Линкольн К. Берд

Вестник смерти

К. Берд Линкольн

Вестник смерти

(Хафу из Портлэнда — 0,5)

Перевод: Kuromiya Ren

Вестник Смерти Совета в Токио выбрался из-под одеял, стараясь не будить красивую девушку, спящую на боку рядом с ним. Ее губы все еще были выкрашены в алый, сочетались с цветом ее кимоно, которое теперь лежало под тачи бедняка, который ей разрешили пронести в здание Совета — лежало аккуратно свернуто на татами возле их футонов, лежащих бок о бок. Томоэ-чан была аккуратна даже во время вспышек страсти. Он же… Его черная футболка валялась кучей у двери, пахла дешевым виски, а его штаны цвета хаки были в больших пятнах от соуса якинику.

Вестник прижал кулаки к вискам, пытаясь подавить боль похмелья. Боль усиливалась в его глазах. Ему приснился старый знакомый лес. Тот, где он бежал на четырех лапах к поляне впереди, но убежище ускользало от него. Он всегда просыпался со вкусом горького чая на языке.

Две бутылки сакэ и физический голод Томоэ-чан были плохой комбинацией. Его решение не попадаться на эту простую уловку долго не продержалось. Обещания давили на него в эти дни.

Он встал на колени перед своей тонкой катаной массового производства, где были иероглифы со дня, когда он поклялся быть Вестником смерти для Совета. Привычка была в нем отточена так, что, несмотря на пьянку, он не оставил следов крови жертвы.

Не жертвы. Предателя.

Так его звал Тоджо-сама, и Вестник перестал разбираться глубже в деле обреченного. Танигучи Хиро был кицунэ, как он, Тоджо и Томоэ-чан. Танигучи хватило достоинства не строить иллюзии, а опуститься на колени, ведя себя в стиле древних времен Японии. Кен вытащил катану и забрал жизнь Танигучи с честью, которой не заслуживал предатель.

— Фудживара-кун, — хрипло сказала Томоэ. — Письмо принесли после того, как ты отключился, — никаких милых разговоров. Никакой фальши.

— Спасибо, — сказал Вестник. Он встал и надел юката Совета синего цвета. Он собирался смыть с себя прошлую ночь в офуро.

Томоэ-чан, скорее всего, уйдет раньше, чем он вернется. Это его устраивало. Снаружи омотэ были верными слугами Совета Тихого океана. Они выбирали этот путь, потому что были хафу: наполовину иными, наполовину людьми. Чистокровных иных в стране становилось все меньше. Но их ура, их внутреннее я, было разным. Горечь подступила к горлу Вестника от мысли о конечностях Томоэ-чан, переплетенных с его.

Он встал у футонов, смотрел на свои ноги.

— До встречи.

Томоэ-чан лениво помахала рукой. Перерыв был окончен, сообщение доставлено, и она уже затевала планы на день. В конце войны Тоджо-сама вызвал ее из Китая и теперь использовал как шпионку в штаб-квартире войск оккупации МакАртура. И у нее всегда были шоколад и нейлоновые чулки.

Вестник замер перед нишей токонома в комнате в японском стиле. Возле красивой икебаны с дорогими тропическими цветами, которые Совет, наверное, получал из Гуама или Сайпана через их военные контракты с США, был толстый пергамент, сложенный втрое. Спереди была красная печать Тоджо-сама и неуклюже изображенные иероглифы имени Вестника: Фудживара Кен. Тоджо-сама никогда не выказывал ему уважение титулом.

Пройти мимо? Нет. Лучше расправиться с этим, а потом идти в офуро и расслабиться. Он схватил письмо как вор, пошел по узкому коридору, идущему по краю традиционного здания в один этаж. Деревянные раздвижные двери были открыты, за ними виднелся сад с серыми камнями из Китая и рощей прямого, как солдаты, молодого бамбука.

Так рано никто не шевелился. Хоть немного спокойствия. Он мог пройти без страха других при виде него — напоминания, что конец мог прийти даже кицунэ и каппа.

Может, потому он поддался нарочито красивым чарам Томоэ-чан. Ее презрение было направлено нынче на всех, не только на Кена.

Внизу лестницы, ведущей к деревянному зданию офуро, он замер, вдыхая запах серы горячих источников. Он прислушался, но слышал только шорох синих штор в дверном проеме и стук бамбукового стебля для воды по камню.

Он прошел в раздевалку, бросил юкату в корзинку на полке и встал перед зеркалом с письмом в руке. Его темные волосы до плеч потускнели от засохшего пота. Серые мешки под глазами — неминуемый результат ночного пьянства — придавали ему утомленный вид. Его ребра выпирали. Слуг Совета хорошо кормили, но он отдавал почти все онигири детям на улице. Еды было мало в оккупированной Японии.

Татуировка Совета на его груди резко выделялась на бледной коже, яркое напоминание, что он не мог игнорировать письмо Тоджо-сама вечно. Он осторожно развернул бумагу. Там была фамилия, написанная китайскими иероглифами, а потом хирагана, укол в сторону раннего образования от человеческой матери-беднячки.

Фамилия была редкой — Хераи. Из городка в Северном Аомори. Но все в Совете знали это имя. Хераи Акихито был баку — пожирателем снов. Сильный как Кавано, глава каппа из Совета, или Юки, снежная женщина. Точно намного сильнее Фудживары Кена, кицунэ с силой иллюзий. Но Кен был Вестником. И его величайшей силой была не магия, а способность преодолевать блок в глубине души, который был внутри каждого иного, чтобы они не убивали другого иного. Это был дар его человеческой стороны.

