Алексей Павлович Пройдаков

Волки Дикого Поля

Повествование о времени битвы при Калке

Роман

Часть 1. Язычники и крещёные

Имя от Бога

Дивно дивен, вельми щедр, наполнен суровой красотой и глубокими таинствами благословенный Рязанский край! Его бесконечные, густые, непроходимые леса, его величественные шеломообразные холмы и топкие болота исполнены бесчисленными преданиями древних лет.

Сказочно богат он целебными источниками, многоводными озёрами, широкими и глубокими реками, драгоценными недрами.

Овеяна легендами и многократно полита кровью каждая пядь рязанской земли, потому что на плодовитость и богатство её издревле зарились захватчики, а благостное сияние берёзовых рязанских лесов неоднократно заслоняли рысьи шапки кочевников. Ибо рязанцы пахали и сеяли, а степняки разбойничали и грабили.

1

Коловрат жил с матушкой-вдовой в небольшой рязанской веси-деревушке Фролово, что в пяти верстах от Неринского городка (ныне город Шилово Рязанской области). Отца своего не помнил, но точно знал, что был он храбрым княжеским дружинником именем Гаврила и погиб в злой сече с волжскими булгарами.

Матушка Меланья ведала целебные травы и коренья. В избе всегда пахло чистотелом, мятой, рябинкой, подорожником, другими травами, пучками висевшими под потолочными балками.

Коловрат с детства знал, какие травы исцеляют от каких недугов. К примеру, отвар из корней и корневищ синюхи голубой – хорошее успокаивающее средство, в том числе при кашле; появляющиеся к осени на листьях дуба шаровидные тёмные «орешки» можно применять в виде отвара для примочек, которые хорошо помогают при ожогах и обморожениях.

Средств было великое множество, затаились они в полях и лесах. Надо только знать, где какое, протянуть руку и взять.

Рос-то он смышлёным, вдумчивым с малых лет, но частенько оставался одинок, поскольку водиться с ним было мало охотников. Коловрат этим не шибко впечатлялся, бродил по лесам, собирая травы, гонял скот на выпас. А ещё любил сидеть на крутом берегу небольшой речушки именем Пра, чуть ниже её впадения в Оку и глядеть на отражение облаков в воде, любил находить похожие на людей, коней, коров, тем и забавлялся.

В сельце Фролово, не в пример другим хилым деревушкам, была и церковь небольшая, но зато с колоколенкой. Хоть это и был всего лишь подвешенный к берёзовым плахам колокол малого размера, но фроловцы всё равно были несказанно рады его незвонкому голосу и по воскресеньям прилежно ходили молиться. Коловрат с матушкой тоже желали душевного отдохновения, которое дарило пребывание в церквушке: запах ладана, суровые, но добрые лики святых на разноцветных иконах.

Отец Пимен скороговоркой произносил слова о неземном блаженстве на том свете для тех, кто его выстрадал на этом, так утешая убогую паству, но, когда раздавал благословения прихожанам, неизменно вопрошал вдову об одном и том же строгим голосом:

– Сын твой крещён именем Никифор.

Он многозначительно поднимал указательный палец, словно тыча им в небесный свод.

– Имя святое… – говорил при этом. – Пошто кличешь Коловратом? Коловрат – языческое словцо, означает коловращение, беспрестанное верчение… Язычники, ведуны! – в сердцах восклицал. – Наложу епитимью, станете ведать, как Господа нашего страшиться!

– А и наложи, батюшка, – смиренно отвечала Меланья. – Авось присмиреет сынок-то, а то ведь никак не желает откликаться на Никифора. Не ведаю я, батюшка, откуда взялось это слово «Коловрат». Родитель его звался Гаврилой и никаких «коловратов» не ведал…

– Ан взялось откуда-то! – пыхтел отец Пимен. – Не с небес же пало имечко-то, не от Бога, а от лукавого! Не оттого ли нравится оно ему, прозвище-то, а?

– Да упаси Господи, батюшка! – непритворно пугалась Меланья такому обороту. – Хоть ты и служитель Спасителя нашего, а слов таких я терпеть от тебя не стану! Окстись! Сын мой – это мой сын… И вскорости получит он имечко, которое придётся ему по сердцу.

– Именем Господа нашего ему уже дано имя! – сердился батюшка. – Идолопоклонники! – незлобиво ругался вослед тихой вдове и её сыну, зная, что они смиренны и кротки.

Жили обыкновенно.

Случалось, голодали.

Как-то поздним вечером в их ветхую избушку кто-то негромко постучался, шумно кашляя при том.

– Мир вам, добрые люди! – послышался надтреснутый голос.

Меланья открыла дверь и окликнула пришедшего.

– Спаси тебя Господи, странный человек! Мы-то гостям рады, только потчевать тебя нечем… Ступай в другие избы, они будут побогаче.

– Господь не оставит своей милостью, – отвечал странник, входя в избу и крестясь на закопчённую икону Николая Чудотворца, у которой тлела лучина. – Не оставит, истинно вам говорю, и вместо лучины зажжёт свечу из чистого воска.

Увидев Коловрата, изумился:

– Господь Вседержитель! Какие ясные очи! И в полутьме сияют. В них, как в чистом озере, можно всю судьбу отрока прочесть.

– Судьбы наши в руках Господа, – настороженно отвечала матушка. – Он их ведает до самого нашего тихого креста…

– Ин добре, – не стал противоречить ей странник. – Не пужайтесь меня, люди добрые, я из благословенных Печор киевских, имя мне Варлаам. Несу свет веры Христовой на мордовские украины – эрзю северную и мокшу южную.

– Трудна стезя тебе досталась.

– А я и сам её выбрал. Стезя трудна, – согласился Варлаам, – да дело Божье. Давно иду, шибко устал. Не подадите ли водицы испить?

Коловрат метнулся до колодца, принёс воды в берестяном ковше.

Странник пил, тяжело дыша, как измученная лошадь.

Тыльной стороной ладони утёр усы и бородищу, поблагодарил.

– Ложись на лавке, – сказала Меланья. – А потчевать тебя нечем, уж не взыщи бедных людей… Хотя погодь, – всполошилась она, – кус хлеба припрятан для сына, ежели уж вовсе оголодает.

Она принесла завёрнутый в портно[1] небольшой кусок хлеба.

Странник принял с поклоном и стал неторопливо жевать. Крошки сбирал в ладонь и отправлял в рот.

– На доброе здоровье! – пожелала Меланья.

– Добрые вы люди, простые и душевные, – изменившимся голосом ответил Варлаам. – И за доброту вашу несказанную будет вам слово моё заветное.

Лучина едва освещала скудную утварь в избе, но Коловрат навсегда запомнил вещание странника и его почти иконописный лик, который, казалось, источал благое сияние.

– Сын твой, матушка, скоро войдёт в силу, славный из него выйдет ратник, а потом и воевода могучий. Но настоящим воителем, которого будут помнить во все времена, во всех градах и весях, станет твой внук, имя которому – защитник и поборник земли Русской.

– Аминь, – ответила Меланья, дрожа всем телом.

Коловрат благоговейно перекрестился и наивно переспросил:

– Батюшка, а как будут звать его?

– Кого, чадушко?

– Внука матушки Меланьи.

– Ипат, – уже засыпая, ответил странник. – Ипатий, чадушко…

– Ипат? – засомневался отрок. – Ипат сиречь воевода? Да как возможно?..

Но странник не мог ответить, он спал.

…Ранним утром Варлаама в избе не застали, он ушёл, оставив на столе каравай ржаного хлеба, туесок с медом и большой кус вяленой медвежатины.

2

…Настоящее имя себе Коловрат заработал вскоре после того, как миновала его четырнадцатая весна.

Это случилось во время одного из половецких набегов на Рязанщину летом 1194 года.

Ранним утром надрывно и беспрерывно трезвонил колокол, возвещая о беде.

С южной стороны на Фролово, пригнувшись и дико гикая, скакали чужие всадники на косматых лошадёнках.

Неистово залаяли псы по дворам, следом за ними замычали коровы, заблеяли овцы, заплакали дети: всё живое проявляло животный страх и беспокойство.

С окраины веси донёсся приторный запах тлеющей соломы – загорались крыши.

– Кочевники! – раздался страшный крик. – Половцы!

Старики и женщины кинулись искать спасения, они бестолково метались от избы до риги, кричали не своим голосом, сзывая деток, изнывали едучей тоской, вспомнив, что их защищать некому, все мужики далеко – на покосе.

Коловрат тоже собирался идти на луга, дотачивал косу небольшим каменным оселком. Вначале он вздрогнул от крика, потом его лицо исказилось ужасом и жалостью, когда увидел, что пронзённая стрелой соседская бабушка Пелагея упала и больше не встаёт, только вздрагивает изредка.

Половцы дико орали, словно подпитывая в себе недостающую храбрость, метали наугад стрелы, махали кривыми мечами, шарили по дворам и ригам, врывались в избы и хватали всё, что попадалось под руку.

Было их немногим больше десятка. Зачем пришли во Фролово, и вовсе непонятно: жили здесь чёрные люди, дворов немного, даже тиуна-управляющего своего нет, приезжал взимать подать из Неринского городка.

Меланья выбежала в ограду, заслышав визги и крики.

– Кто это? – спросила, мертвенно побледнев.

– Степняки клятые, – ответил Коловрат. – Тебе, матушка, надобно спрятаться.

– Убегай, – попросила она тихо. – Очень тебя прошу, сыне, беги на луга, зови подмогу, авось отобьёте нас…

Тем временем разбойники стали вязать детей и женщин, которых успели изловить.

В избу Меланьи забежали двое в кожаных шлемах с медными бляхами, деревянных доспехах, обтянутых бычьей кожей. За широким поясом у каждого по два больших ножа, кусок верёвки, кривой меч в правой руке да округлый щит, больше похожий на крышку от деревянной кадки, в левой.

Не обращая внимания на хозяев, ворвались, круша входные двери, перевернули стол и лавки, зло посрывали с потолка пучки трав, громко переговариваясь меж собой.

– Сыне, молчи, – тихо шептала матушка, – пусть заберут, что хотят, пропади они пропадом…

Не найдя ничего, кроме пары старых мисок на столе, степняки расшумелись, перебивая друг друга. Один схватил за руку и потащил за собой Меланью, другой стал показывать Коловрату на верёвку, чтобы дал себя связать.

Обида за матушку поборола чувство страха и неуверенность. В руках была коса, и отрок Коловрат использовал её как оружие. Замахнулся со всего плеча и сам закричал диким зверем. Молодой половец, по виду ровесник Коловрата, испуганно заверещал, но увернуться не успел и получил остриём прямо по лицу. Пискнул жалобно, бросил меч и стал зажимать рану руками. Вида крови испугался и Коловрат, он застыл на мгновение, но матушка была в беде, потому, поборов робость, кинулся ей на выручку, потрясая железным лезвием мирного орудия труда.

Бросив Меланью, второй степной разбойник вскочил на коня и поскакал к своим, громко взывая на ходу.

– Храбрецы, – посмеялась Меланья. – Один отрок перепугал половецкую орду… Нечего сказать.

– Матушка, убегай! – тихо отвечал Коловрат. – Они сейчас вернутся. Пожалей меня, родимая, уходи, Богом заклинаю.

– Нет, сыне, – отвечала она, – если суждено отдать душу Господу нашему, то я подле тебя, ибо жить без тебя я не сумею. Мы разом умрём здесь.

Она взяла в свои хрупкие руки палку, чем-то отдалённо напоминающую ослоп-дубину, готовясь защищаться, сколько хватит сил.

Так и стояли они посреди рязанской веси, затерявшейся в непроходимых лесах, двое одиноких людей – мать и сын, – готовых насмерть биться со степными налётчиками.

Половцы тем временем оставили связанных пленников и стали торопливо совещаться, недоумённо разводя руками, словно не понимая, как такое могло случиться. Гикнули на коней, растянулись цепью и неторопливо двинулись в сторону Коловрата и Меланьи.

– Прости меня, родненькая, если был в чём-то виноват перед тобой, – сказал юноша, невольно всхлипнув. – Я от них не побегу, потому как отче мой станет недоволен мной на небеси. Я – сын княжьего дружинника!

– Ты – сын храброго Гаврилы, – блеснув слезами, отвечала Меланья. – Господь нам всё простит. И ты прости меня, сыне.

– Прощай, родимая! – крикнул Коловрат и ринулся навстречу врагам, размахивая косой.

Он не ощущал страха, перед его глазами была бабушка Пелагея, которую они убили, убили просто так, ради забавы…

3

…Первые стрелы, казалось, прилетели ниоткуда. Четыре половчанина, аккурат из середины, вывалились из сёдел, роняя мечи и щиты.

Из-за ближайшего овина появился отряд всадников в остроконечных блестящих шлемах, с червлёными – красными, острыми книзу щитами, в отливающих серебром кольчугах.

– Никому не давайте уйти! – послышался зычный голос. – Руби половецкую погань!

Ещё несколько стрел попали в цель. Пятеро налётчиков повернули коней, желая спастись бегством. Их догнали и порубили на ходу.

Всё было кончено за несколько минут.

– Это кто ж такой смелый? – спросил высокий статный воин в блестящих доспехах и алом княжеском плаще-корзне, указывая на Коловрата.

– Сын вдовы-травницы, – отвечали женщины, сбившиеся в кучу. И тут же запричитали: – Защитник ты наш благостный… Спаси тебя Господи, добрый княже!

– Поплачьте, бабы, но не шибко, времени мало у нас, надо далее идти вышибать погань половецкую с земли нашей. Да и то чудо, что мы вовремя оказались рядом.

Он слез с коня, кинул поводья ближнему ратнику и подошёл к бабам.

– Как именем?

– А никак, все Коловратом кличут.

– Негоже. Послушайте меня! – властно сказал незнакомец. – Коловрат сие есть коловращение беспорядочное, ничего не значит имечко такое. Я – князь Святослав Глебович – говорю вам, запомните сами и другим передайте: отныне этого отрока зовут Лев. Ибо как лев, не устрашась многочисленности, кинулся на ворога лютого, подлейшего… Подойди ко мне, сыне.

Коловрат (отныне Лев Коловрат), во все глаза глядя на князя, робко приблизился.

– Смелее, сыне, – подбодрил его князь Святослав. – Али князей не видывал?

И воинские люди, и деревенские, собравшиеся вокруг, дружно рассмеялись.

– Точно, батюшка-князь, князей видывать ещё не доводилось, – тихо отвечал Лев Коловрат, земно кланяясь.

Князь Святослав по-доброму усмехнулся и погладил льняные вихры отрока.

– Будет из тебя добрый молодец.

И вьюнош, никогда не знавший отцовской ласки, вдруг заплакал навзрыд.

– Ну-ну, супротив половца стал не задумываясь и не слезясь, а теперь что ж? – мягко укорил его князь Святослав.

– Это он от радости великой, пресветлый князь, – отозвалась матушка Меланья, принимая сына в объятия и сама обливаясь слезами.

– Подойди и ты ко мне, – позвал Меланью. – Да брось плакать, жив твой сыне, слава Господу.

Она подошла и поклонилась.

Святослав Глебович жестом попросил не делать этого, добавив при том:

– Не кланяйся мне, не икона. Это я тебе кланяюсь, мать рязанская, ты взрастила настоящего защитника земли нашей. Сколько отроку лет?

– Четырнадцать минуло.

– Сбирайтесь, отправитесь со мной. Беру его к себе, в нём есть гордость стоящего ратника – не побежал от ворога лютого, не побежал…

И хитрым взглядом обведя вкруг собравшихся, добавил:

– Хоть бы и устрашился. А всё одно стал крепко… Смерти не боится только дурень стоеросовый, но долг рязанского витязя пуще всякой смерти. А сие есть витязь.

Любили дружинники своего князя и за меткое слово, и за доброе сердце.

Так решилась судьба простого деревенского паренька, которого отныне звали Лев.

На это имя он стал откликаться.

Рязань ему сразу пришлась по душе: храмы огромные, терема высокие, холмы зелёные, величественная Ока – мать и кормилица земли Рязанской.

В княжеском детинце его определили в гридницу, выдали одежду и послали чистить конюшни.

Приходила матушка, отныне она жила в одной из небольших избушек, предназначенных для прислуги княгини Марии – жены князя Святослава.

– Слава Господу, ты сыт, одет и при деле, – говорила она. – А княгинюшка сердешная! Я опять собираю и травы и коренья, составляю настойки и мази от ран и от всякой другой хвори, дабы ратников пользовать.

Вскоре Коловрата определили щитоносцем к воину Остромиру.

Началось настоящее обучение воинскому делу.

4

В шестнадцать лет стал он полноправным княжеским дружинником, выезжал в сторожах, участвовал в скоротечных лихих стычках и суровых боях.

…Во время отражения очередного набега на окрестности стольного града десяток рязанцев в горячке погони нарвался на тщательно скрытую и хорошо вооружённую полусотню степняков. Проще говоря, попал в засаду. Многолетние набеги на русичей приучили половцев к обдуманным тактическим уловкам.

Обсыпали друг друга стрелами, а потом сошлись на расстояние меча, сминая первые ряды неприятеля. Но силы оказались неравными, враги напирали.

Схватка должна была оказаться короткой, но стала отчаянной из-за того, что дружинники решили отдать свои жизни подороже, не помышляя о пощаде.

Спасло от неминуемой гибели то, что следом шли основные силы рязанцев во главе с князем Романом Глебовичем.

Коловрат в той сече показал силу и удаль. Один отбивался от четверых, прикрывая раненного в живот десятника Остромира. Двоих яростно изрубил, третьего вырвал из седла и бросил оземь, потом затоптал конём. Но и сам вышел из боя изрядно посечённым.

С той поры его щеку от левого уха до подбородка украшает багровый шрам.

Князь Роман Глебович пожаловал Льва Коловрата оружием и доспехами. А через год, когда десятник Андрон погиб смертью храбра, стал во главе десятка дружинников.

Его воинская судьба складывалась как нельзя лучше: Господь оберегал, князья жаловали, матушка холила и лелеяла… И всё бы ничего, да с недавних пор потерял Лев Коловрат и покой и сон.

Весна это была, настоящая рязанская весна: цвела природа буйной сиренью, яблоней и черёмухой; соловьи в лесах надрывались от первозданных трелей; прозрачный воздух трепетал и рвался по вечерам. Кружилась голова от запахов, слабели и подгибались ноги от неясных пока чувств.

Выходил во двор, садился на скамью и, дичась самого себя, мечтательно глядел на луну. Глядел до боли в глазах, и чудился ему вместо полной луны лик невзрачной голубоглазой полонянки. А чистейшие белые облачка, проплывавшие вдоль дорожки лунной, казались её кудрями. Грешные мысли, в которых он касался губами этих дивных глаз, гладил льняные волоса своими грубыми руками, одолевали Льва Коловрата.

Он нежданно пугался, вскакивал со скамьи, озирался по сторонам: не заметил ли кто из дружинников его мечтательной улыбки. Потом шёл в церковь, чтобы в который раз истово помолиться, ограждая себя от непонятного состояния и, как ему самому казалось, от лукавого.

Но это был никакой не лукавый, это была самая настоящая любовь. И звали её Надийка.

…В тот год на Рязань, несмотря на оговорённое перемирие, набежали многочисленные дикие половцы. Они никому не подчинялись, никого из ханов не признавали, потому перемирие им было не указ; равным образом грабили и своих и чужих. Так же бывали биты со всех сторон. Потому и прозывались «дикими».

Град торопливо и бестолково осадили, взять не сумели, зато вволю пограбили близлежащие веси, поизгалялись над безоружными смердами, несколько сотен угнали в полон. Сопротивляющихся побили до смерти. Забрали всё, что можно было запихать в седельные сумки, остальное пожгли и быстро двинулись к восточным рубежам, в сторону мордвы.

Поспешали, опасаясь возмездия рязанского князя, который с недавних пор возымел невиданную силу и поддержку со стороны владимирского и черниговского правителей и стал оказывать кочевникам изрядное сопротивление.

Полоняников гнали с неистовой силой, задыхающихся рубили…

Но кара настигла кочевников уже в первую ночёвку. Более двух сотен конных грабителей были окружены рязанскими дружинами и поголовно вырублены. В живых оставили только одного. Пешим отослали в Дикое поле, дабы предостеречь всех половецких людей: Рязань отныне им недоступна.

Плакали полоняники, в большинстве своём женщины и дети, целовали дружинникам руки, коленопреклонённо кланялись князю Святославу Глебовичу и воеводе Даниле.

Князь велел всех накормить и одеть.

Льву Коловрату на шею кинулась худенькая дивчина с большими голубыми глазами и молочно-белыми спутанными волосами. Она плакала и что-то торопливо рассказывала про погубленных родных, сожжённую избу и забитую корову, постукивая маленькими кулачками по его крепким плечам.

Молодой десятник велел дать тулупчик и кусок мяса. Усадил бедную у костра, укрыл, накормил и не отходил, пока она не забылась тяжким, тревожным сном.

«Бедная ты, бедная! – думал участливо. – И сколько вас таких обиженных и обескровленных. Эх, вдарить бы разом по всей половецкой погани, какая только есть на свете, чтобы и следа от неё нигде не оставалось».

…Лев Коловрат не спал, сидя у затухающего костра. Его десяток, дежуривший у княжеского шатра, только что сдал охранение десятку Онисима. У дружинников ещё оставалось немного времени, чтобы поспать.

А вот ему никак не спалось.

Она подошла неслышной тенью и села напротив.

– Меня зовут Надийка, – сказала тихо. – А как тебя, господин?

– Какой я тебе господин? Я – дружинник рязанского князя Лев Коловрат.

– Не суди меня строго, боязно одной оставаться… Ты шибко похож на моего брата. Сразу показалось, что это он, только в доспехах. Не серчай, это всё от горя великого.

– Брат не жив?

Она кивнула.

– Половцы сгубили, он кинулся в заступ, его порубили… Молодшего братишку тоже убили, не хотел в полон идти. Заодно и матушку с батюшкой. А избу пожгли.

Надийка судорожно вздохнула.

– Ничего не осталось, даже слёз…

– Где жили-то?

– Меж Исадскими и Ряжскими воротами наш посад, батюшка кузнечил.

– Куда ж ты теперь?

– Пойду к тётке, авось не прогонит. У неё и самой мал мала меньше, а мужа в прошлом году половцы в полон забрали.

– А коли нет её?

– Не знаю, – обречённо ответила Надийка. – Пойду в Пронск, там ещё одна тётушка проживает, но совсем старенькая уже.

В Рязани полоняники разошлись по своим градам и весям, а сердце Льва Коловрата попало в полон. Маялся он, маялся, пока не вмешалась матушка Меланья, которая сразу определила, что с сыном творится неладное. Но и ей не сразу поведал о сердечной хвори…

– Это горе – не беда, – сказала радостно, выслушав весь его сбивчивый рассказ. – Пришло время, сыне мой…

– Какое время, матушка?

– Жениться тебе, вот чего скажу.

Оставив сына в некотором недоумении, матушка Меланья заспешила к княгине Марии…

Через некоторое время в ремесленном посаде между Ряжскими и Исадскими воротами появился княжеский дружинник Тимофей, разыскивающий дочь кузнеца полонянку Надийку. Ему указали на покосившуюся избушку.

– Княгиня Мария велела кликать тебя, – объявил оробевшей дивчине развесёлый посыльный. И добавил многозначительно: – Не мешкая…

В княжеском детинце её направили не в палаты к княгине, а туда, где проживала травница.

– Ну, здравствуй, девушка-голубушка! – сказала ей невысокая сухонькая женщина. – Отныне жить будешь здесь и мне помогать станешь.

Надийка только ответила:

– Тётушка, я ничего не понимаю. За что мне это, сироте бездомной?

– Скоро поймёшь, – услышала в ответ. – Меня можешь называть матушкой Меланьей.

– Ты… его матушка? – переспросила Надийка чуть слышно, сама поражаясь своей смелости.

– Ну вот и слава тебе Господи! – облегчённо отвечала матушка Меланья. – Догадлива ты, одначе…

И размашисто перекрестилась.

– Стало быть, залетел голубь в душу?

– Ещё как… – Надийка была готова разрыдаться. – С тех пор только о нём и думаю. О нём, как самом родном и близком…

На следующий день матушка Меланья поведала сыну, чтобы он перестал изводить себя, а по-прежнему служил исправно. Мол, выведу всю твою хворь. И показала на худенькую дивчину, которая медленно заходила в её избушку, занося воду в деревянном ведре.

Краска разлилась по лицу Льва Коловрата.

– Матушка, милая, родная… – только и сумел сказать.

В порыве чувств взял её руку и поцеловал.

– То-то же, – погрозила матушка Меланья. – А то поведать не хотел. Жить будет здесь, мне помощница. Осенью, испрося у князя, свадебку сыграем.

5

…В одном из последних походов, в котором участвовал Лев Коловрат, а это случилось в 1203 году, он принял в себя две стрелы, предназначенные для князя Святослава, уж больно нехристям хотелось изничтожить предводителя русичей и славного воина.

В полном беспамятстве увезли его на телеге. Матушка Меланья выхаживала больше двух месяцев. А когда Лев, исхудавший и обессилевший, вышел во двор, увидел, что наступила осень.

– Матушка, это ж сколько времени прошло? – спросил потерянно. – И что теперь станем делать?

– Ничего, – сдерживая слёзы, отвечала она. – Главное, что ты вживе…

А к нему навстречу бежали, спотыкаясь, два сына-погодка – Дементий и Евпатий, недалече застыла в беззвучных рыданиях жена Надежда, повторяя сквозь слезы:

– Спасибо, Господи! Ведь вживе ты, Лев Гаврилыч мой ненаглядный…

И суровый ратник прослезился, обнимая жену, детишек.

На следующий день к нему пожаловал сам рязанский князь Роман Глебович с братом Святославом.

Коловрат сидел на брёвнах, вдыхая запах прелой листвы, любуясь красотами осени, рядом сыновья размахивали палками, «сражаясь» меж собой, как два русича, «половцем» быть никто не пожелал.

«И тут, – подумал Коловрат мимоходом, – русичи меж собой бьются…»

Увидев князей, хотел пасть на колени, но его удержал князь Роман. Он душевно и проникновенно сказал:

– Тебе ли стоять перед нами на коленях? Ты – драгоценное узорочье, украшение и слава земли Рязанской! Если бы все сражались тако же, подлые нехристи половецкие давно забыли бы к нам дорогу. Ты принял на себя стрелы, которые должны были убить моего любимого брата… Слава тебе, Лев Гаврилыч!

Коловрат изрядно удивился такому величанию. Но самое главное ожидало впереди.

– Великий князь, я сделал то, что должен сделать каждый дружинник, – просто отвечал Лев Коловрат. – Долг каждого ратника отдать жизнь за своего князя. Все рязанцы дрались, не щадя себя.

– Добре дрались! – гордо отвечал князь Роман. – Победили, дали нехристям знатную острастку, побрали имущество половецкое, шатры, кибитки, скот, освободили из плена многих христиан.

– Слава тебе, Господи! Слава тебе, княже! – прошептал Коловрат.

Князь Святослав, положив ему руку на плечо, произнёс:

– Мы с братом решили держать тебя возле самого нашего сердца, быть тебе воеводой рязанского князя.

Лев Гаврилович едва не лишился чувств, осознав всю громадную значимость только что сказанного.

– Поедешь воеводой в Неринский городок. Отныне имя тебе Лев Гаврилыч, – добавил князь Роман Глебович и возложил на шею коленопреклонённого Коловрата золотую боярскую цепь.

– По заслугам и честь, – сказал при этом.

Страшнее врага внешнего

1

Лев Коловрат – боярин и воевода рязанского князя – был уважаем и почитаем в Неринском городке за природную доброту, которую не смогли из него изгнать тяжкие воинские будни, а также доподлинное мужество. Все ведали, что в битвах за отчину он за чужими спинами не прятался. Зная настоящую цену мирным дням, заботился об устройстве и обороне, творил суд и расправу по справедливости.

Истинный патриот Рязанского княжества, прирождённый витязь, он и младшему сыну с детства уготовил ратную судьбу.

В три года Евпатия усадили на коня. Матушка Надежда изрядно переживала за сына, но он усидел, крепко ухватившись за гриву.

Это походило на княжеский праздник под названием «пострижение». В день, когда княжичу исполнялось три года, ему срезали прядь волос и сажали на коня, дав копьё в руки. Отныне он считался мужчиной.

Воеводы подражали своим владетелям и считали себя вправе делать подобное, подразумевая рождение нового военачальника.

В пять лет Евпатий забавлялся маленьким луком и пускал стрелы в чучело.

К шести годам кузнец Светозар выковал для него небольшой меч, который ладонь юного витязя могла легко обхватить.

Любимые бывальщины, которыми его потчевала перед сном старая няня Горислава, были про древних русских воителей – князей Святослава, Владимира Красное Солнышко, богатырей Илью Муромца и Святогора.

Повзрослев, Евпатий любил вспоминать своё детство. Оно было чудесным! Сказочные, завораживающие просторы кормилицы земли Рязанской Оки и небольшой речушки Пра, которыми они любовались с другом детства Найдёном; окрест – сумрачные дубовые и еловые леса, ещё хранящие горькие запахи языческих капищ; светлые, как божий день, берёзовые лядины-заросли молодняка, где Евпатий любил сиживать на поляне, разгадывая непостижимые очертания белых облаков. Он любил находить похожие на людей, коней, коров.

Семья жила в достатке, изба была просторной, с широким красным крыльцом и блестящими стёклами на окнах, а не какими-нибудь бычьими пузырями.

У Евпатия был старший брат Дементий, который уже бойко читал по написанному и задушевно пел псалмы в храме, да младшая сестра Любомила.

«Старшего сына – Господу, – говорил воевода, – но молодший – моё продолжение».

Любили Льва Коловрата в Неринском городке, где служил он воеводой, и в его, пожалованной князем рязанским, веси Фролово, куда он часто приезжал отдохнуть после праведных трудов или воротясь из похода… Был строг к смердам, но справедлив. И тиун – ратных дел сотоварищ Парфён – под стать ему.

На всю жизнь Евпатий запомнил слова отца:

– Службу у нашего князя я начинал в конюшне, убирал навоз. Помню. А вот сколь выпало мне сражений далее – не упомню. Зато знаю точно, что никакие ратные дела невозможны, если дружина голодна. А кто нас питает? Ратаи! Так вот, сыне мой возлюбленный, будь к ним всегда милосерден, не бей, не унижай того, кто изначально тебе не в силах ответить. Они землю обрабатывают, мы защищаем. И хоть разные у нас пути, но отчина – едина. Князю рязанскому – сыновья любовь и вся наша жизнь, ратаям и смердам – желование-милость человечью.

Мудрым человеком был Лев Коловрат.

Шести лет Евпатия отдали в обучение грамоте к отцу Панкратию в монастырь Покрова Святой Богородицы.

– Доблесть витязя, – заключил при этом воевода, – не только во владении мечом. Русичи должны преуспеть и во владении писалом. А кто в сем деле не преуспел, считай, отчине прочен лишь одной частью, да и то не самой лучшей.

– Батюшка, а для чего ратнику буквицы ведать? – робко вопрошал дитя.

– Предположим, назначен ты посланцем к половецким разбойникам…

При упоминании о «половецких» у воеводы лицо перекосило.

– Опасно ведь к неприятелю ехать, батюшка?

– Опасно, сыне! Особливо к этим страшным нехристям. Но, ежели есть хоть малая толика сохранить жизни сотоварищей, пытаться надобно. Используешь такую возможность – честь тебе и хвала! А падёшь в битве – Господь сразу примет к Себе, ибо положивший живот за други своя становится ангелом на небеси.

– Батюшка, а я тоже стану ангелом? – спросил шестилетний Евпатий.

Воевода ничего не ответил, только обнял сына и прижал его голову к своей груди.

– Половчане – дьявольское семя! – сказал в сердцах, чтобы скрыть набежавшие слёзы. – С их потаканием на Руси творятся все чёрные дела… Но и с ним вести уряд и можно и должно. А посланец – это не только руки, но и голова. Грамоте не разумеешь – никогда не быть головой! В нашей вотчине издревле воеводы и бояре, не говоря о князьях, аз и буки ведают.

– А смерды как же?

– Смерду ни к чему, ему в посольстве не езживать, – резонно отвечал батюшка. – И запомни, сыне, половцы были, есть и всегда будут самыми страшными врагами русичей.

– Ты же сам давеча сказывал, что с ними рядиться надобно? А неужли нет возможности заключить ряд, чтобы долго не воевали нас?

Воевода в который раз подивился недетскому уму своего отпрыска, когда речь касалась ратных дел.

– Уж и не знаю, что должно случиться – небо упасть на твердь, Ока наша и Проня потечь вспять, – чтобы русичи и половчане накрепко были способны урядиться… Даже случись такое и с ними заключим мир, они только пождут случая, а потом либо в спину ударят, либо переметнутся, либо предадут по корысти… Не верь им, сыне, нигде, никогда и ни в чём.

…В левом углу трапезной монастыря стоял широкий стол с дубовыми скамьями, на которых сидели детишки. Среди них Евпатий с радостью увидел своего друга Найдёна, сына кузнеца Светозара.

Было тепло и тихо. Сквозь оконные решётки, рассеиваясь, струился солнечный свет, помечая столб пыли – от пола к потолку.

Отец Панкратий обучал грамоте детей боярских и ремесленных неторопливо и основательно. Но буквицы казались Евпатию чем-то непонятным и недостижимым, они выскальзывали из памяти по одной и все вместе.

За то был неоднократно наказуем и даже таскан за власья.

«В назидание, а не в боль – всегда к пользе», – говорил наставник.

Когда слухи о неуспехах сына достигли ушей воеводы, он вытащил из кованого сундука большую книгу в жёлтом переплёте из телячьей кожи и с серебряными застёжками.

– Вот чти, – сказал при этом, – о хождении игумена Даниила. Взято у половцев. Не ведаю, откуда у христопродавцев явилась сия харатья-книга, должно, Божий храм пограбили. Хотел было отцу Панкратию отдать, да он оставил. Пусть, говорит, детки твои постигнут книжью премудрость, опосля и передашь в книжницу святой обители.

Старший брат Дементий посмеивался над Евпатием, водившим пальцем по строкам и пытавшимся вспомнить названия буквиц.

– Вымахал оглобля этакий! – попенял брату. – А ума ни на грош. Это тебе не из лука стрелять или махать мечом, здесь память нужна.

– Пока отец Панкратий говорит, всё помню, – чуть не плача, отвечал молодший. – Как без него мыслить почну, всё попусту.

– Не хнычь, растолкую. Ты каждую буквицу с чем-то ведомым сравнивай, понимаешь? К примеру, «добро», сие на домик похоже… А несколько буквиц становятся глаголом-словом.

С этого дня обучение грамоте пошло куда как гораздо.

2

Поединков и битв, в которых участвовал Лев Коловрат, не счесть.

И если половцев, булгар или мордву побитую вспоминал без сожаления, то русичей, с которыми волею князей приходилось драться, жалел всем сердцем. И понимал, что неправедно это и неправильно.

По его глубокому убеждению, наибольший вред Русской земле наносят межусобные войны.

Говорил Евпатию:

– Никакие подлые вороги так не кусают княжества русичей, как бойня меж своими. Она намного страшней всех внешних вторжений и помнится дольше.

И сам думал, что, вспоминая лихолетье, рязанцы прежде всего видят не булгар, половцев или мордву, а владимирские полки князя Всеволода Юрьевича.

Лев Коловрат не любил владимирцев за их природную заносчивость, но врагами не считал. Недальновидность князей, любыми путями жаждавших получить власть, он считал высшим бедствием Руси.

…За пять спокойных лет до Исадской резни, когда княжеством правил Роман Глебович, сделано было немало: возводились храмы и монастыри, строились терема и усадьбы. Город расширялся, хорошел. Чтобы его достойно охранить, укреплялись городские стены и валы, появились надзорные башни.

Льва Гавриловича призвали служить в стольный град воеводой. Терем ему поставили на Подоле недалеко от пристани. Вначале предложили поселиться за городскими стенами в Стольном граде (один из районов Старой Рязани), недалеко от Спасского собора. Но Лев Гаврилыч любил приокское раздолье, его запахи, плеск волн, потому и упросил князя Ингваря Игоревича построиться у самой Оки.

Стал он заниматься укреплением и расширением княжеской дружины. Сам набирал новичков, под его опытным оком они постигали азы ратного ремесла.

Времена были тихими, больших войн не велось, но рязанцы всегда были настороже, жизнь в пограничье приучила. Союзов ни с кем не заключали, держались наособицу. Потому даже призыв Юрия Всеволодовича к войне с братом Константином не услышали.

Слава Богу, битва при Липице прошла без рязанцев.

Правда, потом, став великим князем, Юрий Всеволодович пенял рязанцам, мол, выпустил же вас на волю, одарил безмерно, а вы…

«Мы пока ещё слабы, – отвечали рязанские князья, – крепости в нас нет. Погоди чуток, и мы сгодимся тебе».

А сами мечтали о том, чтобы владимирский князь как можно быстрей и как можно прочней забыл и о существовании Рязани, и о том, что проживают в ней рязанцы.

Хорошее было время, спокойное! Казалось, отошло лихолетье. Но князья снова ввели в разор и великую замятню отчую землю.

И случилось это в небольшом княжеском поместье под названием Исады.

Исадская израда

1

Всякое лиходейство имеет свои истоки, а также хранит первоначальный замысел. Зачатки исадского искать надобно в 1207 году. Именно тогда, с кончиной сразу троих Глебовичей – Игоря, Владимира и Ярослава, – в Рязанском княжестве произошёл новый передел волостей, который сулил нешуточные распри. Недовольными были все, но особенно обделёнными считали себя сыновья Владимира: Глеб, Константин, Изяслав и Олег. Как когда-то их батюшка, они обратились к великому князю владимирскому с жалобой, но… не дождались ответа.

Тогда их сердца исполнились злобой и коварством. Они стали плести сети заговора, думая, как устранить соперников.

Главным зачинщиком стал Глеб. Он решил возвести напраслину на своих родственников, найдя активного помощника в Олеге.

В то время великий князь Всеволод Юрьевич собрался походом на Киев против Всеволода Чермного, зятем которого был Кир Михаил – сын Всеволода Глебовича, князя пронского. Он отказался участвовать в походе против тестя, чем и навлёк на себя первоначальный гнев всесильного правителя.

Через своих бояр Глеб и Олег Владимировичи уведомили великого князя о том, что рязанские князья находятся в давнем сговоре со враждебными Ольговичами, замыслив супротив него израду.

– Подлое семя! – сказал Всеволод Юрьевич в сердцах, вспомнив мятежного Глеба Ростиславича, и повелел заключить обвиняемых в поруб – темницу.

Шестерых рязанских князей арестовали, безо всяких доказательств вины: Романа Глебовича, его брата Святослава с сыновьями Мстиславом и Ростиславом, сыновей Игоря Глебовича – Ингваря и Юрия.

Роман Игоревич каким-то чудом остался на свободе, временно оказавшись «старшим» князем. Таким образом, никакой выгоды коварные Владимировичи от клеветничества не получили.

С 1207 года и до самой смерти Всеволода Большое Гнездо, последовавшей в 1212 году, о рязанских правителях ничего не было слышно.

Наместником в Рязань посадили сына великого князя – Ярослава. Города княжества подчинялись только владимирским тиунам и посадникам, всюду и всё вершили владимирцы. И вся правда на Рязани отныне была за ними.

Унижение было полным, скоро это почувствовали все рязанцы. Дружинники великого князя вели себя как на захваченных территориях, и это повлекло за собой несколько крупных восстаний, одним из которых руководил всё тот же Глеб Владимирович.

Толку от них не получилось совсем, а послужили они лишь причиной прямого захвата Рязанского княжества посредством военного вторжения.

А череда стычек и дерзновенных речей, тоже совершаемых бестолково, закончилась строгим наказанием повергнутых, заключавшимся в сожжении непокорного града Рязани, откуда, впрочем, заранее вывели всех жителей с имуществом и детьми.

Дабы ослабить напряжение в рязанских землях, жителей разорённых городов разослали по разным местам Владимирского княжества. А лучших людей и первого Рязанского епископа Арсения великий князь владимирский взял с собой в стольный град.

В 1212 году рязанских князей освободил из темницы пришедший на «первое княжение» Юрий Всеволодович. И в этом был корыстный смысл, без человеколюбия. Чувствуя своё положение на владимирском столе довольно шатким в борьбе со старшим братом Константином, он хотел сделать рязанцев союзниками. Потому одарил князей и дружину золотом, серебром, конями; утвердился с ними крестным целованием и отпустил на родину.

Но домой возвращались не все. Судьба догнала Романа Глебовича. Освобождённый из владимирской темницы в 1179 году, в которой сидел за дело, он скончался в неволе, в которую попал по чистой клевете.

Его брат Святослав Глебович дожил до освобождения, но недолго пользовался старшинством…

Делами Рязанского княжества стал управлять Ингварь Игоревич, как старший среди Игоревичей.

2

Но коварные Владимировичи не думали опускать руки, они терпеливо выжидали целых десять лет, потом решились ударить сразу по всей династии рязанских правителей. Можно было бы назвать всё это семейство преступным, но Изяслав отказался поддержать распрю, потому его и убили вместе со всеми. Олег умер за девять лет до Исадской резни.

Исад – так назывался рыболовецкий выселок на Руси.

Исады – так называлась княжеская весь в нескольких верстах вниз по течению Оки от стольного рязанского града. Именно здесь произошло братоубийство, которым запятнали себя князья Глеб и Константин Владимировичи, став позором земли Рязанской и не только…

Константин, шибко уязвленный – раненный Евпатием Коловратом, после свершённого злодеяния вовсе где-то исчез, о нём забыли. А вот Глеб заслуженно получил прозвание «нового Святополка Окаянного».

Глеб вовсе не был обойдён судьбой, вместе с Изяславом владел самым богатым после столицы рязанским городом Пронском, но этого ему недоставало, потому вызывало зависть к тем, кто обладал большим. Константин вовсе не имел своей волости и всякий раз жаловался Глебу. Недовольство их объединило.

– Игоревичи просто так первенства не отдадут, – говорил Глеб. – Вцепились крепко и мнят себя едиными по всему княжеству. Сидят в Рязани накрепко – не собьёшь.

– Но я имею право, я тоже князь! – кричал Константин. – И мой пращур такой же, как и у них всех, – великий Ярослав Мудрый! А для меня даже маленького княжения нигде не сыскалось!

Он обиженно шмыгнул носом и даже всхлипнул.

– Князей так много, что уже княжить стало не над кем… Да и кто ты такой? Чего совершил, чем заслужил городок в правление? – нарочно изводил брата Глеб.

– Я-то ладно, а вот ты чего тщишься? – неистовствовал Константин. – У тебя Пронск, ты князем рязанским обласкан изрядно. Тебе-то чего выискивать, брат? Али под нас стараешься?

– Да не ори ты так, – мрачно отвечал Глеб. – Мне за всех вас обидно. Я за праведность в отношениях меж родичами.

– Ну а коли за праведность, придумай что-то, – хныкал Константин. – Ты же умнее нас всех…

– Мы с покойным Ольгом уже однажды придумывали, да толку никакого не оказалось. Посидели наши родичи в порубе да и вышли на волю. Слава Богу, дядья поиздыхали, а вот братьев двоюродных не поуменьшилось.

– И как теперь нам быть? Что нам придумать, чтобы стать выше всех?! – горячо выспрашивал Константин. – Ну, говори скорее, чего удумал?

Он даже скинул лёгкий цветной кафтан, оставшись в исподней рубахе, стало жарко от мыслей.

– Теперь надо сделать так, чтобы никто и никуда больше не вышел, – прошептал Глеб.

– Это как же?

Глеб провел большим пальцем по горлу.

Константин на миг оторопел.

– Это как же, братка? – выдавил единственное возражение.

– А вот так! – ответил Глеб и залпом выпил чашу мёда. – Я их всегда ненавидел, – угрюмо произнес при этом. – Всех!

Константин вдруг спохватился:

– А как же Изяслав? Он ведь родной наш…

Глеб сильно тряхнул его за плечи и горячо спросил:

– Хочешь Рязанью володеть? Хочешь, чтобы государем тебя почитали и низко кланялись издалека?!

– Х-хочу!

– Тогда знай себе помалкивай и делай, как скажу.

Он махнул рукой куда-то в сторону.

– Изяслав всегда был больше за них, чем за нас. Они ему роднее, чем мы – родные братья! Я его намедни допытывал: что, брате, всегда будем так обретаться на кормлении у единого града? А он отвечает: как великий князь положит, так и будем…

…Через некоторое время князья рязанские, муромские, коломенские получили приглашение от брата Глеба собраться 20 грозника-июля 1217 года в его вотчине Исадах, учинить ряд о волостях, попировать да навсегда прекратить распри меж своими.

Обычное дело, князья иногда собирались вместе, чтобы решать какие-то сложные семейные дела.

Учинить ряд никто не против, к тому же родные и владетельные давно не собирались вместе, не пировали толком.

Потому пришли только с воеводой, несколькими ближними боярами да малыми дружинами.

Среди прибывших был родной брат отступников Изяслав и пятеро двоюродных: Кир Михаил Всеволодович, Мстислав и Ростислав Святославичи, Роман и Глеб Игоревичи.

Недоставало только Ингваря да Юрия Игоревичей, которых ожидали скоро.

Никто не ведал, что Игоревичей невольно спас великий князь владимирский Константин Всеволодович, приславший гонца с сообщением, что волжские булгары осадили и взяли Великий Устюг; предупреждал о необходимости усилить заставы на восточных рубежах, где особенно возможны прорывы пургасовской мордвы.

3

Евпатий Коловрат с малой дружиной Романа Игоревича тоже пришёл в Исады.

Семнадцатилетний отрок своим ростом уже выделялся среди дружинников, но при этом был гибок и увёртлив, а широкие плечи, крепкая грудь и сильные руки выдавали в нём природного бойца.

По мнению десятника Савватия: «Мощь и разум Евпатия его лет более горазды».

Друг детства Найдён стал его щитоносцем.

Большой половецкий шатёр князя Глеба был разбит посредине поляны, с трёх сторон окружённой густыми вязами. Вокруг шатра суетились дружинники братьев-хозяев.

– Не нравится мне это глебовское хлебосольство, – тихо молвил Евпатий. – Уж больно все здесь велеречивы и благостны… А в глазах бесы скачут.

– Да? – удивился Найдён. – А я полагал, что попируем. Отчего ж такой расклад получается, Евпатя?

– Да мне батюшка сказывал, как десять лет назад Глеб обнёс рязанских князей перед Всеволодом Юрьевичем так, что они потом пять лет томились во владимирской темнице. Кабы нынче не вышло чего похуже…

– Так родня ж…

– Это мы с тобой родня, а у князей свои понятия о родстве, – задумчиво ответствовал Евпатий. – А что касательно отдыха, погодим…

Постепенно темнело.

Княжеский пир набирал силу, из шатра уже доносились хмельные здравицы.

– Найдён, – позвал Евпатий, – давай-ка, друже, сходи, посмотри вокруг, нет ли чужаков.

И показал глазами на лес.

Найдён, вынув меч из ножен, молча растворился в сумерках.

Часть дружинников братьев-гостей тоже беспечно гуляла, всех угостили на славу. Столы стояли близ усадьбы и ломились от закусок. В серебряных ковшах – игристые вина, меды, настойки.

Десятник Савватий усердно подливал себе в чашу.

– Десятник, – окликнул Евпатий, – не надо бы шибко хмельным баловаться…

– Ты кому это, отроче, указывать удумал? – грозно вопросил десятник.

Евпатий и ответить не успел, как со стороны леса возник Найдён.

– Евпатий, – тревожно прошептал он, – подалее в лесу половцы. Их видимо-невидимо. Все оружны.

«Все чёрные дела на Руси творятся с потаканием половцев», – вспомнил слова батюшки.

Хмель мигом вылетел из головы Савватия.

– Господи! Делать-то что станем? А вдруг худо какое учинится?

– Дружинников подымай, князей спасать надобно, да и самим поберечься.

– Думаю, уже поздно, – произнёс Найдён.

Со стороны шатра стали доноситься дикие крики, шум борьбы, топот многочисленных ног.

На миг показалась кудлатая голова Кира Михаила.

– Израда! – послышался крик, но тут же оборвался.

– На коней! – скомандовал десятник Савватий.

Кто успел, тот оказался в седле. Попытались вырваться с ходу, но потеснили половцы, быстро выдвинувшиеся из леса, и воины Глеба, не давая пути.

Пришлось обнажать мечи.

Найдён ближайшего недруга полоснул сталью по кольчуге, уворачиваясь конём, зацепил ещё нескольких, расшвыривая по сторонам.

Конь десятника стал на дыбы, потом озлился и лягнул ближайшего половчанина копытом так, что тот оторвался от земли, роняя меч и щит, упал на столешницу, проехался по ней, собирая посуду…

Евпатий слегка завяз в обороне, на него накинулись сразу несколько недругов. Бросив взгляд на шатёр князя Глеба, где произошло кровавое преступление, увидел, что из него, размахивая окровавленным мечом, выбежал князь Константин.

– Найдён, друже, ко мне! – позвал щитоносца. – Это князь Константин…

Евпатий кинулся к братоубийце, сбивая визжащих кочевников конём. Уже над головой подлого князя взлетел грозный шестопёр, но в эту самую минуту коня Евпатия задели копьём, он метнулся крупом, и это спасло жизнь израдцу Константину. Удар пришелся вскользь по лицу и поднятой правой руке, ломая локоть. Раздался страшный крик.

Раздавая удары направо и налево, Евпатий направил коня в лес за шатры, где, по его разумению, уже никого не оставалось.

В трёх верстах от Исад, на лесной дороге, ведущей в Рязань, Евпатий, Найдён, Савватий и ещё семеро дружинников съехались.

Молча переглянулись и поскакали в столицу.

Прибежали в ту пору, когда малая дружина князя Ингваря уже миновала Средний город и через Спасские ворота направлялась в сторону Исадской дороги.

– Княже, остановись! – крикнул десятник Савватий.

Князь Ингварь поднял руку, сжатую в кулак.

– Что стряслось, десятник?

– Израда, княже! Глеб и Константин побили князей до смерти!

Ингварь и Юрий смертельно побледнели и некоторое время не могли произнести ни единого слова.

– Как… могло статься? – выдавил, наконец, из себя князь Ингварь.

– Пусть Евпатий расскажет, он последним ушёл из того логова.

– Кто таков, молодец? – спросил князь Юрий.

– Воин малой дружины князя Романа Игоревича, сын воеводы Льва Коловрата Евпатий.

– Знаем Коловрата, ценим его.

– Княже, наши люди бились до последнего, но многие были хмельны…

– Спасся ли ещё кто-то?

– Не ведаю, но князю Константину я вложил шестопёром, он вряд ли доживёт до завтрева. Думаю, надо ждать гостей на Рязань, там половецкой рати, как при набеге.

Князья переглянулись.

– Возвращаемся в детинец, – скомандовал Ингварь Игоревич.

4

В Рязани объявили тревогу. На ближайшие заставы и посады разослали княжьих людей, которые на Оке и Проне скликали плотогонов и гребцов, рыбаков и просто охотников к защите стольного града. Всем пришедшим выдавали оружие и ставили на бойницы.

Утром князь Глеб подступил к стенам города, с ним многочисленное половецкое войско.

– Сдавайте град! – кричали Глебовы доброхоты. – Пришёл истинный владетель земли Рязанской.

– Вот вам, клятые израдцы!

В сторону бирючей летели камни.

Рысьи шапки мелькали вокруг городских стен, ища место для прорыва. Горожане поражали степняков стрелами и копьями, поливали кипятком и жидкой смолой.

Томительно тянулась осада. Через несколько часов, основательно утомившись отбиваться, то есть быть жертвой, князь Юрий нервно предложил:

– Брате мой и княже, нам ли сидеть за стенами, ища укрытия? Устал я праздновать недоумка! Бивали мы половцев ранее, побьем и ныне. Дозволь?

Князь Ингварь решительно поддержал брата. Стали выкликивать, кто желает идти на прорыв по доброй воле. Вызвались все вои, и посадские ополченцы, и речные люди.

Отворили ворота. Княжеские дружинники на конях стремительным натиском отбросили степняков от городских стен, шедшие за ними ополченцы схватились с пешими дружинниками князя Глеба, выкрикивая на ходу: «Израдцы! Иудины дети!» Но у тех, похоже, не было ни сил, ни желания сражаться: кто побежал, на ходу с себя срывая доспехи, кто просто отбросил оружие, покорно склонив голову перед неизбежным мечом. Но сдавшихся не казнили…

Победа была полной, но не окончательной.

Через несколько месяцев окаянный Глеб собрал свежее войско кочевников и вновь подступил под стены Рязани. Ингварь Игоревич, заблаговременно оповещённый о грозящем набеге, заранее запросил помощи у великого князя владимирского Юрия Всеволодовича, и она была немедленно оказана.

На этот раз, зажатым между двумя дружинами, половцам и «Глебовым израдцам» учинили окончательный разгром.

Лев и Евпатий Коловраты, другие военачальники получили личное указание князей-братьев: «Глеба привесть живьём…»

Но его не оказалось ни среди убитых, ни среди полонённых.

Один из подручных сообщил, что князь убежал раньше, чем началось избиение.

По некоторым сведениям, Глеба постигла обычная, с точки зрения летописцев, судьба братоубийц: «…обезуме и тамо (среди половцев) скончася…»

Относительно спокойное время наступило с вокняжением Ингваря Игоревича. В 1218 году Рязанская земля обрела твёрдого правителя, да и неудавшиеся попытки окаянного Глеба, два раза приведшего большие отряды кочевников под владимиро-рязанские мечи, тоже оставили о себе долгую память в степи.

Так что время правления Ингваря Игоревича в истории края, слава Богу, более всего известно тем, что благоверный князь в 1220 году основал Льговский (Ольгов) Успенский монастырь рядом с укреплённым городком Льговом, в двенадцати верстах вниз по течению Оки.

Ингварь Игоревич отошёл с миром через семь лет после Исадской трагедии. Его преемником стал родной брат – Юрий Игоревич.

Евпатий и Елена

В княжеской дружине мало кто мог соперничать с Евпатием в перетягивании вервия или поднятии каменьев. Был он лих на мечах и в метании копий – большого и малого, именуемого сулицей.

Правда, в стрельбе из лука особого усердия не выказывал, говорил, что бить врага на расстоянии – удел боязливого, а сойтись с ним лицом к лицу – доля витязя.

«Жаль, матушка Меланья не видит ныне своего любимца!» – сожалел Лев Гаврилович.

Прошлое было тяжким и лихим, но воевода о нём неизменно вздыхал, что и говорить, то было время молодости.

Незадолго до кончины матушка спросила:

– А помнишь ли божьего странника, что долю твою предсказывал?

– Помню, родимая, помню…

– А ведь он тогда про Евпатия говорил…

Лев Гаврилович соглашался, потому что навсегда запомнил пророчество странного человека именем Варлаам…

Пять лет, как она тихо отошла в иной мир, и многое изменилось с тех пор.

Старший сын Дементий тоже хорош, хотя и не воин, а лицо духовное. Служит помощником настоятеля Успенского собора, начитан и велеречив.

Не очень любит Лев Коловрат всю эту поповскую братию, возможно, сказывается языческое прошлое его пращуров. Но уж то добре, что отец Василий (так теперь величали Дементия) нужен посадским людям, что многие рязанцы хотят слышать его проповеди, ищут его духовной поддержки.

Дочь Любомила замужем за сыном богатого рязанского гостя Звяги и уже одарила внученькой Меланьей.

Всякий раз, когда Лев Гаврилович брал на руки эту крохотулю, он заливался слезами, вспоминая матушку.

Вскоре после Исадской израды он впервые заговорил с Евпатием о возможной женитьбе.

Сын краснел, отнекивался, что-то невразумительно мычал.

Потом выдавил из себя:

– Батюшка, я – княжеский дружинник. Наша доля, допрежь всего, отчину стеречь от ворога.

– То добре, сынка, витязи земле Рязанской всегда были нужны и нужда в них никогда не иссякнет, – выразительно отвечал Лев Гаврилович. – Мы защищаем землю нашу, нашего князя, наши дома. А ещё за спинами нашими остаются семьи – дети, жены… Вот что крепко привязывает нас к родной земле, сыне. Вот что составляет святую основу каждого рязанца, каждого русича. Подумай об этом, крепко подумай…

И Евпатий стал думать. Он привык верить каждому слову батюшки, но о скорой женитьбе вспоминал только тогда, когда из воинских будней возвращался домой.

Но вскоре произошло событие, заставившее молодого воина иначе посмотреть на весь окружающий мир…

Княжение Ингваря Игоревича было достаточно тихим, но все понимали, что тишина эта обманчива и вскоре грянут неминуемые события. Потому княжеская дружина прирастала и числом и уменьем, потому всё время кликали охочих людей из посадских, которых два раза в неделю-седьмицу натаскивали в ратном деле, создавая дружинный резерв. Потому именно в княжение Ингваря Игоревича стольный град решили сделать неприступной твердыней, безопасным центром одного из важнейших торговых путей.

Дело в том, что верховье реки Прони, впадающей в Оку, близко подходит к верхнему течению Дона. Рязань замыкала собой водный торговый путь от междуречья Оки и Волги к берегам Сурожского (Азовского) моря.

Вопрос укрепления города носил стратегический характер. Половецкие набеги случались часто, нередко кочевники доходили до стольного града. И хотя взять его было делом непростым – Рязань стояла на возвышенном берегу Оки, – но стены её обветшали во многих местах, а кое-где пришли в полную негодность. Их необходимо было частью подновить, частью соорудить заново, увеличив при этом число городских ворот, в связи с расширением столицы княжества на все стороны света. Пока что они располагались только вокруг кремля: Водяные, Серебряные, Спасские и Подольские.

Рязань хорошела теремами и усадьбами, число каменных Божьих храмов тоже возрастало. Со времени отделения Рязанской епархии от Черниговской появился ещё один – Спасский собор, над созданием которого трудились смоленские зодчие. Он стал ещё одним украшением града. Это было крестовидное здание с тремя полувыступами – апсидами. Верхнее перекрытие, на котором был запечатлён лик Спасителя в небесах, поддерживали четыре столба.

Его красота и великолепие стали значительным подспорьем для самоутверждения рязанского князя, прославления его богатства и могущества. Именно рядом со Спасским собором расположился княжеский дворец.

Возведённый ранее Борисоглебский собор сделался местопребыванием епископской кафедры, которая стала так и называться – Борисоглебская.

Успенский собор в южной части города был немного старше вышеупомянутых и предназначался для простых людей.

Так Рязань постепенно обретала свою христианскую душу.

В Спасском соборе молился и выстаивал службы рязанский князь Ингварь Игоревич с родственниками, но в большие праздники на торжественные богослужения неизменно приглашались ближайшие бояре и воеводы с домочадцами.

…Была середина зарева-августа 1218 года.

Совершалась Божественная литургия в честь Успения Пресвятой Богородицы.

Собор был полон. Впереди стояли князья Ингварь Игоревич и Юрий Игоревич со своими домочадцами.

Далее располагались ближние бояре и воеводы. По случаю великого праздника приехали из Переяславля, Неринска, Ростиславля, Льгова, Дедославля, других городов Рязанщины: православную веру истово блюли все поголовно.

В боковых притворах толпились гости-купцы и выборные посадские ремесленники, для которых приглашение в Спасский собор было великой честью.

Коловраты стояли сразу за княжеской свитой.

Евпатий откровенно скучал, церковные службы его утомляли, они заставляли отрываться от службы воинской, которую молодой витязь почитал самым необходимым делом всей своей жизни.

Он разглядывал белокаменные стены, увешанные большими и малыми образами с лампадами при них, а то бездумно смотрел на пол, состоящий из цветных неполивных кирпичных плиток розового и голубовато-зеленого оттенков.

…И вот под густой бас благочинного настоятеля собора отца Аникея, который заполнял собой всё внутрисоборное пространство, Евпатий ощутил на себе нечто… Подобно толчку в сердце, или уколу ножа – быстрый взгляд девичьих глаз, наскоро брошенный из-под тёмного, вышитого золотыми нитями плата.

И как-то сразу сделалось жарче… Острее запахло ладаном, живее ощутилась духота многочисленных горящих свечей. Звонче воспарил, выбираясь на небесную высоту, глас церковного хора.

«Ишь, какая востроглазая, – подумалось Евпатию. – Смелая какая! Прямо-таки оцарапала».

Он знал, что рядом семейство воеводы Кофы: сам Данила Данилович, его чада и домочадцы, а также младший брат Вадим Данилович сурово крестились и преклоняли колени, когда требовалось. Стало быть, воеводская дочь.

Выйдя из собора, стал ждать, уж очень хотелось увидеть обладательницу такого пронзительного взгляда.

Елена задумчиво шла чуть позади всего семейства. Она просто шла, а ему казалось, что это плывёт над твердью земной сама Богородица, спустившаяся с небесных чертогов. Высокая, ладная, сильная, казалась она ему воплощением женственности и красоты.

Покрестившись на врата собора, нежданно повернулась в ту сторону, где стоял молодой дружинник. Их взгляды встретились…

«Лада ты моя, – подумал Евпатий, – единая на всё житие».

«Витязь ты мой, – отвечал взгляд Елены. – Долгожданный».

…За воинскими буднями краткая встреча у собора стала казаться чем-то заоблачным или приснившимися, но глаза девичьи звать и манить не переставали, а укол в самое сердце был настоящим, и Евпатий временами его ощущал, особенно ночами.

Ворочаясь под медвежьей шкурой в гриднице, пытался соображать, что бы значило его нынешнее состояние, совсем ни на что прежнее не похожее.

А в голове торжественно и грозно звучал голос дьякона Спасского собора: «В рождестве девство сохранила еси, во успении мира не оставила еси, Богородице, преставилася еси к животу, Мати сущи Живота, и молитвами Твоими избавляеши от смерти души наша».

Покосившись на лежащих рядом дружинников, Евпатий забоялся, как бы они не услышали то, что сейчас слышит он. Потом встряхнулся, подумав, что слышать они не могут, всё это в его голове. В самом деле – сотоварищи сладко спали, кто-то похрапывал, кто-то густо храпел.

А вот молодой дружинник утратил и покой и сон.

В один из дней ревуна-сентября, приехав из сторожи в Диком поле, Евпатий явился домой, дабы попариться в мови и отдохнуть под отчим кровом.

Переступив порог горницы, перекрестился на образа, поклонился родителям.

Матушка Надежда обняла сына, поцеловала в голову и торопливо перекрестила макушку, всплакнув при этом.

– Больно рано ты возвернулся ныне… Что там в стороже? – грозно спросил Лев Гаврилович.

– Пока тихо, батюшка, но я чаю, тишь эта невразумительная и шаткая.

– Отчего ж?

– Видели на той стороне костры многочисленные, коих прежде не случалось.

– И что с того, что костры? Степняки жгут, а мы бойся?

– Я чаю, сами степняки чего-то опасаются, батюшка.

– О как! – воскликнул Лев Гаврилович. – Князю поведали?

– Савватий поспешил.

– Ладно, иди с сестрой обнимись да Меланьюшку почемокай.

– Сестрица! – обрадовался Евпатий. – Здравствуй, милая! А где маленький цветочек?

– Только что заснула, всё капризничала… Зубки режутся у нас.

– Ох ты! Большая становится уже.

Осторожно открыл дверь и заглянул в светёлку.

– Спит… Почто сама, где твой Дивей?

– В Новый город подался с товаром…

– Тяжек хлеб его, как погляжу, отдыха не ведает в набивании мошны.

– Евпатий, – строго сказал отец. – Всякому своё. Кто отчину бережёт, кто товары стережёт. Не для всякого меч в руке хорош, кому и мерило сойдёт.

Любомила вздохнула озадаченно – она знала: брат считает, что всякий рязанец мужеского пола должен непременно быть воином и защищать землю от ворога внешнего, а уж потом кем захочется. А её муж Дивей – купец в третьем поколении, удачливый купец, весь в своего отца Звягу. В своё время батюшка решил, что породниться с богатым гостем Звягой, который часто бывает в заморских странах, хорошо. Евпатий был недоволен, но против родителя сказать не решился, однако Любомилу всякий раз вышучивал. Вот и сейчас не удержался, но сестра не обижалась, только сокрушалась всякий раз, что её суженый не воин.

– Евпатя, что скажу тебе, – прошептала на ухо, когда отец вышел в горницу.

– Что за таинство? – удивился брат.

– Днесь встретила дочь воеводы Данилы Данилыча Елену… О тебе спрашивала, где ты да что ты. Я сказала, что который день в стороже обретаешься. А она лишь вздохнула и далее пошла. Ох и ладная девка! Боевая такая! Говорит, сама бы взяла меч, будь отроком, да в сторожу с тобой поехала.

– И впрямь боевая девчонка! – ответил он, чтобы только ответить, и разом почувствовал, как радостно забилось сердце, как захлестнула всё его естество тёплая волна.

– Ой, Евпатя, а ты покраснел! – воскликнула Любомила. – Знать, люба она тебе?

– Сестрица родная, – прошептал Евпатий. – В целом свете ничего не страшусь, окромя гнева Божьего да немилости родительской… А при мыслях о ней робею, как служка монастырский пред ликом Спасителя. Прямо напасть какая-то!

– Да не напасть это, а – лада она твоя, искра Божья. Не страшись… Я знаю, что это такое, хоть и молодше тебя на два лета, а мы, бабы, в этом большее разумение обретаем и пораньше вас. Вот и Дивеюшка мой тако же робел и краской покрывался, хотя и не дружинник. Люб ты ей, верь мне, брате. Глаза её, что в зеркале венецианском, что в отражении воды, истину твердят: люб.

– Не серчай, сестрица, за Дивея, это я так, без злобы, – сердечно повинился перед сестрой. – Ведаю, что отчине нашей потребны и воины, и купцы, и землепашцы.

– Я не серчаю, брате, – ответила Любомила. – Да и он, мой супруг, почитает тебя, а над своим званием купецким и сам иной раз посмеивается.

– Ин ладно! – отвечал Евпатий. – Доскажи о Елене. Ране-то её и не видно было.

– Шестнадцатая весна минула девке, – говорила сестра. – Соблюдалась и грамоте училась в монастыре под Муромом. На днях только возвернулась под отчий кров.

– Евпатий! – раздался голос батюшки. – Зайди в горницу.

Лев Гаврилыч стоял у дубового стола и разглядывал большой кусок пергамента, на котором были изображены рязанские и владимирские земли, а также небольшой кусочек территории Дикого поля.

– Не дописал иконописец, – в сердцах произнёс Коловрат-старший. – Покажь, где огни наблюдались?

Евпатий всмотрелся и пальцем, не касаясь пергамента, указал в юго-восточном направлении.

– Здесь, батюшка, и чуть глубже…

– Пообвык не тыкать пальцем в сию драгоценную роспись? Хвалю! За наблюдательность тоже. А вот за то, что возвернулись, не прознав, что в степи происходит, за то похвалить никак не могу. А вот, будь князем либо воеводой твоим, подверг бы наказанию…

– Батюшка, ты для меня выше любого воеводы, выше князя. Прикажи, и я немедля отправлюсь…

– Остынь, сыне, тем другая сторожа озадачится. Сбирайся в мовь, попарься да отдохни.

Евпатий шагнул к порогу горницы и застыл. Весь его облик излучал робость и нерешительность.

– Батюшка…

– Чего?

Лев Гаврилович пристально всматривался в карту.

– Ступай, сыне, мне недосуг.

«Ладно, – думал Евпатий, – нынче и впрямь недосуг… Спросить бы её прямо и без утайки, люб я или нет… Коли люб, и сватов засылать можно. А коли не люб?.. Такого быть не может. Ну уж случись такое, уеду на самую дальнюю южную заставу, стану смерти искать».

Данила Кофа, так же как Лев Коловрат за воинскую доблесть, был пожалован воеводой Дедославля рязанским князем Романом Глебовичем. Своих детей, а их было четверо, любил без памяти. И если к трём сыновьям относился как к будущим воинам – с излишней придирчивостью и строгостью, – то единственную дочь Елену баловал как мог. Но дочь взрослела, её ждала обычная участь женщины тех лет – жены и матери, однако Данила Данилович решил, что Елена должна овладеть грамотой и отправил её в муромский Покровский монастырь, где обучались дочери князей и бояр.

Отдавали в монастырь девчонку-замухрышку, а забирали уже взрослую девушку – высокую и ладную.

Её красота и стать настолько поразили сопровождавшего боярина Жидислава Путятича, что он тем же вечером пал в ноги Даниле Даниловичу с воплем:

– Отдай мне Елену в жёны! Жизнь без неё не мила!..

– Куда тебе? – подивился воевода. – Ты ж ростом вдвое меньше её. Будешь рядом, аки репей у малины.

– Не смейся, Данилыч, мой рост – в корень.

– Не хочу неволить единственную дочь, – сказал Кофа, как отрезал. – Сама пусть скажет, кто ей станет люб…

Однако, смягчившись, обещал подумать.

После того как Елена приметила в соборе Евпатия Коловрата, она так же потеряла и сон и покой. Влюбилась без памяти, с первого взгляда. Да и батюшка не единожды сказывал про воинскую доблесть и Льва Гаврилыча, и его сына Евпатия, тем самым ставя пример собственным сыновьям.

Воображение Елены рисовало огромного русоволосого богатыря с улыбкой ребёнка. Таким он и оказался. И был стеснительным, как ребёнок. Как он покраснел, когда их взгляды встретились!..

А однажды она, промаявшись почти до утра без сна в своей девичьей светёлке, нежданно заснула, ей приснился сон. Высоко-высоко, из-под самых Божьих небес она принимает на руки израненного стрелами супруга своего, мгновенно залечивает все его раны, и он улыбается ей… И Елена поняла, что это судьба.

Проснувшись, она едва сдержалась, чтобы не закричать. Но всего лишь позвала няню и попросила подать воды.

Данила Данилыч намекнул как-то, что бравый боярин жизни без неё не мыслит.

– Кто? – спросила Елена.

– С кем тебя из Божьей обители забирали – Жидислав Путятич.

– И думать забудьте, батюшка, – устало ответила Елена. – Не будет этого. Другой люб.

– Вот как? – удивился Данила Данилыч. – А не скоро ли? Едва из обители возвернулась… Кто же это?

– А сами не ведаете?

– Неужто Евпатий?

– Он. И мне без него жизнь не мила… Это Божий промысел, батюшка.

– Наталья! – позвал жену. – Доченька-то наша повзрослела… Теперь сватов станем ждать.

– Лучше Евпатия мужа ей не сыскать, – ответила матушка.

– И ты уже знаешь?! Все знают, одному мне невдомёк.

– Глаза пошире отвори, – посоветовала мужу.

Двор воеводы Данилы Кофы был тоже на Подоле.

Обычно Евпатий проезжал мимо, не обращая внимания, ну двор и двор, каких здесь много.

Но следующим ранним утром, собравшись на службу в детинец, он краснел непривычно, заранее зная, что проедет мимо дома, в котором живёт Елена.

Верный мечник Найдён ждал у крыльца, чалый жеребец Евпатия уже был осёдлан.

Вот и частокол ограды Кофы, за которым дорогой его сердцу дом. А у ограды…

Сердце Евпатия зашлось в стуке, в голове помутилось, едва с коня не свалился.

У ограды Елена в красном сарафане и синем платке, рядом нянька.

Всадники склонили головы, желая здоровья женщинам.

– Евпатий! – услышал он и тут же остановил коня.

Она подошла близко и, взявшись за стремя, тихо сказала:

– Коли я тебе люба, шли сватов…

И вместе с нянькой они скрылись за воротами усадьбы.

– Ох и лихая! – восхищённо произнёс Найдён. – За такой в огонь и воду… Евпатий, – осторожно позвал застывшего друга. – Ты вживе?

Евпатий очнулся и решительно повернул коня назад.

– Куда? – закричал Найдён.

– За благословением матушки и батюшки, друже!

В листопаде-октябре и свадьбу сыграли.

Это был пир на весь мир, и гуляли на нём, как равные, и князья рязанские, и бояре хитрые, и воеводы лихие, и дружинники смелые.

А уже через положенное время одарила Елена Даниловна супруга своего первенцем, и назван был он именем Александр.

Тайная княжеская служба

В один из дней месяца травня-мая 1219 года воеводу Льва Гавриловича Коловрата вызвали в княжеский терем.

В горнице был рязанский князь Ингварь Игоревич и правитель Пронска Юрий Игоревич.

Братья ценили воеводу.

Ингварь Игоревич, увидя вошедшего, пошёл навстречу. Весёлые, слегка раскосые его глаза глядели тепло и радостно.

Одет в синий кафтан, который немного скрывал полноту стареющего князя, бархатные штаны и красные булгарские сапоги.

Юрий Игоревич был в лёгком малиновом полукафтанье.

– Доброго здоровья, государи мои!

– Будь здрав, Лев Гаврилыч!

Ингварь Игоревич обнял за плечи и усадил на дубовую скамью, несмотря на возражения, со словами:

– Много лет нам честно служишь – достоин!

Ярко светило солнце сквозь окна, пахло травами, к балкам крепились пучки, запах которых был знаком с детства, такие он собирал с матушкой Меланьей.

Защемило внутри.

– Пригласили мы тебя, воевода, по важному делу, – начал разговор Юрий Игоревич.

Он подошёл к едва приоткрытому широкому окну, открыл настежь, по-хозяйски посмотрел во двор.

Два дружинника пробежали мимо, спеша по делам службы, слуги выносили просушиться всякую рухлядь.

Смерды спешно несли кули со снедью в кладовые, а со стороны кухни пахло вкусно и приятно. Тут же суетились голуби, деловито воркуя и беспрестанно клюя что-то. Невдалеке, алчно поглядывая в сторону голубей, возлежал огромный кот, обретавшийся у княжеской кухни.

Прямо над окном свисали гроздья белой сирени, левее цвели черёмуха и яблоня. Запах стоял дивный-предивный.

И это был запах детства.

«Сколь славны дела Твои, Господи! – с восторгом подумал Коловрат. – Сотворил же лепоту такую! Аж голова кружится от запаха и прелести».

Как истинный воин, проведший всю жизнь в железных доспехах и на коне, он особенной, какой-то больной любовью любил русскую природу.

«Ах, не совался бы к нам никто из ворогов, так и мы б никого не трогали. И какова была бы жизнь наша – в хлопотах да хозяйствовании. Вот всегда бы так – просто смотреть, дивиться и восторгаться, и никаких тебе сечей, стычек, крови…»

– Говаривают, как выдал дочь замуж за Дивея, сына Звяги, сдружился со многими нашими и заморскими гостями? – спросил князь Юрий.

– Истинно так, княже.

– Они ведь бывают во многих краинах, много видят. Что сказывают?

