Анна Каньтох

Предлунные

Copyright © 2009 by Anna Kańtoch

Copyright © 2009 by Powergraph

© Кирилл Плешков, перевод, 2024

© Василий Половцев, иллюстрация, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Пролог

Жаку Дио хотелось убить Даниэля Панталекиса – чистое, простое и вполне соответствовавшее обстоятельствам желание. Француз верил, что таким образом окажет услугу всему обществу.

– Ах ты мразь, – тихо проговорил он, сжимая громадные кулаки. На костяшках пальцев шевельнулись красно-черные татуировки Церкви Новых Земель. – Гребаный сукин сын!

Светловолосый мужчина ниже его ростом что-то неразборчиво пискнул, а его крайне уродливое лицо исказилось в гримасе ужаса. Он бы попятился, будь у него такая возможность, но за спиной находилась навигационная консоль, на экране которой высвечивались координаты «Оптимиста».

– Что случилось? – Катерина неуклюже натянула куртку оранжевого комбинезона. После анабиоза она всегда просыпалась замерзшей и оцепеневшей, и нисколько не сомневалась, что если бы сейчас посмотрела в зеркало, то увидела бы бледную и мягкую, словно непропеченное тесто, кожу. К счастью, введенные в ее кровь стимуляторы уже действовали.

Она начинала ощущать голод, а это был хороший знак.

– Жак? Даниэль? – раздраженно бросила она.

– Что происходит? – присоединился к ней Ивен.

– Он сменил нашу траекторию, – рявкнул Жак. – И в итоге мы теперь оказались в каком-то захолустье, нам полгода пути до дома.

– Я думал, что так мы сумеем миновать таможенный пункт! – Панталекис с каждым мгновением все больше бледнел и, казалось, уменьшался в размерах. – Я не знал! Что-то наверняка сглючило!

Жак ударил его по лицу. Даниэль со стоном отшатнулся, опираясь о консоль.

– Что сглючило? Это ты все напортачил.

– На этот раз ты перестарался, Панталекис, – Катерина сунула руки в карманы куртки, и на ее лице отразилось смешанное с презрением отвращение. Она даже не дрогнула, когда Жак нанес второй удар, и потом, когда Даниэль упал, сплевывая на пол кровь.

– Прекратите, – вмешался Ивен. – Это ничего не даст.

Но даже он и пальцем не пошевелил, чтобы удержать Жака.

Уже почти год они терпели Даниэля Панталекиса, несмотря на то, что худой и страшный как черт потомок греков обладал необычайным умением ввязываться в неприятности. Однако у него имелось также везение, позволявшее выходить из них победителем, технические способности и талант ко всяческим темным делишкам. Вся его жизнь представляла собой полосу выдающихся провалов и столь же выдающихся удач.

Именно Панталекису они были обязаны тем, что помимо законного груза «Оптимист» перевозил также несколько тщательно спрятанных ящиков с запрещенными антиагапиками. На Керберосе их можно было продать с пятнадцатикратной прибылью, если, естественно, к тому времени не поменяется рыночная ситуация.

«Полгода, – подумала Катерина. Они потеряли полгода, чтобы добраться до этого захолустья, и потеряют еще полгода, чтобы вернуться. – Мать твою».

Даниэль, всхлипывая, утирал рукавом смешанные с кровью сопли.

Ивен подошел к компьютеру.

– Жак, хватит, – сказал он, и на этот раз в его голосе прозвучало нечто, заставившее могучего француза послушаться. – Смотрите.

На экране перемещалось зарегистрированное внешними камерами изображение поверхности планеты. Она вращалась вокруг древнего солнца и выглядела мертвой.

– Там ничего нет… – Жак неуверенно поскреб в затылке.

– Смотри внимательнее.

Включив увеличение, Ивен показал в левый нижний угол экрана.

– Здесь, – его палец переместился в сторону. – И здесь. Приглядитесь.

Катерина втянула воздух сквозь зубы.

То, что на первый взгляд выглядело разбросанными по горным склонам гигантскими валунами, на самом деле оказалось остатками зданий. Теперь, когда она уже это поняла, стало видно все больше подробностей. Подсвеченные лучами красного солнца руины выглядели так, будто в них пылал огонь.

– Вымерший город, – прошептала она, взвешивая каждое слово, словно боясь, что произнесенная вслух мысль тут же превратит все в иллюзию. – Может, какая-то из наших погибших колоний, а может… может, это город Чужих…

– Ерунда, – буркнул Жак, хотя и не слишком убежденно.

Глаза его возбужденно блестели. Стоявшая рядом раскрасневшаяся Катерина с трудом сдерживала радость. Даниэль стоял позади них. С разбитой губы все еще текла кровь, но он, казалось, этого не замечал.

Ивен неожиданно рассмеялся.

– Панталекис, похоже, тебя оберегает некий чертовски трудолюбивый бог. Знаешь, из тех, которые хранят идиотов и пьяниц. Везения у тебя точно больше, чем разума. Даже не так – разума у тебя вообще нет, зато есть дьявольски крупное, космическое везение.

– Мы ведь там высадимся, да? – с надеждой спросил Жак.

– Сокровища, – почти с набожным почтением прошептал Даниэль. – Неважно, что это за город, но там могут быть сокровища.

– Жадности тебе всегда было не занимать, Панталекис, – фыркнула Катерина.

– Меня зовут Даниэль, – уродец слегка покраснел. – Сколько раз я тебя просил не обращаться ко мне по фамилии? – они смерили друг друга взглядом, и, как всегда, Даниэль ощутил смесь ненависти, зависти и похоти, которую пробуждала в нем эта женщина. – Только не притворяйся, будто ты об этом тоже не подумала, – пробормотал он.

– Я думаю не о деньгах, а о приключениях, – она оскалила зубы в улыбке. – И о славе первооткрывателей. Ну так как, берем челнок и садимся?

– У нас нет соответствующего оборудования, так что на самом деле это задача для археологов, – трезво ответил Ивен. – Или даже ксеноархеологов. Там могут оказаться какие-нибудь бесценные артефакты, которые мы можем повредить, не говоря уже о том, что с кем-нибудь из нас может что-то случиться.

– Успокойся, – пренебрежительно усмехнулась Катерина. – Я же не говорю о том, чтобы лезть в какие-то дыры. Просто высадимся и немного осмотримся, что в том такого? Атмосфера, – она постучала по индикаторам, – пригодна для дыхания, температура вполне сносная. Никаких следов жизни, так что нам ничего не угрожает. Впрочем, мы в любом случае возьмем оружие и аптечку. Вряд ли вам хочется упустить подобную возможность?

– Ясное дело, что нет. Но кто-то должен остаться на корабле.

– Оставим его, – Жак кивнул в сторону Панталекиса, после чего злорадно добавил: – Он это заслужил.

Прежде чем Даниэль успел возразить, Ивен неожиданно пришел ему на помощь.

– Если мы оставим его одного, он нам весь корабль взорвет, – буркнул он. – Нет, он пойдет с нами, а остаться должен кто-то из нас троих.

За спиной Ивена Панталекис показал французу средний палец.

Они бросили жребий на спичках, вернее, на игравших роль спичек кусках запасного кабеля. Жак вытянул самый короткий. Он поморщился, явно разочарованный, но протестовать не стал.

Катерина облегченно вздохнула. Сама она сомневалась, что на его месте столь же легко смирилась бы с предначертанием судьбы.

– Если бы я тут жил, то наверняка заработал бы клаустрофобию, – сказал Ивен, снимая шлем и глядя вверх.

Катерина и Даниэль молча кивнули. Разрушенный город громоздился вокруг них, словно чудовищные кубики, играючи разбросанные по горным склонам. Ведущие под странными углами лестницы, то исчезающие, то снова появляющиеся в самых неожиданных местах, террасы, здания, словно состоявшие из десятков строений поменьше, которые соединялись между собой, переходя из одного в другое – все это производило впечатление лабиринта. Солнце заливало пурпурным сиянием черноту потрескавшихся стен и серые, покрытые слоем пыли лестницы. Повсюду виднелось лишь серое и черное. Хотя нет, не везде, сообразил Ивен. Часть зданий заслоняли конструкции из проржавевшего металла. Леса? Какие-то своеобразные украшения? Непонятно. Чем бы оно ни было, теперь оно напоминало рыже-коричневые, очень старые и очень ветхие кружева, столь легкие, что казалось, будто чуть более сильный порыв ветра может оторвать их от стен.

Ивен тряхнул головой. Город выглядел… странным, но не настолько, чтобы счесть его построенным чужой цивилизацией. С другой стороны, он с трудом мог представить себе и людей, которые когда-то тут жили.

– Что дальше? – он провел пальцами по волосам. На солнце его кожа походила на обожженную, словно кто-то облил его кипятком.

Катерина медленно повернулась кругом, наслаждаясь красотой мертвого мира и одновременно позволяя холодному ветру развевать ее волосы. Ветер приносил с собой острые крупицы пыли и едва уловимый запах гари. Подойдя к одной из потрескавшихся стен, девушка провела по ней рукой. На коже остались черные следы.

– Здесь был пожар, – прошептала она, слегка обескураженная царящей вокруг тишиной. – Может, горел весь город.

Она поискала взглядом здание, в которое можно было бы войти. Долго озираться не пришлось – одно из черных строений, не слишком высокое, но зато весьма обширное, сохранилось значительно лучше остальных. Катерина подошла ближе. Мощные, словно в романском храме, стены были обожжены, но не потрескались, плоская крыша также производила впечатление невредимой.

– Пойдем туда, – решила она.

Ивен сперва хотел возразить, но решил, что здание действительно выглядит надежно, так что ни с кем ничего не случится. К тому же он все равно не сумел бы удержать Катерину.

Войдя во мрак, они включили фонари. Яркие лучи вырвали из темноты черные колонны, каждая из которых состояла из десятков фигур в натуральную величину – обнаженные девушки стояли на плечах обнаженных парней, другие пары обнимались словно в танце. Одна на другом, одна рядом с другим. Ивен взглянул выше – там танцоры расползались в стороны, поддерживая сводчатый потолок. Их силуэты постепенно погружались в него, словно в мягкое масло. Кое-где еще виднелись фрагменты спины, ягодицы, ступней, а потом исчезали и они.

Сравнив высоту зала с высотой видимого снаружи здания, он пришел к выводу, что над ними должны находиться еще несколько этажей. Может, даже десятка полтора.

Направив луч фонаря в сторону, Ивен обнаружил винтовую лестницу – одну, потом другую, а потом еще несколько, исчезавших в полумраке.

Даниэль ступил на некое подобие тянувшейся посреди зала аллеи, которую образовывали проржавевшие четверолапые звероподобные фигуры. Время стерло их очертания, но некоторые весьма напоминали земных животных – тут шакал, там, похоже, гиена, еще дальше кто-то из больших кошек.

– Думаете, это божества Чужих? – спросил Панталекис.

– Сомневаюсь, – Ивен выловил из мрака очередную лестницу, которая, извиваясь, вела на верхние этажи. Под ней находился механизм, естественно, тоже сожранный ржавчиной. – А если даже и так, то эти Чужие не слишком от нас отличались. Она, например, вовсе на Чужую не похожа, – он осветил одну из танцующих девушек. – А этот зал наверняка… не знаю, музей, или что-то вроде того.

– Да ладно тебе, музей, – усмехнулся Даниэль и провел пальцем по одной из фигур, подняв облако железистой пыли. – Господи, какое же тут все древнее, – он недовольно поморщился. – Стоит только пнуть, и развалится.

– А это что? – Катерина осветила круглую нишу в стене.

Ниша была не одна. Равномерно размещенные через каждые полтора десятка шагов, они вызывали у Ивена ассоциации с церковными алтарями. Естественно, он полагал, что в них будут стоять статуи, но, когда шагнул в ближайшую, та оказалась пуста. Он стер со стены слой пыли, под которым обнаружился ряд замысловатых символов. А может, просто букв?

– Черт побери, понятия не имею, что это может быть, – пробормотал он.

Даниэль продолжал разглядывать фигуры зверей, полный надежды, что какая-то из них окажется сделана из чего-то прочнее, чем металл, или по крайней мере не будет настолько проржавевшей. Катерина подошла к лестнице, с любопытством рассматривая механизм. Он был выше и шире нее, полный каких-то хитроумных деталей, из которых ей были знакомы лишь зубчатые колеса.

– Движущиеся лестницы? – неуверенно спросила она. – Думаете, это нечто приводило в движение лестницы?

Катерина задрала голову. Над ней, на высоте в неполные три метра, висела решетка, когда-то, скорее всего, богато украшенная. Для чего она служила?

Решетка висела вертикально на цепях, так что в зависимости от необходимости ее наверняка можно было поднять или опустить. Катерина решила, что опущенная решетка ограждала людей от привода лестницы, чтобы никто посторонний не совал туда руки, а поднимали ее, когда, например, требовалось что-то починить.

Пропущенный через решетку свет фонаря отбрасывал на стену продолговатые дрожащие тени, пыль забивалась в нос и неприятно оседала в горле. За спиной слышались усиленные глухим эхом шаги, которые затем стихли.

Катерина снова направила луч на замысловатый механизм и подошла еще ближе. Она почти не сомневалась, что отдельные детали привода не только имеют утилитарное предназначение, но каждый из них был сделан так, чтобы выглядеть красиво. Произведение искусства и механизм как одно целое. К примеру, это ржавое колесико напоминало улыбающееся солнце…

Она протянула руку.

Ивен был единственным, кто в точности видел, что произошло потом, но поскольку жить ему оставалось неполных восемь минут, он не успел никому об этом рассказать.

Во-первых, находившаяся ближе всего к входу фигура с пронзительным скрежетом повернулась, пошатнулась и рухнула, задев мордой очередного зверя. И снова – легкое движение металлического тела, потеря равновесия, ржавая лапа ударяет по очередной ржавой спине. Ряд фигур опрокидывался словно костяшки домино, рассыпая вокруг хлопья ржавчины, и самым странным во всем этом было то, что звери вовсе не стояли настолько близко друг к другу, и каждый перед падением успевал совершить последнее движение, которого оказывалось достаточно, чтобы толкнуть соседа.

Во-вторых, где-то на середине этого представления Даниэль достал оружие и повернулся, водя вокруг испуганным взглядом. В-третьих, у последней фигуры в ряду, словно сухая маковка, отвалилась голова, покатившись прямо под ноги Панталекиса. Тот вскрикнул, отскочил, споткнулся и упал, а пистолет выстрелил – вверх, над головами у всех.

Решетка задрожала, одна из поддерживавших ее цепей лопнула.

Катерина подняла взгляд, и Ивен крикнул:

– Беги! – В то же мгновение ей в глаза попали крошки ржавчины, и она заслонила лицо, выронив фонарь. – Беги!

Решетка опускалась на одной цепи, наклонившись и грохоча старым железом по мере того, как под высоким потолком разматывались очередные витки.

Катерина вслепую двинулась вперед, зажмурившись и выставив перед собой руки. Ей вполне хватило бы времени, чтобы убежать, но она споткнулась о лежавший на полу фонарь и растянулась во весь рост. Решетка с глухим ударом опустилась, придавив ступню Катерины. Видимо, один из металлических болтов ее ранил, поскольку она вскрикнула.

– Не двигайся! – Ивен уже бежал к ней, не успев даже задуматься о том, свидетелем сколь странного стечения обстоятельств он только что стал. – Сейчас мы тебя вытащим. Даниэль!

– Со мной все порядке! – бодро крикнула она в ответ. – Хотя… черт, немного больно.

– Спокойно, мы тебе поможем. Даниэль, иди сюда с аптечкой!

Они помогли Катерине сесть, и она, шипя от боли, повернула ступню, без труда освободившись из ловушки. Ивен задрал штанину ее комбинезона и осветил лодыжку. Рана почти не кровоточила, но кожа вокруг нее приобрела неприятный сине-зеленый цвет.

Он невольно сглотнул.

– Что это было? – простонала Катерина. – И обо что я… – она замолчала, увидев выражение лица Ивена. – И как там? Слишком серьезно? Черт, все больнее… Кажется, я сейчас свалюсь без чувств.

– Даниэль, введи ей антибиотики. Могло быть заражение.

Панталекис послушно полез в аптечку. У него дрожали руки, и ему искренне хотелось оказаться как можно дальше отсюда, лучше всего на корабле, в своей безопасной койке. Металлический грохот все еще звенел в ушах, а перед глазами стоял образ звериной головы, внезапно покатившейся ему под ноги, чтобы взглянуть на него затянутыми ржавчиной глазами.

Ему стало страшно – не за Катерину, а за себя самого. Панталекис знал, что снова окажется виноват в том случайном выстреле, в падении решетки, в ранении Катерины… Он всегда был виноват.

– И еще что-нибудь обезболивающее… – голос ее сорвался, и она начала всхлипывать. Ивен замер, чувствуя, как его сердце сжимается от страха. Он никогда прежде не видел, чтобы Катерина плакала.

Лишь через несколько секунд он сумел взять себя в руки.

– Ладно, обезболивающее тоже. Мы забираем тебя на корабль.

Они подняли ее, взяв под руки. Девушка тяжело висела между ними, полубесчувственная и горячая, словно в лихорадке. Первые полтора десятка метров она еще пыталась ковылять, а потом ее уже просто тащили. Из-под задранной штанины виднелась кожа, на которой мертвенное пятно распространилось вплоть до колена.

Даниэль вопросительно взглянул на Ивена над головой Катерины.

– Что с ней? – прошептал он.

– Не знаю, но выглядит весьма хреново, словно что-то вроде быстро прогрессирующей гангрены. Возможно, придется отрезать ей ногу.

– Шутишь? У нас нет для этого подходящих условий!

– Не вижу другого… Черт… – выругался Ивен, открывая дверь – внезапный порыв ветра швырнул ему в глаза горсть пыли. Выпустив Катерину, он пошатнулся и упал на одну из опрокинувшихся фигур.

«Нужно отсюда сваливать, – подумал он, потирая локоть. – Чем скорее, тем лучше».

– Не поранился? – послышался срывающийся, почти на грани истерики голос Даниэля.

– Что?

– Ты не поранился? Если в этом ржавом металле что-то есть…

– Ничего со мной не случилось.

Ивен сморгнул из-под век остатки пыли, и они вместе вытащили Катерину наружу, после чего остановились под красными лучами солнца. Даниэль вспотел и тяжело дышал. Иван тоже вспотел и был бледен как мел. Кладя на землю Катерину, он поморщился, что не ускользнуло от внимания его напарника.

– Покажи руку, – потребовал Даниэль.

– Не будь идиотом.

– Покажи.

Вздохнув, Ивен подтянул рукав, продемонстрировав здоровую неповрежденную кожу.

– Доволен?

– Тогда что с тобой? – не унимался Даниэль. – Ты весь белый как стена.

– У меня проблемы с сердцем – это тебя устроит? Ничего особенного, как только вернемся на корабль, приму лекарство.

Катерина пошевелилась и застонала.

– Пожалуйста… еще один укол… Больно… Господи, как больно…

– Слышишь? Вместо того чтобы беспокоиться за меня, сделай ей укол, – рявкнул Ивен.

Даниэль стиснул зубы, но послушно достал из аптечки обезболивающее средство, вставил ампулу в инжектор и воткнул иглу.

– Если с ней что-то случится, будешь виноват ты, – пробормотал он.

Девушка закрыла глаза, ее искаженные страданием черты разгладились, и она неподвижно застыла.

– Уже лучше? – Ивен заботливо склонился над ней. – Катерина? Катерина?!

Он приблизил щеку к ее губам, положил руку на шею, затем повернулся к напарнику. Взгляд его был полон ужаса.

– Умерла… Даниэль, мне кажется, она умерла.

Панталекис отступил на несколько шагов, будто случившееся с Катериной было заразным.

– Я ничего не сделал! – срывающимся голосом крикнул он.

Ивен плотно сжал губы. Он продолжал стоять, склонившись над Катериной и опираясь одной рукой о землю.

– Знаю. Помоги мне встать, пожалуйста…

– Ты что, плохо себя чувствуешь? – подозрительно спросил Даниэль. – Тебе нехорошо?

– Помоги… мне… встать…

Панталекис на всякий случай отошел еще на несколько шагов.

– Нет, – ответил он. – Даже не подумаю. Возможно, вы оба подхватили какую-то заразу.

– Мне нужно… лекарство… на корабле. Пожалуйста…

Даниэль молча покачал головой. Взгляд его широко раскрытых глаз был полон решимости.

– Нет.

Пошатнувшись, Ивен оперся на вторую руку. Кожа его, до этого просто бледная, теперь казалась почти прозрачной. Со лба стекали крупные капли пота, губы шевелились, словно он все еще пытался что-то говорить. Даниэль закрыл глаза, а когда снова их открыл, Ивен лежал, положив голову на грудь Катерины, словно мертвый Ромео рядом со своей любимой.

Он не дышал – по крайней мере, так казалось с расстояния в полтора десятка шагов. Проверять Панталекис не собирался.

Даниэль повернулся к челноку, размышляя, удастся ли ему долететь до корабля. У него кружилась голова, но он внушал себе, что это последствия страха, а наверняка не той кошмарной болезни.

И тут с неба спорхнул ангел.

Его силуэт, подобно комбинезону, окутывало голубое сияние. И у него были крылья – серебристые механические крылья, из которых в небо летели искры. Приземлившись на лестнице, он начал спускаться вниз.

Даниэль замер без движения. Ангел шагал, окутанный светом, и похоже было, что мгновение спустя он отрежет Панталекису путь к челноку.

И тогда, полностью отдавшись во власть паники, Даниэль повернулся и побежал в другую сторону.

Прямо в зал, из которого только что вынес умирающую Катерину.

Часть I

Время заканчивается

Финнен

Финнен… Естественно, можете так ко мне обращаться.

Здесь все именно так меня зовут. Мое настоящее имя звучит похоже, но выговорить его значительно труднее.

Да, я расскажу еще раз о Дне Ноль, хотя делал это уже столько раз, что порой мне кажется – с меня хватит.

День Ноль… Это не наше название, а ваше, мы использовали иное. Так же как Лунаполис, душеинженеры, башни Принципиума и Эквилибриума, и многие, многие другие. Названия, а также имена, способны доставить немало проблем, верно? Так что для простоты буду пользоваться вашей терминологией – думаю, это облегчит разговор обеим сторонам.

Итак – я, Финнен, а также женщина, которую вы называете Каирой, и ее брат Нирадж, повинны в том, что случилось в День Ноль. По крайней мере, так считает большинство новоземельцев. Я лично не уверен.

Возможно, история пошла бы в точности так же, если бы я никогда не встретил Каиру и ее брата. Однако мне нравится думать, что судьба двух миров зависела от того короткого момента на Водной площади, когда я заметил в толпе Каиру. Возможно, стой я тогда в полутора десятках шагов дальше, все сегодня выглядело бы совершенно иначе. Возможно…

Чтобы понять, что привело ко Дню Ноль, следует сперва понять нас – какими мы были, и то место, где мы росли.

Самый простой, но вовсе не обязательно самый верный ответ – мы были молоды. По вашему времяисчислению мне был двадцать один год, хотя, если бы тогда мне задали такой вопрос, мне пришлось бы долго размышлять, а потом я прибавил бы себе также годы, преодоленные во время Скачков. У нас была сложная система измерения времени, так что о ней я расскажу в другой раз.

Пока лишь важно то, что мы были молоды, а молодые верят, будто способны изменить мир.

Ответить на вопрос, каким был город, в котором мы росли, несколько сложнее.

В детстве он меня подавлял. Стоило задрать голову, и я видел башни, соединенные столь высоко висевшими в воздухе мостами, что при одном лишь их виде комок подкатывал к горлу. Сеть этих поднебесных дорог отбрасывала на ниже расположенные части Лунаполиса замысловатый узор из теней, будто над нами обитал гигантский паук. Ниже вместо дорог имелись лестницы, некоторые движущиеся, другие нет. Вдоль них тянулись здания из черного камня, каждое с несколькими лунными дисками на крыше, опутанное сетью труб и трубочек. Как в металле, так и в камне отражалось сияние красного солнца, и иногда, особенно под вечер, казалось, будто весь город сочится кровью.

Я боялся Лунаполиса, будучи ребенком, и не перестал бояться, когда вырос, но научился и любить его.

Одно из самых ранних моих воспоминаний связано с Рынком.

Мне нравилось приходить туда с братом. Ари рыскал среди еды, ища для нас деликатесы, а я смотрел на источающие ледяной холод вагонетки, которые въезжали на Рынок, раскрываясь над продолговатыми столами. Шлеп, шлеп – и из них выпадали замороженные фрукты и овощи, а также голуби, целиком, вместе с перьями, изящными коготками и похожими на черные бусинки глазами. Один лишь их вид меня зачаровывал, поскольку в Лунаполисе не было настоящих птиц, только механические.

Вся эта провизия доставлялась из провинции, из мест, где не жил уже ни один человек. В больших теплицах под искусственными солнцами автоматы выращивали растения, морепродукты и голубей, а потом по Железке отправляли их в наш город. Обходилось это даром – платить требовалось лишь за еду, созданную поварами-артистами.

Переложив все основные обязанности на плечи машин, мы могли полностью отдаться искусству и науке – не по прихоти, но по необходимости. Добыча пропитания или прочие необходимые работы много лет тормозили наше развитие, а в соответствии с желанием Предлунных мы должны были совершенствоваться.

В мое время в Лунаполисе уже не было простых работников, поскольку никто из них не пережил бы ни одного Скачка. Существовали, правда, ремесленники, чиновники или даже торговцы-разносчики, но каждый из них был либо мастером в своей профессии, либо также обладал дополнительными талантами. Большинство же сложных и вместе с тем унизительных работ выполняли запертые в металлических телах преступники.

Что я еще помню из детства? Прежде всего – механизмы города, которые я, как и любой мальчишка, любил разглядывать. Внутренность двигателей, их потроха, артерии и вены – все, что в вашем мире является скрытым, у нас выставлялось на всеобщее обозрение. Механизм Железки, механизмы лунных дисков и поднебесных театров, часов и движущихся лестниц – каждый из них содержал в себе нечто оригинальное, каждый являлся отдельным произведением искусства, отгороженным от зевак металлической решеткой. Сделанные из голубого ульферрума детали не ржавели, оставаясь невосприимчивыми к дождю, холоду и снегу. По сути, ульферрум, или ультра-железо, был невосприимчив ко всему – за исключением прошлого.

О чем еще стоит вспомнить? Может, лишь о том, что я – дитя Эквилибриума, а с моей матерью у меня около сорока процентов общего генетического материала. Это средняя величина, хотя я знал как тех, кто являлся идеальной стопроцентной копией своего родителя, так и тех, кто с генетической точки зрения не имел ничего общего с матерью или отцом. Остальные шестьдесят процентов – гены, тщательно отобранные сотрудниками корпорации. У меня было несколько разных талантов – я рисовал на стекле и холсте, писал стихи, иногда пел и сочинял песни, а также оказался не самым худшим актером. Естественно, все это я умел делать в лучшем случае очень хорошо, но отнюдь не гениально. Такова цена того, что ты создан душеинженерами Эквилибриума.

Будучи любопытным ребенком, я вырос в столь же любопытного юношу. Я охотно кидался сломя голову в любую авантюру, и одновременно мне хватало честолюбия, чтобы относиться к жизни с циничной отстраненностью. В двадцать лет это не так-то легко, но я весьма старался. У меня было богатое воображение, я слишком много думал, как говорили некоторые, и обожал во всем докапываться до сути. Еще больше мне нравилось размышлять над тем, какая я сложная, впечатлительная и оригинальная натура. Думаю, что во многих отношениях я мог вывести из себя любого, но, как ни странно, многим нравился – особенно девушкам, которые считали, что я красив, хорош в постели, и у меня симпатичные глаза.

Я был также не особо умным, слегка сумасбродным, а также довольно капризным. Упоминаю об этом, поскольку этим объясняется, зачем мне нужна была Каира. Каире же, по совершенно иным причинам, был нужен я.

Но в любом случае вся история начинается со Скачка.

1

Финнен поспешно рисовал, пытаясь уловить впечатление оранжево-красной нереальности приближающегося Скачка.

В стекло уже был вплавлен один слой красителя, и теперь он трудился над вторым, внешним. Когда за стеклом вспыхнет соответствующим образом настроенный источник света, картина оживет, отбрасывая в комнату разноцветные тени, а оба слоя наложатся друг на друга, дав требуемый результат.

По крайней мере, так надеялся Финнен. Его творения бывали лучше и хуже, а по поводу этого у него имелись предчувствия, что оно будет принадлежать к числу лучших. С тех пор, как Предлунные объявили срок очередного Скачка, у него зудели пальцы от желания как можно скорее начать рисовать.

– Мне скучно, – за его спиной в кровавом сиянии солнца возникла Алика. Он ощутил аромат пряных духов, рукав платья коснулся его руки. – Нам еще не пора идти?

– Погоди минуту, – пробормотал он.

– Мы опоздаем, – продолжала ныть Алика. – А тебе еще надо переодеться. Не пойду же я на Водную площадь с кем-то в перепачканном красками халате.

– Заткнись, – рявкнул он. – Пойдем, когда я закончу.

– Могу пойти одна, – она отстранилась, надув губы, хотя на самом деле он ничем ее не обидел. Финнен был художником, а художники имели право вести себя грубо. Девушки – особенно такие, как Алика – открыто от них этого ожидали, полагая, что чуточка грубости придает пикантности романтическим отношениям.

К тому же оба знали, что ни одна порядочная девушка в час Скачка не пойдет одна на Водную площадь и не станет искать себе партнера в последний момент. А Финнен добивался ее расположения уже три недели – присылал цветы и шоколадки, писал стихи и вырезал из бумаги силуэты птиц. Принимая все это, Алика заключила освященный традицией договор. Когда после Скачка они вернутся в его захламленную квартиру, она позволит затащить себя в постель и, как и тысячи других обитателей Лунаполиса, будет праздновать сам факт того, что пережила Скачок.

– Я закончил, – сказал Финнен, вытирая руки о халат.

Повернувшись, он улыбнулся Алике. При виде нее у него всегда улучшалось настроение, и в нем просыпалась гордость завоевателя. У девушки была мягкая кожа цвета кофе с молоком, большие глаза и бледно-золотистые волосы, в которые она вплела цветы чемерицы. Ее стройную фигуру подчеркивало земляничного цвета платье самого модного в этом сезоне фасона, с обтягивающим верхом и расклешенной в форме перевернутого тюльпана юбкой. Своей красотой Алика напоминала произведение искусства, тщательно исполненное во всех подробностях.

Финнен неохотно отвел от нее взгляд. Переодевшись, он взял в левую руку бутылку вина, а в карман свободной куртки сунул пачку конфетти, после чего подал другую руку девушке.

– Боишься? – спросил он.

– Нет, конечно, – ответила она, удивившись, что он вообще мог задать такой вопрос.

– Я тоже нет, – солгал Финнен.

2

Дул резкий, пронизывающий ветер, солнце висело низко над крышами внушительных строений из камня и металла. Пурпурный диск напоминал угасающий среди пепла уголек; остатки его лучей отражались в лунных дисках, которые раскрывались на крышах подобно механическим соцветиям.

Финнен застегнул куртку и ускорил шаг, увлекая за собой девушку.

– Не так быстро! – запротестовала она.

– Ты же не хочешь опоздать, – пробормотал он, но послушно пошел медленнее.

Они спускались по движущейся лестнице. Метр вниз, смена перспективы – и путаница труб на одном из домов сложилась в картину сплетенных в любовных объятиях пар. Еще метр вниз, очередная смена перспективы. Другой дом, покрытый девичьими лицами, каждое высотой в пол-этажа. Косы из стальных прутьев, сияющие светом газовых фонарей глаза, ямочки на металлических щеках. Очередной метр – и по стене поползли медные стебли, неся на себе вес больших, словно тарелки, листьев и длинных острых шипов.

По трубам доставлялись в квартиры горячая вода и газ, а также отводились нечистоты. Обычно расположение диктовалось прагматическим подходом, но иногда их преднамеренно вели специально запутанным путем, с головоломными поворотами, и все лишь затем, чтобы создать единственный и неповторимый узор. Это был Лунаполис, город, где здравый смысл всегда уступал перед убийственной необходимостью искусства.

Время от времени мимо шли механоиды, со скрежетом ступавшие на серебристых лапах, а чем ближе к Водной площади оказывались Финнен и Алика, тем чаще им встречались другие люди, идущие парами или группами. Все были празднично одеты, большинство несли бутылки с дорогим алкоголем. Некоторые привязали к запястьям веревочки от паривших на фоне темневшего неба фонариков.

– Холодно, – пожаловалась Алика.

– Хочешь куртку? – Финнен слишком поздно вспомнил о рыцарских принципах.

– Нет, – она шмыгнула носом. – Если я ее надену, не будет видно моего платья.

Парень благоразумно промолчал.

– Тут все такое странное, – продолжала Алика. – Такое размытое и нереальное, будто во сне…

– Это из-за Скачка, – пояснил он. – Ты должна помнить, ты ведь уже пережила один.

– Я тогда была маленькая.

Финнен в детстве пережил два Скачка, но это его нисколько не успокаивало. Скачок редко забирал детей, так что опасность грозила почти исключительно взрослым. А для них обоих этот Скачок должен был стать первым по достижении зрелости.

До Водной площади они добрались одними из последних, в тот самый момент, когда в небе появились пурпурные буквы.

«ДО ПРОБУЖДЕНИЯ ОСТАЛОСЬ 59 ЛЕТ, – объявили Предлунные из глубины Колодца. – НАСЕЛЕНИЕ ГОРОДА В ДАННЫЙ МОМЕНТ СОСТАВЛЯЕТ 15 628 121 ЧЕЛОВЕК».

Финнен огляделся. Водная площадь являлась самой важной и вместе с тем ниже всего расположенной точкой Лунаполиса. Окруженная высокими зданиями, среди которых господствовали башни Принципиума и Эквилибриума, она всегда производила впечатление меньшей, чем на самом деле. А теперь, забитая людьми до предела, она выглядела еще теснее.

Пока по небу плыли очередные цифры, Финнен наблюдал за толпой. Часть женщин для защиты от холода накинула на плечи мягкие шали, другие, как Алика, предпочитали дрожать, демонстрируя платья всех цветов радуги. Группа подростков передавала из рук в руки флакон с таблетками синтетического наркотика, рядом три высоких фигуры прятали лица под обширными капюшонами. Один из капюшонов съехал набок, и Финнен увидел кончик мохнатого звериного уха.

Калек он узнал сразу, как и полуголых скачковых безумцев, присевших на широких карнизах той башни, что пониже. В застекленных кабинах механоидов наверняка сидели аниматоры, ибо только они умели управлять механическими зверями. Мутанты тоже выделялись из толпы. А остальные? Какая из корпораций сотворила четырех одинаковых мужчин с серьезными лицами? Или девушку с бронзовой кожей в тяжелом траурном платье? Принципиум или Эквилибриум? А может, какая-то из менее важных?

– Сорок восемь процентов граждан – дети Принципиума, и только тридцать один – Эквилибриума, – прошептала ему на ухо Алика. – Так утверждают Предлунные, – добавила она, а потом тихо рассмеялась. – У нас над вами все больший перевес.

Финнен взял ее за руку, стараясь не показывать ни злости, ни страха. Несколько последних Скачков пережило больше людей Принципиума, чем Эквилибриума, что немедленно отразилось на количестве заказываемых в обеих башнях детей. «Это ничего не значит, – подумал он. – Когда-то нас было больше, и какое-то время спустя наверняка снова будет так же. Равновесие между двумя важнейшими корпорациями всегда подвергалось небольшим колебаниям.

Это ничего не значит».

Но, естественно, оно значило, и притом многое. Например, то, что у Финнена было меньше шансов пережить Скачок, чем у парня, заказанного за ту же цену в конкурирующем Принципиуме. Разве что для Эквилибриума минует черная полоса, но пока на это ничто не указывало.

По небу плыли очередные цифры и буквы. Предлунные перечисляли названия изобретений, ставших причиной наиболее длинных Скачков.

«Универсальное средство Фаббини для лиц обоего пола – 27 лет.

Выдающаяся система молниеносного изучения любых языков – 31 год»,

Потом, естественно, Железка. И так далее, в течение всех веков существования Лунаполиса.

Алика вынула руку из пальцев Финнена и обняла его за шею. Глаза ее блестели, на лице не виднелось ни капли страха. Чего она могла бояться? Она не только была творением Принципиума, но к тому же мать заплатила за нее намного больше, чем стоил Финнен.

Она была прекрасна. Она была… совершенна.

Финнен привлек ее к себе, чувствуя, как его оставляет прежнее возбуждение.

Еще недавно он не мог дождаться Скачка. Ему хотелось привести Алику в свою мастерскую, снять с нее земляничное платье, а потом заниматься любовью до самого утра, пока на небе расцветают красочные фейерверки. Еще больше ему хотелось нарисовать приближающийся Скачок, и он даже считал, что у него это получилось. Тогда он был полностью уверен, что не останется позади. Теперь же дрожал от холода и страха, а его стеклянная картина вдруг показалась ему банальной, не имеющей в себе ничего общего с настоящим ужасом Скачка.

Ужасом, который в данный момент ощущал Финнен.

– Уже? – прошептала Алика и закрыла глаза, словно маленькая девочка, которой кто-то хочет показать сюрприз.

– Нет, еще нет.

Площадь окружал кордон полицейских, неподвижных, словно статуи. Свет газовых фонарей отражался в шлемах, дубинках и нашитом на куртки металле. Они были здесь потому, что Скачок означал не только радость, но иногда и проблемы. Некоторые сходили с ума, когда позади оставались их родные или друзья. Финнен прекрасно помнил, какая его охватила ярость, когда Скачок забрал брата.

Собравшиеся на площади замерли в ожидании, даже дети перестали вертеться. Неподалеку от башни Принципиума возникло замешательство, когда аниматор приказал своему механоиду опуститься на колени и вышел, пытаясь протолкнуться в толпу. Кто-то угостил его ругательством, кто-то не слишком убедительно пытался позвать полицейского.

Мгновение спустя все смолкло.

Слепцы с повязками на глазах напряженно вслушивались, глухие всматривались вдаль. На карнизах, словно птицы, присели скачковые безумцы, с тревогой подняв лица к небу. Под их голой, тонкой, как пергамент, кожей двигались кости – Финнен мог это увидеть даже стоя на земле этажом ниже. В детстве он считал, что выпуклости на спинах безумцев – это зачатки крыльев, на которых они когда-нибудь взлетят к солнцу.

Часы отмеривали время до Скачка. Их мало кто видел – слишком велика была толпа, но в тишине все слышали отсчитываемые со звоном минуты.

Финнен взглянул из-за плеча прижавшейся к нему Алики на темнокожую девушку в траурном платье – высокую и стройную, крепкую на вид, с круглым и по-детски симпатичным лицом. Она стояла, сгорбившись, словно придавленная невидимым грузом. В глазах ее он заметил отчаяние. Она знала, что не переживет Скачок, и смирилась с судьбой. Именно потому надела траурное платье вместо праздничного.

Отчаянно пытаясь сосредоточиться на чем-либо помимо собственного страха, Финнен начал размышлять, кем она может быть, и откуда у нее такая уверенность, что она останется позади. Может, она чем-то больна, а может, душеинженеры повредили ей гены, и она это осознавала?

Его также интересовало, почему она пришла на Водную площадь одна.

Все вокруг стояли парами или группами по несколько человек. Влюбленные прижимались друг к другу, матери и отцы держали детей за руки, друзья и подруги нежными жестами подбадривали друг друга. Лишь девушка в траурном платье была одна, и, более того, казалось, будто в последние мгновения она не нуждается ни в чьем обществе. Замкнувшись в коконе собственной трагедии, она смотрела на Финнена, но не замечала его – ее взгляд проходил сквозь парня, словно через чистое неокрашенное стекло.

Алика пошевелилась, и Финнен машинально крепче прижал ее к себе.

– Время заканчивается, – отчетливо проговорила она, все так же с закрытыми глазами, а затем выскользнула из его объятий – просто исчезла, оставив после себя пустоту, в которой все еще ощущался аромат пряных духов.

Позже Финнен неоднократно рассказывал о том мгновении – в зависимости от настроения, небрежно или взволнованно, но каждый раз звучали такие слова, как «испуг», «ужас», «отчаяние». Ни одно из них, однако, не могло описать тех чувств, которые он испытал, поняв, что знакомый ему мир только что совершил скачок вперед, а сам он остался в прошлом. Точно так же, как слова «облегчение», «удивление» или «радость» не могли отразить его чувств, когда он понял, что ошибся, и на самом деле позади осталась Алика, а он пережил Скачок.

Он помнил, как кто-то кричал высоким, пронзительным голосом:

– Смотрите, надписи в небе! Мне удалось! Удалось!

Полил короткий холодный дождь, и Финнен машинально сжался в комок, ошеломленный, пустой и легкий, словно гороховая шелуха. По небу ползли огромные, размытые ливнем буквы, кто-то кричал, повторяя подсчеты Предлунных:

«ДО ПРОБУЖДЕНИЯ ОСТАЛСЯ 51 ГОД. НАСЕЛЕНИЕ ГОРОДА В ДАННЫЙ МОМЕНТ СОСТАВЛЯЕТ 12 502 473 ЧЕЛОВЕКА».

Когда дождь закончился, Финнен поднял голову. Толпа значительно поредела, и он уже без проблем мог увидеть остановившиеся на нуле часы и даже каменную громадину Колодца, в котором покоились Предлунные. «Одна пятая, – подумал он. – Исчезла одна пятая жителей Лунаполиса, хотя из присутствовавших на площади, похоже, меньше. Ничего удивительного – сюда приходят прежде всего самые совершенные, уверенные, что после Скачка смогут праздновать.

Такие как Алика».

Он подумал о девушке, о том, в каком ужасе та сейчас наверняка пребывает, но несмотря на это, радость его не покидала, захлестывая мощным, лишь слегка замутненным ощущением вины потоком. Казалось, будто что-то в нем пело, повторяя услышанные слова: «Мне удалось, удалось!»

Высоко в небе проплывали подробные подсчеты Предлунных. Цифры, словно в зеркале, отражались в дождевых лужах, чтобы вскоре исказиться и размыться, когда снова подул ветер, несший с собой капли воды с привкусом соли. Какой-то парень звал своего друга, кто-то плакал, кто-то пытался кого-то утешать. Никто не скандалил. У промокших людей не было даже желания запускать фейерверки – они просто расходились по теплым домам оплакивать потерянных близких или пить и развлекаться до утра. Вскоре на Водной площади остались лишь те, кто кого-то потерял, все еще ошеломленно озиравшиеся вокруг, словно думая, будто этот некто просто где-то заблудился.

Не озирались только Финнен и девушка в траурном платье. Прошло немало времени, прежде чем недоверие на ее лице сменилось робкой радостью.

– Это правда? – спросила она. – Мы не остались в прошлом?

– Если бы было так, то мы не видели бы вот этого, – он ткнул пальцем в сторону последней ползущей по небу надписи: «СОВЕРШЕНСТВУЙТЕСЬ!».

– Да, знаю, но мне все еще трудно поверить… Я не должна была пережить Скачок.

– Это решают Предлунные, а не ты, – слишком резко, почти агрессивно ответил он. Ее чувство вины зеркально отражало его собственные чувства. – Видать, заслужила.

«Так же, как и я, – мысленно добавил он. – Я явно оказался совершеннее, чем Алика, и теперь нет смысла лить по этому поводу слезы. Порой Предлунные замечают в человеке черты, о которых он сам не подозревает».

Девушка неуверенно покачала головой. Приглушенная на время Скачка реклама башен Эквилибриума и Принципиума зазвучала в полную мощь:

– Мы снова победили! – радостно надрывался Принципиум. – Во время последнего Скачка мы потеряли всего двадцать семь процентов людей! Подумайте – разве это не достаточное свидетельство того, что доминирование одной черты позволит вам дожить до Пробуждения? Совершенствуйте себя и своих детей в одном направлении! Нет смысла разбрасываться собственным потенциалом! Помните – Пробуждение всего через пятьдесят один год! Неужели вы хотите остаться позади, как другие несчастные? Доверьтесь нашим душеинженерам!