Вестник смерти. В эти дни он был как убийца Совета.

Кен скомкал бумагу и бросил в урну. Он отодвинул стеклянную дверь, прошел к пруду ротембуро снаружи. Он быстро помылся мылом, ополоснулся в душевой кабинке и погрузился в горячую воду источника, окруженного камнями. Жар покалывал его кожу, но не усмирял жжение внутри.

Баку? Еще одна завуалированная попытка Тоджо-сама лишить Кена его роли? Кто знал, чем Хераи Акихито разозлил Совет? Не важно. Ничего не изменилось. Не важно, что век назад Кен хотел повлиять на Совет изнутри. Те желания гудели умирающими мухами внутри пустой оболочки, которой он стал. Разрушение Нагасаки и Хиросимы означало, что каждая жизнь иного была еще более ценной. Впереди был длинный темный туннель, холодный и одинокий путь. Только мысль о его семье, укрытой глубоко в горах Хида в Японском море, удерживала его от отчаяния.

* * *

Помывшись, он зашел к консьержу Совета, чтобы забрать форму. Он оделся и ушел, не вернувшись в комнату Томоэ-чан. Вестник замер у гостевого дома, чтобы покурить. Дым лениво поднимался к пасмурному небу. Земли Совета были на территории храма Ясукуни, основанным императором Мейджи шестьдесят лет назад в память о погибших на войне. Пилоты-камикадзе были теперь тут, хоть военные настаивали, что Ясукуни должен быть или полностью религиозным, или полностью государственным. Эта попытка разделить церковь и государство поражала его, ведь многие его земляки не считали себя религиозными.

Мирное спокойствие не длилось долго. Люди медленно приходили, вели с собой детей. Они были с традиционными прическами, в лучших кимоно и на высоких деревянных сандалиях, осторожно двигались по гравию к главному зданию храма. Они глазели на него в одолженной форме, мамы тянули детей к себе. Что-то сжалось в груди Вестника. Это был Шичи-Го-Сан, праздник для детей, когда девочки 7 и 3 лет и мальчики 5 лет приходили в храмы помолиться.

Он выбросил сигареты, затоптал окурок. Слишком много человеческих детей. Он мог начать поиски Хераи с одного из знакомых Томоэ в штаб-квартире. Он быстро покончит с этим и отправится на пару дней туда, куда Тоджо не сможет прислать письма.

Девочка, высокая для ее 7 лет, остановилась вдруг посреди тропы и оглянулась.

— Братишка! — сказала она. Он хмыкнул, хмурясь сильнее. У девочки были такие же широко посаженные глаза и решительный подбородок, как у его сестер в этом возрасте. Мужчина отпустил ее, но посмотрел со странным сожалением через плечо, пока его уводил пятилетний мальчик, который захотел сахарные читосэ амэ, которые жрицы храма раздавали у ворот.

— Почему ты в американской форме? — спросила девочка.

— Хора, — сказал Вестник, — беги уже. Потеряешь отца.

Девочка вскинула голову.

— Ты потеряешь отца, лорд Я все знаю.

Он перестал дышать, закашлялся. Только один человек в жизни Вестника звал его лордом Я все знаю, но он должен был скрываться на горе Хида.

— Что ты тут делаешь!

Девушка мрачно поклонилась.

— Отцу нужно было увидеть тебя своими глазами, раз ты не присылаешь вести.

— За мной следят, — прошипел Кен. Он прошел мимо девочки, Бен-чан, заставляя ее поспешить за ним. Его младшая сестра использовала иллюзию кицунэ, чтобы выглядеть как семилетняя, но ее наглый тон выдавал, что она была подростком. — Я поклялся. Мне нельзя контактировать.

— Война все изменилась. Совет не может больше игнорировать Восьмерное зеркало. Хафу за следующий век станет больше чистокровок. Тоджо и Кавано придется смириться с неминуемым. Поговори с отцом.

Кен скрипнул зубами, слова и горе грозили вырваться из него. Бен-чан ничего не знала. Как мог отец отпустить ее сюда? Ксо. Мужчина ждал у главных ворот, смотрел строго в его сторону. Это был его отец, Фудживара Аюму, скрытый иллюзией. Нет, не Фудживара. Отец изменил фамилию на фамилию его новой жены, когда ее семья приняла его. Теперь он был Мурасэ.

— Тоджо-сама дал мне миссию. Иди домой. Токио опасен для тех, от кого воняет мятежом.

— Совет не удержит меня от моей родни, лорд Я все знаю.

Кен замер, заставил Бен-чан пройти мимо него или рискнуть привлечь внимание — семилетняя девочка, говорящая с юношей в иностранной форме. Он закрыл глаза и прошептал:

— Я могу принести лишь смерть. Скажи отцу держаться подальше. Во мне почти не осталось его сына.

* * *

— Хераи Акихито. Где он? — осведомился Кен.

Хозяин-человек гостевого дома Мориока не знал о силе Вестника, но американская форма показывала его власть оккупации, вызывала схожие страх и отвращение. Новые дороги, сухие продукты и шоколадные батончики, которые высыпали из машин, еще не добрались до севера.

— Он ушел в гостевой дом. В Хераи-мура. Там они селят офицеров, ушедших с войны, — поспешно сказал мужчина.

Вестник вдохнул сквозь зубы. Он уже был в Хераи-мура. Там ничего не было, кроме дюжины тощих мужчин со стеклянными глазами и опущенными плечами тех, кто пережил эвакуацию из Маньчжоу. Обаа-сан с седыми волосами, вешая белье у дома, сказала ему, что Хераи Акихито жил там два месяца, ходил к холмам, покрытым травой, с большими белыми крестами в парке неподалеку каждый день.

