раз у них все поровну… А Кулика завтра привези ко мне! Для профилактики… Может, его и впрямь «лечить» надо уж?..

— Будет исполнено, товарищ старший лейтенант! — привстал участковый…

…Работаем молча. Прохор все же не выдержал:

— Легко вы отвертелись ноне!

— То-то тебе горе!

— Дак я чо — не совецкий какой? — разозлился он. — Я к тому, что в сорок седьмом году меня за пустяшное дело осьмнадцать суток в кутузке продержали! И не дрался я, не ругался даже…

— Ой, как интересно! — любопытствует Димка. — За что же, дядя Прохор?

— С агентом по займу не сладили… Я ему кажу: «Погоди с годок, опосля займу!..» А он: «Плант надоть!..»

— На чем же сошлись? — спрашиваю я.

— А чо ты лыбисси? Вам энтих времен не понять! Шморчки…

— Ты, видно, тоже не из понятливых был в те времена, раз в «кутузку» угодил! — резонно заключил Коська.

Прохор вдруг обозлился:

— Андрей Платоныч сказал: шшанок — он самый и есть, вот ты хто!

— Ну и ладно! — вспыхнул Коська. — Вам тогда досталось больше, чем мне! Вас-то он, всамделе, как щенят повышвыривал!

Прохор насторожился:

— Мели, Емеля, твоя неделя!.. Чо темнишь-то?

— Да уж куда мне темнить?! Или забыл воскресник-то и крестины у Вани Ушкова?

— Забыл!

— Напомнить? Напомню… — Он замолчал.

— Что ж ты? — поинтересовался я.

— А то… — Коська уселся поудобней. — Объявил один раз, это еще сначала было, Басов воскресник: кукурузу убирать надо было, вернее — полоть! Кричи! Басов до света витков пять вокруг колхоза успел сделать, а к семи утра явился на кукурузное поле. Там человек сорок, и все — бабы, которые помоложе, да учителя школьные, ну и младший «руксостав» — бригадиры, учетчики… Басов: «Где народ?» Ему отвечают, что, мол, крестины у Вани Ушкова, мол, большинство там, а за свата-крестного — Прохор Семеныч Работкин…

— Не бреши! — прервал Прохор. — Так сказано не было!

— Не перебивай! — отмахнулся Коська. — Было!.. Да-а-а… И все, значит, виновато покрякивают. А со строительной — ни одного человека! Тогда Ваня-то Ушков ими-то и командовал! Басов попылил на своем «козлике» прямо к нему на дом, а у него вся компания и, как говорится, шумит камыш, деревья гнутся… Ну и не стал председатель размышлять ни молча, ни на словах: схватил со стола четверть с самогонкой и об пол — хрясь!.. Тут-то и залез главный крестный, умный мышь, под стол…

— Тьфу ты! — плюется Прохор.

— …Четверть вдребезги! Гости, конечно, загалдели оч-чень живописно, а сам Ваня, захмелевший, сидит себе за столом и квашеное молоко из здоровенной миски уплетает, спокойненько так уплетает, потому что человек такой, сам знаешь… Прежде чем в ухо дать — руки вымоет. Басов ему: «Что ж ты, Иван Дмитрич, так твою и разэтак?! А Ваня миску отодвинул и ложку облизывает, с ответом, значит, не сбирается… Тут Басов берет эту самую миску и переворачивает Ване на голову — приколпачил, словом!.. Тот взвыл, стол вместе со всякой снедью кверху ножками, Прохор Семеныч тогда под кровать перелез, и сослепу — бац по зубам моего отца, Зятькова, значит… Тот, между прочим, в тот момент сучил кулаки на Басова, а бить первым не решался, а после Ваниного кулака он под лавку на спине въехал!.. Тут-то и началось… Словом, оказались все строители за воротами, Прохор Семеныч — последний, побежал к колодцу портки обмывать…

— Дывай работать, трепачи! — решительно встал Прохор. — Пятилетку выполнять надоть, а не зубы скалить!

— Во сознательный! — удивился Димка.

Глава тринадцатая

БАСОВ:

— Принимай, Отаров, строительную и властвуй! Это решено! Могу поздравить…

— А как же Артамонов?

— Учетчиком у тебя будет. Пока что…

— Это уж, действительно, спектакль! Басов…

— У меня есть имя и отчество, между прочим!

— У меня тоже. Вот совпадение! Надо же!

— Хм… Ну-ну… А насчет строительной подумай!

— Подумаю…

ЛЕНКА:

— Поздно приходишь, Отаров… Скамейка, вон, росой осыпалась…

Уж кого-кого, а ее ох и не хотел я сейчас видеть! Ну к чему?

— Ты… меня ждешь?

— Тебя, тебя, Отаров!.. Книжек набрал читать или опять… Светке голову морочишь «философией»?

Ну зачем она так?! Что я ей теперь? И Светлана тоже…

— Голова у меня другой заморочена. А ты что — имя мое забыла?

— Другая… во Владивостоке?

— Тебе-то что!

— Уезжал бы к ней! А?.. Не мсти, не мсти-и-и!..

Она приложила к глазам платочек.

— Не хлюпай… Не плачется небось… Не на погост шла — ишь как вырядилась! А мстить не умею. Может, это и плохо…

— Что вырядилась — правда… Да ведь я к тебе шла, потому что ты… Ну кто? Кто поймет меня больше? Да неужели ты стал таким злым?! Ты же был мой… Был…

— Был, да сплыл!.. И не моя в том вина… Ты же знаешь!..

— Знаю… А мой-то пьяный спит с горя!.. Через тебя все… Не было тебя, еще жить можно было, а сейчас… — она всхлипнула…

«Нет, нельзя мне сейчас жалеть ее, уговаривать… Тут нужно рубить, не ходить вокруг да около…»

— Слушай!.. Я тут ни при чем. Знаешь же! И я… все знаю! Ну зачем ты душу-то рвешь! Зачем живешь так? Да и жила тоже… Тоже мне — Аксинья из «Тихого Дону»!.. Ну какая твоя жизнь была до моего приезда? Лучше? Не сказал бы… Так что виноватых нечего искать, ясно?

Она молчала. Эта красивая женщина ничем уж не напоминала мне прежнюю Ленку. Да и могла ли напомнить? Теперь, когда…

— Виноватых… Аксинья… Чушь какая-то! Чушь, чушь, чушь!!

— Не кричи так! Слышно же на всю улицу…

— Наплевать мне на твою улицу! — она истерично зашептала: — У меня дочь от него растет, это ты можешь понять? Мне порой петлю на шею бы, а ты… ты…

Мне вдруг стало до крайности жалко ее. Обнять бы, исцеловать! Как когда-то. Когда-то… Да было ли это когда-то?!

— Та-а-ак… Супруг в курсе?

— Нн-не знаю…

— А отец?

— В курсе. Андрей в курсе!

Было непривычно вот так слышать имя Басова. Да что я! Что он — не смертный? Старый?.. Светлана… Нет, это ужасно!

— Дрянь дело… — я сел совсем рядом — она не отодвинулась.

— Послушай, а ты не пробовала работать? Пойти и вместе со всеми повкалывать на разных, или… дояркой?

— Ты с ума сошел! Работать… Да мне людям показаться стыдно! Все только и твердят: шлюха, такая-сякая!.. А что он — не человек! А?

— Человек, безусловно… Но если бы ты все же пошла работать, если бы хоть один раз пересилила этот стыд, эту боль… Раз, другой, третий, понимаешь? Люди… Да у каждого, или у каждой, что — души святые? Думаешь, не поняли бы? Думаешь, всю жизнь и называли бы тебя так?.. Учти, Ленок, — так называл я ее очень редко когда-то, — не встал же я вам поперек горла? Это-то ты понимаешь получше меня! Что же касается Артамонова, законного твоего…

— Не расписаны мы…

— Что же касается Артамонова — то разруби этот узел! Ты же настойчивая, упрямая — я знаю!.. Разруби и пойди к Басову. Навсегда. Понимаешь?