– Равновесие – ключ ко всему, – спокойно отвечал Эквилибриум, предусмотрительно не упоминая о цифрах. – Доминирование одной черты изувечит вас, превратив а автоматы, способные идеально делать одно дело – но только одно, в то время как настоящая человечность основана на гармоничном развитии личности. Будьте талантливы во многих областях, наслаждайтесь многими сторонами жизни! Предлунные оценят вашу сложную индивидуальность!

– Слышишь? – Финнен улыбнулся девушке. – На самом деле никто не знает, какие черты позволят достичь Пробуждения. Шансы есть у каждого, даже у тех, чьи мать или отец заплатили жалкие тисо подозрительным душеинженерам.

Она ответила ему неуверенной улыбкой, а он ощутил в кармане тяжесть бутылки с вином. Алики, с которой он собирался его выпить, уже не было, так что с тем же успехом можно было угостить незнакомку. Если уж она настолько пренебрегала традициями, чтобы в одиночестве придти на Водную площадь, то, может быть, теперь согласилась бы на его общество.

3

Девушку звали Каира, и она была дочерью Брина Иссы. Финнену эта фамилия была знакома.

– Отец не знает, что я сюда пришла, – сказала она, нервно теребя черные перчатки. – Он на меня рассердится, когда я вернусь.

– Хочешь, чтобы я проводил тебя домой? – предложил он с некоторой неохотой, поскольку только что размышлял о том, не удастся ли заманить ее в постель.

– Нет, не хочу, – она тряхнула головой, отчего вид у нее стал чуть менее растерянным и почти детским. – Все равно он меня накажет, так что с тем же успехом могу развлекаться всю ночь.

– Тогда пошли ко мне, – Финнен почувствовал некоторую надежду.

Девушка бросила на него испуганный взгляд, а потом посмотрела в сторону.

– Вряд ли я…

– Ладно, никаких проблем, – поспешно успокоил он ее.

На самом деле он сам не знал, стоит ли ему уж так разочаровываться. Будь Каира старше, все выглядело бы значительно проще – она какое-то время поупрямилась бы из принципа, а он флиртовал бы с ней, пока она наконец не согласится, и оба бы были довольны.

Он холодно взглянул на девушку, не обращая внимания, что та краснеет и смущается, и пришел к выводу, что, собственно, все еще может получиться, и ничего не потеряно. Он без труда справился бы с ее возражениями. Что с того, что Каира была настолько юна, что ее «нет» могло означать лишь в самом деле «нет», а не «может быть»? Отсутствие опыта могло оказаться дополнительным достоинством – он не сомневался, что ему доставило бы удовольствие преодоление ее робости, причем неподдельной. Мысль эта даже слегка развеселила, и он почти забыл о только что случившемся, но мгновение спустя на него обрушился тупой тошнотворный удар чувства вины.

Отстранившись, он неприязненно взглянул на Каиру, будто это она была виновата в том, что пережила Скачок, что не обладала красотой Алики и ее обаянием, а также в том, что несмотря на эти недостатки, Финнен хотел с ней переспать, и теперь его мучила совесть.

Девушка откинула со лба мокрые волосы. Ветер подогнал ей под ноги сломанный, напитавшийся влагой фонарь в форме дракона, и она отшвырнула его пинком прямо в середину бумажной морды.

– Ты ведь думаешь про ту девушку, что была с тобой, да? – Финнен кивнул. – Ты ее любил?

Он хотел ответить утвердительно, но замешкался – чарующее обаяние Алики уже начало рассеиваться, словно туман.

– Не знаю, – наконец сказал он, подавленный собственной беспомощностью, а потом добавил, будто это могло что-либо объяснить: – Она была красивая.

– Да, верно. Ты все еще хочешь, чтобы я осталась с тобой до утра? Можно пойти в какое-нибудь кафе и там посидеть. Наверняка этой ночью все будут открыты.

Казалось, будто к девушке возвращается прежняя уверенность в себе, в то время как сам он все больше ее терял. Ему это нисколько не мешало – впрочем, какой у него был выбор? Вернуться домой, поразмышлять об Алике, а потом разбить недавно нарисованную картину, как он скорее всего рано или поздно и поступил бы?

– Можно пойти в… – он не договорил, поскольку чаще всего бывал в «Меланхоличной Фантасмагории», где сейчас наверняка развлекались его приятели. Все дело было в том, что Каира выглядела достаточно странно в мокром траурном платье, а рядом с Финненом обычно видели красивых элегантных женщин. В другой раз он обругал бы сам себя и поступил бы по-своему, поскольку ему нравилось считать себя независимым человеком, который не руководствуется мнением других. Вот только сегодня у него попросту не было сил, чтобы терпеть насмешки приятелей. И тем не менее он был счастлив – до отвращения, до омерзения счастлив.

Цвета обрели глубину, а звуки стали чище; радовал даже ветер, швырявший в лицо капли холодной воды с привкусом соли. Финнен был жив и мог вволю наслаждаться жизнью, в то время как тем, кто остался позади, вскоре предстояло умереть.

– В «Какофонию», – помолчав, предложил он терпеливо ожидавшей Каире. – Можно пойти в «Какофонию».

4

Они сидели в каменной нише на соломенных циновках и пили глинтвейн из кружек. Рядом парили светлячковые лампочки – сперва вытянутые в виде вращающейся ленты, они вскоре сосредоточились в повисший над столиком шар.

Лишь когда на лицо Каиры упал теплый желтый свет, Финнен заметил, что девушка вовсе не так юна, как казалось ему прежде в полумраке Водной площади. Она могла быть даже его ровесницей, а впечатление детскости создавалось из-за ее неопытности, неуверенных жестов, плохо скрываемого удивления, с которым она воспринимала все то, что было для него обыденностью. Широко раскрыв глаза, она не сводила взгляда с калек, придерживавших кружки с вином ступнями, четверорукого жонглера и наделенной дополнительными суставами танцовщицы.

Девушка рассказывала о себе рассеянно, часто замолкая на середине фразы, но Финнену не требовалось многого, чтобы понять – поход на Водную площадь был первой в ее жизни самостоятельной вылазкой куда бы то ни было, и раньше она выходила на улицу лишь в обществе прислуги или родственников, а чаще всего просто сидела дома, по уши зарывшись в книги.

У нее было гладкое лицо человека, который еще ничего не пережил, никого не оплакивал, ни о чем не жалел. Убежденность, что во время Скачка она останется позади, а потом умрет, была единственным серьезным опытом в ее жизни, хотя и тот, казалось, прошел через некий фильтр романтической литературы, словно Каира не до конца понимала, что это на самом деле означает. «Откуда, как не из книг, могла возникнуть идея надеть траурное платье?», – подумал Финнен, удовлетворенно улыбнувшись, поскольку на какое-то время ему показалось, будто меньше чем за час он увидел эту полностью чужую девушку насквозь, разложив на мелкие составляющие всю ее личность. Однако явно было и нечто еще, нечто большее.

Финнен видел в ее глазах дикую, алчную радость жизни, вполне естественную, как и ее удивление, а также чувство вины – каким чудом удалось именно ей, в то время как многие другие, теоретически намного более совершенные, остались в прошлом? Он сам испытывал очень похожие чувства, так что прекрасно ее понимал. Не понимал лишь того, почему Каира, даже смеясь и шутя, казалось, посвящала ему лишь небольшую часть своего внимания. Она пила глинтвейн, а потом танцевала в такт бравурной музыке, и все это время мысли ее блуждали где-то далеко, а он мог быть лишь пассивным свидетелем ее размышлений, что все больше его интриговало и одновременно раздражало, ибо Финнен не привык оставаться на заднем плане, что бы ни было тому причиной.

Он пытался говорить, заполняя словами все более частые паузы и стараясь справиться с хаосом собственных чувств. Слова всегда были его друзьями – именно они определяли и упорядочивали реальность, но на этот раз они подвели. Хоть он выпил и немного, ему казалось, будто он пьян – звуки, фразы, целые истории выливались из него, словно вода из плохо закрытого крана, и он уже знал, что о многих из них пожалеет.

– Моя мать работала лаборанткой в Архиве, – сказал он, наклоняясь за кружкой с вином. Под воздействием тепла в рубиновой жидкости расцвел золотисто-зеленый цветок. – За своего первого сына, моего старшего брата, она заплатила двадцать суримов – большего не могла себе позволить. Ари был ребенком Эквилибриума, но не слишком способным – трудно ожидать чудес за такую сумму. Естественно, мама надеялась, матери всегда надеются, правда? – слова путались, повергая Финнена в замешательство. – Потом в лаборатории случилась серьезная авария. Мама осталась жива, но ее лицо… радуйся, что никогда не видела ее лица. Ей выплатили компенсацию, и она решила всю сумму потратить на меня, на еще одного ребенка, причем такого, у которого будут шансы дожить до Пробуждения. Она заказала меня, как и Ари, у душеинженеров Эквилибриума, пожелав в точности того же самого, то есть сбалансированного пакета художественных талантов, но заплатила больше, так что я значительно более талантлив, хотя по сравнению с другими… – он замолчал, вертя в руке кружку. – Каира, тебе это вообще интересно? – в отчаянии спросил он.

– Конечно, – ответила девушка, и самым странным было то, что она, похоже, говорила правду – видимо, хорошо умела распределять внимание. – Что стало с твоей матерью?

– Она осталась позади, когда я был еще совсем малышом. Большую часть детства я провел вместе с братом в сиротском квартале, а потом, когда Ари стал взрослым, его тоже забрал Скачок. Тогда я нашел себе квартиру в центре и перебрался туда.

– Меня создали душеинженеры Хаоса, – медленно проговорила Каира, словно смакуя каждое слово. – Я – слепок случайно выбранных генов. И у меня нет никаких способностей.

Финнен почувствовал, как на него нахлынула горячая волна жалости, сочувствия и неловкости при виде ее несчастья. К горлу его подкатил комок. Ничего удивительного, что Каира нисколько не сомневалась – во время Скачка она останется позади.

Никто больше не заказывал детей у душеинженеров Хаоса – да, когда-то это было модно, но давно, полтораста лет назад или даже больше, в те времена, когда еще была жива мать его матери. И мода эта продолжалась очень недолго. Эта почти забытая корпорация создавала людей именно так, как говорила Каира – отбирая гены без какого-либо плана и не заботясь о том, чтобы обеспечить им какие-либо таланты. Иногда из таких детей вырастали гении, но значительное большинство оказывались полными середняками. И при первом же своем взрослом Скачке оставались позади.

Душеинженеры Хаоса имели худшую статистику в городе – хуже справлялись лишь уже не существующие Перфекты, которые давным-давно упрямо решили создавать людей, совершенных во всех отношениях.

– Не понимаю, как кто-то мог обречь своего ребенка на подобную судьбу…

Каира пожала плечами.

– Я одиннадцатая дочь, и мой отец утверждает, что сыт по горло предсказуемостью. Ему хотелось хотя бы раз не знать, что вырастет из его ребенка. Думаю, – неохотно добавила она, словно размышляя, стоит ли оправдывать родителя, – он всерьез верил, будто я случайно получу способности, которые позволят мне выжить. Когда я была маленькая, он меня любил; помню, часто звал меня к себе, а потом подсовывал разные игрушки, мелки для рисования, механические конструкторы, музыкальные инструменты. И ждал, наблюдая, с чем я охотнее всего забавляюсь, и к чему у меня есть талант. Вот только никакого таланта у меня нет, и по мере того, как я росла, это становилось все очевиднее. С какого-то момента все уже не сомневались, что я останусь позади. Никто не говорил мне этого вслух, но я знала, все видела в глазах отца, сестер, даже прислуги, – она удивленно тряхнула головой. – Я была уверена, что все они правы.

– Но ведь ты пережила Скачок? Может, у тебя все-таки есть какие-то скрытые способности…

Финнен чувствовал, что его оптимизм звучит фальшиво. Да, этот Скачок не забрал Каиру, но это мог с успехом проделать следующий, через несколько лет, может, даже месяцев. Наверняка так и будет. Имело ли дитя Хаоса хоть какой-то шанс дожить до Пробуждения? А какие шансы имелись у него самого? Никто не знал точных планов Предлунных, но из расчетов следовало, что их ждет еще от нескольких до полутора десятков Скачков, во время которых будут отвергнуты свыше девяноста девяти процентов граждан Лунаполиса, и, соответственно, к концу останется около тысячи человек, которых Предлунные по тем или иным причинам сочтут самыми совершенными.

От нескольких до полутора десятков Скачков. Если и дальше они будут следовать в том же темпе, то Финнен и Каира окажутся принадлежащими к последнему поколению – тому, которое достигнет Пробуждения.

Он ощутил страх – не ту приятную эмоциональную дрожь, которая так ему нравилась, но настоящий, пронизывающий страх, словно стоял на шпиле Купола и смотрел вниз, на открывающуюся под ногами пропасть. И он знал, что рано или поздно в нее рухнет – при очередном Скачке или следующем за ним. Ему не суждено постареть и умереть естественной смертью, лишь погибнуть в прошлом, в пламени, из-за заражения от ран или от испорченной еды.

«Время заканчивается», – сказала прекрасная Алика, и, вероятно, то была единственная умная фраза за всю ее жизнь.

У него кружилась голова, в животе мутило, будто он спускался на временном лифте.

– Пойдем прогуляемся, – отчаянно предложил Финнен, бросив взгляд на Каиру. Ей тоже должно было быть страшно, еще больше, чем ему, и тем не менее, она вовсе не выглядела испуганной. Он ощутил легкую неприязнь. Может, она была чересчур глупа, чтобы думать о будущем, а может, как и многие другие, просто жила сегодняшним днем.

В любом случае, он ей завидовал.

5

Ветер утих, разогнав до этого тучи, и в небе теперь ярко сияли три луны – самый большой серебристый Воз, розоватый Возница и голубой Вол.

Сперва они шли в гору, в сторону выше расположенных кварталов, большинство из которых были заброшены. В течение столетий Лунаполис разрастался, чтобы затем, по мере того как уменьшалось число его жителей, а из провинции уже никто больше не прибывал, начать сокращаться. Те, кого пощадил Скачок, занимали дома своих менее удачливых соседей, медленно, но неуклонно перемещаясь в сторону центра. Там находились Водная площадь, башни Эквилибриума и Принципиума, Рынок, а также Архив. Именно там сосредоточивалась жизнь.

Город блестел чистотой, как всегда после Скачка. Вся грязь, пыль и мусор остались в прошлом. Лишь под одной из скамеек Финнен заметил сложенную пополам газету, явно купленную перед самым Скачком, с целыми и незапятнанными страницами – наверняка потому она и уцелела. Подняв ее, он отчетливо увидел в свете трех лун крупный шрифт на первой полосе.

«Мэй Игонетт с восьмого этажа Архива утверждает, что вскоре будут завершены работы над Молниеносным Транспортером Живой Материи на Большие Расстояния. Не ждет ли нас в связи с этим в ближайшее время еще один Скачок? Напоминаем, что Игонетт – правнук создателя Железки, благодаря которой мы проскочили почти пятьдесят лет…»

Он перевел взгляд ниже.

«Сколько лет мы проскочим сегодня?»

И на второй полосе:

«Арт-киллер Мирка Мирхей в письме к прессе утверждает, что ему удастся убить эксперта Омари. Омари славится своей осторожностью, нанимает доверенную охрану и людей, которые пробуют его еду. Убийство должно произойти через три месяца после Скачка…»

«Интересно, – подумал Финнен, – пережил ли Мирка Скачок?»

Скорее всего да. Этот старик – один из немногочисленных в Лунаполисе – отличался невероятной живучестью.

Каира терпеливо ждала. Легкий ветерок шевелил ее платье. Финнен положил газету, и они двинулись вниз, в сторону центра, где окна были освещены, а из домов доносились звуки музыки.

Флейта, бубен, гитара… Финнен вдруг ощутил внезапную радость от того, что стоял на холодной лестнице, в то время как другие развлекались в обогреваемых залах. Он чувствовал себя слегка как актер на сцене – подобное бывало часто, и ему нравилась роль, которую он играл. По крайней мере, в том, чтобы стоять на холоде с кем-то, кого он едва знал, было нечто оригинальное, а Финнен любил оригинальность.

Он взял Каиру за руку. Не потому, что в лунном свете она выглядела особенно симпатичной – хотя и это тоже – но потому, что такой жест показался ему вполне соответствующим моменту. Она не стала возражать, а он понял, что она слишком погружена в свои мысли, чтобы обратить на это внимание. Финнен ощутил болезненный укол по самолюбию, но боль быстро прошла. В прикосновении к девушке, которая вовсе не желала, чтобы к ней прикасались, имелось некое тайное, грязное наслаждение, чем-то напоминавшее подглядывание в окно.

Они остановились перед Архивом. Здание выделялось среди прочих, поскольку лишь оно одно в Лунаполисе имело гладкие, ничем не украшенные стены. Из-за угрозы бушевавших в прошлом пожаров стены построили из огнеупорных материалов, а трубы, по которым доставлялись газ и горячая вода, шли исключительно внутри здания, а не снаружи.

В Архиве горел свет – даже в такую ночь здесь кипела работа над новыми изобретениями, каждое из которых могло вызвать очередной Скачок. «Игонетт с восьмого этажа Архива утверждает…» Алика сто раз была права – время действительно заканчивалось.

Когда они вернулись на Водную площадь, Финнен отпустил руку девушки, чувствуя себя вором, который считает себя виноватым, но на самом деле нисколько не жалеет о своем поступке.

– Кто-то за нами идет, – сказал он, остановившись недалеко от Колодца.

– Что? – нахмурилась она. Лишь эти слова вырвали ее из задумчивости.

– Кто-то за нами идет, – терпеливо повторил он. – Я уже какое-то время назад это понял. Нет, не оглядывайся…

Он увлек ее в сторону каменного сооружения. Величиной Колодец напоминал небольшой круглый бассейн, а названием был обязан своей невероятной глубине. Некоторые утверждали, будто его дно находится в прошлом, в самом нижнем и самом старом из отвергнутых миров. Финнен иногда в это верил, а иногда нет, в зависимости от того, хотелось ли ему видеть более или менее романтическую версию действительности.

Вода в Колодце была слегка наэлектризованной, а ее капли имели соленый привкус. Наклонившись, Финнен сделал вид, будто смотрит вглубь, туда, где на дне покоились Предлунные, а на самом деле тайком бросил взгляд в сторону, где несколько мгновений назад заметил темный изворотливый силуэт. Ему нравились подобные уловки, хотя на самом деле не имелось никаких причин, по которым он не мог бы просто оглянуться.

– Там, у здания Принципиума, возле цоколя с каменным грифоном. Осторожно… Видишь?

– Это мой брат.

– Зачем он за нами ходит?

– Видимо, заметил, что я сбежала из дома, и теперь за мной следит.

– Он расскажет твоему отцу?

– Что я сбежала? Отец и так узнает. Но Нирадж меня не выдаст.

Финнен посмотрел во тьму Колодца. Как на самом деле выглядят Предлунные? Когда-то он воображал их себе как спящих великанов; теперь, когда он стал взрослым, подобное представление казалось ему чересчур наивным, но избавиться от него никак не удавалось.

– Он пытался меня убить, – со странным спокойствием продолжала Каира. – Два раза.

Финнен в замешательстве поднял взгляд. Если это была шутка, то он ее не понял.

– Твой брат? – Она серьезно кивнула. – Тот самый брат, которому ты доверяешь, считая, что он тебя не выдаст? Каира… – он замолчал. У девушки был талант выводить его из равновесия. Да она вообще нормальная? Если бы оказалось, что нет, он наверняка бы облегченно вздохнул, поскольку мир вернулся бы в старую избитую колею. Облегченно – но и разочарованно, пожалуй, тоже.

– Ты должна рассказать отцу, сообщить в полицию… – пробормотал он. – Нужно с этим что-то делать.

– Ты не понимаешь.

Он удержался от замечания, что она, похоже, тоже не понимает.

Каира махнула рукой. Темная фигура отделилась от цоколя с каменным грифоном и начала приближаться к ним. Высокий и плечистый, Брин Нирадж шел размашистым, пружинистым шагом.

– Мы живем недалеко от Рынка, у лестницы Жонглеров, – сказала Каира. Ее брат был все ближе – Финнен различал уже не только очертания его силуэта, но и светлое пятно лица, окруженное короткими вьющимися волосами. – Заходи в гости, если будет желание.

– У тебя могут быть из-за меня проблемы, – предупредил он.

– Не больше, чем те, что будут и так.

Ответить он не успел. Нирадж остановился перед ними, разглядывая Финнена с ленивым веселым интересом. Тот посмотрел на него в ответ, стараясь не проявлять чрезмерного любопытства. У Брина Нираджа было широкое бледное лицо, узкие губы и бесформенный, явно несколько раз сломанный нос. Он нисколько не походил на сестру – лишь волосы и глаза у обоих были одинаково угольно-черными.

Брат, который пытался убить Каиру.

– Тебе вовсе не нужно с ним идти, – сказал Финнен, повинуясь некоему внезапному порыву.

– Естественно, нужно, – девушка удивленно нахмурилась.

Нирадж оскалился в волчьей усмешке.

– Ты слышал. Нужно.

Финнен стиснул зубы. «Ненавижу его, – подумал он с неожиданной детской обидой, чувствуя, как накатывает горячая волна злости. – Самоуверенный сукин сын».

– За меня не беспокойся, – бросила Каира через плечо, когда брат схватил ее за локоть и поволок за собой. – Все будет хорошо.

Он смотрел, как они уходят через площадь, преследуемые собственными тощими тенями.

«Все будет хорошо». Надо же.

Финнен стоял возле Колодца, дожидаясь, когда Каира обернется и попросит его о помощи. Он понятия не имел, что станет тогда делать – Брин Нирадж был выше него, тяжелее и значительно мускулистее. И тем не менее он ждал.

Девушка не обернулась, и вскоре Финнен остался на Водной площади один. Он вновь ощутил груз одиночества, и на этот раз в том не было ничего приятного. Ветер опять усилился, по соленой воде пошли волны, а парень задрожал от холода.

Ему казалось, будто произошло нечто важное, только сам он слишком глуп – а может, просто слишком молод, к тому же устал и замерз – чтобы понять, что это было.

6

Домой он вернулся еще до рассвета.

Щелкнул выключатель в мастерской, и потолок раздвинулся, показав круглый глаз иностекла. Оно пылало лунным светом, голубым и подрагивающим, будто отфильтрованным сквозь волнующуюся воду. Для предков Финнена этого света наверняка бы не хватило, но сам он, как и большинство людей его поколения, обладал улучшенным зрением. Он видел даже рисунки на медных пластинах, которыми были выложены шесть из восьми стен мастерской (остальные две занимали окна, сейчас темные). Видел и беспорядок на столе, все кисти, растворители, краски и тряпки, а дальше – мольберты, чистые стекла и холсты. Он привык работать при свете иностекла, пробуждая дорогие светлячковые лампы лишь по особым случаям.

То, что он собирался сейчас сделать, трудно было назвать особым случаем.

Он бросил куртку на шкафчик, где хранились письма и стихи, а затем разбил недавно нарисованную картину. Ему хотелось проделать это спокойно, без злобы, но он не выдержал. Картина была мертвой и бездушной – Финнен сам не понимал, как мог в свое время считать ее хорошей. Он растоптал осколки стекла, превращая их подошвами в мелкую пыль, после чего порвал стихи для Алики, а заодно вывалил на пол содержимое двух ящиков и пинками разбросал его по комнате. Уничтожил и городской пейзаж, поскольку рисовал его без особой убежденности, а также начатый портрет Алики, ибо знал, что тот останется незаконченным.

В завершение открыл окно и швырнул в полумрак флейту, на которой так и не научился прилично играть, а потом сел на кровать, слегка напуганный собственным приступом ярости.

Подобное с ним порой случалось, иногда он даже сознательно себя подстегивал – но этот приступ был другим, более неистовым. И после него Финнен вовсе не ощущал облегчения.

7

– Надень еще серьги… Они пойдут к твоему платью. Видишь? И красиво подчеркивают темный цвет твоей кожи. Теперь макияж… – Нура, миниатюрная и хрупкая словно фарфоровая кукла, кружила возле Каиры, демонстрируя неисчерпаемые запасы энергии и слов. Уверенности в себе ей придавало осознание собственной красоты и личного обаяния. По ее тщательным подсчетам, у нее состоялось семь «серьезных» романов, после каждого из которых в итоге бросала парня она сама. – Вот теперь ты выглядишь настоящей красавицей, – совершенно искренне продолжала она, поскольку ее положению более красивой из сестер ничто не угрожало. – Он будет доволен. Мужчины любят, когда женщины хорошо выглядят.

Каира кивнула, хотя вовсе не думала, будто это ей чем-то поможет. Она знала, что отец в любом случае ее накажет, вопрос лишь – как.

«Неважно, – она стиснула зубы. – Я все выдержу. После тренировок с Нираджем у меня и без того полно синяков, так что несколько лишних ничего не изменят. А если он запрет меня в комнате и запретит выходить – что с того? Я провела там большую часть жизни. Я выдержу».

– Мне пойти с тобой? – спросила Нура.

– Да, если можешь. Пожалуйста.

8

– Каира, подойди ближе. Нура, останься.

Старшая сестра осталась у раздвижных дверей, младшая подошла к креслу. Силуэт Брина Иссы скрывался во мраке, в то время как сияние светлячковых ламп падало на совершенно случайные элементы обстановки: глобус, на котором расползался темным пятном посреди гористого континента Лунаполис, древнюю астролябию, частично собранную модель головы механоида тех времен, когда головы эти были вдвое больше человеческих, водяные часы и витрину, за ее стеклом стояли чучела птиц, стоившие целое состояние.

Все это когда-то принадлежало отцу Иссы.

Каира незаметно огляделась вокруг. Комната почти не изменилась с тех пор, когда она приходила сюда еще ребенком, чтобы поиграть с картинками-пазлами, красками и музыкальными инструментами. Потом отец, разочаровавшись, постепенно перестал за ней посылать, а в последние несколько лет у нее создалось впечатление, будто она для него вообще не существует.

Теперь он наконец вспомнил о младшей дочери.

– И что мне с тобой делать, Каира?

Показалось ли ей, или в самом деле в голосе Брина Иссы прозвучали довольные нотки? Может, дело было в том, что она действительно красиво выглядела, а может, отца порадовало ее своеволие. Если она не могла стать талантливой дочерью – то пусть будет хотя бы своенравной; может, с его точки зрения это представляло некий интерес.

– Не знаю, папа. Решать тебе.

Комната не изменилась, но отец – да, и даже очень. Раньше, когда она проводила с ним большую часть времени, он был скульптором, потом хирургом, еще позже – разводил шелкопрядов и профессионально играл в кости, а теперь торговал произведениями искусства. Будучи еще девочкой, Каира пыталась отыскать среди меняющихся талантов ядро его личности, и нашла две черты, остававшиеся неизменными, несмотря на очередные геномодификации: ум, а также талант причинять боль.

– Много тренируешься с Нираджем?

Каиру обдало холодом. Именно Брин Исса разрешил ей учиться драться ножом-дараккой, надеясь, что у дочери окажутся способности хотя бы в этой области. Таковых не нашлось, по крайней мере, в достаточной степени, чтобы его удовлетворить, но он не стал запрещать ей учиться дальше и никогда впоследствии об этом не вспоминал.

До сегодняшнего дня.

– Да.

– И как?

– Неплохо.

Это означало, что она может защищаться в течение первых пяти-десяти минут – не так уж мало, учитывая, что лучшие душеинженеры Принципиума подобрали черты ее брата с точки зрения владения боевыми искусствами. Именно во время этих тренировок Брин Нирадж дважды пытался убить Каиру.

– Он строгий учитель, согласись? Могу поспорить, ты вся в синяках.

Она молчала, сгорбившись под тяжестью его слов. Если ее подозрения верны…

– Каира? – поторопил ее шепот из темноты. – Я прав?

– Ничего страшного… – пробормотала она, прекрасно зная, насколько неубедительно звучат ее слова.

– Ты всегда была упрямой девочкой, – рассмеялся Брин Исса, но в его голосе не слышалось ни капли похвалы. – И, должен признать, спокойной. По крайней мере, до недавнего времени. Все те дни, которые ты столь послушно проводила в своей комнате…

«Он все знает, – подумала она, теперь уже нисколько не сомневаясь. – Ему в точности известно, о чем я размышляла, прежде чем сюда придти. Может, во время последней геномодификации он велел добавить себе телепатические способности? Или просто видит всех нас насквозь, чувствует любую нашу ложь и всегда знает, за какую ниточку потянуть? В любом случае, он не станет ни бить меня, ни запирать на ключ. Он найдет другой способ, куда хуже».

– Я решил, что ты не заслуживаешь наказания, – спокойно проговорил он, и она тут же ему поверила, ощутив благодарность, а может, даже нечто наподобие любви, которую питала к отцу в детстве. Вспоминая позднее это мгновение, она каждый раз сгорала от стыда. – Ты настолько молода, что за все твои выходки отвечают твои непосредственные опекуны, а не ты, – продолжал Брин Исса. – Наказывать слуг нет смысла, так что, боюсь, придется возложить ответственность на тебя, Нура. Ты должна следить за младшей сестрой. Думаю, двадцати ударов хватит.

Каира остолбенела. Со стороны дверей донесся тихий испуганный писк.

– Отец, прошу тебя…

– Это несправедливо, – поддержала сестру Каира, когда к ней вновь наконец вернулся дар речи. – Я взрослая и могу сама за себя отвечать. Это я виновата, а не Нура! – крикнула она, прекрасно зная, что это ничем не поможет. Решение отца не имело ничего общего с логикой.

Брин Исса молча слушал. Он слегка пошевелился, и из темноты на мгновение возникла его белая рука с длинными пальцами.

– Не противоречь мне, – предостерегающе сказал он.

Каира не обращала внимания на его тон, зная, что отец развлекается от души.

– Накажи меня! – отчаянно заорала она. – Я заслужила!

– Каира, выйди. Нура, останься.

– Это я виновата, не она!

– Выйди, пока я не позвал Голубую Девятку.

Она закусила губу. В могучем механическом теле Голубой Девятки пребывала в плену банда братьев-головорезов, которых сторожил самый смирный из них. Но даже этот самый смирный мог, не моргнув глазом, сломать человеку руку.

Каира поняла, что проиграла. Собственно, против отца у нее не было никаких шансов. Она могла остаться, дожидаясь, пока придет слуга и унесет ее, кричащую, перекинув через спину. Или могла уйти, сохранив хотя бы частицу достоинства.

На пороге она обернулась, взглянув на сестру. На миниатюрном лице девушки, которую никто ни разу в жизни не ударил, застыл неподдельный ужас.

9

Даниэль Панталекис покачивался на волне, которая в его воображении была красной, будто свежая кровь. Иногда он нырял столь глубоко, что терял сознание, и ему становилось хорошо, очень хорошо. А потом выныривал, и его тело снова начинало скулить, захлестываемое пурпурной болью. Он быстро обнаружил, что меньше страдает, если не пытается пошевелиться, и просто лежал в темноте, моля бога, чтобы тот позволил ему провалиться ниже, в благословенную тишину смерти.

Хотя на самом деле особого желания умирать у него не было.

Пошевелив слипшимися губами, он открыл глаза.

– Пожалуйста… – прошептал он.

Взгляд его постепенно привыкал к красноватому полумраку. Он увидел высокий потолок, опиравшийся на черную колонну в форме танцующих фигур, а потом, ниже, морду напоминавшего пантеру зверя.

Пантера с механическим скрежетом повернула голову в его сторону.

Он тихо вскрикнул – на большее не хватило сил – и отпрянул назад, или по крайней мере попытался. Пурпурная волна была мелочью по сравнению с болью, которая взорвалась в его теле, в одно мгновение испепелив нервы, а потом он провалился во тьму.

Очнувшись, он понял, что весь мокрый от пота и дрожит как в лихорадке. Он лежал с закрытыми глазами, сосредоточившись на дыхании: вдох, выдох, вдох, выдох. По крайней мере, на это он был способен.

Даниэль чувствовал, что рядом таится опасность – инстинктивно, словно зверь, хотя разум его не мог сформулировать соответствующие слова, и даже образ пантеры в мозгу был столь размыт, будто он видел ее давным-давно.

Приоткрыв веки, он медленно повернул голову.

Пантера никуда не делась.

Стоило ему на нее взглянуть, как голова ее со скрежетом повернулась, а глаза блеснули зеленым. На этот раз он выдержал – лишь слегка вздрогнул и тут же замер.

Пантера снова повернула голову. И еще раз. Каждый раз ее движение сопровождалось скрежетом ржавого механизма.

«Это машина, – подумал он. – К тому же, похоже, испорченная. Ничего она мне не сделает».

Он облегченно вздохнул, хотя понимал, что проблемы его не становятся от этого менее серьезными. Он мог двигать обеими руками, а также пальцами правой ноги, на которой прекрасно ощущались хлопчатобумажный носок и армейский ботинок. Но ниже левого бедра он не чувствовал уже ничего, помимо боли, которая распространялась по всему телу, выворачивая внутренности и железными клещами охватывая желудок. Ему не хотелось смотреть в ту сторону, но он все-таки взглянул, с усилием приподнявшись на локтях, и увидел, что левую ногу придавливает каменный блок, столь большой и тяжелый, что он ни за что не сумел бы его поднять. Кости… кости наверняка размозжены – Даниэль видел исчезающее под камнем собственное бедро и заскорузлую от крови штанину.

Ощутив тошноту, он отвернул голову. Его вырвало бы, но в желудке ничего не было, и он просто старался лежать неподвижно, ожидая, пока пройдут судороги.

Ему очень хотелось пить. Во рту и горле пересохло, будто кто-то насыпал туда пустынного песка. Он душу бы отдал за глоток холодной воды, и ему захотелось заплакать при мысли о чудесной влаге на губах и языке, стекающей по нёбу. Он плакал тихо, без слез, все так же сосредоточившись на том, чтобы лежать неподвижно.

Зеленоглазая пантера не сводила с него взгляда, время от времени словно неодобрительно качая головой.

Лихорадка искажала картину того места, где он находился. Механический зверь, танцующие на колонне силуэты и заваленная ниша, пленником которой он стал – все расплывалось перед глазами. Через пролом в стене падал приглушенный красный свет, но Даниэль не мог разглядеть ничего снаружи.

Не мог он и вспомнить, как тут оказался. Словно в тумане, в его мыслях возникал очень похожий зал, только намного более разрушенный. Он убегал от какого-то кошмара и отчего-то решил, что идеальным убежищем станет именно эта ниша, в которую он и ввалился, а потом…

Потом были только боль и лихорадка. В бреду возникали сцены, напоминавшие остановленные во времени, вырезанные из фильма кадры. Катерина лежит на земле, Ивен, склонившись над ней, что-то говорит, о чем-то просит…

Даниэль загонял воспоминания вглубь разума, зная, что когда-нибудь наступит время, когда ему придется столкнуться с тем, что тогда случилось. Когда-нибудь, но не сейчас – сейчас он был ранен и нуждался в помощи.

И тем не менее, в его мозгу возникали все новые и новые образы, а он постепенно проигрывал неравную борьбу. Он пытается помочь Катерине, тянется к аптечке…

Аптечка?

Сердце забилось сильнее, в голове прояснилось. Он попытался вспомнить, сколько ампул обезболивающего использовал. Две он ввел Катерине, Ивену… Ивену, похоже, не ввел ни одной.

Значит, еще одна должна была остаться.

Осторожно, словно впервые встающий с постели выздоровевший паралитик, он приподнялся на локтях. Перенеся вес тела на левую руку, потянулся правой за спину, туда, где под позвоночником ощущалась выпуклость сдвинувшейся во время падения аптечки. Нащупав мягкую искусственную кожу, нашел замок-молнию. Открыть его удалось не сразу – язычок замка был слишком маленьким и казался скользким, словно кубик льда, а пальцы Даниэля походили на пучок одеревеневшей морковки. После одного чересчур резкого движения ему пришлось переждать, пока минует приступ боли, а потолок перестанет вращаться перед глазами.

Вспотев и дрожа, он сунул пальцы левой руки в щель между каменными плитами, черпая облегчение от их прохлады. Наконец открыл аптечку и полез внутрь. Теперь нужно было еще отыскать уцелевшую ампулу, если та вообще существовала, нащупать ее среди противолихорадочных, противорвотных и обеззараживающих средств, а также перевязочного материала. Сперва он наткнулся на инжектор, который аккуратно отложил в сторону, а потом вернулся к поискам ампулы. Было бы проще, если бы ему удалось передвинуть ремень так, чтобы аптечка оказалась там, где ей полагалось быть, то есть на бедре, но для этого требовалось приподняться выше на локтях, на что ему не хватало сил.

Он рылся в сумке немеющими пальцами, с каждой секундой обретая все больше уверенности, что даже если найдет ампулу, то не сумеет ее опознать, поскольку пальцы начинали терять чувствительность. Ему хотелось кричать и ругаться, выбросив из себя всю накопившуюся злость и отчаяние, весь ужас.

– Ну, иди сюда, малышка, – бормотал он сквозь зубы. – Я знаю, что ты там… иди сюда, иди… от тебя будет польза, много пользы… Не разбилась же ты, малышка? Вряд ли, ты не стеклянная…

Когда его пальцы коснулись пластиковой оболочки, он мысленно произнес короткую молитву. Сунув руку глубже, сжал кулак. У него возникло искушение взять ампулу в зубы, раскусить и хотя бы на мгновение ощутить в горле влагу. Каково на вкус обезболивающее средство? Когда-то он пил растворенные в воде витамины, и вкус казался ему отвратительным, но сейчас целовал бы руки любому, кто дал бы ему подобный напиток.

Если он проглотит жидкость – подействует ли она так же, как при инъекции?

«Скорее всего нет», – подсказал голос разума, чье мнение перевесило. Главное – заглушить боль, а потом уже можно думать и о жажде.

Дрожащими руками вставив ампулу в инжектор, Даниэль приложил его к правому бедру и надавил на поршень. Вскоре по телу разлилось тепло – не пылавший до этого жар, а просто приятное тепло. Красные волны успокоились и разгладились. Боль оставалась, но как будто скрытая под поверхностью. Все размывалось, отдалялось, теряло какое-либо значение.

Только теперь Даниэль почувствовал, насколько устал. Ему хотелось лишь свернуться в клубок посреди этого мягкого тепла и спать, спать…

Засыпая, он думал о дожде.

10

И дождь пришел.

Услышав шум, Даниэль открыл глаза. Уверенный, что продолжает спать и видеть сон, протянул руки в сторону лившихся через пролом в стене струй, но те были слишком далеко, и он сумел лишь смочить кончики пальцев, с которых тщательно слизал влагу, не заботясь о том, что вместе с ней слизывает и грязь.

– Ближе, – прохрипел он, обращаясь ливню. – Ближе.

Ветер усилился, дождь теперь хлестал как из ведра.

– Еще немного, – с надеждой повторил Даниэль. Желудок судорожно сжался в ожидании воды, глаза лихорадочно блестели. Слышать дождь так близко и не иметь возможности напиться – сущая пытка. – Ближе…

Вытянув сложенные вместе ладони, он с трудом заставил их не дрожать, чувствуя, как о кожу ударяются тяжелые капли, и борясь с желанием немедленно поднести руки ко рту.

Однако он выдержал, дождавшись, когда ладони наполнятся водой, и лишь тогда…

Движение оказалось слишком быстрым и резким. Собранная вода пролилась, и Даниэль вскрикнул, словно от боли, а затем в отчаянии начал сосать влажные пальцы.

«Еще раз, – подумал он. – Медленнее. Я справлюсь. Я должен».

Во второй раз ему удалось донести до рта глоток дождевой воды. Потом в третий. На четвертый раз вода снова пролилась, но он уже чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы его не слишком это взволновало. Он знал, что на пятый раз дела у него пойдут лучше. Так оно и оказалось – он пил, пока не почувствовал боль в желудке, что слегка его напугало, и он решил подождать, пока организм немного успокоится. Он весь дрожал – со стороны пролома несло влажным холодом, а рубашка Даниэля промокла насквозь.

– Хватит уже этого дождя, – проворчал он, все еще не вполне понимая, явь это или сон. Не сомневался он только в одном – действие обезболивающего заканчивалось, а еще одной ампулы у него не было. – Пора бы уже кому-то придти мне на помощь.

Он уцепился за эту мысль, вызывая в воображении озабоченные лица врачей в белых халатах, укол в руку и наконец успокаивающие слова: «Все будет хорошо, слава богу, нам удалось вас найти, сейчас мы заберем вас домой. Ни о чем не беспокойтесь». А потом – стерильный холод больничной палаты, койка с накрахмаленной постелью, игла капельницы, а также подвешенная на растяжке его собственная собранная по кусочкам нога. Безвкусная еда и постепенное выздоровление под ежедневные вопросы молодых улыбчивых медсестер: «Как себя чувствуете, господин Панталекис? Лучше? Могу я вам чем-нибудь помочь?» Все это он видел в мельчайших подробностях, вместе с тем отдавая себе отчет в том, что картина не слишком реальна. Единственным уцелевшим членом команды «Оптимиста» был Жак, который, скорее всего, сейчас на полном ходу мчался в сторону Кербероса, уверенный, что Даниэль тоже погиб.

По мере того, как усиливалась боль, картины становились все менее приятными. Вместо девушки в чепчике медсестры над его койкой склонялась Катерина, и когда она шевелила губами, из ее рта струилась кровь. Рядом стоял Ивен, возясь с капельницей старческими, изуродованными артритом и испещренными коричневыми пятнами руками, и говорил, улыбаясь, будто Безумный Шляпник: «Не беспокойся, скоро уже не будет больно, обещаю».

Вернулась красная волна, а вместе с ней лихорадка. Даниэль с трудом осознал, что, во-первых, дождь прекратился, а во-вторых, в зале появились люди.

Их было трое – темнокожая женщина и двое белых мужчин. Младший держал в руках нечто похожее на ржавый меч. При виде раненого они остановились и о чем-то посовещались, после чего подошли ближе.

Даниэль, который только теперь их заметил, протянул руки и пробормотал просьбу о помощи. Перед его глазами все расплывалось, но он видел, что у всех троих постаревшие измученные лица, а одежда напоминает грязные лохмотья. Большего контраста с воображаемыми врачами в белых халатах вряд ли можно было ожидать.

Младший мужчина приставил к его шее острие меча. Женщина присела рядом, погладила его по волосам и что-то произнесла мягким, успокаивающим голосом.

Даниэль не знал ее языка, но без труда понял.

«Мы сделаем все быстро и безболезненно, – обещала она. – Мы избавим тебя от страданий».

Он закричал, вытаращив глаза, и оттолкнул рукой клинок. Тот был настолько ржавым, что Даниэль даже не поранился. И они еще собирались его этим убить? Из жалости?

Мужчина отпрянул, удивленно и как будто слегка обиженно. Женщина что-то ему сказала. Речь ее звучала словно шум падающих на металлический поднос камешков – быстрые, короткие и звонкие слова. Мужчина с сомнением качал головой. Он был против, а она его убеждала. Третий, самый старший, стоял в стороне, явно не собираясь вмешиваться.

Весь дрожа, Даниэль приподнялся на локтях. Он чувствовал, что в любой момент может потерять сознание, и тогда станет слишком поздно.

– Пожалуйста… – прошептал он. – Я выживу… Только освободите меня отсюда, умоляю, дайте мне шанс… Я не доставлю вам никаких хлопот.

Он схватил темнокожую за рукав, вцепившись в нее словно ребенок, и продолжал умолять, понятия не имея, есть ли в том вообще смысл. Может, и не было, поскольку она не знала его языка, но все же нетрудно было догадаться, о чем он просит.

Женщина растерянно смотрела на него. Наконец приняв решение, мягко высвободила рукав из его слабнущих пальцев, а другой рукой отстранила мужчину с мечом. Тот неохотно поморщился, но возражать не стал.