Он побывал там, прочел деревянную табличку, где была безумная христианская легенда, с раздраженным любопытством, но не нашел причины восторга Хераи из-за холмов или повод его отсутствия. Он лег на спину на траве, смотрел на до боли синее небо, пытаясь не представлять Бен-чан или отца возле Тоджо-самы. Он старался сосредоточиться. Нужно было быстро найти Хераи-сана. Пора было отправиться в ближайший крупный город с железнодорожной станцией — Мориока — и поискать в гостевых и чайных домах кого-то, подходящего по описанию.

Жалкого вида гостевой дом на краю района Парящего мира Мориоки был ближе всех к успеху. Хераи Акихито был неуловимым, как призрак. Вестник ударил кулаком по деревянному столу. Хозяин вздрогнул, посмотрел в сторону, где три юные служанки в тонких юката сидели на коленях на жестком татами. Что теперь? Хераи не вернулся в свою деревню, а дорога была всего одна. Кицунэ и тэнгу, которые отыскали бы баку, покинули Мориоку, отправились к Иватэ-сан и другим горам ради безопасности. Тут не было иных, кто мог предоставить информацию. Хераи услышал про его миссию? Если он присоединился к другим скрывающимся, будет очень сложно найти его. Иные на севере были на плохом счету у Совета, но они знали, как скрыться от Смерти.

— Господин солдат, — сказала одна из служанок. Другие шипели на нее. — Вы очень красиво выглядите.

Под красивым она имела в виду чистого и накормленного. Он немного изменил свой облик, сделал подбородок мягче, округлил щеки, сделал глаза шире: любезное лицо, с которым стоило подойти к хозяину гостевого дома. Было сложно помнить, что нужно вести себя вежливо.

— У вас есть чокорето? — она произнесла английское слово катаканой. Два батончика лежали во внешнем кармане его рюкзака. На вкус они были как переслащенный мел, но порой угощение помогало пригладить перья.

Он сжал губы в линию. Голодный блеск в глазах девушки не был связан с шоколадом. Война закончилась, и здоровых юношей было мало. Он не мог сделать это. Не этой ночью. Он не мог играть очаровательного ухажера, когда он просыпался каждое утро, понимая, что Вестник был рабом Совета Тоджо-сама, а люди голодали и умирали. Служанки, готовые на такое, не прогоняли зуд, не убирали желание. Ему нужен был чайный домик, полный пьяных мужчин, которых было легко разговорить.

Он сжал кулаки. Служанки испуганно выпрямились.

— Шоколад сладкий, — тихо сказал он. Искры пропали из ярких глаз служанок. — Но он портит зубы. И не утоляет голод. Держись подальше от мужчин в форме, сестренка.

Щеки служанки покраснели, напоминая свежий персик, но гнев заставил ее оскалиться.

— Эй, — сказал хозяин. Пора было уйти, пока грубость Вестника не заставила хозяина поступать глупо ради защиты.

Вестник закинул рюкзак на плечи и вышел из домика, намереваясь найти самое дешевое сакэ на окраине и пить, пока грязные улицы, изорванная одежда и тощие люди не растворятся перед глазами.

Вдали от центра было просто найти бамбуковую хижину, открытую спереди, где висела выгоревшая на солнце штора. Грубый смех, кислый запах пота и сладкий аромат дыни от дешевого разлитого сакэ заполняли переулок.

Он сморщил нос. Он сосредоточился, и его волосы до плеч стали короткой щетиной, как у многих мужчин против паразитов. Форма превратилась в коричневые лохмотья работника.

Он прошел за штору, и хозяин поджал губы, кивнув на единственный пустой угол — низкий стол на тонком мате, едва покрывающем пол. Вместо этого Кен пошел за людный длинный деревянный стол у стойки бара, где дюжина кружек и множество стаканов из бамбука показывали, что мужчины были так же отчаянны, как он, желая закрыться от реальности.

Он умело растолкал мужчин, которые были слишком стары, чтобы попасть в армию императора, острыми локтями. Кен потянулся к ближайшей кружке, отклонил голову и допил остатки с шумом. Злые глаза смотрели на него со всех сторон. Он опустил кружку со стуком и прорычал, скаля зубы:

— Помои, которые годятся только для трусов.

Первый удар попал под его челюсть, отбросил его в сторону, сакэ в животе плескалось. Он едва смог отодвинуть сумку в безопасность под стол, чтобы она напоминала подушку, и другой мужчина напал на него, руки тянулись к горлу. Он ткнул напавшего в солнечное сплетение, а потом двое мужчин прижали его к полу, давя на локти.

Хозяин выбрался из-за стойки, размахивая пустой кружкой. Это будет больно. Таким был путь к забытью.

Кружка летела к его лицу, но одинокий голос прорычал:

— Хватит! — хозяин буркнул, и кружка в последний миг сдвинулась в сторону. Напавшие разошлись, пропустили мужчину с военной стрижкой, полным ртом зубов и без дыр или складок на одежде. Он сунул хозяину горсть монет. — Я забираю этот мусор, — звучание было культурным, как из Токио.

— Помощь не нужна, — Вестник сплюнул слюну с кровью.

— Молчи.

— Вы не того…

— Просто заткнись, — сказал мужчина с беспечной властью, а потом спокойно стукнул острыми костяшками по его лбу.