Она судорожно вздохнула, отвалилась на спинку скамейки и сказала слабым, точно сломанным голосом:

— Легко сказать… — И вдруг заплакала. — Ну почему, почему так ненавидит меня Андреева дочка? С малых лет почти! Тогда-то не могла же она знать, что у нас…

— У нас и сейчас ничего нет! Что же касается ненависти — сама знаешь наш народ, тем более Светлана умна… Посуди сама: нареченный в армии, а ты… Хотя что! Не так я, верно, говорю… Да и не бог я… Ты прости… Я не хотел сказать лишнего или сделать тебе плохо. Тебе и без меня…

— И без тебя…

Она помолчала. Потом сказала далеким, теплым голосом:

— Ты… затеси наши помнишь?

Мне стало больно, я уж не знал, о чем говорить.

— Помню. Все помню.

— Правда? — трепыхнулась она.

— А тебе легче от этого? Не то ты говоришь…

— Может, и не то… Если б ты знал, как Артамонов изводит меня за тебя! Ох, как изводит!..

— В цене ты, значит…

Она горько усмехнулась.

Передо мной сидела не Ленка. Но почему я так знаю эти глаза, эти губы, всю ее? Нет, это не Ленка. Та, моя, совсем не такая… Но как эта женщина похожа на ту, м о ю!.. И если это моя Ленка, то как смогла она стать вот этой женщиной? Когда? Почему? Боже мой, какая же она красивая! Неужели никогда не уйдет от меня этот кошмар?..

— Не усмехайся и… не думай обо мне плохо!.. А я… никуда отсюда не уеду! Уеду — легче тебе не станет! Я уже сказал, как лучше для тебя, — в том твое спасение!

— Ох, ты и… — она не договорила.

Встала. Пошла. Тихо-тихо, как побитая…

И была ночь, бессонная и долгая…

И был день — последнее воскресенье лета…

Да, я помнил наши с Ленкой затеси в лесу и ту далекую луговину тоже! И не забуду, верно…

А день-то светлый и теплый, точно такой как тогда, подаривший нам однажды лесную луговину, как таинство, как неожиданное открытие мудрости природы и самих себя. Правда, той мудрости было не больше крошечной луговины, но все равно нам и этого хватило, чтобы запомнить ее на всю жизнь…

Что ж, воскресенье! Побудь сегодня волшебником, верни меня в юность на год, на день, на час… Побудь хоть на то время, пока я пойду к луговине по нашим зарубкам, пойду и вспомню, нет, побуду тем десятиклассником, каким остался лишь на фотокарточке…

И была дорога. И был лес.

…Луговина теперь была другой — тесной и выгоревшей. Здесь, видимо, бывал кто-то: валялись на траве пустые бутылки из-под водки, потускневшие консервные банки и желтые клочки газет.

Я видел и наши затеси: серые бугристые нашлепки…

Но я побыл в своей юности один час, и спасибо тебе, воскресенье, за это!.. А Ленка — что ж… Тогда она жалела уходящие годы-листья, а потом вдруг сама поторопила их, и они полетели. Быстро, бесповоротно… А зачем? Нас ведь и так безжалостно торопит время. И страшно отстать. Но не дай же бог оторваться от него и потерять с ним всякую связь!..

«Хак-бац!» — А не Светлану ли я искал вчера в лесу?..

Светлану в Ленке?! Парадокс какой-то…

«Хак-бац!» — А что если поговорить с Басовым начистоту? Поймет ли? Скажет: ревнуешь замужнюю женщину? Или еще что-то в этом роде… Хорошо бы поговорить с ним не как с председателем, а как с человеком. Видно, тяжело ему, и не только в Ленке тут дело… О нет! Любовь, конечно, сильна, но ведь и Басов не из слабых…

«Хак-бац!» — а Артамонов?.. Тоже ведь человек! Ведь не родился же он таким, черт меня побери!..

«Хак-бац!» — есть у нас в армии надежные ракеты. Надежные и послушные. Так вот и Ленка… Энергии в ней всегда было едва ли меньше, чем в ракете. А вот понесло ее вдруг не к цели — потеряла управление… Вдруг ли?..

«Хак-бац!» — почему понесло, почему потеряла?.. Может, потому, что слишком любила себя в зеркале и слишком всерьез думала об этом?.. Все это и заполонило ей душу так, что для воли, для цели в той душе и не осталось места… А в зеркале, да чужими глазами, — свою душу не увидишь…

«Хак-бац!» — Светлана… Вчера я записал о ней в дневнике что она… «оссиановская тень, промелькнувшая в моей жизни, как далекое, милое сновидение, то, что навсегда осталось в памяти…» И еще: «…я видел женщин умных, чутких и красивых — ни один образ не застилал и не застелет ее неуловимо-своеобразного образа…» Бррр!.. Я же, кажется, собираюсь стать журналистом! Что за «чюйственная» образность в дневнике! Ее бы в альбом, ее бы в восемнадцатый век!.. Никакая она не тень и не сновидение, а обыкновенная библиотекарша в Лебяжьем, к которому привыкла и которое любит… Ну… нн-не совсем обыкновенная, конечно… Как она мне о весне-то говорила?.. Ага! Вот: «Люблю, когда снег уже стает, когда от вешней воды просыхает земля… А за окном воробьи, одуревшие от тепла и солнца, а на деревьях почки, готовые вот-вот полопаться… Какая прелесть, когда еще утром почки набухшие, черные, гладкие, к обеду, не выдержав напора живительных соков, чуть раздвигаются, разлохмачиваются с самых кончиков и из клейкой, такой загадочной глубины показываются бледно-зеленые усики!..»

Нет, все-таки она необыкновенная!

«Хак-бац!» — Так ли живу? А как — иначе?..

«Хак-бац!» — Я восстановлен в университете!

«Хак-бац!» — Восстановлен — хорошо!.. Есть шансы для духовного обогащения… Но только ли знания дают эти самые обогащения? А любовь? Большая, настоящая, обоюдная… Где она, истинная?.. Светлана?.. Будет ли эта любовь обоюдной?.. Сколько верст до нее?.. Сколько дней?.. Во! Как в песне…

— …А чо — Мавра! Ну строгая, не без того… Но ить мы с ей влась поровну разделили! Ночий-то мой верх, елки в зелени! — мелко захихикал Прохор.

Ребята — народ общительный. Смеются тоже…

Вечером в библиотеке Светлана поманила меня пальцем к картотечному столу, где она обычно сидела. Сказала тихо:

— Я решила провести вечер поэзии по творчеству поэта (она назвала фамилию)… Он хоть и живет в Москве теперь, но все равно родился в нашем областном городишке и начинал писать там, а теперь вон известный всей России!.. Он же все равно что земляк наш… А какие у него стихи! Вот посмотрите — десять сборников!

Синие, зеленые, белые обложки с рисунками… Я знал их как свои пять пальцев!

— Хорошо, Света!.. Но мне кажется, что вечер этот надо проводить не только потому, что он наш земляк… Далеко не потому!

Ведь в его книгах… Ты все их читала?

— К сожалению… пока не все. А вы его читали, знаете?

— Слушай, Свет, давай на «ты», а?