Поняв, что победил, Даниэль провалился во тьму, чувствуя, как его переполняет любовь к темнокожей женщине, имени которой он не знал.

11

– Кейр тоже? – Финнен сел на скамейку возле памятника Айлену, поставив у ног корзину с замороженными фруктами, овощами и мидиями. В небе собирались тучи, но он рассчитывал, что успеет вернуться домой, прежде чем начнется дождь.

– Тоже, – кивнул рыжеволосый Дими. Он присел рядом, но тут же встал. Сунув руки в карманы, вытащил их обратно и начал разглядывать, затем прошелся на несколько шагов туда-сюда. Обычно его чрезмерная возбудимость казалась забавной, вызывая ассоциации с неспособным усидеть на месте ребенком, но сегодня в поведении Дими не было ничего от радостной детской непосредственности. Взгляд его круглых голубых глаз был полон муки, и казалось, будто он в чем-то обвиняет Финнена. – Кейр, самый способный из всех нас! Почему, Финнен, скажи мне? – Тот молчал, не зная, что ответить. – Почему не я? Я дитя Эквилибриума, мои способности столь раздроблены, что у меня на самом деле талант ко всему и ни к чему. Так почему же не я?

«Очередной приступ чувства вины после Скачка, – устало подумал Финнен. – Совсем как у Каиры».

– Дими, хватит, – тихо сказал он. – Это ничем не поможет.

Он мог бы добавить, что парню стоило бы радоваться жизни, но не стал.

– Что теперь с нами будет? – спросил Дими, покачиваясь на пятках. Он снова сунул руки в карманы и втянул голову в плечи, словно от холода. – Ну, знаешь, с нашими встречами, и вообще…

На этот вопрос Финнен ответ знал. До Скачка их было восемь – все молодые, все в той или иной степени наделенные артистическими талантами. Они вместе пили, спорили до самого утра и хвастались любовными завоеваниями, поддерживали друг друга и дружили. Теперь четверых не стало – их забрал Скачок, и Финнен знал, что их неформальная группа не выдержит такого удара. Конец вечерам за вином, конец совместным походам на Рынок и шуткам над экспертом Омари. Каждому предстояло пойти своим путем – ибо если бы они и дальше держались вместе, им ежедневно пришлось бы сталкиваться с чрезмерным количеством воспоминаний. И тем не менее, он ответил:

– Не знаю.

Дими перестал покачиваться и крепко сжал губы. Он отвернулся, сгорбившись, и у него задрожали плечи.

«Он никогда не умел справляться с горем», – подумал Финнен, вспоминая постоянно улыбающегося Дими, который всех любил и хотел, чтобы все любили его. А потом вдруг сообразил, что, возможно, все было как раз наоборот – может, именно Дими единственный из всех справился со своим горем. Выплакать боль – разве это не самый лучший способ? Пусть даже и выглядящий по-детски?

Встав, он похлопал плачущего Дими по спине, надеясь, что этим жестом придает тому бодрости, и подумав, что утешать женщин у него получается намного лучше.

Дими утер глаза рукавом и шмыгнул носом, а затем взглянул на памятник самому знаменитому в истории Лунаполиса изобретателю, стоявшему с вытянутой рукой под темным грозовым небом.

– Помнишь, как мы спорили насчет Айлена? Кто был прав, он или Торамея? А ты не мог решить, кого поддержать – мол, и тот был во многом прав, и этот. И в итоге…

– В итоге под конец обе спорящие стороны одинаково меня невзлюбили. Помню, Дими.

Финнен помнил тот вечер, и не только. Подобное неумение занять четкую позицию по какому-либо вопросу тянулось за ним с детства. Для него всегда существовало какое-нибудь «с другой стороны…» Иногда он считал это достоинством, особой оригинальностью мышления, позволявшей понять аргументы самых разных людей, а иногда недостатком, поскольку сам себе он казался безликим и расплывчатым. Даже на этот счет у него никогда не было определенного мнения.

Ему стало интересно, вспомнит ли Дими о некоем событии из их детства, но мысли парня уже свернули на другой путь.

– А помнишь, как мы ныряли ночью в пруду? Или как похитили подружку Омари, чтобы почитать ей наши любовные стихи? Или, – хихикнул он, на мгновение забыв, что недавно плакал, – как собирались уехать из города на пустой вагонетке Железки? Вот ведь были времена, да?

«Не такие уж и давние», – подумал Финнен, внезапно почувствовав, как сжимается сердце от тоски по ушедшим безумным авантюрам.

У Дими всегда находилось множество идей, но ему не хватало терпения, чтобы воплотить какую-либо из них в реальность. Разработкой деталей занимался Финнен, с одной стороны порывистый, а с другой рассудительный – две противоположности в одном. Делать это ему приходилось часто, но он мог бы еще чаще – если честно, ему хотелось воплотить в жизнь все идеи Дими, прежде чем придет пора окончательно повзрослеть.

Осталась только тоска.

– Думаешь, мы еще когда-нибудь поедем на той вагонетке? Тебе хотелось бы?

Финнен не ответил. Порой ему казалось, что Дими все еще мыслит как ребенок, в то время как сам он уже вырос, считая детство перевернутой страницей. Поехал бы он сейчас на вагонетке Железки? Скорее всего нет. Развлечение для мальчишек.

– Ты сам-то как? – с искренней заботой спросил Дими, готовый незамедлительно извиниться, если Финнен вдруг каким-то образом почувствует себя обиженным. – Я слышал, та твоя девушка, Алика, осталась позади… И в ночь Скачка ты встретил другую…

– Да, это правда.

– Ничего больше не расскажешь?

– Расскажу, только пойдем отсюда, а то сейчас ливанет.

Финнен рассказывал эту историю уже неоднократно, и каждый раз по-разному – подчеркивая меланхоличный настрой в ту ночь или с долей юмора намекая на существование эротической связи между ним и Каирой. Однако каждая из этих версий казалась увечной, в них чего-то недоставало, некоего важного элемента, который он чувствовал, но не мог описать словами. Так же оказалось и на этот раз, хотя он старался изложить все как можно подробнее.

– Пойдешь к ней, раз она тебя пригласила? – спросил Дими, когда Финнен закончил. Они уже стояли в подъезде дома Финнена, глядя на широкие холодные потоки дождя.

– Да, конечно. Завтра.

Он сознательно откладывал этот визит, тренируя терпение и одновременно учась черпать радость не только в самом удовольствии, но и в его ожидании. А в том, что визит тем или иным образом доставит ему удовольствие, он не сомневался. Встреча со столь богатым и влиятельным человеком, как Брин Исса, давала разные… возможности. Перспективы, каждая из которых была интересна сама по себе – даже если бы Исса обвинил гостя, что тот заморочил голову его дочери, а потом выставил его за дверь. Мог представиться великолепный повод поупражняться в словесном фехтовании, не говоря уже о том, что Финнен сочинил бы о данном событии рассказ – неважно, забавный или серьезный. И независимо от настоящего исхода стычки победителем в ней был бы он.

Финнен слегка улыбнулся, предвосхищая небольшую драму, в которой ему предстояло сыграть одну из главных ролей.

12

Каира шла по коридору, осторожно неся поднос с медом, хлебом и булькавшим в серебряном чайнике зеленым чаем. Она специально выбрала самые красивые приборы, а хлеб завернула в вышитую салфетку – Нура обращала внимание на подобного рода мелочи.

Она размышляла о том, злится ли на нее до сих пор сестра. Естественно, она уже успела извиниться. Заплаканная Нура лежала на кровати, служанка мазала ее кровоточащую спину а Каира поспешно, глотая окончания слов, объясняла, как ей жаль, и что будь у нее такая возможность, она охотно поменялась бы с сестрой местами. В итоге та лишь выдавила из себя короткое «все в порядке», после чего отвернулась к стене.

Каира знала, что на самом деле ничего не в порядке, но не теряла надежды, что сестра перестанет ее сторониться. Нура вовсе не глупа и наверняка в конце концов поймет, что злиться ей следует на отца, а не на Каиру. Должна понять.

Перед комнатой сестры девушка остановилась и глубоко вздохнула. Переложив поднос в левую руку, она осторожно приоткрыла дверь. Чайник опасно покачнулся, салфетка с хлебом съехала на край подноса. Каира поспешно придержала его другой рукой.

– Я принесла тебе ужин, – сказала она и тут же застыла на пороге.

Нура сидела на табурете рядом с арфой. Над ней склонялся отец, который, гладя густые черные волосы девушки, что-то ей говорил. Каира перевела взгляд ниже, на спину сестры, прикрытую легкой рубашкой, специально подобранной так, чтобы не раздражать заживающие раны. На белом шелке в нескольких местах виднелись красные пятна, и при их виде Каира почувствовала, как к ней вновь возвращаются мерзкие, сжимающие горло угрызения совести.

Вздрогнув, Нура обернулась с таким выражением лица, будто не могла решиться – то ли, поддаться отцовским ласкам, то ли неприязненно отстраниться.

– Поставь поднос на стол, – велел Брин Исса, улыбаясь младшей дочери и продолжая гладить волосы старшей.

«Что он ей говорил?» – размышляла Каира, на негнущихся ногах подходя к столу. Вид у Нуры был теперь слегка растерянный и вместе с тем как бы… вызывающий?

Откуда-то из глубин памяти Каиры всплыло воспоминание времен детства, когда отец еще ею интересовался. «Папочке пришлось тебя ударить, то ты ведь на папочку не сердишься, правда? Сейчас поцелуем и все пройдет».

Она поняла, почему сестра все еще на нее злится.

Лежавшая на волосах Нуры рука не имела ничего общего с лаской – это был жест хозяина. Таким образом Брин Исса давал понять, что может наказать дочь, избить ее до крови, а она все равно не перестанет его любить. И жест этот был некоторым образом обращен к ней, Каире – девушка почти не сомневалась, что отец знал, в котором часу она принесет сестре ужин, и постарался прийти в то же время.

Каира медленно пятилась к двери, чувствуя себя как никогда прежде обманутой и одинокой. Брин Исса наказал ее вдвойне – сперва заставив мучиться угрызениями совести, а потом лишив единственного человека, который был ей важен.

Она тихо задвинула за собой дверь. В коридоре ее догнал отец.

– Я хотел тебе кое-что дать, – он достал из кармана кошелек. – Я помню, как ты боялась Скачка и беспокоилась, что твои гены недостаточно совершенны. Можешь их теперь изменить, если захочешь. Здесь двести суримов.

– Почему? – в замешательстве прошептала Каира. – Я столько раз тебя просила, чтобы ты разрешил мне это сделать, но ты всегда отказывал. Почему именно сейчас?

Естественно, он ничего ей не объяснил.

– Я просто передумал, неужели так трудно понять? Впрочем, если не хочешь подстраховаться перед следующим Скачком – потрать эти деньги на что-нибудь еще, купи себе модное платье или что-то вроде того.

Каира не верила ни единому его слову. Брин Исса прекрасно знал, что его младшая дочь не нуждается в дорогих обновках, а его предложения никогда не были следствием простого каприза. Каждое из них имело второе и третье дно, каждое могло быть идеально подстроенной ловушкой.

Что имелось в виду на этот раз?

Каира с трудом подавила желание отказаться, продемонстрировав тем самым свою независимость. Возможно, однако, что именно этого он и хотел, специально предложив ей деньги в тот момент, когда она чувствовала себя столь обиженной, а потом жалела, что их не приняла. А двести суримов были слишком большой суммой, чтобы просто так от нее отказаться.

Протянув руку, она взяла кошелек – красиво вышитый и украшенный речным жемчугом. И тяжелый. Отец довольно улыбнулся, а Каира едва удержалась, чтобы не швырнуть деньги ему под ноги.

– Спасибо.

– Кстати, – небрежно махнул в ответ Брин Исса, – ты могла бы вернуть дружбу Нуры, когда бы только захотела.

– Не понимаю… – нахмурилась Каира, чувствуя очередную ловушку. Кошелек с монетами отягощал карман, и девушке казалось, будто приняв его, она заключила некую крайне невыгодную сделку, из которой ей никак не выкрутиться. С другой стороны, если бы она отказалась, ощущение скорее всего было бы тем же самым.

В глазах Брина Иссы блеснули насмешливые искорки.

– Убеди ее, что она страдает из-за меня. Все-таки ведь это я ее избил, верно? Если ты объяснишь ей, какой я жестокий отец, то на моем фоне будешь выглядеть прекрасной сестрой. Мне лично ничто не помешало точно таким же образом использовать тебя.

Каиру затошнило от отвращения и злобы. Что он, собственно, ей предлагал? Некое странное соперничество, ставкой в котором были чувства Нуры?

– Я так не могу, – прошептала она, с трудом сдерживая слезы.

Исса пожал плечами.

– Тогда попробуй воспользоваться личным обаянием. Ты могла бы… может, это и прозвучит странно, но, думаю, если бы ты только захотела, ты могла бы ее соблазнить.

Он захихикал, словно развеселившийся от чьей-то шутки мальчишка, и ушел, оставив ошеломленную Каиру одну.

13

Финнен торчал посреди коридора, словно остров посреди бурной реки. Мимо пробегали механические слуги, курьеры и разнообразные просители, большинство которых, вероятно, составляли художники, желавшие, чтобы Брин Исса сделал рекламу их творениям. Парень с доброжелательным интересом взглянул на своего ровесника, несшего под мышкой рулон со свернутой картиной. Финнен вполне мог оказаться на его месте – у него не раз возникала мысль однажды прийти сюда и попросить о протекции хозяина дома. Однако на это он так и не решился, поскольку если бы Исса ему отказал, Финнен раз и навсегда убедился бы, что в его даровании нет ни капли гениальности.

А теперь оказался здесь совсем по другой причине.

Он уже попросил одну из служанок, чтобы та сообщила Каире о его приходе, но пока что никто к нему не вышел.

«Ладно, – подумал он, стиснув зубы. – Подожду». Он мысленно представлял себе разные сценарии своего визита, но ему не пришло в голову, что он будет просто стоять посреди коридора, и никто им не заинтересуется.

Финнен задрал голову, пытаясь произвести впечатление кого-то, кто просто скучает, слишком рано придя к условленному времени. Высоко над ним испускали голубоватое подрагивающее свечение иностекла, которыми под углом был выложен потолок; ниже светлячки в изящных треножниках изображали колеблющееся на ветру пламя. В располагавшихся через каждые несколько шагов нишах стояли статуи, в основном глиняные или деревянные. Финнен узнал творения старых мастеров. Обнаженного юношу, болезненно худого и вместе с тем полного энергии, явно создал Авра Абиран – стиль его трудно было с чем-либо спутать. Дальше стоял четверорукий мужчина, мрачный, с тяжелым взглядом из-под нахмуренного лба. Он выглядел грозно и при этом печально, так что Финнен отнес его к школе Майки. Еще дальше – прекрасная дама с зонтиком и в платье с оборками, столь точно воспроизведенная в дереве, что изваять ее могла только Хари Зурима.

Но где же современные произведения искусства, которыми торгует Исса?

Заинтригованный, Финнен шел по коридору, столь пристально разглядывая скульптуры, что едва не прозевал служанку, ту самую, которую до этого попросил доложить о нем Каире. Он остановил ее, протянув руку.

– Ты должна была сообщить госпоже Каире, что я пришел к ней в гости, – строго сказал он. – Почему ты этого не сделала?

– Вы, видимо, разговаривали с Зеленой Семеркой, – голосом юноши произнесла служанка. – Она рассеянная, часто забывает…

Губы на серебряном механическом лице гермафродита изогнулись в легкой улыбке. Финнен нахмурился.

– В таком случае я хочу повторить ей это еще раз.

– Конечно.

Слуга небрежно поклонился, и мгновение спустя черты его лица едва заметно изменились, став более женскими и сигнализируя тем самым о возвращении предыдущей личности.

Финнен повторил поручение, а затем отослал служанку. Какое-то время он пытался сообразить, за что наказали эту женщину или мальчика, и заключены ли в этом теле еще какие-нибудь души. И кто исполнял роль надсмотрщика?

Размышляя, он добрался до конца коридора и вышел на площадку широкой лестницы. Вверх или вниз?

Он решил пойти наверх.

Негромко насвистывая, он с удовольствием скользил рукой по отполированным до блеска перилам. Мягкий ковер приглушал шаги, а иногда проходившие мимо слуги, казалось, не обращали на Финнена никакого внимания.

Он свернул в очередной коридор, который был уже, ниже и не настолько забит людьми. Потом – снова лестница. И еще одна, на этот раз вниз.

Минут через пятнадцать он понял, что заблудился, и улыбнулся про себя – так было намного интереснее, чем бессмысленно торчать в толпе просителей. А еще интереснее оказалось, когда он заметил открытую дверь, в которой стоял механический охранник, широкоплечий словно ледяная глыба. Сердце Финнена забилось сильнее. Раз тут был охранник, значит, внутри находилось нечто ценное. Набравшись смелости, он проскользнул мимо механоида, который повернул вслед за ним серебристую голову, но не двинулся с места.

Парень оказался в круглом, увенчанном витражным куполом зале – судя по всему, галерее Брина Иссы. Именно здесь находились современные произведения искусства. Картины на холсте и стекле, скульптуры из горящих светлячков, куколки, маски и вирофотографии, а также миниатюрные механоиды, оживляемые личностями зверей – тех держали в клетках, поскольку, хотя они и не требовали пищи, но вели себя как настоящие звери. Финнен с любопытством разглядывал все эти экспонаты, но остановился лишь возле прозрачной статуэтки высотой в пол-локтя, изображавшей маленькую девочку. Она стояла под стеклянным колпаком, подняв миниатюрное серьезное личико. В ней было нечто невыразимо печальное и одновременно прекрасное, напоминая о хрупкости бытия, и у Финнена перехватило горло.

– Нравится?

Он резко обернулся. За его спиной стоял высокий мужчина с тщательно ухоженной кожей, темными волосами и такими же глазами. Финнен знал это лицо по нечетким снимкам в газетах.

Брин Исса.

– Да, она очень красивая, – в замешательстве проговорил он, решив, будто Исса принял его за потенциального покупателя. – Из чего она сделана?

– Изо льда, который не тает благодаря создающему холод полю. Могу его выключить, вот тут, – отец Каиры дотронулся до кнопки под стеклянным колпаком.

– Нет! – крикнул Финнен, и Исса улыбнулся, явно довольный собой.

– Эту скульптуру сделал я, – сказал он. – Много лет назад, еще до того, как сменил способности скульптора на другие.

Парень с внезапной грустью взглянул на ледяную девочку. Как можно так с собой поступить? Изувечить себя, добровольно лишиться таланта?

– Ты спал с моей дочерью?

Финнен ошеломленно уставился на Иссу. Значит, отец Каиры все-таки его узнал.

– Нет, – он ожидал этого вопроса и приготовил несколько ответов, но на большее его в данный момент не хватило.

– А если бы в самом деле так было – сказал бы мне?

– В зависимости от настроения, – улыбнулся Финнен, постепенно приходя в себя.

– В случае хорошего настроения – да, а плохого – нет? Или наоборот?

– Не знаю. А это имело бы для вас значение?

– В зависимости от настроения, – рассмеялся Брин Исса, продемонстрировав белые зубы. – И не удивляйся, откуда я знал, что это именно ты. В этом доме вся информация попадает первым делом ко мне.

Финнен кивнул, признав объяснение очевидным.

– Я могу увидеться с Каирой?

– Конечно, она сейчас в саду. С тех пор, как случился Скачок, она постоянно пребывает в раздумьях. Не знаешь, о чем?

– Не знаю.

Исса махнул рукой, давая понять Финнену, что тот может идти, а потом, вдруг передумав, остановил его.

– Я дал ей двести суримов, чтобы она смогла заплатить за геномодификацию, – сказал он. – Когда-то она об этом мечтала, но теперь, похоже, не решится.

– Почему?

– Похоже, она вообразила, будто Скачок пощадил ее именно потому, что она ничем не выделяется среди других. Если арт-преступники стараются достичь совершенства в убийствах и кражах, то почему нельзя добиться такого же совершенства в отсутствии какого-либо таланта?

– Что, в самом деле есть такая возможность?

– Понятия не имею, – пожал плечами Брин Исса. – А теперь иди и найди какого-нибудь слугу, которому нечем заняться. Пусть отведет тебя к Каире.

14

Финнен полагал, что застанет ее сидящей на скамейке и погруженной в собственные мысли. Однако он даже представить не мог, насколько ошибался. Каира лежала на земле среди опавших листьев зимороста, а Брин Нирадж бил ее ногами по ребрам.

Все это Финнен увидел из окна мезонина – неуклюже пытавшуюся подняться девушку, стекающую из уголка ее рта струйку крови, полное злобы и презрения лицо Нираджа, а также нож-даракка в его руке и еще один, брошенный рядом.

– Вставай, – сказал сын Иссы, после чего отошел на несколько шагов и активировал защиту. Его фигуру окутало голубое свечение, прильнув к телу, будто второй слой одежды. – Я знаю, что ты способна на большее.

Застонав, Каира села. Ее смуглое лицо казалось теперь серым, будто пепел из очага. Утерев кровь, она попыталась встать и снова упала.

Нирадж выключил защиту и еще раз пнул сестру в спину.

Финнен, ругаясь, сражался с не поддававшимся механизмом, пока ему наконец не удалось открыть окно.

– Оставь ее! – заорал он, высунувшись наружу. – Ты что, сдурел? Хочешь ее убить?

Брин Нирадж повернулся. Судя по выражению его лица, ни малейшей вины он не чувствовал.

– У нее нет ко мне никаких претензий! – крикнул он в ответ. – Хочешь – спустись сюда и сам ее спроси. По коридору направо, потом по лестнице вниз и еще раз направо.

Финнен последовал его указаниям, но в спешке перепутал дорогу. Выругавшись, он повернул назад и наконец нашел выход в сад.

Нираджа уже не было. Каира осталась одна, все так же сжавшаяся в комок, словно ожидала, что брат может в любой момент вернуться и снова начать ее бить. Склонившись над ней, парень мягко откинул волосы с ее вспотевшего лица.

– Послать за врачом? – спросил он, проглотив идиотское: «Ты в порядке?»

– Ничего мне не сделается, – пробормотала она в ответ. – Мне просто нужно немного полежать.

Он присел рядом, шелестя сухой листвой. Неподалеку маленький изящный дельфин выплевывал в бассейн струю подсвеченной розовым воды.

– Я разговаривал с твоим отцом, – сказал Финнен. – Якобы он подарил тебе двести суримов. Это большая сумма, и если бы ты хотела… – он поколебался. – Ты могла бы заплатить Принципиуму, чтобы они дали тебе те же способности, что и у твоего брата. Ну, знаешь – талант махать ножом, ловкость, и что там еще надо…

Каира слегка пошевелилась. Ее круглое лицо уже почти обрело обычный цвет.

– И тогда я смогла бы его отлупить, да? Я об этом думала, – она через силу улыбнулась. – Один большой талант, купленный в Принципиуме, или несколько поменьше в Эквилибриуме, умения аниматора или арт-преступника – все это могло бы быть моим… Я думала даже о том, чтобы пойти к калекам, позволить себя ослепить или лишить слуха, и этой ценой обрести еще больше способностей.

– Тогда почему бы тебе так и не сделать? Твой отец утверждает…

– Я знаю, что утверждает мой отец, – она неуклюже поднялась, стиснув зубы. – Неважно, что он думает, и насколько он прав. – Подойдя к фонтану, она набрала в рот воды и выплюнула. Вода стала красной. – Я рада, что ты тут, – простодушно сказала она. – Я уже боялась, что ты не придешь.

– Случилось что-то плохое?

– Даже очень, – она присела рядом на газон, подтянув колени к подбородку. Лицо ее на мгновение исказилось в болезненной гримасе. – Мне придется отсюда уйти.

– Из-за брата? Припугни его полицией, этого наверняка хватит. Он не имеет права так к тебе относиться.

Она раздраженно тряхнула головой.

– Не из-за Нираджа, а из-за моего отца.

– Ты всегда можешь сбежать из дома. И будешь не первой и не последней дочерью, которая так поступила.

– Не могу. Он мне не позволит. И повсюду меня найдет, у него есть для этого свои люди.

Финнен озадаченно поднял брови. Каира выглядела столь невероятно серьезной и одновременно грустной, что ему не хватило духу рассмеяться.

– Тебе не кажется, что ты… гм… несколько преувеличиваешь? – мягко спросил он. – Твой отец, может, и немного странный, но не держит же он тут в плену всех своих детей. Ты говорила, что ты его одиннадцатая дочь. Мне следует понимать это так, что десять твоих сестер все еще живут здесь, а Брин Исса стережет их, словно произведения искусства?

– Нет, конечно, – она удивленно взглянула на Финнена, и он отметил про себя, что в разговоре с Каирой не следует прибегать к иронии. Девушка явно относилась к жизни чересчур серьезно. – Теперь тут живем только мы с Нурой, ну и, естественно, Нирадж. Нура не хочет уходить – она любит красивые дорогие платья, приемы и развлечения, а отец может ей все это обеспечить. У Нираджа куча денег, которые он выиграл в турнирах, и он мог бы купить собственный дом со всей обстановкой и прислугой, но предпочитает жить здесь. Думаю… думаю, что он… они оба по-своему любят отца и чувствуют, что нужны ему.

– Ну ладно, а ты почему не можешь сбежать?

– Отец утверждает, что любит, чтобы я была рядом.

– Зачем?

– Благодаря моему присутствию он помнит, что даже ему свойственно ошибаться.

Этот спокойный ответ напомнил Финнену о том моменте, когда в ночь Скачка Каира сказала ему, что ее создали душеинженеры Хаоса. Как и тогда, он почти ощутимо почувствовал все горе девушки, словно кто-то на долю секунды поставил его на ее место. А потом ощущение развеялось, и он подумал, что Каира все же слегка преувеличивает.

– Естественно, все это неправда, – поспешно заверила она парня, словно отгадав его мысли. – Отец держит меня при себе совсем по другим причинам.

– Каким?

– Понятия не имею.

– Зачем Брину Иссе это нужно? Тебе не кажется, что ты чересчур впечатлительна?

Она тряхнула головой – на этот раз энергичнее, словно злясь на себя, что не может ничего толком объяснить.

– У меня когда-то был гувернер, знаешь? Его звали Эш Герлин, и он очень хорошо ко мне относился, заботился обо мне, учил литературе, истории, географии и языкам, хотя к последним у меня не было никаких способностей. А кроме того, он также учил меня… другим вещам.

– Например?

– Распознавать зло там, где никто его не ожидает. И тому, что от страданий нельзя отворачиваться. Он учил меня по книгам, на примерах сказочных героев, но однажды… однажды взял меня с собой в прошлое, чтобы я увидела тамошнюю жизнь. Я видела тех людей, Финнен. У них нет никого, кто мог бы о них позаботиться, никакой помощи, ничего, понимаешь? Их выбросили будто мусор, поскольку они оказались недостаточно совершенны. Когда я пережила Скачок, я подумала, что… что…

– Что ты им чем-то обязана?

Каира кивнула. Другие люди в качестве оправдания наверняка добавили бы: «Наивно звучит, да?» – мол, человек сам всерьез не воспринимает то, что говорит. Но она ничего такого не сказала.

– Отец сообразил, чему учит меня Герлин, и уволил его. Герлин потом еще по секрету общался со мной, но я тогда по малолетству не умела хранить тайну, и когда отец узнал… – она беспомощно пожала плечами. – Герлин исчез. Я пыталась искать его с помощью слуг, но он как сквозь землю провалился.

– Думаешь, твой отец с ним что-то сделал?

– Может быть. Знаешь, как он недавно поступил, желая меня наказать? Приказал выпороть мою сестру, до крови. Он знал, что от этого мне будет больнее всего, понимаешь? От чувства вины, что она страдает из-за меня. Если бы он выпорол меня, это мало бы что дало – я привыкла. А так мало того, что меня мучает совесть каждый раз, когда я вижу Нуру, но она вдобавок ко всему не хочет со мной разговаривать. Когда-то она меня любила, а теперь воспринимает как чужую…

Девушка прижала кулак ко рту, прикусив палец, и Финнену показалось, что она с трудом сдерживает слезы, но глаза ее оставались сухими. Она долго смотрела на парня, и от ее серьезного взгляда ему вдруг стало не по себе.

– Мой отец – плохой человек. Веришь?

Он кивнул – медленно, почти вопреки собственному желанию. Огромный, подавляющий своими размерами дом, разговор с Брином Иссой и его сверкающая улыбка, а потом – Нирадж, пинающий сестру по ребрам, и стекающая из уголка ее рта тонкая струйка крови… И еще более ранние воспоминания, о ночи после Скачка, когда он встретил Каиру.

Финнен помнил передававшиеся шепотом из уст в уста слухи о людях, которые платят полиции, благодаря чему могут делать все, что угодно их душе. В своих домах, со своей прислугой и, что хуже всего, с собственными детьми.

Внезапно ему в голову пришла некая мысль.

– Сколько геномодификаций прошел твой отец?

– Точно не знаю, десятка полтора. А что?

– В таком случае у него, скорее всего, выработалась от них зависимость, и в конце концов наступит срыв, как у скачковых безумцев. Только они сходят с ума лишь в день Скачка, а Брин Исса останется помешанным навсегда. Ты хоть это понимаешь?

– Угу, – она сплела пальцы, на одном из которых остались отчетливые следы зубов. – Но я не собираюсь ждать.

– Что ты в таком случае предлагаешь?

– Мне хотелось бы, – медленно проговорила она, на этот раз не глядя ему в глаза, – чтобы ты помог мне симулировать мою смерть.

15

Позже Финнен часто размышлял, как бы все могло пойти, если бы они с Каирой были старше и опытнее. Если бы не ее детская доверчивость, позволившая предложить нечто подобное почти незнакомому человеку. И если бы он не был столь наивен, будучи уверенным, что все под контролем, и он ничем не рискует, ввязываясь в эту историю.

Он даже на мгновение не подумал, что это шутка. Каира явно не относилась к тем, кто был способен так шутить.

– Что ты задумала? – осторожно спросил Финнен, словно нащупывающий почву слепец.

– Ничего страшного, – Каира нервно моргнула. – У меня возникла мысль спуститься в прошлое и найти подходящее тело. Люди ведь продолжают там умирать, верно? Отец пойдет за мной, и тогда мы изобразим несчастный случай. Обгоревший труп кого-то похожего на меня наверняка его убедит. А после я устроюсь на работу в Архив. Особых требований у меня нет – для начала хватит самой низшей должности, так что, думаю, меня возьмут. Естественно, мне потребуются поддельные документы – в этом ты тоже мог бы мне помочь. А потом…

– Хватит, прошу тебя.

Он потер лоб. Наивность Каиры, ее абсолютная уверенность, что план удастся, и выполнить его будет столь же просто, как щелкнуть пальцами, свалились ему на голову, словно железная болванка.

– Никто не должен пострадать, – предупредила она, явно веря, что если она так говорит, значит, так и будет. Финнена это несколько испугало.

– Ты меня даже не знаешь.

– Я тебе верю, – сказала она, и слова ее, несомненно искренние, окончательно переполнили горькую чашу.

На мгновение Финнен пожалел, что вообще сюда пришел, поскольку уже знал, что согласится. По нескольким причинам – из сочувствия, а также потому, что трудно подвести того, кто столь безраздельно тебе верит. Но прежде всего потому, что, отказавшись, он разрушил бы собственный образ, который создавал много лет – образ человека, который никогда не упускал случая поучаствовать в каком-нибудь приключении. Искушение, которое вызывала у него безумная идея Каиры, было вполне реальным, но столь же реальными были и мерзкие чувства, которые он загонял в самые дальние уголки сознания.

– Ладно, но сделаем все по-моему. Все решать буду я.

16

Даниэль Панталекис лежал с закрытыми глазами, наслаждаясь мягкой постелью, теплом и таблеткой обезболивающего, которую только что вложили ему в рот изящные смуглые пальцы. Иногда он пытался их сосать, думая, что на них осталась частица спасительного снадобья.

Пальцы принадлежали рукам, которые время от времени поднимали его, обмывали губкой и меняли грязные простыни. Руки, в свою очередь, похоже, принадлежали заботливо склонявшейся над ним женщине, хотя Даниэль не был в том уверен – в мире сладостного оцепенения, где царствовала Ее Величество Обезболивающая Таблетка, нельзя быть уверенным ни в чем.

Женщина иногда что-то говорила, и по тону ее голоса Панталекис понимал, что слышит успокаивающее «все будет хорошо» и «не беспокойся, твоя нога прекрасно заживает», Однако на какой-то день, слегка придя в себя, он вдруг осознал, что этот милосердный ангел может говорить что угодно, может даже с улыбкой называть его гребаным сукиным сыном, а он не имел бы об этом ни малейшего понятия.

Страх вырвал его из оцепенения. Дело было не только в словах – Даниэль полностью зависел от людей, чьего языка, культуры и даже биологии не знал. Их улыбки вполне могли означать угрозу, обезболивающие средства могли в итоге прикончить его, а сами они, возможно, имели обычай заботиться о чужаках лишь затем, чтобы потом сделать их своими рабами или перерезать им горло во славу какого-нибудь эксцентричного божества.

Несколько последующих часов Даниэль провел в состоянии легкой паранойи. Если раньше он вообще не обращал внимания на женщину, то теперь напряженно следил за каждым ее движением, вслушивался в слова, а таблетку, прежде чем проглотить, долго вертел во рту, пытаясь ощутить вкус чего-то вредного.

Результат вполне его удовлетворил. Забота опекавшей его темнокожей казалась искренней, а сама она выглядела как самая обычная женщина, уже немолодая, но еще и не старая. Если бы не странные, доходящие до лодыжек платья, ее можно было бы принять за жительницу Новых Земель. В супе, которым она его кормила, тоже не было ничего тревожного – по вкусу он походил на куриный бульон, только чуть послаще. Своеобразнее всего смотрелось помещение, в котором лежал Панталекис – восьмиугольное, с круглой кроватью посередине и золотыми стенами. Даниэль злился, что не может встать и проверить, но почти не сомневался, что это не обои или некое их подобие, но настоящее золото, на котором выгравированы какие-то мелкие узоры – не то буквы, не то картинки, из-за которых стены напоминали блестящие книжные страницы. Панталекис таращился на них с полчаса, наблюдая за мерцающими на этих буквах-картинках отблесками солнца. Несомненно золото – его он мог опознать даже издалека.

Затем он взглянул на вделанное в потолок круглое стекло. Вокруг него танцевали ангелы, а может, феи – во всяком случае, крылатые фигуры, выглядевшие на этот раз серебряными. Сперва Даниэль принял стекло за декоративный фонарь, однако с наступлением сумерек оно засветилось, испуская голубое сияние. Впрочем, ненадолго – минут через пятнадцать сияние помутнело и погасло. С тех пор ночи были темны, а днем единственным источником света являлись шесть высоких и очень узких окон, сквозь которые падали лучи красного солнца.

Кроме кровати, в помещении имелся только низкий столик на выгнутых львиных лапах, с радужного цвета крышкой неправильной формы. Он выглядел своеобразно, как и вся комната, но уж точно не настолько, чтобы не принять его за творение человеческих рук.

Складывалось впечатление, что Панталекис оказался на одной из колоний, несколько столетий назад отделившихся от Новых Земель, чтобы в уединении холить и лелеять свой старомодный образ жизни. Данную теорию подтверждала одежда женщины, а также тот факт, что хотевший убить его мужчина был вооружен чем-то вроде меча.

Когда Даниэль пришел к этому выводу, настроение его значительно улучшилось. К тому же он выздоравливал, обезболивающие средства давали ему реже и, похоже, более слабые, так как он все чаще пребывал в сознании. Думать, правда, было все еще тяжело, но и в полное безразличие он уже не впадал.

Ему удалось добиться нескольких небольших успехов. Во-первых, используя метод «я Тарзан, ты Джейн», он сообщил женщине свое имя и услышал в ответ, что ее зовут Саримель. Во-вторых, научился просить судно, а в-третьих, отчаянно жестикулируя, убедил Саримель, чтобы та с помощью мужчины – того самого, который пытался перерезать ему горло – передвинула кровать к окну. Заодно смог наконец коснуться стены, стереть с нее пыль и мягким, полным пугливого восторга движением провести ладонью по выгравированным узорам. Золото, ибо это в самом деле было золото, пульсировало теплом, а когда он приложил к стене ухо, послышался шум горячей воды.

Только потом он выглянул наружу.

За окном простирался вид на город, который умирал, залитый красным светом солнца. Приподнявшись на постели, Даниэль смотрел на стены домов, по которым взбирались проржавевшие трубы, на остатки стекол, выщербленные ступени и изувеченные статуи на площадях. Глядя на грязь, отбросы и мусор, он с отвращением поморщился, ощутив укол страха. Могли ли представители столь пришедшей в упадок цивилизации надлежащим образом его вылечить, а после помочь вернуться домой?

К тому же, чем больше он смотрел на город, тем больше замечал сходство между ним и руинами, среди которых они приземлились на челноке. Лестницы вместо улиц, террасы, форма зданий и черный камень, из которого те были построены – все это, за исключением степени разрушений, выглядело на удивление похоже. Естественно, оставалась возможность, что при постройке города был взят за образец какой-то другой, более старый и уже полностью вымерший. Проблема заключалась в том, что с орбиты они не заметили никаких следов других населенных пунктов – только руины единственного города. А теперь Даниэль неожиданно оказался в другом, сохранившемся несколько лучше.

Он мысленно сравнил два помещения – зал, который Ивен называл «музеем», и то место, где он оказался в плену каменного блока. Тогда, правда, Даниэль мало что видел, поскольку в пролом в стене почти не попадал свет, но тем не менее заметил, что совпадают удивительно много деталей. К примеру, колонна в виде танцующих изваяний, отличавшаяся лишь степенью разрушения, механическая пантера, которая вполне могла быть одной из тех проржавевших, стоящих в два ряда фигур, ну и ниша в стене – черт возьми, не обвалилась ли на него именно одна из тех странных ниш, насчет которых Ивен говорил, что понятия не имеет, для чего те служат? Даниэль помнил, что убегал от крылатого чудовища и спрятался в одной из них, а потом… потом очнулся в более новом, не столь разрушенном мире.

Это не были два разных, пусть и похожих, города. Это был один и тот же город, только как бы из двух разных времен. Он понятия не имел, о чем это должно свидетельствовать, ибо предположение, что он каким-то образом переместился в прошлое, выглядело чересчур абсурдным.

Он отбросил прочь эти мысли, так же как постоянно отбрасывал прочь воспоминания об умирающих Катерине и Ивене. Прежде всего следовало выздороветь, а потом уже беспокоиться о том, где он, собственно, находится, и как переслать о себе весточку на какую-то из планет Новых Земель. Потом придет время оплакивать товарищей, хотя, честно говоря, они ему особо не нравились, а преследовавшие его картины их смерти с каждым днем все больше размывались. «Главное – выжить», – думал он. А Даниэль Панталекис умел выживать.

Так что пока он просто ел бульон якобы из курицы, принимал обезболивающие средства и смотрел в окно. По лестницам и террасам двигались странные металлические создания. Их было немного – может, одно-два за день – и все они выглядели основательно заржавевшими. И тем не менее, вид их впечатлял. Головы напоминали кошачьи или собачьи, со сверкающими глазами и подвижными ушами, а в брюхе каждого могло бы поместиться несколько человек. Но больше всего беспокоило то, как они двигались – ловко и быстро, с грацией настоящих зверей. Иногда в их изношенных механизмах что-то скрежетало и трещало, но стоило им двинуться с места, и они уже не сбивались с шага, даже если существам приходилось бегать по неровным ступеням.

Однажды Даниэль увидел, как одно из этих созданий резко сворачивает на лестнице и ударяется о стену здания, а потом отступает, разбегается и снова врезается в стену, с еще более страшным скрежетом ломающегося металла. Застывший от ужаса Панталекис не мог оторвать взгляда от этого зрелища. Он понятия не имел, то ли отказал механизм, то ли управлявший им человек решил столь кошмарным способом совершить самоубийство.

Вскоре из брюха машины вывалился окровавленный мужчина. Какое-то время он пытался ползти, а потом испустил дух.

После этого события Панталекис несколько дней не выглядывал наружу, но в конце концов скука победила страх.

Город выглядел еще более неухоженным, грязным и разрушенным, чем он помнил. В окнах почти не осталось стекол, ржавчина почти полностью сожрала металлические трубы, некоторые из которых полопались, и теперь из них текла окутанная паром вода. Панталекис взглянул вверх, на сеть воздушных мостов, соединявших самые высокие здания, и в ужасе обнаружил, что треть из них отсутствует, а остальные выглядят так, будто вот-вот обрушатся.

Единственное объяснение, которое пришло ему в голову – пока он крепко спал после обезболивающего, над городом пронесся некий ураган, торнадо или нечто в этом роде. А когда он перевел взгляд вниз, на находившуюся под окном площадь, то увидел человека, который стоял наклонившись, словно хотел проверить, хорошо ли зашнурованы его ботинки. Он не двигался с места, и Даниэль лишь через несколько мгновений понял, почему. Мужчина был мертв, а в вертикальном положении его удерживал металлический стержень, пробивший шею; другой его конец торчал в щели между каменными плитами.

Именно тогда у Даниэля пропало всяческое желание смотреть на улицу. Лишь иногда, когда он уже мог подняться, он стоял у окна с закрытыми глазами, наслаждаясь свежим ветром – Саримель жила достаточно высоко, чтобы сюда не доходили испарения умирающего города, наверняка зловонные.

День за днем он убеждал себя, что все будет хорошо, должно быть хорошо; в конце концов, он, Даниэль Панталекис, как-то выкручивался и из куда худших ситуаций, так что справится и на этот раз. Но с каждым днем ему все труднее становилось подавлять нарастающее ощущение кошмара.

Во-первых, в комнате похолодало, стены уже не пульсировали теплом, и Даниэль, весь дрожа, спал под несколькими одеялами. Во-вторых, он заметил, что его постель слегка пахнет гнилью, даже свежая смена, которую принесла Саримель – будто она держала белье в сыром подвале, вместо того чтобы сушить его в более подходящем месте. В-третьих, в традиционном бульоне ощущалась уже не только сладковатая якобы курятина, но и еще какой-то неприятный привкус, будто суп был готов вот-вот прокиснуть.

Раньше он этого не замечал – возможно, потому, что от обезболивающих таблеток притупились обоняние и вкусовые ощущения. Он утешал себя мыслью, что если до сих пор не заболел, то наверняка и дальше ничего с ним не случится – видимо, его организм как-то привык. Однако все это нисколько его не радовало, к тому же в углах золотой комнаты скопились слои пыли, а Саримель ходила в сером от грязи платье, и от нее часто пахло немытым телом.

Даниэль пытался хоть как-то ее понять. Поддерживать чистоту в разрушенном городе наверняка было непросто, но неужели эта женщина не могла хотя бы иногда принять ванну и постирать одежду? Наконец дошло до того, что когда Саримель склонялась над ним, чтобы поправить подушку, Даниэль с отвращением отворачивался и морщил нос.

«Главное – выздороветь, – убеждал он себя. – Когда смогу ходить, найду тех, кто лучше справляется в этих условиях. Наверняка ведь остались те, у кого еще есть горячая вода и доступ к свежей еде».

А потом однажды утром Саримель принесла ему яблоко – большое, красное, сочное. И на вкус оно было превосходным, особенно после не слишком свежего бульона. Даниэль вгрызался в него с наслаждением, не обращая внимания на стекающий по подбородку сок. Он съел почти три четверти – больше не смог, так как яблоко оказалось чересчур велико. Остаток он положил на край кровати, а потом задремал. Часов у него не было, но он мог бы поклясться, что спал не дольше трех-четырех часов.

Когда он проснулся и потянулся за яблоком, оно оказалось испорченным – не слегка побуревшим, чего он ожидал, но липким, расползающимся и изъеденным гнилью. Он с отвращением отшвырнул остатки яблока, и Саримель на него накричала, ругая за испачканный пол. А может, за то, что вместо того чтобы съесть все сразу, он потратил четверть впустую.