– Случается, – замешкался Коловрат. – Я не возьму в толк…

– Спрос таков для большого дела надобен, – упредил князь Ингварь. – К примеру, о чём вечор шла речь в Звягиной усадьбе?

– Как обычно, хвастали гости, что за что взяли и почём отдают. Скука мне с ними… Был новгородский гость Никодим, вот тот горько сетовал, что ныне проездом через Ливонию ведают немцы-меченосцы и дорого берут.

– Довоевался полоцкий Владимир, – горестно произнёс князь Юрий. – И сам сгиб, и дело упустил…

– Латинцами ныне заселена Ливония, – подтвердил Лев Гаврилович. – У Новгорода и Пскова под боком. И думается мне, государи мои, – он с прищуром посмотрел на князей, те согласно кивнули, – что вскорости немцы попрут на русские земли.

– Отчего мыслишь так? – спросил Ингварь Игоревич.

– Ливония – не Русь, под немца легла вроде бы по доброй воле… Вы сами сказали, что полоцкий Владимир Володарович довоевался. А чудь всякая уходит из Ливонии в Новгородчину. Земли остаются меченосцам, вот и возгордившись непомерно, могут прельститься якобы лёгкостью задачи.

– Высоко взметнул свой крыж римлянский папа, – веско сказал князь Юрий. – Далеко хочет распространить, да пока что руки коротки.

– Через Ливонию он их уже удлинил, – осторожно заметил воевода. – И туда попёрли всякие рыцаришки со всех полуночных стран, стало быть, с русичами воевать. Ну а для чего иначе? – заметив неверие в глазах князей, веско добавил он. – У нас-де вера неправедная, а ихняя куда как хороша! Только шиш им! Бивали мы их, и не единожды. Бахвальства в них много, а истинной доблести мало.

– А вот это уже серьёзно! – воскликнул Ингварь Игоревич. – Откуда такие сведения?

– Да всё от новоградского Никодима.

– Вот что, Лев Гаврилыч, – решительно сказал князь Юрий. – Поговори с этим новоградцем подробнее, затем всё изложишь нам.

– Отныне новины такие и подобные им следует знать доподлинно.

Лев Гаврилович опешил.

– Государи мои, я и не вникал толком…

– Мы решили, что такие новины могут быть нам полезны, – заявил Ингварь Игоревич. – Живём ведь с краю земель русских, а то, что приключилось рядом, может коснуться нас рано или поздно. Смотря как оценивать возможную угрозу. Смекаешь?

– Я-то смекаю, но в толк не возьму, каким образом всё это касается меня – боевого воеводы.

– Прекрасного воеводы, опытного, умного и смелого воина, – похвалил князь Юрий. – Потому и решились мы доверить тебе новую службу.

– Довольно тебе уж с дружинниками вожжаться.

Князь Ингварь положил ему руку на плечо.

– Мы решили заново учредить тайную княжескую службу… Была такая при нашем пращуре Ярославе Святославиче – первом рязанском князе.

Он вздохнул с сожалением.

– Вот и получается, что новое – это хорошо забытое старое. Эх, ранее бы её возобновить, а то окромя дальних сторож!.. – Он махнул рукой, внезапно замолчав.

Юрий Игоревич продолжил:

– Дело тайное, дело многотрудно, и возглавить его надлежит тебе.

Коловрата будто кто ослопом по голове огрел, в глазах потемнело.

– Государи мои! – прошептал горячо. – Да какой из меня прелагатай (соглядатай)?! Я – воин, я всю жизнь свою посвятил служению вам в бранях да на сторожах!

– Ворога бить сподручно и должно, коль он проявится, – мягко перебил его князь Ингварь. – А ежели нет? Шпыни по землям нашим разгуливают, знают о нас всё, сказывают обо всём неприятелю, а мы их не ведаем… Каково?

– Потому и доверяем тебе новую службу, – твёрдо сказал князь Юрий. – Ранее делом таким занимались дозорцы дальние да гости, по доброй воле служившие Рязани-матери. У Василька Константиновича прелагатаями руководит друг твой Александр Леонтьевич Попович. У киевского Мстислава, опять же, твой старый знакомец – воевода Иван Дмитриевич. Оба – опытные ратники. Стало быть, дело стоящее и нужное отчине… Махать мечом оставь молодшим, у них лучше получится. Ныне головой послужишь…

– Зря вы так, князья честные, – насупился Коловрат, – я ещё…

– Прости, Лев Гаврилыч, речь о том, что в этом деле твой главный меч – опыт, смекалка и ум, – улыбнулся князь Юрий горячности воеводы. – В древние времена Игоря да Святослава разведка была головой всего войска: прежде чем в бой идти, про неприятеля выведывали всё – направление движения, численность войск, цель наступления… Вот мы и хотим всё это поставить на должную основу. В средствах тебя никто ограничивать не станет – дело государственное.

– Им заниматься, – добавил князь Ингварь, похлопав по плечу Льва Гавриловича, – добрая голова нужна, воевода, а она не у всякого ратника имеется, иному силы да умения быстро повиноваться хватает. Мудрость опять же…

Он тяжко вздохнул, прижав правую руку к левой стороне груди, и присел в кресло.

– Мудрость, Лев Гаврилыч, есть потреба ума, а не сильных рук. У иного она ещё в молодшем возрасте проявляется, у кого-то попозже, кого-то и вовсе стороной обходит. А вот мудрость в сочетании с силой даёт нам и бояр и воевод, стало быть, людей, подобных тебе, которые могут делом руководить. Помню рассказы стрыя нашего Святослава Глебовича о тебе в первом бою…

– Где уж там! – махнул рукой Коловрат. – Вспомнить совестно.

– Ан нет! – твёрдо возразил рязанский князь. – Стыдиться нечему. Ты ворога не устрашился, проявил зрелую храбрость. И далее, уже в составе дружин, воевал не токмо руками, но и головой.

– Теперь голова твоя, твой опыт, умудрённый годами, понадобились нам, – добавил Юрий Игоревич, с тревогой взглянув на брата, тот махнул рукой, мол, так и есть. – И подручные твои должны быть под стать тебе… Кто-нито есть на примете?

Коловрат поник головой, понимая, что всё решено и ему остаётся только покориться княжеской воле. Да и дело, если вдуматься, взаправду наиважнейшее.

Он вздохнул.

– В первую очередь Вадим Данилыч Кофа – голова и лихой воин! Греческий и половецкий разумеет.

– Знатно! Будешь примечать тех, кто в иноязычной речи силён. Евпатия своего не думаешь привлечь? Тоже ведь греческий ведает, – полюбопытствовал Ингварь Игоревич.

– Молод, – ответствовал Коловрат. – Да и в иноязычной речи не так уж силён… Пусть в ратях прославит себя, опосля поглядим.

– Молод? Так Вадим Данилыч всего на пяток годков постарше. Да и в боях Евпатий показал себя удальцом.

– Молод, – повторил Коловрат. – Пусть воином остаётся покамест.

– Брате, как мыслишь, не засиделся ли Евпатий в дружинниках? – нарочито громко поинтересовался Юрий Игоревич.

– Думаю, достоин возглавить десяток бойцов.

Так Лев Гаврилович стал воеводой тайных дел при рязанском князе, а его сын Евпатий – десятником.

Тайная княжеская служба расположилась в Межградье, неподалёку от Подольских ворот. Место удобное, рядом со Средним городом и княжьим дворцом.

Этот обширный амбар, обнесённый высоким частоколом, рубили из массивных берёзовых стволов. И первоначально предназначался он для хранения всякой княжеской рухляди: мехов и тканей, одежд и обуви, также различного ратного вооружения – кольчуг, панцирей, мечей, луков и арбалетов, – всё для даров союзным князьям и нужд посольских: Рязанское княжество поддерживало торговые отношения с восточными странами по Великому Волжскому пути, с Византией, Болгарией.

Изначально место это задумывалось как тайное, хорошо охраняемое. Систему постов и секретов оставили прежнюю, но значительно усилили.

Бережению рухляди отвели помещение в самом княжеском детинце, а в этом теперь формировали маршруты сторожей, беседовали с богатыми купцами (гостями), отправляющимися в иноязычные страны; испытывали тех, кто изъявлял желание стать прелагатаем; выслушивали донесения вернувшихся…

Внешне всё выглядело обыденно: амбар как амбар. Только на втором этаже Лев Гаврилович распорядился прорубить несколько окошек.

– Не в темнице же, – сказал при этом. – С ясным солнышком завсегда веселее…

Добавим, что доступа сюда не имели даже многие из высоких рязанских бояр.

Сыну Лев Гаврилович сразу сказал: – Князья радели за тебя, мол, Евпатия тоже надобно пристрастить к тайной службе…

– А ты, батюшка? – с надеждой спросил Евпатий.

– А я сказал, мол, рано, мал ещё да зелен. Мечом размахивать да сулицу метать способен, а на что другое пока что негож.

Евпатий насупился, лицо стало покрываться красными пятнами, на глазах выступили непрошенные слёзы.

– Батюшка… – прошептал умоляюще.

– Пошто посуровел да слезьми налился? Нешто лука объелся? А? Матушка, глянь, наш отпрыск родительским решением недовольствуется.

Лев Гаврилович подошёл к сыну, взял перстью за подбородок и чуть потянул вверх.

– Зри мне в очи, сыне, – сказал властно. – Желаю, чтобы запомнил ты на все времена едину истину: не мы в отчине нашей, но она в нас самих. И службу ей нести способно там, где ты более всего надобен.

– Да, батюшка, – кротко отвечал Евпатий.

– Ты в половецкой речи превзошёл? Сможешь на языке том поганом поговорить с Вадимом Данилычем?

– Ну… так…

– То-то и оно, что так: с пятого на десятое. Понимаю, превзойдёшь… Но превосходить поганую речь половецкую надобно уже нынче! Она для нас, рязанцев, должна стать второю родною, покуда мы с нехристями этими граничим! И греческому языку следует поучиться у братки своего Дементия, который в нём доподлинно искусен. Зачем? Не ведаю! Вадим Данилыч крепко бает на нём, друже мой Олёша Попович шибко любит книжную премудрость всяческую, в том числе и греческую. Стало быть, и сын мой тоже должен язык тот свистячий осилить всемерно.

Он передохнул немного, присев у большого стола и пригубив кваса из ковша.

– Вот тогда и подумаем о тайной княжеской службе, – продолжил неспешно. – Помни, дитятко, лучших сынов рязанских буду сбирать. Лучших! Одним из лучших и надобно сделаться. Да, десятком ты правишь разумно, Дикое поле ведаешь, хоть частями, но ведаешь. Но ты пойми, сыне, что в нём надобно, как в избе своей, по всем её углам, чтоб никакая сволота поганая тебя перехитрить была неспособна!.. Верую, свято верую в то, что станешь ты и сотником, и воеводой, ещё и место моё займёшь. Ты – плоть от моей плоти и кровь от моей крови… И помни, что не будь меня, не было бы и тебя.

Он рассмеялся по-доброму, приобнял сына, потом похлопал по плечу, со словами:

– Покамест место твоё с твоим десятком… Ступай.

Евпатий воле родительской был послушен. Более того, с годами он всё яснее осознавал, до какой степени становится похож на отца: так же стремится к постижению воинского ремесла; так же рачителен и хозяйственен. Да и полюбил точно так же: раз и навсегда, верно и глубоко. Он искренне и горячо благодарил Вседержителя за то, что у него такой отец – и воинский начальник и родитель; над отцом – рязанский князь, над которым лишь матушка-Рязань да Господь Бог. И все они составляют единое целое, имя которому – русская отчина.

От природы обладая острым умом, умением самостоятельно принимать непростые решения в сложных положениях, Лев Коловрат тем не менее к воплощению замысла князей приступил с осторожностью. Да и дело было непростым, со множеством всяческих закавык. Теперь даже общение с заморскими гостями-купцами стало необходимостью. А когда свои торговые люди отправлялись в дальние страны, каждого лично просил смотреть во все стороны, примечать и запоминать либо записывать в тайный пергамент.

Нынче в его ведении находились и все рязанские сторожевые заставы. Он решал, где усилить, сколько людей куда послать, посылать ли вообще.

Чем больше Лев Гаврилович ведал разведкой, тем больше начинал понимать всю важность и необходимость такой службы. Вскоре поступление различных сведений из дальних сторон наладилось. Он теперь знал, что творится внутри русских княжеств, ведал об истинных причинах того или иного недружелюбства князей. Аппетиты немцев-меченосцев, ляхов-католиков, равно как и литовцев-язычников, ему тоже стали ведомы, как ясен Божий день.

…Но вскоре все заботы пришлось отложить в сторону и сосредоточиться на вновь возникающей угрозе, имя которой «монголы». Слишком резво они разделались с Хорезмом, персидской армией, побили грузин, одолели союзных горцев с половцами и оказались в Диком поле.

Два десятка прелагатаев были засланы Коловратом в Ширванский Дербент, Асские (Кавказские) горы, половецкие владения и русские южные княжества. Но, когда ему довели истинное число отряда монголов, доподлинно выведали, что следом не движется и даже в нескольких днях пути не наблюдается большое войско, он засомневался в правильности приложения усилий.

Любое из шести «набольших» княжеств Южной Руси, учитывая дружину и ополчение, способно было выставить по тридцать – сорок тысяч ратников.

Другое дело, что о самом царстве монголов надо было разузнать побольше. На том и сосредоточил усилия.

Блюсти рубежи

Вадим Данилович Кофа вошёл в горницу и застал воеводу Коловрата склонившимся над пергаментом, на который были нанесены все русские княжества и ближние иностранные владения.

– Я здесь, Лев Гаврилыч… Что срочного приключилось?

– Днесь был у меня Добрыня Злат Пояс от Олёши Поповича…

– Сам Добрыня?! – восторженно вскричал Вадим Данилыч. Смутившись своей ребячьей пылкости, тут же добавил степенно: – Грядут новые заботы?

Лев Коловрат доверял своему молодому помощнику.

– Нет, скорее прежние, – ответил, немного подумав. – Однако с небольшими оговорками… Садись на скамью поближе к пергаменту.

Воевода Кофа повиновался.

– Долго беседовали мы с Добрынюшкой, вспоминали минувшее. – Лев Гаврилович вздохнул с глубоким сожалением. – но день нынешний и грядущий тоже не забывали. Как известно, разведкой в Ростове Великом ведает Александр Леонтьевич, вот через Добрыню он кое-что мне и передал. Зри.

Лев Гаврилович пододвинул карту ближе к своему помощнику.

– Север и запад наших рубежей покудова нехлопотен, но всю его выгоду с лихвой перекрывает треклятый юг и ещё более треклятый восток. Выросло в размерах княжество Рязанское, только поспевай от рубежа к рубежу.

Он осторожно указал пальцем в карту и сказал выразительно:

– Ныне вот это место становится кровоопасным! Это часть нашей отчины, которая врезается во владения мещерских князьков и мордовцев эрзя. С этой северной мордвой ныне хлопот не оберёшься. Их инязор (князь) Пургас заключил ряд с булгарами, что для нас туга великая, булгарам всё неймётся, мало их били…

– Булгары скоры воевать руками мордвы либо половцев, – справедливости ради заметил Вадим Данилович. – Всё на чужом кострище руки греет эта сволота бесерменская. Но с мордвой ранее особых хлопот не случалось.

– Ранее едины были они, сильны и спокойны. С нами дружить пытались. Ныне их единство завершилось, разбились на северных и южных, зовумых мокша, во главе с инязором Пурешем…

Лев Коловрат изрядно поморщился.

– Прости Господи, то эрзя, то мокша, то Пургас, то Пуреш!.. Клички какие-то собачьи, а не имена. Так вот, южные пошли на союз с государем владимирским Юрием Всеволодовичем и ныне будут служить добрым заслоном и от половцев, чтоб им пусто было, и от своих же эрзя. А у тех кулаки зачесались ровно после того, как на мордовских землях, у слияния нашей матери-Оки и Волги, государь владимирский заложил Новый град. На кой ляд ему понадобился град сей, я не разумею, но ныне из-за него разгорается весь сыр-бор.

– Пошумят и разбегутся, они бортники и пахари знатные, но воинство из них пустяшное, – сказал Вадим Данилович. – Более способны к татьбе.

– Их недооценивать нельзя, – ответил Лев Гаврилович. – На то мы у князя рязанского и несём свою службу, чтобы предусматривать возможное и учитывать невозможное. Посему количество сторож на востоке надобно усилить. Старшим там определи сотника Окула, многократно опытен и сведущ.

– Добро, Лев Гаврилыч, – отвечал воевода и хитро прищурился. – Мне блазится аль нет… Ты в отъезд собрался, что указания далекоидущие раздаёшь? А нельзя ли повременить с отъездом-то? Не ко времени.

– Ты мне ещё поговори, – пригрозил Коловрат. – Не меды распивать собираюсь.

– Прости, Лев Гаврилыч, – поёжился воевода Кофа и тут же взмолился: – Так уж растолкуй тогда!

– Монгольская угроза! – сказал Лев Гаврилович с пренебрежением. – Весь юг Руси великой вопит об этой угрозе. Дескать, вторжение, ратуйте… Дошло до того, что в Киеве князья собираются на совет, от Мстислава Романовича уже направлены гонцы во все русские города. От князя Мстислава Удатного тоже гонцы повсеместно разосланы, там кто кого опередит… Как дети, ей-богу! Ну, ежели серьёзная угроза внешняя, так и будьте мужами достойными, а их соперничество дитячьим остаётся…

Вадим Данилыч понимающе молчал.

– Ох и заведёт оно их когда-то в лес дремучий, – сердито продолжил Коловрат, но тут же поправился: – Судить-рядить княжеские распри нам с тобой не с руки, однако… Не думаю, что на княжеском совете будут какие-то неожиданности. Урядят собрать войско, пойдут на монголов, всяк сам по себе, станут пировать да добычей равняться.

– Чаете, великий князь владимирский на совете в Киеве будет? – улыбнулся Кофа.

– Навряд ли, один из владимирских полков пойдёт на Ливонию, совместно с псковским Владимиром и новгородским Всеволодом. Пусть потреплют меченосцев, а то они резвы стали непомерно. Да и не пойдёт Юрий Всеволодович в Киев, ведь его позвали как равного среди равных. А это ему равно нож в сердце.

Сказано было непонятно, то ли с сожалением, то ли с осуждением. А сам внимательно разглядывал место на карте, изображающее Ливонию.

– Господи! – вздохнув тяжко, продолжил Лев Гаврилович. – С тех пор как епископ Альбрехт, с благословенья папы Иннокентия, создал этот сатанинский орден, который они бахвалисто именуют «божьим», кто ж мог подумать, что он для русичей станет таким тяжким бременем?.. Ты только глянь, воевода, на этих бахвалов!

Он указал на карту с таким видом, словно «бахвалы» сей момент находились именно там.

– Для северо-западных земель тяжелее бремени не сыщешь. И ведь лезут со своим латинским крыжем, лезут везде и всюду. Ну на кой нам ихняя вера, когда у нас есть своя православная, – согласился Вадим Данилович.

– А ведь римский папа, заполучив ливонские земли, уже начинает смотреть и на русские княжества как на свою возможную вотчину, – задумчиво произнёс Лев Гаврилович. – Мол, ляхи тоже сперва крестились по византийскому обряду, а потом по латинскому… Прости Господи этих христопродавцев, у них даже крещение двойное! Отсюда и души их двойственные проистекают.

– Мы не ляхи какие-нибудь, у нас слово одно и вера едина, – подтвердил Вадим Данилович. – И у пап этих римских была возможность проверить нас на крепость веры. Надеюсь, ещё будет.

– Пытаться будут, конечно, – сказал Лев Коловрат. – Особенно там, где русичи в рубежах с католиками.

– Новгород и Псков, Галич и Волынь?

– И не только, сам знаешь, у нас весь запад и северо-запад в таких границах, стоит только глянуть на пергамент. Нахлебаемся вдосталь…

Лев Гаврилович рывком поднялся со скамьи, сцепив руки за спиной, дважды прошёлся вдоль горницы, что-то обдумывая, и только потом сказал воеводе:

– В Киеве сбирается совет княжеский… Почти что в то самое время и у нас близ Владимира станет проистекать совет русских витязей.

Воевода Кофа искренне удивился:

– Не понимаю… Слыхивать приходилось, но особого доверия к слухам тем я не питаю, ан вот что! Это у нас нечто навроде рыцарского ордена? И ты в нём, Лев Гаврилыч?!

– Да, Вадим Данилыч. Про то открываюсь тебе по надобности, не всем ведать с руки… А что касательно рыцарей западных с их сраными орденами, дружина витязей – это… – Он немного подумал и твёрдо добавил: – Это витязи-доброхоты, а не захватчики-насильники. Как-нито обскажу в подробностях, ныне времени жаль.

– Добро, Лев Гаврилыч, – серьёзно ответил воевода Кофа и по-отрочески восхитился: – Ох и завидки меня берут!..

– Какие твои годы? Воин ты доблестный, думающий, а не просто для замашек мечом.

– Спаси Боже, Лев Гаврилыч, твоё слово злато и мне дорого.

– К концу капельника-марта едем, – сказал Коловрат. – Недалече от Юрьева-Польского у Александра Левонтича есть городище на речке Гзе. Ты остаёшься главным. Евпатия беру с собой.

Он подошёл к столу, на котором лежали свитки, взял один из них.

– Вот она, грамотка от Олёши Поповича.

– Для пущей важности? Тебя же и враги и друзья в лицо знают.

– Русь велика, витязей много…

– Хотел бы и я когда-нибудь такой пергамент получить.

– Ещё успеется, получишь… Государю Ингварю Игоревичу и князю Юрию Игоревичу я всё уже изложил в подробностях. Они изъявили своё доброе согласие… Скажу тебе, Вадим Данилыч, как сродственнику, да и доброму другу.

Голос Льва Гавриловича помягчел и потеплел.

– Я-то ненадолго, ныне недужен, знать, отслужил своё в дружине витязей русских. А вот Евпатий там останется заместо меня… Сын теперь в ответе и за моё доброе имя, и за честь русского витязя.

– Елена затоскует, – осторожно заметил Вадим Данилыч.

– Елена – его опора и надёжный тыл, она супруга. – Лев Гаврилович улыбнулся. – Сильна она, ох и сильна! Сдюжит… Теперь внимай как можно шибче, запоминай каждое моё слово.

Коловрат обвёл открытой ладонью всю карту и сказал:

– В связи с тем, что в половецких степях появились эти самые монголы, их немного, но морока может приключиться, нам надлежит усилить меры безопасности. Кто его знает, возможно, где-то там недалече и большая орда кочевников тащится…

– Понимаю, Лев Гаврилыч, как ты сам говоришь, безопасность лишней не бывает.

– Вот именно! Нам с тобой должно блюсти рубежи княжества. Поэтому здесь, здесь и здесь, кроме тех, что для мордвы, надобно усилить сторожи. И в первую очередь на рубежах черниговских. Шли туда дополнительную сотню. В половецкое поле – людей в усиление. Всех держать до особого княжьего распоряжения. Каждодневно присылать гонцов для оповещения.

Уже через час по бревенчатой мостовой застучали многие копыта лошадей.

Десятки и сотни выдвигались по месту назначения.

Мятежная Рязань

Неизвестный летописец, сидя в холодной монастырской келье, освещённой только чахлой лучиной, старательно выводил буквицы:

«Беда пришла на рязанскую землю, ибо нет в ней правителя, а тати поганые набегают безнаказанно. И когда тому станет вершие, ведает только Господь наш Вседержитель да великий князь владимирский Всеволод Юрьевич».

Среди груд свитков, харатий и кусков папируса, в чахоточной пыли и монашеском убожии зарождалась мысль, которой суждено пройти через века и в первозданном виде сделаться достоянием потомков.

«В миру шумят жития: князья бранятся, смерды гнут хрип, всечасно творится зло и неправедные деяния; темнеет лик простого ремесленника и чёрного смерда от горестных трудов… Но летописцу надо свершать своё, ибо его немолчное свидетельство завещано самим Господом, давшим счастье постичь тайну нанесения словес на пергамент.

Кто поведает миру о землях русичей, кто без ущерба истине расскажет о её нынешнем и прошлом? А ведь нам так необходимо знать своё прошлое, каким бы горестным оно ни было. Ибо страна без прошлого – безжизненная территория, подобная телу без души.

Ушёл человек, как никогда и не бывало. Остался только холмик земли, прикрывший ту скорбную юдоль, в которую он спустился в последний раз, чтобы уже никогда из неё не подниматься… Что есть мы в своей убогости телесной, а что есть наша безмерная отчина? Да будет всегда над ней Свет Божий! И да прославится она во веки веков. Аминь».

В Древней Руси во всех монастырях был свой летописец, который записывал происходящее, порой следуя указке правителя, порой по своему собственному почину. И если бы все эти записи дошли до наших дней, мы могли бы иметь полную картину гораздо более древних лет, но увы…

Безжалостные пожары бесконечных человеческих войн, в горниле своём уничтожая бесценные рукописи времён, делают невозможным познание исторической истины, которую потом исконные враги Отечества пытаются всячески искажать и фальсифицировать в своих нечистых целях.

Прошлые пожары нынче отзываются незнанием и заблуждением соотечественников, равно как и злопыханием чужаков.

…Игумен Арсений покосился на тщедушного монашка, переломившегося в поклоне.

– Не мне, грешному, усердно так надобно кланяться, а Господу нашему, дабы вразумлял почаще… Лучше дело сказывай, Епифаний.

– Наказ твой выполнен, отец настоятель, сказание составлено.

– Велю: садись и чти.

Монашек присел на лавку за дубовым столом и развернул харатью.

– Чти с выражением, дабы всяк недочёт ясен сделался, ибо летописное то сказание вершится по указке самого князя рязанского Романа Глебовича, – назидательно произнёс игумен.

Богословской обители, расположенной от столицы княжества в двадцати пяти верстах вниз по течению Оки, исполнилось всего пять лет, а её основатель и бессменный игумен Арсений уже был почитаем всеми окрестными жителями за подвижника, чуть ли не святого.

В монастырь за последнее время несколько раз наезживали и рязанские князья. Пили из святого источника, дивились на кельи первых монахов, вырытые глубоко под землёй, истово крестились на чудотворную икону апостола Иоанна, писанную в Византии шесть веков назад.

Рязанскому князю и его братьям игумен пришёлся по душе: вёл себя уважительно, но с осознанием собственного достоинства, предначертанного высоким духовным званием, прописных истин не изрекал, но оставался интересным собеседником; золотых иконок на себя не вешал, крест на нём был обычный оловянный, ряса суконная. Сразу заметно, что о собственном благе игумен Арсений печётся менее всего. Даже его келья, расположенная в одной из построек, мало чем отличалась от братских, разве что была чуть подлиннее да украшена резными полками для книг и свитков.

– Отче, велишь починать? – тихо спросил монашек.

– Да, дитятко, починай, – задумчиво ответил игумен.

Он знал, о чём пойдёт речь, ибо сведения для летописания почерпывались со слов самого рязанского князя Романа Глебовича.

Его составление и запись были поручены Епифанию, которого за неуёмную жажду знаний и страсть к письму игумен Арсений прочил в монастырские летописцы.

– «Храни, Господь Вседержитель, Рязань-матушку и её богонравного князя Романа Глебовича! – торжественно начал Епифаний. – Ещё не простёрлась над рязанской украиной благодать христианской веры, а первый рязанский князь Ярослав Святославич, во имя Господа потерявший единородного сына Михаила, вступил в богопротивный град Муром с иконой пресвятой Богородицы. И укротились язычники и крещены были в водах Оки, яко кияне Владимиром Красно Солнышко во Днепре. И воды враз сделались небесно-голубыми и сияли многократно…»

История рязанских правителей была изложена подробно, ничего не упустил монашек, можно поощрить.

– Покудова довольно, – устало молвил игумен. – Хвалю за труд сей! Теперь поди, думать стану…

Епифаний вышел из покоев игумена окрылённый.

«Ишь ты, будто вырос на вершок и могучей стал, – по-доброму улыбнулся отец Арсений, – доброту исторгая, мы приближаемся ко Господу».

Это были слова преподобного Антония Печерского, которого Арсений считал своим духовным прародителем.

И в полной мере повторил его земной путь. Так же, как Антипа (мирское имя святого), горя желанием увидеть места земной жизни Иисуса Христа, посетил Палестину. На обратном пути принял пострижение на горе Афон, в том же монастыре, в котором обретался святой Антоний, с названием Эсфигмен (восточная часть Афонского полуострова), где прожил несколько лет в уединенной пещере, которую выкопал своими руками.

Арсений горел желанием духовного подвига. Русь полюбил издалека и только за то, что язычники избрали свет православия. Уроженец Никеи никогда не бывал в земле русичей, но именно там подвизался Антоний, именно туда нёс свет афонского монашества. И Арсений испросил благословение игумена Никифора отпустить его в Русскую землю, где «вера во Христа ещё непрочна». Он грезил созданием такой обители, которая могла бы сравниться разве что с Киево-Печерской, которую создал святой Антоний. Игумен благословил и подарил икону апостола Иоанна, написанную еще в VI столетии в Византии мальчиком-сиротой. Икона была удивительной, её краски, несмотря на прошедшие шесть веков, сохранялись яркими и свежими, а лик апостола выглядел настолько живым, что казалось, будто от него исходит сияние.

В сопутники Арсению игумен определил инока Андрона – огромного детину с пудовыми кулаками, однако кроткого и молчаливого.

В Киеве, после разговора с митрополитом Никифором II и епископом Черниговским и Рязанским Порфирием, Арсений отправляется в Рязанское княжество.

…Весной 1192 года в долину Оки, что на двадцать пять вёрст ниже стольного града, подальше от глаз людских, градов и весей, пришли два греческих монаха.

Места необжитые, с непуганой дичью, реками и озёрами – полными рыбы, лесами и рощами – изобилующими грибами и ягодами.

Подобно птичьему щебету услышал Арсений звук из чащобы, то звучал источник, исторгая из глубоких недр чистейшую влагу, и тогда понял, что лучшего места для обители не сыскать. Источник был дивен, вода в нём казалась прозрачно-голубой, порывами светилась издалека подобно пламени.

И уверовал Арсений в святость обретённого места!

И принялись монахи за дело, стали копать себе жилище на склоне холма, сплошь поросшего дубом, не зная дня и ночи.

Так было положено начало первому на Рязанщине Иоанно-Богословскому монастырю.

Постепенно к ним стали приходить люди: охотники, рыбари да бортники, ищущие Бога посадские, бежавшие от злых бояр смерды. Некоторые селились рядом, выкопав себе жилище в земле.

Когда число братии возросло многократно, решили поставить малый Иоанно-Богословский храм с малой же колокольней.

Колокол на неё прислал рязанский князь Роман Глебович. Он же отписал монастырю находившиеся рядом угодья с полями, озёрами и лесами.

…Немного забегая вперёд, скажем, что для Руси, в большей мере для Рязанского края, имя Арсения стало духовным знаменем, а жизнь его, целиком отданная православной вере, – примером для подражания. Таким же, как для него было имя Антония Печерского.

…Уместно вспомнить о том, что рязанский княжич Роман доводился зятем великому князю черниговскому Святославу Всеволодовичу. Подобное родство не волновало бы последнего ещё долгое время. Но, когда в княжеский детинец примчался взмыленный гонец с вестью о том, что половецкие орды заполонили всю Рязанщину и вплотную приблизились к границам Черниговского княжества, великий князь не на шутку встревожился. В его планы такое развитие событий не входило, напротив, он мечтал о том, что поможет зятю выйти из владимирской темницы, занять княжеский стол… И благодарный Роман будет ему во всём послушен на веки вечные. И земли рязанские станут едиными с черниговскими, как уже случалось в далёкой старине, явив всему христианскому миру государство невиданной мощи и богатства.

«И то – пора дать укорот этому владимирскому гордецу!»

Но пока войско владимирского князя является самым боеспособным и многочисленным, надо действовать хитро и разумно.

«Пора вызволять зятя, – лихорадочно думал князь Святослав. – Занесла ить нелёгкая к самому Большому Гнезду. В самое его гнездо. Тоже мне гнездо – двенадцать детей. У других поболее, и никто „большим гнездом“ не величает».

Уверенный в том, что только через зятя можно прибрать к рукам рязанские земли, великий князь черниговский срочно снаряжает посольство к владимирскому князю Всеволоду Юрьевичу, во главе которого становится Черниговский владыка Порфирий, а также игумен Елецкого монастыря Ефрем.

– Господом Богом молите князя освободить милого сердцу зятя родного! – слёзно просил владыку.

Епископ прищурился.

– Похвально твоё христианское милосердье, великий князь, – сказал он. – Но не поздно ли ты вспомнил за мужа дщери своей?

«Тебя забыл спросить, святоша ромейская!» – досадливо подумал Святослав, а вслух сказал как можно смиреннее:

– В самый раз, владыка! Время приспело, иначе Рязань на веки вечные ляжет под половецкие копыта, а там и нашим землям возникнет немалая угроза.

– Князь владимирский не попустит такого! – встрял игумен Ефрем.

– Уже попустил… Паче того, способствовал половецкому нашествию, Рязань обескровив.

– Он великий гордец, – ответствовал владыка Ефрем. – Станет ли слушать нас?

– Станет! – воскликнул князь Святослав Всеволодович. – Вы – особы духовные, и ваша власть самим Господом осияна! Вызвольте мне зятя. А Всеволоду скажите, мол, князь черниговский поможет ему и воинами, и конями, и снаряжением… Пусть и он не откажет в помощи, дабы одолеть поганых.

Всеволоду Юрьевичу стало лестно, он внял мольбам двух иерархов, ровно ничем не рискуя: Рязань всё так же оставалась под его высокой рукой.

А вот для княжича (теперь уже князя) Романа настала пора испытаний. Он должен был доказать всем, что способен стать опорой и мощью рязанских земель, он обязан выполнить отцовский завет…

Умирая, Глеб Ростиславич призвал его и сказал:

– Ухожу вот, сыне, в чертоги небесные. Заповедую не дать половецким грабителям овладеть хоть пядью рязанской земли… – Перевёл дыхание и продолжил: – Игорь и Святослав – твоя опора, на Владимира и Всеволода не надейся, отдай им Пронск, пусть сидят себе тихо. С муромским Владимиром заведи дружбу… – Поманил слабеющей рукой наклониться пониже и прошептал в самое ухо: – Силы копи, обрастай людьми верными, Рязань от Владимира вызволи. Успеешь – сам сделай, не успеешь – детям заповедай…

Вернувшись в отчину в 1179 году, князь Роман собрал всех охочих людей, свою дружину усилил черниговцами и владимирцами и пошёл против половцев. В ответ они яростно ощетинились конницей, завыли страшно, пугая недругов, но были мгновенно смяты, биты, изгнаны за пределы. На несколько лет южные рубежи княжества обрели устойчивый покой.

Рязань смогла передохнуть и заняться внутренним устроением. Князь Роман назначал воевод по городам, посадников и тиунов, обязав последних наипаче взыскивать подати. Насущная необходимость получения средств повлекла за собой желание перераспределить волости, а его попытка стала причиной конфликта между Романом и его младшими братьями Всеволодом и Владимиром, владевшими богатым городом Пронском. Причем в этом конфликте на сторону Романа стали братья Игорь и Святослав.

Союз старших Глебовичей поддерживал черниговский Святослав, всё ещё жаждавший возродить свое былое влияние на Рязань.

Младшие обратились с жалобой к великому князю владимирскому Всеволоду Юрьевичу, однако без особого успеха.

Отметим при этом, что страсть одного из младших Глебовичей – Владимира – к интригам передалась его детям, которые впоследствии не раз порушали покой родного княжества.

Братская распря продолжалась несколько лет при миротворческом посредничестве церковных иерархов и активном подстрекательстве извне. Выждав момент, великий князь черниговский решился выступить против владимиро-рязанских полков. Это произошло на реке Влене и закончилось для черниговцев плачевно.

Соглашение с Владимиром полностью изменило бывшие «добрососедскими» отношения между Рязанью и Черниговом. Не следует забывать и то, что там и там княжили близкие родственники. Возникли разногласия, происходили частые споры из-за границ, которые ещё толком не определили.

Ольговичи черниговские превратились в яростных врагов рязанских Глебовичей, а союзниками и друзьями стали смоленские Ростиславичи.

Положение вроде бы и сохранялось равновесным, более того, могло склониться в сторону рязанцев, но тяжкой ношей для них было то, что по церковной иерархии Рязань вместе с Муромом, Новгородом-Северским и Черниговом составляли одну епископию. То есть подчинялась Черниговскому епископу, который в свою очередь полностью зависел от милостей князя черниговского. Рязанцы всеми силами хотели освободиться от подобного влияния. Для создания самостоятельной Рязанской епископии требовалось согласие Киевского митрополита, а значит, и киевского князя. А это по возникшему тогда политическому раскладу оставалось лишь несбыточной мечтой.

В 1198 году рязанцам повезло два раза, они породнились со смоленскими князьями, Рюрик Ростиславич отдал свою дочь Всеславу за младшего Глебовича – Ярослава, а, будучи к тому времени киевским князем, заодно одобрил разделение Черниговской епископии, склонив к такому решению митрополита Иоанна.

В сентябре 1198 года первым Рязанским епископом стал игумен Арсений.

И это стало событием огромной важности. Независимость церкви – первый шаг на пути превращения неприметного городка в столицу великого княжества.

Ростов Великий

1

Александр Леонтьевич Попович в который раз за последнее время проснулся от собственного крика.

Удары сердца походили на глухой и частый стук лошадиных копыт, такой громкий, что оставалось лишь удивляться, отчего сердце не лопнуло совсем, раздавленное теми копытами; холодный пот выступил по всей плоти, а в голове длинно и раскатисто звучал набольший колокол…

Прижал к вискам ладони и так посидел немного, раскачиваясь взад-вперёд.

Постепенно, понемногу, по чуть-чуть дурнота стала отступать.

Посмотрел по сторонам: лавки, на которых, укрывшись овчинными полушубками, спят княжеские дружинники, по стенам висит оружие. Гридница.

Скупые лучи рассвета едва пробивались сквозь слюдяные окошки.

…Опять ему снилась гибель младшего брата Ивана в той злосчастной, злополучной Липицкой битве.

«За что, Господи? Почему?» – неведомо кого спрашивал Александр Леонтьевич, не надеясь получить ответ.

2

Повествуя о событиях того далёкого времени, рассказывая о городах средневековой Руси, нельзя не упомянуть Ростов Великий, в котором родился, жил и служил Александр Попович, ставший легендарным витязем ещё при жизни.

«Великим» град сей назвал великий князь ростово-суздальский Юрий Владимирович Долгорукий. Ох и богонравен был князь, ой христолюбив! Назвал-то, должно быть, в страстном порыве либо слукавил по привычке. «Великим» нарёк, но свою пышную княжую резиденцию из Ростова перенёс в Суздаль, вероятно, по острой необходимости, но и это лишь означало, что выбор городов в княжестве был обширен: Ростов – прекрасен и многолик, как зеркало венецианское, Суздаль по-русски бесшабашен и бесподобен храмами великолепными да монастырями цветущими.

Русь-матушка в те далёкие времена являлась страной городов. К концу XI века их было около девяноста, к концу XII века насчитывалось более двухсот. В первую четверть следующего, XIII века появилось ещё тридцать два…

Юрий Владимирович был истинным градостроителем и рачительным хозяином, укреплял старые, возводил новые: Переяславль-Залесский, Юрьев-Польский, Дмитров, Константинов, Москва и другие.

Подчеркну, что все эти крепости-поселения образованы в бытность князя Юрия Долгорукого правителем Ростово-Суздальского княжества.

Значение самого Ростова в этих окраинных землях действительно было великим. Это проявилось прежде всего в том, что в разное время градом управляли князья, чьи имена стали притчей во языцех древнерусской истории – это и молодой Ярослав, тогда ещё не «Мудрый», и князь-мученик Глеб.

Сын Юрия Долгорукого, старший брат Всеволода Большое Гнездо Андрей Боголюбский перенёс великокняжеский престол из Киева во Владимир, что повлекло за собой его дальнейшее развитие и упрочение: возводились новые храмы, крепости, гражданские сооружения. Одновременно стали меняться в лучшую сторону и значительно укрепляться города княжества, Ростов Великий в первую очередь.

Но пика наивысшего расцвета град достиг в годы правления Константина Всеволодовича, который родился в Ростове и очень его любил.

Тогда укреплённая часть города вместе с валом и рвом превышала сотню гектаров. Улицы и переулки были покрыты деревянным настилом. Территория вокруг Успенского собора – первого христианского храма на северо-востоке Руси – вымощена камнем.

В Ростове процветали ремёсла, торговля. Центр города украшал кремль, не в пример другим древнерусским городам, являющийся резиденцией Ростовских митрополитов с конца ХII века, когда Ростов, в своё время прославившийся «восстанием волхвов», стал епархиальным центром.

Вызывает восхищение и архитектура всей центральной части – с севера к кремлю примыкала Соборная площадь, с юга – Митрополичий сад. Здесь же располагался княжий дворец.

Гармонично во всех сторонах Ростова были расположены пятнадцать православных храмов и несколько монастырей, которые украшали город и составляли его духовную ценность и крепость.

Среди них Григорьевский затвор, являвшийся центром грамотности и просвещения. Здесь писали и переписывали православные, исторические и житийные книги, переводили иностранные. Велась огромная просветительская работа среди местных жителей: открывались школы, в которых учили грамоте не только боярских и купецких детей, но также детей ремесленного люда.

Здесь же располагалась княжья библиотека, в которой было собрано более тысячи томов. Некоторые привезли в дар от Царьградского патриарха, другие купили за огромные деньги – книги были дорогим удовольствием.

Великий князь Константин Всеволодович сам являлся просвещённым человеком: знал несколько языков, писал книги – богословские и философские. Летописцы его называли украшенным «всеми добрыми нравы», часто упоминали о его заботах в создании прекрасных церквей, которые он щедро оделял иконами и книгами.

Его замечательным продолжением стал сын Василько, в недалёком будущем русский святой, почитаемый как мученик, который тоже прославился и строительством храмов, и тем, что был «исполнен книжного учения».

3

О Липицкой битве было сказано так: «И восстал брат на брата, сын на отца, друг на друга! И лилась невинная кровь рекой, перекрывая и Гзу и Липицу. Бесчисленно побито русичей за престол владимирский в той ужасной сече. Око не может всё охватить, а ум человеческий домыслить избиенных. Звери зверьми, а не Божьи создания, именуемые человеками, сошлись в битве той. Раненых безбожно дорезали победившие и раздевали донага. Разве так поступают люди добрые? И где конец зверству людей друг над другом? И где окончание диким распрям?..»

…Летописец Успенского монастыря Макарий с утра маялся головной болью.

Проохав до обеда, поел чуток пареной репы безо всякого аппетита, а затем стал помогать собратьям-чернецам выскрести трапезную, надеясь, что голова уймётся, отвлекаясь от мыслей. Ан не тут-то было: болью, кажется, стал заполняться весь внешний мир.

Надрывно гудел колокол, разрывая череп изнутри, ему вторили малые и средние колокола: динь-дон, динь-дон, давя на барабанные перепонки; а в глазах стали прыгать небольшие чертенята.

«Изыди! – боялся Макарий. – Изыди прочь, вражий сын!»

И крестился многократно. Однако понимал, что крестного знамения недостаточно…

Чертенята отступили только после того, как Макарий с трудом приволокся к иконе Спасителя в главном соборе, свалился перед ней на колени и челом стал трескаться о кирпичные плитки пола.

«Охти мне, грешному, охти мне, окаянному! – трепыхался Макарий всем своим тщедушным телом. – Согрешил, оскоромился, блудяга, запахом жирным в постный день! Прости меня, Господи!»

Обращаясь душой и сердцем к Создателю всего сущего на земле, непрестанно чтя молитвы, через некоторое время почувствовал, что колокола литые в его пустой голове звякать немилосердно постепенно прекращают.

Ободрённый, прочёл ещё несколько раз «Отче наш», прислушался к совсем утихающим толчкам боли в затылке, лишь потом поплёлся в келью, многократно с надеждой оборачиваясь на икону Спасителя.

– В истинной вере спасение православного! – со значением подняв указательный палец вверх, прошептал Макарий. – Что нам ваши знахари? Изыди, антихристово племя, язычники окаянные! Спасение даёт лишь Всевышний.

В келье его ждали свитки, листы пергамента и писало, которым он володел, как добрый княжеский дружинник мечом и копьём.

Холодно. Сыро. Лампадка пред иконкой Богородицы едва теплится.

Макарий несколько раз перекрестился, переламываясь в глубоком поклоне.

Присел на скамью и вдруг услышал тишайшее шевеление высохших берёзовых веток, коими подметал пол в келье.

– А, это ты, Миша, – позвал серую мышку. – Выходи, не боись… Я припас крошек тебе хлебных, охти они и скусные!

Вынул кусочек холста, развернул, вытряхнул на ладонь содержимое.

– Тебе о-го-го как хватит! Это мне маловато… Да и к чему монаху еда? Поститься надобно чаще, сам Господь и воздаст…

Показалась острая мышиная мордочка. Принюхиваясь, приблизилась к человеку. Доверчиво ткнулась в лапти.

– Ай, молодца! – воскликнул Макарий. – Поешь, божья тварь.

Мышку он не приручал – можно сказать, что приручилась она сама. Как-то, свалясь в простуде сырым осенним днём, брéдя в полусне-полуяви, наткнулся он дланью на крохотный тёплый комочек. Погладил бережно… Придя в сознание, решил, что пригрезилась ему сия божья тварь. Но она вдруг появилась, вот так же, из-под берёзовых прутьев.

– Пока ты трапезничаешь, я вещать стану…

Высыпал крошки на пол, ближе к столу, потом прошёлся по келье взад-вперёд, что-то обдумывая, кашлянул пару раз и, выразительно подняв кверху указательный палец, жарко заговорил:

– Да, да, Миша… А я-то думаю, отчего ж Господь наградил меня ныне болью головной. Ан за гордыню… За вольнодумство и порицание сильных мира сего. Странные люди случились в обители намедни. Калики перехожие. А ранее в дружинниках княжьих состояли. Ныне кто в дружину возьмёт? Вот и перебиваются милостыней, кто без шуйцы, кто без десницы. А у кого и ноги нету. Больно мне за них, больно на неправедность мирскую. Оттого и укрылся я в Божьей обители, надеясь отойти от обид и страданий, но они и здесь настигают. Ибо мир зол, свиреп, аки пардус, добра в нём чуток, и то не для нас, сирых и грешных…

Летописец остановил хождение, внимательно посмотрел, как мышка подбирает крошки, и продолжил:

– Битва при Липице, Миша, вот где боль, вот где стон людской… Самая неправедная битва за всю многовековую историю Руси нашей многострадальной. И ведь чего удумали, а?! Князья которятся[2], простолюдины погибают. И как погибают, Миша!

Он схватился за голову обеими руками, потом воздел их кверху и прокричал:

– Звери ненасытные, вот кто такие те, кои на брань неправедную, заведомо лживую, посылают слуг своих верных! И глава моя тяжко страдала от того, что поведать мне ныне надобно о битве той зловредной, сам отец настоятель повелели. Ибо ждут в княжьем дворце, ждут описание подвигов великих по истреблению витязей земли родимой – витязями же земли родимой. Каково?!

Он повёл хитрым взглядом в сторону мерцающей лампадки.

– Напишу, – сказал тихо, но со значением. – Ох и напишу… Нет больше сил моих в угоду кривды стараться.

Макарий задумался.

– А настанет ли когда-нибудь время, в коем правда станет брать верх над кривдой? И перестанут ли православные истреблять друг дружку нещадно, в угоду ворогу внешнему? Не ведаю. Господи, просвети…

Пождал немного и, внезапно посветлев ликом, сказал облегчённо:

– Спасибо, Господи! Просветлил… Я верую, я истинно верую, что всё это случится и князья станут разумом править, а смерды и ремесленники ответствовать любовью и верностью. Что когда-нито наступит золотой век и мы, сирые, убогие и бесполезные, сумеем уцепить хотя бы его малый краешек. А иначе как? Иначе ждёт нас геенна огненная и заторы ледяные. Нет. Быть того не может… Ты ведь милостлив, Спаситель наш, ты ведь укажешь истинный путь своей заблудшей пастве.

Торопливо возжёг лучину от лампадки, воткнул в щель на полочке и взял в руки писало.

«…Случилось это в месяц цветень-апрель 1216 года.

Нет уряда меж князьями, нет правды на Руси!

По кончине великого князя владимирского Всеволода Юрьевича, да хранит Господь Вседержитель его бессмертную душу, его сыновья Константин и Юрий стали власть делить в княжестве, а всё никак не могли…

По завещанию великокняжеский стол принадлежал Юрию, который его занял не мешкая, по старшинству – Константину, лишённому родителем права наследства незадолго до смертного одра.

Старший того родительского решения не принял, считая злокознием бояр. И похотел стать в стольном граде силой. Сказал он Юрию: иду на Владимир. Юрий воспротивился и призвал на помощь брата своего – князя переяславского Ярослава.

Прослыша о княжьей которе, из Новгорода на помощь Константину пришёл князь торопецкий и новгородский Мстислав Мстиславич по прозвищу „Удатный“, сиречь „удачливый“. Спехом пришёл, потому как браниться возлюбил со младенчества.

„А и пошто разговоры разговаривать? – сказал Мстислав-князь. – Биться надобно“.

„А мы вас конской сбруей закидаем!“ – ответствовали князья Юрий и Ярослав устами храброго витязя Ратибора.

Заржали кони, зазвучали трубы, бубны, коих у новгородцев было шестьдесят, а у владимирцев – сорок…»

Дойдя до слов этих, Макарий призадумался: боязно на Руси говорить правду, страшно – не говорить…

4

«За что, Господи? Почему Ваньша?» – вновь и вновь неведомо кого спрашивал Александр Леонтьевич, не надеясь получить ответ.

Уже и месяца не стало, уже и утренние лохмы сумерек подбирались к воротам княжьего дворца, а Попович всё мучился воспоминаниями, вновь и вновь проживая тот горестный день…

Прикрывать торопецкого князя поручили Ивану Поповичу и его оруженосцу Нестору.

Копья летели беспрерывно, стрелы сыпались дождём и с той и с другой стороны. Русичи воевали меж собой, применяя одинаковую и тактику, и стратегию. Сколько материнских сердец порвалось в этот день, не в силах выносить тяжесть потери кровинушки. Вот и мать Ивана и Александра тогда пала без чувств, ровно в ту минуту, когда Ивану был нанесён смертельный удар.

Лучший витязь Юрия Всеволодовича огромный Ратибор, разметав всех, уже занёс свой двуручный меч над Мстиславом. У того вздыбился конь, и Александр Леонтьевич лишь на миг увидел гримасу ужаса на лице князя Удатного. И гримаса эта никак не походила на воинский оскал.

Иван его спас, приняв удар на себя: «Не замай, Ратша…»

«Брате молодший, как оберегал я тебя ранее, как не уберёг потом… Ведь не его битва эта была, не хотел пускать его – младешенек… А Иван умолял, просил, заклинал именем батюшки родного… Прости меня грешного, Господи! Простите и вы, родители мои, страдальцы».

Силы слишком неравны: Иван был искусным бойцом, но Ратибор намного превосходил его и опытом, и силой.

Мстиславу Удатному вновь сопутствовала удача, он благополучно скрылся, а яростный Ратибор разрубил своим огромным мечом и щит Ивана, и его меч, и его самого. Потом, обманным движением заставив Нестора открыться, разрубил и его наполы – нещадно и жестоко.

Безумен стал Ратибор. Все были безумны тем днём.

Вскипел Александр Попович…

Щадил он противников в бою: «свои же», но тогда сдерживаться перестал.

Суздальцы перед ним падали как колосья под рукой опытного жнеца, многие спасались бегством.

Ратибор бился исправно, но и его изрядно помяли: левый рукав кольчуги изорван, шелом сбит, лик безумен.

– Да я бы вас даже не мечами щекотал, – прохрипел он надсадно, увидев в глазах бывшего сотоварища неизбежную смерть, – я бы вас вожжами выпорол…

Поединщиков на Руси всегда уважали, о них рассказывали сказки, их имена вписывали в летописи.

Битва прекратилась, ряды отхлынули, освобождая место.

Ратибор кинулся с рёвом, с замаху пытаясь нанести тяжёлый удар, будто кузнец молотом. Александр легко увернулся. Сам хлестнул мечом, словно молнией. Ратибор отбил.

Это была схватка гигантов, но Ратибор весил намного больше, потому быстрее устал.

Встретились глазами.

– Отвечай за брата убиенного, – вымолвил Попович, тяжко дыша.

Помнит он предсмертный свистящий шёпот опомнившегося Ратибора:

– Олёша, останови сие… Они же нас как псов стравливают. Негоже нам бить друг дружку. Прости за братку…

За десять тысяч жизней Юрий уступил владимирский престол Константину.

Десять тысяч молодых, здоровых русичей пали в Липицкой битве от рук русичей же!

«Где Твоя правда, Господи? Где Твоя воля?! Невосполнимы потери… И это в то время, когда со всех сторон вынашивают планы завоевания Руси вороги внешние. Разве их мало?! Немцы, свеи, ляхи – на западе; булгары, мордва – на востоке; половцы все время норовят ограбить с южных окраин. Чтобы всех отразить, жизни не хватит, даже ежели каждый день от зори до заката махать мечом… Разве их мало?!»

С особой нежностью Александр Леонтьевич вспоминал сейчас родную деревню Стрешнево, что недалече от Ростова, родительскую избу, храм у реки на пригорке.

«Ах, батюшка! Ты учил нас добру и терпимости, учил врагов своих любить… Сюда бы тебя, чтобы посмотрел и удивился, как братья друг над дружкой лютуют. Я бы тебя спросил, где Господь Бог находится всё время, ежели Русь для Него – возлюбленное царство? Это ведь не просто десять тысяч, которые полегли в сече лютой, это защитники земли нашей, которых завтра будет недоставать».

Вспомнил он в который раз, как Мстиславовы новгородцы и смоляне ходили по недавнему полю боя и дорезали суздальцев, что ещё дышали. И донага раздевали всех мертвецов…

Вспомнил, как, словно выйдя из своего сознания, воли и чувства долга, обнажил меч, чтобы немедля покарать зарвавшихся Мстиславовых слуг! Не пустили верные оруженосцы, против которых меча не поднимешь. Бился в их руках Александр Леонтьевич, бился и рыдал, страдая неимоверно.

«Боже правый! Отчего мы так безжалостны к своим же русичам, к их избам и нивам? Ещё и вчерашнего злого ворога зовём, чтобы вернее одолеть вчерашнего лучшего друга-побратима. Поганого половца, болотного литвина, ляха-безумца, булгара-бесермена (мусульманин) щадим, своим же желования оказывать не приучены. Кто так урядил? Кому надобно, чтобы русичи всё время сокращали число русичей же, безо всякого милосердия?!»

Вспомнил, как безудержно рыдал на могиле молодшего Ивана, и не потому, что брат погиб – доля витязя отдать свою жизнь за отчину, а потому, что сгинул он в битве неправедной от рук одного из лучших витязей русских – Ратибора, которого тоже будет недоставать, когда к рубежам нашим нагрянут захватчики.

…Год спустя князья-братья замирились. Юрий получил Суздаль. Константин посулил ему великое княжение по своей смерти в обмен на ростовский удел для сынов: Васильку – Ростов, Владимиру – Углич, Всеволоду – Ярославль.

«За что мы дрались? – мучительно думал Попович. – За что умирали? Неужли уряд не был способен без Липицкой бойни? Они поделились, а нам с Иваном чем поделиться осталось?»

Через два года Константин умер. Великим князем владимирским (во второй раз) стал Юрий.

Слишком хорошо Александр Леонтьевич знал нового (прежнего) великого князя. Ведал и то, что рано или поздно сам не минет опалы, потому как многие любимцы воинские Юрия Всеволодовича повержены им в поединках.

Повезло, что после смерти Константина Александр Леонтьевич стал служить его сыну Василько в родном богоспасаемом граде Ростове.

И всё одно заключение в поруб-темницу – дело времени, мыслил он удручённо.

Но ростовский витязь, всегда точно выполняющий волю князей, отказывался признавать себя в чём-то повинным. Он служил Всеволоду, Константину, теперь Василько.

И не его вина, что князья русские грызутся промеж себя как волки.

Повинен ли в этом он? Повинен ли Иван, Нестор, Ратибор? Нет!

5

После горестной Липицкой битвы его верные мечники Тороп и Тимоня случайно обнаружили в дремучих владимирских лесах, недалече от Юрьева-Польского на речушке Гза, затерянное городище, видимо, волховских времен, состоящее из нескольких ветхих избушек, окружённых такой же обветшалой бревенчатой стеной. В самой середине городища небольшая ровная площадка, выжигаемая огнём не одно десятилетие. Скорее всего, здесь было языческое капище.

Заново соорудив ворота, подлатав избы и стены, пополнив припасами и едой, здесь можно было и осаду держать многие дни.

Уже через пару седьмиц смерды весей Александра Леонтьевича занялись починкой и обустройством.

Так у Поповича появилось своё городище.

Необходимо отметить, что Александр Леонтьевич был неординарным, замечательным человеком своего времени. Наделённый от природы недюжинным умом, грамотный и просвещённый стараниями отца – благочинного храма Успения Богородицы в родном Ростове Великом, Олёша с малых лет остро чувствовал добро и зло, праведность и несправедливость, искренность и лесть. Богатырская сила гармонично сочеталась в нём со смекалкой и состраданием, способностью быстро ориентироваться во враждебном окружении и принимать единственно верное решение.

Великий князь Всеволод Большое Гнездо души не чаял в своём дружиннике, Константин и Василько почитали за наставника.

Он часто вспоминал великого князя Всеволода Юрьевича. Искренне сожалел, что никто из восьми сыновей не унаследовал его силы, стремления к единению, жажды созидания мощной державы. Всеволода Большое Гнездо страшились и уважали даже извечные вороги русичей – половецкие люди.

В 1198 году степняки особенно лихо терзали рязанское и владимирское приграничье, пока чаша терпения не переполнилась. Кликнули ополчение, собрали дружины в единый кулак…

Огромное войско союзных княжеств выступило в Дикое поле. Стремительным набегом, используя половецкую же тактику, сильнейшим ударом основные орды степных разбойников были рассеяны по всем сторонам. Далее, не останавливаясь, русичи вторглись в южную часть степи, прямо в расположение их зимовищ, чего ранее никогда не совершали.

Половцы в страхе бежали, оставляя всё, унося только собственные жизни. Бежали аж до Лукоморья (побережье Азовского моря).

Эта безоговорочная победа на целых пять лет остановила коварные набеги.

Тогда восемнадцатилетний воин-ополченец Олёша Попович был впервые отмечен великим князем – оружием и доспехами.

В 1205 году великий князь Всеволод Юрьевич послал на княжение в Великий Новгород своего старшего сына Константина.

Именно в его дружине Олёша Попович, храбро сражаясь с подлыми ляхами и язычниками литовскими, отражая коварные набеги закованных в железо бахвалистых немцев, стал незаменимым десятником. Почти три года стоял он на страже новгородских границ.

За доблестное новгородское княжение Константину был пожалован Ростов Великий и ещё пять городов на северо-востоке Руси.

Вместе со старшим Всеволодовичем Александр Леонтьевич отправился служить в родимый град.

Посланец из Дербента

Откровения Мефодия Патарского поражали воображение мрачными картинами жестоких войн, гибелью больших государств: «…изыдут нечистые народы, выйдут Гог и Магог, и дрогнет вся земля от лица их. И убоятся все люди и скроются в горах и в пещерах, и погибнут многие, и некому будет погребать мёртвых».

В те года никто не верил пророчеству…

1

…То утро конца месяца просинца-января 1223 года выдалось пушистым и ярким.

Белые сугробы блестели и переливались разными красками под начинающимся солнечным светом. Их игра щедро отражалась на золотых куполах соборов, а мерный звук большого колокола, призывающий православных к заутрене, селил в душе умиротворение и покой.

Берёзы и ели, с одетыми на них шапками снега, рядами и поврозь тянулись во все стороны града, достигая Чудского конца на востоке и Спасо-Яковлевского Дмитриева монастыря, который куполами и кровлями отражался на зеркальной глади озера Неро, на западе.

Родную картину милостиво дополняли вороний грай и хлопотливый воробьиный треск.

Ростов Великий просыпался.

Степенно шли торговцы-рядовичи к своим лавкам у гостиного двора.

А в посадах уже вовсю, в кристальном утреннем воздухе, рассыпался звук кузнечных молотков.

…Это утро конца месяца просинца 1223 года стало для многих судьбоносным.

Александр Леонтьевич перебирал в памяти минувшие события и сведения, которые периодически получал от своих прелагатаев.

И вот как эта служба для него начиналась.

Будучи при князе Константине советчиком и наставником, он стал обращать всё больше внимания как на старые, так и на новые военные угрозы. Следил за движениями половцев, булгар, мордвы, иных враждебных племён.

Подсылал в те края людей, используя полонённых, которым давал свободу; выплачивал серебром и золотом за каждое важное сообщение. Так родилась сеть прелагатаев, то есть соглядатаев, или тайных посланцев, проще говоря – разведчиков.

И сейчас Александр Попович ждал известий с той стороны, где нежданно возник и разгорался со всё возрастающей силой пожар, имя которому «монголы».

Отметим, что в те времена разведке как таковой уделялось особое внимание, всякий правитель хотел знать, что замышляет его сородич, недоброжелатель, тайный или явный враг.

Сведения доставлялись не только купцами, посланцами или сторожевыми заставами, но и специально обученными воинами, знавшими иноземные языки.

Переодевшись монахами или ремесленниками, они пешком переходили из города в город, собирая необходимые сведения.

Нередко их жизнь заканчивалась трагически. Доблесть и честь тогда главенствовали над всем, среди прелагатаев никогда не было перемётчиков.

Неверно полагать, что наши предки были в чём-то недальновиднее нас. Ратному делу, конечно, уделялось первостепенное внимание. Но прочно существовала и развивалась невидимая для всех прочих княжеская служба разведки – прелагатаи.

2

Горница, в которой располагался Александр Леонтьевич Попович, примыкала к княжьему терему. Это было большое помещение в шесть окон, стены которого были отделаны гладко выструганными досками из морёного дуба и увешаны копьями, мечами, рогатинами, щитами и панцирями. На противоположной от стола стене красовалась огромная кабанья морда, рядом с ней волчья – охотничьи трофеи.

Справа от стола прибиты гладко струганные берёзовые доски, на которых были расставлены толстые книги, в том числе на греческом и латинском языках.

Пол горницы сплошь устлан медвежьими шкурами.

Великий князь Константин, а следом за ним и Василько своих дружинников жаловали, заботились, не жалели средств на их содержание.

Александр Леонтьевич, пользуясь ранним часом, в который уже раз перечитывал «Моление Даниила Заточника». Дойдя до слов: «…кому Боголюбово, а мне горе лютое; кому Белоозеро, а мне оно смолы чернее; кому Лаче-озеро, а мне, на нём живя, плач горький…», в очередной раз изумился точности и ёмкости слов священника, в двух строчках описавшего всю свою долю горькую.

Он хорошо помнил бледную тень Даниила в покоях Константинова дворца, с благодарностью перебирал в памяти их долгие беседы. Годы опалы сломили бунтарский дух книжника, и он жаждал только покоя. Отец Даниил высоко отзывался о познаниях русского витязя в иноземных языках, истории и философии, ценил его тягу к истине, призывал не только мечом орудовать, но и к писалу пристраститься…

Происходил Даниил из свободных людей, многих превзошёл в познании канонов веры православной, ведал философские споры, вёл записи основных событий княжества, был сведущ в истории миров старинных. Безупречным знанием языков обратил на себя внимание великого князя Всеволода Юрьевича и был назначен летописцем. Сытая жизнь во дворце и княжьем замке Боголюбово не сделали Даниила равнодушным к судьбам простых людей.

Это в полной мере показал пожар, случившийся во Владимире в 1192 году.

Александр Леонтьевич помнит рассказы тех, кто видел тот лютый пожар воочию.

Начавшийся в ночь на 23 июля и продолжавшийся до следующего вечера, он выжег половину города и 14 церквей, княжеский дворец едва удалось отстоять, но соборный храм изрядно обуглился снаружи. Сгорело живьём и задохнулось в едком дыму около пятисот человек по причине ночного времени и тесноты застроек.

Долго ещё гарь и плач витали над стольным Владимиром. Помощи из великокняжеской казны хватало не всем, да и невелика она была.

Пользуясь бедственным положением погорельцев, богатые горожане – «сильные люди» – выдавали ссуды на кабальных условиях, обрекая на горькую судьбу закупа.

Даниил, не желая молча взирать на несправедливость, всё подробно изложил в письме великому князю владимирскому. Прямым следствием словотворчества стала ссылка на Белое озеро. Затем её сменила жизнь у озера Лача в Новгородской земле.

Хлебнув лиха, Даниил Заточник пишет своё «моление» новгородскому князю Ярославу Всеволодовичу. Испросив позволение отца, Ярослав приближает Даниила к своему двору, а затем передаёт на попечение брата Константина, который собирал вокруг себя книжников и летописцев.

«Ибо, господине, богатый муж везде ведом – и на чужбине друзей имеет, а бедный и на родине ненавидим ходит. Богатый заговорит – все замолчат и после вознесут речь его до облак; а бедный заговорит – все на него закричат. Чьи одежды богаты, тех и речь чтима».

Кончина великого князя Константина, который всячески поддерживал и оберегал Даниила Заточника, способствовала его окончательному уходу в глухую обитель. И где он теперь, жив ли – неведомо…

Рывком открывшаяся входная дверь внесла в горницу бодрый морозный дух.

– Александр Левонтич! – окликнул ближайший помощник и друг Еким – русоволосый, кудрявобородый мужик с хитрыми голубыми глазами; головой упирался под балки потолочные. – Тут божий человек шибко просится к тебе. Говорит, только ты ему надобен, а сам синюшный – видимо, издалече бредёт.

– Так пусть скорее заходит, – ответил, чувствуя, что огромное внутреннее напряжение последних месяцев – ожидание вестника с ценными сведениями – многократно возросло.

Вошёл монах в длинной рясе с капюшоном. Поверх одета какая-то грязная хламида со следами волчьего меха, очевидно, бывшая охабнем.

На Александра Поповича быстро глянули цепкие холодные глаза и тут же потеплели, растаяли.

Монах в изнеможении присел на скамью.

– Прости, воевода, усталость валит с ног, – сказал басом, слишком правильно выговаривая слова.

– Отдохни, отче, – ответил Александр Леонтьевич и знаком велел помощнику подать воды.

Пришелец из дальних мест скинул капюшон, обнажив длинные седые волосы, и долго, жадно пил, иногда отрываясь от ковша и шумно вздыхая.

– Теперь говори, божий человек, кто ты и откуда, – велел Попович.

– Я – грек именем Ферапонт. Пришёл к тебе из Ширванского Дербента, принёс грамотку от отца Елисея, настоятеля православного храма Рождества Богородицы.

Александр Леонтьевич перекрестился, буквально чувствуя всем телом и душой, как спадает напряжение, имя отца Елисея ему было ведомо. Родом ростовчанин. Придя в Царьград из Печерского монастыря учиться богословским наукам, сумел выслужиться перед одним из помощников епископа из окружения Патриаршего престола и получил целый приход в большом торговом городе. Став настоятелем, сам отправил вестника к великому князю владимирскому Константину Всеволодовичу с сообщением о нарастающей монгольской угрозе. Именно о том, что хан Чингиз разбил найманского Кучлука и взял его земли в состав своей всё время прирастающей империи…

С тех пор являлся верными глазами и ушами стольного града Владимира не только в Дербенте, но и по всему Закавказью.

Монах надсадно закашлялся, прикрывая ладонью рот, и сипло продолжил:

– Диким полем шёл, пока достиг Рязанского княжества, там православные подмогли, ехал санями, слава Господу.

– Худые вести нам принёс?

Вместо ответа Ферапонт достал из подкладки книгу Священного Писания и попросил нож. Бережно вскрыл толстую обложку из телячьей кожи и вынул тончайшие куски китайского шёлка.

– Чти начертанное, воевода, – сказал, отдавая, – остальное обскажу, потому как зрел своими очами.

Александр Леонтьевич взял шёлк, пробежал глазами и велел помощнику:

– Быстро сюда Добрыню и Тимоню!

Писано было по-гречески. Сообщалось, что мимо Дербентской крепости, закрывающей проход на север, прошли три монгольских тумена, по-нашему – больших полка. Ведут их главари именем Субедей и Джебе.

Отец Елисей доподлинно узнал, что выполняют они секретное задание самого монгольского владыки хана Чингиза. Прошли Персию, Азербайджан и Грузию. Везде воевали и побеждали.

На Дербент нападать не стали, а потребовали у шаха Рашида несколько знатных беков якобы для заключения мира. Шах перепугался, беков им дал, хотя отлично понимал, что для монголов они – готовые проводники в половецкие степи.

Отец Елисей выражал изрядное сомнение в том, что истинной целью похода монголов являются половцы и приписал, что от верховьев Кубани через Дикое поле они выйдут прямым ходом к границам южнорусских княжеств.

– Спасибо, отче Елисей, – улыбнулся Попович. – Сами бы мы ни в жисть не догадались…

Монах задремал.

– Брат Ферапонт, – потряс за плечо. – Ведаешь ли ты, что в грамотке прописано?

– Нет, воевода, нам о том знать не положено, дабы, если возьмут, мы и под пытками не могли указать, – отвечал Ферапонт по-гречески, спросонья.

Но Александр Леонтьевич хорошо знал эллинскую речь.

– Ведомо ли тебе о дальнейшем пути монголов после того, как миновали Дербентское ущелье и вышли к Кубань-реке? – спросил он монаха тоже по-гречески.

– Да почитай всё на моих глазах и происходило, воевода, – сказал Ферапонт и вдруг добавил: – Как приятно беседовать с тобой на языке моей бедной родины. Впрочем, у вас на Руси многие знают наш язык…

Александр Леонтьевич сделал нетерпеливый жест рукой.

– Прости, воевода, – сразу переменился Ферапонт. – Я по слову отца Елисея шёл следом за монголами. Они монахов не трогают, называют шаманами…

– Сейчас придут мои ближайшие помощники, – перебил его Попович. – Вот при них и поведаешь всё в подробностях. А пока тебе надобно подкрепиться. Эй, кто там!

В проём двери заглянула вихрастая голова со смышлёными глазами – Тришка из чади.

– Немедля беги в княжью кухню и скажи, что я велел дать еды поболее, дабы подкормить божьего человека. И сулею вина крепкого прихвати!

3

После того как Александр Леонтьевич отправил брата Ферапонта, сомлевшего от сытной еды и долгого рассказа, отдыхать в одну из келий Спасо-Яковлевского монастыря, в горнице остались три русских витязя: Александр Попович, Добрыня Злат Пояс и Тимоня Рязанец. Они были похожи, как братья: Попович – старший, Добрыня – средний, Тимоня – младший. Одинаковые ростом и статью, всё-таки отличались: у старшего больше седых волос, чуть шире плечи, сам основательнее, рассудительнее, привык повелевать.

Добрыня попроще, да и шрам на левой щеке немного отличал от остальных. И не в битве шрам получен, а вовсе нечаянно – наскочили разбойнички на большой дороге, не зная, кто мирно проезжает мимо них…

Тимоня, как натянутая тетива лука, всегда готов подраться, всегда в форме, лих, порывен…

Ещё здесь был Еким Иванович, правая рука воеводы тайных дел княжества, незаменимый помощник и распорядитель.

– Ну что, братья мои, – сказал Попович, – давайте станем вслух рассуждать, ибо сказанное слово ведёт к целому рассуждению, а рассуждение может показать выход.

– А я вовсе не дивлюсь тому, что половцы предали горских людей, – тут же откликнулся Добрыня. – Это на них похоже – и матушку родную продадут.

– Монголы – искусные выдумщики! – похвалил Тимоня. – Отдали добычу, чтобы самим с ней не возиться…

– Добыча войско отягощает, – заметил Попович, – монголы, судя по всему, воины крепкие. Стало быть, станут хранилища устраивать и дальше Дикого поля не отойдут, зазимуют на половецких землях.

– А ежели весной ожидается приход большой орды? – пытливо спросил Еким Иванович.

– Навряд ли, – ответствовал Добрыня. – Согласно грамоткам отца Елисея, у хана Чингиза много незаконченных дел в своей вновь обретённой вотчине: земли китайские, найманские, хорезмские… Пленить он их пленил, но не покорил и на новый большой поход нынче не решится, потому как полководец думающий. А тумены ихние прошли в нашу сторону через земли персов, грузинов, аланов, половцев…

Все склонились над большим листом пергамента, на котором были изображены означенные земли.

– … как нож через масло. Своих ратников не оставляли, только брали добычу. Я чаю, что это – обычная разведка боем, – закончил свои рассуждения Добрыня.

– Похоже на то, – согласился Еким Иванович. – Но с таким удалением от основных сил! Вовсе обезумели от безнаказанности? Бояться-то некого, выходит! Бьют всех подряд и никого не страшатся.

– Всё может статься, – ответил Попович. – Только сдаётся мне, что по весне их путь ляжет в южнорусскую сторону. Воевать с нами они навряд ли станут, скорее всего, просто посмотрят и подберут остатки половецкие. Да и назад к своим степям возвращаться прежними путями не будут, ибо ныне там их встретят совсем по-иному.

– Как они могут пойти назад, по-твоему? – полюбопытствовал Тимоня.

– Назад им сподручнее будет идти вот здесь, – показал Попович на карте, – краем Булгарского царства. А что? Разведка так разведка. Булгары, судя по всему, тоже их не больно жалуют – бесермены ведь, а монголы – язычники.

Он обвел взглядом сотоварищей и сказал сурово:

– Други! Все наши словеса – лишь предположительны. Мы не можем ведать, что у них на уме. В любом случае враг у южных рубежей Руси – это меч за спиной, а вернётся ли он в ножны або ударит…

– Ведомо ли князю киевскому о происках монголов? – спросил Добрыня.

– У него разведкой правит воевода Иван Дмитриевич, у того и заяц не проскочит, не предъявив грамотку. И сеть прелагатаев у него налажена добре.

На какое-то время в горнице повисла тишина, только со двора доносились звуки малого колокола да смех дружинников, упражняющихся воинским делом.

– Монголы малым числом разбили половцев, у которых одна орда – это несколько десятков тысяч конных лучников? – торопливо сказал Еким Иванович. – Так ведь и Дикое поле не маленькое… Я чай, соберут силы да и вдарят по монголам? Ведь ежели тебя бьют, надобно ответствовать ударом на удар!