Как-то летом, когда Кен был мальчиком, отец взял его на остров Сето учиться плавать. Кен вел себя как выдра, плескался среди волн в бухте. Отец лишь раз оглянулся на берег, и сильный поток утащил Кена в воду и на четыре шаку прочь в мгновение ока.

Схожее ощущение рывка, лишающего дыхания, как было в море Сето, но оно начиналось в нем и направлялось к костяшкам мужчины. Вой пронзил уши Кена, а затем…

Бег на четырех лапах. Папоротники шуршали, и постоянно гудели цикады. Острая хвоя покалывала лапы. Бег. Бег изо всех сил к поляне впереди, белый свет обещал безопасность и тепло, если он сможет добраться туда раньше, чем…

А потом…

Голова Кена рухнула на земляной пол со стуком и болью. Он яростно заморгал, его тошнило, а конечности дрожали, словно он вынырнул из холодного зимнего моря, лишенный сил. Он стиснул зубы, и вой прекратился, доказывая, что источником было его саднящее горло.

Это был его старый друг, сон про бег. Он был ярким, но теперь ощущалось, словно кто-то вырвал лес и папоротники из его мозга, оставив обрывки.

По его шее бегали пауки с ледяными лапками. Баку. Пожиратель снов.

— Хераи-сан.

— Вставай. Мы вернемся в Хераи-мура, — мужчина пошел прочь сквозь банду вонючих потных мужчин, их провожали тяжелые взгляды.

Хозяин стукнул кружкой по стойке, и Кен поднялся с пола. Голова кружилась, он стиснул зубы от боли в ребрах.

— Хераи-сан, — позвал Кен с хрипом в голосе, который гудел в его голове как злая оса. Он спотыкался, следуя за мужчиной.

— Да, — Хераи не обернулся и не замер.

— Погодите.

Мужчина остановился перед хижиной, где почти не было соломы на крыше. На ступеньках сидела девочка, грызла кусочек сушеной скумбрии. Девочка посмотрела на мужчину огромными глазами. Они переглянулись. Мужчина потянулся к боку, словно искал уверенности у того, что ему сильно не хватало. Меч? Пистолет? Хераи-сан был офицером Квантунской армии, пережил эвакуацию из Маньчжоу. Кен отпрянул на шаг, вдруг поняв, что мужчина был невероятно сильным, но его добыча сунула другую руку в карман и повернулась. Хмурясь.

— Не здесь, Вестник, — его тон был смиренным.

— Ваше имя в моем свитке, сэр.

— Да, — сказал Хераи-сан. — Но сначала я тебе кое-что покажу. Идем со мной в Хераи-мура. А потом я вернусь с тобой в Токио… если все еще будешь настаивать.

* * *

Кену едва хватило энергии придать им облик иностранных солдат, чтобы они доехали на поезде до Саннохэ, ближайшей остановки к Хераи-мура. Он выбрался из поезда, убрал иллюзию солдата, раздражаясь из-за отказа Хераи-сана объяснять происходящее и дрожи в ногах. Он помахал одному из уличных детей, которые бегали у станции и играли.

Кен протянул один из ценных шоколадных батончиков.

Мальчик моргнул.

— Что это?

— Ты еще не видел американский шоколад?

Ответом были шмыганье и мотание головой. Мальчик подпрыгивал на носочках, желая вернуться к игре.

— Солдаты США сюда не приходят, — сказал Хераи-сан.

Кен порвал обертку и отломил кусочек.

— Попробуй.

Мальчик сморщил нос, пока жевал, но растерянное выражение сменилось радостной улыбкой.

— Сладкое!

— Принеси эту флягу, полную воды, и пару рисовых шариков, и я отдам остальное, — мальчик кивнул и побежал по улице с торговыми лотками.

Хераи-сан вздохнул и скрестил руки.

— До Хераи-мура больше четырех ри. Я не могу идти столько без еды, — тихо сказал Кен.

Хераи-сан вдохнул сквозь зубы. Они устроились по разным концам бетонной скамьи, напряженные и официальные.

— Вы съели мой сон, — сказал Кен. — Он пропал навеки?

— Нет, — сказал Хераи-сан после паузы.

— Вы смогли бы так сделать с Тоджо-сама?

Хераи-сан удивленно взглянул на него. А вот и реакция.

— Схватка закончится смертью. Твоя сестра говорит, ты мог устать от смерти.

Бен-чан говорила с баку?

— Я не могу скрываться вечно, как делают Восьмерное зеркало. Или я приведу вас к Тоджо-сама, или вовсе не вернусь.

— Кавано-сама глупо позволяет Тоджо-сама управлять Советом.

— Редкие готовы рискнуть разозлить Тоджо-сама, выразив недовольство. Особенно теперь, когда МакАртур у него в кармане.

— Тоджо много говорит. Скрытые манипуляции Кавано и Снежной женщины куда опаснее, — Хераи-сан встал. — Я не буду больше задерживаться.

Мальчик прибежал, вода плескалась во фляге, несколько шариков риса с маринованной сливой были в мешке-сетке. Кен отдал обещанный шоколад и монетку. Они оставили мальчика, окруженного друзьями. Дети радостно болтали, как сойки. Один из мальчиков с сияющими глазами и шоколадом, размазанным у рта, улыбнулся им, показывая отсутствие некоторых зубов, и помахал.

Дорога была длинной, грязной и ужасно тихой. Гудели цикады, комары пищали, летя к ним от длинных луж вдоль тропы. Рощи деревьев — некоторые скрывали маленькие деревянные храмы Инари-сама, богини риса — мало спасали от палящего солнца. Ребра Кена болели от каждого вдоха, но Хераи-сан шагал как решительный солдат. Наконец, стало видно деревянную табличку с кандзи «Хераи» и соседнюю деревню Нозава.