Около полудня к Саримель пришел мужчина, которого Даниэль про себя называл «парнем с мечом». Он часто ее навещал, но оружие имел при себе редко. На этот раз он не только был вооружен, но также подошел к Даниэлю и, смеясь, приставил острие к его горлу. Панталекис, искоса глядя на сверкающий клинок, старался не пошевелиться, почти уверенный, что мужчина шутит. Почти.

Саримель позвала гостя в соседнюю комнату. Какое-то время Даниэль прислушивался к доносившимся оттуда звукам – вполне недвусмысленным стонам, вызывавшим у него зависть и злость, поскольку он понимал, что самому ему еще долго придется ждать подобных удовольствий. Чтобы занять мысли чем-то другим, он начал обдумывать возможные способы связаться с Новыми Землями.

Потом вернулся любовник Саримель и еще раз повторил свою шутку, приставив к его горлу острие меча.

Ржавого меча.

Даниэль не сомневался, что раньше ржавчина отсутствовала, и меч был начищен до блеска. Металл заржавел всего за несколько часов.

Панталекис закричал, зовя Саримель. Прибежавшая женщина оттащила любовника от кровати, наверняка решив, что ее подопечный кричит из-за идиотской шутки. А Даниэль, у которого от тошнотворного подозрения обострился взгляд, сразу же заметил, что Саримель успела постареть с того дня, когда он с ней познакомился – так, как обычно стареют за год или за два. Все ее лицо покрылось мелкими морщинками, но при этом она держалась прямо, и походка ее была пружинистой, как у молодой женщины.

Он понял, что ему требуется зеркало.

Ему пришлось потратить немало времени, чтобы с помощью жестов объяснить, что ему нужно, но он наконец получил то, что хотел – и облегченно вздохнул, увидев, что собственное его лицо нисколько не изменилось. Он, правда, побледнел и исхудал, а под глазами проступили тени, но наверняка не постарел. Немного поводив пальцами по густым бровям, тонкому носу и выступающему подбородку, он удовлетворенно перевел взгляд на копну светлых волос, потускневших и давно немытых, но, слава богу, все еще густых.

Все так же с помощью жестов Панталекис попросил бумагу и что-нибудь для письма. В ответ он получил пачку пожелтевших листов и что-то похожее на угольный грифель. Жаловаться не стал.

Придвинувшись ближе к окну, за которым постепенно сгущались сумерки, он написал онемевшими от холода пальцами:

«Я оказался в мире, где все гниет, распадается, ржавеет и стремится к хаосу…»

Только теперь, когда он четко сформулировал эту мысль, ему стало по-настоящему страшно.

Интерлюдия

Ирель Сирье

Еще недавно Ирель Сирье была кукольницей.

Она создавала из металла, глины или стекла куколок с подвижными суставами, блестящими глазами и гладкими, словно пистолетные пули, лысинами – мужчин, женщин, мальчиков и девочек, иногда даже стариков.

Все они танцевали, кланялись и улыбались благодаря вделанным в них ниточкам. Все были по-своему красивы, несмотря на отсутствие волос.

И каждую из них Ирель бросала в огонь, глядя, как они горят.

Потом настал Скачок, и Ирель обезумела. В течение пятнадцати минут в ее голове боролись друг с другом множество разных личностей, а когда все закончилось, девушка была уже не той, что прежде. Она стала автором популярных статей, однако суть ее интересов оставалась все той же.

Ирель Сирье взяла перо и написала:

«Прошлое горит – все об этом знают.

Огонь появляется там, где не должен появиться, где нет ничего сухого или легковоспламеняющегося – среди сырых стен, под холодным небом, среди дождя и снега. Там, где почти нет растительности, только камень и металл.

Пожар с ревом катится по городу, поглощая кислород и сгибая металлические трубы, по которым когда-то доставлялись в дома вода и газ. От жара трескаются стены. В остатках стекол отражается его зарево».

Отложив перо, она задумалась, нежно поглаживая щеку, а потом дописала:

«Поэты любят говорить, будто это горят воспоминания. И мало кто упоминает, что вместе с ними горят и люди».

Часть II

Прошлое горит

Финнен

Одно из моих детских воспоминаний связано с мальчиком по имени Манли, который поссорился и подрался с другим мальчиком, а потом прибежал к нам, своим товарищам, чтобы обо всем рассказать.

Все считали, что правда на стороне Манли, и он отважно ее защищал, а тот второй мальчишка – попросту гнусная свинья. Точнее, так считали все, кроме меня, поскольку из несвязного рассказа Манли я сделал вывод, что его противник тоже был по-своему прав. Как и в случае многих ссор, виноваты, похоже, были обе стороны, хотя, возможно, и не в равной степени, и чувства Манли в самом деле пострадали больше, но, в отличие от остальной компании, я не видел во всей этой истории четкого разделения на добро и зло. Хуже того, я сказал об этом вслух, и на меня тут же начали орать. Мы были бандой ребятишек, и кто был не с нами, оказывался против нас, а я этот принцип нарушил.

Какое-то время я пытался дерзить в ответ, но потом струсил и попытался выкрутиться, объяснив, что на самом деле имел в виду вовсе не это, а нечто другое. Меня наконец оставили в покое, и все закончилось тем, то некоторые кричали мне: «Предатель!», как бы в шутку, но не совсем. Терпеть было можно. Потом было еще несколько подобных случаев, а мне иногда удавалось держать язык за зубами, иногда нет. Чаще всего нет. Теоретически это не имело значения – мы взрослели, и детский стадный инстинкт сменился желанием оригинальности, а каждый из нас начинал дискуссию сл слов: «Уважаю твое мнение, но…» И тем не менее, никто из товарищей уже не мог до конца мне доверять – да, я им нравился, как некто, с кем можно выпить, посмеяться, побузить и поболтать, но не более того. Нельзя сказать, чтобы мне это очень мешало, так как мужской дружбе я всегда предпочитал женские прелести.

Обо всем этом я рассказываю для того, чтобы объяснить, как познакомился с Дими. Ибо именно Дими был тем самым мальчишкой, с которым поссорился и подрался Манли.

Когда я встретился с ним через несколько лет после того случая, оказалось, что он не только обо всем помнит, но еще и мне благодарен, ибо я – цитирую – «встал на его защиту». Понятия не имею, какими путями дошли до него эти сведения, и что к ним кто-то заодно добавил. Я пытался объяснять, что все не совсем так, и меня, собственно, нисколько не волнует, кто был прав в детской драке несколько лет назад. Дими слушал и кивал, а потом начал следовать за мной будто тень, брызжущий оптимизмом и безумными идеями.

Сперва меня это раздражало, потом я привык, и наконец полюбил этого парня.

1

– Я хотел бы воспользоваться временным лифтом, – Финнен бросил три тисо сидевшему у входа в Архив сотруднику. Бородатый мужчина оторвался от сложных математических расчетов и окинул парня серьезным взглядом.

– У вас нет оружия?

– Мне оно не нужно.

– В прошлом бывает всякое, лучше иметь оружие. Могу вас пропустить, но под вашу ответственность. Документ какой-нибудь есть?

Финнен раздраженно поставил подпись на подсунутом бланке, даже не прочитав его содержание. Когда-то он уже бывал в прошлом, давно, вместе с братом, и ничего дурного с ними не случилось.

Бородач сунул бланк вместе с тремя тисо в карман и кивнул. Финнен пошел дальше.

Большой зал выглядел пустым – впрочем, он никогда не пользовался особой популярностью. К услугам временных лифтов прибегали редко, поскольку семьи людей, которых забрал Скачок, предпочитали считать своих родственников умершими, а экскурсии в прошлое ради развлечения вышли из моды. Иногда сюда приходили ребятишки, чтобы посмотреть в Архиве живые представления, в которых управлявшиеся аниматорами механические звери сражались, пожирали друг друга, гонялись друг за другом и совокуплялись. Финнену тоже когда-то нравились подобные зрелища, но потом он из них вырос. Даже в детстве он предпочитал более точные – и намного более дорогие – механизмы, управляемые личностями зверей. То были произведения искусства, а не игрушки для малолеток.

Серебристый шакал повернул вслед ему голову, и Финнен в порыве хорошего настроения щелкнул его по носу. Зверь заворчал, прошел полшага и остановился. Парень улыбнулся – без помощи аниматора механизм был мало на что способен.

Входя в один из лифтов, он заметил вооруженного до зубов мужчину, входившего в лифт напротив. Незнакомец бросил на него смущенный, но вместе с тем понимающий взгляд, словно они встретились в публичном доме.

Финнен закрыл глаза, думая, какой из отверженных миров выбрать.

«Только не самый верхний, – подумал он. – Там люди еще живут более-менее нормально, и пройдет некоторое время, прежде чем они начнут умирать. К тому же… к тому же мне не хотелось бы встретиться с Аликой. Значит, нужно спуститься глубже. Лишь бы не слишком глубоко, где миры полностью вымерли».

Сосредоточившись на Скачке, забравшем его брата, он вызвал в памяти тот день, холодный и безветренный. Плывущие по небу надписи, притворно-беззаботный смех Ари, вкус пирожных, которые они стащили перед самым Скачком…

На него нахлынули воспоминания. Во рту чувствовался вкус шоколада с апельсиновой цедрой, шея болела от задранной головы, а глаза от вглядывания в сверкающие цифры и буквы. К нему вернулась та своеобразная смесь страха и возбуждения.

Финнен отправился в прошлое.

2

В прошлом шел снег. Выходя из Архива, Финнен машинально поднял воротник и наклонил голову. Крупные хлопья оседали на волосах и затылке, забирались под куртку. Руки тут же онемели, и он сунул их в карманы. Постояв в нерешительности, он неохотно поднял голову, оглядываясь вокруг.

Снег оставлял на щеках серые полосы.

Финнен понял, в чем дело, лишь когда почувствовал запах гари. Поднеся руки к глазам, он растер в пальцах несколько хлопьев – часть из них действительно была снегом, а часть пеплом. По земле стлался мокрый и тяжелый смрад недавнего пожара.

Сквозь снег и пепел маячили нечеткие очертания человеческой фигуры. Финнен крикнул, а затем, не дожидаясь ответа, побежал в сторону незнакомца.

Высокий мужчина остановился. Ввалившиеся глаза лихорадочно блестели, на губах проступали кровоточащие язвы. Он настолько исхудал и зарос, что его голова напоминала окутанный паутиной череп.

Нервно сглотнув, Финнен полез в карман.

– Я принес немного лекарств, – сказал он, одновременно ощущая жалость, неприязнь к этому человеку и отвращение к самому себе. – Взамен я хотел бы кое о чем спросить.

Старик, который на самом деле стариком вовсе не был, вырвал у него из руки пакет и плюнул в лицо, затем повернулся и удивительно резво для своего состояния убежал.

Финнен утер плевок рукавом, размазывая сажу. Он пытался отыскать в себе хотя бы каплю злости, но его переполняла лишь уверенность, что он получил именно то, чего заслужил. В конце концов он двинулся вперед – ничего больше в голову не приходило, а единственной альтернативой являлось возвращение в лифт.

Ему постоянно казалось, будто за ним кто-то идет, но, поскольку поделать он все равно ничего не мог и к тому же успел основательно испугаться, он убеждал себя, что ему это только кажется. Вскоре снег прекратился, а Финнен увидел обрушившуюся стену. Из груды обломков торчали трубы, разорванные и погнутые, похожие на некие фантастические цветы с острыми, как бритва, лепестками, забрызганными человеческой кровью. Ибо там были и люди – мертвые тела, обугленные, растерзанные, переломанные, со смерзшимися волосами, инеем на ресницах и босыми ногами, с которых взрыв газа сорвал обувь.

Застонав, Финнен отшатнулся. «Я полный идиот, – подумал он, пытаясь привести мысли в порядок. – Я идиот», – повторил он, и собственная наивность едва его не развеселила. Да, когда-то давно он спустился в прошлое вместе с братом, и видел там людей, которые с благодарностью принимали еду и лекарства. Вот только все это было в иной реальности – не столь разрушенной, не столь озверевшей. Там у него оставался шанс, как он и планировал, расспросить о женщине, похожей на Каиру. Здесь – нет.

Обитатели этого мира делились на мертвых, издыхающих и обезумевших.

Он повернул назад в сторону Архива. Сперва шел в обычном темпе, затем начал прибавлять шаг. Вновь появилось ощущение, будто за ним следят, мало того, теперь ему казалось, будто за ним идет не один человек, а больше.

Под конец он уже бежал – и все же чересчур медленно, поскольку, прежде чем ему удалось добраться до дверей Архива, послышался свист летящего камня, который ударил его в затылок. Что-то хрустнуло. Финнен упал ничком, едва не ударившись зубами о порог. В черепе зазвенело от боли, мир утратил резкие очертания.

Ошеломленный, он какое-то время пытался сообразить, куда, собственно, так мчался. Он знал, что нужно попытаться встать, и чем быстрее, тем лучше, но очередной камень вынудил его вновь упасть на четвереньки, носом в сторону порога Архива. Дотронувшись до затылка, а затем переместив руку выше к волосам, он ощутил под пальцами липкую кровь. Его затошнило, стало жарко, перед глазами поплыли черные пятна.

Медленно повернувшись, он сел, вернее, тяжело плюхнулся на задницу. Он уже видел своих преследователей – правда, словно в тумане, но видел. Их было пятеро, в том числе тот, который плюнул ему в лицо.

– Чего вам от меня надо? – с трудом проговорил Финнен.

Тот, кто до этого плюнул, пнул его по носу. Парень заскулил, свернувшись в клубок. Теплая густая кровь впитывалась в рукав куртки. «Они меня не убьют, – думал он, – самое большее основательно поколотят, чтобы проучить. За то, что я здоров, сыт, у меня теплая одежда и вся жизнь впереди, в то время как они на самом деле уже мертвецы. Они меня не убьют», – повторял он, страстно желая в это поверить.

Кто-то схватил его за волосы и резко дернул вверх голову. Финнен заморгал, пытаясь сосредоточиться на одном из пятерых нападавших – на ком угодно. Ему смутно казалось, что если он сумеет установить с кем-то из них контакт, то сможет вымолить себе жизнь. Вымолить или выкупить, пообещав принести что-нибудь сверху. И тут он увидел шестого, который стоял в нескольких десятках шагов позади остальных. Ослепленные яростью, они, похоже, даже его не замечали, а он просто тупо таращился на происходящее. Финнен не видел его лица, но в неподвижной фигуре было что-то знакомое.

– Помоги мне! – крикнул он, на какое-то мгновение решив, будто это брат пришел ему на помощь. – Пожалуйста!

Шестой даже не дрогнул. Когда один из бандитов начал стаскивать с Финнена куртку, парень не стал сопротивляться, даже пытаясь по мере сил помогать. Столь же охотно позволил избавить себя от штанов, рубашки и ботинок. Потеря одежды была не слишком большой ценой за спасение собственной шкуры.

На прощание он получил еще несколько пинков, но на этот раз заметно более слабых. Либо ненависть нападавших иссякла, либо они были попросту слишком худы и истощены, чтобы запинать кого-то до смерти.

Когда они ушли, Финнен продолжал лежать без движения, благодаря судьбу за то, что ему так повезло. Ему в самом деле повезло – на него напали на пороге Архива. До ближайшего лифта он мог добраться на четвереньках, сплевывая кровь и дрожа от холода. А если бы потребовалось – даже ползком.

Представив себе расстояние, отделявшее его от лифта, он успел еще порадоваться, что оно столь невелико. А потом лишился чувств.

3

– Проснулся?

Финнен попытался собраться с мыслями. Голова болела при малейшем движении, веки были тяжелыми, словно из металла.

– Проснулся?

Он сумел открыть глаза, но прошло какое-то время, прежде чем расплывчатое пятно возле постели приобрело очертания лица.

Брин Нирадж.

Финнен попытался задать вопрос.

– Если хочешь знать, как ты тут оказался – тебя притащил я, – прервал его брат Каиры. – Даже одолжил тебе свою куртку, чтобы ты не замерз по дороге. И вызвал врача, хотя особой необходимости в том не было.

Финнен нахмурился. Куртка, врач, Брин Нирадж, который откуда-то его сюда притащил – чтобы связать все эти сведения воедино, требовались определенные усилия. Он попытался задать второй вопрос, и на этот раз ему удалось пробормотать несколько слов:

– Откуда… ты… мой адрес…

– Я уже со вчерашнего дня за тобой наблюдаю. Даже знаю, где ты прячешь ключи, когда уходишь из дома, – Финнен попытался что-то сказать, но Нирадж не дал ему закончить. – Сегодня утром я пошел за тобой в Архив, а потом спустился в прошлое сразу после тебя.

Финнен вспомнил свою вылазку и стиснул пальцами край одеяла. Зашипев от боли, сел, дожидаясь, когда пройдет головокружение. Злость придавала ему сил.

– Ах ты дрянь поганая! Стоял, значит, там и смотрел, пока меня били? Даже пальцем не пошевелил, чтобы мне помочь!

Нирадж пожал плечами. На его бледном надменном лице появилось презрительное выражение.

– Мне было интересно, сумеешь ли ты справиться сам, – он издевательски усмехнулся. Несмотря на иные черты, он в этот момент напоминал отца, хотя ирония в его устах выглядела не столько проявлением веселья, сколько агрессии, как будто сын Иссы время от времени пользовался ею вместо ударов и пинков. – Ну, и как видно, у тебя не слишком-то вышло.

– Я мог там замерзнуть насмерть, – Финнен тут же пожалел о своих словах. Он и без того уже чувствовал себя достаточно униженным.

– Мог, но не замерз. Причем благодаря мне, так что мог бы и сказать спасибо. Хотя на самом деле ничего с тобой не случилось. Ну да, неприятная рана на затылке, расквашенный нос и куча синяков, но не более того. Тебе даже ребра не переломали.

Сперва Финнен хотел возразить, поскольку чувствовал себя ужасно, но его остановил страх перед очередным унижением. К тому же… к тому же, похоже, все в самом деле было не так уж плохо. В детстве ему пару раз доводилось получать серьезных тумаков от мальчишек постарше, и он помнил, что тогда тоже сначала едва мог говорить, но быстро очухивался.

Брин Нирадж взирал на него с высокомерным любопытством. Финнен отвел взгляд.

– Это Каира тебе все рассказала? О наших планах?

– Она обо всем мне рассказывает.

Финнену очень хотелось разозлиться – неважно, на девушку или на ее брата. Но вместо этого он чувствовал только боль, головокружение и серьезную тревогу.

– Она говорила мне, что когда-то ты пытался ее убить.

Нирадж кивнул, а Финнен не стал спрашивать: «Почему?», не в силах вынести очередного ответа в стиле «Ты не понимаешь». Впрочем, ему-то какое до этого дело? Брин Исса был странным человеком. Столь же странным был его сын, и дочь наверняка тоже. А союз между Нираджем и Каирой наверняка выходил за рамки обычных родственных отношений. Может, они друг с другом спали, а может, у девушки имелись мазохистские наклонности, и ей нравилось, что брат пинает ее по ребрам. А может, и то, и другое. Что ж, Финнен уже видал и не такое, и мог если не понять, то по крайней мере принять. Однако все же предпочел бы знать, во что, собственно, ввязался.

У него очень болела голова.

– Если хочешь принять в этом участие… а ты, как я понимаю, хочешь? – спросил он, а когда брат Каиры кивнул, набрал в грудь воздуха и продолжил: – Это никакая не игра – надеюсь, вы оба это понимаете. Это не игра… – до него медленно доходил смысл его собственных слов. Закрыв глаза, он закончил: – Я помогу вам, но сейчас убирайся. Я хочу отдохнуть.

О чудо – Нирадж сразу же вышел.

4

На следующее утро Финнен подозвал механическую птицу – одну из многих, круживших по Лунаполису – и отправил сообщение Дими.

Рыжий явился после полудня, весь промокший под холодным дождем, но, как всегда, широко улыбаясь. В одной руке он держал размякшую картонную коробку, а в другой бутылку сока.

– Ну и погодка, – бросил он с порога. Предупрежденный заранее, не стал ничего говорить по поводу опухшего носа приятеля и синяков на лице.

Финнен скинул со стола несколько эскизов, освобождая место для коробки, в которой лежали сладкие булки с изюмом. Оторвав кусочек, он смочил его соком и попытался прожевать, пользуясь зубами с правой стороны – левая слишком болела. Заодно смотрел на Дими, который терпеливо ждал, хотя глаза его блестели от любопытства.

Проблема с Дими заключалась в том, что рыжий был чересчур приятен в общении. Своим вечным энтузиазмом и отсутствием претензий он напоминал радостного пса. Люди его любили, но относились с легким пренебрежением, а порой просто использовали, зачастую даже без дурных намерений, просто потому, что парнишка им это позволял.

Финнен тоже собирался его использовать, но утешал себя мыслью, что достаточной наградой для друга будет уже само то, что его посвятят в секрет. Дими очень хотелось, чтобы все воспринимали его всерьез.

Он рассказал про Каиру, стараясь добавить всей истории романтического блеска и подчеркивая необходимость хранить тайну. Как он и ожидал, рыжий покраснел от приятного ощущения, что кто-то оказывает ему столько доверия.

В завершение Финнен изложил свою просьбу, и Дими нахмурился, демонстрируя подобающую серьезности момента задумчивость. Финнен вооружился терпением.

– Нам нужен Магрит, – наконец объявил Дими, знавший в Лунаполисе всех, кого стоило знать. От внимания Финнена не ускользнуло слово «нам». Дими ни за что не отказался бы от участия в том, что наверняка казалось ему отличным приключением, а Финнен, в свою очередь, не собирался его удерживать, поскольку резонно счел, что в противном случае у приятеля может возникнуть больше желания разболтать секрет.

5

– Магрит – внук арт-вора, – объяснял Дими, пока они шли к дому человека, который должен был им помочь.

Дождь перестал, сквозь полог темных туч пробилось солнце, и от его лучей теперь искрились глубокие лужи на площади Часов. Они свернули направо. В фантастически переплетенных друг с другом водостоках булькала вода, с шумом стекая в канализационные люки.

– Этот арт-вор когда-то украл из Архива Крылья – то был самый выдающийся его поступок, и ничем другим он больше не прославился. А в письме с требованием выкупа заявил, что хочет за возвращение украденного триста суримов и гарантию, что его потомки будут иметь возможность брать Крылья напрокат. Якобы он поставил такое условие, поскольку сам ими воспользоваться не мог. Бедняга страдал страхом высоты – весьма неприятная черта для взломщика.

– И Архив на это согласился?

– Не сразу. Сперва долго шли переговоры. Выкуп уменьшился до ста пятидесяти суримов, а список потомков сократился до сына и внука, к тому же Архив явно указал, что никто из них не может быть арт-вором. Какое-то время казалось, что о случившемся попросту все забудут, поскольку сын вора тоже боялся высоты и держался от Крыльев подальше. Лишь внук, то есть как раз Магрит, став взрослым, потребовал исполнения условий договора. По-своему поучительная история, как считаешь? Она свидетельствует о том, что Архив держит слово. С тех пор Магрит целыми днями просиживает в прошлом. Отражающее поле защищает его от тех, кто иногда швыряется в него камнями, так что он может спокойно летать над городом и делать снимки умирающих миров.

– Зачем? – спросил Финнен, когда они вошли в каменное здание и начали подниматься по крутой лестнице. Их ждал долгий путь – Магрит, как и подобало человеку-птице, жил на последнем этаже.

– Зачем он их делает? – запыхавшийся Дими оперся о перила. Сверху на него смотрели приваренные к трубам световодов, словно диковинные плоды, маски. Ночью световоды подводили к иностеклам свет луны, уловленный дисками и усиленный. Маски ни для чего не предназначались, лишь странно скалились. – Как он говорит – чтобы увековечить тех, кто остался в прошлом. Он считает, что они этого заслуживают.

– Им куда больше пригодилась бы свежая еда, теплая одежда и лекарства, – буркнул Финнен, хотя, будучи сам художником, понимал Магрита. Однако ему хотелось увидеть удивленную физиономию Дими, который не ожидал от приятеля подобных слов, к тому же, черт побери, в том было немало истины. – Здесь?

Дими кивнул.

Дверь на последнем этаже была приоткрыта, а когда Финнен ее толкнул, она с металлическим скрежетом ушла в сторону.

– Есть тут кто?

Сквозняк швырнул ему в лицо фотопленки, которые, подхваченные ветром, разлетелись, будто стая вспугнутых ворон. Финнен машинально заслонил глаза рукой.

– Закрой дверь! – заорал он Дими.

Пленки лениво оседали на пол, а на подоконнике широко распахнутого окна как раз в этот момент приземлился хозяин. Финнен не сразу сообразил, что ведет себя не слишком вежливо, вытаращившись на него во все глаза.

Годы пользования Крыльями изуродовали фигуру Магрита. У него было широкое бочкообразное туловище и короткие, худые, словно палки, ноги. Он в самом деле напоминал птицу, даже лицо у него было слегка птичье – продолговатое, с крупным носом и большими черными глазами. Глаза эти подозрительно вглядывались в гостей, в то время как пальцы рук ловко манипулировали упряжью, на которой крепились Крылья.

– Привет, – сказал Дими. – Это мой приятель Финнен. У него к тебе дело.

Магрит спустился с подоконника и снял с шеи фотоаппарат, а с запястья – активатор отражающего поля. Затем отцепил Крылья и осторожно поставил их у оклеенной снимками стены. Торс его был обнажен, но впечатления, будто ему холодно, не возникало. Финнен заметил на его плечах и спине десятка полтора гнезд, в которые вставлялись разъемы, подсоединявшие механизм к мышцам. Кожа вокруг них загрубела и давно зарубцевалась.

– Какое? – фотограф взял рубашку, висевшую на ящике виропроектора. На гостей взглянул выпуклый глаз объектива.

– Я ищу мою сестру, которую забрал последний Скачок, – гладко объяснил Финнен. – Проблема в том, что в самом верхнем из отвергнутых миров ее нет, так что она, видимо, спустилась ниже.

– Зачем бы ей это понадобилось? – судя по подозрительному выражению лица Магрита, можно было подумать, будто его каждый день обманывали парни, рассказывавшие о своих пропавших сестрах.

– Наверняка затем, чтобы поскорее умереть и не мучиться, – Финнен впечатляюще шмыгнул носом. Он хотел еще утереть с глаз воображаемые слезы, но решил, что это уже слишком. У него и без того имелся повод гордиться своими актерскими способностями – подозрительность хозяина заметно ослабла.

– И при чем тут я? – осторожно спросил тот.

– Если бы ты разрешил мне просмотреть твои снимки за последние несколько дней, то, может, на каком-нибудь я смог бы ее увидеть.

– Я делаю несколько сотен вирофотографий за день. Ты в самом деле хочешь все их просмотреть?

– Чем больше, тем лучше. Больше шансов, что на какой-то окажется моя сестра.

Магрит перевел взгляд с Финнена на Дими, а потом снова на первого.

– Ты художник?

– Я сочиняю музыку, – невинно улыбнулся Финнен, прекрасно зная, что хозяин подозревает его в некоем замысловатом обмане с целью завладеть ценными снимками. – В вирофотографии я совершенно не разбираюсь.

Неохотно кивнув, Магрит подошел к небольшому шкафчику, топча лежащие на полу пленки – полуфабрикат для создания вирофотографических пластинок, который он, судя по всему, использовать уже не собирался.

Он достал из ящика несколько толстых папок.

– Это вчерашние снимки, а это позавчерашние и еще за несколько дней до того. Я не успел их просмотреть, а большую часть все равно потом выброшу.

Не ожидая приглашения, Финнен сел за столик и открыл первую папку. Дими с любопытством заглядывал ему через плечо, потом тоже пододвинул себе стул. Темные выпуклые глаза Магрита следили за каждым движением гостей.

Финнен перебирал снимки. Женщины с морщинистыми лицами и молодыми глазами чистили от ржавчины кастрюли, стирали и убирались, медленно проигрывая борьбу с энтропией. Пожилые мужчины сидели на пороге и таращились в пустоту – еще дышавшие, но на самом деле уже мертвые. Те, что помоложе, бродили по городу с оружием в руках и ненавистью во взгляде. Какой-то старик рылся в гниющих отбросах на Рынке, старушка волокла по лестнице труп. Кто-то умирал, запутавшись в витках медной проволоки, кто-то другой застрял в механизме Железки среди проржавевшего ульферрума, а шестерни медленно сдирали кожу с его лица. Кто-то умер, облаченный в звероподобные доспехи, и металл вгрызался в распухшее от газов тело.

Люди болели, мерзли, голодали, убегали от огня – и, судя по их широко раскрытым ртам, громко, очень громко кричали.

Множество отвергнутых миров – от самых низших, где жизнь почти полностью вымерла, до наивысшего, все еще немногим отличавшегося от обычной реальности. Множество миров и еще больше лиц.

Финнен все быстрее перелистывал снимки. Он с облегчением вздохнул, наткнувшись на один-единственный, на котором не было ни одного человека, и лишь потому остановил на нем взгляд – просто чтобы немного отдохнуть. На то, что было изображено на снимке, он сперва вообще не обратил внимания.

– Это самый старый из отвергнутых миров, – поспешил объяснить Магрит. – Я редко туда спускаюсь, предпочитаю фотографировать людей или здания, но в последнее время поддался искушению. И не жалею – мне удалось увидеть нечто исключительное. Это нечто прилетело с неба, представляете? Может, внутри даже кто-то был. Или, – усмехнулся он, – что-то было.

Финнен сосредоточенно разглядывал фотографию.

– Ты видел, как оно прилетело?

– Да, но я тогда был далеко и не успел сделать снимок. Только потом, когда оказался ближе. Тогда оно стояло перед Архивом, пустое.

– Оно все еще там?

– Наверняка, но к этому времени превратилось в кучу металлолома. Напоминаю – это самый старый из миров. А вот второй снимок этой… штуки.

На втором снимке находился не только летающий механоид, но и человек с развевающимися волосами, бежавший в сторону Архива.

– Секунду, – Магрит взглянул на написанный карандашом номер, затем достал коробку с вирофотографиями и нашел соответствующую пластинку. Вставив ее в проектор, он предложил гостю наклониться над объективом. В глубине аппарата Финнен увидел тот же снимок. Видимый со спины мужчина со всех ног бежал в сторону Архива, и ветер развевал его волосы.

А потом, по мере того как Магрит манипулировал настройками, фотография начала меняться. Тот же мужчина, только ближе. И дальше. Слегка сбоку или только выше пояса.

Наконец Финнен увидел его лицо.

– Ну и урод, верно? – улыбнулся фотограф. – Видимо, он настолько перепугался этой летающей штуки и бежал так быстро, что я едва успел поймать его в объектив.

Мужчина действительно был уродлив, причем до такой степени, что у Финнена возникла мысль – не калека ли это, отдавший свою красоту в обмен на некий необычный талант? И зачем он спустился настолько низко, до самого старого из отвергнутых миров, где ничего не было?

– У тебя есть еще какой-нибудь его снимок? – Финнен позабыл о Каире и ее проблемах.

Магрит столь долго перебирал содержимое папок, что парень уже потерял надежду и хотел сказать, чтобы тот не утруждал себя зря, но тут фотограф нашел требуемое.

– Вот. Это определенно какой-то из миров повыше, хотя не помню, какой именно.

На снимке незнакомец стоял у окна. Глаза его были закрыты, а лицо, не искаженное гримасой ужаса, выглядело… может, не симпатичным, но вполне сносным.

– И вот еще, – Магрит протянул Финнену очередную фотографию.

Незнакомец все также смотрел в окно, но Финнен смотрел теперь не на него, а на темнокожую женщину за его спиной. От волнения у него пересохло во рту. Он взглянул на номер, потом на коробку с пластинками.

– Можно?

Магрит кивнул, и Финнен, найдя соответствующую пластинку, вставил ее в виропроектор. Повозившись с картинкой, нашел ракурс с которого полностью был виден силуэт незнакомки.

Он с трудом удержался от крика – та в самом деле была удивительно похожа на Каиру. Тот же высокий для женщины рост, та же худощавая фигура. Даже их лица имели множество общих черт, хотя, естественно, кожу незнакомки покрывали морщины. «Но это неважно, тело все равно придется сжечь, – думал Финнен. – Останется скелет, а в скелете череп с характерными скулами и высоким лбом». В прошлом кости старели медленнее, чем кожа. Брин Исса, если бы захотел, мог решиться на пластическую реконструкцию лица и получить очень похожий на его дочь образ. Учитывая, что реконструкции никогда не отображали внешность умерших со стопроцентной точностью, его вполне можно было обмануть.

«Естественно, – злорадно шепнул ему внутренний голос, – Исса может также заплатить за генетический анализ, и тогда узнает правду». К счастью, такой анализ можно было сделать только в одной из Корпораций, а у тамошних душеинженеров было полно работы, так что результатов приходилось ждать очень долго, и мало кто решался на подобные исследования.

Финнен потер щеку.

«Ничего не поделаешь, – мысленно подытожил он. – Если Исса захочет провести анализ, то весь наш план пойдет прахом. Придется рискнуть. А мне следует сосредоточиться на том, на что я могу повлиять».

– Твоя сестра? – спросил Магрит.

– Ага, – ответил Финнен и только потом понял, что совершил ошибку.

Фотограф резко побледнел.

– Ты меня обманул, – прошипел он. – Это не может быть твоя сестра. Она слишком измождена, так что наверняка осталась позади раньше, чем при последнем Скачке. Она скоро умрет!

У Финнена блеснули глаза.

– Уверен? На больную она не похожа.

Магрит еще больше побледнел.

– Я видел их множество, – презрительно бросил он. – И могу понять, когда кто-то умирает. А ты паршивый обманщик.

– Да, я обманщик, – радостно оскалился Финнен, – который благодарит тебя за добрую весть.

6

– Я пришел обсудить план, но это уже в последний раз. Мы не можем больше видеться, иначе твой отец может начать что-то подозревать, – предупредил Финнен.

В саду ничего не изменилось – каменный дельфин все так же выплевывал струю подсвеченной розовым воды, а сухие листья шелестели под их ногами, когда они садились на скамейку. Финнен посмотрел вверх, на ряд темных окон. Каира заверила его, что, если не говорить слишком громко, наверняка их никто не подслушает, и Финнен ей верил, поскольку окна находились достаточно далеко, но все же ему было несколько не по себе.

Он описывал план шаг за шагом, а она комментировала каждую его фразу кивком головы.

– Понятно, – сказала она, когда он закончил. – Справлюсь.

– Если хочешь о чем-то спросить…

– Не хочу. Справлюсь, – повторила она.

Финнен чувствовал бы себя лучше, если бы у Каиры имелись хоть какие-то сомнения, и она чуть меньше ему доверяла.

– Ты все еще готова это сделать? Уверена?

– Да. Я… – она поднесла руки ко рту, и ему на мгновение показалось, что она вонзит в них зубы, но она лишь отбросила прядь волос. – Теперь он мне больше не снится, знаешь? Когда-то часто снился, но теперь уже нет.

– Эш Герлин? – Финнен не сразу сообразил, о ком говорит Каира. – Твой бывший учитель?

– Угу, – она болезненно поморщилась. – Считаешь, что это дурно обо мне говорит? Что я постепенно о нем забываю? На самом деле я не забываю ни о нем, ни о том, чему он меня учил.

– Знаю, – кивнул Финнен, поскольку именно этого она явно от него ждала, и подумал, что был прав с самого начала, с самой первой их встречи. Каира действительно черпала все свои познания о мире из книг, ибо только там была столь сильна связь между снами и памятью.

– Зато теперь мне снится другое, – она посмотрела на Финнена, на этот раз гордо выпрямившись, и лицо ее прояснилось. – Прошлое, умирающие там люди. Кошмары, дурные сны – но по-своему и добрые, ибо это означает, что я помню, понимаешь? Что я все еще помню. Мне снится красное, боль и насилие, а когда я просыпаюсь, мне чуть лучше, словно мне вырезали некую язву.

Финнен хотел что-то сказать, но промолчал.

Каира одарила его улыбкой, от которой ее симпатичное лицо на мгновение стало до боли прекрасным.

– Иди и не беспокойся за меня. Я все помню и справлюсь.

7

Саримель все больше худела и слабела. Каждый день, когда она приходила в спальню Даниэля, чтобы принести ему завтрак, он замечал на ее лице новые признаки увядания. Волосы поседели, кожа покрылась сетью все более глубоких морщин. Время от времени она хрипло кашляла, пачкая кровью и без того уже грязные платки. Даже носить поднос ей было нелегко – она то и дело останавливалась, тяжело дыша. Она перестала кормить Даниэля яблоками, и теперь единственной его едой стал тот якобы куриный бульон, вкус которого, кстати, становился все отвратительнее. А от Саримель с каждым днем все больше воняло. От Даниэля, впрочем, тоже, поскольку о воде для мытья он мог лишь мечтать.

Несмотря на это, его повергала в ужас мысль, что вскоре он может лишиться женщины, которая о нем заботилась. Что с ним будет, когда ее не станет? Он уже мог встать с постели и даже пройти несколько шагов – вернее, пропрыгать, ибо его изуродованная левая нога никуда не годилась, став теперь короче, с большим распухшим коленом и смешно вывернутой внутрь ступней. Когда Даниэль впервые ее увидел, то пришел в ярость. На Новых Землях до подобного попросту бы не дошло – тамошние врачи наверняка нужным образом собрали бы его кости, и теперь он мог бы ходить. А тут он мог только прыгать, будто чокнутый кузнечик, беспомощный среди чужих ему людей, словно ребенок. К тому же он не знал местного языка, не мог защититься и понятия не имел, где взять еду. Он все еще нуждался в помощи, и именно потому старался быть любезным с Саримель, несмотря на все свое к ней отвращение. Даниэль рассчитывал, что женщина перед смертью попросит кого-нибудь, чтобы тот еще на какое-то время занялся ее подопечным. Ведь наверняка же у нее остались какие-то друзья, кроме любовника с ржавым мечом, который перестал к ней приходить? Так что Даниэль улыбался, когда она приносила бульон, и старался не морщиться, хотя вкус супа оставлял желать лучшего. Он также благодарил ее за каждую услугу, даже за то, что она поправляла ему подушку. Словно «спасибо» входило в число полутора десятков тех, которые он знал.

Взамен он получил ботинки.

Саримель принесла их однажды утром и поставила возле кровати. Он сразу понял, что они сшиты специально для него – подошва левого была толще, чтобы уравнять длину искалеченной ноги.

Теперь он мог ходить, правда, постоянно спотыкаясь, так как с негнущимся коленом ничего поделать было нельзя, но, несомненно, то был намного более удобный способ передвижения, чем прыжки. Ему стало интересно, как долго выдержат ботинки – Саримель каким-то чудом раздобыла прочную кожу, но в этом мире ничто не оставалось прочным надолго.

Обойдя комнату, он остановился, тяжело дыша. В ноге снова отозвалась боль. Даниэль знал, что пройдет немало времени, прежде чем восстановятся его силы. Он также знал, что никогда больше не сможет нормально ходить – если только не вернется на Новые Земли, где ему сломают кости и сложат их заново.

Закрыв глаза, он проглотил охватившую его злость и повернулся к Саримель, желая ее поблагодарить, но та только что скрылась за дверью. Он последовал за ней, все еще ощущая нечто среднее между благодарностью и злостью, но в первую очередь – любопытство, поскольку ему никогда прежде не доводилось покидать комнату.

Она сидела, скорчившись у очага – если очагом можно было назвать ажурный металлический шар, подвешенный на замысловато выгнутой стойке. В шаре догорали угли, жара которых хватало, чтобы осветить изможденное лицо женщины. Когда вошел Панталекис, с ней как раз случился приступ кашля. Она давилась, сплевывая кровь в разложенный на коленях платок, и плечи ее судорожно вздрагивали.

Поспешно отвернувшись, Даниэль окинул взглядом остальную часть узкого полутемного помещения. Стены столь почернели от жирной грязи, что Панталекис не мог опознать их первоначальный цвет, а сквозь запыленные окна с трудом пробивалось солнце. Одно из окон было заделано плохо подогнанной доской, постукивавшей от порывов холодного ветра.

За спиной Саримель тянулась то ли крышка стола, то ли поверхность плиты – в полумраке трудно было понять. На ней стояли кастрюли и еще какая-то кухонная утварь, но на нее Панталекис не обращал внимания. В помещении стоял запах влаги и гниющего мяса, который невозможно было спутать ни с чем другим.

Саримель наконец перестала кашлять и показала на стоящую на плите кастрюлю. «Если хочешь есть – угощайся», – словно говорил ее жест. Затем ткнула пальцем в сторону двери.

Даниэль стиснул зубы. Теперь ему стало ясно, что ботинки были не только подарком, но и чем-то вроде намека. Женщина таким образом давала понять, что пора действовать самостоятельно.

– Ты не можешь меня просто так взять и вышвырнуть, – сказал он, с трудом сдерживая злость. – Я слишком слаб, мне нужно еще несколько дней, самое большее неделю. Когда наберусь сил – сам уйду. Слышишь, что я тебе говорю? Понимаешь хоть слово? Я сам уйду, я вовсе не хочу, чтобы ты постоянно со мной нянчилась, но мне нужно еще несколько дней!

Женщина непонимающе смотрела на него.

Панталекис сжал кулаки и снова их разжал, а потом вздохнул, пытаясь успокоиться. Не помогло.

– Тебе от меня так просто не избавиться, грязная корова, – прошипел он. – Если ты меня сейчас вышвырнешь, это будет равносильно тому, что ты меня убьешь. Слышишь?! Ты будешь повинна в моей смерти – ты этого хочешь?

Саримель не отвечала. Она выглядела очень старой, больной и истощенной, а во взгляде ее застыла немая покорность судьбе.

Даниэль дрожал от ярости и страха. «Она в самом деле хочет от меня избавиться, – билась в голове мысль. – Что мне теперь делать?» Ослабевшие мышцы левой ноги болели все сильнее, и ему пришлось схватиться за стену, чтобы не потерять равновесие.

– Ладно, – наконец сказал он. – Пойду, пожалуй. Но ты об этом пожалеешь.

Цепляясь за стены, он двинулся к выходу, который нашел не сразу – все-таки это жилище было ему незнакомо. Потом ему пришлось еще несколько минут повозиться с тяжелой зарешеченной дверью, пока та с мрачным скрежетом не открылась. Даниэль вышел на лестничную клетку, перегнулся через перила и в отчаянии застонал – ниже серпантином извивалась лестница. Сколько тут может быть этажей? Двадцать, тридцать? И никакого лифта – даже если нечто подобное тут и знают, то механизм давно уже заржавел. Он знал, что Саримель живет высоко – все-таки он видел из ее окна немалую часть города – но не думал, что настолько.

За его спиной послышался жуткий влажный кашель, как будто женщина пыталась выхаркать собственные легкие. Стиснув зубы, он начал спускаться, потея, шатаясь и иногда стеная от боли. И все это время он ждал, что Саримель осознает свою ошибку, догонит его и отведет обратно в квартиру.

Но она не догнала Даниэля, а сам он вскоре понял, что вернуться не сумеет – скорее он лишился бы чувств, чем поднялся наверх. Спускаться было легче, и он спускался, то всхлипывая, то проклиная бывшую опекуншу. От стен отражалось эхо от грохота металла под ногами. Дважды ему пришлось сесть и отдохнуть, трижды он едва не упал, скатившись по ступеням. В итоге до низу добрался основательно напуганный и со следами от слез на щеках.

Первое, что он увидел, выйдя из здания – пришпиленный к плитам площади скелет. Холодный ветер трепал порванный плащ и остатки седых волос. Слегка попятившись, Даниэль только теперь заметил еще одного человека, на этот раз вполне живого. Тот стоял на противоположной стороне площади и выглядел молодым и здоровым – даже чересчур молодым и здоровым для этих мест. Обрамлявшие продолговатое симпатичное лицо светло-каштановые волосы доходили до плеч, а просторная куртка сильно отличалась от лохмотьев, которые носила Саримель.