– Хорошо бы! – раскатисто засмеялся Добрыня. – А то ведь просто перейдут на наши земли и станут обороны просить.

– Чаешь, может статься и так? – засомневался Тимоня. – Извечные ж вражины!

– Тимоня, друже, – горестно сказал Добрыня. – Уж такие вороги, такие вороги, что многим пуще братьев стали… Котян дочь свою за Мстислава Удатного отдал, Юрий Кончакович породнился с самим Всеволодом Юрьевичем, а князь Игорь Новгород-Северский в плену женил своего сына на дочери злейшего ворога…

– И скорее всего, степной волк Котян, поскольку он у половцев теперь за главного остался, помчится к зятю, мол, выручай, мне тут по морде надавали! – предположил Попович. – Мстислав покочевряжится, но русичей, половцев для да за-ради монгольской добычи, навряд пощадит. Ещё и других князей в дело это тухлое втравит. Добычу и славу, как обычно, оставит себе, а головы под монгольские стрелы да мечи будут подставлять простые ратники.

– Александр Левонтич! – воскликнул Тимоня. – А чего это нам о них печься? Они далеко, у них там свои витязи есть, да и вороги у них свои… Так ведь, братцы? А у нас – булгары, мордва, половецкие грабители… Нам и здесь есть о чём печься, у нас свои грады, свои веси, свой люд!

– Тимоня, друже! – возвысил голос Попович. – Мы – витязи земли Русской, её хранители и оберегатели, памятуй про то! И не важно, на юге земля эта или на севере. Беда, что князья южные спесивы и алчны, бредят королевской короной, уделами друг перед дружкой бахвалятся, а вдарь гроза, в кусты бегут отсиживаться, потому что на Русь им наплевать. Да и на веру нашу тоже! Уже сейчас роднятся с венграми да ляхами…

– Постой-постой, Олёша! – воскликнул Добрыня. – Ты чего удумал?

– Доведу обо всем князю Василько, пусть поговорит с великим князем. Дай Бог, если тот решит послать подмогу южным князьям либо хотя бы разведку…

– Вот и попробуем кровушки монгольской на вкус! – воскликнул Добрыня. – А то застоялся я в бездействии! Даром хлеб княжеский вкушать не обучен. А, други?

Други только пожали плечами.

– А ежели скажет, мол, не наше дело? – спросил Еким Иванович. – Тимоня и тот в сомнении… А хуже того, снова на Рязань направит.

– Может, и так станется, – согласился Добрыня.

– Я более головы русские рубить не буду, – твёрдо сказал Попович. – И вам не позволю.

– А что делать станем? Без княжеского одобрения, выходит, мы ни на что не способны?

– Тимоня, друже! Ты-то ведаешь, что это не так. Князья князьями, а у витязей бывает и своя дорога – дорога чести… Я долгое время наблюдал за всем этим издали, теперь приспело время внутри побывать… Надо собрать дружину нашу да потолковать.

– В Городище кликать станем?

– А для чего оно вообще у нас есть? Там никто не подслушает, великому князю не обскажет.

– Когда?

– Князь Василько поговорит с Юрием Всеволодовичем, потом и станем решать, когда…

– Олёша, а с прелагатаями своими что делать станешь? – спросил Добрыня. – У великого князя разведкой ведает Еремей Глебович, но молод он ещё да неопытен.

– Поможем ему, подскажем! – ответил Попович. – Воевода Еремей Глебович толков и деловит, воинское дело знает добре… Да ведь ежели мы и поедем на юг, то совсем ненадолго. Как думаешь?

И громко засмеялся.

Но Добрыне почему-то не очень понравился смех этот.

4

Ростовскому князю Василько Константиновичу чуть менее пятнадцати лет, но недетский ум светится в его синих глазах. Князья вообще тогда очень рано взрослели, особенно становясь правителями.

Не по годам широкоплечий и рослый, лицом нежен и светел волосами, он напоминал молодого пардуса, всегда готового к прыжку. Статью походил на деда, а разум унаследовал от отца, который ещё при жизни удостоился прозвания «Мудрый».

Александр Попович зашёл в княжеские покои, с достоинством поклонился.

– Олёша! – улыбнулся Василько и пошёл навстречу.

Обнял за плечи, усадил напротив себя.

– Дядька, дорогой! Какие вести на сей раз?

– Дурные, княже.

– Сказывай.

– Я получил донесение от одного из своих прелагатаев, что воинский корпус монголов, числом более тридцати тысяч, вторгся со стороны Асских (Кавказских) гор в половецкие степи. Орды степняков разбиты и рассеяны по большой части Дикого поля. Убит их набольший каган Юрий Кончакович и его брат Данила Кобякович.

– Половцев побили – это хорошо, – ответил князь. – В чём твоя печаль?

– Разбив половцев, монголы вплотную приблизились к южным рубежам Руси.

– Кто они такие, эти самые монголы? – переспросил Василько.

– Их поселения – улусы – находятся далеко на востоке за Хорезмом и за Чёрным Иртышом, близ Цзинского царства. Владыкой у них хан Чингиз. Он объединил племена, которые прежде враждовали меж собой, сделал их грозной силой. Слово своего хана все воины и полководцы почитают пуще, чем мы «Отче наш».

– Жаль, что у нас пока нет такого же, – тихо ответствовал Василько. – Продолжай.

– Я мыслю, что хан Котян, чудесно спасшийся, побежит в Галич к своему зятю Мстиславу кликать на помощь и вся Южная Русь окажется втянутой в эту брань, совсем ненужную… Хорошо, если монголов останется столько же, а вдруг им на помощь двинутся большие силы?

– Олёша, ты храбрый витязь и мудрый человек, – задумчиво сказал Василько. – Знаю, нас, князей, ты почитаешь не шибко.

Видя несогласие в глазах Поповича, предостерегающе поднял руку.

– Но пойми, князья, конечно, спесивы и горды не в меру, но не глупы. Мстислав Галицкий печётся о своих границах и не станет втягиваться в войну с этими монголами, тем более что намерения их ещё не вполне внятны. Так?

– Истинно так, княже.

– Он понимает, что нынче сие не к месту, при нынешнем положении дел на Руси. А у Мстислава ещё и положение шаткое в самом Галиче. Да и повсюду одинаково, каждому удельному князю надо с мечом в руках доказывать, что его главный город – не великокняжеский стол.

– Княже, я тебя прошу обо всем доложить великому князю. Уверен, что Еремей Глебович таких донесений ещё не получал и не получит, не в укор ему будет сказано.

– Отчего же? Он неспособен начальствовать над княжеской разведкой?

– Он опытный воевода и толковый муж. В сторожевых заставах разбирается крепко. Но великокняжеская разведка возродилась при отце твоём, я её ставил на ноги, а воевода Еремей ко мне ещё ни разу не обратился за советом… Молод он, в подобных делах пока несведущ, да и сети прелагатаев у него ещё нет. Ничего, наберётся опыта, поймёт, что к чему, упорства ему не занимать.

– Я распоряжусь, чтобы Еремей Глебович обратился к тебе за советом, – пообещал Василько Константинович. – Дело важнее воеводской гордости.

– Прошу, княже, немедля доложи Юрию Всеволодовичу. Надо подумать, как обезопасить рубежи свои от внешнего врага и как помочь южнорусским князьям, ежели возникнет надобность.

– Это я тебе обещаю, хотя и боюсь лишний раз при дядюшке имя твоё произносить. Всяко надеюсь, что он его забудет раз и навсегда… Ведь никак не может простить тебе, что сразил ты его Юряту и Ратибора.

– Эх, княже! – горестно молвил Попович. – Ежели б я сам себе мог это простить… Но я помню и другое.

В его глазах полыхнули молнии.

– Это ведь не я ходил на своего родного брата с войском, которое стояло здесь, на Ишне под Ростовом, да не в одиночку, а вкупе с другими. И при Липицкой битве не мы с моим покойным братом Иваном делили отчину…

Он остановился.

– Прости, княже, накипело.

Василько махнул рукой, мол, остынь.

Немного помолчал, сбираясь с мыслями, и сказал:

– Скоро буду во Владимире и поговорю с дядюшкой о бережении южных русских рубежей… Хотя тревоги твоей в толк не возьму. Ну посуди, ведь смоляне и черниговцы, кияне и волынцы сами могут снарядить великую рать…

– Княже, просто у меня плохое предчувствие. Дозволь идти?

– С Богом!

Александр Леонтьевич поклонился и вышел.

5

Великий князь владимирский Юрий Всеволодович жил с полным осознанием собственного величия. Наделённый от природы невыразительной внешностью и не высоким, но средним ростом, он во всём предпочитал дополнять себя: сапоги на каблуках; одежда, увеличивающая размер плечей, пышная и яркая. Пышность была главной основой его двора, где всё блистало и переливалось, лоснилось и приятно пахло, как и роскошная борода великого князя.

Он мыслил так: в Русской земле я – первый, моё мнение – едино, моё войско – лучшее.

Поэтому на рассказ сыновца (племянника) о вторжении в половецкие степи неведомого народа из глубин Азии отреагировал бурно.

– Побили поганых половцев, вечных губителей и недругов наших, честь им и хвала! Самолично каждому из них выделил бы по золотой цепи…

Голос у князя был не громовой, но он дополнял его звучание криком. Даже побагровел от натуги.

– Ну, стоят они на границах ихних княжеств, ну и что?! Пусть у Мстислава Старого и этого похитителя галичского стола голова болит, сами разберутся!

Он подошёл к смиренно стоящему Василько и милостиво обнял за плечи.

– Сыне мой возлюбленный! Никто и никогда не посмеет напасть на нас, бо кишка тонка! А что касательно твоего Поповича, то видит Господь Бог, – он истово перекрестился, – терплю этого душегуба и терпеть буду, покуда ты ему защита и опора. Пусть только сидит потише и носа своего в дела державные даже сунуть не помыслит.

Он задумался.

– Это что ж получается, мой воевода Еремей никаких таких сведений из Дербента не получал, а Попович получал? Враки!

С тем князь Василько вернулся в свой удельный град…

Следующим же утром Добрыня Злат Пояс выехал в Рязань ко Льву Коловрату, далее его путь лежал на Муром и Пронск.

В Суздаль и Владимир отправился Торопка.

В Киев к воеводе Ивану Дмитриевичу – Тимоня Рязанец.

И ещё в несколько северных городов помчались подручные Александра Леонтьевича.

Он призывал витязей собраться в Городище на реке Гза в конце месяца капельника-марта 1223 года.

Честь русского витязя

В то время на северо-востоке Руси не было витязя, который бы мог сравниться с Олёшей Поповичем, потому его столько лет подряд избирали начальным человеком особой дружины, которая более напоминала рыцарский орден, с той разницей, что русские витязи никогда не бывали жестокими захватчиками и не пытались изображать из себя религиозных фанатиков.

Каждый из храбров, которых было больше половины от общего числа, остальным более подходило название «молодший витязь», был живой легендой своего времени, прославленной в подвигах; непревзойдённым бойцом, обладающим большой физической силой, наряду с ловкостью, мастерством владения всеми видами оружия тех лет; каждый стоил добрую сотню простых княжеских дружинников. Жизнь каждого из русских витязей была похожа на былинное сказание.

Дисциплина и почитание начального человека у витязей были отменными, потому на призыв Александра Леонтьевича «держать совет» прибыли все семьдесят три, точно в срок.

Жёсткие нарекания и сетования последовали после того, как встал вопрос о помощи киевскому князю.

Новоградский Вышеслав, Кондрат Шестопёр, Гридя Ладога и некоторые другие стали возражать.

– Идти на службу киевскому князю? – гудел Вышеслав, великан, с лицом, сплошь заросшим густыми чёрными волосами, борода до пояса, а голова безволосая.

«Лесная коряга», – с досадой подумал Попович.

– Я понимаю, Рязань, Муром, Суздаль, Владимир – это Русь, – перечислял Вышеслав. – Но Киев и Волынь, Галич… Тьфу ты! Угры да ляхи…

– Это тоже Русь, – урезонивал его Добрыня. – А то, что там ляхов да угров полно и они иногда наверху оказываются – наша вина. Не забудь, что тамошние витязи тоже к нам на помощь не единожды приходили.

– Други мои! – призывал Александр Леонтьевич. – Не сговариваю я вас идти на службу к киевскому князю. Внемлите, что к рубежам Южной Руси близок неведомый враг. И я полагаю, что мы ныне нужнее там, а не здесь.

Был тёплый день, и солнце светило радостно. Витязи расположились во дворе, который со всех сторон был окружён деревянными постройками, а одной стороной выходил к ограждающей стене.

Городок витязей в эти дни тщательно охранялся щитоносцами и слугами отовсюду, и чужие никак не могли подкрасться незаметно. Потому обо всём говорилось честно и открыто, не опасаясь чужих ушей.

Александр Леонтьевич обвёл взглядом всех и неожиданно заявил:

– Говоря по чести, я и сам ещё толком не понимаю, отчего вдруг эти неведомые монголы так меня беспокоют. Потому и собрал вас всех. Мы всяких врагов повидали, во всех сторонах божьего света.

– Вот и я о том же, – раздался голос. – Неужли у них черепа крепче?

– Черепа не должны быть крепче, но их действия похожи на хорошо организованное, глубоко обдуманное проникновение на любую чужую территорию. Я уже знаю, как ловко и в короткие сроки они покорили несколько стран полуденных. И сюда явились не просто так.

– Мы уйдем, а к нашим рубежам тем временем враги грянут? – ехидно молвил Кондрат Шестопёр. – Доброе ж дело сотворим.

– На оборону отчины есть и другие воины, – ответил Нефедий Дикун, – кроме тебя. А ты в дружине витязей, в которой есть начальный человек! И его мы сами избирали!

Все дружно зашумели, стараясь перекричать друг друга.

– Тихо! – прикрикнул Александр Попович. – Други, поверьте моему чутью, полагаю, что ныне нет врага коварней и опасней. А вот в чём загвоздка, ещё не разумею.

– Я подтверждаю, – добавил Лев Коловрат, – как воевода тайных дел рязанского князя, подтверждаю каждое слово Олёши. Суровей врага ныне нет. Как-то идут вроде бы и сами по себе, никого не боятся, никого не празднуют. Вклиниваются в страны неведомые…

– Словом, они действуют так, словно у них за спинами прячется огромная воинская сила, – добавил Добрыня Злат Пояс.

– В том-то и вся докука! – воскликнул Попович. – И наша задача не драка совсем, а скорее определение характера противника. Ополчение южане и сами соберут многочисленное… Надо помочь правильными действиями разведки, дабы обезопасить тылы.

– Насчёт дороги в дальний Киев надобно поразмыслить, – ответили витязи.

– Слушаю я вас и диву даюсь, – сказал, поднимаясь с лавки, Василий Игнатович – невысокого роста с широкими плечами и пудовыми кулаками, лицо перекошено недовольством. – Много воли дал вам Олёша Попович. Я разумею так: если ты русский витязь и воевода наказует – надо сбираться, идти не мешкая. Что скажешь, Ставр?

Высокий, полуседой, но молод лицом Ставр Годинович сощурился и отвечал низким голосом:

– Ежели б Олёша прислал грамотку выступать в любую тьму египетскую, я бы недолго сбирался…

Миша Поток – ладный молодец с косым шрамом во всё лицо – выкрикнул:

– Я верю Олександру Левонтьичу! Ежели он считает, что вражина может грянуть с полудня, стало быть, выезжаем немедля. Жизнь наша ничто по сравнению с отчиной.

– А я согласен с Мишей, – встал во весь свой огромный рост Иван Данилович. – Жизнь наша – ничто. Важно, как ею распорядиться. Пращуры заповедали отдавать живот за землю Русскую? А мы за что отдаём?

Он обвёл недовольным взглядом сотоварищей.

– Верно, за чрезмерное властолюбие удельников, хотения которых рознятся с благом земли нашей. Браты, а вдруг здесь повезёт и выпадет нам возможность схватиться с врагом неведомым… Узнаем, кто такой!

– Теперь вот о чём, – сказал Попович. – Князь владимирский к полудню подмогу не посылает. Опытного суздальского войска там не будет. Оно понятно, что черниговцы да смоляне, кияне да волынцы соберут ополчение, но толку с него – чуть. Опытом воинских дел обладают только дружинники, а вот их совсем немного…

– Мыслишь, южане могут стать биты? – поинтересовался Добрыня.

– Этого никто знать не способен, возможно всякое. Давайте представим: монголы побили русичей. Куда далее устремятся? То-то же… Об этом главная речь. Об этом наша главная забота и дорога туда.

– Ты прав, Александр Леонтьевич, – добавил Тимоня Рязанец. – Я с тобой в согласии… С одного раза, может быть, и никуда не попрутся, но могут призвать свои большие полки, пока ослабление, и станут бить по частям.

– Именно по частям, – с жаром подхватил Попович. – Единство необходимо! Единство! А его на Руси как не бывало, так и не поджидается. Всяк в свою сторону тянет, а отчина остаётся незащищённой. Моё слово таково: идти надо. Знать, кто такие эти самые монголы – необходимо!

На том и порешили.

Подобные съезды витязей происходили периодически, решались вопросы, горели споры.

Помимо советов обязательно были турниры, учебные бои, в которых витязи обменивались новыми приёмами, самими изобретёнными, либо у кого-то перенятыми ударами.

Щитоносцы и слуги, из которых порой вырастали умелые воины, во все глаза глядели, как один меч идёт на несколько топоров и копий, учились правильно укрываться от стрел, если нет щита, одновременно и порознь атаковать… Словом, постигали ратную науку от её истинных носителей.

Проходили и дружеские застолья, вспоминали походы, забавные случаи, пели бывальщины.

Разъехались к середине цветеня-апреля.

Собирались через две седьмицы здесь же, в городище на Гзе.

Отсюда выехали в сторону Киева.

Путь лежал через Владимирское княжество на пограничные рязанские Коломну и Тулу, затем по землям черниговским, между Новосилем и Ельцом, далее – Курск, Вырь, Ромен, Прилуки.

Спаси их и сохрани

Пока южнорусские ратники двигались по Днепру и вдоль Днепра, из-под Юрьева-Польского, что близ стольного Владимира, стройными рядами, в доспехах, отражающих солнечный свет, осиянная хоругвями и знаменами, по Коломенской дороге ехала дружина русских витязей числом чуть более двухсот. Во главе – Александр Попович и Добрыня Злат Пояс, за ними: Нефедий Дикун, Дмитрий Броня, Иван Данилович, Ждан Половец, Ставр Годинович, Истома Чудский, Данила Денисьевич, Бажен Муромский, Василий Игнатьевич, Миша Поток, другие суздальские, муромские, пронские, рязанские, ярославские, белозерские храбры.

Строй витязей замыкали Алёша Суздалец и Евпатий Коловрат. За ними – щитоносцы, слуги. Евпатий ещё не совсем пришёл в себя, пытаясь доподлинно осмыслить ту великую честь, которая ему выпала. Имена воинов, ехавших впереди, известны всем на Руси. Гусельники и сказители воспевали их подвиги, на них равнялись молодшие. И все, исключительно все ратники мечтали когда-нибудь встать в их ряды.

Сделаться князем невозможно, если ты не княжеского рода. Стать витязем, затем боярином и воеводой – вполне, особенно если есть сила, ловкость в обращении с мечом, копьём, луком. Правда, этого тоже иногда недоставало, храбрых и умелых на Руси всегда было в достатке, но настоящими витязями становились единицы.

У русских витязей был свой кодекс чести, состоящий из четырех правил. Нарушить хотя бы одно из них означало покрыть себя несмываемым позором.

Правила гласили:

«Люби свою землю, как и своих родных.

Не предай свою землю, как и други своя.

Будь жестоким к врагу, милосердным к поверженному.

Не забижай, а охрани слабого».

Русские витязи не странствовали по свету в поисках злых драконов и полонённых красавиц, бездельников на Руси никогда не жаловали; не грабили божьих людей и смердов, добывая себе пропитание. Их слава всегда была доброй, и занимались они благими делами: защищали грады и веси русских княжеств от иноземцев, независимо от симпатий своих князей; стерегли границы в сторожах; выступали поединщиками.

Евпатий оказался в этих рядах благодаря доброй славе отца. Лев Гаврилыч многие годы состоял в дружине витязей и множество раз участвовал в походах и боях, не связанных со службой рязанскому князю…

– Недужен я, друже Олександр, – сказал он Поповичу, – ехать и биться ныне малоспособен, стану вам лишь обузой. Мои руки, моя честь и моя голова – сын Евпатий. Его прошу взять заместо меня.

Льва Гавриловича уважали, но всё равно удивились.

– Други мои, он достоин! – сказал Лев Коловрат. – Ходатайствую и ручаюсь!

Это означало, что отныне его честь и доброе имя в руках Евпатия.

– Верим тебе, – ответил Александр Леонтьевич. – Пусть едет с нами, а далее… Витязя покажет дорога.

Дружина витязей шла спешно, но соблюдая все меры предосторожности. Всё время высылали вперёд дозоры.

Не доходя Курска, стали на отдых у небольшого озерца. Благодать – камыши зелёные, трава изумрудная, дикие утки плавают лодьями…

– В Курск на день заедем, – предложил Попович. – В мови попаримся, они здесь знатные. Да и с Олегом Святославичем словом перемолвиться надобно, стоящий воин…

– Погоди, – перебил его Добрыня, – наш дозор почему-то с чужими возвертается…

Во главе дозора стоял Алёша Суздалец.

– Вот, – сказал он, указывая на незнакомых ратников, – пытались обезоружить нас, а сами меча в руках толком держать не могут. Потом лаяться давай, говорят, мол, сторожа курского князя.

– Кто такие? – грозно спросил Добрыня.

Куряне чуть оробели, увидев большой отряд хорошо вооружённых ратников, да ещё со знамёнами, но тут же приободрились, прознав русичей.

– Я есть десятник дружины курского князя Олега Святославича, – отвечал немолодой воин с висячими седыми усами. – Лукьяном кличут.

– Чего без толку по полю гоняете?

– Так ведь дозорим, служба у нас… А вот вы кто такие, коли гуляете по княжеству, как по своей избе?

– Больно дерзок, – усмехнулся Торопка.

– А мы, куряне, все таковы.

– Толком говори.

– Дозорим, говорю. – Лукьян вдруг широко улыбнулся, глядя на Олёшу Поповича, словно признал родного человека. – Князь-то наш вместе с дружиной своей, равно как и ополчение лучших людей, из града ушёл.

– И ты говоришь об этом первому встречному? Повесить тебя надобно, десятник, вон на той самой берёзе.

– А и повесь, – усмехнулся Лукьян. – Только признали мы тебя, Александр Леонтьевич, уж не осуди. Все на Руси ведают, что ты невинного не изобидишь…

– Вот как? В самом деле так и бают?

– Так, – просто ответил десятник. – Уважают тебя русские люди.

– А ты и есть Олёша Попович! – выпалил один из дружинников. – Во чудо чудное!

– Кому Олёша, а кому и Олександра Левонтьич! – назидательно и строго ответил Торопка.

– Кто такой отважный?

– Я – Амос. А твоего белого коня с узорной накидкой, панцирь твой позолоченный да шлем с архангелом Гавриилом ведает вся Русь.

– Ишь ты! Поскольку меня признали, говорите честно и немедля: когда ушёл Олег Святославич и куда?

– Не более двух седьмиц, – ответил Лукьян. – На битву призвал великий князь киевский Мстислав Романович, вот и пошёл наш князюшка к Зарубу-городу на Днепре. Все ушли, – засопел обиженно, – а нас оставили.

– Ну, знаешь, град оборонять тоже кому-то надо, – за-ради справедливости заметил Торопка.

Попович, Добрыня и Тимоня Рязанец отошли в сторону. Стали совещаться.

– Думаешь, началось? – прошептал Добрыня.

– Теперь понимаю, отчего Иван Дмитрич не оповестил. Снялись они по-скорому… Мучаюсь теперь: отчего же так, что побудило их?

– Стало быть, худо, – молвил Тимоня. – В Киев не идём?

– Теперь там делать вовсе нечего. Думаю, половцы уговорили русичей и сборное войско ныне по Днепру спускается… Сворачиваем на Лукоморье!

– Сейчас у сторожи прознаю, как легче и кратче…

Десятник Лукьян посоветовал следовать до Кальмиусской тропы, то есть от рек Большая Сосна по водоразделу Оскола и Дона, потом через Северный Донец.

«А там и Синее море рядышком».

Дружина ушла.

Лукьян перекрестил и прошептал вослед:

– Помогай вам Господь, доблестные витязи! Огради вас Господь от лихих мечей и вострых вражеских стрел… Спаси вас и сохрани.

Долгое смятение в Галиче

Лучше всего о положении в западных русских землях сказал Прокофий – один из авторов Галицко-Волынской летописи:

«Говорить о Галиче и Волыни тех лет, значит, рассказывать горькую повесть, в которой всё переплелось – ложь и правда, любовь и ненависть, трусость и доблесть. Говорить об этом, значит, рассказать о бесчисленных ратях, великих трудах, частых войнах, многих крамолах, бесчисленных мятежах. Два великих русских города, которые первыми претерпели все страсти борьбы за истинно православную веру, как бы их ни пытались совратить безбожные паписты.

О, Галич и Волынь! Края богатые и щедрые, исполненные всем, что способна дать мать земля русская! Леса ли это высокие и крепкие, озёра ли со всякой рыбой и живностью, недра ли горючие – всё есть в этих краях, всего они исполнены. Но нет для них равного правителя – мудрого и дальновидного. После кончины Ярослава Мудрого пошли края эти гулять по рукам спесивых князей, как девка без роду-племени, и всяк норовит ущипнуть, всяк норовит взять своё, не помышляя чем-то отдарить.

Бесстыдные ляхи и алчные угры зарятся на земли эти, хотят трудников закабалить, а самим жить припеваючи; всё норовят растащить по кускам, каждому пожирнее. И растаскивают и сиротят…

Но пришёл в славный Галич с княжением благословенный Владимир Володарович, собрал воедино оставшиеся русские силы, призвал на помощь дружины родичей своих ближайших и вышвырнул бесстыдных захватчиков за галицкие пределы.

Возрадовалась земля русская такому защитнику и радетелю, колокольным звоном встречала святое воинство. И воцарились на этой многострадальной земле тишь и умиротворение.

И княжил совестно Владимир Володарович и передал престол крепкий сыну своему Ярославу по прозвищу Осмомысл, что означает „восемь умов“. И был он многие годы олицетворением мудрости, силы и могущества.

Но и здесь подстерёг лукавый, сбил он князя с пути праведного и забрал у него много умов, не оставив ни единого. Презрел князь Ярослав семейный очаг и похотел передать трон свой не законному наследнику Владимиру, а бастарду именем Олег. Супругу свою законную, дочь великого князя ростово-суздальского Юрия Долгорукого Ольгу, изгнал, а наложницу, дочь поповскую Анастасию, решил сделать княгиней.

И умерли все смертью неправедной, вживе остался только княжич Владимир, ранее изгнанный из Галича. Смертию своей вверг Ярослав Осмомысл державу свою в лихое время»…

Временным безвластием ловко воспользовался венгерский король Бэла III, который всегда был не прочь поживиться за счёт русских бед. Он немедленно ввёл войска в Галичское княжество, думая, что в неразберихе всё сойдёт с рук. Только не учёл подобных себе стервятников – ляхов, которые тоже давно зарились на русские земли.

Ляхи искренне возмутились, что кто-то их пытается опередить в воровстве, и заявили, мол, если Галич не наш, так и вам его не видать либо давайте другой город, равноценный этому…

Равноценного не нашлось, а потому добрые эти люди – ляхи и угры – азартно принялись делить промеж себя то, к чему никакого отношения не имели, то есть галицкий удел. Услышав про возможный куш, к делу подключился даже германский Барбаросса, который всюду рысачил, выискивая, где и что плохо лежит, чтобы прибрать к рукам.

В общем, дошло до того, что во всю эту мутную ситуацию пришлось вмешаться Всеволоду Большое Гнездо, который в то время был мощной политической фигурой, чей авторитет подкрепляло многочисленное войско, имеющее колоссальный боевой опыт.

Стоило великому князю владимирскому только гаркнуть с берегов Клязьмы, как у ляхов мигом сник боевой задор, угры сбавили бравую прыть, а русобородый император Фридрих сделал вид, что случайно оказался неподалёку от русских владений.

Злобу, конечно, затаили все, но сделать тогда ничего не могли – серьёзно опасались, как бы в погоне за чужим не лишиться своего, и на какое-то время в русские дела перестали вмешиваться.

Всеволод Юрьевич Большое Гнездо ясно понимал, что «замирение» подлых иноземцев – вещь непрочная, галицким землям нужен исконный правитель. Таковой и нашёлся в лице законного сына Ярослава Осмомысла, в своё время вместе с матерью бежавшего за пределы отчины от гнева родителя.

В 1189 году князь Владимир мечами суздальских дружинников был утверждён на галичском престоле, признав безоговорочное старшинство родного (по матушке) дяди Всеволода.

Правил десять лет «чужим» умом, не заслужив даже мало-мальского авторитета у собственных бояр, доставляя множество хлопот опекавшему его владимирскому государю, из-под влияния которого он мечтал выйти любым способом, включая венгерский (польский) протекторат и даже переход в католическую веру.

Своею кончиной галичский князь Владимир Ярославич дал свободно вздохнуть всем его окружавшим, но отсутствие законного наследника обрубило правящую ветвь Ростиславичей и ввергало значительную часть запада Руси в очередной боярский заговор.

В это же самое время всё больший вес и авторитет набирал правящий в соседней Волыни князь Роман Мстиславич. Он был вознесён народной молвой, как «новый Владимир Мономах», за удачный поход в половецкие степи, в котором множество христиан вызволил из плена. Поход был предпринят по просьбе византийского императора Алексея III Ангела, у которого степняки отбили часть Фракии. Благодаря вмешательству русичей византийскую провинцию половцам пришлось срочно оставить.

Положение дел в Галиче давно беспокоило Романа Мстиславича. По его мнению, княжеская власть там была слабой, а боярская сильной. Слабость правителя сказывалась на боеспособности дружин и прочности границ, а окружение-то сплошь враждебно…

После смерти князя Владимира Ярославича и без того шаткое положение в Галиче значительно усугубилось, напрямую встал вопрос о возможном вторжении извне. Владимирский государь молчал, выжидал и Роман Волынский. Но, когда разведка донесла, что авторитетные Кормиличичи уже объявили боярское правление, он решился. Волынские полки вошли в город, который сам распахнул врата.

Роман Мстиславич стал первым в истории Руси галицко-волынским князем. А присоединение Галича к Волыни было одной из самых блестящих и бескровных военных операций русского Средневековья.

Далее последовало то, что местному боярству не могло присниться и в жутком сне. Новый владетель изгнал из княжества двух самых авторитетных бояр Кормиличичей, остальных частью разогнал, частью предал жестокой казни.

По численности войска и подвластных земель Роман Мстиславич стал почти равен владимирскому государю, что и дало ему право тоже именоваться «великим князем». Он своей волей назначал и смещал киевских правителей. Народная молва окрестила Романа Волынского «самодержцем всей Русской земли», что вполне соответствовало истине, но только с небольшой оговоркой: самодержец всех западных русских земель, русский запад действительно обрёл мощного правителя.

Римская курия, обуянная мечтами о дальнейшем распространении «истинной веры», решила попытаться найти общий язык с князем Романом Мстиславичем, пообещав ему всемерную поддержку Рима и королевскую корону. В Галич немедленно отправляется посольство во главе с хитроумным, жёстким и беспринципным кардиналом Сан Витали.

Будучи крупным политиком, изощрённым и жёстким, в средствах неразборчивым вовсе, берущим в расчёт всё и всегда, папа Иннокентий III на этот раз не учёл, да и не мог учесть, всё нарастающего градуса раздражения всех русичей против и самого римского первосвященника, и его разбойных последователей, ответственных за печальную участь столицы православного государства: Царьград был захвачен ордами крестоносцев в 1203 году.

В общем, на предложение о королевской короне и римской поддержке папский легат получил не то что суровый отказ, но и предложение немедленно уносить свои святейшие ноги из пределов объединённого княжества. Более того, князь Роман обещал пойти войной на Польшу и не только опустошить города этого «змеиного католического логова», но искоренить в них латинскую веру.

Посольство ужаснулось неслыханному богохульству и быстренько убралось восвояси. Его путь в Рим пролегал через Польшу, где кардиналу Сан Витали уготовили радушный приём.

В Кракове и состоялся сговор…

Долго ждать не пришлось, князь Роман сам быстро разорвал многолетний союз с Лешеком Белым и его братом Конрадом, вторгся в Малую Польшу и штурмом овладел двумя городами, при этом заявив, что это только начало.

Потом случилось подлое предательство: у города Завихвоста, что на Висле, русского князя-воина подкараулили и убили со спины, выполняя приказ католической церкви.

Кто знает, оставшись вживе, выполнил бы он слово, данное кардиналу, по поводу истребления латинской веры в польских городах?

Совершив смертный грех, который является безусловной составной частью их крови и проводимой ими политики, ляхи поспешили в Галич с лицемерным поводом «спасения семейства союзного князя», но там уже стояли венгры, присланные Андрашем II «по просьбе вдовы князя Романа с малолетними сыновьями Даниилом и Василько». Причем Даниил уже считался правителем Галича.

Союзные узурпаторы заключили формальное соглашение и всерьёз взялись делить русские земли. Изрядно повзрослевшему Даниилу Романовичу в порядке компенсации за отнятый Галич отдали Владимир-Волынский. В Галиче сел венгерский королевич Коломан, а обширные территории на западном берегу Буга забрал себе краковский князь Лешек Белый как плату за оказанные русичам услуги. Но жаден был он, а потому в какой-то момент решил, что его помощь стоит гораздо большего.

В общем, начался нешуточный раздор между распорядителями чужих земель. Мадьяры разорвали договор с ляхами и объявили, что лишают их всех вновь приобретённых территорий. Лешек Белый, в свою очередь, аннулировал договор с Андрашем и объявил ему войну.

К 1214 году на какое-то время в Галиче утвердились венгры. Дабы их властвованию придать вид законного, король Андраш II поспешно обращается к римскому первосвященнику. Убеждая Иннокентия III благословить аннексию территорий и проча в галицкие короли своего сына Коломана, монарх угров просит немедленно дать полномочия архиепископу Эстергомскому: «…пусть он, облеченный апостольскою властию, венчает им на царство сына нашего и примет от него священную клятву на всегдашнее повиновение святой Римской Церкви».

Венгерского королевича немедленно венчают на престол, а хлынувшие в Галич латинские священники спешно очищают от православных священнослужителей храмы, благополучно превращая их в костёлы, всячески принуждая народ в римскую веру.

Мстислав Удатный, будучи в то время князем новгородским, за положением дел на западе Руси следил пристально. Этот огромный привлекательный кус земли казался ему вожделенным местом, которое может стать его настоящей вотчиной. А в том, что правящая ветвь Ростиславичей пресеклась, он даже узрел Божий промысел. Известно, что Мстислав Мстиславич хотел миром договориться с венгерским королём насчет правления в Галиче, но не получил доброго согласия. Тогда решил с оружием в руках доказать свою причастность к славному роду Ярослава Осмомысла, заодно указав венграм «чистый путь».

Необходимо было дождаться счастливого случая. Вскоре венгерское войско ушло в V Крестовый поход. Князь Мстислав Удатный спешно призвал на помощь двоюродного брата Владимира Рюриковича, скорым маршем пошёл на Галич и одним ударом овладел им.

Годом позже, в 1219 году, выдал свою дочь Анну за волынского князя Даниила Романовича, заодно заключив с ним долгосрочный союз.

Обретя солидную поддержку, князь Даниил возгордился и подумал, что пришла пора забрать назад свои земли у Лешека Белого. Между князьями состоялся неприятный разговор.

Суть его в том, что «пора бы тебе, Лешек, убираться с моих земель у Западного Буга». Лешек ответил, что эти земли ему даны в обмен за помощь «в твоём вокняжении на Волыни».

– Тебе эти земли дали угры, вот у них и спрашивай…

Краковский князь сильно обиделся на молодого отпрыска славного рода и поскакал заключать союз с венграми, которым не так давно объявлял войну. Венгры как раз удручённо отдыхали после V Крестового похода, который не принёс им ни славы, ни богатств.

Чуть отдохнув от «богоугодной войны», получив снова в союзники ляхов, пошли забирать Галич.

Ввиду явного неравенства сил русичи ушли без боя.

Пока западные союзники торжествовали и раздавали не принадлежащие им галицкие уделы «за службу короне», Мстислав Удатный собрал все имеющиеся у него силы, призвал на помощь смоленских Ольговичей, половецкую орду хана Котяна, кочующую неподалёку, и весной 1221 года наголову разбил союзников, а королевича Коломана взял в плен.

Андраш II срочно заявил о готовности вести переговоры на любых условиях.

Их результатом стало подписание «вечного» мира.

Гордость переполняла сердце князя Мстислава Удатного, и было от чего: он разбил армии, которые считались сильнейшими в Европе. Но важнее утверждения в Галиче считал приобретение расположения местного боярства, изрядно потрёпанного во время правления и Ярослава Осмомысла, и Романа Волынского.

…Венгерский ставленник Судислав – негодяй и наушник, кат и перевёртыш.

Все ожидали, что Мстислав предаст его лютой смерти, и почли бы это праведным поступком. Но у Судислава – влиятельная родня, которая рано или поздно припомнит срубленную голову отича.

И Мстислав решил «внять» униженным просьбам предателя, обнимающего его ноги.

«Бояре и без того напуганы изрядно, самое время оказать им великую милость, показать, что я пришёл сюда навсегда и управлять стану ладом».

– Встань, боярин, – сказал тихо. – Вины твоей не вижу. Напротив, ты помогал бережению града, ратовал за русских людей, многих избавил от бесчестья и лиха. Встань, мудрый и терпеливый Судислав, – повторил мягко и очень душевно.

Он с удовлетворением отметил, как вдруг посветлели боярские лица, потеплели глаза… О, как он их ненавидел, с каким удовольствием выдавил бы эти глаза! Но ведь именно от этих выползней зависело, станет ли Галич его наследной вотчиной и как надолго станет.

– Ты хорошо справлялся с должностью наместника от Андраша, – продолжил Мстислав Мстиславич, – и мы решили жаловать тебя наместником нашего Звенигорода.

Судислав, этот маленький, худосочный, неприметный крысёныш с хитрой, льстивой личиной, кажется, лишь по недоразумению носивший боярскую шубу, едва не лишился сознания от восторга, что остался вживе.

Он низко поклонился князю Мстиславу и прогундосил:

– Княже, я – раб твой на все оставшиеся лета…

И Мстислав верил: «Пока я у власти, так оно и будет. За Звенигород отныне можно не тревожиться, этот из шкуры будет вылазить, но подати и повинности обеспечит. Да и то хорошо, что в Галиче более не появится».

Но сыскались и смельчаки, которые не пожелали признать право Мстислава на галичское княжение. Храбрых и опытных Юрия Домамерича и Держикрая Володиславича он желал бы видеть и в Галиче, и в своей дружине. Но службу Мстиславу Удатному, которого они сочли «самозванцем», воеводы предпочли судьбе «выгонцев».

Ему было искренне жаль. Отпустил с миром.

Мстислав Мстиславич мечтал об усилении Галича, о подчинении ему Волыни, которую, впрочем, уже рассматривал как собственную вотчину.

Его – победителя венгров и ляхов, героя Липицкой битвы, грозу чуди – признают и западные правители, ещё и на поклон станут волочиться.

Но пока оба княжества находятся во враждебном окружении.

Волынь граничит с венграми, ляхами и литовцами, от которых всегда можно и должно ожидать подлых ударов в спину.

Не лучше и свои – полоцкие, турово-пинские, киевские, у которых такоже есть виды на эти земли и угодья. Все желают прибрать к рукам западнорусские торговые пути.

Мстислав Мстиславич твёрдо знал, что именно обладание таковыми чаще всего и является причиной оружных поползновений.

Хорошо, что с юга ныне спокойно благодаря союзу с ханом Котяном, на дочери которого он так дальновидно женился в своё время.

Но и степные рубежи, однако, всё ещё бывают опасны: отряды диких половцев не признают никаких границ и часто промышляют разбоем на русской стороне.

Необходимо заручиться поддержкой Котяна, дабы пресечь это.

Галич должен стать самым безопасным местом на Руси.

Бег Барса. Полет Стрелы

1

Дикое поле – историческое название территории между Доном, Верхней Окой, левыми притоками Десны и Днепра. Народ, живущий там, на Руси был известен под именем «половцы» (полевцы). Византийцы и европейцы называли их «куманы», монголы – «кипчаки».

Приняв к себе меркитов в 1216 году, возглавляемых сыновьями правителя Тохтоа-беки – Худу и Чилауном, кипчаки оказались втянутыми в войну с монголами. Более того, подписали себе смертный приговор.

Конечно, не только из-за меркитов, давних врагов рода Боржигинов (род Чингиз-хана), должны были поплатиться кипчаки. Степи, которыми они владели, представляли собой идеальное место для выпаса монгольских лошадей, а ещё они являлись прекрасным форпостом для нападения на страны Запада.

Важным являлось и то, что объединённые орды кипчаков были действительно грозной силой. Их воинские формирования состояли из конных лучников и по маневренности превосходили большинство армий того времени. Их надо было разгромить в первую очередь.

Монголы это знали. Собираясь на кого-то напасть, они долго и тщательно изучали сведения, поставляемые своими шпионами, которые проникали повсюду. Монгольская разведка – это хорошо финансируемая, широко разветвлённая сеть, состоящая из купцов, посланников, служителей культа, аккуратно доставляющих данные о возможном противнике.

Монголы знали и о том, что кипчаки, как и русичи, объединяются только в минуты опасности. В мирное время половецкие ханы между собой грызутся, барамта (угон скота) у них не прекращается, воруют друг у друга рабов, переносят границы владений. И всё-таки остаются опасным противником, до тонкости знающим степную войну.

«Но и они были не в состоянии постичь ту силу, которая заключалась в приказе повелителя для любого монгола», в этом были уверены темники армии Чингиз-хана. Чтобы выполнить его в точности, они становились намного изобретательней и хитрее.

А их воины, получившие колоссальный боевой опыт в войне с чжурчженями и найманами, покорившие Северный Китай и Хорезм, умели не только стрелять из лука и метко бросать аркан, они умели думать, они были коварны и жестоки с врагом. Но самое главное – они были едины в стремлении одержать победу.

Западный поход монголов был стремительным и победоносным. Его возглавили лучшие полководцы лучшей армии мира того времени – Субедей-багатур и Джебе-нойон.

Субедей был невысоким, коренастым человеком сорока пяти лет, обладал исключительной физической силой и пронзительным взглядом, заставлявшим дрожать даже бывалых воинов. Хитёр, умён, внешне всегда спокоен и хладнокровен. Показал себя думающим военачальником в боях за Цзинь – Северный Китай, Хорезм, отличился в войне с меркитами. По-настоящему предан Чингиз-хану, считает его земным воплощением бога войны Сульдэ.

Сын кузнеца Чжарчиудая из рода урянхаев.

Родной брат Джэлмэ – третьего выдающегося полководца Монгольской империи.

В походе участвовал младший сын Субедея Урянхатай.

Старший – Кукуджу – уже имеет под началом тысячу воинов, удостоен чести служить у золотой юрты кагана.

Субедей – несомненный лидер западного похода.

Джебе – настоящее имя Джиргоадай, из рода тайчиутов, – был полной противоположностью своему боевому товарищу: высок, строен, горяч, часто несдержан. Младше Субедея на пять лет. Сначала воевал против Чингиз-хана, ранил его любимого коня и даже признался в этом. Лучник меткий.

Признав достоинства Джебе, каган назначил его десятником. Через пять лет, проявив себя в боях с кераитами и найманами, стал тысячником.

Настоящую известность и славу получил после того, как присоединил Каракитайское государство к Монгольской империи.

Участвовал в разгроме Хорезма.

Полностью оправдывает свое прозвище – Джебе (стрела), быстр и точен.

2

Теперь вернёмся к победоносности и стремительности боевого похода монголов…

Вы когда-нибудь видели, как охотится барс за беспомощной ланью? Наблюдали полёт стрелы, направленной точно в цель? Монгольские воины, спаянные невиданной по тем временам дисциплиной, являлись ярким воплощением этих двух убийственных ипостасей. Уверенные в своём превосходстве, они считали все встречающиеся народы и племена слабыми и жалкими, а своих темников – непогрешимыми исполнителями воли божественного кагана.

Персидский историк Рашид-ад-Дин так писал о монгольских воинах: «Они имели мужество львиное, терпенье собачье, предусмотрительность журавля, хитрость лисицы, дальнозоркость ворона, хищность волчью, боевой жар петуха, попечительность курицы о своих ближних, чуткость кошки и буйность вепря при нападении».

Не хочется прославлять агрессора, но оценить его по достоинству считаю необходимым, чтобы читатель реально себе представлял, с каким грозным противником придётся встретиться многочисленному, но разрозненному и разобщённому русско-половецкому войску близ реки Калки.

Кстати, о численности. Это были не только тридцать тысяч первоклассных монгольских бойцов. К ним необходимо прибавить полный тумен представителей уже покорённых племён и народов: найманов, кераитов, хангинцев, всевозможных авантюристов и просто любителей приключений, у которых всё время чешутся руки и которые не без оснований, надеются поживиться за счёт сильного союзника. Их, как правило, выставляли застрельщиками атак, дабы сэкономить монгольскую кровь.

Первоначальной задачей корпуса Субедея было преследование и пленение Мухаммеда – постоянно бегающего от Чингиз-хана повелителя Хорезма. Выполняя её, монголы окончательно разгромили армию хорезмшаха, заодно разбили и персов, которые пришли ей на помощь.

Чуть позже Субедей и Джебе получили достоверную информацию о смерти последнего из шахов Хорезма и расположили свои тумены на отдых у берегов Аракса в Муганской степи.

3

В один из весенних дней 1222 года, когда ближние горы и бесконечные степные равнины уже прочно оделись в зелень, лагерь монголов встревожило известие, что от южного побережья Каспия приближается большой конный отряд.

Навстречу ему срочно отправили тысячу Ганибека.

Сотня таргаудов Субедея плотным кольцом окружила походные юрты полководца, в одной из которых, как ни в чём не бывало, продолжалось совещание двух темников.

– Наши воины ожирели, – говорил Джебе нервно. – И стали похожи на ленивых курдючных овец. Пора заканчивать греть животы на солнце и охотиться на джейранов.

– Охота, нойон, обозначена величайшим из людей в его Ясе. Ну-ка, вспомни. «Когда монголы не заняты войной, они должны отдаваться охоте. И они должны учить своих сыновей, как охотиться на диких животных, чтобы они набирались опыта в борьбе с ними и обретали силу, энергию выносить усталость и быть способными встречать врагов, как они встречают в борьбе диких и неприрученных зверей, не щадя себя».

Джебе восторженно посмотрел на старшего товарища.

– Как это можно запомнить всё? Ну и голова у тебя, Субедей!

Субедей был доволен восхищением Джебе.

– Охота – это правильно… Да и к тому же, а что мы можем без приказа повелителя?

Полог юрты распахнулся. Бросился на кошму у входа караульный сотник.

– Говори!

– Непобедимый, приближается тумен Тохучар-нойона. Сам темник уже у порога твоей юрты.

– Зови, – приказал Субедей.

Тохучар-нойон – невысокий, кривоногий монгол – обратил на себя внимание повелителя в боях за Хорезм своей жестокостью и презрением к смерти, за что и получил под начало десять тысяч воинов, вошёл в полном военном облачении, местами заляпанном дорожной грязью и пылью.

– Зачем ты здесь, багатур? – спросил Субедей. – Я тебя не звал в помощь, сам привык справляться.

– Об этом знают все монголы, Субедей, – ответил Тохучар. – Но я привёз тебе приказ великого кагана.

Темники вскочили на ноги (куда девалась ленивая неспешность) и застыли в поклоне.

– И ещё, – продолжил Тохучар, – я привез внука великого кагана – Бату-хана. Отныне он будет участвовать в походе как простой нукер.

Субедей и Джебе немедленно выбежали из юрты, у которой стоял вороной жеребец. Его держал под уздцы сухопарый юноша среднего роста. Жёлтое плоское лицо, широкие скулы и узкие глаза выдавали в нём настоящего монгола. Одет по-походному.

Полководцы повалились на колени и поцеловали землю у ног юноши.

Все монгольские воины встали на колени и склонились до земли.

Музыканты заиграли в рожки, застучали в барабаны.

– Слушаем и повинуемся! – потрясло степные просторы.

– Встаньте, великие багатуры! – ломким голосом ответил сын Джучи и поднял руку. – Я – простой воин среди вас. Приехал сражаться под знамёнами двух монгольских тигров.

– Мы – прах у твоих ног, – сказал Субедей.

– Учитель, я – твой нукер, – ответил Бату.

На этом почести представителю семьи Чингиз-хана были закончены.

4

Согласно приказу величайшего, корпусу надлежало совершить бросок на север через Кавказские горы и нанести удар в тыл кипчакам.

– Наконец-то эти грязные пастухи поплатятся за меркитов! – воскликнул Джебе.

Затем маршем вдоль Днепра следовало подойти вплотную к границам урусутов. В драку без надобности не вступать, но запоминать всё, что встретится на пути. Назад вернуться через Итиль и Яик на соединение с основными силами.

– Ещё несколько народов, которые будут сопротивляться, – заметил Тохучар и нехорошо улыбнулся.

– Нет такой страны, которая была бы мощнее приказа нашего повелителя, – огрызнулся Субедей.

– Это всё? – спросил Джебе Тохучара.

– Со мной пришёл почти целый тумен курдов, туркменов и всяких степных бродяг. Они останутся здесь. Командуют ими Тешихан и Чегирхан – тысячники. Но это, Субедей, зависит от твоей воли, оставить их во главе или назначить других. Есть там и тысяча монголов, под началом Баатачулуна, твоего старого боевого товарища… Я иду дальше, у меня свой приказ от повелителя.

– Мы тебя не держим.

5

Поздней весной 1222 года монгольские тумены вступили в Закавказье.

Первым на их пути встал большой и очень богатый город Тебриз. Горожане воевать не захотели, предпочли откупиться, выслали ценные дары, и монголы никого не тронули.

Они спешили на Кавказ, где подступили к городу Ганже. Штурмовать не стали, просто потребовали богатый выкуп. Получили серебро, одежды, продовольствие и продолжили свой путь.

Дальше приятная прогулка ради собирания дани для монголов окончилась. Впереди лежала прекрасная Грузия, которая была в то время мощной державой.

Царь Георгий Лаша IV не захотел просто так пропустить незваных гостей и пошёл им навстречу с поспешно собранным войском.

Монголы, как всегда, применили тактику ложного отступления, неопытные грузинские воины попались в эту ловушку и были наголову разбиты. Последовала кровавая расправа… Сам царь получил смертельные ранения, от которых вскоре скончался.

Взяв добычу, монголы свернули в сторону степей. По пути разграбили город Шемаху и вышли к Ширванскому Дербенту – крепости, которая стоит на неприступной горе, закрывая проход на север.

Шах Рашид, не желая наживать себе врагов, дал проводников…

Ловушка для кипчаков

1

…Долго кипчакские и горские дозоры наблюдали, как из Дербентского перевала выходят тысячи всадников в длинных разноцветных одеждах, поверх которых панцири и кольчуги; безбородых, одинаково похожих на старых женщин, с лицами, чёрными от грязи и загара. За ними нехотя плетутся вьючные лошади и верблюды.

Колонны продвигались с большим трудом и опаской… Но на выходе оказались в критическом положении.

С одной стороны – крутые холмы, поросшие лесом, с другой – ослепительно-снежные горы, отливающие небесной синью и посечённые шрамами ущелий…

И там и там – воинственные горцы.

А выход на равнину преграждает многочисленная конница кипчаков.

– В этих проклятых горах мы не можем даже развернуться для боя, – бурчал Джебе. – Мы не можем совершить обход. И местность незнакома.

– Надо найти проводника, – ответил Субедей.

Воины сотни разведчиков Монх-Оргила из каких-то дебрей (горный склон, ущелье) притащили старого чабана в выцветшей бурке из волчьей шерсти и лохматой овечьей шапке. Рядом с ним шёл, дрожа и спотыкаясь, совсем юный подпасок.

– Покажи нам отсюда другой выход, и я награжу тебя щедро, – ласково скалясь, сказал Субедей и показал золотую монетку.

– Отсюда других выходов нет! – отвечал старик. – Кроме того, по которому вы пришли сюда. Вот и убирайтесь тем же путём!

– Нет выхода – нет жизни, ни тебе, ни твоему внуку, – пригрозил Джебе, вынимая меч из ножен.

– Бабушку свою пугать будешь! – крикнул чабан. – А мы в горах привыкли без страха всем в глаза смотреть. Будьте вы прокляты!

И плюнул Джебе в лицо.

Взревев, нойон срубил старику голову.

Тонко закричал мальчик. Оттолкнув нукеров, которые не ожидали от него такой прыти, скрылся в расщелине.

– Догнать!

Через несколько минут воины вернулись, виновато оглядываясь.

– Так быстро догнали?

– Мы не успели, нойон…

– Что это значит?!

– Он прыгнул в глубокую пропасть, мы не смогли его остановить.

– Какие дикари! – изумился Субедей. – Монгольской милости они предпочитают смерть.

– Вон пошли! – крикнул Джебе воинам. – Вы – ленивые бараны, неспособные догнать даже блохастую собаку.

Субедей сидел на корточках, протянув руки к огню.

– Что будем делать? – с надеждой и отчаянием спросил Джебе.

– Как всегда, – ответил Субедей с улыбкой. – Драться. Пришло время…

Первые монгольские сотни попытались пробить брешь в обороне противника и вырваться на простор, получив возможность для выхода в тыл половецким ордам.

Горцы атаковали пришельцев с устрашающим презрением к смерти, крюками срывали с коней, разили копьями и мечами. С гор то и дело катились огромные валуны, сбивая коней и всадников.

Живым заслоном стояла конница. Кипчаки вначале осыпали монголов стрелами, которые, однако, не наносили никакого урона, а потом пытались переходить в атаку. Но делали это как-то вяло, словно нехотя.

Но даже при таком положении дел, при всей неспешности, монголам противостоял сплав горской храбрости и степняцкой хитрости, помноженный на выгодные природные условия. Несомненно, это должно было принести безоговорочную победу.

– Много кипчаков, – сказал Джебе, сняв шлем и вытирая со лба и щёк пот и кровь. – И конница у них не хуже нашей.

– Проклятые конюхи! – ответил Субедей.

Он немного подумал и поднял вверх указательный палец.

– Потрясатель вселенной говорит: если нельзя врага одолеть силой, его можно одолеть хитростью. Прикажи трубить отход, хватит губить монголов. Займёмся кипчакской верностью к союзническим обязательствам.

2

…Огни костров освещали скалы и уступы. В горах и предгорье было тесно от конных разъездов. Монгольский корпус обложили плотно – не вырваться.

Конный патруль из трёх всадников двигался по горной тропе.

Внезапно на их пути встал человек, с головы до ног закутанный в шерстяной плащ.

Кипчаки взялись за мечи.

– Я – с миром! – сказал человек властно. – Проводите меня к вашему хану.

– Ты кто такой?

– Тот, кто принёс вам мир, – со смехом отвечал неизвестный. – Выгодный для вас мир…

У ханского шатра один из всадников спешился, подошёл к воинам охраны и что-то негромко сказал.

– Пусть войдёт! – раздался тонкий голос хана через некоторое время.

Джебе вошел и огляделся. Шатёр внутри поражал роскошным убранством: персидские ковры, шёлковые занавески, пушистые подушки, множество светильников. Низенький, но широкий стол уставлен различными яствами и кумганами с хмельным. А посреди шатра кружились в танце несколько полуголых невольниц.

«Хан воевать поехал», – весело подумал Джебе.

Верховный каган Половецкой степи Юрий Кончакович и его двоюродный брат Данила Кобякович пировали.

Джебе они не понравились с первого взгляда: невелики ростом, с жиденькими усами и лисьими мордами; оба в длинных бухарских халатах, шитых парчой, которые мешали двигаться…

Встали с подушек, приказали танцовщицам убираться.

Подошли, вгляделись.

– Ты не поверишь, дорогой Татаур, – сказал один, – но это монгол.

– Никогда так близко не видел живого монгола, – хохотнул Татур. – Позвать охрану? Или мы сами с ним справимся?

Он понюхал воздух.

– Нет, брат, с этой вонью нам самим ни за что не справиться. Правду говорят, что они никогда не моются. Тьфу!

– Подождите презирать, ханы! – сказал Джебе, подняв руку. – Я – монгольский темник Джебе-нойон. Пришёл к вам с предложением мира.

– Какого мира? – воскликнул Данила Кобякович, которого ближние друзья продолжали звать на кипчакский манер «Татаур». – Вы у нас в ловушке!

– Ладно, давай-ка выслушаем его, если пришёл, – просипел Юрий Кончакович. – Присаживайся, гость, выпей с нами, покушай.

– Нет времени, – ответил Джебе, но присел. – Мы, конечно, в ловушке. Только не понимаю, зачем надо вам, кипчаки, отдавать свои жизни за всех этих диких аланов и касогов?

– Не понимаешь?.. Ваша добыча, – тонко засмеялся Татаур. – Вы прошли по Персии, Грузии, просочились через Дербент… Ваши тюки лопаются от золота, тканей, одежды и оружия. И мы решили, что вся эта добыча должна стать нашей. Вот и вся причина того, что вы оказались в такой хитрой ловушке. И поверь моему боевому опыту, монгол, из неё выхода нет.

Джебе обладал пронзительным умом и способностью находить выход из любых ситуаций и сразу определил, как надо себя вести с этими заносчивыми кипчаками.

«Головы лишились от осознания нашей беспомощности, страх потеряли, дети крысиного помёта… Ничего, скоро мы вас научим бояться диких тарпанов», – подумал Джебе.

– Мы – разведывательный отряд непобедимого и грозного повелителя всех монголов Чингиз-хана, – твёрдо сказал он. – Наша цель – разведка, а не завоевание. Конечный пункт – дойти до русского Киваменя…

– Это вы так Киев называете? – усмехнулся Татаур. – Там живут наши друзья урусы.

– Мы не трогаем тех, кто проходит мимо, не причинив нам урона, – продолжил Джебе. – И с вами, кипчаки, мы не хотим драться. В составе наших туменов целая тысяча кипчаков, и мне трудно заставлять их обнажать оружие против своих братьев. Да и зачем? Мы – кочевники, вы – кочевники. Степь широка. Уходите. А свои мирные намерения мы готовы подтвердить делом. Вся наша добыча станет вашей…

И равнодушно усмехнулся.

– Если бы мы знали, что вас интересует только добыча, так и никаких столкновений бы не случилось вообще. Зачем нам враждовать? Вы – страшная сила степей, мы уважаем ваше право на владение ими…

После этих слов ханы почувствовали, что можно сказочно обогатиться, вовсе не проливая крови.

– Ну и дальше-то что? – поинтересовался Данила Кобякович.

– Как и когда мы сможем взять… вашу… нашу добычу? – заикаясь от нежданно навалившегося везения, спросил хан Юрий.

– Да прямо сейчас пошлите со мной погонщиков и заберите весь этот караван навьюченных лошадей, волов и верблюдов.

– Если мы вас убьём, это всё и так станет нашим, – возразил хан Татаур.

– Монголы никогда не отступают и не сдаются, – зло ответил Джебе. – Сколько кипчаков поляжет, пока они доберутся до наших глоток. И можете ли вы, кипчакские ханы, быть уверены, что сами останетесь живы?

– Пусть гость подождёт в соседнем шатре, пока мы совещаемся, – повелел хан Юрий.

«Прав оказался Субедей, ханы алчны и глупы, такие не должны управлять кем-то или чем-то… Они довезут нашу добычу до своих кочевий, полностью избавив нас от необходимости заботиться о ней. Насколько мы станем подвижней! Даже если какую-то часть разворуют, потом мы сможем возместить. Отлично, Субедей! Задумано как надо!»

Утром горцы обнаружили только конский кизяк на месте лагеря союзников да ещё попыхивающую дымком золу.

Кипчаки ушли. Соотношение сил резко изменилось.

Старейшины родов посовещались.

Можно было скрыться в горах и остаться живыми.

Но прятаться никто не захотел.

Они приняли бой. Последний бой в своей жизни.

Гордость и храбрость горцев вошли в легенды и предания.

Сумев внести разлад в союз кипчаков и горцев, монголы совершили одно из главных дел на пути уничтожения врага – оставили без поддержки извне.

Горцы умирали, проклиная предателей-половцев…

Теперь монголам оставалось не менее важное дело – посеять страх в Диком поле.

3

Из этой небольшой и малокровной войны половецкие ханы Юрий Кончакович и Данила Кобякович вернулись с таким количеством добычи, которое превосходило все прежние, взятые в сложных и кровавых набегах. Верблюды и лошади прогибались, неся тяжкие баулы и тюки, мешки и ящики, в которых были ткани и пряности, золото и драгоценности, оружие и благовония…

Безмерная плата за подлое предательство!

Но о предательстве предпочитали не рассуждать. Все были уверены в том, что великий каган всех половцев – грозный и везучий правитель.

Северный Кавказ тем временем пылал в огне.

Истребив всех сопротивляющихся, монголы вихрем пронеслись по селениям, угоняя скот, грабя всё подряд. Тумены восполняли свои продовольственные запасы.

Таким образом, горцы дважды заплатили за кипчакское предательство: жизнями своих лучших сынов и последними запасами съестного, без которого многим грозила голодная смерть.

Некоторые горские роды в стремлении наказать донских степняков снаряжали оставшихся в живых мужчин, чтобы отдать их под начало монгольских темников. В этом выражалась ненависть от Сотворения мира свободолюбивых горцев к предательству: явный враг честнее подлого друга.

Велик и славен род половецкого хана Шарухана, в который входит семья Кончака Атраковича – умелого разбойника, опытного хищника, исконного недруга русичей, одного из героев бессмертного «Слова о полку Игореве». Неисчислимы его юрты, телеги с рухлядью, воины и невольники, тучны его стада!

Хан Кончак был сильнейшим половецким правителем, который сумел объединить многие роды в единое целое. Именно он из разрозненных отрядов грабителей сформировал воинские подразделения конных лучников. Он нанимал в Хорезме людей, которые делали для его войска военные машины, катапульты и баллисты.

Юрий был достойным сыном своего отца. Он унаследовал не только титул великого кагана, не только богатства, но изворотливое умение извлекать выгоду из всех ситуаций.

Участвуя в осаде и разграблении Киева в 1203 году, вместе с отцом и двоюродным братом Татауром они не только смогли уйти от преследования урусов, но и сохранили всю добычу.

Через пару месяцев Кончак умер, Юрий стал «наисильнейшим ханом половецким». Он не только сумел заключить «вечный мир» с урусами, но и выдал свою дочь Елену замуж за князя Ярослава – сына всесильного великого князя владимирского.

Это родство искупало все грехи и способствовало укрупнению улуса, который и так простирался от Дона до Днепра.

Урусы – извечные враги степняков, но родство с ними бывает выгодно. Так говорил его отец хан Кончак, в своё время выдавший дочь Свободу (в крещении Настасья) за сына новгород-северского князя Игоря Святославича – Владимира, да ещё в то время, когда они находились в плену.

О монголах хан Юрий был невысокого мнения: «Степные бродяги без роду-племени. Увидели силу нашу и мгновенно стали друзьями. Трусы! Плётками будем разгонять этих собирателей навоза в другой раз. Плетьми!»

Для кочевника самое главное в походе – военная добыча. А эти взяли и отдали за мир с ним всё добытое в изнурительных сражениях. Значит, боятся, значит, в его степи не сунутся. Пройдут до Киева и повернут коней в обратную сторону.

Степи за Иртышом бескрайни! Где станут прятаться монголы, какая ему разница?

Нынче он – половецкий каган, который может за короткое время собрать под свои бунчуки не менее ста тысяч всадников. Сейчас некоторые отряды разъехались по своим куреням, но скоро вернутся, ханы жаждут доли добычи. Они приедут сюда, в его главную ставку на Дону. Придётся уделить им немного, чтобы знали, кто истинный владыка: захочет – наградит, захочет – прогонит прочь. Пусть прославляют его изворотливость и мудрость и помнят, благодаря кому добыча оказалась такой богатой, а потери такими ничтожными. Он сумел одолеть монголов без всякого боя. Ну, почти…

Плохо, что на поклон не спешит Котян. Старый степной волк ему ещё очень пригодится с его всадниками. Впрочем, участия в походе он не принимал, но, учитывая его могущество (второй в степи), долю добычи ему следует уделить. Ведь он – тесть могущественного галицкого князя Мстислава, союз с которым либо его простое невмешательство может всегда пригодиться.

Так получилось, что и дочь Котяна, и дочь Юрия замужем за русскими князьями. Это в какой-то мере сближало и князей Великой степи.

4

Приветственные крики за пределами шатра заставили хана отвлечься от приятных раздумий.

Он хлопнул в ладоши.

С поклоном вошёл воин охраны.

– Хан Котян с братом Сомогуром и ханом Бастыем пожаловали к великому кагану.

Юрий Кончакович поставил золотую чашу с кумысом на войлок и поднялся с подушек.

Воин накинул ему на плечи бухарский парчовый халат.

Выйдя из шатра, Юрий зажмурился, взглянув на яркое солнце и ослепительно-синее небо. Хорошо! Пахнет варёной кониной, жареной бараниной, индийскими приправами… Всего в достатке у кагана степного!

Навстречу ему, переваливаясь с ноги на ногу, шёл Котян Сутоевич – грузный пожилой человек с подковой усов под горбатым носом.

Юрий Кончакович оскалился в притворной улыбке.

– Приветствую тебя, великий хан Котян Сутоевич!

– Приветствую и тебя, славный сын Кончака, величайшего из всех половецких каганов!

– Ты и твои воины – мои дорогие гости! Режьте баранов! – приказал челяди. – Прошу тебя в мой шатёр, Котян.

По мановению руки был поставлен и накрыт низенький стол.

Ханы хранили важное молчание, поскольку негоже начинать разговор, не отведав угощения.

Мелкими глотками пили прохладный кумыс.

Хан Котян заговорил первым.

– Вся степь нынче шумит и прославляет твои подвиги, Юрий! Все говорят про твою славную добычу. Не привирают ли степные бродяги насчёт воинской доблести и хитрости?

– Монголы сами всё отдали, – беспечно ответил Юрий. – Сами, если не брать во внимание моё грозное войско, в котором каждый кипчак стоит десяти монголов.

– Вот как? – удивился Котян. – А если твои слова – истинная правда, в чём я нисколько не сомневаюсь, то позволь задать тебе вопрос: почему ты их не уничтожил?

В шатре повисла неловкая тишина.

– Почему, Юрий? – зловеще повторил Котян свой вопрос. – Тем более что они так слабы и беспомощны.

– Они откупились, – неуверенно ответил сын Кончака. – Отдали всю свою добычу.

Котян встал с подушек, подошёл к выходу, откинул полог и выглянул наружу: его воины рассёдлывали коней и перешучивались с донскими половчанками. Веселье и задор. Как всегда… Но что-то не давало ему покоя в последние дни. Старый степной хищник предчувствовал большую беду, как степной матёрый волк предчувствует большой пожар.

– Недавно мои люди поймали в степи человека, – стал рассказывать хан Котян. – Шёл со стороны Хорезма. Оказался урус. В рабство его продали, как сказал он, кипчаки двенадцать лет тому назад. Все эти годы он в Гургандже готовил побег – урус упорный, как и все они. Но помогли ему сбежать монголы, которые штурмом взяли город, а его хозяина убили… Каган, ты внимательно слушаешь?

– Да, п-продолжай.

– Я его пригрел, одел, покормил. Заметь, я его не стал пытать, как это сделал бы твой сын (о жестокости сына Юрия ходили по степи легенды), проверяя, не является ли он разведчиком врага. И он мне добровольно поведал о том, что эти глупые и неумелые монголы за короткий срок сделали с мощной империей хорезмшаха Мухаммеда и его многочисленной армией. О том, как были взяты штурмом и превращены в развалины Бухара, Самарканд, Мерв, Гургандж… Хорезма больше нет, его земля полностью во власти жестокого и опасного Чингиз-хана – монгольского владыки!

Юрий Кончакович похолодел.

– И… что теперь? – выдавил из себя спустя какое-то время.

– А то, что ты столкнулся с разведотрядом, который ведут два лучших полководца хана Чингиза – Субедей и Джебе.

– Ну да, один этим именем и назвался – Джебе, – говорит, мол, надо к столице урусов Киеву. Думаю, пусть себе идут.

– Так они тебе и доложили о своей истинной задаче, – злорадно ухмыльнулся Котян.

– А ты её знаешь? Тебе они доложили?

– Не знаю! Но предположить могу… Истинная задача этого монгольского корпуса – наказать половцев! – грозно ответил Котян. – И знаешь за что? Мы приняли к себе злейших врагов рода Чингиз-хана – меркитов.

Он подошёл ближе и зловеще прошипел:

– Они тебе говорили, когда просили принять в орду, что враждуют с родом самого монгольского владыки? Не сказали? Тогда скажи мне, знатному хану, которому тоже небезразлична судьба всех половцев: зачем ты их к себе принял? Тебе своих людей мало?!

– Меркиты – опытные воины и умелые наездники, – неуверенно отвечал каган. – Они уже достаточно проявили себя. К тому же пришли со своими кибитками и юртами, скотом и вооружением.

– Хорошо, об этом не будем. Что сделано, то сделано, хотя я точно знаю, что ты, великий каган половецкий, совершил непростительную ошибку.

– Какую же? – просипел Юрий Кончакович. – Ты и рад толкнуть меня лицом в эту самую ошибку… Какую?

– Ты влез в межродовую войну монгольского кагана. А он ошибок никому не прощает.

– Ты, Котян, просто завидуешь, что в моей орде теперь вдвое больше людей.

– Завтра у тебя их количество так же легко может уменьшиться вдвое.

Неслышно появлялись чаги-служанки, уносили блюда, приносили другие.

– Запомни, Котян, – грозно сипел Юрий, приподнявшись на подушках, – я ничего и никого не боюсь в моей степи. Я монголов побил один раз, побью снова…

– Ты упустил свою победу, – ответил пожилой хан. – Мёртвым монголам ты предпочёл живую добычу. Они скоро придут за ней, тогда вся твоя степь заплачет кровавыми слезами.

– Их гораздо меньше, чем нас! – запальчиво крикнул Юрий. – К тому же у меня с ними договор.

– С горцами у тебя тоже был договор, – насмешливо сказал Котян. – И где теперь горцы?

– Кипчак берёт добычу там, где она плохо лежит, невзирая на всякие глупые клятвы. До конца честными мы должны быть только между собой.

– По крайней мере, пока не распускай своих воинов по куреням.

– Часть их я уже распустил, чтобы отвезли добычу – порадовали близких.

– Прославляли твою щедрость, да?

– Они вернутся через несколько дней. Будет праздник, будем делить добычу между ханами. Останешься на праздник?

– Я к вашей добыче не имею никакого отношения, – твёрдо ответил Котян. – Юрий, послушай меня, старого… Немедленно, слышишь, немедленно собирай своих воинов!

– Соберу, не волнуйся… Котян, ты стал пугливым. Мы в степи хозяева. Не забыл? А если кто-то придёт, чтобы отнять у нас нашу родную степь, тому мы в силах показать, как ею дорожим и что можем для этого сделать… Так останешься?

– Я должен ехать в Галич к Мстиславу, надо только собрать дары.

– Сколько воинов с тобой?

– Три сотни. Больше зачем?

– Завтра приедет Татаур, поохотимся, – уговаривал Юрий.

– Хорошо, я останусь, но недолго… Кстати, а почему так зовёшь своего брата? Ведь он, как и ты, крещён православным именем.

– Чужое это всё – их имена, их православие. Я верю лишь в Тенгри-хана и богиню Умай, хоть и ношу имя русичей; а по-настоящему поклоняюсь только Волку.

«Дочь отдал за русского князя, – подумал хан Котян без всякой приязни, – сына назвал русским именем и сделал настоящим катом. Сколько в тебе лиц? Несчастен тот народ, которым правит такой жалкий каган… Несчастен!»

Неподалёку от основной ставки кипчакского кагана располагалась малая – двадцатилетнего его сына по имени Игорь. Его боялись и ненавидели исключительно все: челядь, чаги, колодники. С последними он был особенно жесток, считая простой военной добычей. За малейшую провинность казнил изощрённо, всегда с выдумкой, видимо, находя в этом особое удовольствие.

Наказание плетьми до потери сознания или долгое избиение воинами его сотни – это скучновато, а вот если «бунтовщика» привязать к столбу на солнцепёке, предварительно накачав солёной водой через воронку, к тому же на голову надеть мокрый обруч из конской кожи, – тогда веселее, тогда через несколько часов человек начнёт кричать нечеловечьим голосом.

Подрубать сухожилия на ногах, чтобы бегать перестал, а только мог ковылять возле юрт, чтобы даже помыслить не смел о побеге.

Травить псами.

Надевать кожаные штаны, внутри которых горячие угли…

На многие выдумки был горазд Игорь Юрьевич.

Небольшого роста, сухонький, востроносый, с быстро бегающими глазами на невыразительной физиономии, он ещё немного походил на отца, но с внешним обликом своего великого деда уже не имел ничего общего.

В его изощрениях и пытках проявлялся истинный облик богатого половчанина, а непомерная жадность оправдывалась стремлением к власти. Власть над людьми, как известно, поощряет любые злодейства, ведь она всегда направлена на «заботу о несчастных ближних».

Любил Игорь Юрьевич, выйдя вечером из шатра после пирушки с друзьями и лизоблюдами, алчным взором окидывать степные дали, представляя, что скоро, очень скоро, всё это станет его единым владением.

«Уж тогда я…» – взахлёб думал он, хотя точно и не знал, что «тогда».

…Этим вечером в малой ставке было тихо, колодники предоставлены сами себе, уехали даже надсмотрщики, потому что у великого кагана – празднование великой победы над монголами и благополучного возвращения из тяжкого похода, в котором половцы взяли огромную добычу.

У «чёрной» юрты, где жили рабы, горел весёлый костер, в языках пламени которого грелось несколько человек.

Впрочем, в этих давно не чёсанных, грязных, запаршивевших существах признать людей было непросто. Но вопреки всем тяготам неволи, которые они несли на себе, звучали бодрые голоса, даже смех иногда прорывался. И что самое странное, пахло жареной кониной.

Рязанец Трофим, киевлянин Климент, лях Анджей, булгарин Мустафа, хорезмийцы Ахмет и Махмут сидели у костра и беседовали, несмотря на языковую и религиозную разницу. Тяжкий плен уравнял всех.