Вечер стал прохладнее часы назад. Бледный полумесяц луны выглядывал из-за деревьев над холмами, скрывающими небольшое скопление домов. Дым поднимался от костров поваров, как пальцы, царапающие небо. Кен поежился, когда они пошли вдоль ряда мерцающих каменных фонарей, а потом к долине за гостевым домом, где было два холмика, покрытых травой, оставленных с христианском стиле.

Хераи-сан опустился перед большим холмом, прижал ладони к траве.

Кен издал потрясенный смешок.

— Вы воспринимаете потворство американцам слишком сильно, сэр. Никто тут не оценит ваше поклонение их христианскому богу.

— Молчи.

— С радостью. Но вам нужно не только сидеть на траве, чтобы убедить меня не тащить вас в Токио.

Хераи-сан игнорировал его.

Хватит. Пожиратель снов или нет, он зря тратил время. Он отчаянно хотел выбраться из темного периода в жизни, но Хераи был безумен. Конечно, Тоджо-сама заказал его доставку — или смерть. Он устал, был голоден и хотел, чтобы все это закончилось.

— Идем, — Кен вытащил длинную веревку из сумки. Он сделал петлю на конце. Пока баку его не трогает…

Хераи-сан отклонился на пятнах, сжал голову руками. Когда он поднял голову, слезы блестели на его щеках.

— Я думал увидеть ее в последний раз, но я не могу это вынести. Сны — единственное утешение и боль, — он прижал кулаки к вискам, ноги дрожали, словно едва держали его вес.

Кен заставил веревку пропасть и встал за Хераи. Он поднял руку с петлей, и Хераи быстро потянулся назад и сжал запястье Кена. Мир замерцал, посерел, и Кен отдернулся, пока поток не унес его душу. Контакт был разорван, они смотрели друг на друга, грудь у обоих вздымалась, веревка выпала на землю из дрожащих пальцев Кена. От гнева голова гудела, он стиснул зубы.

Хераи скривился.

— Ты не готов. Бен-чан ошибается. Ты — все еще слуга Совета.

Кен сжал в кулак воротник мужчины.

— Как это связано с Бен-чан? — боль от ушибов и презрение к себе, которое он испытывал с пробуждения рядом с Томоэ-чан пару дней назад, кипели в его крови. — Если вы подвергли ее опасности, я убью вас на месте! — ткань впивалась в шею мужчины. Его глаза выпучились, но он не поднял руку. Смотрел на Кена печальными уставшими глазами. Кен отпустил потрепанный воротник, фыркнув с отвращением.

Хераи-сан сжался в позе зародыша, прижался лицом к траве. Его мрачное поведение скрывало отчаяние. Плечи Хераи-сана дрожали от тихих всхлипов.

То, что заставило Тоджо-сама записать имя этого мужчины в свитке Вестника, было глубже и больнее, чем Кен мог представить. Что могло так сломить баку? Хераи-сан оттолкнулся и сел, согнулся над коленями.

— Сэр?

— Я устал, — сказал Хераи-сан траве. — Очень устал. Долгие годы затуманили мне разум. Я не могу придумать ничего другого, кроме как передать бремя другому.

— Загадки, — Кен стряхнул траву с колен. Баку не выглядел опасно, пока сжимался на земле. — Нам нужно в Токио, — он уже встревожился из-за Бен-чан утром, а теперь думал о невозможном.

Хераи-сан закрыл глаза, жилы на его шеи проступили от усилий, хоть он не двигался. Он пару раз глубоко вдохнул, поднял голову с решимостью на лице.

— Мне нет прощения, но она упрямо мечтает. Я одолжу ее силу в последний раз.

— Ее? Иисуса? Разве он не был мужчиной?

— Не делай вид, что считаешь, что я говорю о христианском боге, — сказал Хераи-сан. Кен протянул руку, помогая ему встать, показывая, что он не боялся, что сила баку оторвет его сны. Хераи-сан послушно сжал его руку, поднялся. Кен ощущал только силу и горячую сухую кожу.

— О ком вы говорите?

— Сила. Предательство. Злодеяние.

— Вы мне не скажете, да? — Кен подумывал отыскать лопату и раскопать холм, чтобы узнать ответы, но времени было мало. Он уже потерял два дня на болтовню этого старика. Тоджо-сама накажет его, если он еще задержится.

— Нет. Твоя сестра убедила меня, что это глупо, — Хераи-сан вернул тон грубого солдата, словно то, что было под могилой придало ему сил. — Но если ты отведешь меня сейчас к Тоджо-сама, выживет после встречи только один.

Кен сжал кулаки по бокам.

— Что мне делать? Рисковать собой из-за вас? Рисковать семьей? Вы — сказка, которой пугают детей перед сном. Я не боюсь старика, — он стал выше и шире, обострил лицо иллюзией.

Рот Хераи приоткрылся, он сморщил нос, скалясь.

— Я пробовал твои сны, мальчик. Ты будешь бегать в лесу вечно, пока плоть на костях не сгниет?

— Вы можете забрать мой сон. А я в ответ дам вам смерть.

— Ты — раб Совета. Все иллюзия, — Хераи склонился, и Кен уловил запах жженого риса и старых чайных листьев. — Я — вечный кошмар.

Кен с усилием взмахнул руками, закрывая луну, звезды, мерцающие фонари иллюзией. Во внезапной тьме он вытащил меч из ножен на спине. Он замешкался на миг, зная, что, если подберется близко к баку, тот коснется его и высосет душу. Кен широко взмахнул ногой. Но он не попал по старику, там был пустой воздух. Ладонь схватила его ведущую руку и дернула назад. Кен потерял равновесие.