Даниэль не стал долго раздумывать.

– Помоги мне, пожалуйста, – заикаясь, пробормотал он, подходя к незнакомцу. По крайней мере, он надеялся, что говорит именно это – слишком мало слов он знал на странном языке чужаков. – Пожалуйста, помоги. Я болен.

Парень в замешательстве посмотрел на него, и на его лице отразилось чувство вины. А потом, внезапно перепугавшись, как будто у Даниэля выросли рога, он повернулся и убежал.

Панталекис обернулся. Через площадь, явно в их сторону, направлялась Саримель. Он улыбнулся, готовый принять ее извинения.

8

– Идем, покажу тебе, как отсюда выбраться, – сказала чернокожая женщина, смерти которой ждал Финнен. Она обращалась к мужчине, который только что со странным акцентом попросил его о помощи, и который, похоже, был родом сверху, из нормального мира. Во всяком случае, он не выглядел ни постаревшим, ни больным, как эти несчастные из прошлого.

Спрятавшись в подворотне, Финнен смотрел им вслед. Мужчина хромал и явно с трудом соображал, женщина была уже очень слаба, но полна решимости. Он пошел за ними, держась на безопасном отдалении. Нужно было следить за женщиной, но у него не было ни малейшего желания встречаться с ней лицом к лицу. Ему не хотелось ни разговаривать с ней, ни знать, как ее зовут, а больше всего не хотелось, чтобы она спросила, зачем он торчит у ее дома. Он боялся, что в панике скажет что-нибудь вроде: «Жду, когда ты умрешь». Что несомненно было правдой, но Финнен надолго пожалел бы о подобном ответе.

Во всей этой истории чувствовалось нечто мрачное и недоброе. Нечто, связанное с ожиданием смерти темнокожей женщины, но также и с тем, что Финнен помогал людям, которых почти не знал. Особенно он не доверял Нираджу, который, по сути, мог быть на стороне не сестры, а отца. Возможно также – Финнен рассматривал и такую теорию – что все сказанное Каирой было ложью, а сам он стал игрушкой в руках скучающих и пресыщенных брата и сестры. Он почти не сомневался, что Каира – не просто наивная девушка, какой иногда казалась, а своеобразные отношения, связывавшие ее с братом, он пока что никак не мог разгадать.

Тем не менее, он ни разу всерьез не задумывался о том, чтобы отказаться от всей затеи. Порой его это беспокоило, и порой он казался себе летящим в пламя мотыльком, о которых читал в книгах. Он вспомнил, как когда-то пошел в театр на унылую драму некоего молодого режиссера – одного из тех, что редко моются, еще реже бреются, а счастливый конец считают пощечиной публике. Он хотел уйти на середине, но не смог – настолько оказался загипнотизирован. Ему нужно было знать, как закончится та история. И теперь он чувствовал себя примерно так же. А осознание, что на этот раз он сам – один из актеров, лишь добавляло пугающей пикантности.

Финнен шел за темнокожей женщиной и ее хромым спутником, уже догадываясь, куда они направляются.

В Архив.

Женщина что-то говорила – до Финнена долетали обрывки фраз.

– Мы отверженные, – объясняла она. – Мы гибнем от испорченной еды, от холода, от болезней, которые наверху вовсе не смертельны, от несчастных случаев и огня. Здесь самая мелкая царапина может убить, так как раны не заживают, только гниют. Мы обречены на смерть. Сперва все почти нормально, а потом… потом все начинает все быстрее катиться под уклон. Происходят несчастные случаи – чем мир старше, тем более они странные и замысловатые. Когда-то, в другом отвергнутом мире, моя мать погибла от удушья, когда ветер принес чью-то шаль. Один конец обмотался вокруг ее шеи, а другой застрял в механизме движущейся лестницы, который включился именно на эти несколько роковых секунд. Вероятность подобного стечения обстоятельств в мире наверху почти нулевая, но здесь… она уже достаточно велика. А в опустевших мирах еще ниже такое происходит столь часто, что хватит туда просто спуститься, чтобы погибнуть в течение… первых нескольких минут. Нас убивает энтропия, по…нимаешь? Э… энтропия и… стати… стика.

Она закашлялась, брызнув кровью на лестницу, перила и собственные дырявые ботинки. Потом согнулась, странно полуприсев, и у Финнена замерло сердце. «Все, – с волнением и страхом подумал он. – Сейчас она упадет и умрет».

Но женщина двинулась дальше. Финнен понятия не имел, каким чудом она еще находит в себе силы. Она шаталась, хваталась за перила, но шла вперед. А сопровождавшему ее мужчине, на вид намного более сильному, даже в голову не пришло ее поддержать.

Когда они вошли в Архив, Финнен осторожно шагнул следом, подумав, что даже если его заметят, это, собственно, уже не имеет значения.

Один из временных лифтов был разрушен, и хромой мужчина попятился при его виде. Женщина взяла его за руку и повела к другому. Она все еще что-то объясняла слабеющим голосом, а он молча слушал, время от времени раздраженно тряся головой.

Что с ним такое? Он что, потерял память, и теперь ему нужно все объяснять, словно маленькому ребенку? Даже как работают лифты? Как тогда он оказался в прошлом? Ведь он наверняка сверху, он не может быть одним из отверженных – иначе искалеченная нога давно бы его убила.

И тут до Финнена дошло. Даже не просто дошло – по-настоящему осенило. Лицо без следа морщин, своеобразный акцент, наконец снимок, на котором тот убегал от Магрита – летящий на Крыльях и окруженный отражающим полем фотограф наверняка внушал своим видом дьявольский ужас.

Хромой мужчина явился со звезд и каким-то чудом, вместо того чтобы сразу погибнуть в самом нижнем из миров, добрался до того, что выше. А временной лифт обрушился, потому что он с ходу проскочил слишком много отвергнутых реальностей, причем явно сам понятия не имел, как это ему удалось. Все это казалось… пугающим, почти невероятным, и тем не менее несомненно было правдой.

Финнен в одно мгновение позабыл обо всех проблемах Каиры.

Хромой вошел в лифт, а его спутница отступила назад. Губы ее сложились в слова: «Иди, я не могу».

И мужчина исчез.

Финнен бросился вперед, оттолкнув женщину, которая в данный момент значила для него не больше, чем преграждающая путь мебель. На внутренних стенах лифта все еще высвечивались параметры мира, в который перешел чужак.

Ему хотелось отправиться следом. Искушение было слишком велико. Все прочее, включая Каиру, перестало его интересовать.

– Финнен? – Он остановился, но не обернулся, сделав вид, будто попросту не слышит. – Куда собрался?

Только теперь он медленно оглянулся, борясь с силой, увлекавшей его вперед. Из противоположного лифта вышел Нирадж. Финнен поколебался, в одно мгновение вспомнив о Каире и их совместном плане. Поискав взглядом темнокожую женщину, он обнаружил, что та лежит на полу, но еще дышит.

– Что случилось? – спросил Нирадж. – У тебя странное выражение лица.

– Нет, ничего, – Финнен попытался изобразить невинность. Гордость от того, что он настолько умеет владеть собой, вернула ему утраченное душевное равновесие. «Я найду этого человека, – подумал он. – Как только все закончится, я его разыщу. Вряд ли это будет особо сложно – слишком уж он бросается в глаза». – Я шел за ней, – он показал на женщину, – а она вдруг упала. Не знаю, что делать.

Нирадж присел рядом.

– Она без сознания, – сказал он.

– Думаешь… думаешь, она умирает? – спросил Финнен, прекрасно понимая, насколько беспомощно это звучит.

– Она умирает с тех пор, как осталась позади, – Нирадж поморщился и встал.

Женщина открыла глаза, пытаясь сосредоточить взгляд на лице Финнена. Она пошевелила губами, и парень откинул с ее лба седые волосы.

– Надо дать ей воды…

– Мне казалось, что мы как раз ждем ее смерти? – фыркнул Нирадж. – Ты в самом деле хочешь продлить ее мучения?

Присев, Финнен мягко взял ее ужасающе худую руку, думая, что женщина могла погибнуть значительно раньше и значительно более худшим образом. Хотя, с другой стороны, то, что он видел сейчас, трудно было назвать везением.

– Все будет хорошо, – слова прозвучали совершенно по-идиотски, и, вероятно, Нирадж за его спиной снова презрительно поморщился. Однако в данный момент его это нисколько не волновало.

Она была так слаба, что не могла ни встать, ни даже говорить. И тем не менее Финнен знал, что до ее смерти могут пройти часы.

Впрочем, это выглядело вполне вероятным. Финнен учитывал вариант, при котором им придется помочь ей умереть. Сперва эта мысль пугала его и внушала отвращение, он стыдился ее и пытался выбросить из головы. Потом постепенно с ней освоился, объясняя себе, что если им и придется так поступить, то лишь из милосердия, желая избавить женщину от страданий. Он был уверен, что подобную возможность рассматривал и Нирадж. Даже мягкосердечная Каира, с такой страстью заявлявшая, что никогда никому не причинит вреда, наверняка тоже об этом думала.

Он нервно сглотнул.

– Думаю, мы должны ей помочь, – прошептал он.

– В смысле – добить ее? – послышалось за его спиной.

Финнен кивнул.

– Сделаешь? – он струсил и не решился обернуться, посмотрев в лицо Нираджу. – Не знаю, сумею ли я.

Брат Каиры молчал. А потом, к удивлению Финнена, отказался.

Сперва он подумал, что ослышался, а затем – что ошибся насчет Нираджа. Возможно, его агрессивная, полная презрения манера поведения была во многом лишь позой. Может, он умел ранить, но не убивать.

Поверить в это, однако, было тяжело.

Наклонившись, Нирадж похлопал его по плечу. Он старался выглядеть расслабленно, но Финнен без труда заметил, что на самом деле нервы его натянуты словно канат, по которому идет акробат.

– Не беспокойся, – сказал он. – Я пойду за сестрой, а когда мы вернемся, этой женщины наверняка уже не будет в живых.

9

Каира стерла сообщение из памяти механической птицы и снова выпустила ее в город. Послание было очень коротким: «Пора».

Встав перед зеркалом, девушка заколола волосы, затем надела простое, удобное и вместе с тем теплое платье, в котором хорошо бы себя чувствовала среди холода, пыли и грязи. В уши она вставила серьги – Финнен подчеркивал, что нужно взять с собой какую-нибудь характерную бижутерию, по которой можно будет опознать тело. Все вещи были подготовлены уже несколько дней назад, а каждое движение, которое она сейчас совершала, она много раз представляла себе, ворочаясь без сна в постели.

В зеркале отражалось ее удивительно спокойное лицо. Мучительное чувство тревоги прошло, словно кто-то повернул выключатель, и Каира с трудом заставляла себя делать все медленно и тщательно. Ей казалось, что если она хоть на миг отвлечется, то взмоет от счастья в небо, будто наполненный гелием шар. То была не обычная радость, лишь опьянение адреналином, нечто вроде отчаянной эйфории тех, кто знает, что пути назад больше нет, и ставит все на одну карту.

Ей хотелось смеяться, петь и танцевать. Она знала, что это плохо, что ей следует испытывать страх, поскольку тогда она будет осторожнее, и страх этот даже где-то в ней сидел, загнанный глубоко на дно.

«Я боюсь, – подумала она, хихикая своему отражению. – Боюсь, боюсь».

Все это казалось ей чертовски забавным.

Теперь пояс от платья и ботинки. Проверить, что в карманах есть все, что нужно. Медленно и спокойно.

Она подумала об Эше Герлине. Где бы он ни находился, если вообще был жив, сейчас он мог бы ею гордиться. По крайней мере, она на это надеялась.

Выйдя из комнаты, она несколько минут бродила по дому в поисках Зеленой Семерки, пока наконец не нашла ее в столовой, где та чистила серебряные блюда. Ее, а вернее, его, поскольку общим телом нескольких слуг временно владел Красная Тройка.

– У меня дело к Семерке, – сказала Каира. Перехватив управление механическим телом, та низко поклонилась. – Возьмешь большую корзину и пойдешь со мной на Рынок. Потом скажу тебе, что делать дальше.

Неподвижное серебристое лицо было полностью лишено какого-либо выражения.

– Могу я спросить, зачем?

– Можешь, но я все равно не отвечу. – Каира раздраженно топнула ногой и едва не расхохоталась. Она вела себя словно капризная единственная дочь. – Иди за корзиной, я подожду у входа.

– Вам не следует одной выходить из дома, госпожа.

– Так я же пойду не одна, а с тобой. К тому же мне разрешил отец.

Все-таки она слегка нервничала, и в словах ее прозвучала неподдельная фальшь. Теперь Зеленая Семерка пойдет за плетеной корзиной на кухню, где расскажет всем слугам, что Каира куда-то собралась, и, вероятно, без разрешения хозяина дома.

10

Нирадж стоял снаружи под моросящим дождем, глядя, как сестра вместе с несущей гигантскую корзину служанкой скрывается за углом. Он подождал несколько минут, от нечего делать разглядывая круживших на фоне серого неба птиц, затем перевел взгляд на бегавших по лестнице механоидов и крутившихся то тут, то там детей, которые скорее всего ждали, когда сверху спустится сцена поднебесного театра. У одного из мальчиков были до половины бедер отрезаны ноги, и он передвигался на коротких ходулях, одновременно опираясь на привязанные к рукам костыли, из-за чего напоминал паука-переростка. Остальные явно считали его главарем, и, похоже, справедливо – мальчишка действительно производил впечатление наиболее сообразительного из всей компании. Нирадж подумал, что вряд ли пройдет много времени, прежде чем маленький калека заработает себе на приличные протезы, может, даже из серебра.

Ниже на лестнице четверорукий артист одной парой рук жонглировал, а второй рисовал портреты, время от времени прохожие вознаграждали его случайными аплодисментами. Дальше двое продавцов расхваливали горячий чай и жареные орехи в меду. Младший также рекламировал кружки-термосы собственного изобретения, а старший – собственные стихи. Нирадж когда-то читал некоторые – они были просто ужасны.

Ладно, пора.

Он вошел в дом.

Первый встреченный им слуга ничего о Каире не знал. Второй тоже. Лишь третий сказал то, что Нирадж хотел услышать.

Естественно, ему было прекрасно известно, где его сестра, но требовалось, чтобы их мистификация выглядела как можно достовернее. Что, если Брин Исса начнет расспрашивать слуг о событиях этого утра?

Соответственно, Нирадж задал вопрос, ответ на который знал, и именно этот ответ получил. Изображать удивление он не собирался. Все знали его как человека, которого ничто не в состоянии вывести из равновесия, и теперь это пригодилось.

Подойдя к окну, он подозвал механическую птицу и отправил с ее помощью сообщение для Брина Иссы, который, как обычно в это время дня, был у эксперта Омари.

Сообщение состояло из двух фраз:

«Каира взяла служанку и пошла на Рынок. Я иду за ней».

11

Финнен остался один с умирающей женщиной. Стоя рядом с ней на коленях и держа ее за руку, он изо всех сил пытался убедить себя, что помогает ей. Сквозь окна с поднятыми шторами в Архив попадало достаточно света, чтобы разглядеть ее черты, хотя он предпочел бы их не видеть, с радостью отвернувшись от изможденного, но странно спокойного лица. Однако это стало бы проявлением трусости, и он заставлял себя смотреть на женщину, решив, что раз уж намерен воспользоваться ее смертью, то должен в полной мере испытать чувство вины.

Он мимоходом подумал, не будет ли жалеть Дими, что не оказался на его месте. Они следили за домом женщины по очереди, и теоретически сейчас рядом с ней мог стоять на коленях полный энтузиазма рыжий парень. Интересно, продолжал бы он и тогда считать все это увлекательным приключением?

Умирающая открыла глаза, казавшиеся удивительно молодыми на сморщенном лице.

– Это был потомок Предлунных, – отчетливо проговорила она, и Финнену в первое мгновение показалось, что у него галлюцинации – столь чистый голос не мог принадлежать той, кто осталась в прошлом.

– Что?

– Мужчина, который был со мной. Он потомок Предлунных, которые ушли много лет назад.

– Откуда вы знаете?

– Он… не говорит… – дыхание ее стало прерывистым, – ни на одном из… наших языков. Я знаю, потому что была… потому что я лингвист. И его раны заживают… нор… мально.

Финнен закусил губу. Возможно, этим объяснялось, каким чудом мужчина не погиб в самом нижнем из отвергнутых миров, но сумел перебраться в тот, что выше.

– Я найду его и позабочусь о нем, – пообещал он, поскольку считал, что именно этого хочет умирающая. В конце концов, последние мгновения своей жизни она посвятила тому, чтобы проводить хромого к лифту.

Женщина тряхнула головой с таким видом, будто хотела рассмеяться, но вместо этого закашлялась. Финнен поднял ее и повернул на бок, чтобы она не подавилась кровью. Кашляла она долго.

Он вытер ей рот, но в углублениях на потрескавшихся губах все равно остались темно-красные следы.

– Простите, – беспомощно проговорил он, и ему показалось, что сейчас он расплачется. – Простите…

Во взгляде женщины, угасавшем с каждой секундой, мелькнуло удивление. Она изо всех сил пыталась понять, за что, собственно, просит у нее прощения парень, который оказался настолько любезен, что остался с ней, хотя вполне мог вернуться в свой мир.

Это окончательно добило Финнена, и он разрыдался так, как не бывало с ним с детства. На мгновение у него возникла безумная мысль, что женщину еще можно спасти – ее легкие были не в настолько плохом состоянии, чтобы их не удалось вылечить. Она была слишком слаба – вероятно, несколько дней не ела, а до этого питалась полусгнившей едой. Если обеспечить ей надлежащий уход…

Но для этого ей пришлось бы вернуться наверх, а это невозможно. В ее же мире тепло, лекарства и хорошая еда ничем бы не помогли, самое большее лишь отсрочили неизбежное.

Женщина закрыла глаза. На миг Финнену показалось, будто она умерла, и он успел даже устыдиться того облегчения, которое ощутил. Но нет – она все еще была жива, хотя и выглядела спящей или бесчувственной.

Именно тогда начал разваливаться весь их план.

Сперва из временного лифта вышел Дими. Он нес чехол, в котором лежало нечто со знакомыми Финнену очертаниями. Финнен выругался про себя – он совсем забыл, что в это время Дими должен был его сменить.

– Я одолжил у Магрита Крылья, – радостно улыбнулся рыжий. – Теперь легче будет наблюдать за той женщиной… – он заметил лежащее на полу тело, и улыбка его исчезла, словно ее ветром сдуло. – О… – проговорил он, замерев с раскрытым ртом. – О… – В другое время его вид мог показаться забавным, но сейчас выглядел лишь раздражающе и глупо. – Умерла?

Дими подошел ближе. На его лице сражались любопытство и страх.

– Она без сознания.

Дими присел рядом с Финненом. Он явно пребывал в замешательстве, будто в театральное представление вдруг ворвалась жестокая реальность, а он понятия не имел, что теперь делать.

Он откашлялся.

– Не знаю, чем тебе помочь. Я… извини… Вряд ли от меня будет толк… Если ты не против, пойду на крышу испытать Крылья. Раз уж я их одолжил… Ладно?

Финнен кивнул, сдерживая злость, что вынужден остаться и не может просто пойти полетать над умирающим городом.

12

Дими поставил Крылья возле одного из лунных дисков и утер лоб. После того, как ему пришлось карабкаться на одиннадцатый этаж, а оттуда на крышу, он весь вспотел и тяжело дышал. Он решил немного отдохнуть, прежде чем надеть Крылья. На самом деле он оттягивал этот момент, не решаясь признаться самому себе, что слегка боится.

Воздух был холоден и неподвижен, как перед грозой – даже кровавые отблески заходящего солнца застыли в тишине. Город выглядел вымершим, и Дими не сразу заметил несколько черных точек, перемещавшихся вдоль Соляной лестницы. С такой высоты люди казались крошечными, словно куколки.

Он снял куртку, затем рубашку. Его покрытые гусиной кожей худые руки напоминали ощипанные голубиные окорочка. Что случится, если он не сумеет взмыть в воздух? Или, еще хуже – если взмоет, а потом упадет?

Распаковав крылья, он погладил блестящие металлические перья. В каждом из них стояла маленькая солнечная батарея, энергия которой должна была содействовать силе его мышц. Вот только эту силу нужно сперва иметь. А Дими с детства был слабаком.

И все же искушение было чересчур велико. Парить над городом, ощущать на лице холодный ветер… Чего-то подобного он желал всю жизнь, был для этого создан. По крайней мере, так ему сейчас казалось.

Закрыв глаза, он замер в нерешительности.

Неведомо откуда прилетел порыв теплого ветра, вздымая пыль и развевая рыжие волосы. Перья Крыльев затрепетали, издавая тихий мелодичный звон.

Дими открыл глаза. По лестнице Крючьев плыла красно-рыжая река огня, жар засасывал кислород и гнул металлические трубы. Рушились крыши зданий, слышались далекие, словно процеженные сквозь вату крики людей, а в лицо Дими ударил очередной порыв ветра, горячий и тяжелый от царапающего горло дыма.

13

– Теперь в Архив, – решительно сказала Каира.

Семерка не протестовала; ее серебристое лицо все так же оставалось неподвижным и бесстрастным. И тем не менее, всей своей позой служанка выражала холодное неодобрение, что невообразимо раздражало Каиру.

Корзину, до краев заполненную едой, им приходилось нести вдвоем, и они спускались медленно, время от времени теряя на ступенях грушу или помидор. Каира ругалась, когда на кого-то налетала, или кто-то налетал на нее. На лестнице поблизости от центра полно было жонглеров, глотателей огня и мимов; крутились тут и поэты, готовые сочинить стихи на любую тему, а также аниматоры, забавлявшие прохожих проделками миниатюрных механоидов.

Каира уже в сотый раз задумывалась, поверит ли отец в ее смерть. И в очередной раз пришла к выводу – да, может поверить.

Она в самом деле вполне могла бы набрать свежей еды с Рынка, чтобы отвезти ее в прошлое и накормить голодающих – безответственный и опасный поступок, имевший все шансы завершиться именно такой глупой смертью, которую они собирались изобразить.

В Архиве она бросила сотруднику целый сурим.

– Никаких бланков, ничего подписывать я не буду.

Сотрудник попятился, а Каира удовлетворенно улыбнулась. Ей было важно, чтобы он ее запомнил.

Как только они дотащили корзину до первого с краю временного лифта, Каира отослала служанку, а затем присела и слегка наклонила корзину – иначе та просто не пролезла бы в узкий вход. По полу покатилось несколько яблок. Еще сильнее наклонив корзину, Каира впихнула ее внутрь и протолкнула ногой вглубь. Бросив на груду еды яблоки, она вошла в лифт, где для нее с трудом хватило места.

Она еще успела помахать Нираджу, только что вошедшему в Архив. Брат послал ей сложенный из двух скрещенных пальцев знак удачи.

Каира знала, что им не следовало так поступать, но, черт побери, зал был полностью пуст, не считая их двоих. Девушка помнила, как Финнен настаивал на том, чтобы играть свои роли даже тогда, когда им будет казаться, что никто их не видит, однако сочла подобную предосторожность чрезмерной – впрочем, она уже заметила, что притворство попросту доставляет Финнену удовольствие. Он играл бы даже в том случае, если бы был уверен, что находится в полном одиночестве.

Улыбнувшись брату, она закрыла глаза и отправилась в прошлое.

14

– Город горит, – сказал Финнен, едва Каира вышла из временного лифта. Стоявший рядом Дими подтвердил его слова, усердно кивнув. Он выглядел скорее возбужденным, чем испуганным, что было вполне понятно – стены Архива были огнеупорными, просто в силу необходимости. Если бы сгорели лифты, прервалась бы всякая связь с отвергнутым миром.

– Что?

– Город горит, – терпеливо повторил Финнен. – А та женщина… – он запнулся, вдруг поняв, что не знает ее имени, – …та женщина все еще жива.

Каира присела возле лежащей без сознания.

– И что теперь? – растерянно спросила она. – Что будем делать?

– С ней или с огнем? Если ты про огонь…

В голове у Финнена было совершенно пусто. Закрыв глаза, он увидел на внутренней стороне век – столь отчетливо, будто это происходило на самом деле – сцену, в которой Брин Исса выходит из лифта и видит их всех, беспомощно таращащихся на него. Что это означало бы для него самого? А для Каиры?

Он со злостью стиснул кулаки. Их план рассыпался в прах, поскольку теперь они не могли выйти наружу.

И тут на него снизошло вдохновение.

– Дими, что ты сделал с Крыльями?

– Они остались наверху, вместе с моей курткой. Я только схватил рубашку и побежал вниз.

– Ладно. Тогда пойдем все наверх. Только сперва…

– Сперва нам придется помочь ей умереть, – закончил Нирадж, который неслышно подошел к ним, появившись из второго лифта.

Финнен удивленно нахмурился, и только потом понял. Нирадж уже раньше знал, что женщину придется добить, но по какой-то причине хотел это сделать тогда, когда с ними будет Каира. Финнена охватила тревога, смешанная с растерянностью. Вокруг творилось нечто странное, а он понятия не имел, как реагировать – и в каком-то смысле ему это даже не нравилось.

– Нужно спешить, – добавил Брин Нирадж. – Я только что послал второе сообщение отцу, а у входа в лифт написал мелом параметры этого мира. Отец должен быть здесь через несколько минут.

– Город горит, – быстро вмешался Дими, боясь, что Финнен в очередной раз лишит его удовольствия поделиться откровением. – Но нам незачем выходить наружу, – гордо добавил он. – У нас другой план. Мы все пойдем на крышу.

Финнен вопросительно посмотрел на Нираджа, который медленно кивнул.

– Каира, – тихо сказал Финнен, – пойдем немного прогуляемся.

– Нет, – решительно возразил сын Иссы, к удивлению Финнена, который явно неверно интерпретировал его кивок. – Останься, Каира. В конце концов, это была твоя идея.

– Она умирает?

– Да, – подтвердил Финнен, чувствуя жалость к девушке, которая еще недавно убежденно заверяла, что «ни с кем не случится ничего плохого». – Ей уже не помочь, мы можем лишь сократить ее страдания.

– И мы обязательно должны это сделать?

Душа Финнена взбунтовалась. Почему, черт побери, Каира упрямо желает взвалить ответственность именно на него?

– Да, – помедлив, неохотно ответил он.

Дими что-то пробормотал, словно извиняясь, и удалился в тень. Финнен протянул руку, обхватив пальцами запястье девушки, а Нирадж окинул его странно многозначительным и довольным взглядом.

Что это – благодарность? Финнен запомнил этот взгляд. Он не понимал его, но запомнил.

Нирадж склонился над женщиной и закрыл ей широкой ладонью рот и нос. Финнен не отворачивался – в определенном смысле Нирадж был прав, и они должны были разделить с ним вину. Но Финнен не смотрел на лицо темнокожей женщины. Взгляд его был устремлен чуть ниже, на тяжелое от драгоценных камней ожерелье, окружавшее ее исхудавшую шею.

Он ощущал под пальцами биение пульса Каиры, но не услышал ничего такого, что мог бы ожидать – никаких криков, шума втягиваемого в легкие воздуха. Ничего.

Когда все закончилось, Каира закрыла мертвой женщине глаза, а затем сказала:

– Твоя смерть не пропадет впустую, клянусь.

Финнен уже успел привыкнуть к той серьезности, с которой Каира произносила подобные банальности. Сам он не испытывал столь возвышенных чувств – просто наклонился и забрал ожерелье, слишком выделявшееся, чтобы оставить его на трупе.

15

– Мы заберем ее тело на крышу, а ты оставайся здесь и скажи отцу, что твоя сестра испугалась тебя, запаниковала и побежала наверх, – инструктировал Финнен Нираджа. Времени у них оставалось все меньше, и Финнен удивлялся, каким чудом ему удается сохранять спокойствие.

– Каира не стала бы паниковать, – возразил ее брат.

– Тогда скажи, что просто увидел, как она идет по лестнице. Неважно, зачем она туда пошла – может, хотела посмотреть на вид сверху или что-нибудь в этом роде. Или рассчитывала, что увидит оттуда людей, которым сможет раздать еду. Какая разница, черт побери? Поскольку Каира умрет, Иссе все равно останется только гадать.

Нирадж кивнул.

– Справишься? – спросил Финнен. Он не верил, что Нирадж умеет врать, к тому же существовала опасность, что брат Каиры на самом деле на стороне отца, а не сестры. Но ни с тем, ни с другим ничего поделать не мог.

– Да, – Нирадж раздраженно сжал губы. – Давайте, идите. Они сейчас будут здесь.

«Они? Кто – они?» – хотел спросить Финнен, но вовремя сообразил, что Брин Исса наверняка явится со своими людьми.

Он взял умершую на руки. Несмотря на высокий рост, из-за крайней худобы она оказалась очень легкой. У него промелькнула мысль – видел ли Дими, что с ней произошло? Судя по его побледневшему лицу – похоже, да.

Металлическая лестница слегка дребезжала под их ногами. Финнен искренне жалел, что испортился приводивший ее в движение механизм. Мертвая женщина будто становилась все тяжелее.

– Я могу ее взять, – предложил Дими на шестом этаже.

– Не надо.

С одиннадцатого этажа на крышу вели уже не нормальные ступени, а металлическая лесенка. Финнен положил труп на пол и поднялся наверх. Каира и Дими подали ему безвольное тело, а он протащил чего через люк, после чего встал и осмотрелся.

Огонь был ближе, чем они полагали. Горел университет и здание полиции; изящную башню Библиотеки словно опоясывала красно-желтая корона. В серое небо поднимались столбы серого дыма – не только вблизи, но и дальше, где огонь уже прошел, оставив после себя широкую полосу пепелища, в котором пурпурно светились фрагменты догорающих руин. С грохотом обвалилась крыша Восточной станции механоидов, и на мгновение включились стоявшие там механизмы, а Финнен услышал, как они топчутся, беспомощно царапая стены – сквозь треск пламени, сквозь звон лопающихся труб и стекол, которые вываливались из окон, чтобы разбиться о камни.

Огонь терпеливо полз вниз по лестнице в сторону Архива. Уже вся Соляная площадь покрылась подвижным рыжим ковром, над которым выступали голова и обнаженный торс каменного минотавра. Вскоре исчезли и они.

– Чтоб его Скачок пожрал, – выругалась Каира, встав рядом с Финненом. В ее глазах то ли отражалось зарево пожара, то ли они в самом деле лихорадочно блестели.

– Возвращайся вниз, – Финнен с трудом отвел взгляд от бушующего пламени, в котором было нечто пугающее и вместе с тем завораживающее.

– Зачем?

– Не на самый низ, хватит последнего этажа. Дождись отца и проследи, чтобы он тебя увидел. Потом как можно скорее беги на крышу и закрой за собой люк. Понимаешь? Важно, чтобы отец тебя заметил – тогда у него не будет сомнений, что ты в самом деле тут была, и он легче поверит, что сгоревшее тело принадлежит тебе.

– Ловко.

– Не особо… – пробормотал Финнен. Если бы его похвалил кто-то другой, он счел бы это насмешкой, поскольку в наспех сочиненном плане имелось множество дыр. Но Каира, похоже, говорила искренне. – Поторопись.

Девушка спустилась вниз, а Финнен нашел Крылья. Они лежали на краю крыши – еще один теплый, насыщенный дымом порыв ветра, и они упали бы. И тогда все пошло бы прахом.

Финнен схватил их и подтащил к себе. Несколько перьев погнулось, и он умело их выправил. Ему хотелось прикрикнуть на Дими, но он передумал – рыжий и без того выглядел не лучшим образом. Побледнев, он передвигался будто лишенная собственной воли механическая фигура, реагируя лишь на команды друга. В глазах его застыл страх, полностью подавивший личность. Финнен держался лучше, хотя ему казалось, будто его охватывает паника, и спокойствие может в любой момент разлететься вдребезги, словно раздавленная стеклянная бусинка. Он смотрел на себя со стороны, словно на актера в театре, и удивлялся, каким чудом этот актер еще не начал визжать от ужаса.

Ветер усиливался, его порывы несли с собой больше дыма и частиц сажи. Финнен закашлялся, под веками жгло. Он согнулся пополам, давясь и потирая глаза. От спокойствия не осталось и следа, и на него в конце концов нахлынул страх. «Не хочу ослепнуть, не хочу ослепнуть», – мысленно стонал он.

– Финнен? Финнен!

Сперва он услышал голос Дими, а потом… потом, кажется, Каиры.

– Они идут! – крикнула девушка.

Финнен открыл глаза и заморгал, чувствуя, как по щекам текут слезы. Он видел, хотя картинка не сразу приобрела четкие очертания. Каира закрывала засов люка.

– Что дальше? – спросила она. – Мне надеть Крылья, да?

Она смотрела на него с таким доверием, что он едва ее не возненавидел, зная, что из-за него она, скорее всего, погибнет.

– Д… да, – выдавил он, вновь ощущая пустоту в голове.

Дими стоял рядом, закрывая рукой рот и нос; мокрые от пота волосы липли ко лбу. Было жарко будто в духовке, и Финнен подумал, что огонь уже, видимо, добрался до Архива и наверняка не поднимется столь высоко, до одиннадцатого этажа, но что с того, если им нечем станет дышать?

– Не знаю, как! – крикнула Каира. – Помогите мне!

Люк затрясся – кто-то колотил в него с другой стороны. Похоже, при этом он еще и орал, а Финнену даже показалось, будто он узнает голос Брина Иссы.

Не дождавшись какой-либо реакции, девушка разложила на крыше Крылья и начала распутывать крепящую их упряжь. Руки ее дрожали, губы были плотно сжаты, в глазах горела отчаянная решимость. На парней она не смотрела, видимо, решив, что раз они не хотят ей помочь, то она справится и сама. А потом она, не колеблясь ни мгновения, расстегнула верх платья и спустила его с плеч, обнажив грудь.

Лишь это отрезвило Финнена. Ошеломление прошло, и мысли вернулись в нужную колею, словно вагонетка Железки. Он снова обрел способность думать.

Подойдя к Каире, он схватил ее за плечи и дернул.

– Прекрати! Это ничего не даст! Тебе отсюда не выбраться!

– Я пролечу над огнем до безопасного места, а потом вернусь. Разве не таков был наш план?

– Тебе не хватит кислорода, сумасшедшая! Ты потеряешь сознание и свалишься в самый центр пожара! У тебя ничего не выйдет.

Люк в очередной раз подскочил, задребезжал засов. Финнен подумал, сколько тот еще выдержит. Теперь он уже не сомневался, что слышит голос зовущего дочь Брина Иссы.

– Ты могла бы… могла бы спрятаться… – пробормотал Дими, глядя на открытую грудь девушки со столь идиотским выражением на лице, что у Финнена возникло желание как следует его встряхнуть.

– Где? – вместо этого рявкнул он. На крыше, правда, были лунные диски, но за поддерживающими их опорами не спрятался бы даже самый тощий ребенок. Финнену пришла в голову мысль, что если бы Каира встала у края, вдали от люка, то отец мог бы попросту ее не заметить. Если бы он просто вышел на крышу и тут же вернулся… Вот только клубы дыма наплывали волнами – Финнену то и дело приходилось задерживать дыхание и щуриться, а мгновение спустя он мог свободно дышать и даже оглядеться вокруг. Брин Исса – в чем Финнен был полностью уверен – наверняка дождался бы именно такого момента. Он ждал бы, пока не увидел бы свою дочь, или пока оба они не свалились бы без чувств.

Каира тоже, видимо, это понимала – она оттолкнула руку Финнена, что удалось ей без особого труда, тем более что адреналин прибавлял ей сил.

– Я тут не останусь, – просто сказала она, внезапно перестав кричать, что еще больше напугало Финнена.

– Каира, подумай… – начал он, заранее зная, что в том нет никакого смысла, и она все равно поступит так, как захочет.

– Отойди, пожалуйста.

«Пожалуйста» она добавила после некоторой заминки, словно сомневаясь, стоит ли это делать.

Крики за их спинами смолкли, зато удары в люк стали еще сильнее. Дерево вокруг замка трещало. Присев, Каира закинула на плечи Крылья и встала. Дими помог ей затянуть ремни. Руки его дрожали, но он вполне справлялся. Взгляд его оставался все так же ошеломленным и, как показалось, Финнену, печальным.

Девушка повернула расположенный на бедре переключатель, и по поверхности Крыльев с треском пробежали голубые искры. Каира вскрикнула, когда разъемы вонзились в ее кожу, добравшись сквозь тонкий слой жировой ткани до мышц. Лицо ее исказилось в болезненной гримасе, по черным от сажи плечам стекали струйки крови.

– Каира… – прошептал Финнен.

– Ничего со мной не случится, – она с трудом дышала, втягивая воздух сквозь стиснутые зубы. – Я сильная, я справлюсь. Справлюсь.

Ее упрямо сосредоточенное лицо выглядело совсем по-детски, будто физиономия маленькой капризной девочки, которая вот-вот расплачется. Она развела руки, разворачивая Крылья, и, глядя на нее, Финнен внезапно подумал, что хотел бы нарисовать ее именно такой – полуобнаженной, грязной и окровавленной, с закрытыми глазами и страдальческой гримасой на лице.

А потом девушка взлетела, и Финнен сразу понял – что-то не так. Тело ее тяжело свисало между Крыльями, будто набитый камнями мешок. Ей приходилось прилагать немало усилий, чтобы удержаться в воздухе, и еще больше, чтобы пролететь хотя бы несколько метров. Мышцы ее были напряжены, из-под опущенных век виднелись белки глаз, кожа блестела от пота. Руки ее работали как поршни, но, попытавшись свернуть, она потеряла равновесие и едва не упала.

Финнен никогда раньше не видел никого на Крыльях, но выглядеть это должно было определенно не так. Может, полеты требовали тренировки, а может, ремни следовало индивидуально подгонять по фигуре пользователя – все-таки Магрит был ниже Каиры ростом и обладал более крепким телосложением. Оба эти предположения пронеслись в голове Финнена в мгновение ока, после чего их тут же сменил полный мельчайших деталей образ девушки, пожираемой огнем.

– Каира, прошу тебя, хватит! – крикнул он. – Хватит!

Девушка уже приближалась к краю, и Финнен с надеждой заметил, что она летит все ниже. Три метра, два с половиной, два… Если она сейчас упадет, то просто приземлится на крышу.

– Каира! – он бежал к ней, от всей души желая, чтобы девушке не хватило сил, чтобы она упала, вывихнула лодыжку, плакала и злилась. Но в последний момент она поднялась еще чуть выше и лишь затем полетела вниз. О край крыши зацепились только перья, и Каира повисла над огнем среди треска электрических разрядов и дождя голубых искр.

– Каира!

А потом она упала.

Добежав до края, Финнен лег на живот, глядя вниз. В лицо ему ударил дым, он закашлялся и лишь несколько мгновений спустя открыл глаза.

Он увидел Каиру на высоте девятого этажа. Она держалась за водосточную трубу, опираясь ногами о подоконник и пытаясь пинком разбить окно, но удаться ей это никак не могло – здание Архива было прочнее любого сейфа. Окна открывались только изнутри.

Ниже бушевало пламя, а по стене, словно клочья густого серого меха, полз дым.

– Они сейчас будут здесь! – крикнул Дими.

Финнен высунулся еще дальше, не думая о том, что может упасть.

– Каира, ты меня слышишь?

Она кивнула. Глаза ее были широко раскрыты от ужаса, но она осознавала происходящее. Кажется.

– Отстегни один из ремней и прицепи его к трубе, – сказал он. – А потом оторви кусок от юбки и обвяжи вокруг лица.

У него не было времени проверять, поняла ли его девушка. Вскочив, он подбежал к люку и с ужасом увидел, что засов держится на последнем болте, который вот-вот вылетит.

Схватив мертвое тело темнокожей женщины, он оттащил его к краю крыши и сбросил в огонь – сознательно не с той стороны, где висела Каира.

А потом повернулся, готовый предстать лицом к лицу с Брином Иссой.

16

– Где моя дочь?

Как и предполагал Финнен, Исса дождался, пока ветер развеет дым, и огляделся вокруг. Так же поступили и пятеро его людей, трое из которых были заключены в металлические тела. Шестым был Нирадж, который, вместо того чтобы оглядываться, напряженно смотрел в лицо Финнена, будто в самом деле рассчитывая, что в подобной ситуации тот сумеет подать ему какой-нибудь знак.

Молча взяв Иссу за руку, Финнен подвел его к краю крыши и показал на лежащее внизу тело. С высоты оно походило на брошенную среди пламени куклу.

Исса ошеломленно замер. На его утонченном ухоженном лице застыло недоверчивое выражение.

– Не понимаю, – медленно проговорил он. – Где моя дочь?

– Это и есть ваша дочь. Она перепугалась, попятилась и свалилась с крыши.

Финнен хотел сказать, что она спрыгнула, поскольку это звучало бы куда драматичнее, но в последний момент удержался. Каире не свойственно было впадать в панику, так что и склонностей к самоубийству у нее наверняка не было.

Брин Исса молчал, а Финнен отсчитывал секунды.

Жизнь Каиры зависела от нескольких факторов. Во-первых – от того, поняла ли она команды Финнена и исполнила их. Во-вторых – от того, в какую сторону ветер унесет дым. И наконец в-третьих – доберутся ли до нее искры.

Шестьдесят семь, шестьдесят восемь, шестьдесят девять…

Как долго можно прожить, вися над огнем?

Брин Исса продолжал молчать. Молчали и его люди, даже Нирадж, который должен был как можно скорее увести отсюда отца. А Финнен был слишком напуган и вымотан, чтобы ему могла прийти в голову хоть какая-то идея.

Семьдесят одна, семьдесят две…

Он подумал, что, если они сейчас отсюда не уйдут, он расплачется, бросится Иссе в колени и попросит его спасти Каиру. Ради нее, а также из-за того, что он не мог вынести взгляда черных неподвижных глаз этого человека.

Семьдесят три…

Дими, о котором Финнен почти полностью забыл, вдруг тяжело опустился на колени, а потом сел, закрыл лицо руками и застонал.

– Это кошмар… кошмар…

Все посмотрели на него – Исса и его люди вопросительно, а Финнен испуганно.

– Она была такая красивая… – бормотал Дими. – Такая красивая девушка…

Позже он утверждал, что просто притворялся, но Финнен был уверен, что не до конца. На какое-то время рыжеволосый парень действительно поверил в смерть Каиры.

Так или иначе, его реакция наконец нарушила тишину.

– Идем отсюда, – обратился Нирадж к отцу. – Нам тут больше нечего делать.

Финнен закрыл глаза. Он не рассчитывал, что Брин Исса столь легко сдастся. Если честно – он ожидал вспышки гнева, удара, механических рук, которые волокут его вниз по лестнице Архива…

– Спускайтесь вниз и вытащите ее тело, – вместо этого услышал он. – Оно мне понадобится. А мы возвращаемся домой.

Финнен подошел к Дими и начал его успокаивать, желая таким образом дать понять Иссе, что ему нужно заняться другом, и он с ними не пойдет. Проще говоря, он хотел выиграть время – состояние приятеля нисколько его в данный момент не волновало.

Исса повернулся к обоим, словно размышляя, не заставить ли Финнена пойти с ним – чего тот боялся, зная, что Исса, скорее всего захочет подробно допросить его об обстоятельствах смерти дочери.

«Ты меня найдешь, – подумал он, глядя Иссе в глаза. – Ты богат, у тебя множество верных тебе людей, и наверняка ты сумеешь меня отыскать. Но это потом. А сейчас иди».

Словно услышав его мысли, Брин Исса повернулся и ушел. За ним последовали его люди и Нирадж. Едва они скрылись внутри здания, Финнен подошел к люку и прислушался. До его ушей доносились обрывки разговора (Исса спросил сына, знает ли тот, что его теперь ждет, а Нирадж ответил, что да, знает), а также звуки шагов.

Шаги были важнее всего.