Хорезмиец Махмут был жалкий и поникший. На завтра сын кагана ему посулил страшную участь за проявленное неповиновение и якобы готовящийся побег.

Участь эта называлась «испытание змеёй». Провинившегося сажали в глубокую яму, которая соединялась со змеиной норой. Стучали, гремели, орали, на звуки выползала огромная гадюка…

В общем, обречённый мог раньше умереть от страха, если нет – от змеиного яда; живым оттуда ещё никто не выходил. Но главная часть пытки заключалась в том, что осуждённому заранее говорили о мере наказания, чтобы успел побольше помучиться. А надсмотрщики за рабами и воины охраны зорько следили за тем, чтобы он испил свою чашу до дна.

Изъяснялись колодники на одном им понятном наречии, состоящем из русских, хорезмийских и кипчакских слов.

– Я знаю, знаю, – упорно твердил Ахмет, – знаю, кто нашептал хозяину про то, что Махмут к побегу готовится.

Он злобно сверкнул глазами на Климента.

– Ты поостынь, – сурово ответил ему Трофим. – Сам не слышал, зачем говоришь?

– А он тогда пришёл совсем весёлый и кусок вяленой конины принёс, я видел, – добавил Анджей. – Сам жрал, с нами не поделился. Где взял?!

– Он – урус, – тихо сказал Махмут. – Урусы все предатели.

– Это что ты такое говоришь? – угрожающе произнёс рязанец, поднимаясь во весь свой немалый рост.

– И хозяин – вашей веры, потому он такой злой и жестокий… Одно слово – христианин.

– А ты веры моей не трожь, морда твоя бесерменская! – запальчиво крикнул Климент. – Я супротив твоего Аллаха ничего не говорю.

– И впрямь, Махмут, – миролюбиво попросил Трофим, – половцы как были дрянь-поганцами и сыроядцами, так и остались ими, даром что носят наши имена. Какой он православный? Наш Христос велел любить людей, а не в яму со змеями сажать… Эх, кабы не эти колодки-смыки, собрал бы я всю остатнюю силу мужицкую и свернул бы петушиную голову этой завали.

– Хуже половца только владимирцы и суздальцы, – сказал булгарин Мустафа, и с ним согласились все.

Ещё немного покричали-побухтели, даже ругаясь без злобы, потом затихли, каждый думая о своём.

Небольшой кусок конины вертели над огнём по очереди.

Повезло нечаянно.

Отъезжая из своей ставки на пир, один из ближних друзей сына кагана, смеясь, спросил:

– Это кто такие, великий хан? – и указал на грязных, оголодавших рабов.

«Великий хан» важно ответил:

– Мои колодники, дорогой Жома. Правда, они немного исхудали, потому что их религия заповедовала для них вечный пост.

И заржал радостно, как жеребец на просторе.

– Великий хан, у тебя недостаточно овец, или иссякли быки, или кобылицы твои перестали доиться? – притворно изумлялся Жома.

– Это почему же?

– Я недавно был в коше у Анвара, он простой сотник в орде твоего отца, вот у него рабы выглядят гораздо и лучше, и сытнее. А эти напоминают мне человеческую судьбу, может быть даже твою…

– Почему ты так сказал? – насупился сын кагана. – Это кому ты сейчас сказал, а?

– Прости, великий хан! – В отчаянии Жома бросился на колени. – Шутка, всего лишь неумелая шутка. Я хотел сказать, что всякая судьба людская переменчива – и моя, и твоя, и даже их.

– Запомни, Жома, – гордо сказал Игорь, – судьба степняка в его коне, его силе и добыче. А у кипчаков всё это есть. Так что наши судьбы счастливы со всех сторон.

– Ты мудр, великий хан, ты милостив!

«Великий хан» надменно задрал свою физиономию кверху и крикнул:

– Да, я милостив! У кипчаков большой праздник! И даже эти псы сегодня имеют право на кусок мяса. Эй, челядь! Дайте им конины!

– Ты действительно велик, – льстиво улыбнулся Жома и поклонился ниже обычного.

Он ещё не знал, насколько был прав, назвав колодников «судьбой» сына половецкого кагана, которому так и не суждено было стать владетелем донской степи.

К утру в ставке половецкого кагана всё стихло. Праздник удался на славу, много было выпито и съедено. В воздухе стоял устойчивый запах жареного мяса, всевозможных приправ, кумыса и вина.

Котяну Сутоевичу не спалось. Он вышел из своего шатра и, немного пройдя через кольцо юрт и кибиток, оказался в степи. Здесь чистый запах никакая кислятина не портила.

Близился рассвет.

Из прибрежных зарослей тростника раздался крик малой выпи; высоко величаво и плавно летели, издавая каркающие звуки, ночные цапли.

Хан Котян любил всё это, любил бесконечное пространство, укрытое ковылями, этот зыбкий утренний воздух, совсем немного сдобренный запахом сгорающего кизяка, доносящегося откуда-то.

Он плотнее закутался в халат и, обернувшись, посмотрел назад. Через мгновение возле него стоял хан Бастый – могучий, в походном снаряжении.

С некоторых пор он являлся правой рукой хана. Произошло это после того, как был убит единственный сын Котяна – Мангуш. Странное соперничество между родами послужило причиной того, что хан Аккубуль из рода Токсобы вначале пленил его сына, а потом убил.

Котян был вне себя от горя, не понимая, где он находится и что происходит вокруг. Бастый – один из его подчинённых – собрал тертеровцев и разгромил аулы токсобичей, а самому Аккубулю срубил голову и привёз её Котяну.

– Всё по твоему слову, пресветлый хан, – сказал Бастый. – Никто из наших нукеров вина не пригубил, не в пример кончаковским. Я видел, как они перепивались и засыпали.

– Пусть будут готовы отправиться в путь в любую минуту.

– Да будет так.

Уже который день владыка орды Дурут чувствует опасность. Степь перестаёт быть родной, появляется что-то в её привычном облике, что отталкивает и тревожит.

Половецкий хан чуял беду.

Страх в Диком поле

1

Сотня разведки Монх-Оргила двигалась осенней степью по зарослям всё ещё густого, но уже утратившего свои яркие краски ковыля.

Изредка то по бокам, то сзади проносились стада диких тарпанов, и каждый монгол думал, что неплохо бы оседлать одного из них, чтобы добавить себе заводную лошадь.

Неожиданно возникали холмы и курганы, рядом с которыми тянулись поросшие деревьями и кустарником балки. В низинах текли ручьи, украшенные камышом.

Степь – она и есть степь, неважно, монгольская или донская. Это родной дом кочевника, место, в котором он чувствует себя привычно.

…Но двигались осторожно, памятуя, что идут по территории врага.

Костров не зажигали.

Монх-Оргил постоянно высылал вперёд по два-три осторожных нукера, которые были мергенами-следопытами в своём племени.

Прокладывая путь, по которому пойдут тумены Субедея и Джебе, сотня прошла от реки Куры вдоль Маныча, а в месте его слияния с могучим собратом переправилась через Дон.

Где-то здесь, по свидетельству захваченных накануне степных бродяг, находилась главная ставка кипчакского кагана.

Задача состояла в том, чтобы обнаружить основные скопления неприятельских сил, определить пути подходов, количество застав; выведать систему охранений, число готовых к бою всадников, схемы расположения куреней, составляющих орду.

Уже смеркалось, когда Монх-Оргил поднял вверх правую руку, на которой болталась плеть, и сжал кулак. Сотня мгновенно остановилась.

– У этого ручья мы дадим отдохнуть нашим лошадям, – сказал отрывисто.

Поманил рослого, сильного воина со смышлёным лицом и по-детски открытыми глазами.

– Тургэн, ты со своими нукерами будешь скакать в сторону заходящего солнца, пока не станет совсем темно.

Помолчал, насупившись, и добавил:

– Или пока не встретите этих кипчакских псов… Тогда вы на время затаитесь, змеёй проползёте в их кочевье и захватите какого-нибудь знатного кипчака, чтобы привести ко мне живым и невредимым.

Видя, что Тургэн чего-то напряжённо ожидает, выкрикнул:

– Шума быть не должно! В драку не лезьте…

– А если они нас бить станут? – робко спросил десятник. – Или погонятся за нами?

– Я понимаю, – миролюбиво ответил Монх-Оргил, – что монголу без драки скучно, но сейчас вы – глаза и уши, а не руки. А кони ваши быстры, ты тоже быстрый, Тургэн[3].

Почувствовав, что говорит с десятником почти по-родственному – тоном, неподобающим в военное время, посуровел.

– Если непобедимый, устами которого говорит сам повелитель вселенной, скажет, что надо идти в тихую разведку, а не в бой, значит, так угодно богу войны. – Для убедительности добавил, но не совсем уверенно: – Если завтра непобедимый прикажет нам всем отложить в сторону оружие, одеть бабий платок вместо кожаного шлема и идти собирать конский навоз, потому что он важен для торжества имени монголов – значит, пойдём собирать.

И ткнул рукой в том направлении, по которому надо отправляться.

– Слушаю и повинуюсь! – гаркнул Тургэн.

Он взлетел на лошадь и помчался в степь.

За ним немедленно потянулся десяток.

Хорошо в степи ночью! Воздух кажется влажным и гулким, звёзды – близкими, а жизнь – бесконечной.

Степь разнообразна, как судьба людская: разнотравье одуряет, ручьи охлаждают, просторы манят.

То стаи дроф пронесутся над головой, то грозной тенью мелькнёт пардус-барс, а то лиса залает на бредущего в ночи путника.

С волками в степи лучше не встречаться, в бескрайних донских просторах они упорны и бесстрашны, и уж если погонятся за одиноким человеком, то непременно убьют.

2

Субедей и Джебе ожидали вестей от Монх-Оргила у слияния Дона с Манычем.

Тумены затаились в прибрежных лесах и зарослях камышей – ни костерка, ни ржания коней, даже уздечка не звякнет.

Разведчики не заставили себя ждать, прибыли в назначенное время и привезли с собой пленника.

Связанный по рукам и ногам, с куском грязной кошмы во рту, кипчакский князёк тревожно таращился по сторонам, испуганно озирая невесть откуда взявшихся непонятных людей – безбородых, на низеньких лохматых лошадях.

– Прости, непобедимый, – униженно оправдывался Монх-Оргил перед Субедеем, – не обошлось без шума.

Субедей гневно сверкнул глазами и взялся за плеть.

– О великий Сульде, – сказал насмешливо и тихо, – кого ты выбираешь себе в услужение? Это не воины, а маленькие детки, играющие какашками коня… Неужели одного моего слова было мало? – прошептал зловеще.

– Мы с ними в степи встретились, – продолжил Монх-Оргил.

– В степи? – переспросил Джебе. – А я думал, где-нибудь в горах или на берегу моря.

– Непобедимый, они нежданно выскочили на нас из-за кургана.

– А где была разведка разведчиков? Где глаза и уши сотни? – продолжал допытывать Джебе.

– Я заслужил казни, – просто сказал Монх-Оргил, обречённо повесил себе на шею пояс и стал на колени. – Я недостоин называться монголом.

– Встань! – приказал Субедей. – Все монголы знают, что я хороших воинов не наказываю даром. Всё зависит от степени вины. Потому своё решение о твоём наказании я отложу, пока не станет ясно, много ли шуму наделал твой шум среди кипчаков. Продолжай…

– Они выскочили из-за кургана, и, прежде чем успели что-то сообразить, мои мергены подстрелили больше десятка, – продолжал сотник. – Самое главное, что среди них был этот…

Он махнул рукой в сторону пленника.

– Важный такой, надутый… А людей его было не больше сотни.

Субедей испытывающе посмотрел на Монх-Оргила.

– Никто не ушёл, – твёрдо ответил он. – Мы только четверых потеряли.

– Это всё?

– Десяток Тургэна ожидает нас у самой главной ставки кипчаков…

– А вот это правильно! – неожиданно одобрил скупой на похвалу Субедей.

– Непобедимый, – обрадованный Монх-Оргил позволил себе суждение, – кипчаки от радости совсем голову потеряли. У главной их ставки нет караулов, даже конных разъездов мы не обнаружили. Все гуляют. Мы можем их взять без потерь…

– А скрытое охранение? – хитро спросил Субедей. – А секретные засады?

– Прости, непобедимый.

– Врага недооценивать нельзя, запомни… Теперь показывай, кого привёл.

Пленника поставили на ноги, развязали, вынули кошму изо рта. Он сразу задышал шумно и часто.

– Ты кто? – услышал вопрос от высокого, сильного воина с хищным носом.

– Я – Бабсак-оба, – ответил быстро, – глава куреня из рода Кончаковичей.

– По-нашему, хан?

– Какой из меня хан? Сам из воинов…

– Укажешь нам главную ставку кипчаков, расположение войск, дозоры степные – останешься жить. Я разрешу тебе собирать навоз от моей лошади. А не укажешь… – Темник схватился за рукоять меча.

– Джебе, перестань его пугать, – попенял Субедей. – Чуть что, сразу за меч. Плохая привычка. Этот кипчак и так до смерти перепуган.

– Пусть все они заранее дрожать начинают!

– Господин! – Бабсак-оба упал на колени. – Не убивайте меня.

Он обращался к Субедею, увидев в нём «милосердного и справедливого» старшего.

– Я всё расскажу, всё покажу.

– Вот видишь? Тебе лишь бы головы рубить. А к человеку надо иногда и с добрым словом. Садись, кипчак.

Он указал Бабсаку на траву. Сам присел на седло, которое заботливо застелили попоной его нукеры.

– Где ставка вашего кагана, мы и так уже знаем благодаря моему Монх-Оргилу, – тихо сказал Субедей. – Но у нас не было времени выяснить, где твой каган спрятал добычу, похищенную у нас в горах. Ещё мы не знаем, где находятся основные силы вашей орды.

Захлёбываясь и сбиваясь с мыслей, Бабсак-оба рассказал всё, что знал, и этого оказалось достаточно.

– Ты – молодец, – похвалил Субедей, – ты – умный. Как мало на земле умных людей. Я иногда сожалею по этому поводу… Вот вы, кипчаки, по отдельности все умные, храбрые, а вместе – глупцы и трусы! – заключил с досадой. – А потому всегда и во всём виновны. Если виновны, должны быть наказаны. Верно? Нельзя обманывать монголов. Эй! – позвал нукеров. – Возьмите его!

И добавил участливо:

– Срубите ему голову. Вай, как жалко!

Онемевшего от страха Бабсака отвели в сторону и быстро прикончили.

Джебе раздувал ноздри, как взбесившийся конь.

– Дрянь человек! Кто предаёт своих, тот не должен жить! Сразу надо было его убить!

– Не спеши, Джебе. Иногда твоя спешка граничит со скудоумием. Получать нужные сведения – это не мечом махать. Теперь мы знаем всё необходимое и можем начать обсуждение плана разгрома кипчаков. Садись и слушай!

Большая облава

1

Шестнадцатилетний внук повелителя ничем не выражал своей родовитости. Терпеливо переносил многоверстовые конные переходы, ел из общего котла, ходил в караулы, с большим жаром участвовал в состязаниях, особенно проявив себя в метании стрел и поединках на мечах. И если воинское рвение в нём граничило со страстью, то общения с товарищами по оружию не получалось…

Никто и никогда не видел улыбки на его лице. Знавшие настоящее имя объясняли это надменностью отпрыска знатного рода, несведущие – недалёким умом: все монгольские воины – братья, должны доверять друг другу и улыбаться в ответ на шутливое слово.

На опасные задания Бату-хана не посылали, а чтобы его желание проявить себя не выходило за пределы разумного, оберегать его от всех превратностей боевого похода Субедей поручил Урянхатаю – своему сыну, бывшему десятником в сотне Очира.

Субедей не задавал себе вопроса, не пытался понять, зачем сын хана Джучи находится среди простых воинов. Он боготворил Чингиз-хана, свято верил ему, думая: «Если так решил величайший – значит, так надо». Но понимал и то, что, если с царевичем случится беда, ему – Субедею – пусть даже он является одним из лучших монгольских полководцев, не сносить головы.

К его тяжким повседневным обязанностям командира корпуса прибавилась ещё такая, которая едва ли не перевешивала все остальные: уберечь Бату от стрелы или меча неприятеля.

Он вызвал всех тысячников и под страхом смерти запретил вообще упоминать имя Бату-хана, велел называть его Ганжуур – «золотой свет».

Как один из представителей новой монгольской знати, Субедей-багатур знал об отношении Чингиз-хана к старшему сыну Джучи, вернее, о том, как временами проявлялось «отношение»…

Возможно, пребывание Бату-хана здесь связано с этим и является немилостью, а возможно – попыткой повелителя уберечь Бату от интриг и нашёптываний двора, недоброго отношения к нему других царевичей, а то и чаши с отравленным кумысом.

2

Перед нападением на главную ставку кипчаков Субедей вызвал Урянхатая к себе в шатёр.

– Завтра будет бой, – сказал, глядя прямо в лицо, и удовлетворённо отметил: ни один мускул не дрогнул, цвет глаз не изменился от страха, губы не стали дрожать.

– Хорошо, – просто ответил сын.

– Возможно, он будет сложным, потому что кипчаки знают, что такое степная война…

– Это так, отец, но они слабы. Жадность их губит, да и по своей сути они – предатели. Согласно Ясе нашего повелителя, каждого обманувшего доверившегося ему ожидает смертная казнь.

– Ты прав, – задумчиво ответил Субедей. – Если бы они не предали бешеных горцев, мы все могли навсегда остаться в том Дербентском проходе… Но пойми, сын, они, как и мы, честно относятся только к своим.

Если бы сейчас кто-то посторонний увидел одного из «кровавых псов Чингиз-хана», ни за что не узнал бы его: говорил мягко, в голосе сквозила забота.

Субедей гордился своими сыновьями: Кукуджу – тысячник, Урянхатай проявил себя в этом походе как осторожный разведчик и лихой рубака.

«Какой толк из него мог бы получиться… И всё-таки им придётся пожертвовать», – сожалеючи подумал любящий отец.

– Воины они умелые, сын мой, недооценивать нельзя, – строго произнёс Субедей. – Понимаю, Бату-хана от участия в стычках не удержишь – царевич… Поэтому приказ будет таким: сам умри, а Бату не должен получить ни царапины.

– Слушаю и повинуюсь! – ответил сын.

Вызванному следом сотнику Очиру тоже было дано задание всемерно беречь Бату-хана-Ганжуура от кипчаков.

3

Джебе – многоопытный мерген – предложил хитроумный план.

– Нам нужна облава, – таинственно шепнул он. – Ставка кипчаков здесь. – Он ткнул мечом в середину карты из песка, которую они с непобедимым «нарисовали» на берегу небольшого озерца. – Отряды их конных лучников здесь, здесь и здесь. Значит, нам надо охватить всю эту территорию, чтобы никто не смог вырваться.

– Да, – ответил Субедей, – мы пойдём отсюда, всё перекроем. Но не забывай, нойон, что у них остаётся путь отступления, который мы пока перекрыть не в силах – Русь!

Он в сердцах ткнул прутиком в то место, где ветвился Днепр.

– Урусуты правый берег усеяли крепостями, в которых много хорошо вооружённых воинов.

– Да, но урусуты и кипчаки – враги. Будем надеяться, что урусуты не станут их принимать с распростёртыми объятиями, а сами станут сильно бить.

Джебе помолчал, собираясь с мыслями, потом продолжил, сладко зажмурившись:

– И тогда мы выполним волю величайшего, накажем кипчаков с помощью урусутов. Они – с той стороны, мы – с этой.

– Джебе, – сказал Субедей, насупившись, – ты толковый военачальник. Когда опасность заливает огня твоему коню под хвост, тогда ты соображаешь быстро и действуешь молниеносно, пытаясь выпутаться. Но излишняя мечтательность там, где нужна суровая необходимость обдумывать много раз, уже подводила тебя и, гляди, ещё подведёт.

– Это почему? – прокричал Джебе, багровея.

– А потому, что урусуты нам не помощники. Они скорее кипчаков, своих врагов, пожалеют, чем станут помогать нам – неведомому племени. Приграничные урусуты давно женятся на кипчачках, и даже их князья берут в жёны ханских дочерей.

Джебе с уважением посмотрел на старшего товарища.

– И откуда ты всё это успел узнать, Субедей? Я ничего этого не знаю.

– Потому что ты, нойон, предпочитаешь сразу рубить голову неприятелю. А я его сначала выслушаю внимательно, поговорю с ним ласково. Да и разведчикам нашим надо ставить самые разные задачи, и не только про войсковые соединения неприятеля, но и про их жизнь… Чем землю засевают, кого боятся, кого любят и ненавидят. И тоже уметь их выслушивать и выспрашивать.

– Враг для меня всегда ненавистен.

– Но и врага надо использовать во имя победы над ним.

– Тогда скажи, почему урусуты не станут бить кипчаков, скажи?!

– Кипчаки для них зло известное, а вот что такое мы, они пока не знают, потому в любом случае станут опасаться.

– Вот я и предлагаю облаву, – сказал Джебе тише, быстро смирея под пристальным взглядом Субедея.

– Говори…

– Сюда и сюда мы направляем по пять тысяч нукеров. В сторону той реки, что урусуты называют Северный Донец, пусть скачет ещё пять тысяч. А вот здесь пойдёт Джебе с одной тысячей. Субедей с основными силами будет в центре.

– Нет, – покачал головой Субедей. – Ты опять спешишь, нойон. Давай крепко подумаем и определим, как поступить лучше и быстрее рассеять их силы, которые превосходят наши в несколько раз. Да и не забывай, что в этих степях они – дома.

Он прочертил прутиком по песку несколько длинных линий. Отошёл, с прищуром разглядывая, потом сказал:

– Сюда, чуть правее от моря, пойдёт половина тумена, их поведёт тысячник Очирбат. Ганибек со своими пойдёт немного выше. Джебе с пятью тысячами – чуть правее. Тысячники Нугай-Мерген, Чагдаржав и Гаанбатр идут чуть выше и левее.

Он посуровел, лицо приобрело серый оттенок.

– Идём разом, выжигая всё на своем пути. Нам нужен страх, и мы его посеем. Кипчаки многочисленны и хорошо вооружены, но среди них нет единства, у них нет своего Чингиз-хана. А вдруг он отыщется? В том-то и дело. Пусть кипчакская степь содрогнётся от ужаса именем нашего повелителя.

– А в центре? – спросил Джебе беспечно.

– Центр – не самое главное. Здесь пусть станут Тешихан и Чегирхан со всеми степными отбросами, которыми нас наградил Тохучар. Я с ними оставлю Баатачулуна и Тимира, пусть просто следят, чтобы никто из кипчаков не вздумал показывать зад коня неприятелю, когда станет горячо. А мы с тобой сомкнём правое и левое крыло нашей облавы вот здесь!

И он с силой воткнул прутик в место, которое обозначало берега Днепра.

– Я предлагал тебе то же самое, – заявил Джебе убеждённо. – И ты подтвердил мою правоту, только другими словами. А результат будет тот же самый: так мы не дадим кипчакам уйти к урусутам.

– Нойон, наш повелитель, да будет благословенно его имя, как-то сказал мне: иногда придерживай Джебе, потому что его любимое занятие – бежать впереди лошади.

Джебе молча поклонился, прижав правую руку, сжатую в кулак, к сердцу.

– Всем передать приказ повелителя сильных: меркиты – наши враги, их не щадить, в плен не брать, – жёстко сказал Субедей. – Кипчаки – наши конюхи, их зря не убивать.

4

Глубокой ночью монгольские отряды стали растекаться по степи, чтобы занять исходное положение.

Все были напряжены и серьёзны, даже Баатачулун и Тимир, которые хоть и поворчали, мол, «все монголы пошли в настоящее сражение, только нам придётся крутить хвосты кобылицам», но к заданию отнеслись серьёзно.

Субедей посмеивался над старыми боевыми товарищами, вместе с ним покорявшими Северный Китай и Хорезм. Он сказал:

– Эти отбросы, которые со страху либо из жадности примкнули к нам, нуждаются в железной руке. А у кого она есть, кроме вас? Вот то-то… Настоящих монголов в тумене всего тысяча, их жалеть, монголы избраны вечным небом повелевать всеми народами на земле. Остальными затыкать все самые опасные дыры, какие появятся.

И поддёрнул поводья коня.

– Слушаем и повинуемся! – дружно отвечали Баатачулун и Тимир.

В определённый час от одной тысячи к другой побежал, передаваясь, сигнал огнём. Ранним утром 8 листопада-октября 1222 года монголы начали наступление на кипчакские орды по всем направлениям.

Тысяча Ганибека напоролась на скрытый конный корпус, не менее пяти тысяч всадников, который был наготове, – Субедей оказался прав: врага нельзя недооценивать. Даже в атмосфере всеобщей беспечности и разгула среди кипчаков нашлись истинные воины – умелые и предусмотрительные. Они приняли бой, но быстро были смяты монголами, жаждавшими крови. К тому же подоспела тысяча Нугай-Мергена. Врага быстренько разбили, остатки кинулись преследовать.

…Горели кибитки, пылали юрты, ревели буйволицы. Люди метались от страха, не зная, где скрываться от гибели. Но было слишком поздно…

Монголы двигались поспешно. От кышлага к кышлагу катилась волна страха. Мчались ошалевшие всадники с поздним предупреждением: «Уходить к урусам».

Облава – жестокая забава. «Охотники» были везде, «дичь» искала способы ускользнуть.

На кипчакские курени, в которых располагались воинские подразделения, обрушился единовременный, поразительной силы удар. Вначале кинулись вырубать всех, кто попадался под руку. Потом, немного опомнившись и увидев, что сопротивления нет, стали просто вязать сдающихся. Потом и вязать перестали, просто отнимали оружие и сгоняли в кучу.

Особенно тяжело пришлось тысяче Гаанбатра, она напоролась на пятитысячный отряд меркитов. Недруги рода Борджигинов заранее знали, что им пощады не будет, потому и дрались яростно, как в последний раз. Тактика монгольских отрядов им была известна, поэтому первоначальный удар по тысяче Гаанбатра был сокрушающим.

– Это меркиты! – крикнул тысячник. – Бейте наповал! Никто не смеет отступать!

Началась рубка. Вовремя подоспели тысячи Чагдаржава и Нугай-Мергена, находящиеся на одной линии атаки.

Никто из меркитов не сдался.

Побили все пять тысяч.

Потом спешенные монголы ещё долго ходили по месту сражения, дорезая раненых.

В короткий срок всё, что принадлежало кичливым кипчакам, стало добычей монгольских темников: стада, рабы, склады с добычей и вооружением, шатры, кибитки, люди…

5

Юрий Кончакович выбежал из своего шатра одетый только в длинную льняную рубашку.

Всё вокруг пылало и плавилось, мелькали тени на конях.

Данила Кобякович уже был в кольчуге и шлеме.

– Что это, Татаур?!

– Огромное бедствие нашей степи, брат мой, имя которого – монголы!

Собрали вокруг себя и посадили на коней всех мужчин, которые оказались рядом, включая челядь и даже колодников.

Попытались дать монголам отпор.

– Где Котян с его воинами?! – визжал каган кипчакский. – Кто видел эту старую падаль степную?

Ему ответили, что Котян покинул ставку ещё до рассвета.

– Татаур, а ведь Котян пытался меня предупредить, – горько сказал брату. – Я не стал слушать его, а погнал прочь. Я сам прогнал его прочь!

Свистели стрелы, падали люди.

Со всех сторон доносился клич монголов «уррагх!».

– Ну что, брат Данила, – прошептал Юрий Кончакович, – обнимемся на прощанье? Прости меня за всё, брат, в чём я виновен…

– Теперь ты заговорил совсем как урус, – засмеялся Данила, вертясь на коне. – И ты мне прости. Матери и жёны горцев пусть тоже простят нам за всё, потому что наказание не заставило себя ждать. Но мы с тобой ещё повоюем напоследок!

И рванулся в бой, с ходу снеся голову монгольскому всаднику, летевшему навстречу.

– Пусть все нам простят, – сказал Юрий Кончакович, и на его глазах выступили слёзы. – Умрём, как умирали наши предки, в бою!

Ханы бросились в самую гущу схватки, в ходе которой их немногочисленные и наспех собранные сторонники были вырублены. Звенела сталь оружия, слышались дикие крики. Монголы буквально сминали сопротивляющихся, давили их числом и бешеным напором. Половцы с лихвой поплатились за свою надменность и беспечность.

Бату-хан сражался яростно, от его меча не удавалось уйти никому из кипчаков. О прикрытии со спины можно было не заботиться: рядом неизменно находился Урянхатай, который оберегал царевича от коварных ударов, шальных стрел и копий.

Когда из-за богатых шатров вылетела жалкая кучка кипчаков, которые размахивали мечами и что-то воинственно выкрикивали, Бату выдвинулся им навстречу, чтобы скрестить оружие, но Урянхатай его опередил… Тогда царевич остановил коня, похлопав по гриве, и стал неподалёку, наблюдая за ходом схватки.

«Число побеждает отвагу и умение, – думал он, – поэтому и число, и отвага, и умение должны находиться в равном соотношении».

Братья-ханы сражались отважно, рода своего кипчакского древнего не посрамили.

Но пал хан Данила, разрубленный сильными ударами с нескольких сторон.

Хан Юрий всё ещё носился на обезумевшем коне, поражая врагов. А когда не небольшом взгорке он увидел молодого воина лет шестнадцати, его обуяла огромная жажда прикончить этого монгольского щенка, который с любопытством наблюдал, как падают вокруг него люди, горят шатры и полыхает трава. Он рванулся вперёд, воздев правую руку с мечом вверх, и в этот момент его поразила стрела.

– Хох! – воскликнул Урянхатай, опуская лук.

6

Взошло солнце. Оно казалось таким чистым и ясным, а картины сожжённой и разбитой степи, которые оно осветило, – такими безобразными и противочеловеческими, что думалось: сегодня солнца здесь не надо…

Субедей и Джебе объезжали место побоища, осматривая, подсчитывая потери и добычу.

Юрий Кончакович был убит сразу несколькими стрелами: в затылок, грудь и спину. Неподалёку от него лежал и Данила Кобякович, его тело было залито кровью, левая сторона лица срублена.

– Не испугались, не убежали, – удовлетворённо отметил Джебе. – Приятно осознавать, что некоторые люди оказались лучше, чем о них думалось.

– Не надо было их вообще убивать, – возразил Субедей. – Надо было отправить к золотой юрте повелителя, всё ж владыки степи кипчакской.

И они дружно рассмеялись.

– Слушай, нойон, – продолжил Субедей, – прикажи, пусть сына кагана возьмут живым и только живым.

Джебе подозвал к себе воина, быстро отдал приказ.

Прискакал тысячник Ганибек.

– Непобедимый, мелкие стычки ещё продолжаются, но серьёзного сопротивления нигде нет, – доложил он поспешно. – Кто не сдался – убит. Вся добыча – наша. Тысяча Гаанбатра преследует большой отряд кипчаков, они уходят в сторону границы урусутов.

Субедей прищурился на солнце и сказал:

– О великий Тенгри! Пройти столько стран и столько народов и не встретить достойного противника! Может быть, его вообще нет? Или ужас перед именем монголов бежит впереди наших коней?

– Ничего, – засмеялся Джебе, – у нас есть время – поищем…

Бесермен и христианин

1

Нападение на малую ставку случилось утром. Да и нападения как такового не было…

Наследник половецкого кагана не выставил постов, воины его сотни были мертвецки пьяны.

Кроме четырёх нукеров, у шатра хана Игоря Юрьевича никого не было.

Монголы, числом не более десятка, неспешно подъехали, по-хозяйски огляделись. Кипчаки сделали попытку взяться за мечи, но монгольский десятник укоризненно покачал головой, мол, не надо лишней крови. Они вложили мечи в ножны и торопливо отошли в сторону.

В шатре была только полуголая плачущая девочка лет тринадцати. Справа от входа зияла большая дыра, в которую и ускользнул сын кагана…

Тридцать пять колодников согнали в центр кышлага.

Десятник только посмотрел на них и сразу понял, что рабы, доведённые до такого состояния, должны очень не любить своего господина.

– Тот, кто укажет место, в котором прячется сын повелителя кипчаков, – сказал Тургэн, – будет освобождён от колодок и сытно накормлен. Он не мог уехать на коне, значит, где-то прячется. Ну! Я считаю, пока хватит пальцев на одной руке, а потом вы узнаете, что такое монгольская плеть.

Из толпы разом вывалило несколько измождённых рабов, которые что-то наперебой говорили.

– Говорите по одному и медленней! – крикнул десятник. – Я пока плохо понимаю ваш птичий язык.

– Мы знаем, где прячется наш господин! – выпалил киянин Климент.

– Мы тоже знаем, – быстро закивали головами лях Анджей, хорезмийцы Ахмет и Махмут.

– Он меня хотел в змеиную яму посадить, – пожаловался Махмут. – Дайте мне меч, я сам его зарублю.

Тургэн хитро посмотрел на рабов.

– Я правильно понял, что вы знаете, где прячется ваш господин?

Рабы всячески выразили согласие с этим.

– Это хорошо! А почему знаете? Откуда?

– Мы рыли потайной лаз в лесу, – ответил Климент, – который и служил тайным убежищем нашему господину.

– Да, мы шестеро там очень долго работали, – подтвердил Анджей.

– А кто шестеро? Я вижу здесь только четверых.

– А ещё двое – рязанец и булгарин.

Он указал на Трофима и Мустафу.

– Они, они! – закричали и остальные. – Мы вместе рыли потайной лаз.

– А почему они не спешат передать в наши справедливые руки своего жестокого господина?

Воины вытащили из толпы рязанца и булгарина. Бросили в пыль перед десятником Тургэном.

Киянин, лях и хорезмийцы разом завопили, что немедленно покажут место убежища хана Игоря, но десятник возразил, что желает это услышать от хмуро молчавших Трофима и Мустафы.

– Говорите! – велел им.

– Я ничего не знаю ни про какое тайное укрытие, – угрюмо ответил Трофим.

Булгарин подтвердил его слова.

Десятник подал знак, по спинам упрямых засвистело сразу несколько плёток.

Оба – православный и бесермен – терпеливо сносили удары плети, только морщились всякий раз.

Их били сильно, пока десятник не пощадил.

Он поднял руку. Избиение прекратилось.

– Господин, – просипел Трофим, слизывая кровь с губы. – Поверь, ещё вчера мы были готовы сами его растерзать. Да и к слову – не человек, а катюга настоящий.

– Что такое катюга? – переспросил десятник. – Это слово ты произнёс не на кипчакском наречии…

– Русское то слово, означает «душегубец».

– Значит, он настоящий душегуб… И почему вы не желаете отдать его нам? Чем отличаются вчера и сегодня?

– Сегодня всё изменилось, вы его ищете, стало быть, он сам стал гоним. Я не иуда – предавать нашего господина в таком бесчестье. Он и сам теперь, как я разумею, станет колодником… Значит, нам с ним будет по пути. С ним, а не с вами.

Трофим тряхнул головой, выпрямился и уверенно добавил:

– Я всё сказал, теперь вы можете меня казнить либо запороть насмерть. Но я своей совестью не выкупаю жизни.

– Я согласен с тобой, христианин, – подтвердил Мустафа. – Аллах любит тех, кто не предаёт своих ближних на поругание недругам. Даже такого шакала…

Он повернулся к Трофиму и сказал:

– Прости мне, брат мой христианин, что был к тебе суров и непреклонен. Мы встретимся в райских кущах и там станем хорошими друзьями.

– Да, я вижу, что несогласие с ними принесёт нам смерть, – ответил рязанец. – Но честь дороже. Прости и ты, мой брат бесермен.

Они обнялись.

– Ну-ну, – сказал Тургэн, ему всё больше нравились эти люди, не потерявшие в жестокой неволе человеческого достоинства. – Держать их отдельно, – приказал воинам. – Больше не бить.

Трофима и Мустафу привязали к телеге. Остальным велели вернуться в «чёрную» юрту.

– Теперь я выслушаю вас, – хитро сказал десятник четверым доброхотам.

– Мы видели, как утром наш хозяин бежал от ваших монголов вон в ту рощу, – сказал Ахмет.

– Показывайте, только быстро.

Монголы сели на коней и гуськом поехали за колодниками.

2

…Игорь Юрьевич издалека наблюдал за своим кышлагом и, заметив направляющихся в его сторону недругов, кинулся бежать, поддавшись панике.

Несколько монголов хотели броситься вдогонку, но Тургэн их остановил.

– Дэлгэр, – сказал тихо, – прострели ему правую ногу.

Дэлгэр, как и Джебе-нойон, был метким лучником.

Он снял с плеча лук, приладил стрелу и сразу спустил тетиву.

Сын кагана споткнулся и упал.

– Возьмите его и бережно ведите сюда.

Игорь Юрьевич только злобно оскалился, увидев торжествующих рабов.

– Шелудивые собаки! Псы блохастые! – крикнул бешено. – Придёт мой отец, я вас по кускам резать буду, а куски по степи раскидывать! По всей степи…

Монголы выразительно показали на плеть, он замолчал.

Вернулись в аул, когда трубы пропели «Внимание!», приехал Субедей.

– Непобедимый, твоя воля выполнена, – доложил Тургэн. – Это сын кипчакского кагана.

– Почему у него кровь на ноге? – нахмурился Субедей. – Я приказал не причинять ему никакого вреда!

– Бегает быстро, а монголы хорошо стреляют.

– Рану перевяжите, и больше пальцем не трогать. Отныне ты за него головой отвечаешь. Как имя?

– Десятник Тургэн.

– Уже сотник… Разрешаю тебе самому доставить этого знатного кипчака в золотую юрту повелителя вселенной.

Тургэн рапростёрся ниц у копыт коня Субедея.

– Это что за люди? – спросил Субедей, указав на рабов.

– Они выдали место, где скрывался сын кагана, теперь ждут награды.

Субедей повернулся к своим таргаудам и приказал:

– И они её дождались… Отведите в сторону и отрубите головы быстро. Пусть быстрая смерть станет их настоящей наградой.

Рабы вздрогнули и попятились в ужасе, когда их стали хватать и волочь. Некоторое время слышались вопли и стенания, потом всё стихло.

– Как говорит повелитель вселенной, – назидательно произнес Субедей, – рабы, которые не соблюдают верности господину, разве будут готовы быть верными другим?

Заметив привязанных к телеге рязанца и булгарина, спросил:

– Почему этих держишь отдельно?

– Непобедимый, чтобы решить их судьбу, необходима твоя мудрость, – просто ответил Тургэн, он искренне верил в мудрость темника.

– Разрешаю спросить.

– Эти двое отказались предать своего господина, даже под страхом смерти, даже притом, что их господин был к ним немилосерден. И я никак не могу понять, чего они более достойны: награды, или наказания?

– Вопрос простой, сотник… Молод ты ещё, заветов нашего повелителя не помнишь. Если они верны своему господину – значит, могут быть верными и другим, – подумав, сказал Субедей. – Несомненно, их надо наградить. Верность у других народов, кроме монголов, редкое качество. Такие не ударят в спину. Сними с них колодки, накорми досыта и отпусти домой. Пусть дальше несут величие имени монголов!

– Слушаю и повинуюсь! – радостно отвечал Тургэн.

Разграбление и приведение к покорности в кипчакских степях между Днепром и Доном продолжалось всю осень, вплоть до первых снегов и заморозков.

Достаточно обезопасившись, монголы наконец получили возможность дать хорошо отдохнуть и себе, и своим изрядно уставшим коням.

Эти степи идеально подходили для зимовки огромных табунов и стад, которых у завоевателей теперь было в избытке. Чабанами и пастухами в них стали бывшие куренные, ханы, другие представители кипчакской знати.

Два странника

1

…Задувал резкий ветер, шевеля бурые остатки летних трав, принося холод телу, тревогу душе.

Два путника брели Диким полем.

Их путь лежал к полунощи-северу.

…После разговора с полководцем отношение монголов к рабам – урусуту и булгарину – резко переменилось, с них сняли колодки, разрешили занять свободную юрту; дали большой кусок говядины, чтобы утолить голод.

Тургэн сказал:

– Радуйтесь, несчастные, сегодня у непобедимого Субедея благодушное настроение. Он велел дать вам одежду, припасов и отпустить с миром.

Колодникам хотелось подпрыгнуть от восторга, но они сохранили невозмутимое спокойствие.

Это понравилось сотнику.

– Уходите сегодня, – приказал он. – Непобедимый не любит присутствия чужаков среди своих доблестных воинов.

– Господин, как мы сможем уйти далеко? – осведомился Мустафа. – Первый же конный разъезд остановит, и либо убьют, либо снова рабами сделают…

– Воля непобедимого нерушима! Всякому, кто остановит, будете называть имя Субедей-багатура. Любой монгол побледнеет. Неповиновение – смерть! Да и не наших отрядов опасайтесь, а кипчакских шаек, которых расплодилось столько, что истреблять не успеваем.

– Спасибо за предупреждение, господин.

– Вы – отважные люди, – просто сказал Тургэн. – Мне не хочется, чтобы вы просто сгинули в степи.

Немного помолчав, чтобы до несчастных дошёл благожелательный смысл сказанного, добавил:

– И мне не хотелось бы встретиться с вами в битве…

– Так не ходите к нам гостями незваными, – ответил Трофим, до сих пор угрюмо молчавший. – У нас густые леса, а вам степь надобна…

Сотник насторожился, потом рассмеялся.

– Я ценю бесстрашие и правдивость, – ответил он.

– Господин, ты разрешишь нам взять оружие? – спросил рязанец.

– Возьмите всё, что сочтёте нужным для своей защиты от волков или кипчаков, но даже не думайте сопротивляться монгольским воинам.

Бывшие колодники поклонились бывшему десятнику.

2

…Челядь сновала тут и там. В огромном котле варилась конина. На вертеле зажаривалась туша быка. Жир стекал по её сторонам прямо в костёр; капли часто вспыхивали на огне, лопаясь пузырьками и выпуская приятные запахи, которые лениво расплывались по всей необъятной степи.

Казалось, ничего не изменилось… Впечатление привычного, успевшего даже в чём-то стать родным и близким, откуда почему-то надо немедля уходить. А не хочется. У Трофима непривычно сжалось сердце.

«Опомнись, ведь это неволя. В Рязань, в Рязань! Домой скорее, ибо меня уже успели все похоронить. Да и как иначе? Столько лет!..»

В хозяйственных юртах и повозках Трофим и Мустафа отыскали мешочки с просом, зачерствевшие лепёшки, запасы вяленого мяса. Нашли чувалы с одеждой, в которые половцы её складывали, воротясь из набегов. Выбрали себе по две пары прочных пошевней – сапог без каблуков, охабни (мужская верхняя одежда) и лисьи шапки со свисающими хвостами.

– Чем далее на север, тем холоднее будет, – говорил Трофим. – Ты не гляди, что здесь ещё тепло. У нас уже стужень-декабрь, а это – стужа.

Путь предстоял долгий и трудный. Конями решили не обременяться – лишнее внимание привлекают, да и требуют ухода.

– Идти нам в сторону Северного Донца, а там недалече град Курск, оттуда на Рязань рукой подать, – объяснял Трофим товарищу.

Мустафа удивился, откуда такие познания.

– Хаживал в походы, бывал в сторожах.

– Ты воин?

– Был княжьим дружинником.

Шли и шли. Поначалу всё больше молчали, пугливо озираясь по сторонам на всякий внятный или невнятный звук.

К свободе и простору привыкали понемногу, всё время что-то давило и беспокоило. Всякий раз казалось, что из-за кургана, леса или оврага стремительно вылетит отряд половцев и они снова окажутся в колодках.

Но вокруг, куда ни посмотри, безлюдно.

Однажды Трофим не утерпел и спросил:

– Скажи, друже, а что это мы всё время молчим?

Мустафа ответил:

– Взираем на творения Аллаха! Благодать какая, все слова лишние.

Трофим посмотрел вокруг.

– Творение хоть куда. Но меня всё время мучает вопрос: почему монголы нас отпустили, а остальным головы долой?

– Не всё ли равно? – задумчиво отвечал Мустафа. – Наслаждайся свободой. Просто нам повезло. Или ты думаешь, что при ином исходе мы бы чувствовали себя гораздо лучше?

Рязанец поёжился и попытался втянуть голову в плечи.

– Нет, не думаю. Но меня возмущает, что нас отпустили за то, что мы не указали, где прячется этот мучитель и пытатель, которого бы я собственными руками!..

– Успокойся, друг мой христианин! Это для нас он и пытатель и мучитель, а для них – большой хан. А один хан другому зла не сотворит и не помилует того, кто на такое решится. Скажи, ваши князья сильно бьют друг друга?

– Как обычно, – мрачно ответил Трофим. – Бьются, потом меды пьют да вина заморские.

– Вот и наши эмиры и улугбеки живут в своё удовольствие, пьют сидшу-брагу и вино, а курсыбаи и казанчии – простые ратники – воюют и терпят всякие лишения.

Булгарин замедлил шаг, словно вслушиваясь в звук встречного ветра, и горестно добавил:

– Только булгары не заставляют своих воинов ходить со злом на друга или брата, который живёт в соседнем городе, потому что им цвет его кафтана не понравился…

– Мустафа, ты мне настоящий сотоварищ по несчастью, но я тебя очень прошу, – взмолился Трофим.

– Прости, я ведь не злорадствую, а только говорю о том, что у нас, например, знают все. Потому на вас так часто нападают – то с юга, то с севера, то с востока… В общем, со всех сторон света.

Трофим стиснул зубы и промолчал.

Через седьмицу-неделю вышли к берегам Донца и, двигаясь вперёд, набрели на тихую заводь. Берега здесь поросли камышом, а по спуску виднелись купины шиповника и боярышника, перемежавшиеся яблоней и кизилом.

Слегка присыпало снежком.

– Почти как у нас в Рязани, – вздохнул Трофим. – Только берёзок не хватает.

Мустафа устало прикрыл глаза.

– Диво ещё, что волков не встретили…

– Что там волки, о друг мой Мустафа? В Диком поле хуже всего встретить лихого человека, а с волками всегда можно договориться…

Собрали сухих веток, травы, развели костерок.

Мустафа принёс воды с речки.

Сидели, грели над огоньком руки, слушали весёлое бульканье воды в котелке.

– Трофим, ты долго был в неволе?

– Да почитай три года. Ты подольше? Меня пригнали, помню, ты уже в колодках-смыках обретался.

– Я уже и счёт годам потерял, – отвечал Мустафа печально. – Ты дружинником был? А у какого князя?

– У Ингваря Игоревича. Он вокняжился в Рязани после Глебова злодейства в Исадах. Слышал?

– Про то у нас все слышали… Не обошлось без Иблиса – злого духа!

– Это уж точно!

– А я – гончар, – с гордостью сказал Мустафа, стараясь быстро сменить тему разговора. – Был мастером в столице Великой Булгарии городе Биляр. У вас его называют Великий город.

– Куда ни коснись, всё великое! – воскликнул Трофим. – Любите вы… В самом деле что-то большое или только по вашему разумению?

– В самом деле всё великое! У нас в Великом городе кузнечное и оружейное дело очень развито, – говорил, всё более увлекаясь, Мустафа. – Даже железо своё где-то копают, но не говорят, где… Оружейники и кузнецы у нас опытны и мастеровиты, одинаково хорошо работают с медью, бронзой, серебром, золотом; плавят цветное стекло, превращая его в изумительной красоты браслеты и бусы! Ты своей грубой душой ратного мужа, христианин, даже вообразить себе не можешь, какие они чеканят украшенья!..

– Да где уж нам, – весело отвечал Трофим, его забавляли слова Мустафы.

– А гончары у нас! – продолжал булгарин, закатывая глаза. – Знаешь, я и сам был не из последних… Мы обжигали посуду – простую и цветную. И посуда эта была не то что у вас: деревянная и шершавая, одних и тех же размеров, – нет. У нас она – от корчаг, вёдер на сто, до самой маленькой мисочки для женских румян, и не просто мисочки, а мисочки с такой же маленькой крышечкой, которую и в руки взять страшно, как крохотного ребёночка…

Булгарин вдруг подавленно замолчал, уставясь пустыми глазами в потемневшую степную даль.

– Ребёночка, – повторил задумчиво, со щемящей тоской, – ребёночка… И детишкам малым мы обжигали для забав – зверушек разных лесных, свистулек искусных, куколок потешных.

Он немного помолчал, чтобы до рязанца дошло значение сказанного, и вдруг спросил:

– Скажи, мой друг Трофим, а у тебя детки есть?

– Не до деток было, Мустафа, ой не до них! Ну, с ремёслами вашими – понятно, а каковы города, воинские укрепления?

– Да уж побольше ваших деревянных городов и защищены получше.

– Нешто видывал города наши?

– Приходилось. Я же, кроме всего прочего, ещё кирпичи делал. Знакомый купец развозил в разные страны, и в твою Рязань тоже. А потом я сам решил с ним попутешествовать – мир посмотреть… Лучше бы я этого никогда не захотел! В одной из таких поездок мы и наткнулись на большой отряд диких кипчаков.

– И охраны не было?

– Была, да что толку?! Только вино пить да на женщин глазеть! Даже сражаться не стали, вмиг побросали оружие. Только купец, его звали Ахмет, отважным оказался, стал биться с разбойниками, да вот только не повезло ему… Там и остался лежать с разрубленной головой.

– Экий молодец! – восхитился Трофим. – А у нас все купцы – воины. Отважное племя!

– Знаешь, я сейчас тоже стану воинскому делу обучаться, – горестно сказал Мустафа. – В этом мире нет мира – значит, надо уметь воевать! – И прошептал почти плача: – Пять лет неволи… Дети выросли без отца.

– Много детишек?

– Трое. Год, три и пять… тогда было… Знаешь, а имён их совсем не помню, не знаю, где они, что с ними. И даже представить себе не могу, как они выглядят. И меня не узнают совсем!

– А жена?

– Её помню, Айсулу звали.

– Ничего, Мустафа, главное – живой, – успокаивал Трофим. – В остальном порядок наведёшь, ты мужик основательный.

– У меня и свой горн был в Гончарном квартале, – горячо говорил булгарин. – Это у нас там во внешнем городе у реки Билярки. Песок и глина рядом, только работай. И дела шли неплохо. Вот и решил оставить вместо себя брата жены Рустама, сходил в Исмаилдан – это большая мечеть такая у нас, как ваша церковь, и отправился в путь… Чтоб мой ум отсох! – молвил в сердцах.

– Ты не ругайся, а благодари Аллаха своего, что вживе остался.

– Скажи, Трофим, когда всё это кончится? – Мустафа повёл рукой вокруг. – Когда люди перестанут делать друг другу плохо? Мы ведь могли бы просто торговать, просто ездить друг к другу в гости…

Трофим задумался. Наверняка сейчас вспомнил и свой роковой выезд с княжеской сторожей, и вековечную вражду с половцами. А ведь у него были друзья среди степняков. Вспомнил лихого куренного Бобур-оба, который по весне пригонял в Рязань косяки лошадей. И за чаркой мёда говорили они о том, как хорошо дружить, а не враждовать.

– Не знаю, Мустафа, – ответил честно. – Наверняка тогда, когда у нас станет Царство Божие.

– Значит, никогда, – подытожил Мустафа.

3

Отмахавши за очередной день многие тысячи шагов – поприщ – по замёрзшей степи, спустились на дно небольшого овражка с ещё сочившимся ручейком, да так и рухнули в перепутанные кучи пепельных травяных стеблей.

Было не до еды, не до питья.

Уснули мгновенно.

И снился Трофиму его десятник Евпатий, сын воеводы Коловрата.

Всё было как наяву, словно со стороны наблюдал.

Отправляя сторожу, Евпатий неустанно твердил, чтобы глядели в оба, степь кишит половецкими разбойными шайками. Мол, при явной опасности в бой не вступать, а вборзе слать вестника, самим наблюдать прилежно. Только наблюдать.

– Не впервой, – степенно отвечали дозорцы, поглаживая бороды.

Евпатий обошёл всех стоявших наизготове у лошадей. Трофима ободряюще похлопал по плечу, мол, молодец.

На днях жребий свёл их в учебном бою и Трофиму, который был лет на пять постарше и помощнее, пришлось худо, едва не оплошал. Сошлись на ничьей.

…Пятеро всадников втянулись глубоко в степь.

Ехали, вдыхая свежие запахи, потешали друг дружку побасками…

Вдруг впереди замаячила, зашевелилась огромная серая масса. Воины схватились за мечи, но – поздно. Масса, совершив стремительный скачок, превратилась в рычащую стаю серых волков с большими железными зубами и огромными глазами…

Проснулся, часто дыша.

«Вот ведь приблазится ж такое…»

Недаром Евпатий привиделся. Жив ли? Возьмёт ли снова в княжескую дружину?

Из всех половцы в живых оставили только его. Почему?!

Он до сих пор помнит, как степняки донага раздевали его мёртвых товарищей – всё становилось добычей.

Трофим помнит всё.

И с этим ему жить.

Три года был колодником в их летних айлагах и зимних кышлагах. Сначала боялся, что отвезут в Крым и продадут, а там и за море – в такую даль, что родной Рязани более никогда не увидит. Не случилось.

Определили ухаживать за верблюдами. Что за гадость, прости Господи!

Теперь половцам, похоже, наступил конец.

Ещё недавно Трофим был сам готов рвать их зубами, душить и резать, но сейчас его почему-то не радовало поражение половецкое.

Как воин он мог сравнить с ними монголов. Внешне схожи, на конях держатся одинаково. Но извечные враги русичей никогда не станут нападать, если их меньше. А тот начальный человек, который их выпустил на волю, один пойдёт на десяток, на сотню не колеблясь.

По приказу же с лёгкостью зарежет и полоняника, и своего боевого товарища. Они ведь мгновенно повинуются не только движению руки своего хана, но и повороту головы, выражению глаз.

Монголы легко одолели половцев, теперь станут в этих степях. Долго без дела стоять не смогут, и тогда…

Трофим твёрдо решил, что по возвращении обо всём поведает Евпатию.

4

Близ Курска на равнинах стали появляться кряжистые развесистые дубы, кусты калины, терновника.

Чаще попадались каменные бабы. По первости их можно было принять за половецких, которых они видели в Приазовье, но, если вглядеться, отличались. Те были с нарочными головными уборами, причёской, набором украшений и даже одеждой. А эти без головного убора, без глаз, а на приплюснутом лице видны только нос и брови.

Чудеса, да и только!

Присели у одной такой безглазой передохнуть и подкрепиться, тут их и прихватила курская сторожа.

Понаехали со всех сторон ратники в кольчугах, поверх которых полушубки, в железных шеломах, с копьями и щитами.

– Кто такие? – раздался грозный окрик.

Странники вскочили с места.

– Стоять тихо, иначе стрелой получите!

Трофим, услышав родную речь, прослезился.

– Братцы, родимые мои! Более трёх лет русских слов не слыхивал…

– Наш, што ли? – удивился старший. – Кто таков есть? Мы – сторожа курского князя Олега Святославича. Я – Лукьян, десятник.

– Рязанский я, братцы, Трофимом кличут. Служил у князя Ингваря Игоревича.

– Откуда такой будешь, весь на половчанина похожий?

– Да мы и есть из половецкой неволи. Бредём от самого Лукоморья, я в Рязань, а он – булгар Мустафа.

– Вот те раз! – усмехнулся Лукьян, немолодых уже лет, с висячими седыми усами, без бороды. – Везёт нам нынче. Князь наш Олег Святославич приказал вестей добывать. А как добудешь, ежели обозы не ходят, люди тоже перестали? Должно быть, половцы вовсе озверели, или как?..

– Половцев нынче и самих впору пожалеть, – отвечал Трофим. – Побили их сильно другие кочевники, именем монголы.

– Ну, слава тебе Господи! – радостно перекрестился Лукьян, с ним и все остальные. – Пусть их в адовом пламени пожалеют, аспидов поганых.

– Трофим, о чём говорят эти люди? Кто они? – спросил Мустафа.

– Это сторожа князя курского, про половцев спрашивают.

– На чём лопочете? – поинтересовался Лукьян. – На половецкий схож.

– Сразу не поймёшь! – махнул рукой Трофим. – В неволе каких только людей не было – ляхи, угры, хорезмийцы… Меж собой так общались.

– Хитро, – улыбнулся Лукьян. – Давай так. Понимаю, что домой вам быстрее хочется, но Олег Святославич повелел всех задерживать – и к нему. Расскажете ему про половцев и этих… Как их?

– Монголов, – подсказал Трофим.

– Во-во! Добре? Амос вас препроводит, но вы уж не балуйте.

– Добро!

И воины ускакали на полудень-юг.

– Мы сейчас пойдём в Курск, расскажем обо всём, что видели, курскому князю. Ты не против?

– Курск – это хорошо! – обрадовался Мустафа. – Я бывал здесь. В Курске отличные мастера, они делают кирпич из глины, не хуже нашего. И здесь даже есть каменные здания, как у нас в Биляре.

– Великом городе, – подсказал рязанец.

– Запомнил? Молодец!

Трофим ловил себя на мысли, что теперь перед собой видит совсем другого Мустафу. Да и сам он наверняка становится другим.

Неволя не красит человека, а гнетёт и унижает саму его сущность, превращая в рабскую скотину.

– Братцы, давай трогать, – потребовал дружинник Амос, совсем ещё молодой, с первым пушком над верхней губой, но старался держаться солидно и строго. – Говорили бы по-нашенски! А то стрекочете непонятно по-каковски…

5

Курский князь Олег Святославич, как и большинство удельных князей той беспокойной и трагической поры, был прирождённым воином. С трёх лет, впервые посаженный в седло на празднике «пострига», он большую часть жизни в седле и провёл.

Был сыном князя рыльского Святослава Ольговича, участника похода на половцев 1185 года, и унаследовал от отца неукротимый воинский дух, бесстрашие, прямоту и решительность.

Высокий и ладный, с широкими плечами и мощным голосом, он был почитаем дружинниками, любим курянами.

К рассказу Трофима курский князь отнёсся серьёзно. Долго и внимательно слушал, лишь изредка задавал уточняющие вопросы.

Остался доволен смышлёным рязанцем.

Приказал странников накормить усердно и дать припасов в дорогу.

Дворецкий Угрим отвёл на княжескую кухню, потом определил на ночлег.

Назавтра обещался отправить с обозом, идущим в Рязань. Купцы везли изделия курских мастеров: мечи, щиты, копья и кольчуги – для воинов; орала, серпы да косы – для землепашцев; украшения из стекла и железа; глиняную посуду, удобную и прочную; кирпич красный, который особенно ценился при закладке новых зданий и сооружений.

Горе степи

1

Когда хану Котяну сообщили, что в степи наблюдается передвижение большого войска, он сразу отправился к Юрию Кончаковичу. Но каган был изрядно навеселе и государственными делами заниматься не желал. Он желал праздновать дальше. Вокруг него вертелись целые толпы льстецов и подхалимов, жаждавших подачек, плясали жаркие половчанки.

Котяну Сутоевичу еле удалось, даже при помощи нукеров, выпроводить всех, чтобы поговорить наедине.

Уставясь мутными глазами, Юрий Кончакович спросил:

– А тебе откуда известно, старый ты буйвол?

– Я своих соглядатаев высылаю во все стороны степи, – презрительно ответил Котян Сутоевич. – Потому что мне вино и ощущение каких-то призрачных подвигов ещё не отшибло голову. Услышь меня и пойми, половецкий каган: со стороны Дона движется большое и хорошо организованное войско. Это монголы! Идут они в твою сторону!

– Монголы? – удивился каган. – Эти вонючие дети ишака и шакала? Вот где они у меня, эти степные бишара-попрошайки!

Он сжал кулаки.

– Вот где они! – повторил пискляво. – Видел ты или нет? Вот они где!

И потряс кулаками.

Но хана Котяна это не убедило. Он тихо ответил:

– Прикажи воинам немедленно готовиться к бою, и пусть они перестанут лакать вино, как собаки воду в жаркий день.

– Убирайся вон! – заорал Юрий Кончакович. – Не мешай честным кипчакам веселиться. Они это заслужили… кровью своей… Убирайся! Иначе я прикажу моим нукерам вышвырнуть тебя вон.

– Я – высокородный хан, – гордо ответил Котян Сутоевич. – Посмотрю, кто из твоих шакалов дерзнёт поднять на меня свой меч.

Уходя, сказал, искренне сожалея:

– Юрий, одумайся. Беда не идёт в степь, она уже здесь, рядом с тобой…

2

…Хан Котян был уже на половине пути в свои владения, это были причерноморские степи, граничащие с княжеством Мстислава Удатного.

Уезжая из ставки Юрия Кончаковича, он оставил два десятка соглядатаев, которые теперь приносили вести – одна горше другой: кипчаки рассеяны, всюду монголы, сила их огромна, зверства страшны.

Военные формирования кипчакских орд перестали существовать. Самые известные военачальники убиты, пленены или предались монголам, некоторые со своими вооружёнными всадниками.

Юрий Кончакович и Данила Кобякович – древние ветви славных родов – обрублены.

Горе, горе кипчакам!

Теперь он, хан Котян, из рода Тертер-оба, стал великим каганом. Теперь ему влачить на себе эту тяжкую ношу, ему освобождать степи, которые так бездарно потерял Юрий Кончакович…

А что? Род Котяна славен в веках, он дал половцам воителей – Сакала и Балуша, от одного имени которых дрожали стены крепостей булгар, ляхов и урусов.

Да, были имена, были походы, добыча, слава. А теперь остался только ветер в степи от всей кипчакской гордости и спеси.

…Уже на подходе к месту основной ставки у берега Южного Буга его нагнал сотник из арьергарда и тревожным шёпотом сообщил, что их догоняет более тысячи вооружённых всадников.

Хан мгновенно похолодел от мысли, что станет лёгкой добычей монголов. Оставалась надежда на помощь брата Сомогура, который уже выехал навстречу. Но пока надо быть готовым ко всему, эти степи стали ненадёжными…

– Бастый, немедленно распорядись быть готовыми к отражению!

Кибитки и повозки с прикреплёнными к ним большими арбалетами быстро поставили полукругом.

Затаились в ожидании, но вдруг заметили трепыхающиеся на ветру красные кипчакские бунчуки.

– Это наши! – прозвучали слова, за которыми последовал всеобщий вздох облегчения.

Хан Бастый уже спешил к Котяну Сутоевичу с известием.

– Великий хан! Это всё, что осталось от кипчакской конницы. Их привёл сотник Асатур.

Грязный и окровавленный Асатур, в изрубленной кольчуге и смятом шлеме, поцеловал ханское стремя и стал на колени.

– Сколько привёл? – отрывисто спросил Котян.

– Здесь почти тысяча, великий хан. Мы дрались как тигры, но силы оказались неравными.

– Славный народ кипчаки! – нервно засмеялся хан. – Храбрый и суеверный, древний и могучий народ…

Он помолчал, играя плёткой.

– Но, видишь ли, какая странность, мой дорогой Асатур, одна кипчакская орда – это почти сорок тысяч всадников.

Он уже кричал, почувствовав праведный гнев.

– Монголов, насколько я знаю, три неполных тумена – это чуть больше тридцати тысяч. Ответь мне, храбрый Асатур, сколько орд было у вас здесь в степи?

– Три, великий хан.

– Ну вот, а ты говоришь, что силы неравные…

Он показал рукой в ту сторону, откуда прискакали всадники.

– Теперь скажи, что помешало вам, имея такое количество всадников, атаковать противника, а не спасаться бегством?

Асатур побледнел, но ответил:

– Великий хан, моя сотня, вернее то, что от неё осталось, дралась, не щадя себя. Мы с боем вырвались из этого огня. Основные силы орды были разгромлены сразу в нескольких местах, потому что часть конников спала, перепившись, часть разъехалась по кышлагам… Остальные были настолько перепуганы, что…

– Как обо мне узнали?

– Воины говорили, что самый умный – это хан Котян, потому что бережёт людей своих. Мы поскакали по твоим следам. Многие присоединились к нам по пути. Я и подумал, что лучше собрать все оставшиеся силы и ударить по монголам под твоим бунчуком.

– Правильно решили, Асатур. Ты мудро поступил, собрав этих людей и приведя ко мне.

– Великий хан, – дрожащим голосом сказал испытанный воин. – Позволь спросить?

Котян Сутоевич важно кивнул.

– Каждый из нас станет в бою против нескольких ляхов или угров. Мы можем драться и против урусов. Мы все владеем мечом, луком и арканом, копьём или булавой… Но монголы били нас так, будто мы несмышлёные дети, впервые севшие на коня… Кто они, великий хан?

– Это монголы, – задумчиво ответил хан. – И вам не за что стыдиться, потому что они – великие воины… Позже об этом. Сейчас поехали, поехали!

Навстречу им катилась лавина всадников – Сомогур спешил встретить высокородного брата.

– Главное, вовремя, – заключил хан Бастый.

Толмач-невольник

«И тем временем на поганых половцев обрушился страшный народ. Бесчисленно понаехав, побрали их людей, скот и вежи, многих побили смертью. И прибежал нечестивый хан Котян к русскому князю Мстиславу Удатному и стал плакать слезьми чёрными и просил заступиться за своих побитых половцев и его поруганную честь. И задумали они вдвоём неладное, задумали привлечь к брани князей русских… А что из того получилось, знает только мышь полевая да птица залётная».

1

Князь Мстислав Мстиславич ждал половецкого хана Котяна – своего тестя, который обещал приехать с наступлением зимы.

Княгиня Марья проглядела все глаза, высматривая отца из открытых верхних сеней княжьего терема.

…Первоснежным днём, ослепительно-белым и прозрачным, с пограничья прискакал на взмыленной лошади воин сторожевой заставы и сообщил, что «грядут половцы с развёрнутыми прапорами и бунчуками», а во главе их сам великий хан орды Дурут Котян Сутоевич.

Мстислав приказал воеводе Яруну немедля выехать с малой дружиной, дабы творить почёт долгожданным гостям.

Сам поднялся наверх и сообщил княгине.

Он стал радостен, ибо знал: тесть никогда не приезжает с пустыми руками, будут дары, будут лошади и бараны…

Настроение вовсе сделалось отменным. Князь Мстислав был далеко не беден, но каждый новый дар, пусть даже малый, радовал его неимоверно, как необходимый прибыток в хозяйстве.

После победы над ляхами и уграми его не покидало ощущение собственного величия и всесильности, которые превышали, а иногда и заслоняли радость достигнутой цели Липицкой битвы. Тогда что? Константин одолел братьев Юрия и Ярослава. Чистая межусобица, жертвой которой стали десять тысяч ратников.

Мстислава мало волновали потери в живой силе, к ним он относился как любой военачальник: идёшь воевать – будь готов умереть…

Нынче – другое. Нынче он обрёл вотчину, добыл её с мечом в руках для себя и своих потомков. Вотчину, которая и станет настоящей Русью – независимой и гордой, в могуществе своём превысит и дряхлый Киев с его немощным князем, больше похожим на чернеца, и напыщенный Владимир с его трусливым Всеволодовичем, за всю жизнь не совершившим ни одного благого деяния. И эту настоящую Русь создаст он – князь-воин, всю свою жизнь проведший в битвах!

Купола храмов пылали от восходящего солнца, снежинки на деревьях переливались разноцветно.

Покой, уют и тишина царили в стольном граде Галичского княжества.

2

…К рассказу о половецком разграблении и побоище Мстислав Мстиславич отнёсся равнодушно и даже свысока.

– Набежали на вас, пограбили… У вас же в степи принято, что сильный обирает слабого, а слабый ищет защиты, – говорил съёжившемуся от таких слов Котяну Сутоевичу.

Встреча прошла быстро и безо всяких пышностей.

Прошли в княжеские покои и заперлись по причине важности разговора.

Всемогущий степной хан выглядел подавленным и жалким среди стен, обвешанных всевозможным оружием и задрапированных червлёным бархатом.

– Хорошо у тебя здесь, – только и сказал в ответ. – Надо бы и нам начинать ставить города, а не зимовища.

– Это когда станете жить на одном месте, будете трудиться на земле, а не бегать по степи в поисках наживы, – резко ответил князь Мстислав. – А то так и останетесь народом-кочевником, на который будут налетать другие кочевники… Вот и эти налетели, пограбили и считают, что доброе дело сотворили.

– Непохоже, что они искали просто добычи… Ну, меркитов наказать – я понимаю, истребить до последнего. А за что половцев так душить? Принял каган меркитов, поплатился за это. За что ещё? Половцы не стали монголам мешать бить горских людей.

– Вот это и плохо! Надо было совместно давить пришельцев!

– Возможно, ты мне не поверишь, Мстислав, – тихо отвечал Котян, – но я не так уж давно точно такие же слова говорил ныне покойному кагану половецкому Юрию Кончаковичу. Мир его праху!

Князь размашисто перекрестился и сказал:

– Мы с тобой хорошо знаем всех, кто умеет воевать: поляки, венгры, немцы… И я всех бил! И в Галиче уже бил, на ступенях церкви Богородицы ещё их кровь не просохла.

Он пристально посмотрел на Котяна.

– Скажи, эти монголы на вид так ужасны, владеют чудным оружием или воюют хитрее обычного? Тебя-то, старого волка, побывавшего во всех капканах, чем они могли так напугать?

– Тактика обычная, степняцкая: ложные отступления, внезапные нападения, засады.

– Вот видишь, – улыбнулся Мстислав, – стало быть, их тактика мне ведома благодаря длительной войне с половцами, то есть с вами, дорогие наши соседи.

– Рано веселишься, Мстислав, – прервал его смех Котян Сутоевич. – Я не припугнуть тебя приехал. Учти, что сейчас с монголами сражаются отдельные половецкие отряды. Они разрозненны, ибо степь велика, в этом ты прав… Но они не сложили оружия, они истребляют врага на своей территории. Сдерживают их. А вот когда они падут, враг непременно подойдёт к вашим границам.

– По какому такому поводу?

– А вот просто так! – выкрикнул хан Котян. – Когда и кому для набега был нужен повод?!

– А всё-таки?

– Хотя бы потому, что множество мирных половцев – ремесленников, скотоводов, стариков, которые не умеют себя защищать, – перешли через Половецкий вал на русскую сторону. А сколько воинских отрядов к вам перебежали при полном оружии? Вот тебе и повод… Ко мне примкнула только жалкая часть разбитых и преследуемых воинских отрядов.

Он перевёл дух и отпил квасу из золотой чаши, стоящей на краю стола. Мстислав много раз предлагал кумыс, но гордый хан отвечал: «Если я в гостях у русичей, буду пить квас. Приедешь ко мне – буду поить только кумысом».

– Да, они используют обычную степную тактику, – продолжил хан, – но у них она доведена до совершенства. Каждый большой или малый отряд действует как единый кулак… Ты не станешь возражать, что половцы умеют воевать?

Мстислав не возражал.

– Так вот, опытных половецких воинов монголы били, как зрелый ратный муж бьёт несмышлёныша, впервые взявшего оружие в руки!

Котян Сутоевич внезапно вспомнил свои страхи при известии, что его нагоняют монголы.

Вспомнил и усовестился.

– Ваша беда в том, – ответил Мстислав, – что у вас нет родины. А степь такая широкая, что убегать всегда найдётся в какую сторону.

– Не будь таким надменным, Мстислав. Ты галичского стола тоже не сам добился. Вовремя вспомнил ляхов и угров… «Я их бил!» – передразнил знатного родича. – Мы их били! Мы – вместе! Было и другое множество битв, где мы с тобой действовали сообща и не всегда по чести. И родство наше в битвах починалось!

Он уже почти кричал.

– Меня оскорбили и обидели, князь Мстислав. Сейчас я – нынешний верховный каган половецких орд – пришел к тебе за поддержкой!

– Дорогой мой союзник, друг и отец! – отвечал галицкий князь. – Будет тебе и помощь, и поддержка. И разнесём мы в клочья всех этих степных бродяг, которые неизвестно откуда приблудились.

– Дорогой мой союзник, друг и сын! – в тон ему отвечал Котян. – У Юрия Кончаковича, даже после того, как он часть воинов распустил по кышлагам, оставалось что-то около тридцати тысяч всадников. Заметь, закалённых в боях, обученных, с детства сидевших на коне, на полном скаку метавших точно в цель стрелы и копья… Неужели ты думаешь, что эти страшные силы были разбиты какими-то степными бродягами? Ответь мне, Мстислав Удатный!

Мстислав заёрзал на своем княжьем троне, нахмурился и нетерпеливо ответил:

– Успокойся, дражайший тесть, я вовсе так не думаю…

– Мстислав, сын мой, – миролюбиво проговорил Котян Сутоевич, – я хочу одного: чтобы ты отнёсся к моему горькому повествованию как можно серьёзнее.

Галицкий князь хотел крикнуть прислугу, но Котян его остановил:

– Погоди с угощением, успеем. Сейчас самое время поговорить о той военной добыче, которая ушла из рук Юрия Кончаковича. Вся она сейчас у монголов. Сам посуди, они прошли через несколько стран и везде нещадно грабили. О размерах этой добычи можно судить хотя бы по их богатому воинскому снаряжению. Как мне говорили мои соглядатаи и половцы, пришедшие оттудова после боевых столкновений, такую справу и такое оружие не могут себе позволить ни ляхи с уграми, ни мы с тобой. Это значит, что размеры их добычи огромны. И мы с тобой можем её сделать своей…

Хан Котян с удовлетворением отметил, что глаза князя Мстислава алчно заблестели.

– Вместе с тем я понимаю, что твоя помощь стоит недёшево, – продолжил хан. – Я привёз дары, как и полагается доброму союзнику: золото, самоцветы, ткани, благовонные масла, кони, рабы… Но, поверь, это лишь малая часть того, что мы с тобой можем взять, разбив монголов.

– Ладно, Котян, оставь, – ответил Мстислав, как бы нарочно рассердившись. – Я тебе помогал и безо всяких даров. Не забывай, что в нашем роду – Мономаховичей – верность союзникам в крови. Монголов надо наказать, особенно ежели станут рыпаться на рубежи княжества. Но и добыча будет кстати, она мне поможет укрепить княжество настолько, что я смогу именоваться великим князем галичским.

– Владимирский Юрий не будет против? – съязвил половец.

– Он мне не указ, – гордо отвечал Мстислав. – Роман Волынский именовал себя так, и даже сам великий князь Всеволод Большое Гнездо не возражал. А уж Роман, поверь, был послабее меня. Недаром его сын стал моим зятем и подручным… Ну что, может быть, хватит разговоры разговаривать? Пора бы уж и попировать, в горле пересохло.

– Попей квасу, – посоветовал Котян. – Есть ещё одно… В общем, потом сам решишь, говорить об этом кому-то или умолчать. Есть у меня полоняник, который пришёл из Хорезма. Мне он рассказал многое, хочу, чтобы и ты его послушал.

Мстислав развёл руками.

– Эй, кто там? – крикнул Котян своим слугам, которые в сенях беспечно болтали с дружинниками галицкого князя. – Приведите Невзора!