— Нет, лорд Я все знаю! Хватит.

Кен отпустил иллюзию, повернулся голову и потрясением уставился на тощую девушку с короткими волосами, сжимающую его руку. Свет луны делал бледную кожу ее лица сияющей. Бен-чан была без скрывающего ее облика.

— Что ты делаешь?

— Спасаю тебя от тебя! Или хотя бы пытаюсь, — она посмотрела за Кена. — Вы ему еще не сказали?

Хераи-сан покачал головой.

— Как долго ты преследовала нас?

— Я решила…

— Нет, — Кен протянул руку. Он подумал о девочке со скумбрией и мальчике без зуба в улыбке. Все это была Бен-чан? — Я не хочу слышать твои наивные оправдания. Ты не сможешь меня убедить, сестра. Когда ты уже поймешь, что быть увиденной рядом с Вестником опасно?

Бен-чан уперла кулаки в бока, и Кен вспомнил, как стояла их мама, когда он приносил грязь в генкан их дома. Сколько месяцев он не думал о маме?

— Восьмерное зеркало опасно! Вернувшиеся ветераны видели войну своими глазами. Иные не станут слепо идти за Кавано и Тоджо теперь, когда император опозорен, — она кивнула на Хераи-сана. — Другие пойдут за сильным лидером.

Кен повернулся к добыче.

— Так это ваша вина? Моя сестра — ваш план?

Бен-чан с силой наступила на его ступню.

— Ай!

— Мой план, лорд Я все знаю. Хераи-сан пришел к отцу с его секретом — точнее, секретом Совета — и взамен Восьмерное зеркало согласилось помочь ему уйти.

Уйти? Если бы сбежать было так просто.

— Тоджо-сама этого не допустит, — сказал Кен.

— Нет, — тихо сказала Бен-чан. — Отец предупреждал, что ты не был готов, — она развела руками, указывая на Хераи-сана и крест, возвышающийся за ним, — ко всему этому, — она коснулась пальцами его груди и тихо прошептала только для него. — Я знаю, что братишка еще где-то там.

Кен вздохнул. Он так устал после того, как Хераи-сан съел его сон.

— И что ты предлагаешь?

— Твоя сестра прикроет меня, пока я буду уходить. Я отправлюсь в Америку, скроюсь там, и, когда Совет обнаружит, где я, будет слишком поздно.

— Они отправят меня за вами.

— Сиваш Тийе из Портлэнда и его Коболд согласились на сделку, — сказал Хераи-сан. Он указал на могилу. — Этот секрет будет моей подстраховкой. Совет не рискнет злить Сиваш Тийе или Шишин в Сан-Франциско, пока генерал МакАртур ведет оккупацию.

Кен ударил левой ладонью по воздуху.

— Что там на самом деле?

Уголки глаз его сестры смягчились. Дрожащая улыбка, смелость и боль, скрывающие горе, появилась на ее лице.

— Бремя, которое Восьмерное зеркало понесет еще немного.

Удушающая горечь сдавила его грудь. Бен-чан не должна была защищать его. Он выбрал этот путь как жертву, чтобы хафу, как его сестра и те, которые были против Совета, как его отец, были в безопасности. Но что дали эти годы? Он ничего не изменил. Только сделал Совет сильнее и настроил против себя половину Иных. Он стал тем, кем его и назвал Хераи-сан — бездумным рабом.

Горечь стала комом. Больше нет. Все было на вкус как желчь, соль и сожаления — но он не мог оставить желание вывести хафу из тени презрения Совета. Может, пора было послушать, чего хотело Восьмерное зеркало.

— Что мне сказать Тоджо-сама? Я не могу вернуться с пустыми руками.

Бен-чан прошла вперед, сияя. Она сжала его руки.

— Ты это сделаешь? Правда? — она пронзила Хераи-сана торжествующим взглядом. — Видите? Я же говорила, что нам не придется его вырубать.

Кен напрягся. Но глаза его сестры сияли, озаряя темное место, в котором он так долго томился. Что-то нежное, как перышко, щекотало его грудь. Он отодвинул Бен-чан.

— Тоджо-сама — чистокровный кицунэ. Моя иллюзия его не обманет.

Бен-чан кашлянула.

— Нам нужен кое-кто еще, — она указала на крест. — Можешь показаться.

Женщина в светло-персиковом кимоно, завязанном так, кто складки намекали на женственные изгибы и силу воина, вдруг появилась за крестом. Она обошла крест и поклонилась, глядя на Кена, чтобы он легко заметил блеск изумления, пляшущий там. Томоэ-сан. Она горела амбициями. Бен-чан зря доверилась ей.

— И ее иллюзия не обманет Тоджо-сама.

— Она обманула тебя, — сказала Бен-чан.

— Не в том дело! Хераи-сан, доверие Восьмерному зеркалу понятно, но Гозэн Томоэ — другое дело.

Томоэ-чан цокнула языком, губы дрогнули в попытке скрыть веселье.

— Не он втянул ее в это, — сказала Бен-чан.

Томоэ-чан медленно покачала головой.

— Не списывай так быстро со счетов свою сестру… или меня. Вы, мужчины, всегда видите себя мучениками, страдающими в одиночку, — она включила в это и Хераи-сана, смотрела на Кена и баку с надменностью ее благородного клана Минамото. — Давно стало ясно, что Восьмерное зеркало — единственное препятствие для власти Совета. Тоджо-сама не стал бы мешкать, чтобы сделать примером мятежного слугу, поклявшегося в верности Совету. Уже испачканного тенью смерти. Но он не будет рисковать делать мученицей Гозэн Томоэ ради Восьмерного зеркала. Положение Совета слишком неустойчивое, и война сделала смелыми Иных у Тихого океана.