– Идем! – заорал Финнен Дими, как только пришел к выводу, что те миновали девятый этаж. Он прыгнул вниз, не тратя время на спуск по лесенке, но тут же, хоть и с трудом, взял себя в руки. Исса все еще был близко и мог его услышать и вернуться.

Как можно быстрее, но при этом как можно тише, Финнен сбежал по лестнице на девятый этаж, а потом помчался в сторону окна, за которым висела Каира. По крайней мере в ту сторону, где, как ему казалось, это окно находилось.

Прямо, потом направо. И еще раз направо. Он добрался до цели с первого раза, что, учитывая количество коридоров в Архиве, казалось почти чудом.

Девушка висела с закрытыми глазами, без сознания, откинувшись далеко назад. Крылья тянули ее вниз, а волосы… Ее волосы горели.

Бросившись к окну, Финнен открыл его, вскочил на подоконник и, держась за раму, схватил Каиру за плечо и подтянул к себе. Это было только начало – требовалось еще отцепить ремень, которым она пристегнулась к водосточной трубе. И если бы он это сделал, тяжесть ее тела тотчас же увлекла бы его вниз, в пламя.

Проклятье!

И тем не менее, он решил попытаться.

Не раздумывая – ибо на раздумья не было времени – он подтянул девушку еще ближе, так что труба начала трещать, грозя в любое мгновение оторваться от стены. Чувствуя на лице жар от пылающих волос, он крепче обхватил Каиру и потянулся другой рукой к ремню. Дернув, он слегка ослабил ремень, затем дернул еще раз. Наконец пряжка отскочила, а Финнен в последний момент успел снова ухватиться за раму. Вот только девушка с пристегнутыми Крыльями оказалась чересчур тяжелой, и он понял, что втащить ее внутрь ему не удастся.

И не удалось бы, если бы кто-то не схватил его за куртку, с силой рванув назад. Этого вполне хватило. Финнен тяжело рухнул на пол Архива, а вместе с ним и Каира.

Интерлюдия

Таррин

Сразу же после Скачка Таррин спускается на временном лифте в только что отвергнутое прошлое. На нем сетка невидимости, так что даже если бы в нижнем зале кто-то был, тот все равно бы его не увидел.

Пока что зал пуст, и лишь какое-то время спустя в него входят несколько человек.

От возбуждения Таррина охватывает дрожь. Именно их он ждал.

Четверо мужчин и три женщины. Всем им, несомненно, не откажешь в сообразительности, и они полны решимости. Наверняка они подозревали, что во время Скачка останутся позади, и потому ждали не там, где большинство, на Водной площади, но перед Архивом. Ибо именно здесь находятся вещи, которые помогут им прожить дольше.

Лестница не охраняется, так что семерка отчаянных беспрепятственно взбегает на десятый этаж. У бородатого мужчины с собой дозатор с нитроглицерином, с помощью которого он взрывает замок на дверях, за которыми находятся изобретения. Потом вместе со своими сообщниками вбегает в зал, а Таррин незаметно проскальзывает следом.

Невидимый, он наблюдает, как банда бросается на железные клетки, как они разбивают замки и выволакивают в центр зала замысловатые упряжи, механизмы и разноцветные баллоны. Естественно, изобретения Архива, как и все в прошлом, вскоре перестанут работать, но по крайней мере на какое-то время обеспечат своим обладателям перевес. Благодаря изобретениям они смогут быстрее найти еду, а также – если возникнет такая необходимость – украсть ее.

Бородатый мужчина пытается распутать одну из упряжей, но у него слишком трясутся руки, к тому же он явно даже не знает, ни как ее застегнуть, ни для чего служит это устройство. Он подозрительно окидывает взглядом зал – второй мужчина, пришедший сюда с женщиной, держит огненную перчатку, пожалуй, самое простое в использовании изобретение. Благодаря опубликованным недавно в газете иллюстрациям все знают, как оно действует.

Бородач бросается на него и вырывает перчатку из его руки. Женщина пытается защищать своего партнера и получает удар в лицо. Летят красные брызги. Под ее носом появляются и лопаются алые пузыри.

Первая кровь, пролитая в отвергнутом мире.

Таррин запоминает все, что видит.

Часть III

Изобретения Архива

Финнен

Поскольку Скачок забирал почти исключительно взрослых, в Лунаполисе имелось множество сирот. Младшие попадали в приюты, старшие справлялись сами. Организовавшись в банды по полтора десятка человек, они обитали в районе, который когда-то носил название Стеклянные Пески, а теперь именовался попросту Сиротским.

Район этот продолжал жить. В оплетающих здания трубах бурлила вода, поступавшая из горячих подземных источников, а вечером на пустых площадях зажигались газовые фонари. Гигантская машинерия, приведенная в действие в те времена, когда население Лунаполиса составляло пятьдесят с лишним миллионов, все еще действовала, хотя численность людей уменьшалась с каждым Скачком, и в мои времена обитаем был только центр. Расточительство энергии? Наверняка, но никто из нас не стал бы это так называть. Мы были последним (или почти последним) поколением, и с чего бы нас стало волновать возможное исчерпание ресурсов?

Благодаря подобному расточительству у сирот имелись горячая вода и газ на случай, если бы им пришло в голову что-нибудь приготовить, а их жилища каждую ночь освещало мягкое сияние луны, правда, слегка тусклое, так как диски и световоды нужно было периодически чистить, а в Сиротский район автоматы никто не посылал, но детям это не мешало – вечером они шли спать или выходили наружу, где ярко горели желтые фонари.

Прошу прощения? Ах да, вы спрашиваете, почему в жилищах не было газового освещения? Ответ прост – естественно, потому, что этого не желали Предлунные. В этом отношении, как и во многих других, они оказались неумолимы – газовые фонари снаружи, во дворе или в больших залах Архива и университета, а в обычных квартирах только лунный свет или светлячковые лампы, поскольку, по их мнению, лишь два эти источника света могли подчеркнуть красоту интерьеров. Я ведь уже упоминал, что в Лунаполисе искусство всегда имело приоритет над здравым смыслом?

Вернемся в район, где жили сироты.

В каждой квартире оставалась брошенная прежними жильцами обстановка – кровати с мягкими одеялами, столы, стулья, шкафы и шкафчики, а также маленькие переносные печки в форме пузатых рыб, раковин или плодов. Теоретически они должны были служить украшением, но так как климат с каждым годом становился все холоднее, дети использовали их прежде всего как дополнительный источник тепла.

Кроме того, в квартирах можно было найти одежду, игрушки, косметику и даже драгоценности. Ко всему этому сироты относились со свойственной детям небрежностью. Мальчишки дрались за игрушки, чтобы забыть о них через пять минут после победы. Плоские, как доска, девчонки красили губы, надевали декольтированные платья и вставляли в уши тяжелые бриллиантовые серьги. Потом они, хихикая, красовались перед зеркалом, а еще позже бежали играть в грязи, рвали платья и теряли бижутерию.

Все дело в том, что в Лунаполисе всего было в избытке – в избытке еды, которая гнила на Рынке, в то время как в отвергнутых мирах люди умирали от голода, в избытке домов, в которых никто не жил, в избытке вещей, оставленных несчастными, которых забрал Скачок. Большинство этих предметов ничего не стоило – настоящую ценность имели лишь произведения искусства, которые неопытный взгляд с трудом мог отличить от обычной одежды, мебели или украшений. Соответственно, брошенные квартиры оказывались жертвой воров намного реже, чем можно было предполагать.

Естественно, существовали банды, специализировавшиеся на подобных грабежах, но дети умели с ними справляться. Когда кто-то появлялся на их территории, они швырялись камнями, иногда просто для того, чтобы спугнуть вора, а иногда – чтобы заманить его в хитро расставленную ловушку. Чаще всего такой ловушкой становилась замаскированная яма, дно которой покрывал слой битого стекла. Если грабителю везло, он отделывался серьезными ранениями, если нет… что ж, он просто там и оставался.

Отпугивание воров, сражения на палках и камнях, мелкие кражи в центре Лунаполиса, а также катание по лестницам на серебряных подносах – примерно так выглядел перечень наиболее популярных развлечений.

Со временем, хотя это и могло бы показаться странным, до них доходила и учеба.

Чтобы помочь вам понять данный феномен, должен сперва заметить, что сироты вовсе не были предоставлены самим себе. В Сиротском районе существовали обозначенные пункты первой медицинской помощи, а также нечто, что могло бы оптимистично именоваться школами, хотя чаще всего это была просто одна из брошенных квартир, где сидел оплачиваемый городом учитель. Бывали дни, когда несчастному часами приходилось таращиться в стену или разгадывать головоломки, но рано или поздно к нему приходили дети– младшие от скуки и любопытства, старшие прежде всего из страха, зная, что Скачок не щадит взрослых. Чтобы уравновесить дурные гены, имелся лишь один, хотя и ненадежный способ – получить как можно лучшее образование.

Я помню расчеты, в соответствии с которыми примерно сорок процентов сирот переживали свой первый взрослый Скачок.

1

Через месяц и один день после Скачка в Лунаполисе задрожали театры.

Затряслись крючья, крепившие их к поднебесным трактам, дрогнули зубчатые колеса, и могучие валы начали разматывать цепи. С металлическим скрежетом семь сцен опустились вниз, повиснув в семи важнейших местах города – на площадях Водной, Соляной, Медной, Айлена, Жонглеров, Палачей и Крючьев. Помощники в количестве двадцати одного человека – по трое на каждую сцену – устанавливали на них механические фигуры.

Семь телепатов передали речь президента в разумы семи аниматоров, которые привели фигуры в действие. Каждая из них точно подражала речи и движениям лидера – по крайней мере, такие ходили слухи. Мало кто мог это по-настоящему оценить, поскольку занимавший данный пост человек давно уже не появлялся на публике. Поговаривали даже, будто когда-то он остался позади, а Лунаполисом от его имени управляют главы Принципиума и Эквилибриума.

Небо затянули тяжелые клубящиеся тучи, вскоре пошел снег. Финнен пожалел, что не взял из дома куртку потеплее. Он уже чувствовал, как у него леденеют уши, а холодный ветер пронизывает насквозь.

Вокруг зажглись фонари, каждый из которых выхватывал в желтом снопе света миллионы кружащихся снежных хлопьев. Сквозь белую шевелящуюся завесу силуэт президента был едва виден, но голос разносился по всей Медной площади.

– Вчера при попытке совершить убийство был схвачен знаменитый арт-киллер Мирка Мирхей. В соответствии с законом через три дня его личность будет перенесена в механическое тело. Приглашения на казнь можно приобрести у эксперта Омари. Далее в куполе на вершине башни состоится турнир, в котором за главный приз будут бороться…

Список имен был длинным, и Финнен слушал его с растущей тревогой. Президент не упомянул Брина Нираджа, хотя брат Каиры выиграл уже не один турнир и наверняка хотел бы принять участие и в этом.

Что там сказал Брин Исса, спускаясь вместе с сыном с крыши Архива? Он спросил, знает ли парень, что его ждет. А тот ответил, что да.

Финнен почувствовал, как ему становится еще холоднее.

Поскольку Нирадж производил впечатление чертовски уверенного в себе, Финнену попросту не пришло в голову, что брат Каиры может поплатиться за фальшивую смерть девушки. А ведь это было очевидно.

Брин Исса наказал сына за то, что тот не уследил за сестрой и позволил ей погибнуть.

Повернувшись, Финнен спустился по Медной лестнице на площадь Палачей. Карман его отягощала записка, которую он получил традиционным способом, через посыльного. Содержание он знал наизусть, впрочем, там не было ничего особенно сложного:

«Художник, поэт, певец и композитор Кес Финнен приглашен в дом Брина Иссы. В планах – легкий ужин и беседа с хозяином на интересующую обоих тему. Гость может избрать любой день, при условии, что он явится вечерней порой».

Стиль записки выглядел страшно старомодно – раньше Финнен полагал, что таким языком пользуются исключительно герои пьес.

«Беседа с хозяином на интересующую обоих тему».

Финнен не сомневался, что это означает допрос об обстоятельствах смерти Каиры. Он считал, что готов к подобному, но на самом деле вовсе не был в том уверен. Приглашение он получил две недели назад и с тех пор оттягивал визит. В конце концов, Исса не назвал конкретную дату.

Он ожидал очередной записки, на этот раз с предложением поторопиться, а может, даже нескольких механических слуг, которые силой отволокут его к отцу Каиры. К его удивлению, ничего такого не случилось, зато у него возникло ощущение, что за ним с недавнего времени наблюдают. Конечно, он мог ошибаться, но чувство никуда не девалось.

Спустившись на площадь Палачей, он перешел на бег – не слишком быстрый, поскольку на мокрой от снега лестнице легко было поскользнуться. Он бежал, чтобы согреться, а также потому, что тело требовало движения. В последнее время он слишком долго просиживал в своей мастерской, где рисовал и уничтожал скверные картины, писал еще более скверные стихи, а прежде всего объедался высококалорийными деликатесами и размышлял о том, насколько отвратительна жизнь.

По правде говоря, Финнен чувствовал себя так, будто его обманули, хотя он сам толком не знал, кто именно. Хромой мужик из другого мира, которого, несмотря на все свои старания, он так и не сумел отыскать? Каира?

Вся эта история с имитацией смерти девушки являлась началом чего-то большего, некоего сюжета, в котором он, Финнен, мог сыграть одну из главных ролей. Но теперь он неожиданно оказался в роли статиста, что ему крайне не нравилось. В качестве утешения оставался хромой, которого он, правда, еще не нашел, но который пока что оставался его и только его тайной. Другое дело, что удовлетворение, которое приносила ему мысль об обладании тайной, выглядело довольно-таки по-детски.

Запыхавшись, он остановился возле Рынка и уже обычным шагом спустился к дому Иссы. При виде внушительного здания ощутил тревогу, но вместе с ней и прилив адреналина, которого ему в последнее время не хватало. Трубы на стенах изгибались в виде больших, словно пруды, глаз с дисками из отполированного серебра и золота вместо зрачков. Благодаря хитроумному механизму каждые несколько секунд опускались металлические веки, отчего казалось, будто дом шутливо подмигивает прохожим.

Финнен содрогнулся, но вместе с тем пожалел, что не пришел сюда раньше. Ему требовалась именно такая встряска. Возможно, в каком-то смысле этот визит мог помочь ему вновь оказаться на первом плане.

Он немного постоял на снегу, наслаждаясь собственным страхом и волнением и чувствуя, как его распирает от желания действовать. Толкнув ворота, он оказался во владениях Брина Иссы. Дом был в самом деле большим – он тянулся почти на четверть длины лестницы. Финнен обошел его вокруг, глядя на поднимающиеся и опускающиеся веки, и на бегающие по гигантским глазам похожие на пауков автоматы-чистильщики. Он пытался сопоставить то, что помнил по виденному внутри, с тем, что видел теперь снаружи, но у него не слишком это получалось. Моргающее сооружение с множеством пристроек, куполов, башен и башенок выглядело весьма замысловато даже по стандартам Лунаполиса.

В полутора десятках окон на первом этаже горели светлячковые фонарики, второй и третий этажи оставались темны. Зато еще выше, в мансарде, светилось одно окно. Финнен пришел к выводу, что это не светлячок, а свеча или керосиновая лампа.

Очередное подтверждение старомодных наклонностей хозяина?

Он подошел ближе, оставляя черные мокрые следы в белом пуху. Снег уже не шел, зато близилась ночь, так что видимость в любом случае была плохая. Если он собирался хоть что-то сделать, следовало спешить.

Финнен с удивлением понял, что именно этого ему и хочется. Он проверит, что находится в мансардной комнате, и только потом пойдет на встречу с Иссой. Естественно, существовала немалая вероятность, что в ней ничего интересного нет, и Финнен прекрасно об этом знал.

Под самым окном росло старое, лишенное листьев дерево-зиморост. Парень схватился за самую нижнюю ветку и подтянулся. Снег посыпался ему в глаза и за воротник, все тело пробрала дрожь. Вдоль позвоночника стекла струйка ледяной воды.

Он мысленно выругался, но продолжал взбираться наверх.

Сперва у него это получалось с трудом – похоже, он и вправду прибавил в весе за последнюю неделю, но в конце концов ему удалось найти нужный ритм. Выше сучья были тоньше, и двигаться приходилось осторожнее. Штаны уже промокли на коленях, холодная рубашка липла к спине. Подул ветер, дерево задрожало, и Финнен, стиснув зубы, крепче схватился за ветку. Он только раз взглянул вниз, на тени шевелящихся ветвей на фоне белого снега, и больше не повторял этой ошибки. Если бы он сейчас упал, то мог бы свернуть шею.

Глядя прямо перед собой в светлый прямоугольник окна, он сперва увидел только фрагмент шкафа и зеркало. Потом заметил стол, на котором стояла керосиновая лампа, а еще позже – сидящего за столом Брина Иссу. Финнен подобрался еще ближе, хотя ветка уже сгибалась под его тяжестью, но ничего интересного разглядеть не смог. Отец Каиры просто сидел за столом и что-то писал.

Финнен тихо рассмеялся – собственная подозрительность внезапно его позабавила. Однако от хорошего настроения вскоре не осталось и следа, а когда напряжение спало, он вдруг почувствовал, что ему очень холодно.

Пора было возвращаться.

Он начал медленно отползать назад. Ветвь уже не сгибалась под его весом, ветер ослаб, и дерево больше не раскачивалось. Потеряв осторожность, Финнен попытался спуститься ниже и схватился за нечто, казавшееся под пушистым слоем снега вполне надежной опорой, но ветка сломалась, а Финнен, сдавленно вскрикнув, пролетел полметра и застрял на сучьях ниже. На лицо ему снова посыпался снег, на этот раз в большем количестве. Глаза накрыло холодным мокрым саваном, снежные хлопья набились в рот.

Отфыркиваясь, он начал вслепую шарить вокруг руками. Левая соскользнула по обледеневшей коре, и Финнен свалился еще ниже. Обожгло содранную с ладони кожу, что-то вонзилось в ребра, и послышался треск рвущейся материи.

Успев выругаться, он соскользнул еще на полметра и наконец схватился за сук, который выдержал его вес. Он немного повисел, беспомощно болтая ногами, а потом свободной рукой утер глаза и посмотрел вниз. Собственно, с такой высоты уже можно было спрыгнуть, что он и сделал, поплатившись лишь легкой болью в лодыжке.

Наверху послышался звук открываемого окна, а со стороны главного входа в его сторону уже шли двое механических слуг. У одного из них – того, что покрепче и повыше ростом – была оплавлена половина серебристого лица. Уцелевшие черты оставались неподвижными, единственный глаз поблескивал в свете лун.

Финнен представил себе тело незнакомой женщины, которое вытаскивают из пламени, а затем снял куртку, отряхнул снег с нее, а также с ушей и волос, и попытался выглядеть достойно.

2

– Пива, – рискнул Даниэль Панталекис. – Хочу пиццу, салат из кальмаров и кружку пива.

Ничего не произошло. Он все также одиноко торчал в зале, который когда-то очень давно Ивен назвал музеем, хотя, естественно, это уже был не тот же самый зал. Теперь он выглядел намного приличнее, и лишь слой пыли свидетельствовал о том, что здесь достаточно долго не ступала нога человека.

Даниэль не собирался легко сдаваться. Выйдя наружу, он огляделся вокруг. Красное солнце стояло в зените, лужи подернулись льдом от легкого морозца.

Он глубоко вздохнул.

– Я хочу есть, – повторил он на франиспанском, языке своего детства, которым владел лучше всего. – Хочу пиццу, салат и пива.

По длинной черной лестнице к нему съехала юная девушка. Выглядела она довольно неплохо (все тут выглядело довольно неплохо, а движущаяся лестница лишь слегка скрежетала), и если бы не ее ввалившиеся щеки, он решил бы, что она полностью здорова. Девушка полезла в карман и протянула Даниэлю несколько жареных на огне каштанов, сказав при этом нечто, чего он не понял.

– Спасибо, – ответил он, очищая каштаны от скорлупы. Незнакомка напряженно следила за каждым его движением, а когда он клал мякоть в рот, сглатывала слюну.

– А ты хорошенькая, – улыбнулся он ей, проглотив последний кусок. – И у тебя симпатичный задик. Не хочешь немного развлечься? Нет? Как бы тебе объяснить…

Как и большинство людей с торговой смекалкой, он обладал способностями к языкам, умея торговаться на нескольких и зная немало непристойных слов еще на полутора десятках. Вот только тут от этого не было никакого толку.

– Ладно, неважно, – собственно, девушка все равно была не в его вкусе. – Еще раз спасибо, хотя я все же предпочел бы пиццу. А теперь проваливай. Кыш.

Последние слова он подкрепил энергичным взмахом руки. Незнакомка не спеша удалилась, оглядываясь назад. В ее глазах читался голод и нечто еще, будто… удивление.

«Работает, – подумал Панталекис. – Может, не совсем так, как бы мне хотелось, но работает».

Он уже успел сообразить, что в этом мире ему постоянно везет. Правда, в самом начале он сломал ногу, но ведь мог и погибнуть. Потом становилось все лучше. Он вспомнил, как лежал в бреду, прося о дожде, а когда хлынул ливень, ветер сдувал струи воды в его сторону, чтобы он мог напиться. Потом появилась Саримель, которая кормила его, скорее всего, недоедая при этом сама.

Панталекис понимал, что, если бы не забота о нем, та женщина могла бы прожить и дольше. Тогда это его еще удивляло и отчасти пугало. Он привык, что ему везет – на Новых Землях тоже случалось, что кто-то вытаскивал его из очередного переплета, просто так, ни за что, – но все же не настолько.

Потом начало случаться нечто еще более удивительное. Когда ему было холодно, он нашел труп, одетый в теплое пальто. Когда ему хотелось есть, люди угощали его едой, хотя часто, похоже, сами не знали, зачем это делают. Сперва Панталекис думал, что все здесь по своей природе любезны и альтруистичны, но изменил свое мнение, увидев группу мужчин, которые забили женщину, чтобы содрать с нее что-то наподобие серебристой кольчуги.

В конце концов он перестал удивляться и беспокоиться. Похоже, по какой-то странной причине этот мир старался ему помочь, облегчая ему жизнь, хотя при этом губил всех остальных.

Ладно, это Панталекис вполне мог воспринять. Его козырем всегда была своеобразная простота взглядов. Он исходил из предположения, что если некто дает тебе ключ от сейфа, то следует его брать, а не размышлять, зачем этот некто так поступает. По такому же принципу он воспринял необычную реальность, в которой оказался. Он уже знал, что на самом деле этих реальностей больше одной, но его это особо не волновало. Важно было лишь то, что позволяло ему выжить, а в дальнейшем, возможно, извлечь из всего этого еще какую-нибудь пользу.

Присев на скамейку, он достал из кармана пачку частично исписанных листов и похожий на карандаш грифель.

«Похоже, – начал писать он, – о базовых потребностях я могу не беспокоиться. Я получаю еду, когда в ней нуждаюсь, нахожу брошенный, но все еще теплый дом, когда хочу спать, а прежде всего – такое впечатление, что мне ничего не угрожает. Я видел здесь множество умирающих или уже мертвых людей – они гибнут от руки других, от странных несчастных случаев, от мелких ран или болезней, от которых на Новых Землях вылечили бы за несколько часов. Однако со мной самим ничего не случилось с тех пор, как я покинул дом Саримель, за что следует благодарить Бога (если таковой существует)».

Он послюнил кончик грифеля и задумался.

«Вряд ли, впрочем, мне стоит настраиваться на то, что я неуязвим. Моя все еще негнущаяся нога напоминает, что следует соблюдать минимум осторожности.

Самое важное – найти кого-нибудь, с кем я мог бы найти взаимопонимание. Наверняка при желании я мог бы выучить местный язык, но мне не хватит для этого терпения, к тому же язык этот производит впечатление достаточно сложного, а мне, чтобы объяснить, кто я такой, требуется знать значительно больше полутора десятков основных слов.

Возможно, у них есть какие-то другие методы обучения. Может, что-то вроде наших мнемокассет? Вряд ли людям, которые умеют путешествовать во времени, приходится зубрить слова?

Те ниши, про которые Ивен говорил, что понятия не имеет, для чего они служат – как раз нечто похожее на машины времени. Сперва я слегка их боялся, одна придавила мне ногу, но потом я привык и научился ими пользоваться. Все просто – достаточно войти внутрь и подумать о чем-то связанном с миром, в который хочешь попасть. Сойдет что угодно – гниющий у входа труп, царапина на одной из колонн, воспоминание о светловолосой девушке с каштанами.

Я насчитал уже шесть разных миров в разной степени распада, хотя, вероятно, их намного больше. Чтобы открыть для себя новые миры, я думаю о чем-то совершенно случайном, а потом, стоит мне в них оказаться, возвращение уже не представляет проблемы.

Чаще всего, естественно, я думаю о чем-то позитивном, вроде свежей жратвы, молодых женщин и мягких постелей, но пока что даже лучший из миров, куда мне удалось попасть, обладает неким изъяном. Все чаще я ловлю себя на мысли, что, возможно, здесь вообще не существует нормального мира, где процесс гниения и распада шел бы с обычной скоростью.

И это предположение чертовски меня пугает.

В некоторых мирах вообще больше нет людей, но временами я все равно туда спускаюсь, чтобы поискать драгоценности. Боже (если ты существуешь), здесь столько золота, серебра и дорогих камней, что можно было бы купить за них целую планету! Стены во многих жилищах покрыты золотом или серебром, в некоторых мне доводилось видеть мозаики из драгоценных камней. Сперва мне хотелось все это сдирать, но на самом деле незачем – здесь хватает и обычных украшений, тяжелых ожерелий, диадем, цепей и одному дьяволу известно чего еще. Я во всем этом не разбираюсь, но знаю, что когда вернусь домой, получу за это кучу денег.

И все это существует во множестве версий, как и сам город. В смысле – если ты нашел ожерелье в одном мире, то в другом можешь найти в том же месте такое же (то же?) ожерелье, только, к примеру, покрывшееся более толстым слоем пыли. К счастью, золото и драгоценные камни не портятся, так что их можно искать даже в самых разрушившихся мирах. Собственно, я даже предпочитаю искать именно там, поскольку точно уверен, что не явится хозяин и не даст мне в морду.

В одном из миров (там, где у входа в «музей» лежит труп), я устроил тайник. У меня уже столько всего, что я даже не знаю, как все это с собой заберу.

Заодно я ищу и людей, с которыми можно было бы пообщаться. Возможно, мой метод не особо изобретателен – я просто брожу тут и там, пытаясь заговорить с теми, кто вообще еще способен разговаривать.

Ну и ладно. Ивен закончил три факультета – и что с того? Я не настолько умен, зато мне везет.

Того, кто мне поможет, наверняка придется ждать дольше, чем еды, но я знаю, что рано или поздно кто-то такой найдется».

3

– Рад, что ты в конце концов принял мое приглашение, хотя не ожидал, что у тебя возникнет желание войти через окно, – встретил Финнена в дверях дома Брин Исса. – Входи. Прежде чем мы сядем ужинать, я покажу тебе то, что ты так хотел увидеть.

Финнен подавил желание объясниться, хотя это было непросто. Во взгляде улыбающегося Иссы было нечто, заставлявшее подозревать, что он уже обо всем знает, и лучше признаться заранее.

А может… может, он и в самом деле знал. Если отец Каиры столь часто проходил геномодификации, он вполне мог стать телепатом.

У Финнена подкосились колени, он ощутил, как его бросило в удушливый жар. Правда, он знал, что телепатический талант не сочетается ни с каким другим – телепаты платили за свой дар значительным снижением интеллекта, а Исса идиотом явно не был. И все же Финнен на всякий случай решил вести себя осторожнее. В конце концов, с тех времен, когда он интересовался данной проблемой, что-то могло измениться.

Пройдя по нескольким извилистым коридорам, каждый из которых был уже и темнее предыдущего, Финнен снова заблудился. Все это время он старался думать о чем угодно, только не о Каире (Каире, висящей на крыльях над огнем, Каире с горящими волосами, наконец, о Каире с Дими, которой уже ничто не угрожало).

Он думал о наполовину оплавленном серебристом лице с единственным глазом, блестевшим в лунном свете, а также, сам не зная почему, о запертых в клетках миниатюрных механоидах, оживляемых личностями настоящих зверей.

А потом, пройдя еще несколько коридоров, он подумал, что в этом доме столько разных зал и комнат, что отец Каиры мог бы отвести его в одну из них и там убить, а слуги нашли бы тело только во время генеральной уборки. Подобной шуткой он пытался поправить себе настроение, но она вовсе не показалась ему смешной.

– Сюда, – Исса распахнул двери, и Финнен, чувствуя, как его душа уходит в пятки, перешагнул порог.

Он оказался в узком темном помещении, но мгновение спустя Исса хлопнул в ладоши, и под потолком зажглись светлячковые лампочки. Свет их упал на кровать и лежащую на ней фигуру.

Брин Нирадж. Голый, пристегнутый ремнями, обхватывавшими лодыжки и запястья. Ему был введен катетер, а из носа торчала тонкая трубочка желудочного зонда, сквозь которую сочились питательные жидкости. Рядом тихо гудел дозатор. Нирадж неровно дышал, и ему снились сны. Мышцы его лица слегка подрагивали, под закрытыми веками двигались глазные яблоки.

– Подойди ближе, – предложил Исса.

Финнен нервно сглотнул. Ладони его были скользкими от пота. Когда он подошел, лампочки последовали за ним и спорхнули с потолка, лучше освещая то, к чему он хотел приглядеться внимательнее.

Голову Нираджа.

До этого Финнен видел только лицо ниже глаз, но теперь стал виден также выбритый череп с воткнутым в него десятком игл. Кожа вокруг них была смазана красным антисептическим средством, отчего казалось, будто из ран все еще сочится кровь.

– Зачем это? – прошептал он.

Его бросало то в жар, то в холод. «Как бы я сам выглядел на его месте?» – не переставая, мысленно повторял он, хотя слова полностью утратили всякий смысл. Представить себя в подобной ситуации – это… это было уже попросту чересчур. Все существо Финнена, казалось, сжалось в комок от охватившего его ужаса.

– Таким образом я могу раздражать его мозг, – ответил Исса. – Боль, страх, голод или отчаяние – все это я могу вызвать, не будя его. А он…

– Видит сны, – закончил Финнен.

– Да, сны, – отец Каиры мягко улыбнулся, затем схватил одну из игл и повернул ее. По лицу Нираджа пробежала судорога. Парень застонал и дернулся, из уголка левого глаза потекли слезы. – Судя по всему, ему снится что-то не слишком приятное, – Исса погладил сына по щеке.

– И это в наказание за то, что погибла Каира? Это… это… – Финнен тщетно искал подходящее слово. Ему казалось, что ни одно из них не сможет передать его чувства. – Не по-людски, – наконец сказал он. – Он не виноват в смерти Каиры.

Исса покачал головой.

– Именно что виноват. Он прекрасно знал, что несет ответственность за сестру.

– Вы знаете, что он сам до этого пытался ее убить?

– Знаю.

Финнен ощущал растущую злость на Иссу, который, правда, пока что не сказал: «Тебе не понять», но, несомненно, именно так и думал.

– И что? Ничего? Все нормально?

Исса кивнул.

– Чтобы достичь определенных результатов, порой требуется некоторая жестокость. Впрочем, – добавил он с едва заметной улыбкой, – не думаю, что Нирадж особо старался. Каира была склонна многое драматизировать.

«Была». Финнен отметил, что Исса с легкостью употребил прошедшее время. Похоже, он и в самом деле верил в смерть дочери.

Финнен облегченно вздохнул, почувствовав растущую уверенность в себе.

– А если бы Каира тогда погибла?

Исса молчал, а когда светлячковые лампочки повисли рядом с его лицом, Финнен присмотрелся к нему внимательнее. Отец Каиры старался держать себя в форме, но явно похудел с тех пор, как они виделись в последний раз. Щеки его ввалились, под глазами виднелись тени. Финнен еще больше уверился, что Брин Исса считает дочь мертвой.

«Теперь он скажет: „Тебе не понять“», – подумал он.

– Тебе не понять, – сказал Исса, и Финнен едва не рассмеялся, хотя еще мгновение назад со злостью ожидал этих слов. Иллюзий он не питал, зная, что его реакция – лишь попытка подавить страх, и приказал самому себе удвоить осторожность. Может, Исса и похудел, но оставался опасным противником. Если Финнен чем-то себя выдаст… А собственно, что тогда?

Стараясь не думать о Каире (которая была с Дими, и ей ничто не угрожало), он сосредоточился на картине, которую собирался нарисовать, на проблеме, какими красками передать цвет пламени, а какими – лежащую среди него фигуру, похожую с высоты на поломанную куклу.

– Я вот думаю, – отец с нежностью взглянул на спящего сына, – не разбудить ли его по случаю турнира? Пожалуй, так и сделаю. Полагаю, две недели кошмаров – вполне достаточное наказание.

4

Финнен, Исса и его дочь Нура ужинали в большом зале с высоким потолком. Светлячковые лампочки в треножниках изображали пламя, свет которого отражался в стенной мозаике с изображениями гибких девушек, совершавших очередные па некоего давно забытого танца.

Холодно блестела крышка стола из свежеотполированной древесины зимороста, которую в первое мгновение можно было принять за большую глыбу серого льда. Дальше, где зал расширялся в форме дуги, стояла стеклянная пирамида, освещенная маленьким искусственным солнцем. В ней росли цветы, настоящие, большие и бархатистые – розы, орхидеи и красные как кровь тюльпаны. Финнен долго на них таращился, прежде чем сесть за стол.

Механические слуги принесли первые блюда. Еда была несомненно великолепная, хотя Финнен не мог этого оценить. Куски голубятины разбухали у него во рту, салат из водорослей на вкус напоминал жеваную веревку. Даже крошечные пирожные, каждое из которых было настоящим произведением искусства, он запихивал в себя с трудом. Он старался есть как можно меньше, одновременно создавая впечатление, будто с удовольствием уплетает за обе щеки. У него болели мышцы лица от улыбок, и он дрожал от холода, поскольку теплый свет горевших в треножниках огней был лишь иллюзией.

Нура, в накидке из настоящей шерсти, кокетливо поглядывала на Финнена, подмигивала и проводила кончиком языка по губам. Исса нахваливал кушанья, подливал гостю вина, посылал слуг то за тем, то за другим. Финнен старался многозначительно улыбаться Нуре и демонстрировать уважение хозяину, внимательно наблюдая за последним, что было довольно непросто, и он был только рад, что Исса упомянул о Каире лишь за десертом. До этого Финнен успел установить молчаливый, но вполне прочный контакт с Нурой, а также удивился, каким чудом хозяину удается выглядеть столь молодо. Иногда, особенно в мерцающем свете треножников, Исса казался почти ровесником Финнена. К тому же порой вел себя совершенно по-детски – к примеру, когда слуга высокомерно заявил, что к десерту не подобает пить крепкое вино, хозяин показал ему за спиной язык, а потом налил гостю еще бокал и подмигнул, будто оба участвовали в некоей шалости.

Финнена это основательно сбивало с толку. Не далее чем полтора часа назад он был свидетелем того, как тот же самый человек измывался над собственным сыном, и теперь оба этих образа никак не сходились воедино – Исса, осторожно поворачивающий металлическую иглу в черепе Нираджа, и Исса, показывающий язык слуге. Финнен подумал, что либо отец Каиры в самом деле обладает детским чувством юмора, как порой бывает у жестоких по своей природе людей, либо… либо ведет себя так специально, может, именно затем, чтобы вывести собеседника из равновесия. Но сделать какой-либо вывод Финнен так и не решился.

После десерта Нура поблагодарила и вышла из-за стола, а Исса пригласил гостя к себе в кабинет – то же самое помещение, которое Финнен видел снаружи, сидя на ветке. На этот раз хозяин дома зажег не керосиновую лампу, но светлячков, которые повисли над застекленным шкафом, выхватывая из темноты похожие на пуговки птичьи глаза. Финнен не удержался от восхищенного возгласа, хотя искусством таксидермии никогда не увлекался. Засветился изнутри большой глобус – континенты желтым и красным, океаны голубым. Отблески света упали на серебристые детали астролябии, водяные часы и наполовину собранную голову механоида.

В большом зеркале отражалась вторая комната, столь же тихая, мрачная и старомодная. Финнен подумал о приходившей сюда в детстве Каире, которая наверняка страшно робела и терялась.

Исса показал гостю на кресло, а сам сел в другое.

– Расскажи, пожалуйста, как умерла моя дочь.

Финнен рассказал, стараясь держаться как можно ближе к истине и ничего не сочинять – он знал, что ложь чаще всего раскрывается именно вследствие чересчур буйного воображения. В его устах случившееся выглядело просто и вместе с тем трагично. Парень случайно знакомится с девушкой. Какое-то время спустя она просит его об услуге, а он соглашается, поскольку девушка уже успела ему понравиться. Она набирает на Рынке еды, а он ждет ее в прошлом, где они смогут накормить голодающих. Сперва, однако, девушке хочется взглянуть на город сверху, с крыши Архива. Они поднимаются туда вместе – девушка, парень, а также друг парня, у которого мягкое, как воск, сердце, и который тоже хочет помогать несчастным. Лунаполис горит, повсюду полно дыма. Девушка хочет спуститься и вдруг слышит голос отца, который кричит ей, чтобы она немедленно возвращалась. Ошеломленная и перепуганная, она отступает на несколько шагов. Дым сгущается. Отец кричит еще громче. Девушка делает еще шаг и падает прямо в пламя. Конец. Печальная эпитафия для Брин Каиры, которая провинилась лишь тем, что когда пережила Скачок, ее начало мучить чувство вины, и ей хотелось сделать хоть что-то для тех, кому не повезло.

Он странно себя чувствовал, говоря о ней в прошедшем времени. Говорят, будто если актер играет на сцене умирающего, это может принести ему несчастье.

Финнен понимал, что в его рассказе есть пара дыр – к примеру, из него никак не следовало, кто и зачем запер ведущий на крышу люк. У него имелось наготове более или менее правдоподобное объяснение, но он предпочел пока промолчать, чтобы не вызывать лишних подозрений.

Он ждал, когда хозяин начнет его расспрашивать.

– Я дал своей дочери двести суримов, – медленно и задумчиво проговорил Исса. – Ты случайно не знаешь, что с ними стало?

Чтоб его Скачок пожрал! Этого Финнен не предвидел. Естественно, Каира взяла эти деньги с собой – на ее месте любой здравомыслящий человек поступил бы так же. Если она держала их в закрытом кармане юбки, то с ними ничего не случилось – в худшем случае кошелек опалило огнем.

Этого он сказать Иссе не мог. Ему не следовало об этом даже думать.

– Понятия не имею – может, остались дома?

– Я тщательно обыскал ее комнату, – ответил Исса, – и не нашел ни одной монеты. Ты похож на парня с воображением – скажи, что Каира могла бы сделать с двумястами суримами?

У Финнена возникло искушение что-нибудь выдумать, к чему его явно пытались склонить, но он ему не поддался, хотя и с трудом.

«Не сочиняй», – напомнил он сам себе.

– По моему мнению – она оставила их дома, в каком-нибудь известном только ей тайнике, – он посмотрел Иссе в глаза. – Зачем бы ей брать их с собой в прошлое? Беднягам, оставшимся позади, суримы ни к чему.

Несколько мгновений они мерились взглядами, и Исса отвернулся первым. Финнену хотелось верить, что это свидетельствует о его победе. Хотелось, но он не верил. Теперь он уже не сомневался, что отец Каиры что-то подозревает – точно так же, как еще недавно не сомневался, что Исса смирился со смертью дочери.

Осознав это, Финнен мысленно выругался и торжественно пообещал себе ничего больше не предполагать заранее. Похоже, талант сбивать собеседников с толку, которым обладал Исса, проявлялся также и в том, что эти самые собеседники то и дело меняли свое мнение. А ведь отец Каиры ничего особенного не делал, просто время от времени пристально смотрел на Финнена – но этого вполне хватало.

– Почему ты решил помочь моей дочери?

Он облегченно вздохнул. По крайней мере, этого вопроса он ждал.

– Почему бы и нет? Каира любезно попросила меня помочь в том, что показалось мне благородным поступком, а мне как раз особо нечем было заняться.

Это был хороший ответ, который не выставлял его ни праведным альтруистом, ни закоренелым циником. Ни одна из этих ролей Финнену бы не подошла.

– То есть ты считаешь, что моя дочь поступила справедливо?

– Желая раздать голодающим еду? Да, конечно.

– Однако, – слегка улыбнулся Исса, – большинство людей считают, что оставшимся позади помогать не следует. Говорят, что они на самом деле умирают уже в момент Скачка, и именно так – как умерших – их нужно воспринимать. Если кто-то дает им еду или пытается лечить, это лишь продлевает их агонию. Ведь им же все равно ничем не помочь, верно? Что бы мы ни делали, они так или иначе обречены на смерть. – Финнен кивнул. Разговор сворачивал в странное русло. – Так почему же ты хотел их накормить?

– Потому что… – Финнен поколебался. Возможно, это была ловушка, но отвечать все равно было что-то нужно, и он решил сказать честно. – Потому что иногда не бывает хорошего выхода, только плохой, а вернее, одинаково хороший и плохой. И тогда, что бы ты ни выбрал, все равно будешь чувствовать себя виноватым.

– Ты что, релятивист? – рассмеялся Исса, наклоняясь вперед. Он снова выглядел словно развеселившийся ребенок. – Так я думал. У тебя никогда не возникали мысли о Пробуждении?

– О Пробуждении? – переспросил Финнен, все больше удивляясь. Если этот разговор ставил своей целью проверку его версии смерти Каиры, то он понятия не имел, каким образом.

– Ага. Как думаешь, чем станет Пробуждение?

– Никто, кроме Предлунных, этого не знает. Якобы это нечто столь чудесное, что мы не можем его себе даже вообразить.

– И ты хотел бы его достичь?

Он машинально хотел кивнуть – в конце концов, этого хотели все. Это была цель, к которой стремилось все общество. И тем не менее в последний момент он поколебался.

– Я… не уверен. Предлунные утверждают, что когда те, кто будет избран, увидят, что их ждет, они больше не пожелают ничего другого, и что все их мечты тогда утратят какое-либо значение. А я думаю, что это предполагает… не знаю, как назвать? Стирание личности избранного человека? В конце концов, я, Финнен, мечтаю о чем-то простом, возможно, мелком по сравнению с мощью Пробуждения, но это мои мечты. Если их у меня не будет, то в какой степени я перестану быть собой? Не знаю, готов ли я к такому.

Исса радостно оскалился.

– Ну вот, пожалуйста – передо мной человек, который подрывает сам смысл существования нашего общества. Ты мне нравишься, парень.

– Я ничего такого не говорил, – возразил Финнен.

– Как это? Во время каждого Скачка остается позади множество граждан, которые умирают в прошлом, а мы на это соглашаемся, поскольку знаем, что лишь путем жестокого отбора горстка избранников сможет достичь невероятного счастья. Но если существуют люди, которые такого счастья вовсе не желают, все это лишено смысла. Скажи мне – считаешь ли ты, что Предлунные, вынуждая нас постоянно совершенствоваться, поступают несправедливо?

«Это неважно, – хотел ответить Финнен. – Так уж заведено, и мы ничего не можем поделать. Насколько несправедливо то, что в Лунаполисе часто идет снег, а температура падает ниже нуля?»

Хороший ответ, хотя, возможно, чересчур высокопарный.

А потом Финнен вспомнил свою мать, умершую столь молодой, что он даже не помнил ее лица, и брата, с которым жил в сиротском районе. Он тоже умер молодым, как и Алика, четверо его друзей и множество других людей.

– Да, – сказал он. – Я считаю, что Предлунные – несправедливые, гнусные и жестокие сволочи.

5

Все вокруг было окутано туманом. Густые клубы наползали на лестницы, овладевали площадями, не давали пробиться свету фонарей. Финнен вытянул перед собой руку, и его пальцы утонули в серебристой мгле. Волосы намокли, щеки и лоб облепило холодной влагой. Он шел осторожно, доверяя своему знанию города. Прямо перед ним возникли ворота Зимнего сада – значит, теперь нужно свернуть налево.