Невзор был одет в потрёпанный овчинный полушубок шерстью вовнутрь и тёплые чуни; остроконечный колпак, отороченный волчьей шерстью, держал в руках. Волосы и борода соломенного цвета, глаза смышлёные, ростом не велик и не мал. Руки большие, видимо, крепкие.

С порога бухнулся на колени.

– Встань, человече, – властно сказал Мстислав. – Ты кто таков есть?

– Я – Невзор, великий княже, природный киянин. Невольник. В прошлом году ушёл из хорезмского плена. В степи был подобран половцами, спаси их Господи!

Он перекрестился.

– Иначе б сгиб…

Мстиславу Мстиславичу особенно понравилось «великий княже». А что, звучит услаждающе, да и не так уж далеко от истины.

– А в полон тебя кто запихнул? – спросил насмешливо.

– Они ж, треклятые! – с тоской отвечал Невзор.

– Стало быть, спасением и неволей ты обязан половецким людям?

– Не было б полона, не понадобилось бы и спасение.

– Разумен и дерзок? Это добре, мне предерзкие глянутся.

– Робкому не выжить, великий князь.

– Монголов ведаешь? Каковы они?

– В городе Гургандже я был рабом у купца Абдуллы, когда подступили монголы. Весь град трясся в страхе великом.

– Отчего ж?

– А по слухам базарным, к тому времени они уже забрали себе ихние самые большие города – Мерв, Самарканд, Бухару. А Гургандж, стало быть, град стольный.

– Велик ли?

– Ежели сравнивать с Киевом, то с пяти-шести будет.

– Это как?

– Один Гургандж вшестеро более…

– Эка хватил!

– Тако и есть, великий князь, я в Гургандже десяток лет провёл, знаю.

– По-ихнему разумеешь?

– По-всякому разумею, даже по-монгольски теперь.

– Добро! Говори о монголах.

– Набежало их великое множество, обступили град со всех сторон, все на лошадях. А лошадки-то малы да косматы, но дюже выносливые и легконогие.

Он задумчиво потёр лоб.

– Стены разбивали пороками, а стены-то у них не деревянные, а из камня. Пороки им цзиньцы-китайцы строили. Швыряли ядра каменные же, а ещё огромные куски тутового древа, это вроде лиственницы нашей, не мягче камня; кувшины со смесью для зажигания домов. Командовали войском три сына ихнего великого хана Чингиза.

– Толково отвечаешь! – похвалил князь. – О самом войске что можешь сказать?

– Монголы свирепы, орут устрашительно, бьют без промаха. Начальным людям послушны, как дети. Разбиты на десятки, сотни, тысячи и тумены…

– Чего-о?

– Сиречь десять тысяч, великий князь.

– Как наш полк? Храбры?

– У них трусом быть никак невозможно.

Мстислав посмотрел удивлённо и недовольно.

– Сам видел, – пояснил Невзор, – как после взятия Гурганджа монголы сами казнили свой же десяток воинов.

– Вот те раз! А не врёшь?

– Истинный Бог! – перекрестился Невзор. – Потом люди говорили, что един воин из этого десятка сбежал. Вот всех его сотоварищей и побили.

– Стало быть, вся храбрость у них зиждется на жёсткости, – задумчиво произнёс Мстислав Мстиславич. – А что стало с Гурганджем-градом?

– Монголы разрушили плотину, которая держала ихнюю реку прозванием Джейхун, и вода всё затопила. Часть града порушили при взятии.

– А с людишками как?

– Ратников, коих не побили, взяли к себе, станут воевать. Ремесленников отобрали отдельно, сказывают, у них завсегда так. Бабы – знамо дело… Ну а рабы рабами так и остались.

– А ты как спасся? – удивился князь. – Неуж запродался в доглядчики к ним?

– Мой хозяин Абдулла добрым был человеком, – охотно отвечал Невзор. – В свою веру не неволил. В последние два года я у него за хозяйством приглядывал, даже чепи с меня сняли. В церкву нашу по праздникам отпускал. Бежать-то некуда… Монголы в наш двор ворвались, стали забижать Абдуллу, старый ведь. Я вступился. Хозяина всё одно зарубили, а я забрал меч у монгола и над телом бился. Стыдно стало сдаваться, русич ведь! Думал, умру вдали от дома, но с честью. Так меня взять не могли, был свиреп и яростен, похотели стрелами прикончить. А тут забегает на коне их человек начальный и вступается за меня. Думаю, что и почему? Бросил меч, коли с добром. Привели меня к ихнему хану – здоровый такой, косматый, жуткий. Ему рассказали. Он засмеялся, головой закивал, похлопал меня по плечу, а потом велел отпустить…

– Как? Просто отпустили? – насторожился Мстислав.

– Нет, дали коня и еды… Да лихие люди коня отняли, вот и брёл пешим по степи.

– А за людишек своих, побитых тобой, не спросили?

– Они ценят верность и преданность, – просто ответил Невзор, – и презирают предательство. А насчёт людишек побитых было сказано, мол, плохи были ратники, иначе б не сгибли от руки раба.

– Вон как! Стало быть, ныне весь Хорезм под ними? – то ли спросил, то ли сам себе сказал князь.

– Выходит, так, великий княже.

– Ладно, ступай. Будешь толмачом, держись рядом, понадобишься.

Невзор поклонился и вышел.

– Ну, как тебе степные бродяги? – осведомился хан.

– Теперь ясно, что незваные гости – лишь малая часть…

Мстислав был подавлен.

– Здесь они разведывают пути и пробуют наши силы.

– Мстислав, ты даже с лица сошёл, – съязвил хан Котян. – Или я не прав?

– Ясно одно, – быстро ответил Мстислав, – живыми выпускать их отсюда не следует. Дело нешуточное и касается не только нас с тобой. Надо кликать всех русских князей.

– О добыче не забывай.

– А вот в этом деле мы будем впереди всех…

Тем же днём из Галича в русские города: Смоленск, Чернигов, Луцк, Шумск, Путивль, Рязань и многие другие – были отправлены гонцы с грамотой от Мстислава Удатного.

В ней говорилось об угрозе для всех и призыве собраться в старшем русском городе Киеве в первой половине месяца лютеня-февраля 1223 года.

В Киев поскакал ближний помощник князя Мстислава, его соратник по Липицкой и многим другим битвам воевода Ярун Половчанин.

После Киева его путь лежал во Владимир к самому могущественному северо-восточному русскому князю Юрию Всеволодовичу.

Верные нукеры Чингиз-хана

1

…Немного не доходя северного берега Сурожского моря, тумены остановились. Вдали сплошной стеной желтели прибрежные камыши.

Субедей-багатур приказал найти какого-нибудь рыбака-оборванца, который может рассказать про это огромное озеро, уходящее за горизонт так, что его дальних берегов не различишь.

Монх-Оргил послал десяток воинов, которые вскоре привели высокого человека с длинной бородой, на косматой голове заячий треух, одет в потрёпанный охабень и пошевни.

– Кланяйся непобедимому! – сказали ему сурово, он торопливо стал на колени.

– Поднимите его! – велел Субедей. – Мне не пленник нужен, а тот, кто расскажет, что это за вода. – Он повёл рукой вокруг себя. – Много ли рыбы, какая, и можно ли её есть. – Как тебя зовут? – спросил по-кипчакски.

– Варун, – услышал в ответ.

– Ты кто?

– Я – рыбак, великий господин. Здесь, на этих берегах, все рыбаки…

– Расскажи мне про это. Говори правду, тогда я тебя вознагражу достойно.

Субедей уселся на седло, застеленное белой кошмой, махнул рукой рыбаку.

– Никакой награды мне не надо, господин, – отвечал Варун. – Поведаю всё о нашем море, только прикажи своим воинам не трогать рыбарей, мы принесём тебе рыбы столько, сколько скажешь.

– Разрешаю присесть, – ответил Субедей. – И начинай говорить.

– Это всё есть Сурожское море, великий господин, оно известно с давних пор. Древние народы его называли Меотийским болотом.

– Кто такие древние народы? – встрепенулся Субедей.

– Они очень давно жили, – ответил Варун. – Греки в основном.

– Неважно, – поморщился полководец, – наш великий каган мощнее и величественней всех! Все лягут у порога его золотой юрты. Говори!

– Наше море и вправду неглубоко, не более семи метров. Сюда впадают Дон, Кубань, Кальмиус… Здесь так много рыбы, что даже ребёнок на один крючок может наловить столько, что хватит на большую семью.

– Это хорошо! – воскликнул полководец. – Голодать – плохо… Продолжай.

– Есть у нас белуга, осетр, однобокая камбала с колючими шипами, лобан. Прочая рыба у нас называется – бель, разнорыбица. Вялим, солим, коптим впрок. Соль своя, под рукой, в Тьмутаракани. Море нас кормит, мы его любим…

– Хорошо! – ответил Субедей. – Мне твой рассказ понравился, всё в нём ясно и коротко, ты можешь идти… Монх-Оргил, проводи его, и пусть никто не причинит вреда этим рыбакам. И пусть мне ставят юрту на самом берегу! А вечером я хочу попробовать дары этого моря.

Среди монголов нашлось немало тех, которые в далёкой Монголии жили на берегах «золотого Онона и голубого Керулена». Они радостно взялись за добычу рыбы, потому что успели изрядно соскучиться по любимому ремеслу. В течение нескольких месяцев монгольские воины вкушали дары Сурожского моря, многим это нравилось после однообразной конины, баранины и говядины.

Субедей, убедившись, что Варун говорил правду, стал уважительно называть Сурожское море Балык-денгиз (Рыбное море) и Чабак-денгиз (Чебачье, Лещиное море).

Шатер Субедея поставили на берегу моря. Никто не знал, почему полководец распорядился именно так и что это за тоска степняка по морским волнам.

Джебе стал немного дальше – в верховьях тихой, никому не известной речушки, урусуты и кипчаки называли её то ли Кальчик, то ли Калка. Название глупое, ничего не значащее.

Три тумена расположились так, что остриё атаки, если возникнет необходимость, направлено на угрюмых, бородатых урусутов – на северо-западе, и всё ещё рыскающих по степи кипчакских разбойных шаек – на северо-востоке.

Лагеря со всех сторон патрулировались дозорами. А далеко в степь, к основным тропам, ведущим в земли урусутов и ляхов, булгар и угров, высылались сторожевые посты, которые останавливали и проверяли всех, кто проходил мимо.

Что-либо знавших об урусутских городах отправляли к Субедею или Джебе, остальных обирали до нитки и отпускали. Впрочем, такая свобода без одежды, коня и еды равнялась смертному приговору.

Волю повелителя Субедей выполнил: меркиты уничтожены, кипчаки разбиты и рассеяны. Степь эта, хоть и похожа на монгольскую, имеет свои законы, места укрытий и системы ловушек, что и позволяет многим кипчакам успешно скрываться до поры до времени, подстерегая зазевавшихся монголов.

Против воинских формирований, даже небольших, они выступать не решались, но трепали и грабили тех, кто занимался снабжением войска кормами и продовольствием, добивали раненых и отставших, предварительно вдоволь над ними поглумившись.

«Куда катится мир? – озабоченно соображал Субедей. – Честная драка уже никого не интересует».

В самом деле, эти просторы напоминали ему далекие любимые степи. Такие же небольшие озерца, поросшие многолетними травами и ядовито-зелёным камышом, ковыль во все стороны, ковыль, чем-то очень похожий на это волнующееся море с мутными водами.

Зимой монгол не воюет, не грабит, не убивает, зимой он отдыхает в юрте с жёнами и детьми. Воину отдых необходим, потому что наступление весны всегда сулит ему походы, битвы, добычу.

Субедей помнил, что многие из его людей воюют с 1208 года, вместе с ним вторгались в империю изнеженных и ленивых каракитаев. А в завоевании Хорезма участвовали почти все. Им надо хорошенько отдохнуть. Сейчас они едят мясо каждый день, отборную рыбу, валяются на коврах и войлоках и удивляются: не звучат трубы, не свистят стрелы, не кричат, умирая, враги.

Ханы-тысячники часто выезжают на любимую охоту с соколами, благо дичи здесь много; устраивают байгу, испытывая коней, которых теперь – табуны.

Многим долгое стояние на месте не нравилось, они всё время рвались в бой, только железная воля полководца удерживала этих испытавших и повидавших в жизни так много, что чувство страха в них улетучилось насовсем.

Если монгол кого-то боится и беспрекословно исполняет приказы, то это его военачальник.

Так прописано повелителем в Ясе.

Чингиз-хан для Субедея был настоящим божеством. Единственный и могучий, он видел насквозь весь мир, и каждый монгол от рождения обязан быть его верным сыном и храбрым багатуром.

Он предусмотрел всё, даже для их похода. Лагерь устроен так, как повелел владыка. Тысячи расположены меж холмов, дабы укрываться от ветра. Каждая тысяча ставит юрты кольцом, в середине которого юрта тысячника, с бунчуком из конских хвостов.

Субедей знал, что тумен Тохучара сейчас находится в Персии, нойон получил приказ самого повелителя незримо сопровождать основные силы разведкорпуса, защищая от опасных проникновений персов или остатков армии Хорезма, в бой вступать только при непосредственной опасности уничтожения.

Тохучару сейчас воевать не с кем, все враги повержены, а вот если он станет и дальше двигаться по следам Субедея, у него будет несколько интересных стычек. Хорошо. Монгол любит драку. Вот и его ветераны всё время твердят, что надо скорее найти того, кто умеет воевать, а то им скучно. Пусть пока поскучают.

Когда они с Джебе и двумя охранными тысячами поехали налаживать и укреплять линию связи, которую прокладывали в течение всего похода, местность вокруг – и без того безлюдная – превращалась в подобие кладбища, даже псы не лаяли. Монголов боятся, и страх этот они заложили в каждого умелой рукой беспощадного нукера Чингиз-хана.

И это предусмотрено самим великим повелителем! Учреждение почтово-конных станций тоже было обозначено в Ясе, стало быть, имело силу закона.

Линию связи со ставкой налаживают все монгольские отряды, находящиеся на удалении. Состоит она из почтовых постов, именуемых «ям», на расстоянии до пятидесяти километров друг от друга. В яме находится постоянный воинский патруль из трёх – пяти человек, который содержит лошадей, всегда готовых отправиться в путь. Через них конная эстафета доставляет все донесения и приказы. Скорость доставки – до шестисот вёрст в сутки. Что ни говори, а это серьёзно.

Линия связи работала исправно, но двух нерадивых нукеров пришлось наказать палками и отправить собирать кизяк. Назначили новых, из покалеченных в боях с кипчаками.

Последний приказ из ставки величайшего, находящейся в Хорезме, гласил: «Весной коней гоните в сторону Киваменя. Кто будет мешать – убейте».

Субедей знал: впереди вполне возможна большая и страшная битва с соединённым войском урусутов и кипчаков. Но не сама битва беспокоила багатура: дело воина умирать за своего повелителя, а когда – неважно, – а место в ней Бату-хана. Урянхатай неотлучно находился возле него, что помогало Бату избегать даже незначительных ранений. Но все предыдущие стычки – ничто по сравнению с тем, что предстояло.

Возможность объединения урусутов и кипчаков полководец со счетов не сбрасывал, его даже радовало, что отпадёт необходимость гоняться за кипчаками по степи. Соглядатаи исправно доносили обо всём, что происходит, и Субедей знал, сколько кипчаков ушло в урусутские княжества, как их там принимали.

Был осведомлён и о том, что большая часть лукоморских, донских и западных кипчаков давно молятся урусутским богам. Бывшие народы-враги стали собратьями по вере, что дало им возможность заключать совместные браки.

«Царевич может погибнуть», – терзался Субедей.

Надо отправить сына Джучи в ставку повелителя, но для такого решения нужен достойный повод, чтобы никто не различил подвоха.

2

…По утрам от мутных волн Сурожского моря исходил мокрый холод.

Субедей кутался в чапан и грел руки у огня.

Послышались возгласы приветствия, в шатер стремительно вошёл Джебе-нойон – как всегда, одетый в блестящие воинские доспехи, с мечом у пояса.

Он чуть склонил голову в полупоклоне и уселся на персидский ковёр.

– С чем приехал, багатур?

– Мои люди ночью задержали булгарский караван. Он шёл в Сугдею, – быстро ответил Джебе.

– Сугдея – это что?

– Здесь неподалёку у моря есть богатый кипчакский город, который мы ещё не грабили.

– У этого моря?

– Нет, это Сурожское называется, а тот город стоит на море с названием Русское.

– Во всём ты со мной споришь, – буркнул Субедей. – Зачем тебе оно, тем более урусутское? Вот море… Меня море не интересует, если только оно не Последнее. А города, тем более кипчакские… Мы с тобой были в их Шарукани – это город? Мы видели настоящие города, – мечтательно вспомнил Субедей. – Вспомни города царства Цзинь! Здесь таких нет. Разве что урусуты покажут свои деревянные города с золотыми домами Бога.

– Я тоже больше люблю степь, – нетерпеливо ответил Джебе-нойон. – Но воины засиделись без дела…

– Если воины сидят без дела, в том вина их начальника, которого следует строго наказать! – возвысил голос Субедей. – А у тебя воины сидят без дела, по-твоему, если полдня ни за кем не охотятся и никого не убивают. Остынь, Джебе, пусть отдыхают.

Он кряхтя встал с подушек и налил в большие деревянные чаши кумыс.

– Пей, нойон, и говори. Ты ведь не просто так пришёл ко мне?

Джебе неприязненно посмотрел на своего боевого товарища. «И полвека не прожил, а кряхтит, как древний старик. И чашки у него старые, потёртые. Добычи взято столько, что каждый простой воин может пить и есть на золоте».

– Это не совсем кипчакский город, – сказал, отпив из чаши. – Кипчакам он только платит дань, а принадлежит купцам фряжской стороны. Туда приходит по большой воде много кораблей, везут одежду, ткани, вино. Кипчаки всё это меняют на чернобурок, белок, невольников и свои знаменитые бычьи кожи. В общем, богатеют. Там есть огромные склады со всякими ценными товарами и живут купцы из разных стран.

– Хорошо, что ты уже много знаешь об этом городе, – ответил Субедей, немного подумав. – Видимо, ты не пропускал мимо ушей мои советы, как и о чём надо спрашивать и чужих и своих. Хвалю, нойон!

Джебе улыбнулся, похвала Субедея дорогого стоит.

– Это большой город, Субедей, и взять его можно легко.

– То есть ты хочешь сказать, что нас там встретят как почётных гостей?! А? Что-то не очень мне верится… Монгола нигде не ждут, везде он приходит по своей воле.

– В городе крепость, в ней небольшой гарнизон, от силы пять – семь тысяч фряжских наёмников и разрозненные отряды кипчакских ханов, – пренебрежительно продолжал Джебе. – Я сомневаюсь, что даже мечи вынимать придётся, хватит и плёток… Но сколько добычи взять можно!

Субедей мигом сосредоточился, уловив прекрасную мысль. Большая часть ранее взятой добычи уже отослана к золотой юрте. Необходимо снарядить новый караван, и пусть его сопровождает… Бату-хан!

Он рывком поднялся, посмотрел немигающими глазами в каменное лицо Джебе и сказал:

– Я ещё раз убедился, нойон, что ты один из самых лучших, преданнейших слуг потрясателя вселенной.

Джебе с достоинством склонил голову и переспросил:

– Ты согласен, Субедей?

– Готовь людей. Пойдёт один тумен – половина твоих, половина моих, большего эти шакалы недостойны. Впереди пускаем разведку Монх-Оргила. Выступаем на третий день.

Он прошёл к выходу, оказывая Джебе честь, но вдруг остановился, что-то вспомнив.

– Нойон, а что ты сделал с булгарскими купцами? Ты их не обидел?

– Я не зверь, – невозмутимо отвечал Джебе. – Я их отпустил.

– Ты стал милосерден?

– Мои люди раздели их донага и проводили подальше от нашего лагеря… В степи сейчас не очень тепло и очень много голодных волков.

Набег на Сугдею

1

…Обиделся Джебе-нойон на Субедей-багатура. За день до выступления в набег на Сугдею непобедимый вдруг резко изменил решение и велел оставаться с основными силами, объясняя тем, что кипчаки сильно потрёпаны, но не разбиты окончательно.

– Вдруг отыщется тот, кто объединит их разрозненные отряды в кулак? Хватит одного сильного и умелого удара, чтобы покончить с нашим славным боевым походом.

Нойон промолчал, потому что был монголом, а основная цель жизни любого монгола – повиновение своему военачальнику.

Но обиду затаил.

И даже стал вынашивать планы мести. Но какой? И как осуществимой?

По ночам, уткнувшись лицом в душную, пыльную кошму, скрежетал зубами и повторял в бессильной ярости: «Это ведь я придумал! Я должен был повести воинов, взять город, ограбить его и стяжать великую славу! А теперь вся слава достанется Субедею. Опять Субедею!»

2

В набег на Сугдею тумен повели Очирбат и Ганибек, но главным, конечно, оставался Субедей. Более половины воинов составляли лёгкую кавалерию. Их атаки стремительны, передвижение – как мановение бровей темника, то есть для вражеских стрел и мечей они почти неуязвимы.

У монголов для жалящих укусов издавна существовали легкоконные формирования с соответствующим вооружением: стёганые ватники вместо кольчуг, кожаные шлемы, деревянные щиты, луки со стрелами, сабли да арканы.

В свите Субедея, рядом с его таргаудами, находились Урянхатай и Бату-хан. Царевич радовался, что непобедимый взял его в набег. Время, проведённое среди суровых воинов, не прошло для Бату напрасно. Он наряду со всеми терпел лишения и тяготы походной жизни, научился безропотно подчиняться приказам, находя в этом подтверждение словам своего великого деда, что «железная дисциплина – основа любой победы». Он с жадностью ловил любое слово Субедея, любое его распоряжение и указание, неважно – для целого тумена или отдельного воина, безоговорочно признавая в нём мудрого и прозорливого военачальника. Более того, стал пытаться представлять себя темником… Пока получалось плохо, то и дело в воображении возникали безнадёжные ситуации, из которых нелегко найти выход.

За участие в походе Бату был благодарен своему деду. Раз и навсегда он перестал быть изнеженным царевичем и уже этим выгодно отличался от других внуков «повелителя всего сущего на земле».

Бату огрубел душой, в которой больше не было места милосердию; перестал жалеть врагов. В шестнадцать лет сабля в его тонких руках являлась грозной силой. Словом, он превратился в настоящего воина-монгола. Голос изменился, лицо обветрилось, стало жёлто-серым; над верхней губой пробивалась бледная растительность.

Чингиз-хан не без умысла послал внука именно к Субедею. «У него есть чему поучиться», – сказал при этом. Вот Бату и учился, ещё серьёзно не предполагая, что в будущем пригодится. Ему нравилось военное дело. Особенно поражало, каким единым и послушным бывает огромное количество свирепых воинов в руках настоящего полководца. И он дал себе слово стать именно таким.

К самому Субедею, как простой воин, он приближаться не смел, поэтому непонятное выпытывал у своего опекуна Урянхатая.

Ганжуур исправно ходил в караулы, участвовал в стычках, не прячась за чужими спинами… И вскоре почувствовал, что к нему стали относиться по-товарищески, как к воину… Именно это и стало для него самым ценным.

Тумен передвигался бесшумно и быстро, не отвлекаясь на небольшие разбойные шайки, иногда появлявшиеся из-за сопок и холмов. В аулы и поселения не входили, если с их стороны не летели стрелы.

А они не летели ниоткуда, люди прятались…

Субедей был доволен. Всё получалось именно так, как предполагал Джебе.

«Грызёт в ярости рукоять собственного меча, – с удовольствием думал Субедей. – Не надо становиться выше, чем распорядилась судьба и повелитель. Ничем себя толком не проявив, нельзя стремиться быть тем, о котором все судачат без умолку».

…Лишь раз остановились в большой долине дать отдохнуть лошадям.

И как-то сразу сделалось непривычно тихо без шуршания копыт о траву, звяканья уздечек, покрикиваний военачальников. Только полыхали костры и звёзды мигали совсем близко.

Монх-Оргил уже несколько раз присылал вестовых, в донесениях которых не содержалось и намёка на угрозу противодействия.

Впереди монголов, обгоняя их стремительное движение, от села к селу неслась ужасающая весть, что идут безжалостные сыроядцы-язычники, которые жгут всё, что попадается на пути, уничтожают всех, кто встретится.

Уже Сугдея бурлила и трепетала. Жители этого небольшого приморского городка собирали пожитки и укрывались, кто в горах, кто спешил в порт, чтобы отплыть с ближайшим кораблём в Малую Азию, кто в неприступную крепость, окружённую со всех сторон отвесными скалами.

Фряжские наёмники пили вино в городских тавернах и бесстрашно потрясали полупустыми кружками, мол, надейтесь на нас, мы дадим отпор непрошеным гостям.

Половецкие отряды, находящиеся в Сугдее, точили мечи и проверяли запасы стрел.

Корабельщики терпеливо дожидались попутного ветра, чтобы побыстрее убраться из гавани, почему-то сразу сделавшейся неудобной и неуютной.

3

…Когда монголы подошли к Сугдее, город оказался безлюден. Тихо лежал он на холмах, белел зданиями, блестел макушками церквей и соборов.

С западной стороны в распадке гор лежала грозная крепость с высокими стенами, бойницами в них, огромными двойными воротами; в южной части, которая выходила к морю, плескались на волнах десятки покинутых кораблей и тоже белели – парусами.

«Какой красивый город, – подумал Субедей. – Какой богатый город! И какие в нём беспечные правители – ни войска, ни конницы… Неужели их никто и никогда не грабил? Эх, люди, люди! Защищать надо свои города, жизнь отдавать за них, чтобы твои дети и внуки могли беспечно бегать по этим улочкам…»

Он даже не подозревал, что в это время конные кипчаки и генуэзские наёмники, которые любили деньги, сражались за деньги, но не любили умирать за деньги, по-прежнему бесстрашно потрясают кружками с вином, но… уже внутри крепости.

Субедей призвал Очирбата и Ганибека.

– Отправьте самых быстрых и толковых воинов, пусть обыщут дома. Если кого найдут, пусть не убивают, а гонят к морю, где стоят корабли.

– Непобедимый, прикажешь штурмовать крепость? – поинтересовался Очирбат.

– Зачем? Здесь и так всё наше. Мы пришли сюда за добычей, и нам никто не мешает её взять. Крепость штурмовать не будем, там укрылись трусы.

Бату-хану и Урянхатаю повелел приблизиться.

– Воин добывает себе имя в смертельных схватках, – пояснил им. – Но наступает время, когда имя звучит впереди, звучит так, что люди и даже города сдаются без боя. Наш повелитель сделал нас такими, чьё имя бежит впереди и повергает города в ужас и трепет.

Воины склонили головы.

– Поезжайте к морю и хорошенько осмотрите эти корабли, особенно то, что есть у них внутри.

Добыча оказалась огромной. Местные жители, не успевшие надёжно укрыться от завоевателей, несколько дней разгружали корабли, уже готовые отчалить в Византию, Венецию, Северную Африку. Их трюмы были набиты товарами, которые доставлялись по Великому шёлковому пути, и теми, что шли из западных стран для торговли с Востоком.

Было взято: французского и английского сукна, оружия, женских украшений, ювелирных изделий; из Египта и Сирии – хлопковых тканей, ладана, фиников; из Индии – кашемировых тканей, драгоценных камней, пряностей; из Китая – шёлка.

Много досталось и русских товаров – меха, кожи, зерно, льняной холст, мёд, воск, пенька.

Со всего города и окрестностей собирали тягловых лошадей, телеги и возы, на которые загружали бесчисленные тюки, рулоны, упаковки, ящики. Пленённых сугдейцев сделали возчиками и велели править к перешейку, соединяющему Крым с Диким полем. Некоторые сопротивлялись, не желая уезжать. Таких убивали на месте.

Монголы уходили, город загорелся. Субедей такого приказа и не отдавал, значит, просто по чьей-то неосторожности.

Пожар заставил сугдейцев выбираться из крепости, спускаться с гор и тушить дома, спасая уцелевшие пожитки.

Все дружно проклинали не монголов, а кипчаков за их трусость и нежелание оборонять город, который исправно платил дань, и фряжских наёмников. Но те дружно запротестовали, клянясь, что их задача – защищать не город, а крепость.

Это был первый набег монголов на Крым.

Сугдея пострадала незначительно, большинство домов были каменными, их быстро восстановили.

Огромный ущерб понесли купцы и корабельщики, их склады и трюмы были полностью «очищены» от товаров.

Возвращение Бату-хана

1

Джебе часто выезжал один далеко в степь. Про бесстрашие нойона, граничащее с бесшабашностью, монгольские воины часто говорили меж собой. Это правда, он ничего в жизни не боялся, кроме всевидящего ока повелителя и насмешек Субедея, на которые не находил ответа.

…Было тепло. В этих краях степь начинает оживать уже во второй половине февраля-лютеня.

Время отдыха и безделья кончается. С возвращением Субедея начнётся подготовка к новым походам и битвам. И кто знает, сможет ли он, Джебе, проявить себя снова?

Он хорошо помнит того – лучшего охотника из племени тайчиутов, которого звали Джиргоадай. Он был из простолюдинов, но меткий глаз и верная рука позволили ему стать одним из самых метких среди лучников.

Воинская слава Джебе у Чингиз-хана всходила стремительно. Но истинно звёздным часом он считал присоединение Каракитайского государства к Монгольской империи.

Его тумен преследовал найманского хана Кучлука, захватившего власть у каракитаев. Народ был этим недоволен и выступил на стороне монголов в битве…

И какова награда? Участие в походе, в котором не встретилось ни одного достойного противника. А ведь все основные схватки, дающие славу и богатство, проходят сейчас в Китае и Средней Азии.

Но в этом году его слава заново воссияет!

Джебе в это верил.

Джиргоадай сомневался…

2

Возвращались не спеша. Обоз растянулся на многие вёрсты и затруднял движение.

Субедей послал тысячу Очирбата вперёд – проверять дороги. Воины вихрем пронеслись по округе.

Сотню Монх-Оргила тысячник отправил к месту впадения Дона в Сурожское море. Проскакав много часов, воины наткнулись на небольшое поселение у самого устья.

Высокие бородатые люди ловили рыбу, конопатили лодчонки и даже управляли ветхим паромом, перевозя каких-то путников с берега на берег. Увидев монголов, люди не стали хвататься за оружие, видимо, уже были наслышаны о неведомых всадниках.

– Да здесь большое поселение! – воскликнул сотник. – Вы кто такие бесстрашные?

– Мы зовёмся бродники, – ответил по-кипчакски их главный, огромный мужик с огненно-рыжей бородой. – Живём подальше от всех, бежали от княжеской воли.

– Бродите, значит? Скрываетесь от своего господина?

– Мы сами себе хозяева… А вы и есть те самые страшные монголы?

Монх-Оргил засмеялся.

– Мы и есть самые страшные! Всем говори, что здесь были монголы и они очень страшные.

– Если вы против русских князей и против кипчаков, тогда мы за вас!

– А ты сам кто?

– Кликать Плоскиня, я здешний воевода…

– Ладно, воевода Плоскиня, – ответил сотник, поняв, что врагов нет, – я скажу своему тысячнику, он решит, как быть с тобой и твоими людьми.

Далеко в степи, в той стороне, где начинаются рубежи русских княжеств, тысячник Очирбат увидел большое количество конников. Самые зоркие воины доложили, что различают красные кипчакские бунчуки и разномастные стяги русичей.

Тысячник послал десяток с приказом проследить пути их передвижений, а если станут уходить, не преследовать.

Вернувшись, десятник доложил, что урусуты и кипчаки ушли в сторону Половецкого вала, намерения вступать в драку не имели.

По его мнению, это были сторожевые заставы.

Очирбат отправил гонца к Субедею. Хотел оповестить и Джебе, благо место основной стоянки было недалеко, но поостерёгся.

3

Во время пути Субедей много времени проводил в беседах с Бату-ханом, милостиво разрешив слушать и Урянхатаю.

– Мой отец Чжарчиудай сам отвёл меня к повелителю, который его называл анда-побратим. Старший брат Джэлмэ уже служил ему, даже успел показать своё бесстрашие и доблесть. Отец был простым кузнецом и всегда хотел, чтобы его дети стали большими людьми… Вот мы и стали псами потрясателя вселенной. Мы бросили к порогу его золотой юрты много народов и стран. Скоро и урусутов приведём на аркане, пусть только даст приказ. Мои дети тоже не последние люди. Кукуджу – тысячник.

Он с неодобрением посмотрел на Урянхатая.

– Второй мой сын пока только десятник, но и это великая честь.

– Непобедимый, – сказал Бату-хан, – как только я сяду на трон своего деда, Урянхатай всегда будет рядом со мной, как настоящий анда.

«Значит, сыну никогда не стать темником, – с тоской подумал Субедей, – потому что тебе никогда не стать наследником повелителя».

Однако с чувством склонил голову перед Бату. Потом стал рассказывать о своих первых походах, о завоевании Северного Китая, о походах в царство каракиданей…

Урянхатай с тревогой смотрел на отца, таким словоохотливым он ещё не бывал. У монголов говорят, что сказанное слово всегда можно истолковать по-разному, а несказанное – нельзя…

Субедею было искренне жаль этого бедного подростка из именитой семьи. Отеческой опеки его лишили рано, поручив воспитание китайскому мудрецу, каких много вертится у трона. Да и, честно говоря, немногое мог дать своему сыну Джучи-хан: слишком мягок, любит читать китайские свитки, битвам с врагами предпочитает соколиную охоту. Братья Чагатай и Угэдей никогда его родным не признавали. Тулуй, который родился в бытность Темуджина в чжурчженьском плену, был для них и ближе, и роднее. Почему? Слишком независим Джучи, даже Чингиз-хана сторонится… Отсюда и к нему отношение. Такое же будет и к Бату-хану. У него нет настоящих друзей, нет родных. Жаль, хороший багатур мог бы из него получиться. И Урянхатая с ним не отправишь, сожрут придворные лизоблюды. Пусть лучше здесь остаётся, если надо – погибнет смертью героя. А вот если подобная судьба постигнет царевича, родичи найдутся сразу – опечаленные или наоборот. Но голова Субедея слетит незамедлительно и ей будет всё равно, отчего это произошло – от беды или от радости.

– Бату-хан, – сказал Субедей ласково, – ты стал настоящим воином.

Щёки Бату зарделись от похвалы.

– Ты ценишь моего сына – это правильно, он честен, предан и отважен.

Вскоре прибыли на место основной стоянки.

И глухая степь превратилась в нескончаемый многоголосый базар.

Разбиралась и учитывалась вся добыча. По своду законов Ясы вся добыча делилась на пять частей, три пятых принадлежало войску, одна пятая – главнокомандующему и одна пятая – великому хану.

Субедей приказал Джебе проследить, чтобы всё самое ценное – стало быть, самое ненужное в походе – было отправлено в ставку.

Воинская добыча делилась просто, отбирали по старшинству: темники, тысячники, сотники, десятники, простые воины.

В течение нескольких дней добычу оценивали, учитывали, сортировали, упаковывали и отправляли по дороге, на которой располагались ямы, – по дороге, ведущей к верховной ставке монгольского правителя. Сопровождать такие обозы было мечтой каждого воина – честью, сулящей славу и быстрое продвижение по службе.

«Чья сотня пойдёт на этот раз? Кто её поведёт?» – Каждый воин думал об этом.

4

Вечером в шатре Субедей-багатура собрались ханы-тысячники, добывшие свой титул в тяжких походах, жестоких схватках, испытанные воины, покрытые шрамами боёв, пропитанные ветрами дорог.

Ярко пылали факелы, освещая внутреннее убранство: белая кошма, ковры, шёлковые занавески.

Сидели на корточках, пили кумыс, утоляя жажду.

– Завтра мы отправляем караван с добычей к порогу золотой юрты повелителя вселенной, – сказал наконец Субедей.

Все закивали головами.

– Его сопровождает доблестная сотня и самый лучший сотник, прославленный подвигами.

Все согласились.

Джебе безнадёжно подумал: «Почему я не сотник?»

Грудь сдавила острая тоска.

В эти минуты он ненавидел Субедея.

– Я предлагаю назначить сопровождающим внука нашего повелителя.

Все разом вздрогнули и с тревогой посмотрели на непобедимого.

– Я вижу, – хитро заметил Субедей, – что многие не знали, а некоторые забыли, что рядом с нами следует, плечом к плечу сражается сын старшего сына повелителя – Джучи-хана… Вот я и предлагаю порадовать сердце единственного и величайшего.

Все громко выразили одобрение.

Субедей хлопнул в ладоши.

В шатёр вошли Урянхатай и Бату-хан.

– Слушаем и повинуемся!

– Воин Ганжуур – это и есть внук повелителя вселенной Бату-хан!

Тысячники стремительно вскочили на ноги и тут же пали на колени.

– Встаньте, великие воины, – сказал Бату-хан. – Волею неба я – внук самого лучшего из людей, но в том нет моей заслуги. Вы – слава и опора трона моего великого деда.

– Бату-хан! – торжественно провозгласил Субедей-багатур. – Ты храбро воевал, и мы решили назначить тебя сотником. Завтра ты отправляешься во главе сопровождения каравана к порогу золотой юрты повелителя.

Бату поклонился.

– Это великая честь, непобедимый, – сказал просто, – есть много других, более достойных.

– Да, честь велика, – нахмурился Субедей, – вот и будь её достоин. Разрешаем удалиться.

Урянхатай и Бату-хан вышли из шатра и молча направились к юртам своей тысячи.

Остановились у коновязи.

– Твой отец отсылает меня подальше, – печально сказал Бату. – Мы с тобой больше не увидимся, но помни, ты мне навсегда останешься другом и братом.

– Сотник Бату! – громко ответил Урянхатай. – Не надо суждений, просто выполни приказ.

– Сотник, – горько усмехнулся Бату. – Какой я сотник? И за какие заслуги мне его дали? Тебе, Урянхатай, уже давно пора стать сотником, а ты всё ещё десятник. Понимаю, отец к сыну особенно требователен…

Урянхатай положил руку на плечо Бату-хана.

– Ты – добрый, потому тебе трудно придётся. Стань решительнее, стань жёстче, и жизнь твоя повернется совсем другой стороной. А я, если позовёшь, буду всегда с тобой рядом.

– Тебе ещё надо уцелеть, – возразил Бату-хан. – Вас ожидают великие битвы, которые пройдут мимо меня.

– Какие битвы? Ты же видишь, что все народы разбегаются прочь только от одного имени монголов.

– Знаешь, здесь было трудно, но мне было так хорошо среди простых людей, воинов.

Урянхатаю стало жаль боевого товарища.

– Ты просто не знаешь, как душно в этих дворцах, где все ненавидят друг друга…

Утром огромный караван, растянувшийся на несколько вёрст, двинулся в сторону Хорезма.

Сугдейские возчики, случайно узнав, куда предстоит ехать, пытались бежать. Но куда убежишь в бесконечной степи?..

Их было больше двухсот пятидесяти человек.

В родной город у моря не вернулся никто.

Часть 2. Горечь Калки

Страсти по Киеву

…Мнилось ему, Афанасию, писалом его глаголет истина, самонадеянно и велеречиво мнилось. Гордыня – смертный грех, ею богобоязненный инок Киево-Печерской лавры хворать неспособен. Тогда что? А главное, для чего являлось ему такое уверение?

Блядословить[4] летописец права не имеет.

Но сладостная мысль о том, что он почти всемогущ, иногда его посещала. Мимолётно мелькала, подобно искорке небесной на прозрачном небосводе либо порыву ветра, пытающегося играть на могучих ветках дуба, словно на гуслях сказителя.

Было такое… Мнилось ему иной раз, что в силах он – смиренный инок, родом из смердов, волею Божьей попавший в Божью обитель и постигший грамоту сию чудотворную, – низвергать поганых кумиров с их грозных капищ и насаждать новых, невиданных доселе, ещё более страшных. Боязливого делать храбрецом, а худородного возводить в княжеское достоинство. Скупого делать даровитым, а грязного всемерно обелять…

Пергамент стерпит всё, а вот грядущие за нами люди станут ли терпеливо сносить лжесвидетельство? Вообразить можно всякое, но достойно ли это рук и ума смиренного летописца?..

«Ни за что, Господи… Уж коли дал Ты мне малую толику времени для труда сего праведного на грешной земле, я его свершу. Сыщу я достойное место и для лихих времён, и для грозных событий… Ибо лукавить – грех, молчать – постыдно.

Иной раз задумаешься над трудом сим – и кольнёт под самое сердце: достоин ли? Чем проявил себя на стезе этой достославной нынче, чем проявишь в грядущем? Свирепые ли события ожидают нас либо многострадальные края эти наконец обретут желанный покой и отдохновение от бранных будней? Не угождать правителям надобно, а свет правды русской нести, всемерно пытаясь отделить зёрна от плевел. А на это способен лишь тот, кто чист и душой, и помыслами.

Первозданную чистоту минувшего донести потомкам нашим неспособно, коль душа несущего их запятнана чем-то. А чистоту душе может придать только обращение ко Всевышнему.

Приступим, помолясь…

„Аз есмь смиренный инок Афанасий Киево-Печерской обители, веду печальное повествование о прошлом и нынешнем великого русского града Киева, его прошлых и нынешних великих правителей…“»

1

Великий князь киевский Мстислав Романович (Старый, Добрый) был человеком честным и разумным. Разменяв седьмой десяток лет, полюбил он оглядывать взором прошедшее, дабы найти утешение в своих деяниях во славу отчины, но… не находил. Огорчался неимоверно, потому что считал всё бывшее – серым и пустым, как осенний лес в непогоду.

Тогда стал он обращаться к Богу, ища ответы на вопросы, обращался искренне – душой и сердцем. А чтобы молитва доходила быстрее, чтобы Всевышний увидел его удручённое состояние и ответил ему, стал одеваться не в яркие одежды из багряницы и рытого бархата, а в чёрные, холщовые, всё более походя на чернеца. Всяческих украшений, коими хвастали другие, перестал признавать, носил только золотой крест и серебряные иконки на груди.

Много времени проводил не на охоте, не на пиру и даже не за государственными делами, а в дневных и ночных бдениях у иконостаса.

С недавних пор княжеское недовольство стало вызывать многое: громкий, радостный смех, звонкие голоса, рассуждения и разговоры не о вышнем.

Перестала нравиться и роспись княжеских палат – всё мирское: охоты, походы… Благоговение вызывал только резной трон, тот самый – мономаховский.

Трезво и честно оценивая прошлое, Мстислав Романович понимал, что никакого подвига в жизни своей не совершил, для отчины ничего путного не сделал.

Но потом вспомнил битву с половцами при Хороле и повеселел, в ней он был вторым военачальником после Святослава Всеволодовича Черниговского.

Ничего удивительного: состав войска русичей стал союзным, в него вошли даже черниговские Ольговичи. И это наглядно показывало, насколько половцы сделались опасными, но и насколько способны быть могучими русичи при объединении.

Степных лиходеев хана Кончака разбили наголову…

А поход на Галич, закончившийся поражением угров? В той битве стрела супротивника вонзилась ему в бедро, сделав князя хромым навсегда.

Нет, для земли Русской он всё-таки успел кое-что сотворить.

Теперь вот мать городов русских Киев под ним, правда, ненадёжно: Удатный привёл, Удатный и отвести сможет…

Но ведь – великое княжение! И пусть от того прошлого великого уже ничего не осталось, но – Киев!

И Мстислав Старый, Добрый стал думать о Киеве.

2

…Тень великого русского града ещё была, но крупицы уважения к его прошлому, почитай, ни у кого уже не оставалось.

Повсеместное стремление князей, даже самых захудалых родов, хоть немного посидеть на киевском столе привело к тому, что город со славным прошлым стал местом сражений своих со своими.

Зачастую претенденты приводили с собой то ляхов, то скандинавов, то венгров, то половцев, а те не щадили никого и ничего.

Завоевав город, вели себя, как в завоёванном городе. Разнеженных и разжиревших за благополучное время киян грабили, били, жгли, насиловали, сотнями уводили в неволю.

Постепенно житьё в Киеве стало опасным и люди его покидали. Обозами или в одиночку брели обречённо туда, где было сытно, вольготно, где никто не станет угрожать твоей жизни – во Владимир и Рязань, Ростов и Ярославль.

Безопасность княжества всегда определялась авторитетом правителя, и если он теряется, то всяк норовит откусить хоть чуток.

От прежнего великого Киевского княжества не осталось и следа, а сам город, опустевший и разорённый, по-прежнему – гордо – глядел в прозрачные днепровские воды куполами церквушек и соборов.

Это всё, что ему ныне осталось…

А ведь было когда-то, было!

Золотым веком называли правление Владимира Красное Солнышко, Крестителя Руси, сделавшего свою вотчину державой европейского значения. И не на словах, а на деле.

Из Киева православие начало своё победное шествие. Здесь была основана митрополия, до 1299 года остававшаяся высшей церковной властью на всей Руси. И первый каменный храм на Русской земле – Десятинную церковь – заложили в Киеве через два года после Крещения, в 990 году.

…Тяжко и глубоко вздыхал великий князь Мстислав Романович.

И было о чём.

Соперником Константинополя звали немецкие люди Киев-град!

Да, когда-то… Когда-то он был набольшим русским городом, остальные уступали ему во всём.

Елеем на душу лились такие воспоминания…

Но теперь что в них проку?

Дважды Андрей Боголюбский наносил смертельные удары по Киеву как столице Руси.

Во-первых, именно он перенёс великокняжеский престол из Киева в северный Владимир.

Во-вторых, чтобы принизить и ослабить, взял град первоправославный «на щит», пожёг и пограбил.

Случилось это в 1169 году.

«Святой благоверный князь Андрей», как его именуют в «Житии», «князь-молитвенник», в коем сочеталась воинская доблесть с миролюбием и милосердием, организовал масштабный разбойный налёт, который возглавил его сын Мстислав и опытный суздальский воевода Борис Жидиславич. Разумеется, в разорении города участвовали дикие половцы, берендеи, прочая нечисть, прости Господи!..

И ведь кто разорял Киев – родичи, двоюродные братья тогдашнего киевского князя Мстислава Изяславича – Рюрик, Давыд, Мстислав Храбрый; Всеволод Большое Гнездо, как же без него, ведь он брат князя Андрея; Ольговичи, ну да они всегда были врагами Мстиславичей, князья Олег и Игорь Святославичи (Игорь – герой «Слова о полку Игореве»!).

О нём несколько слов отдельно. В рассказах русских летописей поход князя Игоря в половецкие степи изложен подробно, перекликаясь со «Словом…», но в них есть то, чего на страницах самого произведения не наблюдается. А именно – приводятся слова Игоря Святославича после его пленения половцами, он увидел, как сражается со степняками его брат Всеволод, и стал просить у Бога смерти, чтобы не видеть его (брата) гибели.

«Вспомнил я грехи свои перед Богом, сколько убийств я сотворил в земле христианской, когда взял на щит город Глебов у Переяславля…»

Поход в половецкие степи был организован бездарно. Разведка не сработала никак, битву русские князья проиграли заранее. «Слово о полку Игореве» – гениальное произведение о том, как не надо «ополчаться» на врага внешнего.

Продолжение слов Игоря Святославича является наглядной иллюстрацией отвлечённого понятия «междоусобные войны русичей».

«Тогда немало зла приняли безвинные христиане, разлучаемые отец с детьми своими, брат с братом, друг с другом своим, жёны с мужьями своими и дочери с матерями своими, а подруга с подругой своей. И всё было сметено пленом и бывшей тогда скорбью. Живые мёртвым завидовали, а мёртвые радовались, ибо, как мученики, святым огнём от жизни этой приняли испытание. Старцы умерщвлялись, юноши же лютые и тяжёлые раны принимали, мужей же отделяли одного от другого и рассекали на части, жён же оскверняли. И то всё сотворил я…»

3

Для чего же в 1169 году был захвачен и разорён Киев?

Всё предельно просто: чем сильнее подорван авторитет Киева, его могущество, тем ярче воссияет звезда нового великокняжеского Владимира.

Союз одиннадцати князей штурмом взял город. Два дня грабили Гору и Подол, монастыри и храмы.

В Игнатьевской летописи прописано так: «Церкви горели, христиан убивали, други вязали, жён вели в полон, разлучая со своими мужьями, младенцы рыдали, смотря на матерей своих. Взяли множество богатства, церкви обнажили, сорвали с них иконы, и ризы, и колоколы, взяли книги, всё вынесли смольяне, и суздальцы, и черниговцы, и Ольгова дружина».

Андрей Боголюбский ещё и неслыханно унизил киевский стол. Впервые в русской истории, овладев городом, сам не стал им править, а отдал младшему брату Глебу Юрьевичу Переяславскому.

Так Владимир стал распоряжаться киевским княжением, которое враз перестало быть великим по своей сути.

Участвовал в походе и организатор следующего, неслыханного по масштабам и варварству разгрома Киева 1203 года, овручский князь Рюрик Ростиславич. Видимо, боголюбовские «ратные бдения» послужили для него великим примером в борьбе за власть и долгие годы не давали покоя.

Несколько раз смертельно обиженный в межусобных схватках, в том числе и за по-прежнему привлекательный киевский стол, Рюрик Ростиславич решился силой завладеть вожделенным и призвал в союзники половцев Кончака.

Город в очередной раз подвергся жестокому испытанию. Ограбили крупнейшие храмы: Десятинную церковь, Софийский собор, все монастыри. Монахов и монахинь, священников и жён их увели в рабство, предварительно отобрав старых и увечных, которых умертвили за ненадобностью.

А безбожные берендеи пожгли Киево-Печерский монастырь.

…Ругался и поминал лукавого Мстислав Романович, шептал слова проклятий…

…Вздыхал горестно великий князь киевский. И было о чём. Не ко времени захирел великий торговый путь «из варяг в греки». Не ко времени случилась и княжеская чехарда, продолжавшаяся до 1212 года. Именно в этом году его двоюродный брат Мстислав Удатный, воспользовавшись кончиной могущественного Всеволода Большое Гнездо, в союзе со смолянами посадил на киевское княжение Ингваря Ярославича Луцкого.

Недолгим было то княжение. После его кончины правителем Киева судил Господь наконец-то Мстиславу Романовичу, сыну смоленского князя Романа Ростиславича.

Кстати говоря, организатор киевского разгрома 1203 года Рюрик Ростиславич – его ближайший родственник – стрый[5].

Все переплелись в княжеских династиях – злодеи и доброделатели, одни строили и развивали города многие годы, другие их рушили в считаные дни. И даже это им прощалось, князья – хранители и печальники земли Русской. Но Андрея Боголюбского всё же настигла Божья кара в виде боярского заговора 1174 года, а вот стрый Мстислава Романовича не понёс никакой ответственности за злодеяния. Без стола княжеского, в том числе киевского, который он занимал три раза подряд, не оставался.

Рюрик Ростиславич жил сытно и умер тихо, правя Черниговом; почил в один год с великим князем владимирским Всеволодом Юрьевичем.

Мстислав Романович горько усмехнулся: «Это верно. Князья отвечают за многое, потому многое им дано».

– Бог нам судья! – сказал вслух и перекрестился.

4

Одиннадцатый год правит он в Киеве. Княжество хоть изрядно урезано, но, слава Господу, пребывает в спокойствии. Порубежники выказывают уважение…

Тут киевский князь встрепенулся, вспомнив: «Кроме него, почитающего себя володетелем Волыни и Галича!» – и скрипнул зубами.

О, как Мстислав Романович ненавидел своего двоюродного брата Мстислава Мстиславича! Ненавидел его удачливость, могущество и популярность среди воинского сословия. Ненавидел и за то, что усадил его, грешного, на киевское княжение.

«Погоди-тко, – мстительно думал он, – придёт время, грядёт вражина, который и тебе станет не по зубам. Тогда все узрят, чего ты на самом деле весишь».

Таким мыслям совсем недавно появилось основание.

Дело в том, что накануне прибыл гонец от ростовского воеводы Александра Леонтьевича Поповича, удалой витязь Тимоня Рязанец, привёз киевскому воеводе Ивану Дмитриевичу грамоту, в которой оговаривалась новая военная угроза из Дикого поля, имя которой «монголы». Но его вездесущий воевода уже и сам имел такие сведения, а сообщение из Ростова только подтверждало их.

«Вот и дельце появилось стоящее, ратное! Эка теперь половцы пляшут! Котян небось уже у зятя своего – жалобщиком. Поганое племя! Теперь пождём известий от Удатного, что скажет. Ему в любом случае понадобится слово великого киевского князя, как бы не кочевряжился».

Стукнула дверь. В княжеские покои, поклонившись, вошёл воевода Иван Дмитриевич.

Это был человек средних лет с волевым лицом. На чисто выбритый подбородок широкой подковой опускались чёрные усы, уже слегка тронутые сединой. Взгляд карих глаз открыт и смел.

Мстислав Романович ценил воеводу и знал, что служит он не за страх, а за совесть; Иван Дмитриевич искренне любит родной город, потому никогда не предаст ни его, ни его правителя.

– Великий князь! Галицкий Мстислав прислал гонцом Яруна Половчанина. Велишь впустить?

– Невелика птица, – грозно ответствовал князь, – пождёт василиск половецкий.

Жестом позвал подойти ближе и, обречённо вздохнув, сказал:

– И не лежит душа моя к твоему скорому отбытию в далёкие края, но необходимость такова, что ехать тебе во Владимирское княжество, в сам его стольный град Владимир. Отвезёшь Юрию Всеволодовичу мою грамотку.

Увидев в глазах воеводы глубокое сомнение, добавил:

– Знаю, Иван Дмитриевич, что скажешь: мол, я здесь надобен, а великому князю блажь дала в голову…

Жестом остановил возмущение верного слуги.

– Не пытайся сказать, что иначе мыслишь, не рушь в моих очах правдивости своей… Ты и в Киеве надобен, и во Владимир посылаю именно тебя: стало быть, там ты первоначально незаменим. Было бы тебя, воевода, двое, возблагодарил бы я Господа нашего за дар сей. Но ты един. Посему внимай прилежно.

Он подошёл к небольшому резному столику, на котором стояли сулеи с вином и братины с мёдом, налил в чашу мёда и поднёс Ивану Дмитриевичу.

– На доброе здоровье! – сказал при этом. – По первости обскажи там, что опасность грозит не только нашим землям – залесским тоже, ежели что, несдобровать. Попытайся убедить в этом князя владимирского.

Он, как и все предыдущие и последующие киевские князья, избегал владимирских князей называть «великими».

– От себя добавь, что здесь видел, добавь к тому, что сам ведаешь, не таись. О его могуществе обмолвись ненароком, мол, у нас толкового полководца и настоящего вождя нету, да и войска, подобного его суздальцам, недостача, – поборов внутреннее сопротивление, добавил Мстислав Романович.

– Не шибко ли мы, великий князь, возносим залесских? – не страшась княжеского гнева за возражение, спросил Иван Дмитриевич. – Сами возросли в сражениях и невзгодах… Да и рука на врага тяжела.

– А ты твёрдо знаешь, что движется на нас? – пытливо спросил Мстислав Романович. – Откуда? Сколько? Чего хотят? На что рассчитывают?

– Знаю, – твёрдо ответил воевода. – За то ты меня и держишь у десницы своей, великий князь.

– А я не уверен… Нет, не в тебе, ты Киеву служишь прилежно, то ведомо всем. Меня страшит Господня немилость, и покарает нас Всевышний так, как не карал ещё никогда. За гордыню и жадность, мздоимство и попрание веры православной! – Он стукнул кулаком по столу. – За то, что из людей мы превращаемся в рогатое стадо. Таков наш Киев нынче, Ваня. Лихо степное поглотит нас.

Он торопливо налил мёд себе в чашу и выпил залпом.

Сел в кресло, уткнулся затылком в спинку, отдышался.

– Крику и воплей в нас много, а умения воевать недостаёт… Далее. Испроси у князя дозволения и встреться с другом своим Олёшей Поповичем. И передай ему слово моё…

На недоумевающий взгляд Ивана Дмитриевича великий князь ответил:

– Думаешь, я и вовсе в бдениях у иконостаса весь ум свой растерял и ведать ничего не ведаю? Ведаю. Про дружину русских витязей и про то, что и ты в дружине той состоишь. То доброе дело для всей Руси. В Европе всякие засранцы объединяются в рыцарские ордена и пугают смердов крестом на спине, бахвалятся не в меру да безоружных режут с восторгом. Наши витязи гораздо опасней и умением, и молчанием…

Воевода Иван Дмитриевич почтительно склонил голову перед великим князем киевским. А тот продолжил:

– Передай Олёше, что жду его со всей дружиной витязей… Нам нужна будет разведка по всей степи, и твоих людей попросту не хватит. Да и подмогти нашим ратникам не грех. Сберётся много, а толку – чуть. Пусть послужат витязи – не мне, не Киеву, а всей Руси. Грядёт бедствие на неё, ох грядет! Я чаю, что слово великого князя киевского для Олёши – не пустяк.

– Слову твоему он внемлет, – искренне отвечал воевода.

– Возьми десяток верных людей и поспешай… Мало, понимаю, путь не близок, но боюсь, что людишки-то верные мне здесь могут понадобиться. А эту половецкую погань – Яруна – я подержу в сенях. Чаю, он тоже после Киева наряжен во Владимир…

Дивный град Владимир

«Настоящая жемчужина Руси Залесской! – восклицал владимирский летописец Павел. – Ежели на юго-западе русских земель главенствующую роль играл Киев, то северо-восток украшал дивный град Владимир».

Киевские названия у местных пригородных речек: Лыбедь, Ирпень, Почайна – появились оттого, что сюда переселялось множество людей как из раздираемого усобицами Приднепровья, так и из самого Киева.

Строитель городов Юрий Долгорукий, желая подтвердить всё возрастающее значение города Владимира, повелел на самой высокой точке края южных склонов городской горы к западу от крепости Мономаха поставить новый княжеский дворец с белокаменной церковью Георгия Победоносца.

Случилось это в год 1157 – год кончины Юрия Владимировича, так что храм покровителя высокого княжеского рода вполне мог сойти ему добрым памятником.

Князь Андрей Боголюбский истово любил град Владимир, безмерно украшал его и «устраивал». Появляются новые крепостные валы, которые защищают новостроения – к западу и востоку от крепости Мономаха, – Средний (Печерний) город, у подножия которого Волжские ворота с выходом на клязьминскую пристань.

Успенский собор – одна из главных достопримечательностей города – заложен в 1158 году, находился при въезде и олицетворял собой всё возрастающую силу и мощь города, его «молитвенную крепость».

Князь Всеволод Юрьевич продолжил дело брата. Он умножил великолепие города. При нём княжеский двор перенесли в Средний город и поставили его с южного краю, рядом с двором епископа. Здесь же в конце XII века соорудили пышный каменный дворец с придворным Дмитриевским собором. Мастера построили каменную стену владимирского детинца с боевыми воротами, ограждающую княжеско-епископскую резиденцию от самого града. Тогда же на юго-восточном углу Среднего города основывается княжеский Рождественский монастырь с белокаменным собором, образующий как бы вторую внутреннюю крепость. В северную часть Среднего города, куда обращались грозные боевые стены детинца, переводят владимирское купище, где наследник Всеволода князь Константин построил в 1218 году небольшую церковь Воздвижения.

1

Небольшой конный отряд остановился на высоком холме.

– Ну, слава Тебе, Господи! – сказал старший, это был киевский воевода Иван Дмитриевич.

Все сняли островерхие шеломы и размашисто перекрестились на церковные купола, обозначившиеся на горизонте.

Стоял небольшой морозец, при котором воздух всегда чист и прозрачен, а снежная корка сочно хрустит под ногами.

Стольный град Владимир отсюда хорошо просматривался. Круглые и покатые кровли боярских теремов чередовались с башнями колоколен, монастырскими стенами, жёлтыми луковичками церквей.

Особенно выделялись пять золотых куполов собора Успения Пресвятой Богородицы и одноглавый, мощный – Святого Дмитрия: любимые храмы Андрея Боголюбского и Всеволода Большое Гнездо.

Иван Дмитриевич и ранее бывал во Владимире, сопровождая Мстислава Старого на вокняжение Юрия Всеволодовича в 1218 году, случившееся сразу после кончины его старшего брата Константина.

Тогда воевода впервые поразился писаной красотой новой столицы Руси, поразился невиданному преображению её Северо-Восточного края.

Тогда же познакомился и сдружился с Александром Поповичем, Добрыней Златым Поясом, Тимоней Рязанцем, многими другими северными витязями.

«Если бы всё зависело только от воевод, – думал Иван Дмитриевич, – то русские княжества, ныне разрозненные, а подчас и враждебные одно другому, давно превратились в единое государство – сильное и крепкое. И вот тогда всякие литвины, угры, немцы или ляхи устали бы бегать к нам на поклон».

Город Владимир виделся ему вновь образованным центром такого соединения, а потому был приятен и мил сердцу и очень напоминал родной Киев, по образу и подобию которого он и был сотворён.

Сейчас стены, валы и рвы засыпало снегом, но и это нравилось суровому воеводе, потому что придавало какое-то дополнительное обаяние всей открывающейся картине великого города, расположенного на нескольких холмах.

Зазвонили колокола на звоннице пригородного Воскресенского монастыря, который лежал справа по дороге, на крутом берегу Клязьмы-реки, словно приветствуя киян.

Им согласно стали вторить колокола Рождественского монастыря, церковь Воздвижения, церковь Спаса в Новом городе, другие владимирские храмы.

– Сколь дивен сделался ныне стольный град Владимир! – с восхищением, но и печально сказал Иван Дмитриевич. – Каким стал!

Будучи природным киянином, он с пронзающей болью воспринимал постепенное низложение, разорение и унижение родного города; ненавидел его бездарных правителей, за алчность свою и властолюбие растерявших то, что было завещано истинными создателями и радетелями земли Русской.

– Гриша, – позвал десятника, – а ты знаешь, что у них здесь и речушка есть по имени Лыбедь, и ворота, к которым сейчас едем, называются Золотыми?

– Совсем как у нас, – улыбнулся Гриша, – только холодно…

2

За городом начиналась снежная заваруха.

У Золотых ворот толпились любопытные посадские люди.

Киян встречал владимирский воевода Еремей Глебович, которого Иван Дмитриевич лично ещё не знал, но был наслышан о нём. Говорили, что он способен думать не только о силе удара меча или стрелы, но о тактике и стратегии боя.

Спешились.

Владимирские дружинники обступили вновь прибывших. Шумно приветствовали друг друга.

Находились прежние знакомцы.

Воеводы обнялись.

– Наслышан, наслышан, Еремей Глебович, о твоём походе на булгар! Крепко вы со Святославом Всеволодовичем отмстили за города свои, знатную острастку дали, а сколь христиан освободили…

– Вложили булгарам так, что в другой раз подумают, идти на нас или погодить.

– Пока слабы, пока станут сидеть, не трогая окраин русских.

– Это знамо, но какой-никакой порукой стало перемирие, которое указал великий князь Юрий Всеволодович, на целых шесть лет.

– Нехристи легко дают согласие мириться, затем так же легко нарушают его, тебе ли не знать?

– То верно… Бесермены до конца честными даже со своими редко бывают. С чем припожаловал?

Воевода одобрительно посмотрел на своих дружинников, которые дружески беседовали с владимирскими, и ответил:

– Хорош враг, повадки и приёмы которого ведомы. А вот у наших рубежей, Еремей Глебович, незнамая беда объявилась. Имя ей – монголы.

– Слыхивали, Иван Дмитриевич, – понимающе кивнул воевода. – Великий князь уже справлялся о тебе, сам меня вперёд выслал.

3

Великий князь владимирский принял киевского воеводу в думной палате.

Кроме ближних воевод Еремея Глебовича и Петра Ослядюковича, князя юрьевского Святослава Всеволодовича, был ещё Владимирский епископ Симон – многолетний друг и духовный наставник Юрия Всеволодовича.

Соблюдая чинный устав приветствия, передавали дары киевские: пять объёмистых книг в золотых переплётах с житиями святых, переписанные руками иноков Киево-Печерской лавры, золотые церковные чаши да золотые же украшения для великой княгини Агафьи Всеволодовны в драгоценной шкатулке, инкрустированной рубинами и адамантами. Великому князю – стальной панцирь с позолоченным нагрудником и плечами работы киевских оружейных мастеров.

– Поздорову ли наш брат великий князь киевский Мстислав Романович?

Владимирские князья, в отличие от киевских, не гнушались произнести «великий князь», особенно памятуя об истинном значении такого «величия».

– Слава Господу нашему, здоров, – отвечал с поклоном Иван Дмитриевич.

– Читали мы его грамоту, присланную с тобой, воевода.

Юрий Всеволодович сразу перешёл к делу.

– Читали, да, и она нас изрядно удивила…

– Чем же, государь?

– Мстислав Романович зовёт меня на княжеский совет в Киев? Как равного среди сильных? То есть великий владимирский князь свёрстан ко всем?

– Мнение великого князя, государь, мне неведомо – кто к кому свёрстан…

Юрий Всеволодович задумчиво накручивал прядь своих русых волос на указательный палец, что у него с детства служило признаком волнения и обязательно последующего за ним взрыва гнева.

– Ну и напрасно, воевода, – ответил он шёпотом, словно не слыша ответа. – Напрасно вы великого князя владимирского считаете равным себе! Никакой я не равный среди равных, так и передай Мстиславу Романовичу! Я – отец и володетель самого могущего русского княжества! Это мой дядя брал ваш Киев на щит, именно он сажал князей на киевский стол по своему разумению. И если там не хотят, чтобы это повторилось многажды, пусть ведут себя потише.

Иван Дмитриевич был в отчаянии.

– Государь…

– Молча слушай, воевода, – нетерпеливо осадил его великий князь, – не будь столь предерзостен.

Иван Дмитриевич посмотрел в глаза Еремея Глебовича и увидел в них поддержку, они говорили ему: «Терпи».

Стал терпеть.

– Единственное место, пригодное на Руси для созыва совета князей, – это Владимир! – продолжал греметь великий князь. – Столица Руси, её опора и оплот! Сюда зову я всех и, уж поверь, воевода, приму с честью, подобающей каждому!

Иван Дмитриевич смутно соображал, что вся его поездка окажется напрасной. Княжеский совет без Владимира, без авторитета его правителя? Уж не говоря о возможном сражении без сильного и хорошо организованного войска суздальцев.

– Государь, – почти простонал в отчаянии, – дозволь слово молвить?

Великий князь посмотрел на него с довольной усмешкой и милостиво разрешил.

– Государь, у киевского князя даже в мыслях не было сказать тебе нечто такое, что может оказаться тебе не по нраву. Ведь он полагал созвать у себя совет единственно потому, чтобы не беспокоить тебя, отягощённого огромными державными заботами, не ввергать в траты по приёму и содержанию княжеских свит, что непременно тащатся за князьями. Чем меньше сошка, тем больше пыли за ней прицепится.

Великий князь и его брат Святослав искренне и дружно рассмеялись.

– Каково сказал, а? – восторгался Юрий Всеволодович. – Уморил…

Все вздохнули с облегчением.

– Не обеднеем, поверь, воевода, – просмеявшись, ответствовал Юрий Всеволодович. – Град наш великий торговлей богатеет со многими краинами заморскими, кои южнорусским владетелям и присниться не могут. Так вот, им, князьям без княжеств, ещё и на дары всемерно будет.

– Государь, – продолжил воевода, развивая успех. – Я в точности передам все твои слова Мстиславу Романовичу и уверен, что он поступит должным образом, дабы с тобой, великий князь, быть в полном добре и согласии…

Немного подумал, словно решаясь, говорить или нет, всё-таки сказал, но почти шёпотом:

– Наш-то князь ещё ничего, но половецкий Котян так перепугал своего зятя, что тот заметался по всем южным княжествам, как буйвол перед закланием.

Теперь смеялись все, долго и от души, ведая про великую нелюбовь Юрия Всеволодовича к Мстиславу Удатному.

Сквозь приступ смеха великий князь пробормотал:

– Удатный-то князь ныне будет скакать удатно, спасаясь от каких-то никем не виданных степных бродяг…

Утерев бороду, сел в княжеское кресло и серьёзно сказал:

– Твой князь, Иван Дмитриевич, тоже хорош. Присылает своего лучшего воеводу, заранее чуя опасность, которая, быть может, ему пригрезилась. А коли не пригрезилась и воевода надобен станет именно там? Посыльных нехватка? Скажи, я своих выделю.

– Может статься, и пригрезилась, государь, – ответил воевода, – но если дозволишь…

Юрий Всеволодович кивнул величаво.

– Но паника порубежная велика. Половцы куренями идут к нам, с волами своими и кибитками. Воины в полном вооружении спасаются на нашей стороне. Уж не ведаю, государь, что их могло так смертельно перепугать.

Великий князь немного подумал, потом спросил Святослава:

– Как мыслишь, брате, могут ли монголы быть сильнее и сплочённей наших извечных недругов булгар?

Пышно разодетый в богатые цветные одежды Святослав, высокий и крепкий, очень похожий на Юрия, отвечал:

– Думаю, навряд… Они стали заливать деревянные постройки ещё до того, как на них вспыхнул огонь. Теперь пожара точно не случится, а замятня долгонько не рассеется.

– Ты знаешь, воевода, что такое курсыбаи, казанчии, башкорты?

– Это нечто у булгарских вояк, государь?

– Именно! Это и военная опора ихнего хана, и постоянное войско, и постоянная конница… Подчёркиваю, постоянная! Они прекрасно организованы, вооружены несравненно…

Он хитро прищурился и с видимым удовольствием добавил:

– Но вот мы недавно лупили их и в хвост и в гриву и к послушанию привели. То-то!

– Наслышаны в Киеве и об этом, государь, – смиренно отвечал Иван Дмитриевич.

Великий князь величаво встал со своего трона и несколько раз в задумчивости прошёлся взад-вперёд по палате.

Потом повернулся к киевскому воеводе.

– А ежели у монголов и вовсе нет желания лезть в драку с русичами? Они ж не совсем безумны с малыми силами такую краину воевать? Думаю, не станут. Либо нужен им будет ох какой повод, чтобы самим наброситься…

Воздел руки кверху, сжав в кулаки, и выкрикнул:

– Господи Боже ты мой! Нужны им половцы – отдайте! Каждый второй русич пострадал от этого клятого племени, так или иначе. Да пусть в аду они горят, чтобы я вступался за них! Чтоб их мор охватил и кони все попадали в бессилии! Никакого желования у меня к ним нет и быть не может. А совет… нет, ну надо же, – опять вспомнилось ему, – меня звать как равного. И это в то время, когда Владимир силён и цветущ, а Киев хиреет и гаснет. Что скажешь, воевода?

– Киев ныне не тот, в этом ты прав, государь, – печально подтвердил Иван Дмитриевич. – Потому как им желал володеть всякий, не стало у Киева династии правящей. Иноземцы зарились, паписты одолевали. Разоряли и грабили его бессчётное количество раз. Бедный мой Киев! Бедный мой Днепр! А что со святой обителью станется? Не защиту для подлых степняков молим мы, а оборону для матери городов русских. Случись беда – и нам самим не выстоять, а на помощь никто не придёт. А ежели и придут, то будут больше сводить старые счёты и враждовать, даже пред ликом злой опасности. Ты – великий, государь! Ты должен главенствовать!

– Поразительны слова твои, воевода, но они мне по душе. Неужли князья, как и прежде, каждый в свою сторону гнёт, невзирая на общее благо? Дядя мой Андрей ушёл оттуда, чтобы здесь вести дела иначе, в надежде, что распри повсеместно стихнут. Мол, будет у Руси новая столица и всё в ней станет по-новому. Не стало?

– Нет, государь, там всяк сам по себе. И более всех Мстислав Мстиславич. Мыслит всё обустроить по-своему. А сие не к добру приведёт Русь.

Великий князь непререкаемым жестом пригласил воеводу сесть на скамью.

– Сядь, я велю! Мы ведь через друга твоего Олёшу Поповича да Еремея Глебовича давно осведомлены о монголах. Покуда ничего тревожного. А отчего всамделишно сполох случился? Половцы?

– Они менее всего. Государь, я ведь тоже старый воин и не раз в половецкие вежи заглядывал. Мы всегда с ними воевали, и, согласись, государь, победы наши давались потом и кровью. Этих идолопоклонников иной раз одолеть было невмоготу, аж напрягаться всемерно приходилось.

Юрий Всеволодович кивком согласился.

– Монголы же побили их, как малых детей. Даже не побили, а высекли и пожурили, мол, больше так не делайте. Вот и весь сказ. Плохо, что не ведаем мы, кто они такие и какова истинная цель их прихода в нашу сторону.

– И всё же вступаться за половцев неразумно. Я понимаю, что Удатный – зять котяновский. Брат мой Ярослав тоже был женат на половчанке, дочери того же Юрия Кончаковича, убитого монголами. Но сие не означает, что я должен класть русские головы во спасение половецких. А коли у Галицкого снова руки зачесались, заодно и меч стал ржавчиной покрываться, пусть вынимает его да ступает в заступу тестя своего, возвращает ему стада и земли. А я знаю хитроумную тактику грязных степняков и скажу так: не удивлюсь, коль что-то пойдёт не так в сече, они мигом струсят и либо побегут, либо повернут оружие против союзников… Возможно и то и другое. Так что мои суздальцы и владимирцы половцам не заступники.

С этими словами он поднялся с престола.

Встали и все присутствующие.

– Закажем так: коль враги станут угрожать Киеву, я пришлю в подмогу ростовский полк моего племянника Василько. И в этом торжественно клянусь перед лицом Господа нашего в присутствии владыки.

Он широко перекрестился, следом за ним и все присутствующие осенили себя крестным знамением.

Епископ Симон торжественно благословил великого князя владимирского.

– На совет не поеду, – продолжил Юрий Всеволодович, – здесь дел много, поход против ливонцев предстоит, досадили, клятые, – прут и прут! А ведь перед ликом Господа обещались далее прусских рубежей не хаживать. Так-то латинцам давать веру. Пора бы этим клятвопреступникам дать укорот…

Он даже кулаком погрозил в сторону запада.

– О решении совета меня известишь немедля. Уразумел?

– Да, государь, – задумчиво ответил киянин. – Но совет без тебя – не совет.

– Иван Дмитриевич, пойдёшь ли ко мне служить? – прищурившись, вдруг спросил Юрий Всеволодович. – Еремей Глебович за тебя ратует, да и я наслышан о твоей воинской безупречности и способностях стратига.

– Это великая честь, государь, – услышал в ответ, – служить сильному и славному Владимиру! Но дозволь ныне довести до конца киевские дела?

– Достойный ответ достойного мужа, – согласился великий князь.

И будто вспомнив только что, сказал:

– Ежели схочешь увидеть знакомца своего Олёшу Поповича, так он здесь, я приказал известить. Хоть и не люб он мне за прежние злодеяния, но витязя лучше на Руси я не ведаю.