Она покраснела:

— Наверно, у меня не получится… В мыслях я… — она не договорила. Подошла Лида Малышева, защебетала:

— Ой, Светланка! Клашку сосватали нынче, а я говорю: ну какой ей интерес в другую деревню-то? Ну был бы он нашенский, была б у него дворина тут…

И так далее…

…Да. Я знал этого поэта. Я познакомился с ним еще во Владивостоке, хоть никогда не видел живым. Но я читал его стихи и видел его портреты. На разных сборниках — разные позы. Изо всех — явно вырисовывался один: цепкий прищур глаз под высоким, чуть скошенным книзу лбом, прямой, почти античный нос, сильно развитая нижняя челюсть, окаймленная упрямыми бороздками с уголков широких, видимо добродушных, губ. Мне тогда показалось, что это лицо создано для поэзии; я любил Блока, Багрицкого, Маяковского. Может, и в нем виделись мне черты знакомых поэтов. Позже я убедился, что не ошибся: он был поэтом нашего времени, и я уверен, что живи сейчас Владимир Владимирович, — он первым бы подал ему руку на дружбу и единую дорогу…

А познакомились мы с ним по радио. Диктор прочел его стихи в защиту матерей, перенесших горькую людскую молву, но сохранивших жизнь своим детям, родившимся без отцов. Эти стихи были написаны сердцем, так, что поэт словно сам вырос из такого же, как я, «нахаленка»…

И я написал ему. Он ответил. А надо сказать, что ох сколько поэтов удостоили мои письма благородным молчанием, письма, канувшие в белый свет…

Так завязалась переписка. Он не был в восторге от моих стишат, но увидел в них «искру божью» и всячески благословлял эту искру, верно надеясь, что из нее когда-нибудь разгорится желанное пламя. Это он написал мне однажды, что удача ждет меня не за вторым углом, а за тридцать некоторым…

Спасибо ему! Из этого напутствия я, кажется, вовремя сделал нужные выводы!

Я следил за его книгами, много, очень много стихов знал наизусть…

…И я сказал Светлане:

— Да. Я его знаю… Не в лицо, конечно, но… Словом, вот эти книги я читал все!

— Ну и договорились!

— Договорились…

АРТАМОНОВ:

— А я те-э не бы-бы-бы… Не брр…

— Ты ко мне?! Нет, брат, проспись иди!..

Опершись о притолоку двери, он сполз на пол:

— А я нн-не пп-ойду!.. Я те-э не бр-ригадир, а мм…

— Слушай, или ты выползай отсюда по-добру, или я сейчас поднимусь и…

— Бб-бить?! Ббей! Убивай! Тт-ы сильный! Хи… А я мм-мелиоратор, пп-понял! — он пьяно заскулил: — Уд-давлюсь я!..

— Не торопись… И потом, это делается без огласки… Уезжал бы ты отсюда, а?

— А тт-ты с Еленой тут?! Она детей от меня не хочет, она фамилию мою нн-не хочет… Она т-тебя хочет!

— Может, Басова?

Артамонов вытаращил глаза, ошалелый заморгал и, казалось, отрезвел:

— Откуда… взял?

— Знаю.

— Сплетни! Бб-баба ты! — он даже встать попытался.

— Эх, мразь ты, мразь… Кого защищаешь — ее или Басова, «свата» своего? Он что — бог твой? Так за что же ты его обожествил? За Ленкины глазки? Куда лез, с суконным-то рылом?

— Я л-люблю ее! Я… я…

— Я тоже любил… Только запомни: я никогда не был с ней и не буду так, как понимаешь ты! И не изводи ее больше!.. А Басову скажи все, что о нем думаешь! Или, может, ты его любишь больше Ленки?

— Я его… Я… его нн-ненавижу!.. И… бб-оюсь… Я б его!

— Что ж ты, и родился таким! И сюда приехал таким?

— Я мм-елиоратор! Я хотел… я мог… Потом — она, Басов и… потом п-пруды пересохли…

— Земля велика, Артамонов… Не все пруды пересохли!

— Ты, значит, советуешь мне… это…

— Да, да! То самое! И чем скорее — тем лучше!

Он поднялся еле-еле, пошарил глазами по горнице:

— Где бы тут переспать до утра? Нн-не дойду я… А утром соберусь и…

— Нет уж, уволь!

Я проводил Артамонова почти до его калитки.

Глава четырнадцатая

Давно уж прошли те времена, когда я думал потрясти мир «романом» или «романищем», когда я после первой публикации своих несовершенных стишат в краевой газете увидел себя великим писателем безо всяких на то оснований, кроме собственных домыслов. А теперь, решив стать журналистом, я вдруг понял, что общение с районной или городской газетой — это не то «газетное эсперанто», состоящее из затертых и привычных речевых оборотов, не тот суконный язык, какой я видел, листая подшивку нашей районки; это еще и трудная работа над словом, тесная связь с языком своего народа…

А в самом деле, если бы «подать» читателю того же Прохора Работкина казенным языком литературщины — не увидел бы читатель Прохора-то!.. Стало быть, нужно ценить и тот диалект, на котором изъясняется Прохор, конечно, с глубочайшим познанием нашего русского языка.

И я писал, рвал и писал снова. И надо сказать, что мои статьи и статейки проходили в той же районке со страшным скрипом, почти начисто вытоптанные стальным пером литсотрудника или редактора.

А однажды к нашему карьеру подкатил редакционный «Москвич». Редактор, пожилой уж мужчина с прилизанной лысиной «тертого калача» и покровительственными словечками «стреляного воробья», предложил мне писать настоящие… очерки.

— А я что пишу?!

— У вас богатая фантазия, которая… Понимаете, очерки нужно писать так, чтобы поменьше было этой самой фантазии, чтобы конкретно и все нашим боевым языком!.. А то вы человека иногда показываете так, что впору о нем фельетон писать, а у нас газета обязана при-зы-вать! Понимаете?

— Понимаю… Чтобы ни мне, ни вам и никому ни-че-го!

— Вот оно: молодо-зелено!.. Мне всегда «чего»! У меня каждая строчка висит вот на этой шее! — он даже повернулся и показал свою толстую «газетную» шею. — Нам нужны очерки такие, чтобы… э-э-э…

— Чтобы и земля черная, и солнышко красное, и травка зеленая… И чтобы тракторист Петров задохнулся от счастья, что ему выпало наконец в третьем поле отышачить три смены без передыху, потому что напарник загулял по причине свадьбы, и чтобы Петров на последней борозде вывалился из кабины и, теряя сознание, сказал подбежавшему газетчику: «А чо обо мне писать? Я такой же, как тысячи наших людей, и на моем месте каждый бы поступил так же… Мои прадеды пахали землю, и я никогда не расстанусь с ней!..» А газетчик, смахивая набежавшую слезу, спросил: «У вас есть мечта, Петя?» И Петя ответил бы: «Есть! Допахать четвертое поле…» И уснул бы… А в это время его любимая, громыхая подойником, металась по коровнику, додаивая группу своей подружки, выходившей нынче замуж за Петиного напарника. Буренки сладко мычали…

Вспотевший редактор замычал, заслонился от меня рукой:

— Мм-мда-м…

И, уже усевшись в «Москвич», посоветовал:

— А писать — пишите!.. Будем по возможности печатать…

На этом и кончилась наша беседа с редактором…

А пока шли дожди…

В один из таких дней, после обеда, ко мне нежданно-негаданно ввалились Сергей Малышев, брат Лиды, и Виктор Малев…

Я знал, что Сергей давно уехал в город и работал там где-то, а сейчас, видимо, приехал в отпуск и, узнав, что Отаров, его одноклассник и одногодок, пребывает в Лебяжьем, да еще камнебойцем, — не поверил ушам своим! Он пришел чуть хмельным, оттого многословным и радым, то ли мне, то ли скверному дождю и вязкой грязи. Виктор же все больше молчал, косил грустноватыми глазами по горнице и много курил. Да и пришел он, верно, по Сергеевой просьбе: сколько раз я его зазывал «потрепаться» — ссылался на занятость, на бригадирство свое…

После традиционных: «Ну как? — Ничего!», Сергей вынул из кармана зеленой нейлоновой куртки бутылку «Столичной» и водрузил ее на стол, решительно отодвинув мою писанину: нашел, мол, время!.. Он заметно изменился. Лоб стал гораздо выше за счет броско обозначенных залысин; раздался в плечах, густые брови упирались к переносице в две глубокие вертикальные бороздки; Сергей был «думающим» человеком еще в школе: на его совести угробленный проекционный фонарь — гордость школьного физкабинета — и электрофорная машина, которая вертелась, по его милости, не в ту сторону…

Мы выпили и закусили дарами огорода, выращенного, конечно, тетей Пашей.