Стыд обжигал шею Кена. Он решительно стиснул зубы.

Хераи-сан пересек короткое расстояние. Он поклонился Бен-чан, Томоэ-чан и Кену.

— Тогда все в ваших руках. Прошу, будьте равными этой ответственности.

Ком боли развязался, стал больше и гуще, заполнил пустоту в груди Кена. Было что-то в Хераи Акихито, загадочность или немного протекающей силы снов, и это пробило барьеры Вестника и звало Кена. Его пронзило чувство, схожее с жарким покалыванием крови в онемевшей конечности. Или жить так, или вечно быть под ногтем у Тоджо-сама. Он сделает это. Ради себя. Ради Хераи. Плевать на последствия.

Бен-чан поклонилась ниже.

— Мой отец, Мурасэ Аюму, и я, Фудживара Бен, клянемся хранить уговор с баку Хераи Акихито.

— Тогда идемте.

Бен-чан деловито кивнула.

— Братишка, будь осторожен. Когда все кончится, отец планирует встречу. Нужно многое обсудить. Ты придешь на гору Хида?

Его язык не слушался, распух во рту.

— Он придет, — Томоэ-чан презрительно рассмеялась. — Он попробовал этот мятеж и не удержится.

Кен медленно кивнул, его злили слова Томоэ-чан, но он хотел поддержать свет сестры.

— Хераи-сан. Ищите укрытие. Найдите спокойствие в Америке.

Но старик и его сестра уже поспешили по тропе, пропали в лесу так бодро, что Кен им позавидовал. Юная уверенность Бен-чан была тем, что он едва помнил.

— Не стой тут как отруганный мальчик, — фыркнула Томоэ. — Восьмерное зеркало сделало тебе подарок, дурак. Ты можешь стать игроком в игре Совета за власть.

— Я устал от игр, — сказал Кен. — Это означает не только власть, — он хотел вырваться из тьмы. Нуждался в надежде. — Объясни, как мы заставим тебя выглядеть как баку, чтобы поверил Тоджо-сама.

Томоэ-чан еще не смотрела на него с такой радостью, даже когда они делили футон.

— Я научу тебя наслаивать иллюзию на мою, — ее зубы сияли белизной в смягчающейся тьме. — И взамен ты включишь меня в план своего отца.

— Я не знаю его план.

Томоэ-чан указала на крест.

— Я пыталась несколько раз понять, что под этой грудой, но без толку. То, что тут, связано с борьбой Совета и Восьмерного зеркала. Как только вернешься с горы Хида, все мне расскажешь.

— Понадобится не только груда земли с травой и Восьмерное зеркало, чтобы изменить Совет.

Томоэ-чан посмотрела на него с тяжелыми веками, ее глаза стали щелками страстных теней.

— Ты говоришь, что устал от игр, и что? Все играют в затяжную игру. Хераи-сан думает, что может сбежать из мира Иных. Он ошибается. Наши пути снова пересекутся. А пока что, — она сжала запястья Кена своими мозолистыми и удивительно сильными ладонями, — одолжи мне силы, чтобы я смогла стать тем глупым стариком.

* * *

Два дня спустя уставший Кен и убедительная копия Хераи-сана прошли, пригнувшись, в низкую дверцу чайного домика Совета в храме Ясукуни. Они путешествовали как двое мужчин от префектуры Аомори до Токио, чтобы обмануть следящих шпионов Совета. Но рядом с керамической чашей с горящим углем сидел не Тоджо-сама, не он ждал их и смотрел, как пар поднимался из железного чайника.

Томоэ тут же опустилась на колени и низко поклонилась. Кен последовал примеру. Юки-сама, третий и самый скрытный член трио, правящего Советом Тихого океана, помахала рукой.

Они сели прямо, скрестили ноги перед собой в мужском стиле. Юки-сама поджала кроваво-красные губы. В комнате заметно похолодало. Юки-сама была Снежной женщиной, и хоть она держалась тени Кавано-сама и Тоджо-сама, было ошибкой забывать, что она была древней и сильной.

— Я вернулся с Севера, — сказал Кен. — И привел его выступить перед Советом.

Ледяные голубые глаза, обрамленные бесцветными просвечивающими ресницами, посмотрели на него с выражением, передающим равные меры терпеливого раздражения и недоверия. Кен стиснул зубы, чтобы они не стучали.

— Приветствую, член Совета, — сказала Томоэ-чан низким баритоном Хераи. — Будем ждать остальных?

Юки-сама медленно покачала головой, уголки ее губ недовольно опустились. Кен ощущал, как холод щипает его за кончик носа. Он взглянул на Томоэ-чан, но ее маска Хераи была целой. Звук, похожий на свист ветра над тундрой, заполнил комнату, волоски Кена встали дыбом. Пот проступил возле лопаток. Юки-саму не обманешь. Он все это время продумывал, как будет защищаться от Тоджо-сама, но не представлял, что им придется иметь дело со Снежной женщиной.

Она щелкнула пальцами со звуком трескающегося льда и поднялась на колени, подула на белый пар, и он обвил его спутника. Томоэ-Хераи напряглась, ее кожа стала розовой от атаки холодом. Юки-сама подплыла к ней, ее лицо оказалось перед лицом Хераи со щетиной и морщинами. Она вдохнула.