4

Вскоре после отъезда Ивана Дмитриевича в стольный Владимир прискакал воевода Ярун с сотней воинов галицкого князя.

Взбешённый пренебрежением князя киевского, он надеялся, что во Владимире ему окажут должный почёт.

Да не тут-то было! Забыл половчанин об участии Мстислава Удатного и своём собственном в подлой и кровавой Липицкой резне. Забыл, сколько суздальцев побил в битве, а паче того, добивая раненых.

Посланцев галицкого князя в город не пустили, пришлось располагаться в посаде у берега Клязьмы.

А чужаков здесь не любили.

Галичане даже внешне не походили на своих, ни одеждой, ни обликом – брили бороду, оставляя висячие усы, – ни вооружением, которое у них было ляшским и угорским.

Великий князь владимирский, посовещавшись с братьями Ярославом и Святославом, решили, что говорить с Яруном будет воевода.

Ни в первый, ни во второй день половчанина в детинец не пускали.

На третий день в избу, где он остановился, вошёл воевода Пётр Ослядюкович.

Молча взял грамоту из рук опешившего посланца, процедил сквозь зубы, что «тебе, Яруну, путь из Владимира чист, пока просим честью».

Озадаченным возвращался Ярун в Галич.

Радовало одно: живой и невредимый.

Поручение княжеское исполнил.

Мысленно он уже поведал князю, как едва не попал в темницу, стойко блюдя честь своего господина.

И мнилась ему золотая цепь на шею.

Княжьи распри

1

Любечский съезд русских князей 1097 года собирался ради сплочения против половцев, а киевский съезд великих и удельных князей 1223 года – объединения за половцев.

Это был тот самый редкий случай, когда звали всех – и непримиримых врагов, и верных друзей, но приехали только те, кто проникся чувством надвигающейся опасности. Проще говоря, те, кто имел с Диким полем пограничные рубежи.

Господин Великий Новгород сразу объявил, что его это не касается. Рязанцы отгородились своим «неустройством и неурядицами». Великий князь владимирский начисто не отказался, пообещав помочь только Киеву, да и то «в крайней нужде»…

Факты несогласия огорчительны, но совет и без того получался представительный, важный и многочисленный.

У Мстислава Мстиславича Галицкого было сильное войско, потому он всячески подчёркивал, что никак не «молодше» великих князей.

Обладая недюжинной эрудицией и кипучей энергией, живя в тот трагичный и противоречивый век, Мстислав Мстиславич и стал его абсолютным проявлением. Он был невероятно везуч, отсюда и прозвище Удатный, то есть везучий, удачливый. Доживя до пятидесяти лет и обретя наконец пристанище в Галицком княжестве, хотел гораздо большего – безграничной власти над всеми русскими землями.

Увидя в появлении монголов тот случай, который даст проявить все свои способности, он и силы потенциальных союзников рассматривал всего лишь как материал для стяжания личной славы и добычи.

Ни «да» ни «нет» великого владимирского князя Мстислав Удатный расценил как добрый знак, ибо участие Юрия Всеволодовича могло перечеркнуть все его усилия по созыву князей на совет и своё в нём главенство. Не смущало даже отсутствие опытного владимиро-суздальского войска.

Конечно, князь Мстислав хотел обезопасить границы русских владений, но не сами границы беспокоили его по-настоящему, а своё личное участие в этом благородном деле.

О помощи хану Котяну как таковой тоже не помышлял. Благодаря тестю он первым прознал о монгольской опасности, первым забил тревогу. Котян малоподвижен, в связи с возрастом лишён честолюбия. Того и гляди, проболтается о несметной добыче, могущей стать его, Мстиславовой, и только его добычей. А если к своей дружине и ополчению присовокупить Котяновых половцев, как раз и получится та сила, с которой не посмеют соперничать ни другие русские князья, ни монголы.

Только Котяна от командования надо отстранить, пусть сидит себе в Галиче с дочерью либо в своей причерноморской орде и ожидает вестей с поля брани. Главное, чтобы привёл своих конных лучников, и поболее…

Замятня-волнение, поднятое гонцами Мстислава Удатного, в первую очередь коснулась удельных галицко-волынских князей, они уже к началу просинца-января стали съезжаться к стольному граду.

Приехали князья: теребовльские, луцкие, берестьевские, перемышльские.

Даниил Волынский, во всём подвластный тестю, с братом Василько прибыл немного раньше.

Вассалам Мстислав Удатный изложил свою волю – «идти на брань со всем тщанием и бить пришельцев», подробно описав их злодеяния, а также всемерное хотение поработить русичей.

Удельники бурно выразили согласие идти на врага, а не ждать покуда грядет… Галичане и волынцы стали самыми ярыми поборниками брани.

Дальнейшие события покажут, что только по вине Мстислава Удатного южнорусские княжества окажутся втянутыми в боевые действия, которых вполне могли избежать.

Именно из-за его глупой лихости русские дружины почти десять дней преследовали ловко ускользающего противника, с каждым новым поприщем тяжелея, теряя боевой строй и сплочённость.

Именно Мстислав Удатный не пожелал соединить усилия по нанесению крепких ударов по врагу с другими русскими князьями, недооценил монгольскую мощь, потому что пренебрёг проведением тщательной разведки.

И наконец, Мстислав Мстиславич со своим зятем Даниилом Романовичем первыми из русских князей кинулись бежать с поля брани, повсеместно посеяв невообразимую панику, показав, что сражаться бесполезно.

Сначала они бросили свои полки на растерзание врагу. А потом их разбитые, рассеянные остатки лишили возможности спастись.

Мстислав Удатный, страшась за собственную жизнь, приказал спалить все лодьи якобы для того, чтобы враг не мог переправиться через Днепр, преследуя лично его.

Кстати говоря, переправляться на ту сторону, преследуя бежавших князей, монголы и не помышляли. А вот русские ратники были отданы жестокому врагу на истребление…

Но всё это случится позже.

2

Смоленское и Черниговское княжество по своей совместной территории превосходило даже Владимиро-Суздальское. Причем его черниговская часть на всём протяжении границы упиралась в половецкие владения… И всё же настроения в Смоленске и Чернигове были различными – от бурного желания вступить в бой до полного непонимания: зачем это надо? По числу удельных князей они превосходили всех – от северного Торопца до Путивля, потому их голоса стоили особенно дорого.

На призыв великого князя киевского и князя галицкого откликнулись, потому что речь шла о доселе невиданной опасности. Прибыли князья: Олег Курский, Михаил Переяславский – сыновец (племянник) князя черниговского Мстислава Святославича, Владимир Смоленский (Овручский), Мстислав Рыльский.

Удельники Киевского княжества приехали в свой стольный град сразу после призыва великого князя. Это были князья: дубровицкие, туровские, шумские, неговорские, несвижские, каневские, яновицкие.

Их позиция, несмотря на общность границ с половцами, была не воинственна. Всё объяснялось тем, что изначально киевский князь не доверял словам Мстислава Удатного, чувствуя подвох, считая все его призывы желанием стяжать свою личную славу за счёт других и отмстить пришельцам за тестя.

И хотя известие о неведомом враге беспокоило великого князя, он не считал угрозу неотвратимой. К тому же пока не было никаких признаков враждебных намерений противника.

«Степь – она и есть степь, – думал Мстислав Романович. – Были печенеги, их прогнали торки. Торков съели половцы. Теперь вместо половцев станут монголы. Нам-то что за печаль?»

К грядущему большому совету душа тоже не лежала, знал, что заводилой будет его двоюродный брат Мстислав Мстиславич.

Однако решил, что пришла пора дать зазнайке укорот.

Как-никак, а именно он, Мстислав Старый, Добрый володеет киевским столом…

К середине лютеня-февраля в Киеве собрались двадцать три князя. К этому добавим малые дружины каждого и многочисленные свиты у князей побогаче.

Это были все, кто должен был приехать, кроме великого князя владимирского. Решили начинать без него, сила складывалась и без того невиданная. Но все понимали, что разговоры предстоят непростые. А учитывая временами вспыхивающую взаимную неприязнь, склонить к единению будет возможно только при наличии весомых причин…

Так и получилось. Согласия не было.

Особенно ярко это проявилось на первых «сидениях», князья бесконечно лаялись, не заботясь о чинах и титулах. Вместо того чтобы обсуждать грядущий совместный поход, начинали высказывать прежние обиды, призывая друг друга в свидетели.

Доходило до потасовок.

Сбираясь вновь, клялись говорить о деле, но быстро переходили на воспоминания о неправедно захваченных землях, угнанном скоте, повешенных смердах.

Особенно яростные споры вынуждали призывать духовных лиц – настоятеля Софийского собора или старейшей на Руси Десятинной церкви, – ибо только святые отцы могли утихомирить спорящих.

Место Киевского митрополита, после смерти блаженного Матвея, до 1225 года оставалось незанятым, потому что не нашёлся священнослужитель, который по своей охоте, даже при великокняжеской поддержке, осмелился бы его занять.

Город тоже сотрясало. Отзвуки княжеской неприязни доходили до простых воинов, и те, не желая отставать от предводителей, тоже вели себя вызывающе… Слава Богу, обходилось без мечей – синяками и ссадинами. Да и дружинники киевского князя, возглавляемые решительным и дерзким Иваном Дмитриевичем, действовали быстро и без потаканий, невзирая на происхождение забияки, наводили строгий порядок.

Около месяца Киев гудел от княжеских пиров и свар, которыми пиры эти неизменно заканчивались.

Великокняжеская кухня не справлялась с приготовлением блюд, потому стали привлекать всех мясников, квасников, хлебников южного стольного града.

3

Вскоре в Киев прибыл Котян Сутоевич в сопровождении трёх сотен всадников. Не в пример Галичу, где он был пышно разодет в синий чекмень, подбитый соболем, и красные сафьяновые сапоги, расшитые жемчужными нитями, на княжеский совет оделся скромно. Весь его внешний облик был почти нищенским и немилосердно вопил: помогите, спасите!

Хан был в центральном зимовище своей орды, где многочисленные слуги собирали дары великие: очищали склады с рухлядью, камни-самоцветы по скотницам. Кони, верблюды, буйволы, коровы и овцы были согнаны на левый берег под бдительной охраной воинов и пастухов, которые только и ждали приказа, кому и куда перегонять.

Паромщики трудились целый день и ночь, переправляя через Днепр отборных жеребцов, прекрасных рабынь, меха, драгоценности, ткани, боевую справу, венецианские зеркала…

Всё это предназначалось русским князьям, дабы склонить их быстрее выступить против неведомых монголов.

Хан добра не жалел, рассуждая так: верну свои степи – наживу поболее, а не верну – всё и так достанется недругам.

Понимая, что даже этих даров, так же как авторитета Мстислава Удатного, может быть недостаточно, мудрый хан на крайний случай приберёг ещё две веские причины в свою пользу.

Во-первых, он приказал хану Бастыю и всем своим некрещёным подручным креститься в православную веру, ясно понимая, что для набожных русичей, в особенности великого князя киевского, это послужит весомым поступком для принятия окончательного решения.

А Бастый по приказу покрестится в любую веру, всё равно он, как и любой половец, истинно верует только в хана Тенгри и богиню Умай.

Во-вторых, Котян был готов поделиться с жадными урусами сведениями о монгольских схоронах с великой добычей. Сведения были туманны, строились на догадках и смутных показаниях монгольских пленных, под жестокими пытками поведавших о тайниках Лукоморья.

«Для почина сгодится, – думал хан, – лишь бы склонить к ополчению».

Памятуя о договоре с зятем, он злорадно ухмылялся, представляя лицо этого бахвала.

«Ему важна только добыча, а мне нужны мои степи».

Пока хан, одетый, как самый низкородный кошевой, ехал во дворец великого князя киевского на Горе, половецкие ханы помельче, коих расплодилось множество, уже обхаживали удельных князей, не жалея никаких даров, описывая монголов самыми чёрными красками.

Ещё Котян Сутоевич располагал самыми свежими данными о передвижении монголов, о набеге на Крым и о разграблении богатого приморского города Сугдеи.

Котян был из той половецкой верхушки, кому жители этого приморского города платили дань за охрану, к тому же в Сугдее находилось несколько его огромных складов с военной добычей, надо сказать, немалой, потому что копилась несколько лет и тщательно отбиралась.

Всё оказалось в руках монголов, а эти проклятые трусы, разжиревшие и обрюзгшие воины его орды, даже не попытались вступить в бой.

Фряжский гарнизон, числом более пяти тысяч шакалов-наёмников, отсиживался в крепости, на которую никто даже не покусился.

«Ничего, – холодея от ненависти, думал Котян, – поплатитесь за всё. Я уничтожу вас руками урусов».

4

Тон поначалу задавал великий князь киевский Мстислав Романович и был невероятно грозен.

– Пока я в Киеве – по эту сторону Русского[6] моря и реки Дунай никакому другому мечу, тем паче монгольскому, здесь махать не придётся! – гремел он. – И кто стрекотал, что они хотят нас воевать?

«Эка куда хватил! – поразились князья. – Аж на Дунай…»

– Ну, знаешь, – отвечал Мстислав Святославич Черниговский, полный, русоволосый, со смеющимися глазами, – неприятель к рубежам нашим подошёл не для того, чтобы в наше доброе здравие спеть и сплясать.

– Но ведь они половцев треклятых гонят, – заявил Андрей Туровский, зять великого киевского князя. – Или уже лезли через твои рубежи? Или сторожи твои задирали?

– Бог миловал! Который месяц валом валят простые половцы – пастухи, челядь да ремесленники, мы их определяем. Бывало, оружные переходили, так те сразу желают мечом послужить.

– Ныне всеобщая туга, – подтвердил Михаил Всеволодович Переяславский, широкоплечий зрелый муж с кудрявой чёрной бородой и пронзительным взглядом. – Никогда не полагал, что в степи так много простых половецких людей может проживать, думали, только оружные да конные там.

– Значит, никакого повода у черниговского князя для войны с монголами нет, – закончил свою мысль Андрей Туровский. – У великого князя киевского тоже никаких обид не нашлось. Так у кого их много?

– У галицкого князя, – ответил Олег Курский. – Его тестя монголы шибко забидели. А мы с Мстиславом союзны…

– Да, мы союзны, – подтвердил Александр Дубровицкий. – Это верно. Но я не слыхивал, что у нас есть союзнический ряд с половецким ханом Котяном.

После этих слов все зашумели, кто выражая согласие, кто – наоборот.

– Князья! Соратники мои!

Мстислав Удатный встал со скамьи, лёгким шагом вышел на середину и призывно поднял правую руку.

– Кто соратники, а кто не шибко, – раздался голос.

Вытянутое смуглое лицо Мстислава Мстиславича потемнело, борода – клинышком – аж вверх поползла. Усилием воли он подавил в себе нарастающий гнев, понимая, что ныне неуместно.

– Сейчас не о том судить надо, – сказал уверенно. – Время грядёт… Не мы, так Русь вспомянет об этом и решит, кто праведен, кто повинен. Мыслю, надобно хана Котяна послушать, он приехал недавно. Думаю, у него есть донесения от лазутчиков, где ныне располагаются монголы, что творить далее надумали…

Князья одобрительно зашумели.

Котян Сутоевич, войдя, поклонился всем разом, затем быстрым шагом направился к Мономахову трону, на котором с суровым лицом сидел Мстислав Романович.

– Великий князь!

Хан встал на колени и уткнулся лбом в дубовые доски пола.

– На тебя все орды половецкие уповают! Стань всем половецким людям отцом родным и помоги оборониться от недруга злого.

Киевский князь кивнул стоящим рядом князьям туровскому и дубровицкому. Они взяли тучного хана под локти и поставили на ноги.

– Говори толком, – велел Мстислав Романович. – Времени долбиться челом об пол ныне нету.

– Я и говорю толком, великий князь, – дрожащим голосом сказал половецкий владыка. – Напали безвинно на наши орды неисчислимые враги и безвинно посекли весь мой народ. За что страдают мои подданные?

Он посмотрел на сидящих князей недоумённым взглядом, словно вопрошая.

– А вот вам и наказание Господне грянуло за всё зло, что нам причинили за многие годы, – ответил Олег Курский. Его дружно поддержали другие князья.

– Мы вас бивали, вы нас в ответ, – продолжал хан Котян. – Но ныне – беда всеобщая: вчера злобные монголы, адово племя, отняли нашу землю, завтра отнимут вашу. Их полчища неисчислимы, они везде и всюду. Бьют неправедно и грабят… Вчера они посекли наших воинов, завтра побьют ваших…

После этих слов князья дружно запротестовали, мол, мы не половцы, чтобы врагу спину показывать.

– Ещё поглядим, кто кого бить станет.

– Это вы привыкли смердов грабить да над ранеными изгаляться.

– Худо стало, сразу к нам? А хорошо было – на нас?!

– Били вас, и поделом.

Котян Сутоевич даже голову вжал в плечи, явно не ожидая такого взрыва негодования и ненависти.

Мстислав Удатный вновь поднял руку, князья постепенно стихли.

– Я полагаю, опасность для наших рубежей велика, – сказал решительно. – Но, коли мы не пойдём в союзники к половцам, они вместе с монголами станут объединяться и опасность возрастёт во много крат!

– Захотят ли монголы с ними единиться? – воскликнул Владимир Рюрикович. – Уже изрядно побили их. А побитый союзник – наипачий враг!

– Пусть единятся! Будем разом бить и тех и других! Одни неведомы, других ведаем доподлинно! – с весёлым азартом прокричал Святослав Шумский.

– Великий хан хотя бы знает численность врага? – поддержал брата Изяслав Дорогобужский. – Каковы в бою? На что способны?

– Ничего не знает! – кричали князья. – Они были храбры на наши веси нападать да смердов неоружных резать.

– Да мы с вами давно уже не воюем, – оправдывался хан Котян. – Многие из нас стали православными. Убиенные невинно Юрий Кончакович и Данила Кобякович были истинно православными, упокой их душу, Господи!

Князья дружно перекрестились.

– И даже те, кто ещё не крещён, – вдохновенно продолжал хан, – в эти трудные для нас дни решили принять православие. Завтра в Печерском монастыре крестится хан Бастый со своими братьями и младшими ханами.

Мстислав Романович одобрительно посмотрел на хитрого половчанина, да и взгляды многих князей сделались теплее.

– Нас с вами Господь связал одной судьбой. Вы же знаете, что многие русские князья женаты на половчанках…

Хан Котян сделал паузу и рыдающе добавил:

– Мы ведь все родственники! Наши родные степи оказались под копытами коней пришельцев – это плохо. Но неужли вы думаете, что они просто так проскачут мимо ваших богатых уделов?

– На Господа уповаем, – отвечал великий князь киевский.

– И всё же, монголы каким числом? – переспросил князь дорогобужский.

– По данным моих прелагатаев, их более тридцати тысяч, – быстро ответил хан. – Но это ещё не точно. Я думаю, их тысяч пятьдесят, и никак не менее.

– Всего-то?! – воскликнул Мстислав Святославич Черниговский. – Что ж вы не сражались? Зачем бегали?

– Они напали внезапно, ночью. Сразу повыбили ханов, будто знали, где кто находится, обездвижили войско. Многие в панике бежали, многих пленили, остальных порезали…

– Надо думать, что кое-кто и на сторону безбожных монголов перебежал? Не так ли, Котян? – пытливо спросил Олег Курский.

Половецкий хан промолчал в ответ.

– Каковы они воины и откуда есть, нам поведает некий зрелый муж по имени Невзор, – объявил Мстислав Удатный, заранее зная, какую реакцию вызовет рассказ бывшего невольника. – Был он рабом в Гургандже хорезмийском, куда пришли ратники монгольского Чингиза хана.

Время для появления Невзора выбрал точно. После слезливых слов Котяна князья размякли, теперь их требовалось встряхнуть.

Робко озираясь по сторонам, в большую залу вошёл Невзор. Он никогда не видел сразу столько князей, столько блестящих доспехов и сверкающих драгоценными камнями рукоятей мечей, столько гордо посаженных голов и надменных взглядов.

– Это что за шиш-бродяжник? – раздался голос.

– Мстислав, ты где его подобрал, а? – насмешливо вопросил Мстислав Черниговский. – Из какого кышлага сбежал он от скота своего?

– Князья шуткуют, Невзорушка, – успокоил его Мстислав Удатный. – Настроение у них отменное… Но мы его сейчас им подпортим!

Он грозным взглядом обвёл всех поочерёдно, потом велел Невзору:

– Поведай нам, поведай свою историю, безо всяких разукрасок. Да не робей, здесь все свои.

«Кому-то, может статься, и свои, – подумал Невзор, – но только не мне».

В течение его рассказа настроение у князей менялось несколько раз. Многие сходили с лица, но тут же возвращались в прежнее состояние – природная спесь брала верх.

– Я чаю, сей рассказ для вас чем-то значим? – спросил Мстислав Удатный, когда Невзор удалился прочь. – Ныне понятно, что эти монголы – соглядатаи большой рати и отпускать их живыми не след?

– В этом мы с тобой согласны! – подтвердили князья. – Но дабы всуе не терзаться, потребно добре обдумать.

– Дорогие гости! – поднялся с трона Мстислав Романович. – Прошу пожаловать в трапезную – отведать яств и хмельного, чем Бог послал. Думаю, до завтрева нам всем хватит времени для размышлений и совещаний…

– А чтобы лучше думалось, – громко сказал хан Котян, – я привёз для вас, князья честные, великие дары: скот и наложниц, каменья драгоценные и меха, ткани заморские. Даже если вы урядите не помогать бедным половцам, пусть всё это останется вам на добрую память о моём несчастном народе.

И горько всхлипнул.

Это известие также оказало благотворное влияние, многие стали думать, что, ещё не выступив в поход, уже оказались с добычей. А кто знает, может, и битвы никакой не будет, а кочевники уйдут сами по себе, устрашась русской силы?

Да и не так уж много этих самых монголов, наших ратников гораздо более. А если к числу их присовокупить половцев? Пусть они уже пуганы, но всё ж воины…

А ежели изрядно пуганы, то не станут путаться под ногами.

5

Но и на этот раз согласия не последовало. Уже вовсю шествовал месяц капельник-март, а владетельные князья никак не могли договориться.

Мстислав Романович, осознавая опасность, исходящую от монголов, всё же склонялся к мысли, что нет надобности соглашаться на поход в союзе с исконным врагом за половецкие вежи: шатко это, да и союзник никудышный.

Мстислав Удатный горел желанием боя, который, судя по всему, сулил лёгкую славу и богатую добычу.

Мстислав Черниговский находился между двумя этими мнениями. Возможная выгода его радовала, но беспокоили тяготы похода.

Последний совет княжеского союза проходил в присутствии настоятеля Софийского собора преподобного Пахомия, который благословил собравшихся, призвав к разуму и мудрости.

И здесь ловко проявил себя Мстислав Удатный. Он ярко и красочно упоминал в своей речи подвиги отцов и дедов. Много судачил о своей недавней борьбе за Галич по изгнанию подлых иноверцев из русских пределов. Упомянул и о битве черниговцев с язычниками-литовцами, чем заслужил доброе расположение Мстислава Святославича Черниговского.

Закончил обращением.

– … Это говорит о том, что мы всегда ждём, покуда враг нападёт, а потом отражаем. Ныне созрела необходимость напасть первыми и быть с удачей.

Видя, что князья до сих пор колеблются, хан Котян решил сказать о главном – о добыче монголов, взятой в Сугдее и складированной где-то в Лукоморье.

– Враг малочислен, отрезан от своих основных сил и владеет такими богатствами! По праву они принадлежат вам!

С уверенностью можно предположить, что сведения о сказочных богатствах стали решающими.

Никто не знал, что вся монгольская воинская добыча немедля отправлялась в головную ставку Чингиз-хана, оставалась доля воинов, но она была мала и состояла в основном из оружия и съестных припасов. Субедей делал это честно и постоянно, большими или малыми караванами. Добыча из Сугдеи действительно была огромной, но она уже находилась на пути в Хорезм, сопровождаемая сотней воинов во главе с Бату-ханом.

– Надо указать этим грязным степнякам их истинное место, – заявил Мстислав Удатный.

Князь черниговский заметил, что лучше встретить врага на Половецкой земле, нежели на своей.

– Ну, коли так, – закончил общую для всех мысль князь киевский, – то станем купно.

Три русских князя, в руках которых была вся военная мощь Южной Руси, договорились о совместном упреждении угрозам границ.

Три Мстислава решили, что присутствие вражьего войска в половецких степях – это, конечно, опасно, но…

Потому о едином командовании речи не шло, да и не могло идти, каждый из больших князей выставлял рать от двадцати до тридцати тысяч бойцов.

– Пойдём каждый своим войском, – сказал Мстислав Галицкий.

– О всяких действиях станем договариваться, – добавил Мстислав Киевский.

– Добычу – поровну, – объявил свое условие Мстислав Черниговский.

Достигнутое наконец согласие великие и удельные князья, а также их половецкие союзники отметили широким пиром, длившимся три дня.

Разъехались в середине капельника-марта, урядив через месяц сойтись конно и оружно на острове Варяжском близ города Зарубы, что на Днепре.

Время всеобщего сбора и окончательного формирования рати – месяц цветень-апрель 1223 года.

Сбор у Заруба

К Зарубу, находящемуся между Киевом и Каневом, русские отряды стали сходиться к середине цветня-апреля.

Пешцы, двигаясь правым берегом, выходили к самому городищу и располагались в его окрестностях. Те, у кого было в достатке лодей, а это князья киевские, черниговские, галицкие и волынские, плыли по Днепру и пришвартовывались к Варяжскому острову, что недалече от Заруба.

Лодья представляла собой долблённое из цельного дерева судно, в котором могло поместиться около пятидесяти человек. Имела большой холщовый парус и навес, укрывавший гребцов от солнца. Для увеличения вместимости по бокам наращивались борта из досок. На лодьях хранились припасы, необходимые в боях и походах: продовольствие, оружие, толстина и портно для перевязок, травы и коренья для уменьшения воспалений и снижения боли.

Формально все южнорусские княжества спаялись в союз, но фактически они оставались соперниками, да и то в самом лучшем случае.

В отличие, например, от Владимиро-Суздальского княжества, где все удельные города подчинялись единому правлению во Владимире, южные княжества таким административным центром не обладали. Раньше им был Киев, но теперь… град наполовину разрушен, фигура великого князя изрядно размыта и обесценена, а каждый князь сам по себе «великий».

Это казалось удобным всем, но опытные ратники и боевые воеводы понимали, что такое войско только внешне выглядит грозным, но цельной силы представлять неспособно.

Мстислав Удатный сам себя назначил главным стратигом всего сбирающегося воинства, считая, что опытней его на Руси не сыщется.

Кстати говоря, его дружина и ополчение были не самыми многочисленными, не с самым большим числом удельных городов, даже вместе с Волынью…

Однако при любом раскладе русско-половецкие войска по числу ратников превосходили монгольские в несколько раз, надо было только наладить взаимодействие и… побеждать. Но самым слабым местом русичей и половцев было предчувствие того, что отправляются они за лёгкой добычей, а не в тяжкий воинский поход, сулящий невзгоды и даже гибель.

Внутренне разобщённые не могут образовать монолитную силу.

Споры и разногласия возникали уже на подходе: кто, где, за кем станет. И возникали они не только между волынцами и киевлянами, смолянами и галичанами, изрядно проявлялись даже изнутри удельных формирований, никто не желал уступать, дабы не показаться слабым.

…Первыми пришли дружины и ополченцы самого северного смоленского города Торопец, затем стали подтягиваться остальные.

И маленькое днепровское поселение, с одним монастырём и двумя церквушками, созданное только ради охранения брода через Днепр от половцев, превратилось в растревоженный пчелиный улей.

Зарубчане благодарили Господа, что стояние войска было недолгим. Но и эти дни вошли в летопись как неблагополучные.

Тесно стало не только в Зарубе, но и на великом Днепре – от лодий; тесно стало в лесах и степях, которыми двигались пешцы.

Всё вокруг шумело, кричало, ржало, бряцало оружием, пересвистывалось.

Одним словом, двигалось.

Княжьи слуги ставили шатры, разводили костры, резали скот.

Котяновские колодники старались у юрт из белого войлока.

Основные силы орды Дурут во главе с Сомогуром будут ожидать у Днепровских порогов. Сам Котян Сутоевич решил присутствовать изначально, дабы не пропустить ни единого военного совета. Его сопровождала тысяча телохранителей под началом хана Бастыя, получившего при крещении имя Василий.

– Ничего, Бастый, ради возвращения моих степей можно и потерпеть. Гляди, какое войско собирается! Урусы доверчивы, как дети. Ясно, монголам не устоять… Вернем всё, а ханов-изменников скормим бешеным псам. Всем нашим скажи так: монголов в полон не брать, уничтожать везде, где возможно…

Неприятность заключалась в том, что Котян Сутоевич всё меньше и меньше полагался на зятя. Мстислав стал дерзок и бахвалист, перестал советоваться и слушать наставления.

На первое же предложение немедленно перейти Днепр и углубиться в степь князь Удатный презрительно скривил губы и произнес:

– Это не скоротечный набег, а боевой поход, здесь потребна стоящая стратема…

Котян затаил обиду, которая выражалась во всё меньшем желании поддерживать чаяния зятя как первейшего полководца. Было ясно, что «стратема» здесь ни при чём, просто галицкий князь жаждал сказочно обогатиться за один раз. По его сведениям, все основные схороны монгольские находятся близ Лукоморья.

Воинов прибавлялось. Участились случаи раздоров между удельниками, а также их людьми. Иногда происходило и вовсе неслыханное: обнажались мечи.

Особенно отношения обострились, когда подошли основные силы галицкого князя, среди которых было много угров и ляхов – спесивых и заносчивых.

На княжеском совете решили идти до Днепровских порогов, где ожидать галицких выгонцев – воевод Юрия Домамерича и Держикрая Володиславовича.

– Это ещё зачем? – бурчал киевский князь. – Монголов не так много, а рухляди с ними и того менее…

– Ты её завоюй сначала, эту рухлядь-то, – отрезал Мстислав Мстиславич.

По сведениям сторожевых застав воеводы Яруна, основные скопления врага замечены на той стороне Днепра, да уж больно они незначительны.

– Сведения верны? – уточнил Мстислав Романович и подозрительно добавил: – Пошто в разведку только твои ходят?

– Ярун опытен, не подведёт. Добавь своих, ежели желаешь.

– Добавлю Ивана Дмитриевича… Черниговцы своими не желают усилить сторожи?

– Колгота ни к чему, – устало ответил черниговский князь. – Я вам доверяю.

В шатёр влетел воевода Ярун. Забыв поклониться высоким князьям, он крикнул:

– На Днепре лодья с того берега! В ней монголы…

– Вот этого я и ожидал, – довольно улыбнулся галицкий князь.

– Чего ты ожидал? – подступил к нему Мстислав Романович. – Что это значит?

– Боятся нас недруги, потому шлют соглядатаев, говорят, послы…

Он подозвал Яруна и доверительно велел:

– Проводи их сюда, чтобы половцы не забидели.

Ярун поклонился и стремительно вышел.

– Невзора ко мне! – вдогонку ему крикнул князь Удатный. – Толмачить станет.

– Зачем они пожаловали? – озабоченно поскрёб затылок князь черниговский.

– Как зачем? Усыпить бдительность противника – наполовину его одолеть, – назидательно ответил князь галицкий. – Станут твердить, мол, не с вами воюем… Знаю я эти речи.

– А ежели предупреждение? – засомневался Мстислав Романович. – Что станем ответствовать?

– Поглядим.

Жребий Баата чулуна

Узнав о начале сбора войск урусутов, Субедей-багатур погрузился в глубокие раздумья. Необходимо отметить, что именно они – раздумья, иногда длившиеся по несколько часов, – составляли основу его громких и бесспорных побед.

Думал он вот о чём.

«Разговоры о непобедимости монгольского оружия хороши у золотой юрты повелителя, когда под твоей рукой не менее двадцати туменов отборных бойцов, способных дойти до Последнего моря.

А если их всего два и ты находишься на чужой территории, окружённый только врагами, или теми, кто готов тебе вцепиться в глотку, как только заметит, что ты стал уставать и выдыхаться?

Кипчаки вот-вот соединятся с большим войском урусутов, – думал полководец. – Значит, они решились напасть. Ничего, рассудит нас только вечное небо».

До последней минуты он не верил в серьёзную возможность такого союза, хотя никогда его и не исключал.

Кипчаки надавили на жалость урусутов… Пожалеть этих степных бродяг вместо того, чтобы их бить, забирать добро, скот и земли! Глупцы они, эти урусуты!

Помощи монголам ждать неоткуда, до главной ставки – тысячи вёрст.

Субедей представил, как возрадуются все эти лизоблюды у трона, когда примчится его гонец с нижайшей просьбой: помоги, выручай!

Карьеру полководца Чингиз-хана можно считать оконченной. Самое время идти крутить хвосты коням, считать быков.

Можно просто уйти тихо и незаметно, тогда кипчаки возрадуются, а урусуты долгое время будут рассказывать внукам, как смертельно напугали монголов своими густыми бородами.

В этом случае имя Субедея навеки покроется позором.

Он даже встряхнул головой, чтобы очнуться, шатнулся по-пьяному и зримо представил своих джагунов: сколько уже с ними пройдено – и ни одного поражения.

Немного повеселел, подумав, что сейчас, как и ранее, ситуация такова: победить или умереть – нормальный выбор для монгольского военачальника.

Не впервой сражаться с большим войском. Тактика многодневной войны в степи стара, как и сама степь: измотать, расчленить, потом перерезать по отдельности. Не считая, как баранов.

Багатур хлопнул в ладони и приказал созвать тысячников обоих туменов.

– Урусуты готовятся выступать против нас, их много, они дома, – сказал всем. – Скоро к ним придут кипчаки Котяна. Их тоже много. На реке им станет совсем тесно, и они пойдут в степь – охотиться за нами. Нас мало.

– Урусуты – это плохо, – сказал Баатачулун. – Мы с ними ещё не дрались и не знаем, каковы они.

– Нас мало, и мы на чужой земле, – сказали Тешихан и Чегирхан. – Надо скорее напасть на них, пока не ждут.

– Пойдём лучше и сразу захватим их главный город Кивамень, – предложил до сих пор угрюмо молчавший Джебе. – Только и слышно: нас мало, нам плохо… Тьфу!

Он сплюнул на кошму.

– Можно подумать, что нас когда-то где-то ждали, а теперь не знают, как избавиться… Воины вы или слабые женщины?

Тысячники промолчали, выжидательно глядя на Субедея.

– Джебе прав, – примирительно сказал он, – но не совсем и не во всём. Их много. Сзади – горцы, они побиты, но не совсем… На севере – эти хвастуны булгары, которые считают нас грязными язычниками, того гляди кинутся. Мы в кольце врагов. И это плохо… А что хорошо?

Субедей обвёл взглядом боевых товарищей, которые преданно смотрели на него, ожидая в его словах обрести выход из ситуации.

– Скажи, что хорошо, непобедимый, порадуй нас.

– Хорошо то, что урусуты уже много лет воюют на своей земле друг с другом. У нас тоже так было, пока не появился повелитель, объединивший все племена в один железный кулак. У них такого нет, и все они по-прежнему враги, хотя и делают вид, что друзья. Кипчаки и урусуты тоже враги многие годы.

Он показал два пальца. Потом один загнул.

– Один сломаем, а одним даже дырку в циновке пробить невозможно… Повелитель всегда говорил: чтобы победить врагов, надо их рассорить изнутри, а потом натравить друг на друга. – Он хитро посмотрел на всех и заявил: – Мы к ним пошлём посольство.

Это прозвучало неожиданно.

После того, как правитель Отрара Каир-хан Инальчик с одобрения хорезмшаха Мухаммеда приказал перерезать монгольских послов, посылать посольство к кому бы то ни было для монголов стало дурным знаком.

– Непобедимый, ты – великий воин, – нерешительно сказал Баатачулун. – Дай команду, и мы их всех перережем, как бешеных псов. Но не посылай нас на добровольную смерть, чтобы урусуты резали монголов безнаказанно.

– Старый друг, – проникновенно сказал Субедей. – Ты – лучший из монголов. Боишься ты – боятся все… Тогда я сам пойду к урусутам с посольством.

На этот раз все действительно испугались и стали кричать, размахивая руками, уговаривать, потому что знали: если Субедей что-то решил, от своего решения никогда не отступится.

– Непобедимый, не бросай нас!

– Прикажи любому, мы пойдём куда угодно.

– Не ходи к злым кипчакам…

– Главная цель посольства – рассорить урусутов с кипчаками, – закончил Субедей свою мысль.

На этот раз тысячники поверили, что это единственно верное решение.

Бросили жребий, он достался Баатачулуну.

С ним поедут: шаманы Баяр и Сохой, от которых, по словам Джебе, всё равно никакого толку. Шаманы должны бить в бубен и бормотать для устрашения, вдруг какая-нибудь порча всё-таки попадёт на урусутов и кипчаков. Ещё поедет сотник Очир и десятник Нохой, а также пятеро простых воинов – иргизских кипчаков.

– Яса повелителя охраняет вас везде, – сказал Субедей. – Вспомни о неприкосновенности послов… Говорить будешь ты, храбрый Баатачулун. И скажешь то, что монголы всегда говорили своим врагам: «Если вы добровольно сдадитесь, то вы найдете хорошее обращение и покой, но если вы сопротивляетесь – что с нашей стороны мы можем знать? Вечный Бог знает, что случится с вами». И после этих слов пусть урусуты и кипчаки порвут глотки друг другу.

Долго смотрел вслед, потом приказал тысячникам, стоявшим сзади:

– Ждём вестей, следим за передвижением войск противника. Тысячи свои держим в полной боевой готовности.

Убиение посольских

Шатёр великого киевского князя располагался на небольшой возвышенности близ берега Днепра. Рядом с ним образовалась площадка, у которой обычно спешивались гонцы, биричи оглашали распоряжения и приказы…

Сейчас на ней стояли десять монгольских посланников, окружённых буйным воинством.

«Чудны дела Твои, Господи», – думал набожный князь, глядя на эти «порожденья ада», от которых несло кислой овчиной, конским навозом, давно не мытым телом, и вонь эта оскорбляла обоняние чистоплотных русичей, с детства раз в седьмицу моющихся в мови, и сразу настраивала против.

Шубы мунгалов засалены, лица голы. Из-под рысьих и волчьих шапок пробивались пучки грязных волос. Но глаза смотрели дерзко и гордо.

Двое посланцев были обвешаны ракушками и костяшками птиц, в руках держали небольшие барабаны, обтянутые буйволиной кожей только с одной стороны. Халаты долгополы. Время от времени эти «старые бабки» постукивали в свои чудные барабаны и что-то подвывали, настороженно и тревожно глядя по сторонам.

«Ведьмы и есть».

– Зачем явились? – строго спросил Мстислав Романович. – И кто такие есть?

Невзор толмачил.

– Мы – слуги могучего Чингиз-хана, да будет его имя прославлено на все времена, – бесстрашно отвечал тысячник Баатачулун. – В эти степи пришли, потому что наш повелитель повелел наказать кипчаков, наших конюхов и холопов. Мы знаем, что и вы, урусуты, много пострадали от этого подлого и коварного племени… Давайте их бить вместе, нам нужны только их жизни, вы нам не враги, так станьте нашими союзниками, себе заберите их рухлядь, повозки, стада, рабов.

Он перевёл дух, оглядываясь вокруг себя, но видел только злые бородатые лица и презрительные ухмылки.

К берегу Днепра тем временем прибывали новые и новые лодьи, урусутов прибавлялось.

«Как их много, – с тревогой отметил тысячник, – рука махать устанет… В прямом столкновении просто сомнут. Но у непобедимого есть свой план. Этот тигр умён и хитёр, мы с ним и не в таких битвах выигрывали».

Невдалеке Баатачулун заметил кучку кипчаков, гордо восседающих на лошадях и плотоядно поглядывающих на монголов.

– Наш непобедимый полководец Субедей-багатур очень любит урусутов, – заверил тысячник. – Он очень удивился, узнав, что вы идёте на нас. Нам надо только наказать подлых кипчаков. Не ходите на нас, не воюйте с нами, мы и сами скоро уйдём в свои степи.

На какое-то мгновение он вспомнил родные края, и тоскливо стало ему во враждебном стане, и стало приходить понимание, что остаться живым вряд ли получится.

«Вечное небо, я не боюсь. В твоих чертогах уже столько моих родных и друзей, столько боевых товарищей! Хоть немного струсить теперь означает предать их бессмертные души и память о них. Дело всей жизни монгола – принимать смерть в борьбе с врагами нашего могучего повелителя. Днём раньше или днём позже… Я не опорочу великое имя монгольского тысячника, не испугаюсь ни подлых кипчаков, ни глупых урусутов» – так думал Баатачулун, и его храброе сердце исполнилось твёрдой решимости.

– Ну и уходили бы, – буркнул черниговский Мстислав. – Это не ваши степи.

– Накажем кипчаков и уйдём.

– Уже наказали. Что ещё надобно? Поголовно истребить? – спросил Олег Курский.

– Субедей-багатур предлагает храбрым урусутам тоже бить кипчаков, они – подлые предатели! Вашими руками хотят нас изгнать. Погодите, они и вас предадут, как предали аланов.

Собравшиеся у шатра князья и дружинники сильно зашумели, после того как Невзор перевёл эти слова. Заорали и половцы, потрясая луками и вынимая мечи из ножен.

– Ей-богу, монгол дело говорит! – воскликнул розовощёкий князь Святослав Шумский. – Не надобно нам биться с ними. Ты посмотри, какой храбрец этот дикарь! Он и в самом деле нисколечко не страшится.

– А как же договор с половцами? Стыдись! – урезонил его родной брат Изяслав Дорогобужский. Они были очень похожи друг на друга: русоволосы и голубоглазы, красивы и статны.

– С аланами половцы, я чай, тоже договор имели? А что вышло?

Мстислав Удатный пристально посмотрел на обоих, помутнел от гнева, но промолчал.

На монголов всё теснее напирали воины, кто-то уже тянул к ним руки, пока что без оружия…

Великий князь прикрикнул. Шум стих.

– Точно ли толмачишь, сыне? – спросил Невзора.

– Как есть, великий князь, – отвечал тот с поклоном.

– Тогда скажи им, что мы не половецкие люди и слова своего нарушать не обучены, пусть идут себе с Богом к своему Субедею. Эй, там! Пропустите их!

Монголы попятились и ушли с глаз, просочившись через толпу.

– Это что ж такое творится в нашем стане боевом?

Вперёд выступил Мстислав Удатный и его удельники.

– Киевский князь с миром отпускает соглядатаев, чтобы они рассказали про наши силы, расположение? Они тут всё посмотрели, всё выведали, а теперь уйдут себе спокойненько?!

Толпа опять зашумела, и не поймёшь, кто за что.

– Посол – особа неприкосновенная, – отвечал Мстислав Романович. – На том стою. И ты на том же стоять должен, как природный ратник. А если полагаешь иначе – дело твоё, но я в сём не участник.

С этими словами скрылся в шатре.

– Хан, немедленно вели своим догнать и порубить этих подлых монголов! – шёпотом велел князь Мстислав Удатный хану Котяну.

– С великой радостью! – воскликнул тот и помчался к Днепру, куда только что удалились монгольские посланцы, за ним с гиканьем рванули половцы.

– Как же так, батюшка? – спросил Даниил Романович Волынский. – Это ведь послы… А послов-то нельзя убивать, это вопреки чести воинской.

Князю едва исполнилось двадцать два года, и он был наивен.

– Неуж не разглядел? – воскликнул Мстислав Мстиславич. – «Как же так, батюшка?» – передразнил Даниила. – Это не послы, сыне, а подлые соглядатаи, прелагатаи монгольские. Веруй, что я праведно поступаю.

– Верую, – смиренно отвечал князь Даниил.

…Но киевский и черниговский князья не «уверовали». С Мстиславом Галицким у них вышел полный раздор по поводу неправедности такого поступка.

– А ежели они вовсе не собирались воевать с нами? – кричал Мстислав Романович. – А теперь у них не стало другого выхода.

– Вот те раз! – удивился князь галицкий. – А мы для чего в степи идём? Не воевать ли их? Побьём всех до смерти – и кто скажет нам в упрёк?

– Мы идём оградить наши рубежи от вторжения, – заметил Мстислав Черниговский.

– Лукавите, князья, – ехидно заметил Мстислав Удатный. – Все вы за добычей идёте, а не брани для. Ну побили монголишек, что из того? Половцы побили, а они наши союзники. Коли так мыслите, что ж не остановили? А ведь могли…

– Бог тебе судья, – твёрдо отвечал Мстислав Киевский. – Но ты поступил неверно. И если случится какая большая беда, вина ляжет на тебя и всех твоих потомков, Мстислав Удатный! Казнить послов – дело не князя русского, а дикаря подлого!

– Вот как ты заговорил?! – насупился тот. – Ну-ну… поглядим… Поздно судить да рядить.

– Не будет единства меж нами, покуда ты своевольство творишь.

– Сам слажу! И без вас – жалобщиков…

В конце цветеня-апреля сбор войск русичей у Заруба завершился. Объединённые силы двинулись вниз по Днепру, в крайне разобщённом состоянии их предводителей.

Порубленные тела «десяти мужей» были свалены в лодку и переправлены на левый берег.

Их обнаружил монгольский дозор.

Гнев Субедея

О свершённом злодеянии Субедею сообщил Ганибек, это его воины обнаружили тела подло убитых посольских. Бесстрашный тысячник буквально вполз в шатёр своего военачальника, повесив пояс на шею.

– Значит, случилось всё-таки, – внутренне содрогнувшись от предчувствия, сказал Субедей. – Поднимись на ноги, доблестный Ганибек.

Ганибек повиновался, по его щекам текли слёзы.

– Прости, непобедимый, я принёс тебе чёрную весть…

Субедей выслушал молча, ни один мускул на его лице не дрогнул. Он жестом велел тысячнику выйти, да так и застыл посредине шатра, онемев на какое-то время, потом с визгом упал словно подкошенный. Долго бесился и выл, стучал кулаками по пыльной кошме, пока не затих.

Волевой и жестокий полководец, один из «четырёх цепных псов Чингиз-хана», оплакивал старого боевого товарища Баатачулуна и молодого Очира, которого ценил и хотел возвысить.

Потом стал молиться великому богу войны Сульдэ и богине огня Галай.

– Мы очень далеко от дома, – бормотал он, словно в забытьи, – мы очень далеко от золотой юрты нашего грозного повелителя. Мы – одни, а врагов великое множество. Если ты скажешь, что нам надо умереть во славу страшного имени монголов, я прикажу всем и они умрут. Но мы хотим победить, это станет самым лучшим концом нашего похода. И повелитель будет нами гордиться, и монгольские улигеры (народные сказители) сложат про нас героические песни. А урусуты с кипчаками – эти подлые племена – будут нас проклинать, оплакивая своих мужей и сыновей. И это хорошо, когда враг тебя проклинает, значит, он побеждён. Скажи мне свою волю… Я точно знаю, они поступили неправедно, убив наших мирных посланцев. Ещё скажу, что зря они презирают нас, не зная совсем…

Из шатра на солнечный свет вышел притихший и просветлённый, видимо, общение с высшими силами пошло на пользу.

Велел позвать Джебе-нойона.

– Урусуты отказались от мира, кипчаки им дороже. Нас они презирают. Это их право. Но они убили наших послов, тем самым нарушив законы Ясы. И мы обязаны ответить.

– Урусуты двинулись вниз по Днепру, – ответил нойон. – Наверное, хотят выйти в наши тылы.

– Пускай выходят. Мы всё равно разобьём их…

– Прикажи сейчас послать хотя бы тысячу, чтобы пощипать этих убийц и хвастунов, пусть в бою покажут свою ловкость и умение владеть мечом! – воскликнул Джебе.

– Опять ты торопишься, – охладил его пылкость опытный полководец. – Всему своё время, мы отомстим за всё сразу. Они все ответят… А сегодня мы будем пить кумыс и есть кипчакских быков в память наших павших багатуров.

Он немного помолчал, вращая налитыми кровью глазами и тяжело дыша.

– А чтобы урусуты и кипчаки окончательно поверили в наш страх перед их большим воинством, нашу неуверенность, я через несколько дней пошлю к ним ещё одно посольство.

– Субедей, ты что, с ума сошёл?! – воскликнул Джебе. – Ты старше, опытнее, но… я против, я не позволю.

Он редко называл старшего товарища по имени, в исключительных случаях говорил с ним как равный по положению, сейчас это могло означать только высшую степень удивления.

– Нас и так не очень много, а посылать ещё один десяток опытных воинов на верную гибель – это… Ты ведь понимаешь, что неправильно это?!

Субедей только улыбался и молчал. Дождавшись, когда Джебе выговорится, прошептал таинственно:

– Ты, нойон, ничего не понимаешь… Пусть они потеряют голову от восторга перед близкой победой над нами. Пусть отложат мечи и латы в сторону, пусть объедаются мясом, обпиваются вином и брагой, пусть окончательно потеряют всякую воинскую бдительность. А мы их будем вести туда, куда удобно нам, и разобьём их в мелкий сушёный навоз. Глупцы! Глупцы…

Три Мстислава

Широкий и величавый Днепр на многие вёрсты был покрыт лодьями, державшими путь к порогам.

Вдоль берега двигались пешцы и конные дружинники с развёрнутыми знамёнами.

Настроение у всех было отменным, каждый думал о славе, которую стяжает, и о добыче, которую посулили князья и воеводы.

Городские ополченцы – кузнецы и хлебопеки, гончары и седельники, плотники и бочары – тоже грезили о неслыханном для себя прибытке. И хотя воевать никто из них не умел, надеялись, что сумеют забрать у противника всё, что придётся по нраву. Враг коварен и жесток, но слаб и нерешителен…

Всем было весело и легко. Казалось, тревожился и переживал только бывший гурганджский невольник Невзор, потому что знал монголов.

По причине этого ему не верилось, что нынешний воинский поход может быть лёгкой прогулкой.

Пытался поговорить с князем Мстиславом Удатным, тот и слушать не стал, пригрозил высечь.

Нрав его суров, может наградить без меры, может наказать безмерно.

Сомневается и ссорится с другими князьями – значит, в себе что-то нехорошее припас.

Ранее в Киеве просился сходить на Подол, где находился отчий дом, – не дозволил. В общем, не отпускал ни на шаг.

«Ушёл из одного рабства, угодил в другое».

Мстислав Мстиславич стоял на носу лодьи и смотрел вперёд.

Что ждёт у порогов? Придут ли галицкие выгонцы?

Ушли от него воеводы, не признали, не поверили, что он внук Осмомысла. Да он и сам не верил в родство с легендарным галицким правителем, но княжеские родословные так запутанны, что в них легко найти и подтверждение, и опровержение чему угодно. Бог с ними! Они ему нужны как опытная дружина, которую необходимо заинтересовать богатой добычей, чтобы они уверовали: где Мстислав Удатный, там и удача.

Важно, что выгонцы, едва прознав об опасности вторжения монголов, от Белгорода-Днестровского прислали гонца, он передал слова Юрия Домамерича: «Смут меж своими может быть много, а земля Русская должна единой оставаться».

Посулили воеводы идти из Днестра в море Русское, а далее по Днепру к порогам на соединение с основными силами.

Великий киевский князь Мстислав Романович плыл следом за князем галицким.

И тоже напряжённо глядел поверх днепровских вод, с удовольствием созерцая много лодий. Он уповал, что нынешний поход и есть то самое, доныне не свершённое им деяние во благо отчины.

Надо лишь действовать с оглядкой, не бросаясь вперёд, как это делает его безумный двоюродный брат.

«Удатный! – усмехнулся про себя Мстислав Романович. – Я чай, в этом походе удача от тебя будет далека, а то и вовсе обогнёт сторонкой».

Если он, великий князь киевский, избавит земли своего княжества и те, которые с ними граничат, от монгольского лиха, то ко граду Киеву возвернётся вся былая слава и могущество. И станет князь Мстислав Романович новым Владимиром Мономахом. И все скажут, мол, недаром более десятка лет сидел на троне легендарного пращура.

Черниговский князь Мстислав Святославич сидел на резной скамье почти у самого носа своей затейливой лодьи, изукрашенной византийской росписью, и, вздыхая, мыслил о той докуке, что выпала на его долю: «Скорей бы сие завершилось».

Урянхатай и шаманы

1

Субедей-багатур был озабочен мыслью о назначении нового сотника.

Призвал Нугай-Мергена и спросил, кого он видит на месте предательски убитого Очира.

Тысячник хитро ответил:

– Непобедимый, ты спрашиваешь меня? Я горд таким доверием, но не лучше ли нам спросить воинов сотни Очира?

– Ты прав, давай спросим! – решительно ответил Субедей.

Отборная сотня приветствовала полководца восторженными криками.

– Храбрые монголы! Мы только вчера проводили в заоблачный тумен нашего доблестного Очира. Теперь он смотрит на всех нас и жаждет наших подвигов… Кого бы вы хотели видеть на его месте?

Сотня одним голосом ответила:

– Урянхатая!

Субедей рассердился.

– Разве среди вас не найдётся кого-то более достойного?! Почему именно Урянхатая? Не потому ли, что он сын Субедея?

– Нет! Он храбрый и справедливый!

Субедей побагровел и спросил ещё раз.

И получил тот же ответ.

– Хорошо! Обычно сотника назначает тысячник, но Нугай-Мерген захотел, чтобы вы сами назвали имя… Урянхатай!

Сын выехал из строя и приблизился.

– Теперь ты сотник! – громко сказал Субедей. – Будь достоин чести, которую тебе оказали.

Урянхатай поклонился воинам, прижав правую руку к сердцу.

Довольный Субедей вернулся в шатёр. Немного поразмыслив о превратностях судьбы воина-монгола, призвал к себе всех шаманов, которые сопровождали войско с самого начала похода. Это были: Оюун-мудрый, Шона-волк, Хулгана-мышь и Данзан-учёный.

– Я хочу, чтобы вы занялись делом, вместо того чтобы вечно клянчить у моих воинов еду и кумыс. Вы должны поговорить с богом войны Сульдэ и богом неба Тэнгри. Пусть они скажут, как нам действовать дальше.

Шаманы попятились к выходу, но полководец остановил их.

– И пусть они шепнут, когда нам лучше выслать новое посольство к урусутам и сколько в нём должно быть человек.

Шаманы ушли с видом бесконечной занятости и возложенной на них непомерной ответственности.

Весь вечер и всю ночь они жгли костры, били в бубны, метались перед пламенем, гукали, кричали, выли, подражая разным зверям и птицам, нагоняя страх на бывалых воинов.

Утром все четверо пали обессиленные.

Немного отдохнув, поспешили к Субедею и объявили, что врага непременно надо бить по частям, а посольство… лучше вообще больше не посылать к злобным кипчакам и коварным урусутам. Ну а коль нельзя обойтись, пусть в нём будет четыре человека.

– Хватило бы и двух, – таинственно сказал Данзан, – но урусуты могут это принять за нехватку воинов.

– Пошлём пятьдесят? – переспросил Субедей. – Тогда точно поверят, что нас много.

– Нет, бог войны сказал, что их должно быть четверо, – решительно добавил Хулгана, не оценив иронии полководца. – И это должны быть достойные люди.

– И ещё Тэнгри сказал по секрету, что шаманов больше не надо посылать к урусутам, а то ему будет не с кем поговорить, – шепнул Оюун.

– Шаманов в числе достойных никогда не бывает, – скривился Субедей. – Здесь самый достойный – это я, потом Джебе, потом тысячники. Но тысячников больше посылать не стану, – решил твёрдо. – Мне сейчас нельзя остаться без опытных командиров. Хватит того, что потеряли достойнейшего Баатачулуна. Идите! – велел шаманам. – Пусть мой повар накормит вас рисом.

Галдящей толпой шаманы ушли, а Субедей стал думать, кого послать со вторым посольством.

В его необходимости хитрый полководец не сомневался; решив один раз, больше не переиначивал…

Кого не жалко? Жаль всех монголов. Не жаль только кипчаков, приставших к его туменам ещё на Черном Иртыше. Но этих степных шакалов можно послать только двоих, но и двумя монголами всё же пожертвовать придётся.

В том, что урусуты со вторым посольством поступят, как и с первым, не сомневался: кипчаки пошепчутся, урусуты не станут возражать – союзники.

Он хорошо изучил кипчаков: тех, которые «помогали» шаху Мухаммеду потерять Хорезм, и тех, кто принял к себе меркитов, и тех, кто предал горцев… Именно они были сейчас с урусутами и нашёптывали, сколько надо положить урусутских же голов, чтобы вернуть кипчакам их степи.

Племена разные – сущность одна…

2

Урянхатай отвлёк его от горьких раздумий, стремительно ворвавшись в шатёр.

– Сотник, я не вызывал тебя! – удивился Субедей такой наглости. – А таргауды почему тебя пропустили?!

– Отец, не наказывай их, они пропустили сына Субедея, а не сотника Урянхатая… Я пришёл умолять тебя оказать мне великую честь!

– О какой чести ты снова просишь? Не много ли будет на одного скромного монгольского воина? Тебе уже оказали сегодня великую честь воины тысячи Нугай-Мергена.

– Они сделали сотником не меня, а сына великого полководца.

– Давай за это накажем всю сотню! Чего ты хочешь, сын мой?

– Я прошу послать меня с посольством к урусутам.

Субедей давно смирился с мыслью, что и его сыновья, и старший брат Джэлмэ, да и сам он когда-нибудь погибнут в битвах с бесчисленными врагами монголов. Но вот так, чтобы зарезали, как барана? Почти собственной рукой? Не будет этого!

Он уже вознамерился выгнать этого щенка прочь, чтобы и думать забыл… Но, глядя в глаза Урянхатаю, увидел самого себя – молодого, дерзкого, самоуверенного. Не отступит.

– А твои воины не сочтут себя проклятыми, если их сотники один за другим падают от кипчакских ножей, ещё до начала битвы? – вкрадчиво спросил он.

– Не знаю, но они могут подумать, что Урянхатай не захотел разделить с Очиром участь героя.

«Не отступит, волчонок», – терзаясь, подумал непобедимый.

– Ты прав – это великая честь, – сказал вслух, раздувая ноздри и пытаясь изобразить великий гнев. – Но это не значит, что я готов её тебе оказывать по два раза в один день. Ещё и врываешься в шатёр военачальника, как в грязную овчарню… А плетей не желаешь, сотник?

– Согласен получить от тебя плетей, отец, но разреши… Я тоже хочу стать легендой, как и ты.

На душе у Субедея враз потеплело.

– Ладно, иди, – милостиво разрешил он. – Но больше не смей врываться ко мне в шатёр, а то накажу!

– Не буду, отец!

– Неправильно отвечаешь!

– Слушаю и повинуюсь!

– Вот это другое дело! Кого с собой возьмёшь? Будет два кипчака и два монгола.

– Октая, он из нашего улуса, моего десятка.

– Надеюсь, он хорошо тебя понимает[7] и не опозорит имя монгола?

После того как сын ушёл, Субедей вынул меч и порубил в куски несколько персидских ковров, висевших на стенах, без гнева и злости.

Потом выглянул из шатра, опалил взглядом таргаудов у входа, но ничего не сказал.

Сел, стал думать.

«Он – настоящий монгол, он – второй я».

Второе посольство монголов

В середине травня-мая флотилии южнорусских князей встретились с пехотой галицких выгонцев воевод Юрия Домамерича и Держикрая Володиславовича. Они двигались навстречу основным силам с другой стороны порогов.

Суда стали разгружать, формировать обозы.

Здесь каждому князю предстояло сгруппировать свои силы и выступать в степь.

Сюда же подошли главные части половецкой орды Дурут, которые привёл родной брат Котяна Сутоевича – Сомогур.

Теперь собрались все. Получилась внушительная сила, около восьмидесяти тысяч человек. Это хорошо. Плохо то, что только одна восьмая часть обладала опытом боевых действий.

До Днепровских порогов оставалось половина дня пути, когда стали раздаваться тревожные голоса.

– Видим отряд монголов.

– Небольшой совсем, всего четверо, но с бунчуком.

– Двухвостый, красный…

– Приставай к берегу!

– Они будто всё время знают, где мы находимся! – проворчал Мстислав Черниговский.

– Так и есть, дядя, – отвечал его племянник Михаил Всеволодович Переяславский.

– А давайте побьём всех? – предложил сын князя черниговского Василько, розовощёкий отрок в богатых доспехах, всё время рвущийся в бой.

– А ежели послы? Думай, что говоришь!

– Так ведь одних послов уже побили, и ничего, – резонно отвечал княжич.

На других лодьях тоже заметили непрошеных гостей.

– Неужли другое посольство? – охнул Невзор. – Боже ж твоя воля! И ведь не страшатся…

– Замолчь, смерд! – велел ему князь Мстислав Удатный.

Котян грузно ступил на берег и вопросительно поглядел на зятя. Тот презрительно махнул рукой.

Великий князь киевский повелел воеводе Ивану Дмитриевичу выслать воинов, чтобы сопроводили.

Монголы стали на расстоянии поприща и замерли, всячески выражая мирность намерений.

Отряд киевских дружинников взял их в кольцо.

Вокруг Мстислава Романовича быстро собрались удельники, бояре и воеводы.

Незамедлительно явился князь черниговский и галицкий со своими.

Последним плёлся хан Котян, по землистому лицу было видно – не совсем здоров.

– Как теперь станем поступать? – спросил Мстислав Святославич.

– Я же говорил, они боятся! – выкрикнул Мстислав Мстиславич. – Говорил же! Надо быстрее идти вперёд и бить нещадно!

– И так, слава Богу, идём, не зная задержек, – ответил киевский князь. – А излишнее поспешание не приведёт к добру. Зовите ужо послов этих…

Их было четверо. Трое угрюмо молчали, тревожно озираясь вокруг.

Впереди гордо стоял крепкий воин в белой кипчакской шапке и лисьей шубе, под которой виднелась хорезмская кольчуга. Рукоять его меча украшали красные лалы.

Чуть позади, словно охраняя со спины, застыл высокий воин в блестящем стальном панцире и железном шлеме с серебряной насечкой.

Оба казались спокойными. Говорил тот, которого все сразу и признали за старшего.

– Мы – воины непобедимого монгольского владыки Чингиз-хана, – переводил Невзор. – Снова обращаемся к вам с предложением не начинать войны. Если вы сейчас уйдёте домой, мы тоже повернём своих коней. Уходите, урусуты, и мы больше никогда не встретимся в этих степях, мир и без того велик.

– А я что говорил? – вскричал князь Удатный. – Боятся они, потому и юлят!

Все дружно зашумели.

Урянхатай продолжал:

– Вы здесь по прихоти подлых кипчаков, это они ведут вас, как буйвола в упряжке. Вы уже убили наших послов, которые никогда и никого из урусутов даже пальцем не тронули. Вы их убили, потому что вас к этому подговорили лживые и хвастливые шакалы кипчаки. Вы, урусуты, поступили как последние трусы, потому что послы – неприкосновенны даже для самых диких племён. Выходит, что вы гораздо хуже?

Последние слова Невзор произносил с опаской…

И точно, началась целая буря возгласов и угроз. Над головами монголов засверкали мечи, но посланцы оставались спокойны, на их молодых жёлтых лицах ничего не дрогнуло, не затрепетало, глаза без страха глядели на врагов.

Мстислав Романович пытался успокоить людей, но не получалось.

Наконец затихли.

– Зачем вы следуете за нами? – спросил он. – Это не ваши степи – половецкие, а мы нынче и вовсе идём по русским землям. Уйдите от половецких земель, верните их стада и вежи.

– Кипчаки – наши холопы и конюхи, – упрямо твердил Урянхатай. – Вы действительно хотите за них воевать? Великий бог Тэнгри пусть будет вам судьёй. Но ваших весей и городов мы не зорили и не осаждали…

На этот раз буйно взревели половцы. Они стали напирать на киевских дружинников, которые стерегли монголов, бдительно зыркая по сторонам.

– Братья мои урусы!

Перед толпой князей и бояр вырос хан Котян.

– Они, – показал на монголов, – лживы и жестоки, они истребляют мой народ и уже захватили половину наших степей. Вы – союзники и родичи наши. Зачем слушаете подлых монголов? Убейте их!

– Убить их! Убить!

– Побьём всех коварных язычников!

Большинство поддерживало хана Котяна, молчали только черниговцы и кияне.

Урянхатай с удивлением смотрел на это сборище, искренне удивляясь. Он только на миг представил себе, что ханы-тысячники в присутствии его отца Субедея или темники перед самим верховным каганом могут затеять такую свару и такое несогласие. У монголов подобное невозможно! Потому подчинение единому командованию и единому мнению является залогом всех прежних и грядущих побед. Разномыслие ведёт к поражению и рабству.

– Братья русичи! – подал голос высокий князь с небольшими усами и бородкой клинышком, на нём был отливающий золотом панцирь и очень богатая боевая справа; мощь чувствовалась в каждом движении и сильном голосе.

– Дозвольте спросить вас, как давно Божьим русским воинством заправляет хан половецкий? – спросил Владимир Рюрикович Смоленский.

– Брате, он правду говорит, – смутясь, ответил Мстислав Удатный, явно не ожидавший таких слов от своего верного союзника.

– Какую правду? О том, что половцы беспечно потеряли свои степи? О том, что их многотысячные орды рассеял небольшой отряд монголов? Так, что ли? Робкие там, они храбры здесь, когда перед ними беззащитные послы…

– Хана можно понять, отомстить хочет.

– Пусть мстит в бою. Давай поставим этого молодца, – Владимир Рюрикович указал на Урянхатая, – в поединке с любым из половецких. Станут отнекиваться или согласятся?

– Думаю, не ратники это, а просто грязные и вонючие дикари.

– И вот они, эти самые не ратники вытряхнули твоих половцев из ихних широких степей? Малым числом? А отчего дикари они? Грязны и немыты? Так ведь в походе, чай, не в мови горячей. Да и мы к ним ещё послов не посылали, они наших послов не убивали.

– Думаю, они бы с наших послов с живых кожу сняли, – буркнул Мстислав Мстиславич. – Ты, брате, что-то шибко уж ратуешь за них.

– Я за ратную честь, Мстислав, яростным поборником которой ты был всё время! И что случилось с тобой, брат, что ты про неё запамятовал? А вот я до конца своих дней останусь блюстителем чести воинской. Я сражался и с немцами, и с литвой, и с другими дикими народами, но никто посланцев не убивал! Неуж русичи похуже всех и этот воин прав?

Урянхатай смотрел на этого большого князя, не зная содержания разговора, но душой и сердцем понимал: в нём вся их защита…

Монгол выполнит свой долг до конца, враги не услышат его стонов, но… умирать не хотелось. Как плещет вода, как греет солнце! Как хорошо жить! Смерть в бою не страшна, но вот так…

Вновь все возопили, кто – одобряя, кто – порицая.

– Вот ты, брат, – продолжил князь смоленский, – отдал первое посольство половцам. Именно ты! Жаль, меня рядом не оказалось, я бы воспротивился. Помни, поступок кровожадного дикаря не украсит русского витязя.

Он обвёл взглядом всех и положил ладонь на рукоять меча.

– В общем, так, родичи мои князья, я против убийства монгольских посланцев. Кто готов оспорить мою уверенность, кто станет мне возражать, прошу, – и решительным жестом указал напротив себя.

Киевский и черниговский князья громко выразили одобрение словам Владимира Рюриковича.

И сразу как-то сник Мстислав «удалой», и слетела вмиг с его облика вся лихость, будто стал меньше ростом и старше на десяток лет.

Молча удалился на свою лодью, прихватив с собой Котяна.

– Скажи монголам, – велел Мстислав Романович Невзору, – пусть уходят домой и более нигде нам не попадаются. Мы верны договору.

Урянхатай приложил правую руку к груди и поклонился князьям. Обращаясь к Владимиру Рюриковичу, быстро произнёс несколько слов, склонив голову, и гордо, намеренно не спеша, пошёл к берегу Днепра, только потом тронулось его сопровождение.

– Что он сказал, толмач?

Невзор посмотрел вслед монголам, почему-то вспомнив в этот момент, как сам уходил из плена, и ответил:

– Он сказал, что ты, князь, настоящий багатур и ему не хотелось бы повстречаться с тобой в бою…

Джебе напуган

В тот день, когда живыми и невредимыми вернулись люди второго посольства от урусутов, Субедей созвал военачальников.

Он был в приподнятом настроение, ещё толком не опомнившись от известия, что сын Урянхатай, которого он много раз оплакал, вернулся.

Цепким взглядом оглядев собравшихся, Субедей сказал:

– Мы прошли много стран, рассердили много народов, и они теперь только ждут подходящего момента, чтобы вцепиться монгольскому барсу в глотку. Каждый по отдельности слаб и нерешителен, потому они объединяются…

Джебе и тысячники воинственно зашумели.

Подождав, пока подчинённые выскажутся, Субедей продолжил:

– Урусуты и кипчаки объединились в огромное войско. Нас мало. Только один Мстислав со своими туменами больше нас. А таких Мстиславов у них – три. Ещё кипчаки.

Полководец говорил отдельными фразами, тем самым подчёркивая значение каждой.

– Много кипчаков. Их конница может сравниться с нашей. Кипчаки метко бьют из лука, у них каждый – мерген. Урусуты – большинство пешие, но я слышал, что в бою упорны и отступать не привыкли.

Джебе вскочил на ноги.

– Нам теперь только и осталось, что бояться их всех? – вскричал нетерпеливо. – Предлагаю выступить немедленно и побить урусутов, кипчаков отхлестать плеткой и связать, как баранов. Потом пойти и забрать себе их самый большой город Кивамень.

– И бросить его к ногам повелителя! – закричали тысячники. – Там золота много, мы его отберём!

– Джебе, ты – великий воин, – задумчиво сказал Субедей. – Но, если бы твоё умение думать равнялось умению метко поражать цель, ты бы стал воистину великим.

Он сделал паузу.

– Под стать нашему повелителю, – добавил как бы невзначай.

После этих слов Джебе вздрогнул.

– В чём дело, нойон? – спросил Субедей зловеще. – Ты ещё не наш повелитель и пока не можешь мудро распоряжаться? Нет? Тогда делай то, что я тебе говорю!

Он многозначительно посмотрел на всех остальных, неторопливо прокашлялся и назидательно продолжил:

– Поймите, мои храбрецы, они многочисленны, но не воины. У них там одного из трёх Мстиславов зовут «удачливый», он вроде темника, но мнит себя командующим над всеми.

Джебе опять вздрогнул.

Тысячники переглянулись. Никто не мог поверить, что нойон напуган.

– Вот если нам удастся этого удачливого поддеть на крючок и вытащить на берег, как наши рыбаки с Керулена вытаскивали больших урусутских рыб из урусутского моря, тогда с его кузнецами и конюхами, которые взяли в руки оружие и теперь зовутся воинами, мы сделаем всё, что захотим.

– Непобедимый, скажи, что нам делать? – взмолился Тимир.

– А я, по-твоему, чем сейчас занимаюсь? – сердито ответил Субедей. – Единственное, ради чего мы здесь – это прославлять имя монголов, а для выполнения такой задачи надо побеждать всех и всегда!

– Нас гораздо меньше, даже если придёт Тохучар, – заметил Нугай-Мерген.

– Когда мы вторглись в царство Цзинь, нас тоже было меньше и ты, Нугай, это прекрасно помнишь! Когда и где монголы брали числом? Тохучар придёт в нужный час. Урусутов побьём, кипчаков тоже, а потом ещё и плётками посечём крепко…

Он присел на циновку, жестом пригласив остальных.

– Действовать станем так, – заявил уже тоном приказа. – Джебе со своим туменом завтра утром отправится на запад. Нойон, ты будешь дразнить урусутов, отвлекать, растягивать их силы… Они не должны знать, сколько нас на самом деле, они должны быть уверены, что нас мало и мы напуганы.

Он проникновенно посмотрел на Джебе.

– Делай что хочешь: хитри, обманывай, пой для них урусутские песни, танцуй кипчакские танцы, подсовывай стада скота, кувшины с вином, пусть обожрутся, обопьются и потеряют всякое чувство страха. Пусть придут сюда, под удар моей тяжёлой конницы!

Он выкрикнул последние слова и ударил сжатым кулаком по кошме, вызвав целое облако пыли.

Не помышляя брани

Единое русско-половецкое войско сосредоточилось на правом берегу Днепра и представляло собой огромный муравейник, движение в котором не прекращается ни на минуту.

Всеобщее настроение было безоблачным.

Шутили, смеялись. От былых распрей не осталось и следа.

Некоторые уже понемногу начинали праздновать.

В обозах, вместо необходимых воинских припасов, находились кувшины с брагой, сулеи с мёдом, солидный запас хлеба и соли.

Никто не помышлял о серьёзной войне.

Пока воинство готовилось к ночлегу, в большом шатре киевского князя собирался совет, на котором наряду с большими князьями присутствовали половецкие ханы.

Входя, крестились на многочисленные иконы, которые с собой вёз Мстислав Романович.

Новообращённый хан Бастый (Василий) был особенно неистов в наложении крестного знамения.

Смоленский князь Владимир Рюрикович и несколько других только посмеивались на такую степняцкую набожность.

Большие свечи украшали широкий дубовый стол, на котором стояло обильное угощение.

Князья садились по старшинству, во главе – Мстислав Романович.

Он первым и заговорил.

– Хвала Господу, собралось великое воинство! Теперь бы распорядиться им, как надлежит, и можно бороню исправно держать.

Мстислав Удатный сначала покраснел, потом заёрзал на скамье, побагровел и выкрикнул:

– Сидеть на месте?! А для чего мы такие силы собирали? Просто погулять по степи?.. Сперва подумай крепко, а потом говори!

– Не просто сидеть, – удивительно миролюбиво отвечал киевский князь. – Отрядим сторожи, выведаем силы неприятельские и станем выманивать потихоньку.

– Это тактика не для русичей! – отрезал князь Мстислав Мстиславич. – А для трусливых степных бродяг.

Сторонники бурно запротестовали, дескать, не много ли чести для супротивника, который непонятен во всём, к тому же не ищет битвы, а старается избежать её.

– Иного не мыслю, – невозмутимо парировал Мстислав Мстиславич. – Надо немедля переправляться, искать врага и бить его везде, где сыщется. Пока его силы разрозненны, он слаб…

– В битве честь, а не в сидении! – воскликнул Даниил Волынский, который жаждал подвига.

– Проявление осторожности не есть трусость, – сказал князь Владимир Рюрикович Смоленский. – Противник действительно непонятен, вот что плохо. Очертя голову, кидаться невесть во что – дело отроков, а не мужей.

У Даниила Романовича зарделись щёки.

– Мстислав Святославич, а ты пошто молчишь? – спросил князь киевский черниговского.