— Теперь рассказывай! — попросил Сергей.

Я коротко изложил ему последние странички своей биографии и подробно остановился лишь на карьера да на «муках творческих».

— Молодчага! — без фальши заключил Сергей.

— Уж-жасный! — вставил Виктор.

— А что? — Сергей уловил иронию Виктора. — Он, как ты, институтов заочно не кончал… Агрономических… Да только что толку-то? Где оно, твое агрономство, бри-га-дирр?..

Виктор помрачнел, воткнул в дно пепельницы недокуренную папиросу и медленно ответил:

— Я — не ты… Хоть бы и не было у меня диплома, все равно бы я не удрал отсюда… По мне… лишь бы земля была… В холодных росах… Лишь бы зори горели в полнеба… Лишь бы поуркивал трактор, да…

— Хватит вам, ребята, в самом-то деле! — прервал я его, видя, как лицо Сереги утратило прежнюю веселость. — Ведь твоя, Серега, очередь рассказывать-то! Как живешь там? Женат ли? И вообще… Небось огорожанился? Лебяжье-то вспоминаешь?

МАЛЫШЕВ:

— Вот ты говоришь: «огорожанился»… Смотря как подойти к этому слову. Если, скажем, родиться в городе и думать, что булки растут в поле готовыми, не знать, как пахнет снег и земля, а в деревне быть вроде туриста, так сказать, узнавать ее по крику горластого петуха — ну, тогда конечно… Я уж не говорю о модах и сверхмодах — этого и в Лебяжьем хватает… А вот если приехать туда не мальчиком, а мужем, как говорится, ахать на всю тамошнюю толкотню и суматоху и, учти, не хаотичную, а целенаправленную… Заглядывать в рот каждому горожанину — ведь горожане-то народ общительный и довольно эрудированный… Ну и, чтобы не оказаться белой вороной, нахвататься всего и всякого, даже перещеголять иного во всех правилах «городской игры», а… наедине с собой вдруг до слез затосковать по тому же снегу или, как Витька говорил, по земле в холодных росах… Если мучиться в ихних теплых туалетах…

— Не загинай! Не мучься в домыслах! — опять сыронизировал Виктор.

— А я говорю «мучиться», потому что как ни закрючивайся в том туалете, а все равно, что за ширмочкой, в белый день…

Я рассмеялся.

— …Ты не гыкай, я тебе на полном серьезе говорю!.. Мы рады, например, снегу, песни про него поем, как дети… Головой в сугроб — кувырк! А снег-то чистый, святой даже!..

— Это тебя со «Столичной» поволокло на такую пышную прозу! — не унимался я.

— Да, святой!.. А там ночью упадет снег, а утром тот же дворник глаза вытаращит: «По какому праву? Кто велел?» И давай его, безгрешного, топтать и мести!.. В город выйдешь — там машины специальные ползают по улицам, шаркают своими железными вениками, как ножом по сердцу, и гребут, гребут, гребут!.. И уже не снег, а грязное месиво собрано в кучи и… отступило «стихийное бедствие»… А мне плакать хочется!.. А ты говоришь — «огорожанился»…

— Так чего ж ты не удерешь оттуда? Город, я думаю, не оскуднеет от этого!

— Так-то оно так… Да ведь трудное и скверное это дело — бегать: сначала туда, а потом, значит, оттуда… Так и жизнь пролетит, в бегах-то… И потом, Симка моя близнят родила, квартира у нас хорошая на втором этаже, опять же, Симка коренная горожанка и для нее Лебяжье — всего-навсего дача… Да и работа у меня ответственная: мастером я на мехзаводе!

— Пьянствуешь, поди, с получек-то чужих?

— А, пустое! — отмахнулся Сергей. — Люблю я эту работу, да и вообще надо сказать, что горожане не только отдыхать, но и работать умеют — ого! Как говорится, рабочий класс со всеми своими традициями, а я его частица!

— Та-а-ак! — подытожил Виктор. — Начал ты за упокой, а кончил за здравие… Значит, у вас в городе и отдыхать, и работать умеют, а в Лебяжьем живут лодыри и дураки, вроде… нас с Эдькой?

Сергей похрумкал огурцом, улыбнулся:

— Не психуй, ты меня, наверно, не понял… Вот ты нашел свое место в родной деревне и в город тебя, вижу, калачом не заманишь… Я же нашел свое место в городе и с гораздо большим трудом! Ты обеспечен, и я обеспечен, в житейском смысле, не худо-бедно. Но дело в том, что меня тянет к земле, тянет в родное село так, что похуже там… ностальгии какой-нибудь! А ведь мог бы и я не рыпаться, а наглухо осесть тут, чтобы не двоиться душой: я там, а, скажем, мотоцикл здесь. И еще кое-что вроде прозапаса… А на кой черт мне это двоедушие?!

— Ну и оседал бы в свое время! Кто ж тебе мешал-то? — удивился я.

— Вот именно — в свое время! — ухватился он. — В том-то вся и беда, что и я, и все наши одногодки-отходнички не заметили этого «своего времени»! А почему?.. Сразу, пожалуй, и не ответишь…

— Можно и по порядку, — сказал Виктор.

— А по порядку так вышло… Перед самой армией кончил я техникум механизации. К чему себя готовил — серьезно не задумывался в свои девятнадцать. Знал, что впереди служба, а потом, мол, видно будет… Главное — специальность заполучить, а для этого у меня, да и не у меня одного, были все возможности… Отцам и матерям нашим не пришлось учиться, да и пожить во благе тоже не пришлось… И вот все, что им не довелось — все нам с лихвой было предоставлено: мы, мол, может, для того и бедовали, чтобы детишкам нашим сладко жилось!.. Потом армия… Отслужил. Домой вернулся. Но поверишь, как на побывку! Тогда мне весь мир моим кровным казался, доступным и легким. Два месяца гулял, куражился… Гостевал, в общем… А думаешь, в колхозе дел не было? Невпроворот!.. Только иди и работай! Это-то и было «свое время», когда нужно накрепко оседать в селе, а я себя городом тешил: там и посветлее, и покультурней, и рабочий день в семь часов, и… манная с неба сыпется… Родители тоже подпевали: мы, мол, всю жизнь в колхозе да в навозе, — пусть же хоть дитятко свет увидит, он же у нас дипломированный, современный… Навострил я, значит, лыжи в город, а меня Басов позвал: помоги колхозу!.. Я вроде бы аж усовестился, но цену себе ни на грамм не убавил: диплом на стол и прошусь бригадиром тракторной… А он меня в помощники механика определил, а там, мол, посмотрим… Пошел я со страшной неохотой, и неладно у нас вышло… Басову давай план и проценты, а меня зло берет, словно я не хозяин на борозде-то, а батрак… На трактор-то я сам сел, хоть помощник механика мог бы и покомандовать лишь… Но людей-то не хватает!.. Ладно!.. В посевную все допахали, досеяли, остался лишь Сухой Лог, там гектаров десять всего… А вам, верно, известно, что этот самый Лог у нас никогда не запахивали, пустовал он и просыхал лишь к июню, а какой дурак его назвал Сухим — не ведаю… Ну, Басов поехал туда, поворожил что-то над землицей, он же ох как землю любит и знает!.. И приказал: «Запахать!» Я не согласный!.. Толкую, мол, технику угробим, кобелю под хвост восемьдесят лошадиных сил-то!.. В общем, не стал я тогда пахать, ушел с работы. Через недельку собрался и в город отчалил. Басов не держал. Парторг было попробовал… Вот такие пироги, так-то я драпанул отсюда…

Сергей замолчал. Задернув шторки на окнах, я включил свет и спросил:

— А что с Логом-то вышло?