Он свернул.

Город был тих, словно погруженный в глубокий сон. Финнен слышал громкий звук собственных шагов, и что-то еще – возможно, эхо. Хотя вовсе не обязательно – для эха звук казался слишком металлическим, словно от ударов железных ног о ступени.

Финнен остановился. Металлический звук повторился еще дважды, после чего смолк. Тот, кто за ним шел, сообразил, что парень перестал двигаться.

Скорее всего, это был кто-то из механических слуг Брина Иссы.

Финнен ускорил шаг. Заблудиться он не боялся – в худшем случае ему грозила опасность поскользнуться на слегка замерзшей снежной каше на ступенях.

Механоиды были очередным парадоксом Лунаполиса.

Душеинженеры в башне арт-преступников действовали полностью легально, создавая людей с талантами взломщиков, тайных убийц или мошенников. И пока люди эти были детьми, никто их не трогал. Но когда они становились достаточно взрослыми, чтобы впервые воспользоваться своими способностями, их начинала преследовать полиция. Пойманных приговаривали к переносу личности в механическое тело. Неудачливый вор или убийца все равно остался бы позади, так что лучше уж пусть послужит обществу.

Естественно, самую большую проблему представляли не неудачливые преступники, но самые способные, терроризировавшие город. В Лунаполисе большинство влиятельных персон жили в постоянном страхе, а богачи, тратившие половину своего состояния на охрану, вовсе не были редкостью. Несмотря на это, Финнен еще ни разу не слышал мнения, что башню арт-преступников следует попросту ликвидировать. Достаточно было того, что Предлунные воспринимали преступность как один из видов искусства, благодаря которому можно достичь Пробуждения.

Финнен невольно подумал о том, чем раньше занимался механоид, который за ним шел. При мысли, что за спиной его может оказаться тайный убийца, пусть даже не слишком талантливый, его пробрала дрожь.

Возле университетской лестницы стояли башни трех разных корпораций. Когда он проходил мимо резиденции калек, молочная тишина шепотом уговаривала его, чтобы он позволил выколоть себе глаза. Предложений того, что можно получить взамен, он дожидаться не стал.

«Взгляд как у сокола? – снова послышался назойливый голос. – Нюх как у собаки? Острый слух как у кота? У нас за небольшую цену ты можешь добавить своей личности звериные черты. Черпай вдохновение из мира природы! Предлунные…»

И дальше, снова в молочной тишине:

«Динамически меняющаяся шизофреническая личность дает больше всего шансов во время Скачка! Обезумей вместе с нами на тот единственный миг…»

Финнен снова ускорил шаг. Где-то в стороне, слева, послышался скрежет. Механоид приближался слишком быстро, несмотря на плохую видимость. Финнен благоразумно уступил ему дорогу, распластавшись на стене университета.

Из тумана появилась морда гигантской собаки. Глаза голубовато блеснули, могучая лапа ударила по ступени. Механоид пошатнулся и сбавил скорость. Теперь он двигался странными зигзагами, по всей ширине лестницы, иногда останавливаясь и семеня на месте. В прозрачном пузыре кабины сонно клевал носом аниматор.

Мысленно выругавшись, Финнен наклонился, подобрал камешек и швырнул им в стекло, чтобы разбудить заспавшегося аниматора. Тот поднял голову, ошеломленно огляделся и потер глаза. Серебристая собака двинулась по прямой.

Пользуясь тем, что его заглушали скрежещущие шаги механизма, парень вскочил на извивавшуюся вокруг университетской башни узкую лестницу из металлических плит. Он мог бы привести ее в движение, но выдал бы этим свое присутствие, и потому просто неслышно шел, пригнувшись, чтобы его не было видно над поручнями. Кто знает, насколько острым было зрение тех, кто шел за ним следом?

На высоте третьего этажа он решил, что можно выпрямиться.

Четвертый этаж, пятый. От хождения по кругу начала кружиться голова. На шестом этаже он остановился и немного подождал, проверяя, продолжает ли механоид следовать за ним.

В тишине слышалось лишь его собственное беспокойное дыхание.

Наконец он поднялся выше уровня тумана. Внизу простирался спящий под слоями холодной белизны город. Финнен пригладил мокрые от пота волосы; в лицо ему ударил более резкий на этой высоте порыв ветра. Застегнув куртку доверху, он сунул руки в карманы. Над ним горели звезды и ярко светили две луны; третью заслоняла черная туча с неровными, подсвеченными розовым краями.

Внизу остался человек, наделенный нечеловеческой неуязвимостью машины, слуга, заключенный в металлическом теле вместе с еще несколькими личностями. В наказание его лишили шанса достичь Пробуждения, но теперь ему не нужно было больше участвовать в смертельной гонке за совершенством – он мог не бояться Скачков, зная, что переживет каждый из них, кроме последнего. Учитывая, сколько жителей Лунаполиса окажутся отвергнуты до того, выглядело это не так уж плохо.

Мысль эта обрушилась на Финнена словно неожиданный удар. Прежде ему никогда не приходило в голову, что судьбе механоидов можно в чем-то позавидовать. Он с легкостью мог представить кого-то, кто преднамеренно попадается на преступлении лишь затем, чтобы обменять ничтожный шанс Пробуждения на долгую, относительно спокойную жизнь металлического слуги. Странно, что он никогда о ком-то таком не слышал.

А может, такие люди существовали, просто официально о них не упоминалось? После сегодняшнего разговора с Иссой до Финнена начало кое-что доходить.

«Передо мной человек, который подрывает сам смысл существования нашего общества», – сказал отец Каиры, и Финнен не знал, говорит ли тот с иронией или с восхищением. Он предпочитал верить во второе. Ему всегда хотелось прослыть непокорной душой, но пока что у него не особо это получалось.

Опасная мысль. Вряд ли своими словами Исса хотел доставить Финнену удовольствие.

Из задумчивости его вырвал звук вращающихся на крышах расположенных ниже зданий дисков – протяжный и вибрирующий, будто жужжание огромных насекомых, оказавшихся в плену тумана. Диски сходили с ума, когда не могли нацелиться в сторону лун.

Взобравшись на самый верх, Финнен перешел на мост, соединявший университетскую башню с другими. Мост был широкий – на нем с легкостью могли разминуться двое, идущие друг другу навстречу. По обеим сторонам тянулись перила, на которые можно было удобно облокотиться, любуясь видом с высоты птичьего полета.

Финнен не собирался любоваться видами. Миновав развилку над площадью Палачей, он свернул в сторону Купола. По поднебесным дорогам часто путешествовали в паланкинах богачи, сокращавшие таким образом путь, но в это время суток здесь было безлюдно. Финнен ускорил шаг. Холодный ветер свистел в ушах, щеки заледенели. Он уже опаздывал.

С противоположной стороны к нему приближалась чья-то стройная высокая фигура. Она не шла по мосту, а ступала по перилам – не слишком быстро, но и не слишком медленно, широко расставив руки. Ее волосы цвета смешанного с молоком серебра походили на заблудившийся на этой высоте сгусток тумана.

– Каира, – прошептал Финнен, чувствуя, как замирает в груди сердце. Ему вдруг стало страшно, что, если он вздохнет чуть громче, она упадет.

Девушка спрыгнула на мост.

– Что ты вытворяешь? – раздраженно бросил он, злясь на нее за то, что она его напугала, и на самого себя за то, что поддался страху.

– Перила достаточно широкие, – спокойно ответила она. – Если бы они висели в двух локтях над землей, любой бы без труда по ним прошел.

– Но они не висят в двух локтях над землей. Ты могла свалиться.

Каира тряхнула головой. После поверхностной геномодификации цвет ее волос изменился на белый, а кожи – почти на черный, так что девушка теперь выглядела будто фотографический негатив. Она похудела, пролежав две недели в лихорадке, а лицо ее утратило округлую форму. Приглядевшись внимательнее, Финнен заметил на щеках Каиры свежие шрамы после операции по спиливанию скуловых костей. Даже одета она была иначе – в длинное цветастое платье и короткую накидку, менявшую окраску в зависимости от освещения. Так одевались бедные девушки, полные решимости обратить на себя хоть чье-то внимание, но на Каире этот костюм смотрелся неуместно. Вид ее был полностью серьезен, без следа кокетства или эксцентричного поведения, отчего она напоминала выросшую девочку, которую кто-то одел в платье матери. Точно так же не подходил столь серьезный вид тому, кто только что прогуливался по перилам на высоте в полтора десятка этажей. Зачем? Ради забавы?

В мыслях Финнена возник образ Иссы, который сперва мучил собственного сына, а потом, уже за столом, показал язык слуге. И эта ассоциация ему не понравилась.

– У меня хорошее чувство равновесия, – сказала Каира. – И мне это было нужно.

– Зачем?

– После пожара я начала бояться высоты и подумала, что если сейчас не сумею себя перебороть, то никогда уже этого не сделаю. Хочешь попробовать? Это легко, достаточно лишь забыть, как высоко находятся перила.

– Нет, спасибо, – он поморщился. – Я и так знаю, что к чему. Ты симпатичная девушка и красуешься передо мной, соответственно, я должен начать красоваться перед тобой и попытаться тебя превзойти. Вот только для этого мне, пожалуй, пришлось бы прыгнуть с этих перил головой вниз, а на это у меня нет ни малейшего желания. Так что я торжественно заявляю, что перестаю стыдиться собственной трусости.

Каира рассмеялась, и Финнен подумал, что чувство юмора у нее все-таки есть. Естественно, сказанное им было не вполне правдой. Ему очень хотелось забраться на перила, ощутить головокружение, дрожь в коленях и комок в желудке, а потом преодолеть все это и пройти вдоль моста. Ему было стыдно, что он струсил, но теперь оказалось слишком поздно.

– За тобой кто-нибудь шел?

– Пытался, но я от него оторвался, – с легкой гордостью ответил Финнен. – Думаю, это был человек твоего отца.

– Отец не верит в мою смерть?

– Не знаю, – после встречи с Иссой в его голове все еще царила сумятица.

– Значит, не верит, – она стиснула пальцами перила.

– Даже если он что-то подозревает, тебе ничего не грозит. Дими перебрался на другую квартиру, а если Исса про него спросит, скажу, что после пожара мы больше не общались.

– Пока не спрашивал?

– Нет.

«Что может означать, – мысленно добавил он, – как то, что Исса – обычный, охваченный горем отец, так и то, что он пытается усыпить мою бдительность».

Финнен тряхнул головой. Уже одно то, что он вообще рассматривал второй вариант, свидетельствовало, что Исса наверняка не просто убит горем.

– Он пригласил меня на турнир, – несколько неуклюже продолжал он. – Купил самые лучше места, и хочет, чтобы я его сопровождал…

Каира взглянула на него. Во взгляде ее не было ни удивления, ни даже страха – лишь напряженная сосредоточенность, словно у кого-то, кто смотрит на пламя, размышляя, как вытащить из него булавку.

– Он тебя околдовал? – осторожно вполголоса спросила она.

– Он меня… ты о чем?

– Мой отец может быть приятным человеком, если захочет. А в его богатстве и положении есть свое очарование.

Финнен покраснел.

– В чем ты меня подозреваешь? Мне пришлось согласиться, поскольку так поступил бы на моем месте каждый, а особенно тот, кто не может себе позволить подобные развлечения.

Он замолчал, осознав, что снова не говорит всю правду – и на этот раз речь шла уже о чем-то посерьезнее. Финнен боялся, что Каира все поймет, но она лишь медленно кивнула. Взгляд ее оставался по-прежнему бдительным.

– Когда начинаешь работать в Архиве? – сменил он тему.

– Послезавтра. У меня уже есть поддельные документы. Имя я оставила то же – оно достаточно популярно, да и глупо бы было, если бы меня кто-то звал, а я бы никак не реагировала.

– Логично. Документы тебе устроил Дими?

– Ага. У него множество разных знакомств.

Дими.

Едва вытащив девушку из огня, они отнесли ее к врачу, который за пять суримов согласился впоследствии забыть об их визите, предварительно накачав Каиру обезболивающими средствами и велев каждые три часа менять повязки на сильно обожженных спине и затылке. Оба, как Финнен, так и Дими, предложили тогда о ней позаботиться, а она, пребывавшая под воздействием тех средств в полном сознании и даже слегка веселая, решила, что ей лучше всего будет поселиться у Дими.

Финнен считал, что это удачный выбор. Во-первых, Исса наверняка уже успел его запомнить, в то время как рыжего отец Каиры видел лишь однажды, на крыше, с заплаканным и искаженным от ужаса лицом, так что, скорее всего, сейчас бы просто его не узнал. Во-вторых, девушка требовала постоянного ухода, а Финнен вряд ли мог полностью посвятить ей все свое время. Дими менял ей повязки, кормил, читал и рассказывал анекдоты, даже ночью, когда боль не давала Каире спать. Финнена это не особо удивляло – дочь Иссы была не первой и наверняка не последней девушкой, вскружившей голову Дими. Он также понимал, что выздоравливающая Каира нуждалась именно в такой полной и безусловной преданности. Но несмотря на это, его мучили тоска и злость.

«Вот тебя и отодвинули на третий план», – подумал он.

– Как тебе живется с Дими? Он тебе еще не надоел?

– Нет.

Лгать она не умела. Финнен позволил себе снисходительную усмешку. Да, Дими легко было использовать, к тому же рыжий сам об этом просил, но Каира казалась Финнену последней, кто мог бы решиться на нечто подобное. И тем не менее, похоже, именно это она и делала, зная, насколько дорога этому парню.

– Дими – парень неплохой, но в перспективе может утомить, – небрежно сказал он. – Если захочешь сменить его на кого-нибудь потолковее – ты знаешь, где меня искать.

6

Казнь арт-преступника Мирки Мирхея состоялась в башне университета на глазах пятисот приглашенных гостей. Зал напоминал круглый колодец; ниже и одновременно ближе всего к сцене сидели те, кому киллер нанес самый большой ущерб, в том числе эксперт Омари. Финнен видел из ложи на пятом ярусе его блестящую лысину, а также налитую жиром фигуру.

Двое одетых в черное помощников ввели приговоренного, и в зале поднялся шум. Кто-то кричал «браво», кто-то смеялся, на сцену падали апельсиновые корки, цветы и скомканные листки со стихами, прославляющими деяния арт-преступника.

За спиной Финнен услышал небрежные аплодисменты Брина Иссы, которыми тот высказывал одобрение то ли киллеру, то ли тем, кто его поймал. Финнен решил, что скорее всего и то, и другое.

Он еще сильнее перегнулся через барьер ложи, пожалев, что Мирхей выглядит столь не впечатляюще. Это был худой трясущийся старичок, явно перепуганный и не вполне понимающий, что происходит вокруг. Он не сопротивлялся, когда его привязывали к железной раме, и не кричал, когда один из помощников начал брить ему голову.

«Накачали наркотиками», – решил Финнен.

Когда на сцене появился палач, шум утих. Казалось, можно было почувствовать, как растет напряжение в зале.

Нарисовав на выбритой голове приговоренного несколько линий, палач схватил нож и сделал разрез. Кожа легко сошла, обнажив кость черепа. Один помощник стирал стекающую по лицу Мирхея кровь, другой держал поднос с инструментами.

Палач сменил нож на долото и молоток, с помощью которых осторожно поддел, а затем снял фрагмент черепа шириной с ладонь. Все это время Мирхей оставался в сознании, хотя трепанация, похоже, повредила ему нервы – черты лица обвисли, как у идиота, а из уголка открытого рта текла слюна. В зале раздался недовольный гул, кто-то швырнул в палача огрызком яблока. Тот продолжал работать, будто ничего не замечая.

Второй помощник поставил поднос и помог подняться на сцену металлической женщине. Механоиды обычно не имели четко обозначенного пола, но эта была исключением – обнаженная и золотистая, с огромным бюстом, тонкой талией и даже с выгравированными волосами на лобке.

Похоже, судьи обладали своеобразным чувством юмора, если решили поместить Мирхея в такое тело.

Помощник сказал женщине что-то, чего Финнен не расслышал, и она наклонилась, выставив в сторону публики блестящие ягодицы. Кто-то засвистел, кто-то еще высунулся из ложи, совершая непристойные жесты.

Повозившись в окрестностях затылка женщины, помощник снял с ее плеч золотую голову, затем сунул руку в шею, вынул и размотал провода. Второй помощник закрепил на их концах длинные острые иглы, блестевшие в свете газовых ламп подобно тоненьким сосулькам.

Когда палач воткнул первую из них в губчатую массу обнаженного мозга, по залу пробежало громкое «ах!» Зрители доставали бинокли, высовываясь из лож настолько, что некоторым грозила опасность вывалиться.

Мирхей продолжал обильно истекать кровью и слюной, золотая голова вращала глазами и открывала рот, но, временно лишенная голосовых связок, не могла произнести ни слова. Палач с точностью хирурга размещал иглы в нужных местах.

Финнен изо всех сил стискивал в пальцах бинокль, который одолжил ему Исса, но ни разу им не воспользовался – вполне хватало того, что он видел и так. Ему хотелось повернуться и уйти, но он не мог оторвать взгляда от казни.

Перенос личности из человеческого тела в механическое постепенно подходил к концу. А Финнену порой казалось, будто там, внизу, палач с помощью игл измывается над Нираджем, которому снится нескончаемый кошмар.

7

– Что скажешь о казни? – спросил Исса, сильнее задергивая шторы паланкина. Снаружи бушевал ветер, но внутри светлячковые лампочки создавали по крайней мере иллюзию тепла. Финнен заметил, что слуги несут их по той же самой поднебесной дороге, по которой он шел на встречу с Каирой. Случайность или ирония судьбы – как посмотреть.

– Не стоило делать из этого зрелище, – ответил он.

– Не стоило, – согласился Исса. Финнен напрасно искал в его словах хотя бы крупицу насмешки.

Ему не хотелось, чтобы отец Каиры с ним соглашался. Это могло бы означать, что между ними возникла своего рода общность во взглядах, а подобного желания у него вовсе не было. Финнен вызвал в памяти образ вытянувшегося на койке Нираджа. Именно тогда он видел настоящего Иссу – человека, не знавшего жалости к собственному сыну.

Слуги остановились, и Финнен вышел из паланкина. В глаза ему ударил солнечный свет. Заморгав, он сжался в комок, ощутив порыв холодного ветра.

Они стояли у самого входа в Купол, лениво вращавшийся на вершине башни для зрелищ. Позади них уже начинали собираться люди, ожидавшие, когда полукруглые ворота поравняются с поднебесной дорогой.

– Держись рядом с Девяткой, – сказал Исса. – У входа будет давка.

Он был прав. Купол со скрежетом затормозил, и толпа увлекла их вперед. Голубая Девятка, мощный механоид с оплавленным лицом, пер напролом, словно ледокол, размахивая пикой с тупым концом и крича:

– Дорогу благородному Брину Иссе и его гостю! Дорогу!

Так они оказались в Куполе, в который по поднебесным дорогам со всех четырех сторон света вливалась людская река. Финнен облегченно вздохнул. Внутри было намного свободнее – толпа рассеивалась, и зрители занимали свои места вокруг круглой арены.

Финнен поднял голову. Прозрачная оболочка пропускала теплые золотистые лучи, словно весь зал был гигантской теплицей. Глядя против света, можно было увидеть очертания механизма искусственного солнца, висевшего под крышей.

Исса взял его под локоть и проводил в ложу. Когда они сели, все ворота закрылись, и Купол начал вращаться – столь медленно, что Финнен едва мог ощутить движение. Скудно одетые девушки начали разносить сладости, вино и пастилки синтетического наркотика. Исса проглотил одну, Финнен отказался. В обществе отца Каиры он не мог позволить себе расслабиться.

Финнен огляделся. Вокруг царила атмосфера радостного флирта – мужчины красовались перед женщинами, расправляя плечи и втягивая животы, женщины посылали им многообещающие взгляды. Из рук в руки переходили цветы и стихи, которые за соответствующую, незаметно переданную плату наспех творили стоявшие у стен поэты. Шуршали веера, с волос сыпалась золотая и серебряная пудра, а в воздухе, казалось, уже ощущался запах пота и крови.

Финнен снял пальто, под которым была надета просто скроенная рубашка, настолько застиранная, что из синей превратилась в бледно-голубую. Исса одобрительно усмехнулся. Одежда его самого была сшита портными-художниками; в число ее входила например кожаная жилетка, которую эксперт Омари наверняка отнес бы к первоклассным произведениям искусства.

– Взгляни на женщину, что сидит слева, – прошептал Исса. Их соседка обладала ослепительной красотой алебастровой статуи и волосами цвета пламени. – Это Маюми, одна из самых знаменитых куртизанок Лунаполиса. Чертовски дорогая, но она того стоит. Если хочешь ее – могу подбросить немного денег.

– Зачем?

– Подозреваешь, будто у меня какие-то темные мотивы? – рассмеялся Исса. Глаза его блестели от наркотика. – Нет, мой мальчик, я просто считаю, что от жизни нужно брать все, пока ты молод. У меня в твоем возрасте таких возможностей не было.

– Сколько вы пережили Скачков?

Глаза Иссы потемнели, на мгновение лишившись наркотического блеска.

– Много, мой мальчик. Слишком много. Так как – хочешь ее или нет? Думаю, ты бы ей понравился в этой скромной рубашонке – ну, знаешь, в стиле бедного художника. Ведь ты наверняка потому ее и надел, я не ошибся? Могу поспорить, у тебя в шкафу найдется кое-что получше…

– Нет, спасибо, – Финнен отвел взгляд. Женщина слишком напоминала ему Алику, которую он предпочел бы забыть.

Хоть он и отказался, предложение Иссы вызвало у него невольное восхищение этим человеком. Он вынужден был признать, что ему нравится именно такое пренебрежительное отношение к деньгам. Если бы Финнен когда-нибудь стал богат, ему хотелось бы тратить суримы столь же беззаботно, как и отец Каиры.

То была очередная опасная мысль.

Брин Исса кому-то помахал, и вскоре в их ложу вошел мужчина, державший за руку девочку-подростка с кожей цвета молочного шоколада и большими удивленными глазами. Из-за жесткого корсета, охватывавшего ее несформировавшуюся фигуру от бедер до самой шеи, она двигалась словно манекен. Ее отец – если это был отец – был одет в старомодный камзол с высоким воротником, а его светлые волосы были припорошены серебристой пудрой.

Исса представил их как Марути и Эллону, чего, судя по всему, для Финнена должно было хватить. Посадив девочку на колени, он приласкал ее, после чего с нежностью в голосе заверил, что из нее вырастет прекрасная женщина, которой он, Исса, будет гордиться.

Финнен торжественно пообещал себе ничему больше не удивляться. Похоже, отец Каиры не только обладал своеобразным чувством юмора, но и питал слабость к входящим в пору расцвета девицам.

Прозвучал гонг, и начался турнир.

С потолка с тихим шорохом опустились экраны, а механоид с усиленным голосом объявлял очередные пары. Финнен знал правила – противники сражались, держа в одной руке нож, называвшийся «даракка», а в другой – активатор защиты. Голубое, окружавшее фигуру целиком поле было лишь иллюзией – на самом деле энергии хватало лишь для того, чтобы защитить прямоугольную область величиной с ладонь. Активатор позволял управлять этим прямоугольником, перемещая его в то место, где мог атаковать противник. Нож-даракка, в свою очередь, имел лезвие регулируемой длины – в самом коротком варианте он выглядел как обычный нож, а в самой длинном напоминал рапиру.

Все это крайне осложняло искусство борьбы. Для оценивавших поединки судей имела значение не только победа, но также ловкость и стиль бойцов.

Финнена все это не особо интересовало, и он довольно быстро заскучал. И все же не отрывал глаз от арены, в отличие от многих других зрителей, то и дело окидывавших взглядом зал. Он наблюдал за силуэтами соперников на больших экранах, анализируя их движения и пытаясь предвидеть исход поединка, что было нелегко – для непрофессионала каждая схватка выглядела почти одинаково, особенно если противники имели равные шансы – а пары подбирались именно таким образом. Мастера первого класса – с мастерами первого, второго – со второго, а четверорукие (совершенно иная категория) – с четверорукими.

Он оживился, когда на сцену вышел Нирадж.

Брат Каиры сражался в красивом классическом стиле. Сперва он просто стоял неподвижно и манипулировал активатором, так чтобы удары атакующего попадали в защищенную зону. Противник скакал вокруг него, будто кролик на раскаленном железе, потел и злился, пытаясь сделать коварный выпад, а Нирадж со стоическим спокойствием нажимал на кнопки. В зале послышались приглушенные смешки, кто-то в соседней ложе прошептал, что сын Иссы, похоже, родился ясновидцем, ибо никто иной не смог бы с такой точностью опережать движения противника. Так продолжалось минут пятнадцать, а потом, когда атакующий устал и замедлил темп, Нирадж провел один быстрый удар, повалив противника. Зрители аплодировали, вставали с мест и кричали, на сцену посыпались свежие цветы.

Прежде чем опустились экраны, Финнен увидел увеличенное до гигантских размеров лицо победителя, ошеломленное и угрюмое.

Ему тоже стало грустно, и он подумал, что из двух сегодняшних зрелищ казнь оказалась значительно интереснее. То была одна из тех мерзких мыслей, которые вызывали у него чувство вины, и вместе с тем некое циничное удовольствие. Казнь вызывала настоящие эмоции – неприязнь к подобному зрелищу смешивалась с возбуждением при виде страха и крови. То была драма двух людей – Мирхея, который страдал, и Финнена, который на эти страдания смотрел, непростая и интересная благодаря конфликту между моралью, сочувствием и примитивными инстинктами. По сравнению с ней игра в борьбу на ножах казалась… в общем, просто игрой.

Механоид объявил очередного участника, некоего Паво Бетриса. Тот уверенно вышел на середину арены, дождался своего противника, а затем поднял руку, прося тишины.

– Дамы и господа! – начал он. – Возможно, вы об этом не догадываетесь, но нож-даракка никогда не был одобрен Предлунными. Это обман, заговор, инспирированный теми, кто получает материальную выгоду от производства этих ножей и защиты от них. А вы все позволили ввести себя в заблуждение. Впрочем, я не удивляюсь вам, уважаемые господа, поскольку признаюсь, что умелое пользование дараккой требует немалой ловкости и таланта. Но в любом случае, Предлунные никогда не хотели, чтобы мы сражались именно так. Они хотят, чтобы мы сражались вот этим!

Он поднял оружие, которое оказалось простой рапирой.

По залу пробежал ропот, зрители из первых рядов повторяли его слова тем, кто сидел дальше.

– Фанатик, – проворчал Марути. – Что за чушь он несет?

– Предлунные хотят, чтобы мы дрались как наши деды, сталь против стали! – все больше багровея, кричал Бетрис. – Обычная сталь, а не нож-даракка! Рапира, шпага, меч – вот оружие настоящего мужчины! Отбросим недостойные нас игрушки, дабы не навлекать на себя гнев Предлунных! Чтобы доказать свою правоту, сегодня я выступлю с этим оружием против даракки. И выйду победителем!

Шум в зале усилился, некоторые вставали с мест, другие аплодировали. Финнену казалось, будто в этих аплодисментах слышится немалая ирония.

Исса в числе немногих сохранял полное спокойствие.

– Я уже несколько раз видел такое. Паво Бетрис приходит на турнир, бросает вызов и проигрывает. Всегда.

– В таком случае он не только фанатик, но и идиот, – подытожил Марути.

– Не обязательно. Этот фанатик и идиот пережил уже десятка полтора Скачков, и я не удивлюсь, если дотянет до Пробуждения.

– Может, Предлунных забавляет его глупость?

– Может быть. А может, и нет.

Бетрис отважно сражался, но против даракки и защитного поля у него не было никаких шансов. По прошествии двадцати минут (Финнен даже удивился, что фанатик выдержал столь долго) он преклонил на песке колени, прося о пощаде. В зале вновь раздались аплодисменты, на этот раз уже без всякой иронии.

Противники сошли с арены, и механоид объявил о завершении турнира. На стекле купола появились голубые цифры высотой в несколько локтей.

– Технология Предлунных! – восторженно воскликнул кто-то.

– Ну да, как же, – буркнул Марути. – Обычные светлячковые лампы, только окрашенные.

Из цифр Финнен понял, что Нирадж получил больше всего очков, и ему причитается главный приз.

Зрители постепенно покидали купол. Вскоре в нем остались только Брин Исса, Финнен, Марути с Эллоной и еще двое, которые вошли в их ложу по окончании турнира. Первый, невысокий и полноватый, постоянно хихикал, хотя никто не сказал ничего смешного. У второго были два лица.

Финнен вздрогнул – ему редко доводилось видеть такие мутации. Одно лицо оставалось серьезным, второе безмятежно улыбалось, словно витающий в облаках ребенок.

По словам Иссы, мутанта звали Джанадра, а весельчака Анкис. Все четверо, включая Марути, похоже, хорошо знали друг друга.

– Ну как, Исса, – Анкис махнул слуге, который подал ему футляр с двумя ножами и двумя активаторами, – вспомним былые времена?

К удивлению Финнена, пообещавшего себе ничему не удивляться, Исса кивнул. Оба перепрыгнули через барьер и оказались на пустой арене.

Финнен вновь сосредоточился на схватке. Благодаря нескольким данным кому надо взяткам он уже знал, что последняя геномодификация Иссы не включала в себя телепатических способностей, но, возможно, кто-то из его друзей мог читать мысли. Особенно подозрительной казалась Финнену дополнительная личность Джанадры, судя по всему, не отличавшаяся особым интеллектом. Так что он предпочел вести себя осторожнее, просто на всякий случай.

Схватка продлилась недолго. Минут через пятнадцать нож Анкиса разрезал кожаный жилет Иссы, а мгновение спустя вонзился в руку, после чего отец Каиры выключил защитное поле, давая понять, что сдается.

Анкис принял его капитуляцию глубоким классическим поклоном, словно герой написанной несколько десятков Скачков назад пьесы.

Исса снял жилет и, морщась от боли, бросил его на барьер.

– Рубашка у тебя тоже испорчена, – усмехнулся Анкис. – Что будешь делать с этим кровавым пятном? Пойдешь так на танцы?

– Почему бы и нет? – оскалился в улыбке Исса, хотя это явно стоило ему немалых усилий. – Ничто так не добавляет мужчине очарования, как немного крови на рубашке. Жаль только, что большинство прекрасных женщин все равно примут ее за красное вино. – Ответ не выглядел слишком остроумным, но, учитывая, что Исса едва держался на ногах, производил определенное впечатление. Финнен в очередной раз ощутил нечто вроде невольного уважения к этому человеку. – Давай немного отдохнем.

Упав в кресло, Исса достал из кармана платок и утер пот с лица, затем подвернул рукав и тем же платком перевязал себе руку. Рана была неглубокой, но сильно кровоточила.

– Боюсь, на танцах от меня будет мало толку. Ты меня прикончил, Анкис – кто бы мог подумать? Как у тебя это получается? Такое ощущение, будто с каждым Скачком ты становишься все толще и вместе с тем ловчее.

Пока явно польщенный Анкис хихикал в ответ, Финнен размышлял, не преднамеренно ли Исса позволил ему выиграть.

Остальные тоже сели. Эллона попыталась улыбнуться отцу, но ее губы внезапно скривились в болезненной гримасе. Достав платок, она жестом маленькой дамы утерла пот со лба, а потом прижала ткань ко рту, и, думая, что никто не видит, прикусила ее со слезами на глазах. Финнен внимательно за ней наблюдал. Больная – ибо она явно была больна – девочка показалась ему на кого-то похожей, но он понятия не имел, на кого; впрочем, в столь юном возрасте сходство вполне могло быть обманчивым.

В любом случае, у него хватало проблем и поважнее.

Он повернулся к пустой арене, все еще не в силах понять намерения Брина Иссы. Небрежная легкость, с которой тот избавился от испорченного жилета из настоящей кожи. Тот факт, что он принял свое поражение с юмором и явно не имел к победителю никаких претензий. Интеллект Иссы, а также его оригинальные взгляды и обаяние – не стоило забывать об обаянии, наверняка сильно действовавшем на женщин. И, естественно, некоторая дистанция по отношению к самому себе, что Финнену тоже нравилось.

Вот только ему никак не удавалось сложить все это воедино. Собственно, если пренебречь жестокостью, с которой Исса измывался над собственными детьми, он был опасно близок к идеалу, к которому стремился сам Финнен.

Он нервно потер щеку, вызывая в памяти образ подвергаемого мукам Нираджа. «Не забывай, на что способен этот человек», – напомнил он себе.

Разглядывая арену, Финнен одновременно прислушивался к шедшему за его спиной разговору. Мужчины сперва перебрасывались анекдотами о совершенно неизвестных ему личностях, а потом Джанадра сказал нечто такое, что наконец заинтересовало парня.

– Слышали, будто в самом нижнем из миров нашли разбитый звездный корабль? Какой это уже за нашу жизнь? Шестой, седьмой?

– И естественно, в нем не осталось никого в живых? – послышался голос Марути.

– Естественно.

– Неправда, – обернувшись, сказал Финнен. – Один человек выжил. Более того, он умеет пользоваться временным лифтом. – Ему хотелось произвести впечатление на Иссу и его друзей, которые игнорировали его, поскольку он был намного их моложе и не принадлежал к их обществу. – Я точно уверен, – добавил он. – Я сам видел.

8

– Брин Нирадж!

Ответа не последовало.

– Нирадж!

Победитель турнира вглядывался в зеркало, стиснув пальцы на краю умывальника, тянувшегося вдоль всей мужской раздевалки. Вокруг поднимались клубы пара, обнаженный торс парня блестел от пота.

– Нирадж? – в голосе спрашивавшего прозвучала неуверенность. Сын Иссы таращился в зеркало столь напряженно, будто хотел прожечь его взглядом. – Все в порядке? Я хотел тебя поздравить…

Нирадж заморгал, словно только что проснувшись. Несколько мгновений казалось, будто его удивляет вид собственного лица. Он осторожно дотронулся до брови, потом провел рукой по лбу, расчесал пальцами влажные волосы и высокомерно улыбнулся.

– Спасибо, – сказал он.

9

Русалка плавала в похожем на пузырь аквариуме, погруженная в напоминавшую игристое вино розоватую жидкость. У нее был серебристый хвост, бледная кожа и перепонки между пальцами. На ее шее в ритме дыхания пульсировали жабры.

Каира осторожно протянула руку и положила ее на стекло.

Женщина-рыба подплыла ближе; длинные черные волосы тянулись за ней, словно струя выброшенных каракатицей чернил. Стекло искажало черты, но Каира все равно видела, что русалка очень красива.

– Кто это? – спросила она, утирая пот со лба. В зале было жарко из-за работавших машин, производивших невероятное количество тепла.

Стоявшая рядом Джайна Наруми пожала плечами.

– Никто. У нее даже имени нет. Это кретинка, с интеллектом на уровне двух-трехлетнего ребенка. Жидкость, в которой она плавает, усиливает ее телепатические способности, благодаря которым она может контактировать с Предлунными. Она – их голос. Она передает нам их решения, и это все, что от нее требуется. Вряд ли она была бы счастлива, обладай более высоким интеллектом.

Каира несколько секунд смотрела на женщину, а потом отвела взгляд – слишком быстро и резко, чтобы это могло показаться естественным. Джайна когда-то могла сравниться по красоте с русалкой, и следы этой красоты еще можно было заметить на лице, которое пересекали два шрама, скрещивавшиеся на переносице в виде знака Х – пурпурно-красные, шириной в полпальца. К тому же кожа срослась неровно, и казалось, будто кто-то разбил лицо аниматорки на четыре части, а потом склеил их, не заботясь о том, чтобы как следует подогнать их друг к другу. В результате правый глаз постоянно щурился и слезился, а оба уголка порезанного рта находились выше остальной части губ, создавая ощущение жуткой улыбки.

– Мне ее жаль, – пробормотала Каира, глядя на русалку. – Думаю, она все равно несчастна.

Она знала, что Джайна выпрямляется за ее спиной, плотно сжав губы.

– Жалость хороша для детей, – ответила та. – А теперь идем, покажу тебе десятый этаж.

– Что там?

– Изобретения, естественно. А чего ты ожидала?

10

– Изобретения Архива делятся на две категории, – объясняла Джайна, пока движущаяся лестница везла их наверх. Здесь было холоднее, и Каиру пробрала дрожь, когда от дуновения прохладного ветерка мокрая от пота блузка прилипла к телу. – Третий и четвертый этажи работают над такими изобретениями, как Железка, переносящие сообщения птицы или защитные поля. Это устройства, которые служат всем, ибо так позволили Предлунные. Но они редко одобряют тот или иной проект – чаще всего они его отвергают, иногда даже сразу, не расспрашивая о деталях, как было, например, когда они запретили нам использовать огнестрельное оружие. Выше, на пятом и шестом, находятся столовые, буфеты и комнаты отдыха для изобретателей. А еще выше, на седьмом, восьмом и девятом, проектируют изобретения, которыми никто не пользуется – по крайней мере, официально. Обычно мы делаем два или три экземпляра такого устройства, в зависимости от пожеланий Предлунных, а потом вешаем их на десятом этаже и оставляем дожидаться Пробуждения. Вероятно, тогда они для чего-то пригодятся, хотя я понятия не имею, для чего именно. Никто этого не знает.

Каире все это было известно, но она не перебивала рассказчицу. Джайна, похоже, любила похвастаться своими знаниями, и девушке хотелось доставить ей удовольствие. Кроме того, она решила, что лучше притворяться простой, не слишком сообразительной девицей, что могло избавить ее от многих неудобных вопросов.

– И все изобретения вызывают Скачок?

– Если их одобрят Предлунные – то да. Каждое из спроектированных здесь устройств, независимо от того, будет ли оно служить всем прямо сейчас, или потребуется лишь при Пробуждении, приближает нас к концу времен.

Конец времен. Каира уже слышала об этом понятии и решила, что оно звучит исключительно мрачно. А ведь для тех, кто до него доживет, это должно было стать счастьем, которое невозможно себе даже представить.

Весь десятый этаж занимал большой зал. С потолка на толстых цепях свисали запертые на кодовые замки клетки, некоторые крошечные, другие столь большие, что в них свободно поместились бы несколько человек. В них находились изобретения – растянутые на вешалках упряжи, механизмы и бутыли с лекарствами, все подсвеченные, будто на витрине.

«Официально никто ими не пользуется», – вспомнила девушка слова Джайны. Потом увидела первую пустую клетку, а за ней вторую, и третью. Часть замков была разбита, а от четверти изобретений остались только таблички с описанием.

Каира вопросительно посмотрела на сопровождающую.

– К нам постоянно вламываются, – буркнула аниматорка. – Иногда даже являются арт-киллеры – один перед последним Скачком взорвал двух механических охранников и перерезал горло настоящему, а потом разбил замок и забрал одно из изобретений. Мы стараемся держать прессу поодаль от таких случаев, но это удается редко. Арт-преступники приходят сюда либо потому, что им кто-то заплатил, либо просто из желания покрасоваться, и тогда они сами уведомляют газеты.

– Как Мирка Мирхей?

– Как Мирка Мирхей, – улыбнулась Джайна – по крайней мере, Каира могла догадаться, что это именно улыбка. Тот факт, что знаменитого арт-преступника поймали именно в Архиве, наверняка доставил немалое удовлетворение всем сотрудникам. – Кроме того, дело не только во взломах. Если у кого-то по-настоящему много денег, он может просто взять такое изобретение у нас напрокат, но об этом нельзя говорить вслух.

– Это незаконно?

– Естественно, – усмехнулась Джайна, и лицо ее, несмотря на уродство, вдруг показалось Каире вполне симпатичным. На этот раз она уже не отвела взгляд, и между обеими проскочила искра взаимопонимания. – Люди – всего лишь люди, разве не так? Бывают и еще более странные случаи. Когда-то некий арт-вор украл Крылья, а в обмен на их возвращение потребовал, чтобы его сын, а потом внук могли их… Осторожнее!

Каира задела локтем одну из клеток поменьше, испуганно попятилась и налетела на другую, которая, пошатнувшись, ударила ее по голове. Девушка застонала.

– Ничего не случилось? Покажи… – Джайна мягко убрала ее руку. – Будет только синяк, даже кожу не порезало. Не беспокойся, шрам не останется. Очень больно?

– Уже все в порядке, – пробормотала Каира. – Правда.

– Знаю, – Джайна провела сухими и теплыми пальцами по щекам девушки, а потом ниже, по губам. – А у тебя интересное лицо. Тебе следует подчеркивать его красоту макияжем. Почему ты этого не делаешь?

Каира понятия не имела, что ответить, и лишь стояла неподвижно, избегая взгляда другой женщины. Помедлив, Джайна отошла на шаг.

– Я ведь говорила про арт-вора, да? – продолжила она как ни в чем ни бывало. – Ну так вот, представь себе, что внук этого человека недавно явился к нам и сказал, что Крылья погибли, якобы при неких странных и неясных обстоятельствах.

Каира нервно сглотнула. В гибели Крыльев была виновата она, но всю тяжесть взял на себя Дими, рассказав о случившемся Магриту, а тому, в свою очередь, пришлось объясняться перед Архивом. Из-за ее идей пострадали уже двое.

– Что ему грозит?

– Мы наложим на него высокий штраф, а если он не сможет заплатить – скорее всего, так и будет – вопрос будет решать судья. Возможно, мы конфискуем его фотографии и выставим их на аукцион. Он художник-вирофотограф, и вроде бы весьма неплохой. Ты точно хорошо себя чувствуешь, Каира?

«Нет, я не чувствую себя хорошо», – подумала девушка, но не стала говорить этого вслух. Дими ничего не упоминал про продажу снимков на аукционе, лишь сказал, что если Магрит не сможет заплатить штраф, то суд прекратит дело. Каиру охватила злость. Дими хотел ее уберечь, но подобная опека ей вовсе не требовалась.

Она подумала о том, что, собственно, Дими рассказал Магриту, и мог ли Магрит со злости разоблачить ее поддельную смерть. Еще одна проблема помимо того, что она чувствовала себя виноватой по отношению к вирофотографу.

Обо всем этом следовало хорошенько поразмыслить, но не сейчас; в данный момент главным было, чтобы Джайна ни о чем не догадалась.

– Со мной все в порядке, – неловко солгала она.

Сопровождающая подозрительно взглянула на Каиру, а та вдруг поняла, что теперь так всегда и будет – ей придется лгать и притворяться той, кем она на самом деле не является, а люди будут подозрительно на нее смотреть, пока наконец рано или поздно кто-нибудь не раскроет правду.

Каира с трудом подавила страх. Она справится. Должна справиться. Не для того она прошла через огонь, чтобы попасться на дурацком вранье.

– А что на последнем этаже Архива? – задала она очередной вопрос, на который знала ответ. Ей хотелось сменить тему, а также успокоить Джайну, убедив ее, что никакого вреда от глупенькой Каиры ждать не стоит.

И это оказалось ошибкой.

– Проекты изобретений, отвергнутых Предлунными, – медленно ответила аниматорка, все так же подозрительно глядя на Каиру. – Туда разрешено входить лишь нескольким людям, в том числе мне, а во время Скачка проекты самоуничтожаются, чтобы никто не мог спуститься в прошлое и прочитать там копии. По большей части там нет ничего интересного, но есть и кое-что опасное…

– Например, проект огнестрельного оружия?

– Например, – женщина сжала искалеченные губы. – Подобным же образом мы защищаем одобренные Предлунными изобретения. Они, правда, не самоуничтожаются во время Скачка, но если кто-то попытается перенести их копии из прошлого в наш мир, они рассыплются в пыль.

– А зачем, собственно, хранить проекты отвергнутых изобретений? Ты же вроде говорила, что они все равно отправляются в корзину…

– Это метафора. А Предлунные иногда, хоть и редко, меняют свое мнение, так что мы не уничтожаем никакие проекты. Каира, зачем ты меня обо всем этом спрашиваешь? У меня такое впечатление, будто ты прекрасно знаешь ответ.

От неожиданности Каира растерялась.