Рот Томоэ-Хераи раскрылся от шока. Белый зернистый дым с запахом скисших бобов и рассола поднимался медленной спиралью между ее губ. Юки-сама соединила ладони, направляя дым в ее рот, жадно пила его. Она села на пятки с явным наслаждением, смягчившим ее лицо.

Иллюзия Хераи мигнула и пропала, оставив бледную задыхающуюся Томоэ с большими глазами. Кен двинулся к ним, но Юки-сама подняла бледную ладонь, и он отпрянул как отруганный ребенок.

— Мы ждем нашего наказания, — сказала Томоэ-чан между шумными вдохами. — Юки-онна не играет с добычей.

Юки-сама нахмурилась, ее глаза почернели, выражая яростное желание, но она не выражала угрозу жестами. Наказания не будет? Стражи в черной форме не уведут их в темницу? Слухи, обрывки фраз, услышанных в комнате Совета и среди Иных, которых не послали воевать, сплетались, давая понять, почему Юки-сама сидела на месте, источая жестокость и радость.

— Юки-сама, — сказал Кен, — давным-давно была другом Хераи-сан.

— Один член Совета против двух других? — голос Томоэ дрожал то ли от шока, то ли от хитрых расчетов.

Юки-сама показала острые края клыков, медленно улыбнувшись. Один длинный белоснежный палец поднялся и указал на нос Кена. Он замер в воздухе, а потом Юки-сама прижала ладонь к своему сердцу.

Томоэ фыркнула.

— Достопочтенная, вы же не хотите сказать, что ваше положение как у этого полулиса? Даже простаки знают, что он не служит Совету всем сердцем. Вы — Совет.

Холод в комнате стал таким, что дыхание Томоэ вырывалось ритмичными облачками. Он видел, как Юки-сама замораживала на месте, не моргнув. Она сдерживалась, чтобы они поняли скрытый смысл. Но она не будет ждать вечно.

— Хераи-сан — местная точка мятежа, — сказал Кен. — Но если сильный баку улизнет, Тоджо-сама будет выглядеть слабо. Ей нужно, чтобы он пропал без шума, — Кен сел на пятки. — Вы отпустите нас, зная, что мы помогли Хераи-сану сбежать.

Тонкая и изящно выгнутая бровь медленно приподнялась на белом фарфоровом лице древней.

— Все не так просто, — сказала Томоэ-чан. — Что нам нужно пообещать, чтобы уйти из этого дома до того, как прибудет Тоджо-сама?

Юки-сама коснулась быстро закипающего чайника. На ручке появился белый иней, покрыл железную поверхность чайника твердеющим панцирем. Когда иней добрался до носика, пар застыл, извиваясь в подробном подобии змея-дракона, несущегося к небу. Спина без крыльев, большая пересекающаяся чешуя, нос с усами. Такие водились в Китае и на восточных замерзших долинах России, Монголии и Маньчжоу. Там Хераи-сан служил в имперской армии.

Такие драконы не обитали в Японии. Древние Иные на острове Японии были похожи на людей, как Снежная женщина или баку. Томоэ прищурилась, глядя на Кена, словно он мог объяснить, как этот дракон был связан с укрытием побега Хераи-сана от остального Совета.

— Не понимаю, — резко сказала Томоэ-чан.

Кен подвинулся вперед на коленях, опустил ладони на татами перед собой. Юки-сама давала им шанс — возможность побыть дерзкими, не рискуя вызвать гнев Тоджо-сама на него или его семью. Дракон не был существенным. Он рискнет бременем обещания помочь Юки-саме. Он не доверял ей, но ее действия сегодня показали путь из тьмы для Вестника Смерти. И зов света в конце темного туннеля был заманчивым. Он опустил лоб на ладони.

— Мне не нужно понимать. Ради жизни Хераи-сан. Ради своей жизни. Я буду в долгу.

— Мне нужно знать больше. Я не могу поклясться неизвестному…

Юки-сама поднялась быстрым и грациозным движением, встала над простертым телом Кена, оказалась спиной к Томоэ так, чтобы стало понятно, что тревоги Томоэ и она сама не были важными. Она постучала Кена по плечу, чтобы он встал. Алые ногти впились в его запястье так, что выступила кровь. Юки-сама потянула его руку к себе, прижала что-то твердое и ужасно холодное к его ладони.

Кен опустил взгляд. Это была ледяная фигурка дракона. Он сжал ее пальцами, улыбаясь от холода льда на его коже. Боль была слабой и острой, напоминала, что он был еще живым и чувствовал.

Шаги по чистому гравию у чайного домика донеслись до его ушей. Кен быстро поклонился Юки-саме и ткнул Томоэ-чан в плечо.

— Остальные из Совета уже близко. Нам пора исчезнуть.

Томоэ-чан сжала губы с испугом. Она поспешила впереди него, решив возглавить их побег — наверное, скрывала свое смятение. Кена устраивало следовать за ней, их общая иллюзия приглушала шаги и скрывала их тела среди ухоженных кустов. Юки-сама сдержит Тоджо-сама достаточно, чтобы Бен-чан помогла Хераи оторваться от преследования.

Теперь он шел по тропе, ведущей к Восьмерному зеркалу и тому, что затевали Бен-чан и отец против Совета. Это было как-то связано с тайной Хераи-сан под могилой с крестом и драконом Юки-самы. Он мог подождать, чтобы получить ответы. Впервые за десятки лет его сердце дико билось в груди, просыпаясь от долгого сна и пытаясь вернуть к жизни Вестника смерти.

Content

Линкольн К. Берд Вестник смерти