— Представь себе, — грустно улыбнулся Сергей, — операция «Сухой Лог» прошла успешно. И знаешь, кто ее проводил? Сам Басов, драгоценнейший Андрей Платоныч!.. Кстати, Вить, — Сергей поглядел на молчавшего Виктора, — что Басов? По-прежнему у него с этой… — Теперь он посмотрел на меня, малость замялся: — С этой Лавровой-Артамоновой шуры-муры?..

— Не знаю! — отрезал Виктор.

Сергей не поверил:

— Надо ж!.. Ох, и зачтется ж ей!.. При живом-то муже такими вещами не занимаются порядочные женщины! Каково Артамонову? Что-то я его не видел за эти два дня?

— И не увидишь. — Спокойно ответил я. — Нет больше Артамонова!

— Как?!

— Очень просто. Дней пять назад исчез Евгений-то тайком ото всех. Оставил лишь записку на семейном столе: «Прошу меня не искать. Не все пруды пересохли. Артамонов».

— Ну дела-а-а… — оторопел Сергей. — Неуж утопился?!

Я рассмеялся:

— Давай лучше по единой протянем, а?

— А ну ее! — отмахнулся он. — Искали его?

— Ну, как знаешь! — Я налил себе стопку и выпил. — За благополучный конец Артамонова! Аминь!.. Где ж его искать-то прикажешь, товарищ Шерлок Холмс? Участковый, вон, тоже сперва оперативную бучу поднял, но все оказалось гораздо проще: дали телеграмму его родителям в Волгоградскую область. Ответ не пришел. Тогда сделали поумнее: послали телеграмму на райотдел милиции. Ответили: «Жив. Здоров. Пребывает дома. Если представляет собой материальную ценность — свяжем и привезем!..»

— Да брось ты! — засмеялся Сергей. И вздохнул: — Овдовела, стало быть, Ленка…

— Как сказать…

— Ты чего это? — вдруг обратился он к Виктору, который стал насвистывать знакомый мотив известной песенки, тем самым давая понять, что разговор о Басове и Артамонове его решительно не касается.

— Вот что, «отходничек»! — Виктор оборвал свист свой. — Проблему твоего ухода из Лебяжьего ты решил нам лихо… Теперь давай потолкуем, решим то есть, иную проблему — прихода в Лебяжье! А?

— К тебе в бригаду? — отшутился было Сергей.

— Там посмотрим!.. Только… я же все вижу! Ну чего, чего ты мечешься? Мехзавод, мастер, квартира… А сам!

Сергей как-то вдруг сник, повертел в пальцах пустую рюмку, потом со злостью двинул ее по столу. Не глядя ни на меня, ни на Виктора, проговорил:

— Дело сделано, время пролетело, а теперь… А впрочем, не знаю я!.. Может, еще и вернусь сюда. Плюну на все и вернусь! И никуда от меня Симка не денется, а?

— От тебя — денется?! — засмеялся Виктор. И уже серьезно: — А работы для тебя любой навалом! Мы тебя…

— Мы тебе колхозный дом постро-оим! — протянул я.

Виктор встал:

— Ну мне пора!

— Сам сперва прирасти к земельке-то! — Сергей хлопнул меня ладонью по плечу и поднялся тоже: — Ну, пошел я, а то встревожатся мои кровные… Мы еще свидимся за месяц-то!..

И была ночь. И был дождь. И хлопали ставни.

Глава пятнадцатая

За три дня мы покончили с камнем и попрощались с карьером. Ребята радовались: «Теперь гульнем до армии и… «мы солдаты, вы — наши солдатки!..» Мне тоже нужно было решать: кем быть дальше? На предложение редактора идти в районку литсотрудником я решительно отказался: молот и камень, сердце и люди, дни и ночи моего Лебяжьего — вот моя журналистика!.. Бригадирствовать в строительной тоже не собирался: какой из меня бригадир-строитель?

…В день получки ребята пришли ко мне «вспрыснуть» заработок, «обмыть мировую» (совсем некстати припомнили «урок физкультуры»), выпить за дружбу и… Короче говоря, причин у них было много, ровно столько же, сколько купленных в магазине поллитровок.

Я предоставил им стол и право хозяйничать за ним, но сам пить отказался, да и им предложил едва ли выгодные для них условия: по сто граммов на брата, остальное — хоть в помойку, хоть черту на похмелку, и чтобы без выкрутасов! Добавил к тому, что я как-никак старшина второй статьи, что пора, мол, привыкать к армейской дисциплине…

Они согласились, хоть Коська для солидности сказал:

— Если б не полюбили мы тебя за… Ну сам знаешь! Нашли б другое место для выпивона… А насчет старшины — не пужай! Небось в карьере все поровну рядовыми вкалывали!.. А почему ты пить не хочешь? Чо мы — малолетки?

— Язва у меня! — Я похлопал себя ладонью по животу. — Зреет как арбуз, собака!

— Аа-а-а… Тебе б в начальство идти надо, а не в карьер!

Димка потупился и заявил, что пить не будет тоже.

— И у тебя язва? — съехидничал Миша-Кузьмич. — Или в старшины метишь?

— Не-е… — покраснел Димка, — я деньги матери отдал до копеечки! Трое нас, а она…

— Ха! — возмутился Коська. — Нашел причину! На всех тут хватит!

И не успели ребята разделить свои нормы по стаканам, как на пороге обозначился Прохор Работкин:

— А я глядю, елки в зелени, никак наша канпания сбираицца!.. Ну и… О, да у вас тута! Я так и скумекал!

Он по-хозяйски уселся за стол очень довольный собою.

Ребята смущенные молчали.

— Так, говоришь, скумекал? — переспросил я.

— А чо? — насторожился Прохор.

— Да ничего! Тебе что — деньги не выдавали?

— Дак… елки в зелени, их Мавра вчерась получила и прибрала к рукам… Но у меня в загашнике рупь! — Он подмигнул ребятами, расстегнув брюки, нырнул рукой в свой «загашник», долго возился там и горестно сообщил: — Вчерась был…

Ребята засмеялись:

— Ладно уж!

После опорожненных стаканов они загалдели разом, и каждый о своем. Прохор пил, отчаянно фыркал и морщился до тех пор, пока водка не развязала ему язык:

— Слыхал я, Петрович, што тебя бригадиром к нам, а?.. Оно, конешно! Я сразу порешил: мужик ты што ни на есть письменный, опять жа не дурак, сноровка у тя басовская и…

— Не виляй, Прохор Семеныч! — оборвал я его. — При Артамонове ты бы зимой в потолок плевался, а при мне камень бить будешь! Я-то уж заставлю, будь уверен!

— Зи-имою?!

— Именно!

Прохор вдруг скис:

— Може, и так… Токмо… Родня ты мне али нет?

— Тебе видней.

— Ага-а-а…

Я убрал бутылки со стола, спрятал их в поставе и объяснил:

— Слово даю, мальчики! Никто не коснется этого «добра» до тех пор, пока будут вам проводы в армию. Я все принесу вам и сам куплю для вас столько же! Договорились?

Они разошлись. Уходя, Димка сообщил:

— Сегодня в клубе кинокомедия заграничная… Индийская! Говорят — сила! Там один…

— Я приду, спасибо!

Прохор все еще сидел. Он размышлял:

— Стало быть, елки в зелени, родню, суседа — зимой — в кальер?! Да-а-а… Дожились…

— Так ведь я ж не бригадиром буду! — соврал я.