– Слушаю вас, князья пресветлые… Вон мой Василько, – он похлопал по плечу отрока, обряженного в воинские доспехи, – всё время твердит: хочу воевать поскорее. Ему двенадцать годков всего… Я чаю, так и ты, Мстислав Мстиславич, рвёшься завсегда. Не уйдёт от тебя добыча-то, всё твоё останется.

– Как мыслят наши верные союзники – половецкие ханы? – спросил великий киевский князь.

Половецкие ханы, как всегда, пылко поддержали Мстислава Удатного.

– Нам больше по сердцу слова князя галицкого, – вкрадчиво сказал хан Котян. – Наша конница быстра как ветер, мы хорошо знаем эти степи. Пустите нас вперёд. Зачем стоять на месте и выжидать неведомо чего? Мы хотим гнать захватчиков подальше!

– С Божьей помощью, – добавил Бастый.

– Их ещё обнаруживать надо, – засомневался Мстислав Черниговский, – а гоняться за ними, чтобы ударить, а потом снова потерять и снова гоняться – задача неблагодарная.

– Почему они совсем не уйдут? – спросил великий киевский князь, и на несколько минут в большом шатре повисла тишина, ответа не знал никто.

– Бежать с поля боя – стыд и позор для пешца и конника, – внушительно произнёс Мстислав Удатный. – Для чего монголы слали два посольства? А для того, что уйти хотят с честью, вот и весь сказ! А мы не дадим им такой чести! Пришли незваными, но уйдут только побитыми.

– С другой стороны, нас никто не поторапливает, постоим, осмотримся. Не просто здесь брань предстоит, а брань неведомая какая-то…

Владимир Рюрикович выразительно посмотрел на ханов и закончил:

– … за половецкие степи.

– Не только, – быстро стал отвечать Котян. – Сегодня…

– Знаю, – перебил его смоленский князь, – сегодня нас, завтра вас. Вся эта великая половецкая премудрость годится лишь для зятя твоего, его легко на драку раззудить, у него всю жизнь кулаки чешутся.

Мстислава Мстиславича неприятно поразили эти слова ближайшего соратника по прошлым сражениям и родственника.

– Вот как? – удивился князь галицкий. – Уж на тебя-то, брате, я рассчитывал. Ты же всё время был со мной.

– Я и сейчас с тобой, только безумства твоего поспешного разделять не стану. Ты знаешь силы противника, его расположение; хотя бы предугадываешь, как он действовать собирается?

– Добро, други, – сквозь зубы процедил Мстислав Мстиславич, – станем действовать сообща. Но в особых случаях каждый пусть решает сам, как ему подскажет Господь и княжеская совесть.

Глубокой ночью великому хану половецкой орды Дурут стало плохо.

Он никого не узнавал, хрипел и задыхался.

Набежали слуги, появились сонные Сомогур и Бастый.

Мстиславу Удатному тоже сообщили, что умирает тесть.

Пока князь одевался, он подумал: если Котяну суждено умереть, то с этим ничего не поделаешь.

«Сегодня ты, завтра я».

Мстислав Мстиславич к смерти относился по-своему, как к неизбежной составляющей всего сущего.

Когда он пришёл в белую юрту хана Котяна, тот уже впал в беспамятство и затих.

Слуги и ханы онемели, не в силах даже с места сдвинуться.

Галицкий князь быстренько всех встряхнул и велел Бастыю:

– Зовите своих ведунов, шаманов, я сейчас пришлю своего травника.

– Мы – люди православные, – скромно возразил хан Бастый. – Не язычники какие-нибудь.

– Делай, что я сказал, ты, православный!

Лечили до утра, но безуспешно. Хан оставался вне сознания, но хрипеть перестал.

Утром его решили отправить в родное кочевье.

С ним ушли Сомогур и пять тысяч воинов.

Мстислав Удатный призвал воеводу Яруна и объявил, что отныне половецкое войско должно подчиняться только ему.

– А как же Бастый?

– Мне он неведом, всё под крылом у Котяна обретался…

Позже половцам объявили такое решение. Выслушали молча, но недовольных было много, даже роптать стали.

Ярун вначале пообещал, что каждому оторвёт голову лично, потом смягчился.

– Вся добыча – ваша, даже обозы вражеские первыми грабить станете, если первыми доберётесь до них.

Мстислав Мстиславич подтвердил это – княжеским словом.

И все остались довольны.

Смерть Ганибека

Ранним утром на противоположном берегу Днепра появились первые монголы. Из-за густого тумана различить их было трудно, но отчётливо слышались крики, беспорядочно летели стрелы.

Когда развиднелось, стали различимы летучие тени на косматых лошадках.

– Голь перекатная полёвская! – воскликнул Даниил Волынский. – Ни доспехов, ни оружья доброго – луки да сабельки. Опять же, воины никудышные, стрелы губят напрасно, не долетают же. Глядишь на них, даже жалко становится, наши смерды и то получше одеты.

– Сейчас проверим, какие они в бою, – радостно оскалился Мстислав Удатный, тоже не увидя достойного противника. – Сейчас мы всё увидим, сыне, проверим крепость их голов нашими мечами.

И велел дружине переходить на противоположную сторону.

Ганибек, увидев, что урусуты стали переправляться, чуть не подскочил в седле от радости.

«Получилось! Предвидение непобедимого, как всегда, велико и сулит громкую славу монгольскому оружию… Никто не ожидал, что урусуты окажутся такими глупцами».

Тысячник подозвал сотника и отдал приказ.

Монголы вначале стояли у берега беспорядочной гурьбой, беспечно меж собой переговариваясь, потом, по мере того как урусутские десятки выходили из воды, неспешно разворачивали коней и ленивым намётом уходили в степь.

Для заманивания противника была выделена отдельная тысяча, в которую вошли монголы, курды, туркмены, кипчаки, каждый из них – охотник-следопыт.

По приказу Субедея её возглавил Ганибек, опытный воин и мерген, способный выманить из норы любого зверя и уйти от него, заплетая следы, если охота выйдет неудачной.

И поначалу всё шло, как предполагал полководец.

Но – это был не день Ганибека.

Воины отступали слишком медленно, не слишком умело притворялись трусами, потому что не привыкли к такой роли, а урусуты и кипчаки оказались быстрее, чем предполагалось.

Заслоны, оставленные тысячником, перебили мгновенно, а его самого с полусотней обложили со всех сторон на кургане.

Ганибек был тяжело ранен и едва держался в седле. Его не заботила боль, лишь терзало сознание того, что он не смог до конца выполнить приказ непобедимого. «Так бесславно и бесполезно заканчивается жизнь монгольского воина».

Он попытался поднять свой меч, чтобы опустить на голову врага, но сразу две тяжёлые кипчакские стрелы вонзились в грудь, пробив крепкий китайский панцирь. Двойной удар был такой силы, что вышиб Ганибека из седла.

– Это тысячник! – завопили половцы, тыкая копьями и мечами в плечо упавшего, на котором был знак тысячника. – Это Ганибек-мучитель!

И беспорядочно стали пинать лежащего, сорвали с него шлем и пояс, чуть не оторвали правую руку, пытаясь вырвать из неё меч.

Князь галицкий был доволен первой, как ему показалось, серьёзной стычкой, потому широко улыбался, приближаясь к возбуждённым половцам.

– Чего собрались? Кто это там? Остановитесь немедля!

Бить прекратили, стали просто орать, размахивая руками.

Ганибек сделал попытку приподняться на локтях.

– Тысячник ещё жив, – заметил воевода Ярун.

– Тогда его надо с собой забрать, пусть скажет, сколько их и чего удумали.

– Разумно, батюшка, – обрадовался Даниил Романович.

– Великий князь, – просяще прошипел Бастый, – половцы просят отдать им тысячника. Это Ганибек. Его тысяча первой стала громить наши улусы, а он был особенно свиреп. Горят сердца половецкие! Мести хотим!

– А опосля отмстить никак нельзя?

– Отдай – и мы за тобой в огонь и воду!

– Батюшка, не отдавай! – запротестовал Даниил. – Это супротив чести ратной!

Мстислав Удатный вопросительно посмотрел на Яруна, тот лишь развёл руками.

– Ладно, берите, уж коли сердца ваши горят…

Ганибек всё чувствовал и понимал, ему больше не суждено подняться во весь рост и ещё хоть раз помериться ловкостью и мощью с трусливым врагом, не оставалось сил даже для того, чтобы плюнуть кровью ему в лицо.

Бывалый воин, много раз рубленный-перерубленный в кровавых сечах во славу своего повелителя, много раз сшиваемый шаманами, он знал, что такое воинская честь, он чтил достойного противника, но здесь его не оказалось.

Ганибек молился справедливому Тэнгри, когда галдящие, скалившиеся от радости кипчаки привязывали его онемевшие руки и ноги к лошадям…

Он навсегда остался верным нукером Чингиз-хана.

Байга в степи

На правый берег Мстислав Удатный возвращался победителем.

Родовитые князья, боевые воеводы и простые ратники чествовали его одинаково восторженно. И тут же решили переправляться.

Всеми овладел охотничий азарт: хотелось быстрее догнать врага, побить врага, забрать его имущество, оружие, воинскую справу и коней.

Никакого плана боевых действий не обговаривали, прозвучала всеобщая команда: «Вперёд! Детушки, враг боязлив и увёртлив чрезмерно!»

– Самое сложное, что сотворить надлежит, – радостно сообщал князь Мстислав Мстиславич своим удельникам, – это обложить монголов где-то в одном месте, не дать им раствориться в степи…

Обозники и слуги налаживали переправу из лодий; им понадобилось пару дней, чтобы княжеские шатры, столы, посуда и прочая рухлядь оказались на противоположном берегу.

Конные дружины переплывали стремительно и сразу устремлялись на поиски недруга.

Небольшие, легковооружённые отряды Джебе отступали всё глубже, порой оставляя кипчакские кибитки, набитые всякой рухлядью, порой – пленённых кипчаков, вместе со стадами скота.

Союзники пировали, объедались мясом, пели песни, всё более теряя желание сражаться, даром растрачивая боевой азарт.

Тактика Субедея состояла в том, чтобы растянуть силы противника, подставляя под фланговые удары отряды, которые хорошо притворялись, хорошо уворачивались, демонстрируя активное, но очень неумелое сопротивление.

Передовая часть войск урусутов – галичане с волынцами при поддержке кипчаков – рыскала в степи, черниговцы и кияне двигались в отдалении, союзников мало чем напоминая.

Субедей решил: когда расстояние между полками урусутов станет критическим, тогда и наступит время для нанесения решающего удара.

Погоня за призрачным врагом продолжалась уже несколько дней и особенно радовала половцев: такие скачки быстро освобождали огромные куски степного пространства от монголов.

Галичане и волынцы лихостью своей старались быть похожими на Мстислава Мстиславича, первыми хлебнули монгольской крови и теперь твердили, что те – никудышные ратники и ещё более никудышные стрелки.

Воеводы выгонцев Юрий Домамерич и Держикрай Володиславович тщетно пытались предостерегать от поспешных суждений, чувствуя всю неправдоподобность лёгких побед в лёгких стычках с противником, в считаные дни расправившимся с вековым врагом русичей – коварным и хитрым…

Пытались даже говорить об этом с князем Удатным. Но тот будто вырос на целую голову.

– Я угров бил, ляхов бил, – утверждал гордо, – суздальцев тоже колотил нещадно. Ранее летописцы говорили обо мне как о «чудском лихе», теперь летописцы скажут, мол, ещё и монгольское лихо…

Юрий Домамерич и Держикрай Володиславович промеж себя решили, что своих людей станут крепко беречь и не покладут их головы за «лёгкую», а стало быть, пустую славу князя галицкого.

Шедшие следом смоляне и черниговцы всё время были навеселе: монголы бегут, опасности никакой, беречься не надо. Ратники поснимали кольчуги и шеломы.

Даже Владимир Рюрикович уже не сомневался в победе, изредка качая головой и всерьёз думая, что князь Мстислав Мстиславич родился с удачей и она ему всё время покровительствует и сопутствует.

Киевское войско, шедшее в арьергарде, было самым дисциплинированным, всеобще оружным и настороженным. Воевода Иван Дмитриевич расслабляться никому не позволил.

– Мы в чужой степи, – говорил он строго. – Неведомо, кто возникнет за курганом или вынырнет из оврага. Да и вояки впереди сами видите какие… Самим себя блюсти надобно.

Киянам не позволялось пить хмельное или рассупониваться на привалах.

Воевода сожалел о том, что припозднился с гонцом в Ростов Великий. Теперь Олёша Попович может не успеть к Лукоморью, к которому войско уже приближалось. Да уже и незачем, видимо, работы и самим достанется немного.

Вот и к речушке Калке выходить стали.

На каменистых берегах разбили лагерь.

Оставив вооружение, усталые, запотевшие, запылённые воины кинулись к её мутной влаге, чтобы ополоснуться…

Ближе к вечеру Мстислав Мстиславич послал половцев с Яруном осмотреть степь за речушкой. Сбегали быстро. Доложили, что монголы есть, но совсем немного.

«Добро!» – молвил князь Удатный, доставленные «сведения» вполне укладывались в схему нарисованной им победоносной битвы.

А ведь именно эта отвратительно проведённая разведка стала одной из основных причин страшного поражения. Разведчики Яруна даже не попытались распознать, каковы размеры сил врага, где расположены…

Это во внимание брать уже никто не желал, в конечной победе не сомневались.

Киевский воевода Иван Дмитриевич, не доверяя «половецкой своре», решил сам сходить за Калку.

– Возьми хотя бы десяток, – уговаривал Мстислав Романович.

– Много народа – много шума. Хватит двоих, великий князь.

– С Богом! Да не нарывайся там шибко и вертайся вборзе.

– Добре!

Тихо речушку перешли вброд. Тихо двигались степью, ни одно удило на лошадях не звякнуло.

Дремотная луна сонно и мутно подсвечивала путь.

Проскакали несколько поприщ вглубь, никого не встретив.

Величавые курганы и каменистые холмы казались шеломами ратников, навеки уснувших среди этого зелёного раздолья.

Иван Дмитриевич уже решил возвращаться, когда где-то совсем вблизи послышалось невнятное, приглушённое конское ржание. Прокатилось быстрым эхом, но на него откликнулись ещё несколько лошадей…

И сразу стало ясно, что много их здесь.

Малый дозор русичей почти лоб в лоб столкнулся с монголами. В смертном лунном сиянии на огромной ложбине правильными рядами стояли чёрные вражеские всадники, как вестники ада.

«Израда!»

Душа и сердце старого воина переполнились неизбывным отчаянием: «Это конец!»

Последний княжеский совет

Последний совет князей проходил в шатре Мстислава Удатного, который чувствовал себя вдохновителем и созидателем грядущего разгрома неприятеля и вёл себя как хозяин положения.

– Надобно утром переправляться на ту сторону и дать монголам настоящий бой! – заявил он непреклонно.

– А по мне, и здесь место для обороны доброе и незачем переправляться, – отвечал киевский князь, ему порядком надоела спесь и заносчивость двоюродного брата.

Он бросил на него взгляд, полный неприкрытой ненависти.

– Да и полно, Мстислав Мстиславич, русич ли ты?

– О чём спрос? – рявкнул тот, заёрзав на месте.

Участники совета приподняли головы, даже те, кто дремал.

– Не кочевник ли ты кровожадный, как твой тесть Котян? – продолжал киевский князь, сверля взглядом. – Это ведь ты дозволил своим друзьям-дикарям половецким разорвать на части вражеского тысячника? Человеческое ли это деяние? Достойно ли такое деяние русича? Русич к врагам жесток, но милосерден к поверженным. А ты?! Не впервой кровоядность твоя проявляется.

Мстислав Удатный посмотрел на Мстислава Романовича с неодобрением и рассмеялся. Смех подхватили и его удельники, но вышло неловко.

– Брань и есть брань, – ответил внушительно, но тут же сменил тон, не желая ввязываться в очередную свару. – О том ныне не станем, великий князь. Коль тебе жаль монголов, позже потолкуем…

Несколько князей, доныне молчавших, после отповеди великого киевского князя выразительно зашумели.

Особенно настойчиво негодовали Андрей Туровский, Александр Дубровицкий, братья Изяслав Дорогобужский и Святослав Шумский.

– В поединке либо во всеобщей схватке одолеть врага – честь и слава любому воину, – сказал Андрей Иванович Туровский. – Ты, Мстислав Мстиславич, поступил нечестно, ты поступил, как кровожадный язычник.

Мстислав Удатный сделал попытку ухватиться за меч.

– Вот этого тебе никто не позволит, галицкий князь, – покачал головой Изяслав Ингваревич Дорогобужский. – При всём нашем к тебе почитании…

– Спрячь меч и не позорь его! – рявкнул киевский князь. – После битвы говорить станем на княжеском совете. Тебя не заботит, вероятно, что ты не только себя, но и всё воинство русское своим поступком опорочил. Эх, Мстислав!

Князь Удатный фыркнул, руку с рукоятки меча убрал.

Продолжил, как ни в чём не бывало:

– Переправляться надобно. Вспомни, Мстислав Романович, что ранее ты был супротив перехода через Днепр. Все помнят. Ежели б слушали мы тебя, до сих пор у Варяжского острова рыбу ловили. А ныне глянь, сколь степи за нами, а вот куда утекают монголы – непонятно.

И опять раскатисто засмеялся.

– Правильно ты говоришь: непонятно. Непонятно, где они, сколько их? Так что ты зря глумишься, Мстислав, – отозвался киевский князь. – Кабы завтра не пришлось тебе и всем нам плакать слезьми кровавыми. Вражеская непонятность может обернуться злым лихом… На месте стоять надобно, ожидая, покуда ворог сам себя проявит.

– В самом деле, не брань, а какие-то догонялки с девками, – подал голос черниговский князь.

– Твой воевода не принес достойных вестей, – заявил Мстислав Романович. – Стало быть, недоговорил или блядословит. А я не доверяю всем этим шишам половецким, которые способны только над пленными изгаляться, а Яруну твоему бесчестному – тем паче! За Калку пошли мои дозорцы с Иваном Дмитричем, и покуда они не возвернутся, я с места не тронусь.

– Мой Ярун и твой Иван – это небо и земля, – всё больше гневаясь, отвечал князь Удатный. – Твои в степи ничего не смыслят… Мои видят всё, а твои и бабы каменной не приметят. Хочешь стоять на месте – за-ради Господа Бога. Только добыча военная достанется тем, кто к битве рвение проявляет.

– Не мыслишь ли ты себя её делёжником?

– А хоть бы и так!

– Тогда я с такого совета ухожу.

– Иди-иди! Без тебя управимся.

Мстислав Романович, уходя, повернулся и сказал:

– Удаль твоя, Мстислав, всякий раз Русской земле большой кровью возвращается. На Липице ты был к русичам ой как немилосерден, раненых бессердечно дорезал… И всё за-ради славы своей пустяшной. Ныне, как я чаю, будет то же самое, ради своей славы ты положишь несколько полков, не задумываясь, куда и зачем. Ну да, ты ведь архистратиг и славой безмерно осиян! Так вот, я ухожу от такой твоей славы, а помощи от меня не ожидай.

Следом ушли и киевские удельные князья.

Мстислав Удатный пару минут остолбенело глядел на выход, потом сделал попытку рассмеяться.

– Стареет киевский князь, стареет. Пора бы уже сменить его на столе – засиделся. Ты согласен, брат? – спросил Владимира Рюриковича.

Князь смоленский изрядно смутился, потому ответил уклончиво:

– Давай с монголами закончим, опосля обговорим… А вообще, брате, мыслю так, что…

В шатре повисла напряжённая тишина.

– … неправедно поступил ты с монгольским тысячником. Не по чести.

– Ну вот и ты туда же! – насмешливо протянул Мстислав Удатный. – Забудьте вы уж про него. Нашли, кого жалеть!

– Место для обороны и впрямь хорошее, – сказал вдруг черниговский князь. – Может, постоим?

Его поддержали князья курский и переяславский.

– Можете и постоять, – ответил Мстислав Удатный. – Только удача – за дерзким. Добыча тоже! Так я говорю, Даниил Романович?

Князь Волынский насупленно молчал.

– Сыне, что с тобой?

– Негоже так-то с Мстиславом Романовичем.

– Так получилось, не серчай.

Чтобы убедить союзников в правильности принятого им решения, заявил:

– Утром мы с князем Даниилом Романовичем переходим речушку и вступаем в битву с монголами, ежели таковые сыщутся. Черниговцы и смоляне идут следом и вступают в сражение, коли приспеет нужда. А уж коли не приспеет и я сам врага одолею, то слава и добыча – мои. Вот так-то, князья-союзнички.

И вновь рассмеялся, на сей раз искренне.

– Видел бы ты, Мстислав Святославич, личину свою, – сказал князю черниговскому. – Шучу я, просто настроение доброе. Всё поделим по совести…

У Лукоморья

30 мая, в день святого Ермия, в канун дня Святой Троицы, дружина Александра Поповича перешла Северный Донец и остановилась на ночлег неподалёку от берега.

Был один из тех прозрачных, тихих вечеров, которыми так богата южная природа. Звёзды зажигались прямо над головой, засветился и бледный серп луны. Покой мнился на всём божьем свете.

В прибрежных зарослях согласно шумели лягушки, песенно стрекотали кузнечики.

– Странно всё это, друже Добрыня, – говорил Попович. – Странно, что дано нам Господом всё, о чём мечтает любой народ: плодородная земля, небо голубое, жито и другое пропитание… Не дано только единства помыслов и стремлений. Либо давалось ранее, а потом, старанием сильных нашего мира, стало потеряно. Иначе не было б народа сильнее и державы мощнее. Боюсь, что долго ещё будет длиться сумятица эта и разобщение. Страшно за землю Русскую!

– Олёша, все преодолеется, – отвечал Добрыня Злат Пояс. – Иначе не будет… Чуть позже, лет эдак через пятьдесят – семьдесят, люди станут куда как умнее! И во всём разберутся.

– Эка сказанул! Лет через сто на Руси всё станет совсем по-иному. А нам бы нынче разобраться во всём, а то идём вслепую – ни наших, ни монголов. Не к добру.

– Поищем – найдём… Знаешь, Олёша, – проникновенно молвил Добрыня, – все эти дни, покуда в седле качались, я думал о мамыньке своей. Жили мы, почитай, у самой Серебрянки, есть такая речушка на Рязани. Хорошо жили, спокойно. Потом пришли владимирские правители, вытеснили с родного места, переселили на Суздальщину. Мыкались мы на чужбине. А мамынька не озлобилась, а всё время мне твердила: «Добрынюшка, взрастёшь ты могуч, как войдешь в силу, не забижай простой люд – грех это». А жила грибок-грибком, но столько в ней было добра и света, что сияние её души я до сих пор ощущаю.

Он помешал суковатой палкой в костре.

– А недавно приснилась она мне, Олёша, – сказал могучий витязь Добрыня и всхлипнул.

– Друже! – встревожился Попович, он никогда еще не видел Добрыню плачущим.

– Угасла ведь быстро, – шёпотом отвечал Добрыня, – никто даже ничего понять не смог… Тихо и безответно.

Он вытер слёзы, будто усовестившись, и дальше говорил спокойно.

– Приснилась она мне на днях, тянет руки и говорит: «Сыне мой, приходи ко мне. Там все злыдни и нелегко тебе, я ведаю, как тебе там горько приходится…»

– А ты? – тревожно спросил Попович.

– Не помню, – отмахнулся друг. – Да и заботы теперь грядут ратные. Чую, завтра денёк будет жаркий и с неба палить станет, да и с земли тоже.

Александр Леонтьевич закрыл глаза, откинув голову на седло, заботливой рукой Екима Ивановича прикрытое попоной.

Ему тоже все эти дни виделся дом родной на берегу озера Неро. Они с маленьким Иваном – босые, в долгополых белых рубахах – спускаются с поросшего холма, идут в церковь к батюшке. А там покой, сладко пахнет ладаном, у икон горят свечи и повсюду разносится мощный голос отца Леонтия… Как ему хотелось домой! Он чувствовал, как устал. Домой! И чтобы брат был рядом.

– Брате, – всхлипывал во сне. – Прости мне…

И видел он брата – красивого и молодого, с неизувеченным лицом и широкой на нём улыбкой.

«Хорошо здесь, – говорил он, показывая рукой вокруг. – Светло, тепло и не жарко. Береги себя, брат мой, сказал бы я тебе, но ты ведь меня не послушаешь, ты предпочтёшь погибнуть».

– Александр Леонтьич! – кто-то теребил за плечо.

Евпатий Коловрат склонился над ним.

– Уже светает…

– Добро! Буди всех.

Витязи умылись в реке, пожевали сухарей, запили водой.

Надели чистые рубахи.

Лукоморье было рядом.

Битва при Калке

«…Того же года пришли народ незнаемый, безбожные агаряне, о которых подлинно никто не знает, какого они отродия, откуда начало их и какой они веры. Они называются татара, кланяются солнцу, луне и огню. Некоторые междо ими зовутся таурмени, иные зовутся комани, иные монги. Некоторые же сказуют в них многим народам, от скиф восточных совокупленным, быть и, других покоряя, за едино называются».

Так писал о них неизвестный летописец.

Накануне решающей битвы Субедей-багатур был спокоен.

Завершилась многодневная байга (скачка на опережение), в ходе которой его воины подставлялись под урусутские мечи и кипчакские стрелы, выставляли себя глупыми и слабыми.

Он знал, что многие гибли, проклиная его. Хороший полководец не может быть добрым. За действия, которые приводят к победе, его неизменно проклинают, но за саму победу прославляют.

Зато теперь силы врага растянуты и разобщены, их разбить совсем нетрудно и его воины смогут сполна отомстить за погибших товарищей.

Глупцы эти урусуты! Ведь не думали монголы воевать с ними, по крайней мере сейчас…

Субедей вспомнил тысячника Ганибека. «Багатур, – подумал с теплом. – Надо будет возвысить его отца и брата, чтобы ни в чём не нуждались».

Из Закавказья пришёл тумен Тохучара, и Субедей был очень рад старому боевому товарищу. Ещё приблудились какие-то бродники, их привёл Очирбат, хотят воевать с кипчаками и князьями. Пусть воюют, только бы под ногами не путались.

Битва при Калке – одна из немногих в нашей истории, которая была проиграна нами до начала самого сражения – дело решилось полководческим талантом и хитростью Субедея, маневренностью и железной дисциплиной его войск; жадностью и ограниченностью южнорусских князей…

Едва рассвело, галицко-волынские полки и половецкая конница беспрепятственно переправились через реку Калку.

Развернув алые полотнища стягов и хоругви с Георгием Победоносцем, построились боевым порядком и, сотворив молитву, двинулись в степь.

– Ништо, детушки! – кричал Мстислав Удатный. – Врага одолеем, а соратников, кои в хвосте плетутся, посрамим!

Впереди шли копейщики – тяжёлая кавалерия, за ними легковооружённые лучники, русичи наступали развёрнутым фронтом: волынцы в центре, галичане с правого фланга, половцы слева.

Монголы появились из лощины, но теперь их силы были несоизмеримо бо́льшими. Осыпав градом стрел, стали исчезать в клубах пыли, уходя на восток.

Мстислав Удатный дико вскрикнул и направил свою дружину в погоню…

Уже солнце начинало припекать, а скачка, казалось, только начинается…

«Господи! Неужли вновь на целый день?»

Монголы, невидимые в облаках пыли, остановились, развернулись дружным строем и тихим шагом пошли навстречу бешено скачущим русичам.

Впереди – колючий, плотный строй копьеносцев, на который и напоролись первые ряды волынцев.

Целая шеренга разом рухнула под копыта коней и была смята своими и чужими.

В русичей полетели стрелы и копья.

Началась рубка.

То здесь, то там мелькал шлем волынского князя Даниила Романовича, украшенный золотым ободом и серебряной накладкой с изображением Михаила-архангела.

Воеводы Семён Олюевич и Василий Гаврилович прикрывали своего князя где щитами, где мечами.

Немного прогнувшийся внутрь монгольский строй вдруг выпустил на азартно атакующих волынцев целую тучу тяжёлых копий, а за ними – новая волна лёгкой кавалерии, несущаяся с пронзительными криками.

Это были те воины, которые наголову разбили армию цзинцев, каракитайцев, покорили Хорезм. Сила, страшная в своём единстве.

Воеводу Василия Гавриловича удар копья опрокинул навзничь, он раскинул руки в стороны, но оружия не выпустил: превозмогая боль, выпрямился, стал извиваться во все стороны, пытаясь ужалить врага остриём. Поняв тщетность усилий, отбросил в сторону щит и меч, схватился обеими руками за стружие (древко копья) и сильно потянул на себя, пытаясь вырвать, но эта попытка лишила его последних сил, и он упал…

Удар копьём получил и Даниил Волынский, остриё пробило панцирь, но застряло в кольцах кольчуги. Он покачнулся, но в седле удалось удержаться. К нему на помощь поспешил Мстислав Луцкий со своей дружиной и отбросил противника.

Половцы попытались увеличить брешь, образовавшуюся после натиска галичан, но действовали бестолково, словно не решаясь ударить посильнее, дабы не привлекать к себе излишнее внимание.

Внезапно сквозь дикие крики, лязги ударов, ржание коней стали прорываться звуки сигналов неприятельских труб.

Монголы разворачивали коней вспять и уносились прочь, что-то громко крича и одновременно стреляя из лука.

Половцы кинулись за ними, чтобы гнать дальше и громить при отступлении.

Мстислав Удатный выехал на холм, господствующий над местностью, чтобы перевести дух и утереться от пота. То, что он увидел в нижней лощине, повергло воинственного князя в истинный ужас.

Если бы перед ним, во всей своей безобразной красе и мощи, возник властитель тьмы, галицкий князь осенил бы себя крестным знамением в надежде, что поможет.

Но, видя перед собой большое степное пространство, сплошь занятое монгольскими всадниками, он едва только молвил: «Господи, помоги!»

Было непонятно, сколько врагов: много, очень много, и предельно ясно, что воины и кони многодневной скачкой не измучены.

Несколько передних рядов были закованы в чёрную броню – и лошади, и всадники.

Будучи опытным воином, князь Удатный понимал, что сие означает.

«Господи, это железный клин! Их прорывы по силе удара равны камням из пороков!»

Мстислав Мстиславич понял, что удача ему изменила, всё это время хитрые пришельцы заманивали его в ловушку.

И вот она захлопнулась.

Теперь надо было всерьёз думать, как отсюда вырываться живым. Он развернул коня и помчался к своей дружине…

Тяжёлая кавалерия отборных воинов Субедея – джагунов – не знала преград на своём пути.

Одним ударом, который был сродни удару молота, они остановили попытки половцев прорваться, смяли их ряды и погнали вспять. Половцы, в свою очередь, попятным валом своей конницы поломали строй волынцев и увлекли за собой, убегая.

Мстислав Удатный попытался перегруппировать галичан для боя, заметив, что к нему на помощь от калкинской переправы спешит дружина Олега Курского.

Но невелика была она. «Эх, ударили бы кияне!» – подумал Удатный, но сразу отмёл такую мысль, осознавая, что долгий раздор – не причина для выручки.

Схватка была короткой и кровавой. Громко, неистово и обречённо кричали вчерашние бочары и седельники, хлебопёки и чеботари, пробиваемые насквозь стрелами, порубаемые на части мечами.

Куряне полегли почти все, но дали возможность вырваться части галичан и волынцев, которые кинулись к переправе.

Мстислав Удатный собрал вокруг себя оставшихся дружинников, они стали копьями и мечами прокладывать себе путь сквозь строй безжалостных врагов. Каждый шаг давался с потерями. Волынцы на плечах несли раненого Даниила Романовича.

Прорвавшись к Конским Водам, беглецы спешно поскакали в сторону порогов, где стояли лодьи.

Галицкие выгонцы сумели сохранить лишь часть своих дружин, остальные были порублены, прикрывая отход князя Удатного. Теперь они отступали к своим судам на Хортице.

Юрий Домамерич и Держикрай Володиславович заклялись никогда более не вступать в союз с Мстиславом Мстиславичем.

Между тем монгольские тумены прорывались к переправе через Калку, куда стремилось большинство в панике бегущих русичей.

Черниговцы не успели даже надеть кольчуги и взять в руки оружие, их атаковали лобовым ударом, положив на месте почти всех. Кому повезло уйти от монгольских мечей, кинулись бежать подальше в степь.

Усиленно погоняли коней черниговский князь Мстислав Святославич с сыном. Михаил Всеволодович прикрывал их отход, не успевая отбиваться.

У монголов началась «большая охота».

Повсеместно они преследовали русичей и безжалостно убивали…

…И смоляне не успели вступить в схватку. Да и как было вступать, если разом всё смешалось: дождём сыплются копья и стрелы, кони бешено мчатся, люди мечутся в ужасе, давят сами себя…

Владимир Рюрикович мгновенно оценил ситуацию и понял, что всё кончено, битва проиграна, и не сегодня, не сейчас.

«Будь ты проклят!» – процедил сквозь зубы.

Его дружина, выделившись из всеобщего хаоса, стала уходить в степь. Заслоны прикрытия лишь на несколько минут сдерживали напирающие монгольские сотни. За ними по пятам гналась тысяча Очирбата. Гибель становилась неизбежной.

Сотня Урянхатая шла в авангарде преследования.

Урусуты не пытались защищаться, они хотели только спасать свои жизни. Но в степи от монгольских скакунов не уйти. Это был уже не бой на силу и хитрость, а простая бойня, то есть именно то, что глубоко противно душе настоящего воина. Но полководец Субедей приказал пленных не брать.

Вдруг впереди Урянхатай увидел того самого князя, которому обязан спасением: отливающий золотом панцирь, кроваво-красный плащ, борода клинышком. Этого урусута он запомнил навсегда.

Урянхатай поднял вверх правую руку с мечом и потряс ею. Сотня остановилась разом, будто и не было азарта погони. Он понял, что и урусутский князь его узнал, и крикнул ему:

– Ты – великий багатур, но больше не воюй с нами! В другой раз мне придётся тебя убить!

Когда Владимир Рюрикович увидел, что враги уходят, то счёл это проявлением Божьей милости.

Ветер донёс до его слуха слова, сказанные монголом, видимо, из начальных людей.

– Интересно, кто это и что он сказал? – озадаченно пробормотал князь смоленский.

– Он сказал, княже, чтобы ты больше с ними не воевал, иначе ему придётся тебя убить, хоть ты и великий богатырь, – ответил Невзор, оказавшийся неподалёку.

– А-а, Мстиславов толмач, – узнал князь. – А кто он?

– Тот самый главный из посольства, которого ты спас от смерти.

Владимир Рюрикович задумался.

– Ты как здесь, толмач?

– Выкатило волной и понесло вместе со всеми. Княже, я знаю, что половцы начали эту беготню, я своими очами видел.

– С ними ещё будет толкование. А пока что едем в Киев. Будь рядом!

Совсем худо сделалось тем, кто бежал один или оказался в одиночестве, потеряв друзей. Таких грабили и убивали не только монголы, но и половцы.

Радостно скаля зубы, они вымещали всё свое зло на недавних союзниках.

Забирали одежду, нехитрый скарб вместе с конём. И убивали.

…Когда над всем обезумевшим скопищем людей, казалось, уже простёрла свои чёрные крыла неминуемая гибель, со стороны Северного Донца заклубилось облако пыли.

Вначале небольшое, но плотное, оно равномерно двигалось навстречу беглецам. Наконец облако стало рассеиваться, из него постепенно вырисовывался конный отряд русичей. Он казался большим и грозным, а его воины – архангелами с небес – падали на монгольских мучителей и мгновенно поражали их.

Черниговцы и смоляне, переяславцы и северцы воспряли духом и тоже стали отбиваться.

– Всех в мечи! – раздался зычный голос Александра Леонтьевича Поповича.

Преследователей быстро смяли и обратили в бегство, но через несколько минут они вернулись и возобновили натиск.

Витязи развернулись широким строем и шагом пошли на врага, осыпая его стрелами.

Евпатий съехался с коренастым монголом настолько близко, что мог видеть его снисходительную усмешку. Метнулся косой огонь меча, Коловрат увернулся, удар пришёлся по крупу коня, кожаная попона смягчила удар, но конь заржал и рванулся в сторону. Следующим движением молодой русич разрубил улыбающегося монгола наполы – надвое.

Поймал щитом две стрелы и поспешил на помощь изнемогающему от ран воину, одетому в княжеские доспехи. На него сразу с двух сторон напирали монголы, а меч уже плохо слушался его руки.

Евпатий метнул сулицу, поразив одного, второму срубил голову после отвлекающего замаха.

Скоротечный бой стих. Беглецы ловили монгольских коней, садились на каждого по одному-двое и уходили к Днепру.

Витязям стало понятно, что битва основного войска проиграна.

– Люди, торопитесь! – призывали оставшихся.

Евпатий помог спуститься с лошади князю, тот сразу в изнеможении прилёг на траву, прикрыв глаза и тяжко дыша. Возле него стали собираться служилые люди – переяславские и черниговские, горестно охали и глядели на витязей, как на чудо небесное.

– Князь Михайло Всеволодович! – крикнул подъехавший Александр Попович. – Жив ли?

– Спаси Господи молодого витязя твоего, Олёша, – тихо отвечал переяславский князь, указывая на Евпатия Коловрата.

– Что содеялось?

– Нас разбили в пух и прах…

– Это ныне понятно. Где Мстислав Романович Киевский?

– Он ещё там, сражается, его люди сладили крепостицу на холме.

– А стрый твой?

– Стрый, – застонал Михаил Всеволодович. – Я их прикрывал до последнего, но изранен был. Порубили их в версте отсюда и братика малого погубили.

Он зарыдал, сотрясаясь плечами.

– Боже, что творится! Отродясь на Руси ничего подобного не случалось.

Добрыня и Попович стали совещаться.

– Времени мало, скоро монголы опять пойдут, – сказал Добрыня. – Что станем делать?

– Надо где-то укрыться и обстановку разведать, – решил Попович. – Надобно выручать киевского князя и его людей.

– Князя надобно сопроводить в Переяславль.

– В Чернигов, – простонал Михаил Всеволодович. – Моя семья там, надо принять меры к ограждению княжества от вторжения пришельцев.

Требовалось быстрое решение, и Попович его принял.

– Евпатий Коловрат, ты повезёшь князя в Чернигов. Ты его спас, тебе его и далее беречь. Тебе поможет Алёша Суздалец.

– Александр Леонтьевич, помилуй! – горестно вскричали молодые витязи. – Позволь идти с дружиной до конца или убей на месте!

Попович вначале посуровел, потом смягчился и сказал:

– Знаете, почему на Руси всегда будут богатыри могучие и витязи светлые? Потому что одни приходят на смену другим. Теперь вам быть! Да и силу слова начального человека не отменял никто. Заповедываю-приказую вам: князя доставить к месту назначения. – Он подчеркнул слово «князя». – Князь – охранитель земли нашей, а вы охраните его!

Он кивнул на суетящихся возле Михаила Переяславского слуг.

– Они не воины, а слуги, они не сумеют защитить князя. А с вами им будет надёжнее.

– Олёша, пора! – крикнул Добрыня.

– Прощевайте, витязи русские! – донёсся до них голос Александра Поповича.

Евпатий Коловрат и Алёша Суздалец провожали дружину долгим и горьким взглядом.

– Алёша, а ведь мы их больше не увидим…

Битва на холме

1

…Старинная крепость, которая располагалась на одном из холмов близ реки Калки, киянами была замечена ещё на завершении большого перехода через степь. Небольшая, с кое-где обвалившимися стенами, она всё равно представляла собой достаточно укреплённую позицию, в которой можно держать осаду.

Великий князь киевский Мстислав Романович распорядился немедленно привести её в порядок: стены подлатать деревянными кольями и досками, соорудить крепкие ворота; внутри навести порядок, а всякие каменья не выбрасывать, а поскладывать по углам, дабы служили они метательными снарядами на случай ратной надобности.

Мстислав Старый мыслил не о скором наступлении и мгновенном разгроме непрошеных гостей, а о том, как выжить в непонятной обстановке, когда враг не проявляет себя, а потому всегда приходится ждать подвоха с его стороны.

Достаточно быстро кияне привели крепость в состояние готовности.

В ней и расположился великий киевский князь со своими удельными, их дружинами и небольшими ополченческими формированиями. Всего внутри смогло разместиться около восьми тысяч киян. Добавим к тому, что часть ополченцев – ранеными, убитыми, заболевшими и отставшими – была потеряна во время гонки в степи. Остальные расположились вне стен крепостицы, в кущах (кустах), где служили охранением.

Позиция была хорошей, потому что главенствовала над всей близлежащей местностью. Справа река Калка, в остальные стороны – бесконечное степное пространство.

Начало разгрома русских войск, половецкую панику и охватившее поголовно всех смятение кияне видели достаточно ясно. Мстислав Романович вполне отдавал себе отчёт, что вступление в схватку его дружины и ополчения могло переменить исход битвы.

Но обида и злость на Мстислава Удатного, его возможное торжество в случае победы пересилили все остальные чувства.

«Не будет тебе подмоги!» – решил твёрдо.

Невесть откуда хлынувшие монгольские полки заставили киян плотно закрыть ворота и даже подпереть их бревнами, сделав недоступными не только для врага, но и для своих ополченцев, расположившихся вне крепости, – о них попросту забыли; а также для тех русичей, которым надо было укрыться от расправы.

По команде воевод и бояр возы и телеги расставили вдоль стен, воины стали на них, чтобы ловчее отбиваться.

Поначалу монголы хотели взять укрепление с ходу, не тратя сил и не привлекая большое количество воинов.

Полезли на приступ, но пали изрубленные и побитые.

«Киевский холм» был величиной со средних размеров детинец. Князья, бояре, воеводы и ратники имели отвагу, храбрость и боевой опыт. Дружинники – потому что дружина являлась профессиональным военным формированием. Ополченцы – вчерашние бочары и ювелиры, кузнецы и плотники – словом, охочие люди были умелыми защитниками городских стен и выгодно отличались горьким опытом от других посадских жителей других русских городов, которые не так часто подвергались осаде.

Так получилось, что настоящая битва при Калке развернулась у подножия этого безвестного холма.

Мгновенно получив мощный отпор, монгольские военачальники призадумались.

Субедей оценил ситуацию и велел призвать к нему тысячников Чегирхана и Тешихана, которые возглавляли отряд смешанных племён.

Они были похожи как родные братья, оба низенького роста, безбородые, с вислыми жиденькими усами.

– Вам и вашему сброду я разрешаю взять это укрепление и даже разграбить его. Урусуты, которые там спрятались, никакие не воины, а обычные ремесленники и скотоводы. Вы – тоже точно такие же, поэтому силы будут примерно равны. Этих воинов, которых мы разбили в степи, преследовать и добивать будем сами, а вам выпала отличная возможность доказать преданность нашему грозному повелителю.

Кипчакские воины остались недовольны таким решением непобедимого. Преследуя поверженного в ужас врага, всегда есть что положить в седельную суму, а штурмуя тех, кто бьётся насмерть, легко получить только стрелу в горло или копьё под ребра.

Тысячники огрели плетью несколько недовольных, скорее вымещая свою злобу на полководца Субедея, и стали объезжать лагерь урусутов.

Но поездка эта чуть не вышла боком Чегирхану. Под ним убили лошадь, а самого, внезапно онемевшего от страха, еле спасли смеющиеся нукеры.

– Ослы! – ругнулся на них Тешихан. – Зря скалитесь.

– Ишаки! – ожил и Чегирхан и велел взять холм в осаду. – Чтоб мышь не проскочила.

На приступ идти не хотелось, метали зажигательные стрелы. Урусуты успевали гасить. Тогда стали собирать камыш, вязать в пучки и вновь пытались запалить.

Когда и эта попытка окончилась неудачей, плюнули на всё и стали ждать, пока урусуты сами сдадутся на милость победителя. Главное, чтобы успеть до прихода монголов порыться в их мешках и сумках…

Глубокой ночью, когда большинство измученных воинов уснуло, а часовые клевали носом у костров, осаждённые кияне произвели вылазку. Перерезав часовых, напали на палатки, в которых мирно спали осаждающие, и обратили их в постыдное бегство.

Чегирхан был вне себя от гнева. Обругав подчинённых «грязными свиньями», повелел идти на штурм.

Навалились со злостью. Тучами пускали стрелы, лезли на стены.

Урусуты действовали слаженно и деловито, как при защите стен родного города, в котором пережили не одну осаду. Поражали ударами топоров на длинных рукоятках, шестопёрами, чеканами, дубинами, стрелами и камнями.

Кипчаки вновь отступили.

2

Великий князь киевский Мстислав Романович сложность положения осознавал, но вырваться всё ещё надеялся. Особенно когда большая часть монголов ушла в преследование. Даже сейчас он считал свои действия правильными, а Мстислава Удатного всемерно порицал.

«Так тебе и надо, – злорадно думал о том, кого считал виновником всех бед. – Чтоб тебя догнали и убили, а княжество твоё, неправедным путём полученное, пусть разорят, города пожгут, а людишек полонят».

Он ещё не знал, что князю галицкому удалось спастись от вражеских мечей. Не знал, что даже спасение Мстислава Удатного стало причиной гибели многих русских людей.

Боясь преследования и на Днепре, галицкий князь велел оставшиеся лодьи сжечь, частью потопить.

Многие русичи, с превеликим трудом оторвавшись от вражеской погони, в бессильном гневе потрясали кулаками вслед отплывшим, бросались вплавь в днепровские воды, тонули… Когда понимали, что спасения нет нигде, повернувшись лицом к врагам, сознательно шли на монгольские мечи и стрелы.

Да, они ещё могли сражаться, но… они уже не могли сражаться, сломленные духовно и покинутые своими военачальниками.

Ночью кияне совершили дерзкую вылазку вовсе не благодаря решимости Мстислава Романовича, его зять Андрей Туровский приказал. Великий князь пенял ему, мол, напрасно столько людей потеряли.

На самом деле боевых потерь почти не случилось, но в лагерь вернулись не все – несколько сотен ушли спасаться степью.

Его коробила всякая решимость, он уповал на Господа Бога. Он не был полководцем.

Удельные князья понимали, что надо вырываться из ловушки. Долго уговаривали великого князя, пеняя на то, что вернутся основные части монголов и решительный штурм укрепления станет неизбежен.

И если бы великий князь киевский решился на прорыв немного раньше, судьба большинства киян могла бы стать совсем другой.

– А вдруг они уже здесь? – допытывался Мстислав Романович. – Сидят в засаде и ждут, покуда выйдем?

В конце концов согласился.

Решили прорываться к Половецкому валу.

Но и этому уже не суждено было сбыться: ближе к закату с западной стороны подошли монгольские тумены.

Русичи поняли всю безнадёжность своего положения и стали готовиться к завтрашнему сражению – страшному и кровавому, для многих последнему.

Великий князь внешне казался спокоен, потому что ещё оставалась надежда на выкуп. Всё-таки здесь князья киевских городов, за которыми земли, реки, терема.

Неужли монголы не знают этого и не понимают, что лучше взять золото, чем просто убить?

3

Вернувшись из погони, Субедей немедленно потребовал к себе Тешихана и Чегирхана.

– Это что? – спросил, указывая на укреплённый лагерь киян.

Тысячники подавленно молчали, зная крутой нрав непобедимого.

– Я вас спрашиваю, кипчакские бараны! – заорал он. – Почему до сих пор не одолели урусутов?! Монголы делают самую трудную работу: бьют, преследуют, добывают славу, а кипчаки предпочитают просто отдыхать, греясь в лучах нашей славы.

– У них много мяса, – съязвил Тохучар, – и воевать они не любят, они не монголы.

Субедей сверкнул глазами, но шутки не поддержал.

– Говорите, приказываю!

– Эти урусуты упорные, – выдавил из себя Тешихан.

– И жизнями совсем не дорожат, – продолжил Чегирхан.

– Значит, это вы слишком дорожите своими никчёмными шкурами! – орал непобедимый, багровея лицом. – Вы лишаете монголов ощущения окончательной победы.

Потом передохнул и сказал уже спокойно:

– Завтра утром все оставшиеся в живых монголы расположатся вокруг этой ничтожной крепости. Мы будем есть и пить, празднуя победу, и смотреть, как вы, кипчаки, пойдёте на штурм. И никто из монголов не двинется с места, даже если урусуты станут избивать вас плётками.

Снова немного помолчал, что-то прикидывая, и добавил:

– Урусутских князей приведите мне живыми! Это приказ. Я должен их принести в жертву богу войны. Прочь с глаз моих!

На рассвете воины Тешихана и Чегирхана пошли на приступ. Русичи понимали, что это их последний день, и отбивались с упорством обречённых.

Много кипчакских голов полетело, много русичей полегло, но ворваться внутрь врагам так и не удавалось.

Монголы расположились вокруг холма, как римляне в амфитеатре, пили кумыс, ели мясо и подбадривали кипчаков.

Это было страшное представление.

Дружина Александра Поповича вышла к берегу Калки ранним утром.

Посланный в разведку Ждан Белый, вернувшись, сообщил, что у холма киян происходит непонятное: монголы сидят и смотрят, как другие пытаются воевать.

– Изгаляются, – задумчиво сказал Добрыня. – Что станем делать, Олёша?

– Надо помогать киянам, иначе мы зачем здесь?

– Как помогать? Если бы они вырвались из своей крепости.

– Вырвутся ли – непонятно… А вот когда мы ударим, я чай, сообразят, что пришла подмога и надо прорываться. Как мыслишь, друже?

– Мыслю, пришла пора.

– Ну и добре!

Штурм продолжался. Кипчаки обозлились.

У осаждённых тем временем иссякла вода.

Князья и воеводы не позаботились о её запасах, уповая на то, что река совсем близко.

Залатанные деревянными кольями провалы в стенах уже горели в нескольких местах, тушить их стало нечем, но упорство наступающих так и не пересилило отчаяние обречённых.

Субедею надоело ждать. Гордый только что одержанной победой над превосходящими силами противника, он пребывал в добром расположении духа.

Призвав кипчакских тысячников, объявил:

– Разрешаем предложить сдаться. Своими вялыми попытками вы только портите нам праздник.

– Как с ними говорить? – опешил Чегирхан. – Мы не знаем по-урусутски.

– Дозволь помочь, великий хан, – попросил Плоскиня, воевода бродников. – Меня они поймут, только скажи, что обещать.

Субедей важно кивнул.

– Обещай, что хочешь… Скажи, что княжеской крови проливать не станем. Пусть оставят возы и рухлядь, сдадут оружие.

Плоскиня, Тешихан и Чегирхан направились к укреплению.

– Люди русские! – закричал Плоскиня, увернувшись от стрелы. – Не бейтесь! Лучше сдавайтесь. Хан монгольский просит вас драку прекратить и пожаловать к нему на праздник.

– Чего ты там брешешь, перемётчик?

– Монголы сказали, что отпустят вас домой, только рухлядишку оставьте и возы тоже. Оружие придётся кинуть…

– Пёс монгольский! Не слушайте его!

– Целую в том крест! – клялся Плоскиня.

– Да ты же грязный язычник, израдец! – кричали из-за стен. – Какой ты крест целовать собрался?

Князья стали совещаться.

– Хотят затребовать выкуп, – предположил Мстислав Романович. – Дадим сколько надо, здесь нам всё одно не усидеть. Велика земля Русская, только помочь нам некому.

– Тебе виднее, отец наш, – ответили князья туровский, шумский, дубовицкий, яновицкий, несвижский, неговорский.

Бояре и воеводы тоже выразили согласие.

– Мы с тобой, великий князь.

– Кричите монголам, что выходить станем, – помертвевшими губами прошептал Мстислав Романович.

В наступившей тишине гулко ухал большой молот – сбивали подпорки у ворот.

Створы распахнулись, выпуская ратников.

Запылённые, уставшие, обожжённые, они бросали мечи и копья, шестопёры и луки, щиты и секиры. Отходили вправо.

Последними выходили князья, воеводы и бояре. Князей сразу отводили к месту, где пировал Субедей, и плотно вязали кожаными ремнями.

Когда последний воин бросил оружие, Субедей подал знак. Со всех сторон на безоружных русичей с воем и визгом кинулись кипчаки.

Полилась кровь, пали первые жертвы.

Поняв, что живыми не уйти, кияне стали биться, но уже голыми руками.

Вот один кошкой кинулся на всадника, выбил из седла и оба покатились под откос речной кручи.

Другой, худой и длинный как жердь, ловко увернулся от меча, ударом кулака оглушил противника, забрал оружие и с рёвом кинулся в самую гущу…

В кипчаков летели камни, комья глины.

Но избиение набирало обороты.

Хохотали и визжали от восторга пирующие монголы…

…Дружина витязей явилась нежданно для всех.

Конные разъезды и монгольских дозорных тихо перебили, так же как за час до того вырубили заслоны из лёгкой кавалерии. Пронеслись вихрем, а вражеские всадники, недоуменно тараща глаза, словно удивляясь чему-то, валились наземь неживые…

Наступая нешироким фронтом, дабы увеличить силу удара, витязи ворвались в лагерь монголов в самый разгар кровавой бойни.

Разя направо и налево, разметая монголов и кипчаков, они обескуражили врага и образовали широкую брешь для отхода.

– Браты, спасайтесь! – кричали оставшимся киянам. – Покуда их держим, вы спасайтесь!

Кинулись спасаться. Кому повезло – вскочил на коня, кто-то опрометью кинулся бежать в степь: лишь бы подальше от врага немилосердного; кто-то ковылял к реке…

Следом отходили витязи, оставляя врага в недоумении.

Князья закричали, заволновались, поняв, какую совершили глупость, сдавшись…

Но скажите, кто мог ожидать, что подмога способна прийти в этот ад?

– Наконец-то! – восторженно вскричал Субедей. – Наконец-то появился достойный враг! Я уже думал, что нет багатуров среди урусутов!.. Джебе, ты доставишь мне живым их главного. А этих, – он имел в виду убегающих киян, – кто сумел вырваться, не преследовать, пусть уходят. Они – настоящие воины и не должны отвечать за трусость своих правителей. Пусть рассказывают не только об ужасе имени монголов, но и о великодушии Субедея.

Отъехав на несколько вёрст от места расположения монголов, Александр Леонтьевич дал команду. Все остановились и выстроились в несколько рядов: впереди витязи, за ними – щитоносцы и слуги, тоже достаточно хорошо вооружённые, в пластинчатых панцирях и шлемах.

– Здесь и примем гостей наших, – говорил Попович, вместе с Добрыней и Тимоней объезжая строй. – Бегать от врага – дело постыдное не только для витязей, но и для любого из русичей… Братцы, изготовьтесь! Сейчас они явятся…

– Луки к бою! – скомандовал Добрыня.

Александр Леонтьевич остановился ровно посредине строя и крикнул срывающимся голосом:

– Простите мне, други мои, коль в чём-то стал перед вами виновен!

– Господь простит! – отвечали витязи. – И ты нас прости, друже Александр!

– Олёша, помнишь, говорил тебе сон о матушке моей? – спросил Добрыня Злат Пояс.

– Помню, друже мой.

– Она протянула ко мне руки, а я их взял в свои, поцеловал и ушёл с ней…

– Меня тоже там ждёт мой молодший Иване… Но перед тем, как мы уйдём к своим родным и дорогим усопшим и станем отдыхать вечно, надо ещё кое-что сделать для землицы родной. Ты за свою Рязань, я за свой Ростов, а все мы – за единую Русь!

Небольшая дружина северных русских витязей стала на пути целого тумена отборных монгольских воинов. Тех, кто покорил необъятный Китай, кто раздавил мощный Хорезм, кто, шутя и пересмеиваясь, разбил половецкую степную державу…

…Со стороны реки Калки стройными рядами надвигалась монгольская конница.

– Уважили, поганые, – усмехнулся Добрыня. – Никак не менее полка…

– Значит, трудно будет промахнуться, – усмехнулся Тимоня Рязанец.

– Но пробить непросто, вишь как щитами прикрылись… Луки на изготовку! – скомандовал Попович. – Бей поганых! – и взмахнул мечом, в сторону противника тучей полетели стрелы.

Несколько десятков нукеров свалились с коней.

Основная масса ускорила движение, охватывая дружину правым и левом крылом тумена.

Второй большой ливень из стрел пролился на фланги.

Монголы на скаку срывали луки с плеч, накладывали стрелы на тетиву и пускали вразнобой, почти не целясь.

Дружинники сомкнули щиты и, ощетинившись копьями, двинулись навстречу, перестраивая свои ряды полумесяцем.

Сшибка получилась яростной и лязгающей металлом. Люди молча убивали друг друга, кони храпели, вырываясь из уздечек, пыль стояла столбом, слепя очи и забивая горло, солнце палило нещадно.

Монголы широким кругом охватывали дружину русичей, медленно, но верно стягивая концы.

– Окружают нас поганые! – крикнул Тимоня.

– В тесноте драться сподручнее! – отвечал Добрыня.

Русичи, осознавая положение, решили отдавать свои жизни подороже: вклинились в монгольскую конницу и сражались на все четыре стороны. Против каждого, включая слуг и щитоносцев, вставало не менее десятка.

Случилась теснота, в ходе которой монголы попытались тщательно, но неспешно – мол, никуда не денутся, – атаковать волнами: наплыв – откат…

Но мощь и боевой опыт русской дружины заставили кочевников менять тактику, стало ясно, с этим противником воевать вполсилы не получится: монголы не выдерживали прямых столкновений «меч на меч» и десятками валились под копыта своих лошадей.

Витязи дрались как одержимые и действовали молниеносно, даже Джебе поразился их умению сражаться и управлять конём.

«Наконец-то достойный соперник, победить которого – великая честь!» – подумал он и ринулся навстречу урусутам, но получил страшный удар дубиной, который смял половину шлема, а самого темника оглушил надолго.

До конца схватки Джебе-нойон оставался вне сознания. Его бережно подобрали и унесли в тыл верные нукеры.

…С той поры среди монголов, даже в самых дальних улусах, долго ходили легенды о том, как сражались «багатуры-урусуты», среди монголов, которые считали, что против них никто, нигде и никогда не устоит, и презирали все встречающиеся народы, их правителей и воителей.

Ещё долго после Калки они шёпотом рассказывали о том, как один урусут дрался с десятком, а десять – с сотней, как долго лучшие нукеры Чингиз-хана не могли их убить…

Как Нефедий Дикун, пронзённый копьём насквозь, срубил сначала стружие, а потом, невероятным усилием дотянувшись, голову торжествующего монгола; как доблестно бился Ставр Годинович, Данила Денисьевич, Миша Поток и все остальные витязи, а с ними щитоносцы и слуги.

Как Иван Данилович – огромный и несокрушимый – орудовал дубиной, которую однажды сам вырезал из лесной коряги, весившей около шести пудов. Обработанная стала вдвое меньше по весу, но крепостью – камень; как отлетали от этой дубины враги по несколько сразу, вопя и устрашаясь.

Как новгородский Вышеслав, великан с лицом, сплошь заросшим густыми чёрными волосами, борода до пояса, а голова безволосая, увидев, что пал израненный его друже Гридя Ладога, и страшно возопив, стал махать своим двуручным мечом так, что многие враги бежали в страхе…

Но пал Вышеслав, пронзённый десятком стрел.

Пал Ставр Годинович и Данила Денисьевич, пал Миша Поток, пал Иван Данилович, пали остальные витязи, слуги, щитоносцы.

Последними вживе оставались только Олёша Попович, Добрыня Злат Пояс и Тимоня Рязанец.

Они давно сражались пешими, давно не походили на самих себя: с головы до пят забрызганные вражьей кровью, они всё ещё махали тяжёлыми мечами, безошибочно и чётко разя наповал.

– Устали, братья? – спрашивал Олёша Попович.

– Ништо, брате! – отвечал Добрыня Злат Пояс.

– Разить врага – святое дело, – скалился Тимоня Рязанец.

Монголов уже было побито так много, что прискакал сам Субедей с изменившимся лицом. Увидев, как сражаются урусуты, он вскричал:

– О великий Сульдэ! Я просил у тебя достойного врага, но не настолько!.. Они просто уничтожают моих багатуров!

И приказал прикончить противника стрелами, потому что нукеры уже страшились приближаться к нему на расстояние удара.

Спиной к спине в густом вражеском кругу стояли три великих русских витязя, принимая в себя тяжёлые монгольские стрелы. И только вздрагивали болью… А когда и она ушла совсем, пали с облегчённым выдохом их натруженные тела, но кисти рук так и разжали рукоять меча.

Опустили монголы свои тугие луки, сочтя силу и бесстрашие русичей истинным проявлением бога войны Сульдэ, и застыли воины в немом почитании достойных противников…

В лагерь Субедей вернулся сильно свирепым.

Тысячникам сказал:

– Урусуты – волчье племя, их надо истреблять под корень!

Пленённым князьям сгоряча велел срубить головы, потом передумал.

– Убейте без крови этих вельмож! – крикнул отрывисто. – Не будет им чести от меня. Честь этой земли только что пала, ничем себя не опорочив, не сдавшись и не вымаливая жизни…

…Они не могли даже наложить на себя крестное знамение, потому что руки были связаны. Князья шептали слова молитв, прося прощения за содеянное. Умирали без крика, без стона.

Очухавшемуся Джебе-нойону Субедей в порыве откровения пожаловался:

– Мне кажется, что меня лично и всё моё войско высекла жалкая кучка урусутов! – И горько посетовал: – Малым числом пошли против моего войска… Для чего? Боюсь, что нам, Джебе, этого не понять никогда! Какая их ждала награда? Ведь урусутские правители трусливы и ничтожны, ты же сам видишь, они не в состоянии оценить настоящую преданность и верность. Тогда во имя чего? Земля? Земли много, вон какая широкая степь, скачи, куда захочешь… Да! Но они теперь на небесах и смеются над нами, потому что истинные багатуры! Они просто заслонили собой убегающих… Понимаешь, эти храбрецы отдали жизни, спасая трусов. Какими словами можно объяснить такое?

Вздохнул тоскливо и безнадёжным голосом прибавил:

– Нельзя с ними воевать, пока понимать не научимся.

Правую руку, сжимающую плеть, Субедей прижал к сердцу, а глаза поднял к небу, словно оттуда сурово глядели на него бородатые урусутские багатуры.

Судорожно глотнул воздух и распорядился.

– Нойон, тела храбрецов надо предать земле, со всеми воинскими почестями.

…И вырос во поле курган.

Бродники хоронили витязей. Честно оплакивали павших, потому что истинная доблесть – не такое уж частое явление в мире.

А один из бродников видел, как высоко над степью парил огромный орёл, долго парил над местом, где приняла последний бой дружина северных витязей. Они отдали свою жизнь «за други своя», потому были взяты ангелами под руки и препровождены в Божественные чертоги.

И только когда всех славных защитников земли Русской погребли, закричал орёл трубным голосом, совершая последний круг в вышине. И стали слетаться к нему другие птицы. И уже большой дружной стаей полетели они к родному Северу, к своей милой родине.

…Эту историю рассказывали юркие купцы – торговые гости, и разошлась она по всему по белу свету.

Наказать бесерменов

Субедей-багатур спешил воспользоваться тем, что огромное войско урусутов разбито и рассеяно, князья погублены, а границы их княжеств никем не защищены.

– Мы продолжим нашу великую охоту, – провозгласил он подчинённым. – И возьмём неслыханную добычу.

Бешено монголы пронеслись до самого Днепра. Вторглись в Переяславское княжество, пожгли и пограбили города: Воин, Лукомль, Лубно, Пирятин, Прилуки. Побили много мирного населения, не щадили даже тех, кто выходил встречать хлебом-солью.

Это походило на великое безумие или торжество победителя, уверовавшего в свою полную безнаказанность и беззащитность побеждённых.

На подходе к Новгороду-Северскому монголам пришло известие, что волжские булгары «плюют на могущество Чингиз-хана – жалкого выродка и скотовода, выросшего под брюхом осла, повелителя палачей и предателей», и ни во что не ставят Субедея, «этого мясника и грязного сыроядца с сердцем степного тушканчика».

Принёс его личный гонец Чингиз-хана по имени Сэргэлэн, который вёз для Субедея приказ о возвращении домой в сопровождении тысячи всадников Алтангэрэла.

Он и рассказал о том, как нагло и бесцеремонно вели себя булгарские военачальники.

Суть повествования заключалась в том, что монголы мирно шли от Аральского моря, ни с кем не задирались. В общем, вели себя совсем хорошо и собирались так же тихо переправиться через реку Яик, чтобы покинуть территорию булгар, никого не тронув.

Но булгары такое осторожное поведение почему-то сочли за трусость, прислали к монголам заносчивых ханов и ханчиков числом не менее десяти и запретили переправляться через «их реку», не заплатив хану Габдулле Чельбиру положенной пошлины.

Посланцев тут же высекли плёткой, но отпустили живыми, попросив передать булгарскому хану, чтобы он шёл к чертям собачьим.

Стали прорываться силой, но были атакованы многочисленной конницей башкортов и курсыбаевцами.

Ушли с потерями, драться насмерть приказа не получали, гонец повелителя важнее.

– Не очень он всех нас повеселил, – задумчиво сказал Субедей, имея в виду имя гонца[8]. – Зато теперь будем радоваться вместе с этими бесерменскими псами.

Он уже окончательно уверовал в свой полководческий гений, равный, быть может, самому Чингиз-хану, как раз собирался штурмом брать Новгород-Северский, чтобы поднести в дар повелителю…

Задуманное пришлось отложить. Да и приказ пришёл вовремя.

Непобедимый в горячке побед совсем забыл о том, что его железные монголы изнурены бесконечными походами, что их ряды после Калки изрядно поредели и, что удивительно, открыто выражают недовольство даже седые ветераны, которые хорошо знают, что такое железная дисциплина.

Но все дружно согласились с тем, что наказать бесерменов-булгар просто необходимо.

Баранья битва

1

Значение битвы у Самарской Луки трудно недооценить, но и переоценка повлечёт за собой явное искажение.

Правда в том, что волей-неволей булгары «отомстили» за поражение объединённого русско-половецкого войска в битве при Калке. Никак не скажешь, что это сделано намеренно, вовсе нет, булгары не испытывали тёплых чувств к русичам, особенно если припомнить недавнее сожжение города Ошеля, разорение других городов и весей, позорный для булгар шестилетний мир, о котором им пришлось просить трижды великого князя владимирского. Точнее говоря, если учесть всё произошедшее между русичами и булгарами до лета 1223 года.

В битве у Самарской Луки, или в Бараньей битве, булгарам была уготована безоговорочная победа, полный разгром монголов во главе с Субедей-багатуром. Изрядно потрёпаных, уставших, поредевших числом, но всё ещё свирепых и сильных.

Что ни говори, как ни рассуждай, а Калка далась завоевателям большой кровью, они были надломлены и духовно, и физически. Их оставалось добить. И тогда рухнули бы все планы Субедея о возвращении к золотой юрте повелителя. И тогда, возможно, вся история монгольских завоеваний пошла бы по другому пути.

Но, как оказалось, именно победа более всего пугала булгарского владыку Габдуллу Чельбира.

То есть военачальники организовали всё достаточно грамотно, воины были храбры и рвались в бой, но хан Волжской Булгарии испугался возможных последствий.

Вот и вышло, что битва – баранья. Какое название, такая и битва…

Булгары были заранее осведомлены о приближении к границам ханства неприятеля. Настолько вовремя, что они даже успели подготовить и заслать в стан монголов своего человека – Аблас-Хина.

О нём несколько слов особо, потому что эта личность у меня вызывает особое восхищение. Мне кажется, что Аблас-Хин был одним из первых военных разведчиков того времени, причём довольно удачливых.

Он проник в стан монголов, вошёл к ним в доверие, завёл в ловушку, сам неведомо каким образом благополучно избежав смерти. А в конце всей этой запутанной истории ещё и получил лично от Субедея меч в подарок.

…Итак, булгары узнали о том, что в их пределы вторгся неприятель.

Хан бросил клич, военные силы страны стали собираться в единый кулак.

Даже по самым скромным подсчётам, к «встрече» монголов привлекли пять тысяч курсыбаевцев, шесть тысяч казанчиев, десять тысяч башкортов – заметим, что все вышеперечисленные – регулярные войска; три тысячи ополченцев во главе с Даиром Тетюшем и чуть более пяти тысяч подвластных булгарам племён мордовских эрзя, которыми заправлял храбрый и неуловимый для русичей инязор (князь) Пургас.

Всего около тридцати тысяч хорошо вооружённых, обученных, любящих свою родину бойцов.

Место для грядущего сражения тоже выбрали не случайно. Самарская Лука – самая большая, значительно выраженная, известная излучина реки Волги в нижнем её течении.

Между Волгой и речушкой Урень (Уран), неподалёку от крепости Кермек (ныне левобережная часть Ульяновской области) располагалась широкая, глубокая лощина, казалось, созданная самой природой для того, чтобы укрыть в ней конный полк башкортов, и обширное поле, пересекаемое небольшими перелесками.

Теперь представьте себе тот смертельный «мешок», в который монголов вёл Аблас-Хин: с севера – Симбирский вал, с юга – Арбутинский вал, на которых позиции занимали стрелки с большими луками и длинными железными стрелами, насквозь пробивающими и кольчугу, и железные латы.

Между Кермеком и лесочками располагались казанчии – тяжеловооружённые, защищённые прочными латами воины, они были чуть выдвинуты вперёд по направлению к противнику.

За ними располагались возы, поставленные по кольцевой системе, за которыми тоже стояли стрелки.

Их, в свою очередь, со стороны Волги прикрывали отлично оснащённые и прекрасно вооружённые курсыбаевцы. Плюс ко всему в решающий момент сражения со стороны Волги должен был подойти булгарский флот под командованием хана Нукрата и перекрыть монголам возможность переправиться на безопасный берег.

На самом поле устроили множество ловушек, в которые монголы должны были непременно попасть.

И в эту хорошо подготовленную западню по древней караванной дороге двигались остатки монгольского войска, численность которого едва превышала тумен.

2

Впоследствии Субедей-багатур, вспоминая бурные события 1223 года, шёпотом говорил сыновьям, что бог войны Сульдэ испытывал его полководческие способности много раз, но на заносчивость и самоуверенность испытал только однажды.

– Да, дети мои, – кивая головой, произносил он нараспев, – это случилось и со мной, когда мои глаза затуманились после победы над урусутами и кипчаками и я позволил себя одурачить этим подлым предателям, не знающим толк в настоящей драке. Урусуты были хотя и глупы, но дрались честно и выказали настоящую храбрость, особенно в последнем сражении, когда бедный Джебе получил по голове такой удар, который и свёл его в могилу…

Джебе-нойон после битвы при Калке сделался небоеспособным, всё время заговаривался, ежеминутно хватался за меч. Пришлось знатного воина связать и заткнуть ему глотку куском кошмы. Болтается теперь в телеге, зато молчит.

После увечья, повлекшего за собой безумство Джебе, авторитет Субедея стал настолько высоким и недосягаемым, что полководец начинал ощущать себя живым идолом, которому все поклоняются. Раньше хоть Джебе мог огрызнуться, хмыкнуть, либо ещё как-нибудь выразить недовольство. Теперь стало скучно: состязаться не с кем, выручать некого.

В битве при Калке полегло много славных военачальников, в том числе тысячник Нугай-Мерген. Урянхатай стал во главе тысячи, и старый полководец сейчас видел в сыне свою основную опору.

Многие, ой многие багатуры не вернутся к «золотому Онону и голубому Керулену».

Субедей сокрушённо помотал головой и закусил губы, чтобы подавить горький стон.

«Да, состязаться не с кем, выручать некого, но и… посоветоваться не с кем, вот в чём дело. В советах Джебе всегда была дерзость, граничащая с бахвальством, но и она иногда приносила полезную мысль».

Живым идолом он быть не привык, день встречи с Чингиз-ханом становился всё ближе, повергая бесстрашного Субедея в настоящий страх и трепет.

Что он скажет великому кагану? Как оправдает потерю многих славных багатуров?..

…Пыль клубилась на дороге, яростно пекло солнце.

«Скорее бы уже добраться до Итиля… Там прохлада, там сладкая вода и долгожданный отдых».

Он не верил в то, что булгары могут оказаться негостеприимными, более того, оказать сколько-нибудь значимое сопротивление. Сначала он отдохнёт, а потом станет выяснять, кто и что говорил про великого Чингиз-хана…

Субедей ещё раз огляделся вокруг и, не видя вблизи волжской воды, раздражённо бросил приказание двигаться быстрее, чтобы нынче же оказаться в городе Биляре.

Там есть чем поживиться его храбрым воинам. Там большие дома и чистые улочки, красивые булгарки и много кумыса, там хорошее место для отдыха перед возвращением в родные степи.

О красотах города Биляра много рассказывал этот самый хитрющий Аблас-Хин, конечно, многое привирал. Но если из того, что он говорил, хоть небольшая часть – правда, то необходимо покорить этот самый Биляр.

Вот булгарина сразу надо будет подвесить за ноги в назидание другим. Кто, откуда – непонятно. Стоило войти в булгарские пределы, как он появился со сморщенной, словно нарисованной улыбкой неведомо откуда, со сложенными на животе небольшими ручками, в парчовом халате, видно, что не простого рода, но всего с одним слугой, и сразу предложил стать проводником.

Субедей, конечно, не поверил бесермену и посулил с живого содрать кожу, если обманет. Потом подумал, что он может оказаться полезен, надо будет только вовремя позволить ему уйти к своим…

Внезапно повеяло свежестью. Субедей привстал на стременах, но, не увидев ничего, ткнул коня шпорами и проскакал вперёд. Поднявшись на небольшой пригорок, вдалеке приметил широкую полосу воды, скрывалась она за плотным рядном буйной зелени. Вернее, казалась полосой, но тянулась от одного края горизонта до другого, будто само безбрежное море колыхало свои нескончаемые воды.

«Итиль!» – подумал Субедей-багатур и понял, что радоваться пока нечему. Не видно белых куполов мечетей, не видно стен огромного города. Всё равно поначалу надо переправиться, а потом соображать, как быстрее идти к булгарской столице.

Ясно, что они приготовили засады, ясно, что монголам предстоит ещё раз подраться перед возвращением в родные степи.

Глядя на джагунов, думал о том, что самое лучшее, самое совершенное в мире, созданное богом войны, – это монгольские воины. Проехали не одну тысячу ли, прошли много стран и народов, выиграли несчётное количество битв, а по-прежнему остаются самыми крепкими и умелыми, даже следов усталости на них не найдёшь.

– Тысячник! – рявкнул полководец.

– Слушаю и повинуюсь!

Урянхатай был всё время рядом.

– Вероятнее всего, хитрый булгарин уже предупредил своих, что мы на подходе, – сказал Субедей. – Это хорошо! Там Итиль! Бери тысячу воинов и скачи к переправе. Проверь, где и как расположились эти бесермены.