Прохор, начавший было допивать остаток водки в стакане, поперхнулся и вытаращил глаза:

— Вона! А… кем жа?

— Басовым.

— И-и-им?!

— Ага. Пожалуй, я тебя не пошлю в карьер, если ты, Прохор Семенович Работкин и никто иной, будешь… вешать звонок коту на шею!

Прохор крякнул:

— Дак ежели… А може, ты брешешь?

— Вот тебе раз! Зря я, что ли, книги-то читал по ночам?

— Я так и думал… А всчет звонка, дак… А Мавра?

— Слушай, Семеныч… А может, его не коту вешать надо, а такому, как ты, чтобы вашего брата за версту слышно было?

— Тэ-э-эк! Вон, значицца, как ты со мноя за мои ласковыя разговоры?! Век не забуду! А… Басову, значицца, ничо?

— А за что?

— А как жа! Евген Лексеича в каки-то пруды сжил, а сам Лёнку евонную взял…

— Что-о-о?!

— Чо глаза-то вылупил?! На энтой неделе ишшо!.. Опять жа, Егорку-пожарника прям с каланчи на пятнадцать суток сволок… И все рычить, рычить, елки в зелени! Что ж, ему за это и ошейника не положено?

Но мне уже не хотелось разговаривать с Прохором… «Басов «взял» Ленку… А как же Светлана? Почему она мне ни вчера, ни позавчера словом не обмолвилась? Ведь она…»

— Што толку, — бубнил Прохор, — што Лёнка-т на хвирму пошла покамест?.. Как жа! Заставишь ие в навозе копацца!..

«Вот почему она так вдруг замкнулась… Три дня назад мне сказал Томышев, что Басов просится агрономом в Лебяжьем, что, видимо, райком его просьбу удовлетворит… Я-то думал, что Светлана за отца переживает, что…»

— …И была таковской!.. Знаем мы ихнюю породу, елки в зелени!

— Слушай… Там видно будет, куда тебя назначить, но про наш нынешний разговор чтоб ни полслова, а не то…

— Могила, Петрович! — вскочил Прохор. — Да я…

— До свиданья!

Он засеменил к двери, лопоча что-то.

Я не люблю зарубежных фильмов-комедий, да простит мне читатель этакую нескромность!.. Может, тем, кто снимает эти фильмы, и смешно. Может быть… Правда, один раз смеялся и я, но не на экран, а на соседа-зрителя. Он так заразительно гоготал, так подпрыгивал и дрыгал ногами в тех местах фильма, где по сути нужно было плакать, что на него покатывался со смеху весь зал. Я тоже не рыжий! Однако ж спросил: «Ну чего ты хохочешь? Человек же с пятого этажа прыгать собирается!..» Он отвечал сквозь смех: «Я эту кино видал… Сейчас… его… за штаны удержат… и никуда он не упадет!» — «Так что ж тут смешного?» — «А чего… она лезет?!»… Я оглянулся и увидел: за его спиной сидела этакая кнопка, подстриженная под мальчика, и, протянув руки в решетку спинки кресла, пальчиками пересчитывала ему ребра. И хотел было я ее оговорить, но в это время сосед так зашелся в смехе, что я начал вторить ему, а смех — цепная реакция… Может, я и ошибаюсь. Может, надо понимать «юмор»…

Едва смерклось, как ко мне прибежал пацаненок лет десяти, лихо поздоровался и спросил:

— Дядь, ты активист?

— Мг-а?

— Ну библиотечный?

— А-а-а! Конечно же!

— Тогда, давай, валяй к Светке! Кликала, чтоб на одной ножке!

«Что же случилось? Что-о?!»

— Я сейчас!

…В библиотечной читалке человек шесть девчонок толпились у стола и бубнили что-то себе под нос с густо исписанных листков…

Увидев меня, Светлана непривычно жалко улыбнулась и сообщила:

— Вы… ты готов? Сегодня перед кино наш вечер!..

— Ну почему?! Что случилось-то?

— Так надо… — Была она побледневшей и строгой, а потому сказала решительно так, что и не отговоришь…

— Ох, и страшно ж мне! — подошла, нет, подскочила Лида Малышева.

— А чего тут страшного?! — вынырнул откуда-то из недр стеллажей Коська. — Лектора вон перед каждым фильмом по часу треплются, а у нас — стихи!.. Сперва Светлана Андревна, потом девки, потом я, а потом уж Петрович! И все — в рифму! А?

В библиотеку зашел киномеханик Ваня Звоников — тощий двухметровый «фитиль» с маленькими и злыми глазками. Он ударил рукой по своему брючному карману — густо звякнули медяки:

— Билеты все! Зачинайте свои стишки, а то мне люди шею будут мылить! Вы-то отбрешетесь и слиняете, а мне целых одиннадцать частей крутить, плюс в трех из них лента порвана, а клеить нечем!

— К утру прокрутишь! — насмешливо сказал Коська. — Если, конечно, Зойка не помешает!.. А то иной раз не на экран — на вас в кинобудке глядеть охота: и чего она у тебя так визжит?

Ваня показал Коське кулак и вышел, громыхнув дверью.

— Что же все-таки произошло, Свет? Почему так скоро и…

— Потом скажу… Все потом!

— Но как ты будешь читать? Ты погляди на себя-то!

— Потом…

Мы пошли в зал. В фойе Серега Малышев ухватил Лиду за кисть руки:

— Сестра Лидия! Боже мой! Отцепи этого паука со своей молодой груди!

— Это ромашка! Пусти! — дернулась было Лида.

Но Серега ловко отцепил аляповатую брошь с Лидиной кофточки и добавил:

— Не знаю, что у тебя в голове, но если там накручено, как и на голове, — лучше не показывайся на глаза драгоценнейшей публике!

Лида шмыгнула носом. Сергей пошел в зал, заверив, что дома он с Лидой поговорит чисто по-родственному.

А зал был переполнен, и галдеж стоял тут такой, что тишину, казалось, нельзя было установить даже пушкой. У сцены красовался длинный стол, покрытый зеленым бархатом (половина занавеси сцены была снята), рядом трибуна, на ней стакан и графин с водой.

Участники вечера поэзии робко рассаживались за столом. Мы с Коськой уселись в самом центре и с самым независимым видом (мужчины же!), а Светлана дрожким от волнения голосом объявила, что вечер можно считать открытым. Галдеж утих настолько, что можно было услышать несколько жидких хлопков и шиканье первого ряда на второй, второго на третий и так далее по порядку…

Светлана встала за трибуной и стала говорить тихим голосом…

Три минуты полнейшей тишины… Я слышал только ее голос, ждал, когда она наконец увлечется и «возьмет на себя» зал…

Но она не увлеклась. И слушатели тоже. Тишина стала поскрипывать, покрякивать, поерзывать. В конце концов крепко устоялся умеренный гомон — Светлану не слушали…

«Как это все на нее не похоже!.. Да она и на себя не похожа сегодня… Что же все-таки произошло?» — думал я, а сам на клочке бумаги написал Коське идиотскую записку: «Что ж ты не защитил Лиду в фойе от Сереги?» Тот ответил на том же листке: «Я его боюсь: он лупил меня два раза, когда пришел из армии. Мы у них в саду яблоки воровали».

«Ах, Светка, Светка!.. Трудно тебе, что ли, обо всем было рассказать мне? И об отце и об… А может, я для нее…» — а сам писал Коське: «Кто эти девочки, что сидят с нами за столом?» Коська: «Муся, Нюся, Дуся, Люся и Маруся. Светлана Андреевна носила им книжки на ферму и вовлекла».

И вдруг стало тихо. Нет, Светланин голос еще звучал, но стало тихо. Даже Коська стушевался и вытянулся за столом. И тут я заметил, что с краешка стола сидит Томышев: он тихонько прошел из зала на сцену и сел молча.

«Ну да. Из-за уважения к Томышеву они замолчали. Именно из-за уважения, а не из боязни… Эх, Николай Николаевич, знал бы ты, как мне лихо!..»

Между тем Светлана перестала рассказывать и устало села за стол, опустив глаза.

Какой-то рыжий парень крикнул из зала:

— Кино давай! Мне завтря рано вставать телят стеречь!

…Девчонки, видимо, еще за столом растерялись основательно, поэтому читали свои стихи за трибуной, заглядывая в листки. Читали уныло, не глядя на слушателей. Если какая-нибудь из них, сбившись, замолкала на секунду — грохали аплодисменты и ей волей-неволей приходилось садиться за стол.

Потом читал Коська. Он хорошо знал текст, но читал громко, завывая на каждом слоге, точно распевал акафист. В зале притихли было, но Сергей Малышев прервал Коську:

— Ты чего скулишь? Стихи не поются!

Коська немедленно огрызнулся:

— Я как по радио! Сами поэты их читают точно так!

— Да поеты эти их и читать-то не могут! — объявил все тот же рыжий парень.

— А если они не умеют, то с нас и спрашивать нечего! — заключил Коська. — Пущай бы поэт сам ехал сюда и читал…

Зал загоготал, и Коська, осекшись, сел на место, бросив мне вполголоса: «Гады! Побыли б на моем месте!..»

Ваня Звоников стоял у двери и демонстративно глядел на часы, высоко задирая руку…

Мне можно было и не читать стихов, но я на это не имел права. Вдруг представилось: «А что, если б вот здесь, на первом ряду сидел поэт? Каково было б ему?..»

Я вышел из-за стола и, минуя трибуну, стал у первого ряда. Молчал и думал: с чего начать? Как сразу показать лицо поэта?..

В зале требовали начала фильма. Кто-то сострил:

— Чего молчишь? Садись — два!

Я сжал кулаки и громко, с вызовом, бросил в разноголосье зала первые строки стихотворения:

Не могу отмалчиваться в спорах,

если за словами узнаю

циников, ирония которых

распаляет ненависть мою.

Стало тихо, и я услышал свой голос:

И когда над пылом патриотов

тешатся иные остряки,

я встаю навстречу их остротам,

твердо обозначив желваки.

Принимаю бой! Со мною вместе

встаньте здесь, сыны одной семьи,

рыцари немедленного действия,

верные товарищи мои!

Слова летели свободно, точно я посылал их не в душную тесноту зала, а в бесконечную пространственность степи:

Мы из тех, кто шел босой за плугом,

помогая старшим в десять лет,

кто в депо грузил тяжелый уголь,

чтоб пойти с любимой на балет,

кто, в себя до дерзости поверив,

в двадцать лет пластует целину,

к зрелости обдуманно намерен

повести ракеты на Луну!

Принимаю имя одержимых!

Нам дремать по-рыбьи не дано,

кровью, ударяющей по жилам,

сердце в наши будни влюблено.

Пусть во всем, что сделано моими

твердыми ладонями, живет

душу озаряющее имя,

знамя поколенья — патриот!

В зале стояла тишина. Может, ждали от меня новых стихов?.. Рядом со мной оказался Ваня Звоников и великодушно объявил:

— Для такого дела я разрешаю еще двадцать минут!

— Нет уж, давай отложим этот разговор до следующей субботы, чтобы не оказаться у тебя в долгу!

В зале опять загыкали…

В фойе ко мне подошел Томышев:

— Спасибо, моряк! Спас хорошего поэта… А что со Светланой? Не больна ли?

— Нн-не знаю…

— Вот что, моряк…

— Не надо так, Николай Николаевич, я теперь сухопутный…

— Хорошо, не буду! Я просто хотел сказать тебе, что через неделю комсомольское отчетное, будем тебя рекомендовать… Разговор-то наш не забыл?

— Нет.

— Ну добро! Ты зайдешь ко мне еще обязательно!..

В читалке за картотечным столиком сидела Светлана, молчаливая, отрешенная.

— Что случилось, Свет?

— Ты… проводишь меня… сегодня?

— О чем ты говоришь!.. Случилось что?

Она встала:

— Пойдем…

…Шли молча. Луны не было. Я знал, что она зашла, что уже поздно, но хотелось, чтобы она была, хотелось видеть лицо Светланы…

И не было слов. Лишь недоброе предчувствие сжимало горло, да худенькое плечико Светланы под моей шершавой ладонью. А вот и ее дом. Я остановился.

— Пойдем дальше! — тихо сказала она. — К тебе пойдем…

— Да ты что, Свет? — у меня почти пропал голос.

Но она уже решительно шагнула вперед, чуть ли не силой увлекая меня за собой.

— Свет, а Свет, может, отец что? Может… Ленка?

Она вздрогнула, но промолчала. Еще через несколько шагов спросила:

— Ты один… дома живешь?

— Ну ты же знаешь…

Опять шли молча. У меня до боли обострился слух, но я слышал только верещанье сверчков, оглушающе-громкое…

…У своих ворот я попытался остановиться, но она сама открыла калитку.

Зашли в комнату, в темноту — она вдруг положила мне руки на плечи, плотно придвинулась ко мне, вздрагивая плечами, коленями, животом, вся теплая, немыслимо кровная, родная… Я обомлел под мягкими толчками ее слабых грудей, я знал, что она сейчас уйдет. И вдруг почувствовал, что у меня на груди взмокла рубашка от ее слез, горячо прилипла к телу — чуть оторвав ее от себя, я стал срывать губами солоноватые капельки неупавших слезинок.

— Понимаешь, отец… он ненавидит тебя! Он… А тут еще эта… твоя… его…

Она опять замолчала, потом резко шагнула назад. Я не видел — чувствовал, что она прошла и села на кровать, услышал, как скрипнули пружины. Сказала, как позвала:

— Ну и пусть… Ты где?

Меня качнуло, а может, я просто вздохнул. Темнота была густа, и в этой темноте а не стоял — висел в воздухе, расплывался, заполняя собой горенку от пола до потолка. В ушах позванивало, во рту было сухо.

— Слушай, Свет… Она не моя давно!.. А Басов… Трудно ему, понимаешь?

— Где ты?

— Слушай… А я знаю, как ты сейчас сидишь!

— Знаешь?! Ничего ты… не знаешь! Иди сюда…

Я сделал несколько неверных шагов, неуклюже примостился рядом. Она по-детски обвила мою шею ладонями:

— Мне тебя… поцеловать хочется…

Я почувствовал, что улыбнулся глупой, мальчишеской улыбкой. Я даже испугался: слишком все просто у меня получалось.

— Нет, нет, Светка… Ты мне ничем не обязана… — И тут же ощутил прикосновение ее губ у себя на щеке…

Потом уж я был не в силах справиться с собой — у меня закружилась голова от близости ее, от губ ее… Показалось, что я ждал этого мгновенья целую вечность и знал, что мне все равно не справиться с собой…

Я стал целовать ее по-мужски сильно, настойчиво, прямо в губы. Я ни о чем не думал. Лишь целовал непрерывно, повторяя только ее имя: Светланка, Светка, Светланочка…

Я положил ее на кровать, что-то пытался делать с ее одеждой: руки не слушались. Она молчала, покорная и тихая…

И вдруг я крепко зажмурился и увидел лес, солнечный ветер в листьях, свою луговину и как она уходила куда-то от этого леса и зелени…

Я поднял ее на руках, закружил в темноте по комнате, натыкаясь на стулья… А потом снова положил на кровать. И слабый, неожиданный стон словно пробудил ее, и она резко оттолкнула меня, мои руки, такие нахальные. И уж хрипло и властно потребовала:

— Свет! Свет же!..

И когда я включил его, она сидела, забившись в угол кровати, вся дрожала и умоляюще, но все так же властно шептала:

— Не сегодня… Не сейчас… Не надо!..