– Слушаю и повинуюсь!

Урянхатай был готов немедленно мчаться исполнять приказание, но Субедей остановил его.

– Сынок, – сказал тихо и душевно, – возможно, сегодня наш последний бой… Давай умрём настоящими монголами.

Немного посопев в молчании, обрывисто добавил:

– Но лучше жить настоящими монголами, нам ещё надо выполнить приказ величайшего и предстать перед ним… Там, у берега, как обнаружишь засады, завяжи бой и продержись, сколько сможешь. Я с основными силами переправлюсь на ту сторону. Увидишь, что мы ушли, – немедленно отступай. Попадёшь в ловушку, напрасно не губи жизни своих воинов – сдайся. Я всё равно всех вас выручу.

На его глазах блеснули слёзы. Он сердито смахнул их и просяще добавил:

– Прошу тебя, останься живым, мы ведь уже почти дома.

Увидев, что сын пытается возразить, жёстко закончил:

– Это приказ!

Тысяча снялась с места и вихрем умчалась в сторону великой реки.

3

Дальше всё развивалось стремительно и могло закончиться для монголов плачевно.

С ходу никаких засад тысячник Урянхатай не обнаружил, замаскированы они были действительно умело, и хотел понемногу оттягивать силы ближе к реке. Но нетерпеливые булгарские лучники сами выдали своё расположение, стали обстреливать монголов. А потом в атаку бестолково ринулась конница башкортов. Монголы сбили наступающие ряды и прорвались сквозь конницу, но были встречены сплочёнными рядами курсыбаевцев.

Отряды Субедея были стремительно атакованы казанчиями, но джагуны быстро сбили их волну, разметав по сторонам, однако тут же попали под смертельный дождь тяжёлых стрел.

Полководец приказал тысячникам Очирбату и Монх-Оргилу переправляться, а иноплеменных степных бродяг – туркменов, кипчаков и прочих – кинул под копыта башкортской конницы – задержать.

Внезапно атаки булгар прекратились, стрелы перестали поражать уставших монголов…

Хан Габдулла Чельбир решил, что лучше дать свирепому полководцу возможность уйти.

Толком не понимая, в чём дело, Субедей быстренько завершил переправу и послал гонца к Урянхатаю с категорическим приказом идти к Итилю.

Но дозорные сообщили о том, что приближается булгарский флот под командованием хана Нукрата.

Субедей понял, что кольцо окружения сомкнулось вокруг всё ещё остающихся на том берегу.

Монголы были в ловушке. Урянхатай получил тяжёлую стрелу в грудь, удар был настолько силён, что сбил всадника с ног, но русская кольчуга с зерцалом спасла от смертельной раны.

Оказавшись на земле и потирая ушибы, молодой тысячник дал приказ прекратить бой.

Они не сдались, они просто перестали сражаться.

Остановились и булгарские воины.

Дело в том, что правитель булгарский не был заинтересован в дальнейшем обострении отношений с далёким каганом всех монголов, который мог внезапно сделаться очень близким.

– Быстро пришли, быстро уйдут, – говорит хан Чельбир приближённым. – Но очень быстро могут снова вернуться… Нам это ни к чему.

Таким образом, условия переговоров диктовали не победители, а побеждённые.

Монголы уходили в свои далёкие степи со всем оружием, развёрнутыми знамёнами, под вой труб и гул тулумбасов. Пленные были немедленно освобождены. Смеху ради за каждого из них Субедей предложил булгарам стадо баранов, захваченных у них же.

Монголам выделили опытных проводников, которые помогли войскам Субедея переправиться через Сарычинскую переправу (район современного Волгограда). Более того, до реки Яик (Урал) непрошеных гостей сопровождала булгарская конница под командованием всё того же Аблас-Хина.

От свирепого монгольского полководца он получил в подарок меч, а от повелителя Волжской Булгарии – титул эмира.

Разумеется, Субедей-багатур не забыл свой «булгарский позор», не забыл унижений, которые испытал, ползая у трона повелителя вселенной и докладывая о результатах своего разведывательного рейда, длившегося более трёх лет.

Первый удар, который нанесла монгольская орда, возглавляемая Бату-ханом и ведомая Субедей-багатуром осенью 1236 года, был сокрушительный удар по Волжской Булгарии.

Не помогли Габдулле Чельбиру уступки, извинения перед монголами, мол, не сердитесь, что мы напали на вас…

Страна перестала существовать и была включена в состав улуса Джучи.

Часть булгар нашла защиту у великого владимирского князя.

Но участь и Владимиро-Суздальской Руси, не пожелавшей оказать поддержку Булгарии, также была предрешена.

Чёрные дни Чернигова

1

В описываемое нами время Чернигов был ещё благолепен, но от его величия и славы, увы, как и у стольного Киева, мало что осталось.

В кромешный межусобный период княжество закрепилось за Ольговичами, при них достигло могущества и расцвета, сделалось просвещённым. Тогда его основные районы занимали огромную площадь в двести гектаров, а число жителей превышало сорок тысяч.

Павший в битве при Калке Мстислав Святославич княжил в Чернигове около пяти лет, сменив старшего брата Глеба. Его женой была ясская княжна Марфа, родная сестра жены Всеволода Юрьевича Большое Гнездо – Марии Шварновны.

Сыновей – четверо: старший Василько (Дмитрий) разделил участь отца, трое остальных – Андрей, Иван и Гавриил были «младшеньки». Потому-то черниговский стол должен был занять сыновец Мстислава Святославича – переяславский князь Михаил Всеволодович, сорока четырех лет от роду.

Израненного и беспамятного привезли его в Чернигов молодые русские витязи Евпатий Коловрат и Алёша Суздалец со своими щитоносцами и слугами, а также княжескими служилыми людьми.

Город жил тревожным ожиданием вестей, а в тот памятный день – от Окольного града до Подола, от Третьяка до Пригорода – разразился безудержными рыданиями.

Черниговцы оплакивали павших в битве.

Княжеский детинец тоже погрузился в траур.

К тому же в боль потерь примешался ядовитый привкус страха и сожаления: воины пали неотмщёнными, а монголы могут оказаться рядом в любой момент.

Малая княжеская дружина, оставленная для охранения внутреннего порядка, – слабая защита от врага внешнего.

Но уже через несколько дней в Чернигов вошёл большой полк ростовского князя Василько Константиновича, с воеводой Еремеем Глебовичем.

Городские и посадские приободрились, ростовчан встречали радостно.

Михаил Всеволодович, уже немного пришедший в себя, смог поговорить с князем Василько и поведал все обстоятельства, предшествовавшие битве: разногласие князей, отсутствие единоначалия; особо отметил самоотверженные действия дружины Александра Леонтьевича Поповича.

– Пошли они в самое пекло, стремясь помочь Мстиславу Романовичу… А там – не выжить, – слабым голосом рассказывал Михаил Всеволодович. – Я уж было чуть Богу душу не отдал, руки не держат меча, а монголы наскакивают… Спас витязь Евпатий, по гроб ему теперь обязан. Их с Суздальцем Олёша Попович направил сопроводить меня до града Чернигова, в этом не сомневайся, Василько, истинная правда! Даю своё княжеское слово.

Василько прослезился, вспомнив «дядьку».

Еремею Глебовичу велел подробно расспросить обо всём витязей.

2

…Чёрная пелена последних дней постепенно сползала с глаз, оставляя незаживающие раны в душе и сердце. Евпатию и Алёше казалось, что они постарели на десять лет…

– Назад пойдёте с нами, – сказал владимирский воевода. – Вскорости станем отправляться.

Сторожи доносили, что монголы сняли осаду с Новгорода-Северского и ушли в сторону Волги.

– Они ушли, – повторил Еремей Глебович со вздохом, – но, я чаю, русское лихолетье только начинается. Понимаю вас, други, самому приходилось терять в битвах сотоварищей.

– Отчего пришли так поздно? – спросил Алёша Суздалец. – Кабы чуть ранее! И полетели бы с этих монголов ошмётки и куски…

– Эх, Алёша! – сумрачно ответил воевода. – Кабы от нас зависело. И не в подмогу вам прислал великий князь ростовский полк, а дозором велел пройти по этим землям скорее для опаски. Да и не думал он, что монголы малым числом одолеют силы шести княжеств. Никто и никогда не думал об этом!

Он внимательно посмотрел на Евпатия и Алёшу и сумрачно добавил:

– Однако ж о том, чтобы сбегать до места гибели товарищей, дабы предать их тела земле, и думать забудьте. Я чаю, их уже похоронили. Какими бы ни были эти чёрные бродники, но, коли носят они христианский крест, не предать земле тела павших по чести и достоинству их они просто не могут. А ваше появление малым числом только раззадорит этих хищников для нападения… В общем, гибель ваша впустую Руси-матушке ни к чему. Вы ещё сгодитесь для служения.

Еремей Глебович тяжко вздохнул, продолжая:

– Вижу, что на душе у вас, и разделяю с вами тяжесть утраты. Ныне все русские люди оплакивают гибель дружины витязей Олёши Поповича. Господа благодарите, что вживе остались, ибо родные вкупе с ними вас уже погребли.

– А мы и должны быть там, воевода, – отвечал Евпатий. – Ежели б Александр Леонтьевич не заповедал настрого…

– Лучше бы мы остались там вовеки, – добавил Алёша Суздалец. – Не было б на душе так тяжко и пакостно.

– Приказы старшего выполнять надобно! – отвечал владимирский воевода строго. – Тем сила ратная жива и подвижна. И велю вам мыслить о том, что с монголами всем нам ещё придётся схлестнуться вскорости. Тогда и отмстите за товарищей павших на поле.

3

Тем временем слухи о страшном поражении русичей расходились повсюду, скоро достигли и северо-востока. И там зазвонили колокола и там завыли жёны, матери и дети.

Но наряду с повествованием о «замятне княжеской», о спорах князей для выяснения, кто заберёт себе славу, уже порхала в народе светлая быль о том, что «налетела дружина витязей Олёши Поповича и полетели монгольские головушки».

Сведения об уходе монголов подтвердились, сторожи русичей вели их до волжских берегов.

Опасность отступила, и ростовской дружине пришла пора возвращаться.

Князь Василько со вздохом объявил выступление, ему уходить из Чернигова не хотелось, его пленили прекрасные глаза дочери князя черниговского Михаила Всеволодовича Марии. И очень ему нравилось, до помутнения в голове, как глаза эти, с поволокой, смотрели на него.

Молодой князь и молодая княжна полюбили друг друга – с первого взгляда, с первой встречи в детинце, с первого робкого словца, обронённого, казалось бы, невзначай. Вот уж действительно: кругом горе, а им – влюблённым – радость несказанная…

Немного забегая вперёд, скажу, что следующая встреча влюблённых произойдёт ровно через три года, когда молодой ростовский князь вместе со своим братом Всеволодом придут оружно и ратно на помощь черниговскому князю в его борьбе против Олега, князя курского.

А в феврале следующего, 1227 года Василько и Мария повенчаются в небольшом деревянном городке-крепости Москва в церкви Благовещения.

…Евпатий всё время молчал. Изредка только перекинется словом-другим со своим щитоносцем – другом детства Найдёном – да с Алёшей Суздальцем.

Все эти дни Коловрат мучительно думал о том, что была целая дружина первейших бойцов православного мира, честь и слава русских княжеских земель, её охранители и дозорные, а вот щёлкнула монгольская пасть – и не стало Александра Леонтьевича, Добрыни, Тимони, Торопки, Гриди… Никого не стало. А как теперь с честью и славой, как с охранением и дозором? И добро бы сгибли у своих рубежей…

Здесь Евпатий поколебался: Попович – умная голова, никогда не повёл бы своих братьев на заступу чуждого и непонятного.

Получается, у южных рубежей мы защищали наши северные?

Так и получается.

Монголы пришли, когда им вздумалось, и ушли, когда захотели. Вот в чём суть. Испробовали нашей кровушки, повыбили лучших…

А ну, как снова прийти захотят? Кто станет вместо павших витязей?

Он думал о том, что приходишь ты в этот мир просто так, мать за тебя выносит многие муки, а мать – это земля твоя, и за её муки ты обязан отплатить сполна, то есть стать на её защиту, когда понадобится.

Потому как жизнь твоя – это дар Господа, а отчина есть Божественное начало, и одно обязательно должно сделаться заступой другому. Стало быть, так и жить надобно. Так и будем…

Его путь, путь великого воина, только начинался…

Такого поражения и таких потерь Русь ещё не переживала никогда. В битве при Калке погиб каждый десятый русич, участвовавший в походе. Это было и неслыханно, и ужасно.

Пали двенадцать князей: Мстислав Романович Киевский, Андрей Иванович Туровский, Александр Глебович Дубровицкий, Святослав Ярославич Яновицкий, Юрий Ярополкович Несвижский, Изяслав Ингваревич Дорогобужский, Святослав Ингваревич Шумский, Мстислав Святославич Черниговский, Василий Мстиславич Козельский (сын черниговского князя), Изяслав Владимирович Путивльский, Святослав Ярославич Каневский, Ярослав Юрьевич Неговорский.

Пали многие воеводы и бояре.

Великая скорбь разлилась по всей Русской земле: скорбили в Киеве, Чернигове, Смоленске, Турове, Дорогобуже, Путивле, Шумске, Несвижске, многих других городах.

Четырнадцать лет оставалось до полного поражения от монголов, которого, впрочем, можно было избежать, сумей князья извлечь необходимые выводы из калкинского позора…

Возвращение

1

Возвращались те, кто остался вживе.

Возвратились в свои вотчины воеводы и бояре, чтобы продолжать и дальше служить своим «набольшим князьям».

Возвратились князья Олег Курский, Мстислав Немой Луцкий, Трубчевский и Рыльский, каждого из которых ждал свой удел и своя юдоль.

Смоленский князь Владимир Рюрикович въехал в Киев 16 июня-разноцвета 1223 года, так началось его пятнадцатилетнее правление в матери городов русских. Он стал первым киевским князем, призванным жителями, а не поставленным князьями. И первым его благим делом стало изгнание доминиканских миссионеров.

Даниил Романович долго зализывал раны на теле и горечь поражения в душе. Да и то – показал князь Волынский истинную доблесть, и не его вина, что битва закончилась так бесславно.

Вспоминая её ход, он всё больше изъянов находил в действиях своего тестя – от самого начала и до позорного конца.

Чуть позже неприязнь между вельможными родственниками выльется в вооружённое противостояние. Не сумев миром поделить западные уделы, кинутся воевать друг друга. Мстислава Удатного поддержат половцы Котяна, князь Александр Белзский и Владимир Рюрикович киевский. Даниил Волынский призовёт на помощь ляхов, забыв о судьбе своего доблестного родителя.

Обычное дело – дым княжеских раздоров заставляет всю Русь задыхаться.

Князья ругаются, простые ратники гибнут.

Поражение у Калки ничему не научило. У русичей главными врагами оставались русичи. Главной задачей – урвать кусок земли у ближайшего соседа – друга и родственника, а если повезёт, сделаться князем удельным, а то и великим…

Истинных радетелей и ходатаев отчины было немного, но они были. И слава Богу! Иначе полная катастрофа, а то и исчезновение Руси сделались бы неизбежными ещё в те далёкие года.

Князя Даниила Романовича Волынского (Галицкого) ждёт жизнь, полная сражений, гордый титул собирателя русских земель, краткая слава монарха, принявшего королевскую корону из рук папы римского в 1253 году.

Последнее сражение князя Мстислава Удатного случится у Звенигорода в 1226 году, когда в пределы Галичского княжества вторгнется венгерское войско его зятя Андраша. Венгров он разобьёт, но побеждённого Андраша назначит своим преемником. И это значительно осложнит обстановку на западе Руси. Сам Мстислав Мстиславич благополучно скончается в 1228 году, оставив после себя множество нерешённых проблем.

2

Тяжко и горестно вздыхал рязанский воевода и боярин Лев Гаврилович Коловрат в конце июня-разноцвета проклятущего 1223 года.

Принесли недобрую весть его прелагатаи о свершившемся: монгольским войском побиты и все южнорусские дружины, и все северные русские витязи, которые остались прикрывать отступление уцелевших. Никто из витязей не спасся, никто не отступил.

«Не мыслил никогда, что так тяжко будет мне. Евпатий – кровинушка, лихой боец из тебя получился бы… Ладным воеводой и боярином был бы ты у нашего князюшки. Надо же, своими руками отправил сына в пекло адово. Сам не поехал, а его отправил. Горе мне, горе великое!»

В который раз со стыдом и негодованием он смотрел на свою левую руку, которая ссыхалась не по дням, а по часам: давал о себе знать удар половецким мечом пятилетней давности. Поначалу зажила рана и ничего тревожного не наблюдалось. А вот уже в течение трёх последних лет с рукой происходило странное: то она вовсе отказывалась двигаться, то немели запястья, потом пальцы… Словом, самое тяжёлое, что Лев Гаврилович мог делать левой рукой – это придерживать поводья коня, чтобы не сползали к брюху.

Потому и не рискнул старый воин ехать с дружиной витязей – боялся подвести сотоварищей в трудную минуту.

Олёше сказал: недужен. Олёша верил Льву Гавриловичу, жизнь их соединила.

Но в чём недуг, поведал только сыну.

Евпатий ответил:

– Батюшка, не подведу, честь русского витязя пронесу гордо, до самой кончины, ничем не замараю.

«Пронёс, не замарал», – думал воевода, смахивая слёзы.

В памяти возникал день, когда матушка Меланья отошла с миром. Спросила она:

– Помнишь ли божьего странника, что долю твою предсказывал?

– Помню, родимая, помню…

– А ведь он тогда про Евпатия сказывал.

И Лев Гаврилович соглашался, потому что навсегда запомнил пророчество странного человека именем Варлаам.

«Настоящим воителем, которого будут помнить во все времена, во всех градах и весях, станет твой внук, имя которому – защитник и поборник земли Русской».

Не сбылось. Не случилось. Выходит, пророки тоже ошибаются.

Усмирял себя мыслью, что Евпатий до конца исполнил долг русского витязя – отдал жизнь за отчину, но получалось негодно.

В Успенском соборе отслужил панихиду по брату Дементий (отец Василий), по брату и по всей славной дружине русских витязей; служил и заливался слезами, такого ещё не бывало, да и не по чину рыдать священнослужителю. Видно, помнил Дементий братку с писалом в руке, его неумение разбираться с буквицами.

Матушка Надежда и Елена – жена Евпатия – вместе с сыночком Александром стояли в первых рядах молящихся, но не смогли достояться, обе упали без чувств.

Горько рыдала Любомила по родному брату.

Плакали князья рязанские вместе со своим славным воеводой. А он постарел сразу на добрый десяток лет. Голова в одночасье стала белой…

В эти дни терем на Подоле недалеко от Пристани был открыт для всех – и знатных, и простых: поминали русского витязя Евпатия Коловрата, поминали всю славную дружину во главе с Александром Леонтьевичем Поповичем, всех, кто отдал свои жизни «за други своя».

Лев Гаврилович вспомнил свои слова, сказанные им в прошлые времена маленькому Евпатию: «А падёшь в битве, Господь сразу примет к себе, ибо положивший живот за други своя становится ангелом на небеси».

– Вот и стал ты ангелом, сыне мой разлюбезный…

Приходил некто Трофим, одетый половчанином, сказывал, мол, из половецкого полона возвернулся, будто был дружинником в десятке Евпатия. Крепок костью, сгодится и в ратном деле, да и прелагатаем полезен станет, половецкую поганую речь разумеет. Но об этом позже, позже…

3

«Стало быть, мы не выдали этого половецкого катюгу, показали свою честь и совесть перед монголами, потому остались вживе. А надо было сыскать его, сыскать и живьём в землю зарыть, ещё и посыпать песочка на маковку. Почти дружески говорили с монгольским сотником, а он и такие, как он, убили Евпатия. Поубивали других лучших наших витязей – щит и совесть Русской земли: Олёшу Поповича, Добрыню Злата Пояса, Тимоню… Грызть надо было этих монголов зубами, крошить до конца, пока хоть кровиночка в тебе живёт – грызть! Да ништо, Лев Гаврилыч обещал дать службу. Я сослужу!»

Мучился Трофим, переживал, ожесточался душой.

Он вернулся в заброшенную избу, что располагалась чуть севернее слияния реки Серебрянки с Окой. Изба сохранилась в целости-сохранности, но одна беда – никого в ней давным-давно не обреталось. Отца и мать он почти не помнит, сгинули в половецкой неволе. Потом умерла бабушка, которая воспитывала Трофима.

До самого последнего вздоха, пока ещё билось её крошечное сердечко, она смотрела на Трофима своими пронзительно-серыми глазами и еле слышно шептала:

– Детонька, я тебя не брошу… Как можно? Один-одинёшенек останешься, ведь пропадёшь…

Остался… Остался он круглым сиротой, один во всём мире, никому не интересный, не нужный. Да однажды повезло, взяли его прислуживать в княжеский терем. Чистил конюшни, драил оружие дружинников до блеска, потихоньку сам попытался научиться махать мечом… Плохо получалось, меч, как живой, скользил из рук, оставляя царапины на теле.

Десятник Савватий как-то застал его за этим делом. Постоял, посмотрел и решительно сказал:

– Ладно, отроче, коли по нраву мечом володеть, с завтрева станешь со всеми обучаться.

4

…Ночью долго не мог заснуть, ворочался и скрипел зубами. А стоило немного задремать – и тут же вновь оказался в половецком полоне. И били плетьми, и гнобили всячески, и в гнилую яму, кишащую ползучими тварями, бросали… Тяжка доля невольника! Всё стерпел Трофим.

Проснулся в крике и в непонимании, где находится.

Вновь сон сразил его, подобно монгольской стреле.

Снился ему побег из половецкого полона. Будто бежит-задыхается он по Дикому полю один-одинёшенек ночью и спиной чувствует, что настигает его стая волков, у которых большие железные зубы и огромные глаза… Господи, ну не бывает таких глаз! Не видел их никогда и, дай Бог, не увижу и далее.

Вновь громко вскричал.

Заснул ещё раз и проспал до самого рассвета, но уже безо всяких сновидений.

Проснулся оттого, что кто-то будто кузнечными клещами сжал его правое плечо, потом легонько встряхнул плоть.

Открыл глаза: не поле, не юрта – родная изба; вкусно пахнет сушеными овощами, бабушка была затейница, сколько лет минуло, а запах сохранился.

Высокого роста человек стоял над ним, глаза не злые, но с хитринкой, сам благодушен; борода ухоженна, усы висячие; одет в дорогой кафтан и бархатные штаны, на голове кунья шапка. Не из простых.

– Трофим, я чай? – спросил незнакомец.

– Трофим и есть, господин, – ответил, заробев, тут же вскочил на ноги и поклонился.

– Не кланяйся, не икона. Я – Вадим Данилыч Кофа, сотоварищ по княжьей службе, близкий друг и родственник Льва Гаврилыча Коловрата. Эй, кто там?

Вошёл слуга со свёртком.

– Переоденься, это одёжа дружинника, дар от воеводы, умойся, и пойдём в детинец.

– Благодарствуйте Льву Гаврилычу и тебе, боярин, – ответствовал Трофим, окончательно проснувшись.

– Конно ехать горазд ли?

– Ещё не запамятовал…

– Пойдём скоро, ибо князья рязанские Ингварь и Юрий Игоревичи хотят слышать обо всём, что ты узрел, пережил и в памяти схоронил.

– Вот и славно, а то мне подумалось, что никому я не нужен на родной земле.

Вадим Данилыч осуждающе посмотрел в ответ, но смолчал.

Трофим прикусил язык: выходит, бояре рязанского князя шутить не любят.

5

Было рано. Рязань едва просыпалась.

Косые солнечные лучи падали наземь, кривя тени.

Плескала река, плотогоны окликивали друг друга.

Коровье стадо медленно брело на выпас.

Степенно шли торговцы-рядовичи к своим лавкам в Межградии.

Стучали кузнечные молотки колокольным перезвоном, и был этот мерный звук для Трофима приятнее всего на свете.

Чисто, свежо и тепло – так бывает только в родимой стороне.

«Как дивно Рязань отстроилась, каким благолепным градом стала!» – восторженно думал он.

В кремль проехали через Серебряные ворота: впереди Вадим Данилович, за ним Трофим, двое слуг боярских чуть поодаль.

Стражники у ворот, едва завидев боярина Кофу, заметно вытягивались, приветственно стучали копьями.

«Боярин-то крут, – подумалось Трофиму. – Чем же ты действительно занимаешься, ежели в княжью крепость входишь, как в родную избу?»

6

…Просторная горница с тремя длинными узкими окнами и двустворчатой дверью. Посредине большой стол с несколькими пергаментными свитками на нём, массивные книги величаво громоздились горкой, да витой византийский подсвечник на пять свечей возвышался по-архиерейски. Вдоль стен, задрапированных шитым бархатом, длинные скамьи.

– Жди! – велел Вадим Данилыч и вышел в боковую дверцу.

Трофим оробело оглядывался по сторонам.

Задрав голову к высокому потолку, увидел райских птиц, белые облака и зелёные кущи в синеватой дымке.

«Господи! Лепота несравненная!»

Всё происходящее с ним, вчерашним колодником половецким, казалось и чудесным, и необычным.

Стражи у дверей пристукнули копьями о пол.

Трофим бухнулся на колени.

– Встань, – послышался властный голос. – Перед иконами будешь преклоняться, а я не икона.

«Вот откуда взял такое выражение Вадим Данилыч».

Поднялся, поглядел на князя.

Одет в голубой полукафтан, стянутый позолоченным широким поясом, парчовые штаны и красные булгарские сафьяновые сапоги, на голове соболья шапка с красным верхом.

Юрий Игоревич испытывающе разглядывал Трофима.

– Трофим Половчанин, я чай?

– Он самый, государь.

– Наш государь – князь Ингварь Игоревич, запомни! А я его брат и ближний помощник… Запомнил? Вадим Данилыч, – позвал воеводу, – присядь поближе, станем толковать. И ты присядь, – кивнул Трофиму. – Присядь, велю! – слегка повысил голос, видя, что бывший полоняник не решается. – Чаю, толковище не скорое станет…

Юрий Игоревич прошёлся по горнице лёгкой пружинистой походкой, потом опустился в позолоченное кресло. Немного посидел, прикрыв глаза, словно очнувшись, спросил Трофима:

– Лев Гаврилыч сказывал, что служил ты нам службу дружинником?

– Был в десятке Евпатия Коловрата.

– Д-да, Евпатий… вот кто мог бы нам многое поведать о вороге неведомом. Ну а что половецкие людишки? Насмерть бились?

– То, что видел я, княже, на смертный бой не походило, сдались безропотно.

– Привычка у них такая, – подтвердил Вадим Данилович. – И горские племена предали, и на Калке первыми кинулись убегать, смешали весь боевой порядок русичей.

– Сами хороши! – гневливо бросил князь Юрий. – Дать себя столько дней заманивать в ловушку! Но о том – опосля… Сказывай, Трофиме, о своих горестных хождениях. Одначе помни, – предупредил незло, – что нас интересуют не твои брожения и даже не полон половецкий, а явление в кочевьях тех монгольских ратников. Но начни с того, как в полон угодил…

– Чуть боле трёх лет тому прошло, княже, как снарядили нас пятерых заставой в Дикое поле, – начал свой рассказ Трофим. – Шли праздно, не скрою, оттого и застигли нас дикие половцы врасплох. Сотоварищей моих прирезали наспех, никто не спасся, а вот меня Господь зачем-то оберёг. Не знаю зачем, не ведаю для чего, только с той поры жизнь моя стала полынью горькой, мукой невыразимой и день ото дня делалась всё хуже и хуже. Сын Юрия Кончаковича – кагана половецкого – именем Игорь Юрьевич был нашим и господином, и катом…

– Имена княжеские прицепили к себе, прости Господи, – тихо возмутился Вадим Данилыч, – а подлыми идолопоклонниками и конокрадами так и остались.

– Ты их строго не суди, воевода, – пожурил Юрий Игоревич, – живут по своим степным законам. Наши неприятели, само собой, многие годы. Но от этих неприятелей мы уже хоть знали, чего ожидать и как готовиться. Дикие они или не дикие, а всё, почитай, свои…

«Тебе, может быть, и своими стали, – подумалось Трофиму. – А пообретался бы ты впроголодь, да с колодками-смыками на ногах, несколько лет, поглядел бы я тогда, как бы ты, княже, опосля величать их стал».

Князь Юрий Игоревич поманил жестом Вадима Даниловича и что-то ему шепнул на ухо. Воевода поклонился и вышел.

– Сейчас сюда придёт мой сыне князь Фёдор, хочу, чтобы и он послушал, каковы они есть, монголы, – сказал по-простому. – Пока испей квасу.

– Благодарствую, господин!

Хлопнул в ладоши, появились слуги с подносом, на котором сладкие заедки, ковш и чаша.

В сопровождении боярина Кофы вошёл рослый отрок, на вид лет пятнадцать-шестнадцать, в цветном полукафтане и сапогах, глаза смышлёные, синие, как вода в Оке, кудри русые.

Поклонился отцу, сел рядом в кресло.

Так впервые Трофим увидел рязанского княжича Фёдора, имя которого впоследствии вошло в летописные повести и предания.

– Жизнь в ихних кышлагах и аймагах везде одинаковая, – продолжал Трофим. – Одинаково горькая судьба полоняника. И день ото дня делалась всё горше и горше… Просвета никакого не наблюдалось, сбежать невозможно. Так что с этой стороны, можно сказать, монголы стали нашими освободителями.

– Нашими? – переспросил Вадим Данилыч.

– Кроме меня вживе остался булгарский гончар именем Мустафа. Тот и вовсе пять лет в полоне обретался. Он со своими земляками-бесерменами, которых мы встретили здесь, в Рязани, отправился в свой великий, как он любит повторять, город Биляр. Хороший человек, дай ему Бог здоровья!

– Говори о монголах! – потребовал князь Юрий.

– Ну, пришли они в нашу малую ставку небольшим числом воинов, что-то около десятка, разоружили охрану сына кагана, нас согнали в серёдку и потребовали выдать нашего господина. Стало быть, Игоря Юрьевича.

Трофим задумался. Перед его глазами вновь и вновь вставал тот судьбоносный день. И вспоминать вроде бы отрадно, но – тяжко всё равно…

– Ну и что далее-то? Не тяни, а то накажу.

Князь Юрий в нетерпении встал с места и прошёлся по горнице.

– Прости, княже, тягостно вспоминать мне это…

Трофим перевёл дух и продолжил:

– Мы рыли для него тайное убежище, стало быть, там он и схоронился. Многие колодники поспешили закричать, мол, знаем, где он и покажем. А мы с Мустафой отказались указать.

– Отчего же? – не утерпел Вадим Данилович.

– Как бы благо это ни виделось, а всё одно – предательство.

– А далее?

– Далее нас плетьми пытали долго, потом к телеге привязали, а колодники пошли десятнику монгольскому место указывать. Сына каганского взяли. Пришёл их заглавный именем Субедей и повелел тех, кто выдал, казнить смертью, а нас с Мустафой отпустить на волю.

– Стало быть, предателей не жалуют?

– Истино так, княже, кто ж их жалует? Используют все…

– Теперь давай про этих диких язычников поведай. Ты ведь воин, вот и поведай про их уклад воинский.

– Я заметил, что главным оружием они почитают лук, почти у каждого монгола два лука – длинный и короткий, тако же по два колчана, по тридесять стрел в каждом. Стрелы лёгкие с маленьким острым наконечником – для дальней стрельбы, тяжелые с большим широким наконечником – для близкой. Один монгол поведал, как они закаляют наконечники: раскаляют докрасна, бросают в солёную воду и те становятся настолько твёрдыми, что могут пробивать доспехи.

Конница у них и тяжёлая и лёгкая. У тяжёлой – длинные пики с крючьями для выдёргивания противника из седла, большие многослойные щиты, булавы, мечи изогнутой формы. Лёгкая – либо без доспехов, либо в кольчугах. У них – мечи, луки, иной раз дротики. Щиты лёгкие, в ширине три-четыре пяди (пядь – 18 см), сплетены из гибких прутьев, хорошо сбавляют силу удара. Тако же в центре щита крепится металлический выступ. Монголы хвастали, княже, что многое оружие у них иноземное, мол, забрали у тех, кого побили в походе…

– Добре, – в глубокой задумчивости ответил князь Юрий. – То хорезмийцы, персы, грузины, половцы… Далее?

– Все монголы имеют при себе лёгкий топорик, оселок для заточки наконечников стрел, аркан из конского волоса, моток верёвки, шило, иглу и нитки, бурдюк с кислым молоком, ну и котелок для варки еды.

– Одеты во что? Носят ли бороды? – спросил князь Юрий Игоревич.

– Внешне походят на половцев, лошадки такие же, но, говорят, дюже выносливые. Кто носит халаты, а под халатом тёплый тулуп – из лисицы либо волка. Монголы победнее, вроде погонщиков верблюдов, шьют себе из собачьей либо конской шкуры. Широкие штаны заправляют в узкие голенища сапог, которые без каблуков, но на толстой войлочной подошве. Голенища со шнуровкой.

– Устроение войска каково? – спросил Вадим Данилыч.

– Разбиты на десятки, сотни, тысячи. Это как у нас. Но у них есть ещё навроде полка, прозывается «тьма» – десять тысяч.

– Порядок в войске?

– Порядок основан на суровой дисциплине. У них это беспрекословное подчинение десятнику, сотнику, темнику. За малейшее нарушение – батоги либо даже смерть.

– Сам-то что мыслишь? – сказанное Трофимом, видимо, на князя Юрия не произвело никакого впечатления. – Воины каковы?

Молодой княжич не сводил с бывшего половецкого полоняника глаз и внимал каждому слову. Ему виделись славные битвы с язычниками, громкие победы…

– Ежели спрашиваешь, господин, я отвечу… – решился Трофим, подумав: «Будь что будет, а доподлинную правду я должен донести до князей рязанских». – Только пусть мой ответ на прогневает тебя.

Юрий Игоревич даже привстал, опершись на подлокотники.

– Отчего так полагаешь?

– Скажу, что думаю, как воинский человек. Меня вовсе не обрадовало поражение половецкое. Ты прав, княже, от половцев мы уже знали, чего ожидать, где, с какой стороны. Да, внешне они схожи, на конях держатся одинаково. Но монголы одолели их, как щенят неразумных, вот в чём беда. Да и потом, половцы никогда не станут нападать, если в меньшинстве. А тот монгольский начальный человек, который нас выпустил на волю, один пойдёт на десяток, на сотню не колеблясь. Да и вои его таковы же! По приказу старшего с лёгкостью зарежут и полоняника, и своего старого боевого товарища. Они ведь мгновенно повинуются не только взмаху руки своего хана, но и движению бровей.

– Сведения добрые, – сказал князь Юрий, вставая с кресла. – Видно, что воин ты стоящий и глаз твой намётан. Взял бы я тебя к себе в дружину, но у Льва Гаврилыча и Вадима Данилыча на этот счёт есть свои соображения. Так что иди, мы тебя призовём.

Трофим поклонился и вышел из горницы.

– Добрые сведения, – задумчиво повторил рязанский князь. – Но тревожные…

– Появление грозного супротивника всегда тревожно, – подтвердил Вадим Данилович. – Что случится далее – неведомо, но пока что они ушли, княже. Ушли через Сарычинскую переправу, наши сторожевые провожали их до конца. Булгары дали проводников.

– Стало быть, с бесерменами-булгарами идолопоклонники столковались?

– Столковались. Хан Габдулла Чельбир так испугался, что смог одолеть небольшой отряд монголов, что сам прекратил битву, имея троекратный перевес в живой силе, к тому же монголы попали в ловушку. Видимо, решил с ханом Чингизом быть поосторожней и полагает, что это замирение ему поможет в дальнейшем.

– Что ты имеешь в виду, Вадим Данилыч?

Князь бросил острый взгляд на воеводу.

– Княже, а то и думаю, что монголы возвернутся, – твёрдо ответил боярин Кофа. – И нам всеми силами и можно, и должно готовиться к встрече непрошеных гостей.

Немного помолчал, ожидая княжеского слова в ответ; не дождавшись, добавил:

– Но это решать князю Ингварю Игоревичу и тебе, князь Юрий.

Отныне нам быть

1

В один из дней конца месяца июня-разноцвета 1223 года по широкой лесной дороге, что вела из Дебрянска (Брянска), в Козельск двигался конный полк ростовских ратников.

Яркое солнце играло на серебряных доспехах, отражая множество зайчиков во все стороны.

Впереди молодой ростовский князь Василько Константинович и владимирский воевода Еремей Глебович, оба на горячих вороных жеребцах, следом за ними Евпатий Коловрат и Алёша Суздалец, далее – начальные люди, дружинники по четверо в ряд.

Шёл полк, соблюдая все предосторожности военного времени, «князь приказал, воевода распорядился», несколько конных сторож растекались по направлению движения, оберегали с тыла.

Еремей Глебович, не отпускал витязей далеко, донимал вопросами. Ещё и ещё выспрашивал о монголах. Интересовало всё: вооружение, боевая тактика, способы атак, поведение в бою…

– Ты уж, воевода, пытаешь, будто мы жили с ними в одной избе, – пытался пошутить Алёша. – А я у тех, коих поразил, даже лика не вспомню…

– Вспоминайте, – требовал Еремей Глебович. – Всё может сгодиться.

Не встретив ни единого врага, даже мечом не помахав, возвращались ростовские ратники в родной город из Чернигова.

В бездонной, слепящей синеве неба, в котором ни единого облачка, парили могучие орлы, высматривая добычу. Где-то пониже беспокойно кричали жаворонки.

Лесные птахи трещали разноголосо, радуясь погожему дню; пышно зеленели дубы и осины, берёзы и клёны. И лишь могучие ели величаво глядели на всё это великолепие.

Погода стояла на диво, но никого это не радовало.

…Новгород-Северский обошли стороной, лишь подивились тому опустошению и разгрому, который учинили монголы. Веси выжжены, нивы потоптаны, люди побиты.

Окрест никого. Только собаки воют по покойникам.

…Как-то воины сторожи, заслышав в чаще шорохи и плач, подобрались поближе и, отогнув мохнатые лапы ели, обнаружили на полянке стайку оборванных, грязных детушек.

Окликнули бережно, дабы не испугать ненароком:

– Мы – русичи. Не сбегайте, чадушки, не страшитесь…

– Страшимся, – плачуще лепетали он. – Но оголодали мы шибко, а избы наши сгорели, тятя и мама убиты…

Вперёд вышел самый рослый, лет шести от роду.

– Я – самый старший, кликать Асташка… А вы взаправду не монголы? – с надеждой спросил он.

Посмеялись над его страхами. Воины постарше всплакнули, вспомнив своих.

Накормили чадушек, еды с собой дали.

Воевода приказал оставить им какую-нито одежду.

Порылись в сумах перемётных, нашли, отдали.

Радостно светились лики чадушек, не хотели отпускать своих благодетелей. Просили взять с собой. А куда?

Пасмурные ехали ратники далее, кто сжимая древко копья, кто тиская рукоять меча.

Хмурился князь Василько, бледнел лицом Еремей Глебович, думая о том, какой разор от пары десятков тысяч недругов. А ежели их пожалует пару сотен тысяч?

«Вот тогда грядёт бедствие, а ныне – только его начало».

2

Евпатию казалось, что он постепенно стал поправляться после тяжёлого ранения: стрела ли в грудь иль дротик под рёбра… Мучительно думал о том, как иногда тяжело русскому витязю выполнить приказание старшего. Он ощущает в себе силы, в нём кипит огромное желание сражаться, а ему велят уходит подальше от врага… Праведно? Да, слово старшего – заповедно! На этом стоит и будет стоять боеспособность дружин.

Сейчас он ещё не думал о том, что через какие-то неполные пятнадцать лет и сам он, и все сейчас идущие рядом с ним будут противостоять единому врагу, но – порознь, каждый в своём граде. И в этом – вся беда.

– Евпатий, а ведь ныне мы с тобой кровные братья, – сказал Алёша Суздалец, выведя Коловрата из смутных воспоминаний.

– Да, мы – братья, верно, – отвечал Евпатий. – Но стали мы ими не сейчас, а тогда, когда пошли вместе со всеми на Калку.

– Твоя правда. Теперь мы никогда не расстанемся, будем как Олёша Попович и Добрыня Злат Пояс.

– Видит Господь, так и станется. Но расстаться нам с тобой, брате, придётся.

– За какой надобностью?

– Лучшие витязи земли Русской побиты, нас вживе оставили для чего? Помнишь, что говорил Александр Леонтьевич? «Знаете, почему на Руси всегда будут богатыри могучие и витязи светлые? Потому что одни приходят на смену другим. Теперь вам быть!»

– Потому нас и отослали подальше от смертного боя… Нам теперь быть, Алёша, – мягко повторил он. – Ехать тебе во Владимир и родной Суздаль, Ростов и Ярославль, а мне в Рязань, Пронск, Муром… Надобно дружину славных витязей возрождать немедля. Мы расстанемся, но ненадолго.

– Да, надобно домой, – вмиг посветлело лицо Алёши. – А ты не думал, брате мой, что дома нас с тобой уже отпели?

– Как это отпели? – оторопел Евпатий. – Мы ведь вживе.

– Отпели в церквах. Весть пошла о том, что побиты русские витязи на Калке, и никто не ведает, что нас с тобой Александр Левонтьевич в Чернигов снарядил.

– А ты ведь верно говоришь…

Евпатий горестно покачал головой, вспомнив родных.

– То-то же.

Воевода Еремей Глебович кликнул, велел подъехать ближе.

Князь Василько посмотрел рассеянно, вздохнул, судорожно глотая воздух, повлажнел глазами и спросил:

– Скажите мне, витязи, что сказал дядька мой напоследок?

«Молодший князюшка ещё, – подумал Евпатий, – тоскует за Александром Левонтьевичем, как за родным».

– Он заповедал нам князя Михаила Всеволодовича доставить в Чернигов, – отвечал Евпатий. – Он сказал так: «Князь – охранитель земли нашей, а вы охраните его».

Василько Константинович истово перекрестился и сказал:

– Спаси вас Бог, что были с ним! Я вас не забуду, доблестные витязи.

Еремей Глебович мотнул головой, мол, возвращайтесь на место.

Молод был ещё князь Василько, молод и впечатлителен, а потому, погоревав немного за дядькой, вновь стал думать и мечтать о княжне Марии, чьи прекрасные глаза пленили его навсегда.

3

Козельск, куда полк пришёл уже ночью, стоял на левом берегу притока Оки – Жиздры. Обычный город-крепость, каких много ставилось на Руси, сплошь деревянный.

Городские стены с надзорными башнями были высокие, крепкие, дубовые; из дерева был центральный собор Успения Пресвятой Богородицы, княжий терем с искусно вырезанными фигурами на окнах и кровле; бояре тоже старались не отставать и ставили просторные деревянные дома с петушками и завитушками; свысока глядели на тёмные посадские избушки амбары и подклети богатых гостей.

Городок был основан на год раньше Москвы, в 1146 году, и первоначально принадлежал Черниговскому княжеству. Затем отошёл к Новгород-Северскому, выделившись в самостоятельный удел.

Первым его правителем был погибший на Калке князь (великий князь черниговский) Мстислав Святославич. Пал смертью героя и его сын Дмитрий (Василий), двенадцатилетний отрок, князь козельский.

Теперь все ждали приезда нового князя, им должен стать следующий сын Мстислава Святославича – Иван.

Пока городком заправляли родовитые бояре, а дружиной командовал воевода Ермолай Жидиславич.

Ростовских ратников приняли радушно, угощали от души.

Ночлег определили на городской площади, начальные люди ночевали в боярских домах.

Князя Василько Константиновича и воеводу Еремея Глебовича козельские бояре упросили «быть хозяевами» княжеского терема.

Отдыхали ратники, отдыхали начальные люди, сладко спал, по-юношески раскинув руки в стороны, молодой князь Василько Константинович, и снилась ему прекрасная княжна Мария.

Не спал Еремей Глебович, всё время вглядывался в ночную темень с городских стен. Тревожился воевода…

Городок обычный, ничем не примечательный. И никто не мог предугадать судьбу, ему уготованную в трагической истории трагического для Руси тринадцатого столетия.

Но об этом чуть погодя…

Утром Евпатий простился с дружинниками, воеводой, поклонился князю Василько.

Путь его и верного Найдёна лежал на Пронск, а далее – в Рязань.

Алёша Суздалец со щитоносцем Кондратом стали провожать.

– Встретимся в городце Александра Леонтьевич на Гзе в августе-зареве, – сказал Евпатий на прощание. – И помни, что из многих ратников нам надо выбирать тех, кто способен стать витязем.

– Помню, брате Евпатий, – отвечал Алёша. – Отныне нам быть!..

Помахав руками, всадники скрылись за ближайшими кущами…

Недобрые знаки

Год 1223 пал на Русскую землю чёрным коршуном и терзал её нескончаемо.

Вся его первая половина для Русской земли стала одним сплошным увечьем. И никто не знал, сколько времени понадобится, чтобы залечить раны…

Ещё не отголосили бабы в городах и весях по жертвам битвы у речушки с нерусским названием Калка, как на Галицкое, Волынское, Смоленское, Черниговское, Киевское княжества обрушилась засуха.

Казалось, сама природа стала подавать правителям южных земель недобрые знаки, и даже не то чтобы подавать, но и карать за содеянное.

Дождей не случилось всю весну и лето, а солнце палило нещадно.

Земледельцы отпахали, отсеялись и теперь с надеждой смотрели на выцветшее небо, тщетно ожидая Божьей милости. А её всё не было.

Нивы, едва покрывшиеся зелёным налётом, сохли и трескались, исчезали ручьи, мелели реки и озёра; гулко предостерегали о беде пустеющие колодцы.

Поля и огороды, сады и леса медленно наполнялись смрадным зноем. Горячий, порывистый ветер терзал едва возросшие росточки жита, морил едва появляющийся цвет на яблонях и черёмухе, не давал подниматься капусте и луку…

Следствием долгой засухи стали торфяные и лесные пожары, именно они продолжили мучительную череду бедствий: повсеместно вспыхивали, полыхали и бесконечно множились их обжигающие валы. А дым был так силён и необъятен, что люди не могли видеть друг друга даже на небольшом расстоянии: казалось, что сама адская мгла легла землю, сделала её незримой, а стало быть, уже и не Божьей.

Рубили просеки, наспех перепахивали землю, стараясь преградить путь пламени, но это не спасало, потому что оно, притихнув в одном месте, в другом проявлялось с новой, возрастающей силой, а преграждать ему путь везде и всюду не хватало людских сил.

Бежали стада кабанов; по чёрной выжженной земле текли чёрные гады; волки, лисы, зайцы вместе старались уйти подальше от огненной гибели.

Сплошной стеной катились пожары по многострадальной земле, дико кричал скот, испуганно ржали лошади. То здесь, то там с одинаковым треском вспыхивали и боярские терема, и убогие избушки оратаев. Иногда это происходило с такой поразительной быстротой, что люди не успевали уйти.

Появились первые жертвы. Дальше – больше, пожары полыхали, унося с собой жизни детей и стариков, больных и покалеченных. Овины и риги, скирды сена и умёты соломы – всё выгорало дотла.

Смерды чернели от жгучего дыхания огня и от горя: сгорали не просто избы – крыша над головой, с чем ещё можно смириться, – сгорало всё нажитое за нелёгкие годы… Люди оставались только в том, что было на них.

Воздух делался пропитанным огнём и дымом, он становился густ и непригоден для дыхания.

И даже Божьи создания – птицы – не могли по нему летать. Которые отважились в попытке покинуть это опасное место, тут же падали замертво.

А довершением всех этих злых напастей стал огонь сатанинский, явившийся в виде хвостатой звезды на западном небосклоне. И все стали вслух, уже не страшась, богохульствовать, бесконечно твердя о надвигающемся конце света, который и грядет с той стороны, где заходит солнце.

А это и было концом света.

Звезда сияла недобрым разноцветьем, то исчезая, то появляясь вновь…

«За грехи наши! – раздавались дрожащие голоса. – Во их искупление!»

Семь дней испуганные люди наблюдали её зловещее сияние, семь дней готовились к неминуемой кончине. А когда на восьмой день дьявольские недра хвостатой звезды исторгнули длинный косой луч, полоснувший по вечернему небосводу, многим показалось, что его блики сопровождаются сухим треском порываемой рубахи: земля рвалась на части…

Люди закрывали глаза, крестясь и шепча молитвы, готовясь к тому, что и земля, и всё, что на ней осталось, уходит навек в тартарары.

Но произошло чудо, все остались целы, и свет божий засиял заново, а «огнь сатанинский» исчез бесследно.

Через какое-то время прекратились и лесные пожары, потому что Господь сжалился над бедной своей паствой и послал на землю освежающий ливень, шедший три дня.

Но даже это уже не могло спасти урожай.

Всем сирым и убогим оставалось надеяться только на подаяние Господне либо на милость великого князя…

Неизвестный летописец, сидя в скудно освещённой келье, писал:

«А в те годы – беда великая пришла к христианам, и не одна. И они, подобно змееголовому врагу роду людского, жалили и поражали. Кто смог спастись, тот спасался, но многих и погрести не могли, прах их рассеялся по всей земле. Сирый люд бедствовал, а знатные вельможи пировали и наслаждались. И было так в южных землях матери нашей Руси».

Вопиющее положение, казалось, никогда не закончится…

И долго ещё оставалось так на юге, а земли северо-востока, избавленные от половецких набегов, становились вожделенным краем для южан. Перебирались долгими месяцами, как на обетованную землю… Здесь для них жизнь начиналась сначала. И всё ладилось, как у людей, так и у княжества. Многострадальная Рязань обрела не только благочестивого архипастыря, но и долгожданный чудотворный образ, который стал на все времена святыней всех русичей.

И его обретение стало действительно Божьим даром накануне страшного нашествия монголов.

Быль о перенесении иконы

«В двенадцатый год по перенесении чудотворного образа Николина из Корсуня пришел на Русскую землю безбожный царь Батый…»

Так начинается «Повесть о разорении Рязани Батыем».

1

В Древней Руси удельными делами церквей ведали архиепископы, которых назначал Киевский митрополит как носитель верховной церковной власти аж до 1299 года. Его же властью пастыря всей православной Руси наделял византийский патриарх. Русскими князьями церкви долгое время оставались исключительно греки.

Первым Рязанским архиепископом, после отделения от Черниговской епархии в 1198 году, был Арсений вплоть до своей кончины, последовавшей в 1213 году. Трудно назвать другого пастыря, который бы имел такой авторитет как среди смердов, так и среди знати. И достичь его удалось не только большим церковным чином, но – подвижнической деятельностью, словом убеждения, истовой верой в Господа Бога.

Велика его заслуга и в христианизации рязанских окраин. Скромные проповедники и поборники православной веры добились немалых результатов в крещении мордвы, половцев и даже части булгар. Успехи распространения православия были тем ценнее, что достигались силой убеждения, а не оружия.

Через год после возвращения из владимирского плена (1213 г.) епископ Арсений скончался. И вопрос о назначении его преемника оставался открытым до 1225 года, со скользкой формулировкой «некому назначать».

Мне кажется, что подобное уверение не совсем верно. Киевский митрополит Матфей скончался только в 1220 году. И вплоть до своей кончины серьёзно занимался вопросами назначений церковных иерархов во вновь созданные епархии. Кстати, это ведь именно он добился разделения единой Ростовской на Ростовскую и Владимирскую кафедры, назначив на первую в 1214 году епископа Пахомия, а на вторую в 1215 году – епископа Симона… Примеров его кипучей деятельности множество, только вот почему-то Рязань и Муром долгих тринадцать лет оставались без архипастыря. И это притом что поле для миссионерской деятельности на границах огромного края было почти нетронуто: безбрежные степи с кочевниками, не признающими никого на свете, дремучие леса с дремучими же язычниками – воинственными и коварными, работать среди которых просто опасно для жизни.

Основная причина кроется в том, что на место епископа Арсения не находился достойный кандидат, а рязанский князь – гордый и воинственный – отказывался принимать «кого попало».

В биографии в конце концов назначенного митрополитом «мудрого грека Кирилла» сказано: «Пустовавшая Киевская кафедра более четырёх тому лет, указывает на трудности, которые, возможно, возникли в вопросе каноничности назначения…» Формулировка скользкая, как и сама византийская политика.

Церковники не могли честно написать, мол, Константинополь больше не православный город, а столица Латинской империи; патриархи сменяют один другого так же быстро, как меняют место своей резиденции – от Фракии до Никеи.

2

В конце 1224 года в сопровождении русского посольства, разумеется, выходец из греков, именем Кирилл Философ, прибывший из Никеи, «приведён бысть» в Киев для торжества вхождения на кафедру в Софийском соборе на Богоявление, что случилось в январе 1225 года.

По летописному отзыву, митрополит Кирилл был «учителен зело и хитр ученью божественных книг». Блестящий оратор и талантливый писатель, позже он стал автором епископского «Правила», со всей силой проповедника обрушившегося на разгульные игрища славян, всё время путавших языческие и православные обряды. То есть наличие и значение подобной проблемы он понимал и принимал со всей её остротой.

Вопрос о назначении епископа Рязани и Мурома перед Киевским митрополитом Кириллом II встал сразу же: ещё бы, огромное государство, по площади сравнимое со средними королевствами Европы, без духовного пастыря. Вновь обращённых язычников нет, доходы в церковную казну близки к нулю.

Старец Ефросин, к которому Кирилл Философ специально ездил на Святую гору Афон – уговаривать на Рязанскую епархию, был умным, хитрым, суровым, посвятившим всего себя служению слову Божьему. Будучи его истинным проводником, о карьере как таковой не заботился, но Кирилл – старый друг и соратник – увлёк сложностью и полезностью выполнения задачи, рассказами о том, что паству православную можно увеличить во сто крат, если правильно вести работу у самого края степи, то есть способствовать распространению истинной веры среди диких народов. И надо спешить, ибо латиняне свои взоры тоже устремили в Мещёры.

Ефросин, так же как и патриарх Герман, стремившийся «латинскую ересь» искоренять везде, где только возможно, в конце концов дал согласие. Понимая, на какое дело определён, осознавая всю его сложность, во время встречи в Никее (город в Малой Азии, ныне турецкий Изник) со Вселенским патриархом поделился некоторыми соображениями, которые помогут как можно быстрее обрести необходимую церковную власть и влияние на светскую власть имущих. Обретя необходимую моральную поддержку, финансы и грамоты, стал обдумывать грядущее. На это ушло всё время морского пути из Константинополя в Херсонес.

Собственно говоря, изобретать грандиозные схемы по обращению в православную веру язычников, кочевников и просто безбожников-грабителей он начал сразу. О деятельности Арсения Рязанского был наслышан и понимал, что занять его место не просто в кресле епископа, но в душах простых людей и власть имущих будет делом многосложным.

Тогда же и зародилась мысль о том, что его приезд должен запомниться всем не только как хиротония, а как обретение Рязанью главной святыни, которой в княжестве пока не существует. И ею должна стать святая икона Божией Матери Одигитрия, особо почитаемая, прославленная исцелениями и прочими чудесами. Она укрепит дух маловерных, а истинно верующим придаст новых сил.

Старцы Святой горы благословили – Одигитрия стала собственностью Рязанско-Муромской православной епархии.

Однако, будучи практичным и расчётливым, Ефросин понимал, что обретение одной святыни – маловато.

И тогда стал рассчитывать на чудесное озарение…

В Херсонесе Таврическом, через порт которого следовали все суда, идущие в русские земли, Ефросин идёт помолиться в церковь Апостола Иакова, брата Иоанна Богослова. Церковь находится возле торжища в центре города, прославлена тем, что в ней принял крещение великий киевский князь Владимир Святославич. Про икону с изображенным на ней образом святого Николая, также многократно прославленную различными добрыми деяниями, хитроумный грек думал неоднократно. А теперь, увидев вблизи, убедился в правильности выбора: строгий ревнитель православия станет воплощением защиты русских земель «от онаго поганых насилия».

Это – настоящее произведение искусства: лик святителя и суров, и милосерден одновременно, глядит с жалостью и любовью… Скифам такой небесный покровитель обязательно понравится. Утешение им сейчас необходимо, немногим более года прошло после нашествия неведомого народа из азиатских глубин. А кого ещё может породить эта чудовищная клоака – неведомо.

Мысль о грядущем чуде стала обретать живое воплощение в виде пока неясных очертаний, но сама мысль о переносе чудодейственной иконы в рязанские краины была важной, внятной и стоящей любых усилий.

Остаётся только добавить, что именно с Рязанского края начал своё распространение по Руси тогда ещё новый культ святителя Николая, который и поныне является одним из самых почитаемых православных святых.

3

…За несколько недель, проведённых в Херсонесе, Ефросин успел основательно проработать все детали предполагаемого развития событий. Епископа города решил ни во что не посвящать, мол, излишне любопытен и праздно болтлив. Так, кое о чём, в общих чертах…

Конечно, можно было забрать икону сейчас и привезти её в Рязань вместе с Одигитрией, грамота Вселенского патриарха давала ему на это полное право; собственно говоря, поначалу он хотел поступить именно так; но расчётливый грек решил, что изображение Николая Чудотворца должно прийти в княжеские земли вслед за ним. Именно это станет сопутствовать и помогать служению, гораздо усилит его авторитет церковного иерарха.

Дело осталось за малым: кто сопроводит святую икону, не убоясь превратностей пути? В приказном порядке заставить можно любого, но Ефросин решил идти – опять же – особым путём.

Настоятеля церкви Святого Иакова отца Никифора просил порекомендовать верного человека для исполнения поручений в Херсонесе. Тот указал на неприметного священника.

– Числился хранителем иконы святого Николая, но должность упразднили за ненадобностью, а отче Евстафия благословили помощником второго священника. Богослужений не ведёт, исполняет чёрную работу. Живёт во флигельке на территории храма с женой и сыном. Что ещё сказать? Беден, честен, вина не пьёт, богохульных речей не ведёт, верует истинно.

На вопрос: «Ведом ли ему язык скифов?» – услышал гордый ответ:

– В этой церкви был сподоблен ко крещению великий киевский князь Владимир, вот русы сюда идут в первую очередь, когда приходят в Херсонес. Да и в самом граде постоянно проживают многие, есть даже концы: Новоградский, Киевский, Галичский и прочие, – вот все они – наша постоянная паства. И надо сказать – паства щедрая…

– Ведом ли отцу Евстафию язык скифов? – терпеливо повторил свой вопрос Ефросин.

– Ведом доподлинно.

И Ефросин возрадовался окончательно: для перенесения святой иконы не придётся искать более никого.

Евстафий оказался невысоким худым человеком, с пергаментным лицом аскета, долго, истово крестился на иконы, потом подошёл под благословение…

…Вскоре Ефросин со свитой проследовал в Киев для получения назначения в Рязанско-Муромскую епархию.

Уже там, в лесных Мещёрах, на границе со степью он заработает себе громкую славу многими славными делами, а более всего организацией самой эффективной миссионерской деятельности, народной молвой будет наречён Святогорцем; вызволит из монгольской неволи малолетнего Романа Олеговича, сына Олега Красного, будущего великого князя рязанского, в зрелые годы принявшего мученическую смерть в Орде и за это причисленного к лику святых; совершит иноческое пострижение муромской княжеской четы, а также христианское погребение этой легенды о любви раннего русского Средневековья именем Пётр и Феврония.

4

…С тоской смотрел вослед отъезжающему Евстафий, предчувствуя смутные времена, и не ошибся. Вскоре с ним стало происходить таинственное и непонятное, о чём по секрету рассказал пономарь Леонтий одному из прихожан. Постепенно чудесные новости о чудесных сновидениях скромного грека-священника распространились по всему Херсонесу.

…Снился ему Николай Чудотворец.

Евстафий до сих пор не может понять, снится ли ему святой либо это отпечаток чудесной иконы стоит перед его глазами и днём и ночью?..

Проще говоря, виделся ему Николай Чудотворец…

Совсем такой, как на иконе: твёрдо стоит на ногах, держит Евангелие в левой руке, а правую протягивает в сторону смиренно стоящего Евстафия, словно благословляя, и что-то ему говорит.

Изображение святого Николая священник знал наизусть и мог воспроизвести во всех деталях, закрыв глаза. Много лет он глядит на эту икону, по несколько раз на дню молится образу, прося благословения на все свои деяния и хотения. И святой Николай ему всегда и неизменно помогал: с голоду семья не умирала, крыша над головой имелась. Правда, злата-серебра Евстафий не нажил, да и зачем оно? Ребёнка подарил Господь всего одного, но здорового и крепкого. Супруга болезная, но хозяйственная и заботливая, и Евстафий на судьбу свою не в обиде, она сподобила его уверовать в истинного Спасителя и дала возможность служить в одной из прекраснейших церквей благословенного Херсонеса.

Проснувшись, священник ещё раз перебирал в памяти всё сказанное накануне епископом Ефросином: «Будет сниться тебе святой Николай Чудотворец…»

Вот, оказывается, откуда уверенность, что это сон.

Зря он так стращал Евстафия. Образ старца с Афонской горы и без того, в его понимании, граничил со святостью, а этот ещё и назначенный самим патриархом епископ. Шутка ли?

Густой бас священнослужителя, казалось, и сейчас звучит, лаская уши, потому что обещает обеспеченную безбедную старость, а главное, передачу по наследству должности хранителя иконы на все грядущие времена. Правда, в далёких скифских степях, где нет ни этого ласкового моря, ни этих каменных строений, ни храмов Божьих…

Ефросин прошёлся по келье, своим огромным ростом заслонив свет свечей в канделябре, крепко зевнул, перекрестив рот, и продолжил:

– Ты не знаешь, где находится Рязанская земля, тебе не хочется оставлять этот город, ты не можешь оставить своё жилище, ведь здесь, в местах победившего православия, так хорошо и спокойно. Словом, ты просишь святого тебя пощадить и оставить на своём месте…

– Ваше преосвященство, – робко вопрошает Евстафий, – так мне оставаться в Херсонесе?

– Внимай с прилежанием! – обрывает Ефросин. – Господь призвал, а патриарх благословил. Я тебе рассказываю, о чём ты поведаешь праздным зевакам на торжище. О чуде я тебе говорю! Снится тебе святой Николай несколько раз кряду! Понимаешь?

Евстафий понимал. Он хорошо понимал, что призван служить Господу, а в какой мере служба эта будет назначена, решать не ему.

– Нам выпало нести свет православия во все окраины этой заблудшей земли, – продолжал громыхать Ефросин. – А туда, куда мы идём, заблудших душ, которые надо спасать, бесконечное множество. Феодор! – крикнул в коридор. – Свету поболее!

Неслышной тенью возник служка, принёс подставник на пять свечей.

– Подсядь ближе к столу, – велел епископ. – Вот он – скифский мир. – Он повёл ладонью над картой, нанесённой на пергамент. – Вот Херсонес, а вот здесь Рязанская земля… Недалече. Дорога лежит степью, в которой безраздельно властвуют разбойные половецкие безбожники… Здесь не пойдёшь, ибо опасность похищения и порушения святой иконы – велика. Ты пойдёшь тропой святого апостола Андрея Первозванного – через первокрещёные Киев, Великий Новгород, там безопаснее и везде живут православные; там образу Николая Чудотворца ничто не грозит, напротив, везде примут с распростёртыми объятиями. В Новгороде хорошенько отдохнёшь, а уж оттуда без передыху двинешься прямо на Рязань, где тебя будут встречать. Придёшь туда, в целости и сохранности донесёшь образ святого Николая, и считай, что ты дома, под моим высоким покровительством. Только заклинаю именем Господа нашего: ничего самостоятельно не предпринимай, делай всё, как обговорено – и будешь обеспечен на всю оставшуюся жизнь, и потомство твоё пребудет в сытости и благости на Рязанской земле.

Он приподнял подставник, поднёс ближе к лицу Евстафия и проникновенно сказал:

– Но предупреждаю: если забоишься али свернёшь в сторону, ждёт тебя немилость великая и тюрьма в самом глухом монастыре византийском до скончания века. Запомни, великое дело мы ныне делаем. Образ Николая Чудотворца отныне и навеки на Руси должен стать особо почитаем.

Он подошёл к двери и прислушался к звукам из коридора, потом приложил палец к губам.

– Уйдёшь отсюда и навеки унесёшь это таинство из Тавриды, ибо более никому ничего не ведомо. Это нас с тобой Господь призвал на высокое служение.

Он размашисто перекрестился на образа и добавил проникновенно:

– Как и что говорить пастве, решай сам, но все должны знать, что это святой Николай Чудотворец направляет тебя в дикие скифские края. Ты противишься, ты боишься, ты плачешь, а он призывает, он наказывает тебя – слепотой и болезнью…

– Николай Чудотворец добрый, – возразил Евстафий. – Как он может наказывать?

– Ещё как может, если его воле противиться… Запомни: Господь призвал, патриарх благословил! – С этими словами Ефросин Святогорец вложил в его дрожащие руки небольшой мешок с серебром – столько монет сразу скромный священник не держал ещё ни разу в жизни. – Это на дорогу! – прибавил со значением.

5

Евстафий всегда надеялся на то, что Господь приберёг для него какую-то важную миссию, что время для настоящего служения Ему ещё настанет, что пройдёт он с гордо поднятым крестом среди языческих капищ, уничтожая всю эту мерзость и проповедуя слово Божье…

Разговор со старцем Ефросином взволновал настолько, что Евстафий слёг и проболел несколько дней кряду. Он не мог есть, пить, говорить, только смутно что-то хрипел; наполовину ослепнув, видел перед собой лишь изображение Николая Чудотворца. Порой какая-то неистовая сила срывала его с постели и бросала на колени. Ефросин молился, просил прощения у Господа за маловерие, молил вернуть его телу крепость, а уму – просветление, дабы исполнить волю святых отцов.

На четвёртый день хворь отступила, дыхание выровнялось, появилось желание пить и есть.

И уже совсем оправившись, Евстафий объявил жене и сыну, какая участь их ожидает. А в доказательство сказанному показал серебряные монеты и велел призвать своего помощника.

Никифор – безродный малый, в своё время приблудившийся к церкви. Евстафий пожалел его, взял в служки, кормил тем, что ел сам, одевал со своего плеча.

– Никифор пойдёт с нами, – добавил убеждённо. – На кого оставлю здесь? Ведь забьют совсем…

Матушка Феодосия побагровела лицом, шумно вздохнула и безнадёжно перекрестилась, добавив при этом:

– Если Господь призывает…

– Говорил вам всем, – осуждающе прошептал отец семейства, – изучайте язык скифов, пригодится. Говорил! Руссия – богатая страна, православие для них – внове, святынь пока что никаких, святых мест тоже нехватка… Господь не оставит своей милостью, авось послужим Ему среди нововеров.

Сын, именем Евстафий, шестнадцатилетний юноша, повлажнел глазами, хлюпнул носом, но тут же затих под осуждающим взглядом отца.

Согласие стало безоговорочным.

Случилось это в марте-капельнике 1225 года.

Заключительное слово автора

Замысел исторического повествования «Волки Дикого поля» складывался долго и мучительно. Первоначальной задачей был рассказ о личности Евпатия Коловрата – героя, почитаемого мной с детства. В молодости я даже предпринял попытку написать о нём героическую поэму… Но в распоряжении были только строки из «Разорения Рязани Батыем», потому замысел быстро потух.

Впервые с острой необходимостью «проникновения в века» я столкнулся при завершении фантастического романа «Целитель». Тогда стало предельно ясно, что без опыта прошлого невозможно осмыслить настоящее и строить будущее. История – серьёзная наука, подходить к ней надо с уважением и даже опаской.

Грянувшие мировые перемены, когда всё стало подвергаться сомнениям, пересмотру и фальсификациям, мной были восприняты однозначно: я обязан сказать своё слово в защиту исторической правды, в духе которой воспитывался. И вновь на первый план вышла личность легендарного Евпатия. Поскольку всё, что было о нём написано другими уважаемыми мной авторами, предполагало использование ими на все лады именно тех нескольких строк из вышеупомянутой летописной повести, я решил пойти иным путём. А он предполагал всестороннее исследование тех неполных тридцати восьми лет, прожитых Евпатием Коловратом, и событий, произошедших в эти годы.

Их оказалось немало.

И прежде всего битва при Калке.

Очевидной стала необходимость рассказать о корнях бесстрашного воителя, его круге общения. Так возникла картина жизни его отца Льва, получившего своё прозвище от одного из рязанских князей; так явились образы русских витязей Добрыни Злата Пояса, Ставра Годиновича, Тимони Рязанца и многих других, во главе с Александром Леонтьевичем Поповичем.

Далее – один за другим – стали возникать их антиподы – Субедей, Джебе, Тохучар. Они не менее интересны, своеобразны, потому что в период непрерывных войн, которые вёл верховный каган монголов, его полководцы превыше всего почитали воинскую доблесть, честь и справедливость. Они ещё не стали теми хищниками, в которых превратились впоследствии.

Выиграть у них сражение даже превосходящими силами союзников было чрезвычайно трудно. Их железная дисциплина и безоговорочное подчинение вышестоящим сделали монгольскую армию лучшей армией того времени.

Почему именно сейчас мне показалось это повествование важным и нужным? Ответ прост: слишком уж много появляется версий прошлого, слишком часто делаются попытки быстро переменить события, истолковав их в нужную сторону. А ведь история была такой, какой была. Ничего не надо придумывать, надо просто заглянуть в прошлое. И тогда станет очевидно, что события, особенно судьбоносные, возобновляются с неумолимой периодичностью.

Ситуации вновь и вновь повторяются, не подготовленным к ним оказывается лишь тот, кто не ведает своей истории; что от своих корней, уходящих глубоко в прошлое, могут отказываться лишь обречённые на вечное забвение недолговечные правители.

«Волки Дикого поля» – общее название задуманной дилогии. И если её первая часть рассказывает о детстве и юности одного из главных героев, то вторая посвящена именно подвигу русского витязя, который превратил его образ в знамя борьбы с вековечным злом, обрушившимся на Русь и повергшим её на два с лишним столетия в непроглядную тьму.

От мысли сделать центральным персонажем именно Евпатия Коловрата пришлось отказаться по причине того, что замечательных витязей, истинных радетелей земли Русской было так много, что возвысить одного просто не получится. Евпатий догонял войско монгольское и бил с арьергарда, а, например, воевода Вадим Данилыч Кофа смертельно бился с ним на улицах Рязани, не помышляя сдаваться и тем сохранить свою жизнь. Еремей Глебович храбро дрался за Коломну, Пётр Ослядукович погиб, защищая Владимир… Примеров великое множество.

А подвиг небольшого Козельска, который монголы и брать-то не собирались, его в какие ряды записывать? Только в беспримерные.

Материалы, над которыми пришлось работать, жуткие и страшные по своей сути. Это период феодальной раздробленности, когда каждый князёк стремился стать главой государства, пусть и совсем небольшого, и не очень-то выбирал средства, чтобы достичь своей цели. Самовласть и самодурь княжеская довели количество «независимых» княжеств на территории Северо-Восточной и Южной Руси до полусотни…

Годы, которые описаны в дилогии, тоже и жутки и страшны, а ещё – они безысходны. Намеренно здесь нет волков как таковых, но люди предстают в образе лютых зверей как в Диком поле, так и в разных поселениях, больших и малых.

При описании некоторых периодов истории, особенно после битвы при Калке и до начала масштабного вторжения степняков, я чувствовал себя даже первооткрывателем, ибо эти годы почти не отражены в литературе, думаю, прежде всего по причине неизбежности наступающего мрака. А то, знаете ли, страшно писать, зная, что на долгие годы впереди лишь забвение и рабство.

По моему глубокому убеждению, прошлое является наукой, которую надо изучать и повторять, несмотря на всю трагичность некоторых периодов, открывая всё время что-то новое в череде событий и дат, дабы их повторение не ставило в тупик современников, как когда-то наших пращуров.

Историческое повествование «Волки Дикого поля» адресовано прежде всего молодому поколению, которое должно знать свои истоки, учиться определять приоритеты и отличать правду от лжи. Потому некоторые страницы схожи с учебным пособием, в котором старательно собраны все основные события, названы имена и обозначены координаты.

Уверен, что прочтение этой повести поспособствует тому, что молодые люди никогда не станут считать, что наши предки были примитивными, а история лепилась сама по себе, была скучной и однообразной. Те земли, на которых ныне располагается великое государство, обильно политы кровью её защитников, а потому – священны.

Наша история – это не только опьяняющая радость победы на Куликовом поле, это и ядовитая горечь поражения на Калке; это неслыханное по жестокости вторжение сильной армии иноземцев; это взятые с боем, но не покорённые Рязань, Владимир, Суздаль, другие русские города…

Примечания

1

Портно – узкий грубый холст.

2

Котора – ссора, вражда.

3

Тургэн по-монгольски – «быстрый».

4

Блядословить – лгать, словоблудить.

5

Стрый – дядя по отцу.

6

Так называлось Чёрное море.

7

Октай – по монгольски «понимающий».

8

Сэргэлэн – весёлый (монг.).

Content

Алексей Павлович Пройдаков
Волки Дикого Поля
Повествование о времени битвы при Калке
Роман

Часть 1. Язычники и крещёные

Имя от Бога

1

2

3

4

5

Страшнее врага внешнего

1

2

Исадская израда

1

2

3

4

Евпатий и Елена

Тайная княжеская служба

Блюсти рубежи

Мятежная Рязань

Ростов Великий

1

2

3

4

5

Посланец из Дербента

1

2

3

4

5

Честь русского витязя

Спаси их и сохрани

Долгое смятение в Галиче

Бег Барса. Полет Стрелы

1

2

3

4

5

Ловушка для кипчаков

1

2

3

4

Страх в Диком поле

1

2

Большая облава

1

2

3

4

5

6

Бесермен и христианин

1

2

Два странника

1

2

3

4

5

Горе степи

1

2

Толмач-невольник

1

2

Верные нукеры Чингиз-хана

1

2

Набег на Сугдею

1

2

3

Возвращение Бату-хана

1

2

3

4

Часть 2. Горечь Калки

Страсти по Киеву

1

2

3

4

Дивный град Владимир

1

2

3

4

Княжьи распри

1

2

3

4

5

Сбор у Заруба

Жребий Баата чулуна

Убиение посольских

Гнев Субедея

Три Мстислава

Урянхатай и шаманы

1

2

Второе посольство монголов

Джебе напуган

Не помышляя брани

Смерть Ганибека

Байга в степи

Последний княжеский совет

У Лукоморья

Битва при Калке

Битва на холме

1

2

3

Наказать бесерменов

Баранья битва

1

2

3

Чёрные дни Чернигова

1

2

3

Возвращение

1

2

3

4

5

6

Отныне нам быть

1

2

3

Недобрые знаки

Быль о перенесении иконы

1

2

3

4

5

Заключительное слово автора

Примечания