Не глядя на нее, я сел рядом и стиснул голову руками: под пальцами тяжелыми и частыми толчками била кровь. Я считал эти удары и чувствовал страшно непривычную тяжесть во всем теле…

Уже у дверей Светлана торопливо сказала:

— Прости меня… Ты меня должен бы понять!.. Я… люблю тебя, но сейчас мне плохо — это пройдет… Прости и не провожай меня!..

И была еще одна долгая ночь…

Глава шестнадцатая

И опять было удивительное утро бабьего лета, одно из тех, что не способны подарить земле ни весна, ни лето. Теплая и прозрачная синева была так высока, что высоты этой, казалось, не сможет достичь даже всесильное солнце. Пронзительно светлы и ясны были дали, все просматривалось до бесконечного далека, но не было в этом далеке привычного марева — оно растворилось в прозрачности воздуха, не замутив этой прозрачности, но все-таки существуя в ней. Степь убежала за горизонт, неистовый свет лился над нею неспешно и бесконечно, словно для того только, чтобы понять было: ведь вот и пусто и равнинно, так что сразу не за что и зацепиться, а все равно великолепно и неповторимо!

А по Лебяжьему с самых краев все ближе и ближе то там, то здесь могуче вздымались тополя, вынося в небо кованое золото крон. А вот и Блестянка, нежно обласканная песчаными отмелями, серебрится широкой лентой по заливным лугам, незаметно переходящим в реку, что и не понять, где кончаются луговые, а где начинаются водяные травы…

Вглядишься, сольешься с природой и вдруг поймешь, нет, ощутишь то, что народился заново, что я — частица всего окружающего, что все только начинается: и я, и природа, и жизнь…

Двенадцать ступенек До библиотеки на втором этаже. Сейчас я зайду в читалку и скажу ей все!..

За картотекой сидела Лида Малышева.

— Лида?! А где… Светлана?

— А Светланка уехала!

— Куда?

— В отпуск вроде, а куда — не сказала! Она так быстро, так быстро все решила, что я и не думала-то! Я говорю: «Свет, чо ты лотошисся? Отпуск-то хорошо в августе брать, когда арбузы, когда дыни…»

— А тебя она когда уговаривала… за нее… побыть?

— Неделю назад! Она и в район ездила! А чо?

— Ничего… До свиданья, Лида!

ТОМЫШЕВ:

— Проходи, Эдуард, ты как раз по делу!.. Садись! Как думаешь…

— Николай Николаевич, мне нужно уехать!

— Куда это?! — удивился Томышев.

— Мне нужно уехать! Дня на три…

— Да вы что — сговорились? Ну, Светлану я понимаю…

— Где она?!

— Нн-не знаю… — растерялся Томышев. — Что отпуск взяла скоропалительно — знаю, а куда… Извини, брат! — он развел руками.

— Басов сейчас у себя?

— Ты вот что, моряк! — Томышев нахмурился. — Ты дров не наломай! Зачем он тебе?

— Нужен!

— Нет, не нужен!.. Не до тебя ему, да и тебе до него… Знаю я… «Давно… Помолчу о Басове…»

— Вы что-то хотели спросить, Николай Николаевич? — через силу улыбнувшись, сказал я.

Томышев улыбнулся тоже:

— Это другое дело… Как думаешь, Виктор Малев — сможет ли он возглавить правление колхоза?.. Я-то его хорошо узнал… Но мне хотелось бы, понимаешь, хотелось бы услышать твое мнение…

— Виктор?.. А согласится ли он? Я уж не говорю — достоин или не достоин: тут не может быть и речи!

— Думаю, что согласится… Ну что ж, моряк! Три дня я тебе даю! — Томышев встал. — Я же понимаю и все… знаю! Только смотри!..

— Я обязательно буду смотреть! О-бя-зательно…

В правлении Басова не было…

Дом-домище за глухим забором… Бесшумно почти распахнулась калитка. Веранда: тут она была… Дверь: ее она открывала… Тетерь открою я…

Он сидел на диване, уткнувшись в газету, в галифе, в нижней рубашке, в комнатных тапках. Он читал. Он был спокоен.

— Где она?!

Он не слышал меня или не хотел слышать… А может, я говорил слишком тихо…

— Где она?!

Отодвинута газета, яростью перекошенное лицо, хриплый, захлебывающийся голос:

— Во-первых… она уехала… сама!.. Во-вторых, это тебе… необязательно знать!.. В-третьих…

— Где она?!

— В третьих… я ее отец и… хочу познакомиться с твоим отцом! Где он?

Это удар под дых. Не по правилам. Нечестно.

Слепой шаг вперед… Сжатые кисти рук моих ладонями Ленки… Ее расплывчатое лицо… Вся она… Откуда она взялась?

— Чудогорье, Подберезная, двенадцать… Баскакова Домна Платоновна… Тетка ее… Восемь часов поездом…

Холодный пот по лицу моему, нервное подрагивание мышц. Опять Ленкин голос:

— Она через меня… уехала! Я же тебе говорила!

«Чудогорье. Восемь часов поездом…»

…Восемь часов поездом — восемь лет, восемь веков.

Районный городишко на западе Центральной России. Пыльные улицы, тесные, домишки аккуратные, обнесенные хиленькими заборчиками… Палисадники с цветами, пыльные листья кленов у тротуаров, тряский старенький автобус по улочкам…

— Улица Подберезная! — это кондукторша, сонная, злая…

Восьмой номер, десятый, двенадцатый… Тесно заставленная комнатушка и резкий запах нафталина…

— Светлана!

— Ты-и?!

Это не пол под ногами, это палуба моего далекого корабля… Держись, Отаров! Крепче держись за поручни и на ногах крепче, дюжься, моряк!..

— Тебе… плохо, да?

— Свет-ла-на…

…И прошло на два года больше четверти века со дня моего рождения, прежде чем я обнял ее худенькие плечи, исцеловал родное лицо и, поправив разлетевшуюся прическу, одуревший от счастья, брякнул:

— Хочешь, я подарю тебе живую радугу?

— Радугу?!

И раскачавшийся поезд, ликуя, закричал:

— Радугу-ууууу-у!

Он недавно тронулся, этот поезд на Лебяжье-село. Мы стояли в тамбуре, краем глаза я видел, как кондуктор почему-то смущенно поглядел на нас и не решился выйти в тамбур, чтобы закрыть отчаянно мотавшуюся дверь, за которой мельтешила серая лента гравия.

А я все прижимал и прижимал ее к себе, словно боялся, что она выскользнет из рук моих в эту нелепую дверь и уж тогда ничего не будет после — ни ее, ни меня, ни радуги…

1973—1974

село Краснофлотское,

Воронежской области, Петропавловского р-на.

Об авторе

Жизнь молодого воронежского писателя Юрия Бобони оборвалась трагически. В литературу шел он с полным сознанием большой ответственности перед читателем, сомневаясь в литературно-художественных достоинствах своих произведении. Известный писатель Виктор Астафьев был его «крестным отцом», видя в молодом прозаике самобытность, уменье писать образным языком, смело вторгаться в повседневную жизнь нашей действительности.

В последних письмах в издательство автор писал: «Примеряю себя к большим мастерам слова и все больше сомневаюсь в качестве «своего пера». Так мог относиться к своему творчеству по-настоящему одаренный человек.

Content

Высокий титул

Высокий титул

День первый

День второй

День четвертый

День восемнадцатый (суббота)

День двадцать первый

День двадцать второй

День двадцать пятый

День тридцатый

День сороковой

День сорок пятый

День пятьдесят третий (вечер)

День пятьдесят шестой

День шестьдесят третий

День шестьдесят шестой

День семидесятый

День семьдесят шестой

День восьмидесятый

День восемьдесят первый

День девяностый

Самая кровная связь

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Об авторе