– Я… не… – пробормотала она и замолчала. «Финнен бы справился, – вдруг подумала она. – Что-нибудь сочинил бы и выкрутился».

Но она не была Финненом.

– Не лги, пожалуйста, – черты лица Джайны исказились в недовольной гримасе. Теперь она выглядела отталкивающе, ничего симпатичного в ней не осталось. – Я терпеть не могу людей, которые лгут. Или тех, кто притворяется более глупым, чем на самом деле. Что тебе от меня нужно? Это? – она полезла под блузку и достала висевший на серебряной цепочке ключ. – Даже если бы ты сумела его у меня украсть, на последний этаж тебе все равно не попасть. Нужно еще знать пароль.

В голове Каиры царила полная пустота; она могла лишь таращиться на Джайну, раскрыв рот, словно идиотка. Она знала, что выглядит виноватой, как оно на самом деле и было.

– Отвечай, Каира.

– Все не так, – с трудом проговорила она, но дальше пошло уже легче. – Я просто расспрашивала о разных вещах, чтобы сделать тебе приятное.

Отчасти это была правда, более того, похоже, то был единственный ответ, который мог отвлечь внимание сопровождающей от ключа.

Джайна Наруми покраснела, шрамы на ее лице потемнели еще больше. Презрение сменилось злостью.

– Терпеть не могу, когда мне сочувствуют, – прошипела она. – Знаю, на меня тяжело смотреть – я вижу, как ты отводишь взгляд. Но я сделала это сознательно, преднамеренно обменяв свою красоту на талант аниматора, и не жалею, так что, черт побери, перестань меня жалеть. Слышишь? Что ты вообще себе воображаешь? Думаешь, мне нужна твоя дружба? Или что ты сама будешь лучше себя чувствовать, доставляя мне удовольствие?

Каира не ответила. Джайна отступила на несколько шагов, и лицо ее начало бледнеть.

– А теперь иди на восьмой этаж и обратись к Тави Эссаму. Это начальник твоего зала. В мою задачу входило показать тебе Архив, что я и сделала. Ни на что больше не рассчитывай.

11

У входа в Архив, как всегда, лежал труп.

– Ты все хуже выглядишь, – Даниэль пнул его носком ботинка. – И омерзительно воняешь.

Он пнул тело еще раз, ощущая странную смесь отвращения и притягательности. Издав липкий чавкающий звук, мертвец перевернулся на спину.

– Ух… – Панталекис прикрыл рот и нос рукавом. – Старик, да ты и впрямь кошмарно смотришься.

Медленно пятясь, он успел еще увидеть, как из правого глаза трупа выползает червь, а потом отвернулся и оперся головой о стену, борясь с подступающей к горлу тошнотой. Сладковатый смрад разлагающегося тела будто облепил внутренность рта и язык. Даниэль откашлялся, дважды сплюнул и почувствовал себя чуть лучше.

«Черви, – думал он, шагая по тихому, словно кладбище декабрьским утром, городу. Пригревало красное солнце, лед на лужах растаял, и вода хлюпала под ногами. – Интересно, почему тут есть черви, но нет, например, птиц-стервятников? И вообще никакой живности?»

У Панталекиса теперь появилось множество свободного времени, и он мог вволю предаваться размышлениям – о червях, или, к примеру, о погоде. Во всех мирах, независимо от степени их распада, царила зима – серая, слякотная и ветреная, с температурой плюс-минус несколько градусов. Иногда шел снег, но никогда не задерживался дольше, чем на два-три дня. Однако это вовсе не означало, что погода везде одна и та же. Например, там, где он недавно находился, лил ледяной дождь, а небо затягивали тучи.

Во всех мирах существовал тот же самый город с теми же самыми зданиями. Совпадали даже отдельные детали, а также время года. Зато отличалась погода, а также люди, разные в каждой версии реальности, хотя в последнем Панталекис вовсе не был уверен.

Он понятия не имел, что все это значит.

И имелась еще проблема с огнем.

В последнее время Панталекису казалось, что куда бы он ни пошел, ему встречались следы недавних пожаров – закопченные и потрескавшиеся стены, обвалившиеся крыши, обугленные трупы, поднимаемый порывами ветра и оседающий на каменных лестницах пепел. Однажды он даже видел, как зарождается пламя, как оно выползает, красное и горячее, из темного угла, где не было ничего, абсолютно ничего легковоспламеняющегося. Даниэль помнил, как смотрел тогда на огонь, раскрыв рот, а когда пламя поползло по влажной от дождя стене, пожирая мох и с шипением испаряя капли воды, он попросту повернулся и убежал.

Именно тогда он решил, что осторожность в любом случае не помешает. Везение везением, но и глупо рисковать он тоже не собирался.

Спустившись по очередной лестнице, он добрался до здания, в котором устроил тайник для собранных ценностей. Бывший тайник.

Теперь от дома остались руины, а в небо валили клубы темного дыма.

Даниэль выругался, а потом расхохотался. Сунув руки в карманы и покачиваясь на пятках, он смеялся, будто одержимый дьяволом, а когда наконец успокоился, утер слезящиеся глаза и ушел прочь, остановившись лишь на площади перед «музеем», на почтительном расстоянии от распухшего трупа. Найдя скамейку, он смахнул с нее рукой капли воды и сел.

Достав из кармана листок бумаги и грифель, он записал:

«Мне и впрямь чертовски везет. Через день после того, как я решил перенести ценности в другое место, мой тайник сгорел. Но теперь сокровищам ничто не угрожает – я переправил их в другой мир, где все пока выглядит более-менее прилично, опасаясь, что над ними в конце концов обрушится крыша.

Не знаю, что я буду делать, когда тот другой мир начнет все быстрее стареть (а он наверняка начнет, это слегка заметно уже сейчас). Похоже, мне придется искать следующий, пребывающий в лучшем состоянии, а я понятия не имею, удастся мне это или нет. Я не знаю, сколько вообще этих миров, и не окажется ли случайно так, что все они стремятся к одному большому бардаку, и вскоре не останется ничего, кроме выжженных руин и груд пепла. И тогда от моего везения не будет никакого толку, поскольку я все равно сдохну с голоду.

И эта мысль всерьез меня пугает».

Поднеся грифель ко рту, он облизал кончик, ощутив отчасти металлический, а отчасти сладковатый вкус, а затем, поколебавшись, добавил:

«Мне самому тоже, пожалуй, лучше не задерживаться надолго в слишком разрушенных мирах. На меня, правда, это старение не действует (я хорошо себя чувствую и нормально выгляжу, о чем точно знаю, поскольку иногда нахожу тут зеркала), зато моя одежда быстро ветшает.

Насчет пальто, рубашки или штанов можно не беспокоиться, новые я всегда найду, но если развалятся ботинки, которые дала мне Саримель, начнутся проблемы.

Я до сих пор не встретил никого, с кем можно было бы поладить».

Встав, он спрятал листки и грифель в карман. Существовало множество вещей, о которых он не написал, попросту не зная, как облечь в слова то, что видел.

Например, пугающую башню в одном из миров, черную и наполовину сгоревшую, с глазницами пустых окон и провалом на высоте десятого этажа, выглядевшим словно щербатая улыбка. Или висящие над городом – другим, хотя и тем же самым – металлические шары, напоминавшие странные круглые перезрелые стручки. При порывах ветра они со скрежетом раскачивались на канатах, а потом через проеденные ржавчиной дыры из них вываливались смердящие трупики голубей и гнилые фрукты.

И наконец, останки тел, которые он видел в одном из сгоревших зданий. Точно он сказать не мог, но у него создалось впечатление, будто у некоторых умерших здесь людей определенно имелось слишком много конечностей.

Обо всем этом он писать не стал, но своими записками все равно был доволен. Интересно, пригодятся ли они кому-нибудь? Наверняка да. Когда он наконец вернется домой, ученые начнут всерьез их изучать, а сам он прославится. Может, его даже покажут в программе Мартина Меркадера.

Естественно, сперва им придется ему заплатить. Записки получит тот, кто предложит самую большую ставку.

Насвистывая, он перепрыгнул через труп, на этот раз благоразумно не глядя на его лицо, и вошел в здание, но внезапно остановился сразу за порогом. Он настолько привык к виду пустого зала, что сперва не поверил собственным глазам.

В округлой нише стояла девушка, та самая, что недавно, в другом мире, дала ему жареных каштанов. Она явно похудела, одежда висела на ней как на кочерге, немытые волосы торчали во все стороны, а в глазах горел лихорадочный блеск. И тем не менее Даниэль без труда ее узнал.

– Что ты тут делаешь? – спросил он, не заботясь о том, что она его не понимает. Главное – теперь ему было с кем заговорить. – И как тебе удалось?..

Он показал на нишу и вдруг сообразил, что раз эти ниши существовали, то кто-то должен был ими пользоваться – не построили же их специально для Даниэля Панталекиса? Вполне логичный вывод – и тем не менее, черт побери, раньше ему это в голову не приходило, наверняка потому, что в «музее» он ни разу не встретил ни одного местного жителя. А если они умели путешествовать во времени – то почему не перебирались массово в меньше всего пострадавший мир?

Он отступил назад, все еще ошеломленно глядя на девушку, которая протянула к нему руки.

– Пожалуйста, – сказала она. – Помоги.

Эти два слова он знал и часто сам ими пользовался, когда за ним еще ухаживала Саримель. Он понятия не имел, что нужно девушке, но на всякий случай отступил еще на два шага.

– Помоги, – настойчиво повторила она.

До него начало кое-что доходить. Девушка могла остаться в своем мире, где все еще было не столь плохо, но вместо этого оказалась здесь, среди трупов и мрачной тишины. И у Панталекиса имелось этому лишь одно объяснение.

– О нет, – он продолжал пятиться, глядя на приближающуюся к нему девушку. – Я тебя не убью. Даже не думай. Я этого не люблю и не собираюсь себя принуждать. Хочешь – просто оставайся, наверняка здесь ты быстро умрешь. Но на меня не рассчитывай.

Она растерянно остановилась. Даниэль не знал – то ли потому, что догадалась о смысле его слов, то ли просто ее удивил его чужой язык.

– Хочешь – прыгни с крыши, или сделай петлю из ремня и повесься, – посоветовал он. – Это совсем нетрудно. Но меня в это не втягивай. Нехорошо так поступать. Потом меня мучили бы угрызения совести…

Он не смотрел на девушку. Ее скривившиеся в плаксивой гримасе губы и полные слез глаза вызывали у него злость. Почему она прицепилась именно к нему? Если уж ей хотелось просить о смерти, то можно было пойти к отцу, брату или любовнику. В конце концов, Даниэля она видела лишь однажды, а то, что они наткнулись друг на друга в этом мире, было чистой случайностью.

– У меня своих проблем хватает, понимаешь? – пробормотал он, ловко огибая девушку и входя в нишу, из которой та недавно вышла. – Я не могу заниматься еще и тобой.

Девушка решительно двинулась в его сторону. Даниэль поспешно закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти образ знакомого безопасного мира.

Никаких трупов у входа. Надежные крепкие стены домов без следов огня. Оплетающие их трубы, лишь слегка заржавевшие.

Быстро, быстрее.

Образы в памяти рвались и размывались. Естественно, он не успел.

Оказавшись рядом с ним, девушка схватила его за рубашку и вцепилась в нее, бормоча свое «Помоги, помоги».

Охваченный коротким и внезапным, словно электрическая вспышка, приступом ярости, Даниэль оттолкнул девушку, даже не думая о том, что делает. Руки сами прыгнули к ее плечам, пальцы сжались. Она была легкой и хрупкой, а он ее оттолкнул. Со всей силой.

Она отлетела назад, но не упала на пол, а остановилась на полпути, широко раскрыв удивленные глаза. Из ее груди торчали концы металлических когтей, а за ней, поддерживая тело, стоял на двух лапах выпрямившийся во весь рост зверь.

– Мать твою, – пробормотал Панталекис, поскольку ничего другого ему в голову не пришло. – Это еще что такое, твою мать?

Механический зверь – похоже, лев, – повернул голову, и вокруг посыпались крошки ржавчины. Глаза вспыхнули зеленым и тут же погасли.

Девушка открыла рот, и на ее подбородок стекла красная струйка. Заморгав, она попыталась что-то сказать, и кровь полилась сильнее.

Попятившись, Панталекис вжался в стену и зажмурился, пытаясь вызвать в памяти хоть какой-то образ. Ему хотелось перенестись во времени, сейчас, немедленно. Любой мир казался ему лучшим, нежели этот.

Он слышал, как девушка издает хриплые булькающие влажные звуки, как будто пытаясь говорить с набитым жидкой грязью ртом. Вот только это была не грязь, а кровь – все ее платье наверняка уже насквозь пропиталось красным.

Даниэль не открывал глаз. Ему не хотелось этого видеть.

12

Они встретились вечером, в том же месте, что и до этого – на поднебесной дороге, ведшей от развилки над площадью Палачей к Куполу. Отсюда было видно любого, кто к ним приближался, и, более того, они успели бы убежать, прежде чем тот смог их узнать. Каира считала подобную предосторожность излишней, но Финнен настаивал, и девушка подозревала, что игра в заговорщика попросту доставляет ему удовольствие.

Она потерла замерзшие щеки – на этой высоте всегда дул холодный пронизывающий ветер – а потом рассмеялась.

– Тебе не пришло в голову, что к нам мог подойти кто-нибудь одетый в сетку невидимости?

– Пришло. На снегу, – он показал на поблескивавший в свете лун слой замерзшего пуха, – были бы видны следы.

– А если бы кто-то невидимый прилетел на Крыльях?

– Сомневаюсь, что ему удалось бы к нам подлететь. Слишком сильный ветер.

– Ты все предусмотрел, да? – она сунула замерзшие руки в карманы пальто, уже больше не улыбаясь. Вид у нее был рассеянный, словно мысленно она пребывала где-то в другом месте, а ответ на заданный вопрос вовсе ее не интересовал.

И тем не менее, Финнен ответил:

– Стараюсь.

Она кивнула, сосредоточенно глядя куда-то в пространство и слегка покачиваясь на пятках, все так же сунув руки в карманы.

– Как твоя работа в Архиве? – спросил он.

– Так себе. Меня отправили на восьмой этаж, а мне нужно ниже, там, где работают над изобретениями, которые помогают людям. Устройства, необходимые для Пробуждения, меня нисколько не волнуют.

– Ты могла бы попросить, чтобы тебя перевели.

– Уже попросила, но на это нужно время. Если они вообще согласятся.

Каира откинула волосы со лба, и Финнен заметил тоску в ее взгляде. Его это удивило – до сих пор он считал, что на самом деле девушка хочет просто освободиться от деспотичного отца и начать жить самостоятельно. Ее желание помочь людям из прошлого он воспринимал как некий каприз, нечто, о чем она быстро забудет.

Похоже, он ошибался.

– К тому же, – добавила она, – я ничего не могу сделать. Я всего лишь младший сотрудник. Не смотри на меня так. Я с самого начала понимала, что более высокую должность мне не получить – я же не идиотка. А чтобы повлиять на то, что происходит в Архиве, мне нужно стать самое меньшее ассистенткой одного из кураторов. Они сортируют идеи изобретателей.

– Сортируют?

– Ага. Сперва изобретателям дают наркотики, благодаря которым у них появляется множество идей. Ничего конкретного, никаких детальных планов – просто наплыв видений. Из этой невнятицы нужно выловить ценные идеи. Потом наркотики заменяют на другие, изобретатели успокаиваются, а кураторы убеждают их сосредоточиться на одном выбранном проекте и заняться его доработкой. Для этого требуется соответствующий подход к людям, знание психологии и деликатность. Знаю, подобных черт у меня нет, но если воспользоваться остатком моих суримов и пройти геномодификацию… Понимаешь?

– Погоди. Даже если бы тебе удалось убедить изобретателей доработать нужный тебе проект, ты все равно не могла бы быть уверена, что Предлунные его одобрят.

– Наверняка не могла бы, но по крайней мере имелся бы хоть какой-то шанс. Сейчас кураторы сразу отвергают проекты изобретений, которые могли бы помочь людям из прошлого, поскольку считают, что для них нет смысла что-либо делать.

Каира задумчиво закусила губу. Когда-то – по крайней мере, как она слышала – было иначе; кураторов волновала судьба людей из прошлого, и иногда они позволяли, чтобы какой-то из проектов, который мог бы оказаться для тех полезным, был доработан и представлен Предлунным – системы раннего предупреждения о пожарах, повышающие иммунитет лекарства, способы консервирования еды. Вот только Предлунные все это отвергали, а неиспользованные планы оказывались на одиннадцатом этаже.

Каира рассматривала любые возможности. Можно было попытаться добиться должности ассистентки, а потом попробовать протолкнуть изобретение, которое помогло бы людям из прошлого. Однако вероятность, что кто-то даст ей такую должность, была крайне мала, а даже если бы каким-то чудом ей это удалось, судьбы изобретений в любом случае зависели главным образом от решения Предлунных, которые не слишком охотно одобряли подобные проекты. Так что на самом деле единственным шансом было оказаться на одиннадцатом этаже, среди отвергнутых изобретений, которые могли бы спасти всех этих несчастных или по крайней мере облегчить их судьбу.

– И что тогда? Геномодификация? – спросил Финнен.

Девушка покачала головой. Геномодификация по многим причинам все же казалась ей не слишком удачной идеей.

– Я боюсь, – пробормотала она. – Знаю, я трусиха, и ничего не могу с собой поделать. Я могу пройтись по перилам на высоте нескольких десятков этажей, но мне не хватает смелости, чтобы добавить себе пару новых способностей. Глупо, да? Учитывая, что я не обладаю ни особой красотой, ни талантами, мне наверняка даже не пришлось бы ничего отдавать взамен. Самое большее меня лишили бы умения пользоваться дараккой, что мне в общем-то и так не особо нужно.

– Вроде бы геномодификация – это не больно.

– Дело не в боли, – она резко тряхнула головой, но, похоже, не со злости. Финнен же определенно предпочел бы видеть ее злость, чем рассеянный и одновременно полный тоски взгляд.

– Тогда в чем?

– Обещай, что не станешь смеяться.

– Обещаю.

– Когда я пережила последний Скачок, то подумала, что, возможно, во мне все-таки что-то есть, некая неизвестная черта характера, некая способность, которая по той или иной причине нравится Предлунным, и благодаря ей я доживу до Пробуждения. А поскольку я понятия не имею, что это может быть, во время геномодификации кто-нибудь совершенно случайно мог бы меня его лишить. Особенно если это какая-то мелочь, которая покажется душеинженерам слишком пустячной, чтобы обращать на нее внимание.

– Вроде умения дотягиваться языком до кончика носа? – Финнен наглядно это продемонстрировал.

– Вроде того, – наконец улыбнулась она. – Хотя на твоем месте я бы не рассчитывала, что это тебя спасет.

– Ну, надеяться всегда можно, верно?

13

Финнен смотрел вслед уходящей Каире. Дольше всего он видел ее белые волосы, резко выделявшиеся во мраке. Потом и они скрылись в темноте.

Стоя на ветру, он размышлял над словами девушки.

Ему вдруг пришло в голову, что Брин Исса мог обмануть дочь.

Возможно, Каира вовсе не была детищем Хаоса – может, на самом деле ее создали за большие деньги душеинженеры Принципиума или Эквилибриума, специально наделив некими редкими талантами, которые проявляются лишь по достижении зрелости. В таком случае становилось понятным, почему Каира пережила Скачок. Оставалось, однако, менее понятным, зачем Исса обманывал дочь всю ее жизнь.

Такая вот вольная гипотеза. Финнен слегка жалел, что не успел ею поделиться; ему даже на мгновение захотелось крикнуть вслед девушке и остановить ее.

Потом у него возникла еще одно предположение – что Каира является детищем арт-преступников. Именно таков мог быть тот самый талант, которого она пока в себе не обнаружила. При мысли об этом Финнена обдало холодом, и его пробрала дрожь, одновременно от страха и злости на Брина Иссу, как будто у него не имелось никаких сомнений, что тот поступил со своей дочерью именно так.

Он стиснул кулаки, убеждая себя, что Каира чересчур мягкая по своей натуре. Да, и крайне упрямая тоже, но в ее упрямстве не было ни тени агрессии. Другое дело – он вспомнил, как та ходила по перилам – что у нее явно был низкий порог страха, что вполне могло подходить арт-преступнику.

Финнен шепотом выругался.

14

Панталекису снилась светловолосая девушка, умирающая в когтях механического льва.

Он проснулся в поту, весь дрожа. В переносной печке в форме яблока все еще горело слабое пламя, Встав, Даниэль раздул огонь и подбросил несколько щепок от порубленного тесаком шкафа. Дерево было твердое, будто ледяная глыба, но горело неплохо. Панталекис понятия не имел, куда подевались хозяева печки, тесака и шкафа, да это его особо и не волновало. Скорее всего их не было в живых.

Пламя выстрелило вверх, осветив потемневшие от пыли обои и большую кровать с грязной смятой постелью. Сняв одеяло, оказавшееся самым чистым, Панталекис завернулся в него и присел возле печки.

Он мысленно выругался, чувствуя, как его трясет от холода. Если он сейчас расхворается, то… а собственно, что?

«Сможешь распрощаться с жизнью», – подсказал внутренний голос.

Снаружи завывал ветер, грохоча в стекло. Проникшее сквозь щель ледяное дуновение коснулось обнаженной шеи Даниэля, который, вздрогнув, подумал, что стоило бы как следует заделать окно. Вот только зачем? Все равно скоро этот дом превратится в руины или сгорит, а ему придется искать новый.

Темными ночами, когда у Панталекиса имелось много времени для размышлений, его охватывало уныние. Лишь тогда он по-настоящему осознавал, в какой ситуации оказался.

Его окружал чужой мир, где все умирало и гнило, стремясь к изначальному распаду и хаосу. И в этом мире он был один.

Полностью один. Ключевое слово.

Одиночество.

Опершись лбом о колени, он мерно раскачивался, словно осиротевшее дитя. Ему доводилось иногда плакать от злости или боли, но с тех пор, как он вырос из детского возраста, Даниэль никогда не плакал от тоски. Но сегодня был к этому весьма близок.

Он попытался вспомнить лица Катерины и Ивена, но с ужасом понял, что ему это не удается. Это было столь давно, в другом мире, что их черты, слова и жесты стерлись из его памяти. Порвалась последняя нить, связывавшая его с предыдущей жизнью. Даниэль ощутил страх и вместе с ним отчаяние. Оба этих чувства проникли в его душу намного глубже, чем любые другие, которые он испытывал в последние годы. Панталекис глухо застонал.

Вместо Катерины перед его глазами стояло лицо девушки, давшей ему каштаны. Ему не внушал отвращения вид крови или трупов, но смотреть на смерть он не любил. В самом процессе расставания с жизнью было нечто, вызывавшее у него гнев, почти ненависть к умирающему – раздражающая неуверенность и страх, что его помощь может оказаться кому-то совершенно ненужной и даже вредной, или, напротив, что он не сможет помочь и тем самым еще больше повредит себе самому.

Он терпеть не мог этих коротких секунд, когда требовалось принять решение, и не мог вынести взгляда тех, кого оставлял за спиной – таких, как Ивен или светловолосая девушка с каштанами. А были и другие.

Панталекис всегда полагал, что больной или раненый должен быстро решить, собирается он выздоравливать или нет, и не морочить другим голову. Сам он, однако, считал себя человеком мягким по своей природе. Даже в монастырской школе, куда ходил в детстве, он никогда не участвовал в драках, хотя большая часть споров там обычно решалась с помощью кулаков. Он вовсе не боялся – возможная драка вызывала у него не больше страха, чем поездка на русских горках, которую он время от времени заставлял себя совершать, хотя не особо любил высоту. Ему просто казалось, что это глупо и бессмысленно.

За всю свою жизнь он убил лишь однажды. И помнил, что того человека звали Мигель, но не помнил его лица, впрочем, особого значения это не имело. Обычное дитя трущоб, мелкий, жадный и гнусный шантажист. Панталекис дождался его в переулке, куда не добирались бдительные взгляды камер, и воткнул ему нож между ребер.

Он помнил, как было страшно в ту ночь – настолько, что каждый шорох казался звуком шагов приближающегося патруля. Но при всем при этом он был полон решимости и нисколько не жалел о своем поступке.

Иногда Даниэль вспоминал мгновение убийства – тот момент, когда острие мягко вошло в тело, а потом уперлось в кость. Порой ему также снились странные, полные кошмаров сны, в которых его преследовали женщины со змеями вместо волос, а сам он убегал по темным закоулкам.

Когда ему особо нечем было заняться, он размышлял о том, свидетельствуют ли эти сны об угрызениях совести, или нет. Он предпочел бы, чтобы ответ был утвердительным. Если Бог все же существовал, лучше было на всякий случай заранее показать, что чувство вины Даниэлю не чуждо.

Что-то встревожило Панталекиса. Подняв голову, он прислушался. Одеяло свалилось с плеч, огонь в печи погас.

Ветер смолк. За окном царила полная, ничем не нарушаемая тишина.

Даниэль встал и подошел к окну. Город за ним выглядел будто нарисованный – никакого движения, никаких звуков, будто кто-то остановил время.

Панталекис ощутил вползающий в горло страх. Он попытался убедить себя, что в том нет ничего необычного – в конце концов, в городе всегда тихо, поскольку в нем живет самое большее несколько сотен больных и слабых людей.

Тихо, но все же не настолько.

Он затаил дыхание, поняв, что мир, с самого начала ему помогавший, теперь пытается его предостеречь. В воздухе висела опасность, будто тяжелый, наполненный водой баллон, готовый в любой момент взорваться.

Едва он успел это осознать, стекло разлетелось вдребезги, и Панталекис увидел в его осколках лицо молодого мужчины. Только в осколках, нигде больше. В комнате все так же было пусто.

Даниэль повернулся и, хромая, бросился бежать.

15

Финнен рисовал мягкими движениями кисти. Белый цвет, серый, много черного. И чуть-чуть красного. Он представлял себе эту картину еще до того, как поставил мольберт и взял в руку палитру – не столько видя, сколько ощущая ее суть, ее душу.

Он знал, что стихи у него получаются в лучшем случае неплохими – так же, как он прекрасно понимал, что вовсе не является мастером танца или игры на флейте. Но живопись – совсем другое дело. Некоторые его картины приближались к некоей едва уловимой истине, которую он замечал так, как замечают движение краем глаза. Одним из самых ранних его воспоминаний стала одна девочка, стоявшая в воротах Зимнего сада. Косые лучи солнца окутывали ее фигуру мягким красноватым сиянием.

Девочка казалась лишь наполовину реальной – отчасти будто сон, отчасти будто сказочное существо вроде тех, что он видел на иллюстрациях в книгах. Он помнил ту жгучую, превозмогающее все остальные желания потребность ее нарисовать, ухватить этот образ, остановив его во времени, а заодно проникнуть глубже, за пределы видимого, в самую суть чужой жизни.

Естественно, тогда он не рассуждал подобными категориями – осознание того, что он, собственно, ищет, пришло лишь со временем, хотя даже теперь он с трудом воплощал неясные ощущения в слова.

Набрав на кисть немного розовой краски, он коснулся ею очертаний щеки. Ему нравилось рисовать портреты, ибо каждое лицо означало новую историю, новую тайну.

Наконец, отойдя назад, он взглянул на почти завершенное творение, довольный собой. Впервые за долгое время ему удалось создать нечто хорошее.

Вытирая испачканные краской руки, он услышал на лестнице шаги – легкие и быстрые, явно принадлежавшие женщине. Она остановилась у двери – до ушей Финнена доносилось лишь ее беспокойное дыхание.

Он ждал. Незнакомка потянула за шнурок, и раздался звонок. Открыв, Финнен увидел перед собой Нуру. Девушка отступила на полшага. Щеки ее раскраснелись, словно она всю дорогу бежала, воротник пальто расстегнулся, на темных волосах лежали хлопья снега. Выглядела она очень даже симпатично.

– Привет, – неуверенно проговорила она. – Ты не против, если я войду? Мне нужно сказать тебе нечто очень важное.

16

В первое мгновение Финнен подумал – Нура хочет сказать ему, что Брину Иссе все известно про Каиру. То был самый простой и самый возможный вариант. Он перепугался не на шутку, лихорадочно размышляя, что ему в этой ситуации предпринять.

Нора бродила по его квартире, разглядывая картины, дотрагиваясь до рам и улыбаясь при виде царившего вокруг беспорядка.

– Знаешь, а я ведь никогда раньше не бывала в доме художника, – тихо рассмеялась она. – То есть у моего отца тоже когда-то был художественный талант, но давно, и я мало что с тех времен помню. Ну и в папиной мастерской всегда был порядок.

– Ты хотела сказать мне нечто важное, – Финнен решил, что речь все же не о Каире.

– Ну да. – Наконец остановившись, она откинула со лба непослушную прядь волос. Кокетливая улыбка на ее лице боролась с замешательством, какое испытывают люди, когда им приходится сообщать кому-то дурные новости. Улыбка победила. – В разговоре с моим отцом ты упоминал про какого-то человека, который прилетел к нам со звезд и остался жив, даже научился пользоваться временными лифтами.

Финнен кивнул.

– Он… – Нура замялась. – Он тебе знаком? Это твой друг?

– Нет, я видел его только один раз и совсем недолго.

– Это хорошо.

Она облегченно вздохнула, и на лице ее отразилось легкое, едва заметное разочарование. Финнен прекрасно ее понимал – чуточка трагедии добавила бы пикантности их встрече. Он уже знал, зачем на самом деле пришла Нура.

– Почему хорошо?

– Потому что мой отец хочет убить этого человека. Я подслушала под дверью, как он разговаривал со своими друзьями.

– Марути, Анкисом и Джанадрой?

– Да, и были еще Таркеш и Дарика.

Двоих последних Финнен не знал. Неважно. Он потер лоб.

– Что они точно говорили?

– Что тот человек опасен, и потому он должен умереть. Папа еще сказал, что на самом деле маловероятно, что кто-то его там встретит, но рисковать нельзя.

– Погоди, – Финнен продолжал тереть лоб с такой силой, будто хотел продрать в коже дыру. Проклятье. Все осложнялось. Жизнь была намного проще, пока он воспринимал Брина Иссу лишь как возможную угрозу для Каиры. – Кто мог бы встретить того человека?

– Не знаю, имени я не расслышала, кроме того, что оно было короткое.

Каира… не упоминал ли Исса Каиру? Мысль казалась безумной, но Финнен не мог от нее избавиться. К тому же этим бы объяснялось, почему от Нуры ускользнуло именно это слово. Девушка была убеждена, что ее сестры нет в живых, и, соответственно, отец говорить о ней не мог. Даже если она и услышала имя, то вполне могла решить, что неверно поняла.

При мысли о возможных последствиях чего-то подобного у Финнена закружилась голова.

– Марути говорил, что нужно нанять убийцу, такого, у которого есть сетка невидимости. Странно – ведь сетка вроде есть только в Архиве? И никто не может ею воспользоваться?

«Необязательно», – подумал Финнен. Каира начала работать в Архиве; он собрал для нее кое-какие сведения и знал, что есть несколько способов заполучить какое-нибудь изобретение.

– И что нам теперь делать? – спросила Нура.

– Нам? Ничего. Зачем мне что-то делать ради человека, которого я видел раз в жизни?

– Но… – девушка замолчала. Финнен решил, что замешательство ей к лицу.

– Кроме того, – терпеливо добавил он, – даже если бы я и хотел, то мало что могу. Я понятия не имею, где сейчас этот человек, так что мне никак его не предупредить. Остановить убийцу я тоже не могу – ибо как? Я даже не знаю, кто он.

Последнее было не совсем правдой. Сеток невидимости существовало не больше трех, и добраться до тех, кто мог бы ими воспользоваться, вряд ли было так уж сложно – во всяком случае, если бы Финнен прибег бы к своим связям с тех времен, когда бродяжничал с бандой сирот.

– То есть мне теперь что, уйти? – Нура заморгала, а Финнен, несмотря на охвативший его страх, едва не рассмеялся. – На улице снег и холодно, – пробормотала она, все еще взглядом прося его о помощи. Он молчал, не собираясь ей ничего облегчать. Так было намного забавнее. – Ладно, пойду.

Он позволил девушке дойти до двери, а потом остановил ее, схватив за плечо.

– Подожди.

– Хочешь, чтобы я осталась?

– Хочу.

– Зачем?

– Ты мне нравишься, а у меня давно не было женщины. Ну, и как ты сама сказала, на улице холодно, так что мне не хочется выходить, чтобы какую-нибудь себе найти.

Она резким движением стряхнула его руку, и в глазах ее вспыхнули боль и злость. Финнен схватил девушку за запястья и ловко завел руки ей за спину.

– Все хорошо, – он погладил ее свободной рукой по голове. – Не сердись. Все хорошо.

Она еще какое-то время сопротивлялась, а потом капитулировала. Тело ее обмякло, рот раскрылся, впуская язык Финнена.

– Наверняка ты думаешь, будто я совсем испорченная, – пробормотала она в перерывах между поцелуями.

– Так и есть, – заверил ее Финнен, всегда придерживавшийся мнения, что женщинам следует говорить то, что они хотят услышать.

Это был бунт девочки из приличного дома – никакого предварительного флирта, никаких писем и мелких подарков. И, как и все в Лунаполисе, данный протест против условностей имел свою обусловленную форму, которой Нура, как и полагалось охваченной страстью девице, следовала пункт за пунктом.

17

Финнен лежал, обнимая Нуру и уставившись во мрак. Волосы девушки рассыпались по его груди, и он чувствовал в темноте их мягкий жасминовый запах.

– Финнен, ты спишь? – она слегка пошевелилась.

– Нет.

– О чем ты думаешь?

– Ни о чем особенном, – ответил он, хотя только что размышлял, не удастся ли ее использовать как-нибудь еще. Он охотно сделал бы ее своим информатором в доме Брина Иссы, но понимал, что это опасная идея. Нуре не следовало доверять. Будучи легкомысленной искательницей приключений, она привыкла пользоваться своим девичьим обаянием, а в случае каких-либо проблем наверняка делала большие глаза и апеллировала к помощи ближайшего мужчины. Одно это уже дисквалифицировало ее как потенциальную шпионку, к тому же Финнен был уверен, что первым и самым главным мужчиной в жизни Нуры остается ее отец – даже если время от времени она любила ради забавы ему противиться, занимаясь чем-то за спиной Иссы и без его согласия.

«Жаль», – подумал Финнен.

– Финнен? – пробормотала девушка, крепче его обнимая.

– Да?

– Один из набросков там у стены – это ведь Каира?

– Да, она. Но у меня не получилось.

– А мне нравится, – она повернула голову так, что ее губы теперь касались его плеча, и Финнен едва расслышал последнюю фразу. – Моя сестра на нем совсем как живая.

18

Каира работала в зале 9С на восьмом этаже. Задача ее была проста – каждый час ей приносили в металлических тубусах записанные проекты изобретений, а она разворачивала листы, вставляла их в специальные зажимы и переводила на понятный машинам язык.

Левой рукой она перелистывала страницы кодовой книги, а правой с помощью транслятора пробивала карты. Когда снова приходил старший сотрудник, карты и старые тубусы менялись на новые тубусы, с непереведенным текстом внутри.

Сперва ее удивляло, почему тексты выглядят как бессмысленный набор совершенно не связанных между собой фраз. Лишь позже Каира узнала, что младшим сотрудникам давали на перевод фрагменты многих разных проектов, которые, помеченные специальным шифром, старшие сотрудники затем собирали воедино. Затем, уже в виде перфокарт, их вводили в машины, которые, погудев несколько часов, выплевывали из себя детально разрисованные чертежи. С ними работали уже только самые высокопоставленные сотрудники, носившие на плече золотой значок Пробуждения.

Готовые проекты помещались в один из строго охраняемых залов.

Никто не знал, каким чудом Предлунные замечали, что находится в том зале, но самое большее через десять-пятнадцать часов русалка сообщала, одобрено изобретение или нет. Не одобренные проекты, снабженные соответствующими печатями, отправлялись на одиннадцатый этаж, а одобренные, с другими печатями – в производство.

Обо всем этом Каира узнала, осторожно задавая вопросы, чаще всего во время получасового перерыва, пока сотрудники пили в буфете чай или горячий шоколад. На разговоры во время работы ей не хватало смелости. Ее задача, хоть и простая, требовала немалого внимания и терпения, а Каира была слишком неопытна, чтобы позволить себе хоть немного расслабиться, Она трудилась с усердием новичка, готового любой ценой показать, что справляется с работой. Глаза болели от выискивания напечатанных мелким шрифтом кодов, правая рука от пробивания карт. Сперва работа с транслятором давалась с трудом, механизм заедало, а игла не всегда попадала туда, куда требовалось. Постепенно девушка привыкла, но ей все равно приходилось делать перерывы, чтобы помассировать запястье.

Поднимая голову, она видела ряды столов, заполнявших зал 9С. Рядов было пятнадцать; столы Каира тоже пыталась как-то раз посчитать, но в какой-то момент сбилась со счета и отказалась от своей затеи.

Ей повезло, что ее ряд номер один находился ближе всего к окнам. Работавшим на пятнадцатом приходилось значительно хуже, так как там стену заменяла решетка, за которой шевелились вонючие потроха одной из машин. Сотрудники из пятнадцатого ряда приходили на перерыв с приклеившимися ко лбу влажными волосами и с большими пятнами от пота на рубашках, а уходили с бутылками холодной воды. Каира с трудом представляла, насколько душно в пятнадцатом ряду – сама она страдала даже тогда, когда были приоткрыты окна. Висевшие под потолком большие вентиляторы помогали мало – работая на остатках неиспользованной энергии машин, они вращались крайне медленно. Каире вентиляторы не нравились, и она инстинктивно съеживалась каждый раз, когда над ее головой лениво проползала длинная, как ступень Соляной лестницы, лопасть; ей казалось, будто над ней собираются грозовые тучи. Длилось это недолго, всего пару секунд, но этих секунд, когда на ее стол падала глубокая тень, обычно хватало, чтобы потерять из виду код в книге или ошибиться в переводе. После она ругалась и пыталась работать быстрее, чтобы успеть, прежде чем приползет очередная лопасть.

Что самое странное, остальным сотрудникам это, похоже, нисколько не мешало, так же, как не мешала им и жара. «Вопрос привычки», – думала Каира с легкой завистью, но вместе с тем и с презрением, поскольку она трудилась вовсе не для того, чтобы заработать на развлечения и побрякушки. У Каиры еще оставалась приличная сумма денег, и, более того, имелось образование. Насчет генов она сомневалась – возможно, те были столь же плохими, как и у большинства младших сотрудников – но образования вполне хватало, чтобы их разговоры и проблемы казались ей малозначительными. Младшие сотрудники приходили и уходили, появляясь в Архиве, чтобы заработать на одежду из кожи, синтетические наркотики, светлячковые лампочки или билеты на бал, а потом исчезали, по собственной воле или вышвырнутые за дверь, и устраивались куда-нибудь еще, или вообще не работали, лишь развлекались, тратя накопленные деньги. Иногда приходил кто-нибудь желающий заработать на серьезную, а не поверхностную, вроде смены цвета волос или кожи, геномодификацию, но такое случалось редко – обитатели Лунаполиса, ощущая преследующую их по пятам смерть, предпочитали наслаждаться жизнью.

Зал 9С жил развлечением, флиртом и мимолетными романами. В воздухе носился запах феромонов, на потных лицах сверкали в улыбке белоснежные зубы, а над столами порхали записки с более или менее (обычно более) неприличными предложениями.

Каира старалась держаться от всего этого подальше, по двум причинам: во-первых, она боялась, что при более близком знакомстве кто-нибудь узнает в ней образованную девушку из хорошей семьи, а во-вторых, она вообще не умела флиртовать. Комплименты не столько доставляли ей удовольствие, сколько приводили в замешательство. Она не умела ответить шуткой – обычно просто стояла и улыбалась, убежденная в глубине души, что собеседник считает ее идиоткой. В Лунаполисе романтическое ухаживание было разновидностью искусства, и существовало немало людей, которых предварительный обмен улыбками, записками и стихами увлекал намного больше, чем сам секс как таковой. Каира про это знала, но весь этот замысловатый ритуал казался ей утомительным и к тому же полностью неуместным.

Свои цветастые платья она сменила на более однотонные, в которых уже не привлекала столь многие взгляды – без всякого сожаления, ибо ей, собственно, было все равно, что носить. Смешаться с толпой помогало также то, что в Архиве действовал строго определенный дресс-код. На дверях каждого зала висели доски с образцами, как следует одеваться. Никаких кружев, лент и широких рукавов, только облегающая одежда, а волосы – коротко подстриженные или плотно завязанные, и все это для того, чтобы не оказаться затянутым в шестерни какой-нибудь из машин. С другой стороны, подобная предосторожность не особо требовалась, поскольку сотрудники приближались к ним редко.

Из всех работавших в зале Каира чаще всего покидала свой стол. Сперва она старалась производить впечатление хоть и неопытной, но заслуживающей доверия и весьма усердной. В итоге старшие сотрудники быстро начали давать ей разные поручения. Иногда она бегала для них за горячим шоколадом или чаем, иногда носила между залами романтические записки. Подобное бывало нечасто, но каждый из таких моментов доставлял ей неподдельную радость. И каждый из них она использовала, чтобы хоть немного побродить по Архиву.

Так она нашла зал, где работали изобретатели.

Они сидели в чем-то напоминавшем не то гамаки, не то тесные корзины, в которых рядом с их деформированными телами едва помещались пюпитры для письма. У них имелись руки, чтобы записывать свои идеи, глаза, чтобы видеть буквы, а также уши и языки, чтобы общаться с кураторами, но на этом их обычные человеческие черты заканчивались.

У некоторых отсутствовали ноги, другие страдали от шелушащейся кожи, тела третьих уродовали незаживающие раны. Исковерканные позвоночники, крайне уродливые лица с непропорциональными чертами – вот она, цена за великий талант, думала Каира, заглядывая в зал. С другой стороны, изобретатели редко покидали свои корзины и почти никогда не выходили за пределы Архива, а здесь, по крайней мере, им был обеспечен круглосуточный уход. И, похоже, они вовсе не так страдали, как могло бы показаться. Наркотики заглушали боль, к тому же благодаря им тела требовали немного пищи и еще меньше сна, так что умы изобретателей могли неустанно предаваться хитросплетениям новых проектов.

В другой раз Каира забрела в зал 13В, где работала одна из машин. Собственно, девушке пора было уже возвращаться, так как чай, который она несла старшей сотруднице, начинал остывать, но любопытство пересилило.

Машина. Черное чудовище, напоминающее остов затонувшего корабля, оплетенный пучками металлических водорослей, по которым время от времени с треском пробегали искры. Скелет из ульферрума, когда-то голубого, а теперь потемневшего от смазки, колонии кнопок, приросшие к бортам будто ракушки. А внутри – шестерни, переключатели и другие детали, которым Каира даже не знала названия.

Внезапно механизм закашлялся и заскрежетал, после чего продолжил работу, но его гудение звучало теперь иначе, то затихая, то усиливаясь со стонущим присвистом.

Каира отошла подальше, подозрительно поглядывая на машину.

В коридоре раздался смех и голоса, а затем в зал вошли три одинаковых темноволосых девушки, одетые в серые брюки и серые блузки, стандартную одежду аниматоров. Диа Камай, Диа Ирла и Диа Джахиль – Каира знала их имена, но не могла отличить одну от другой. Тройняшки держались вместе и были удивительно похожи не только внешне, но и характером.

– Что-то испортилось, – сказала (кажется) Диа Джахиль.

– Наверняка источник питания, – уточнила (кажется) Диа Ирла.

– Может, и источник питания, – улыбнулась (кажется) Диа Камай.

Ирла выключила машину, даже до нее не дотронувшись, что Каира восприняла как попытку покрасоваться. Телекинез отлично годился для ремонта мелких частей внутри машины, но зачем таким способом нажимать кнопку величиной с лимон?

Джахиль закрыла глаза. Каира знала, что в ее мозгу, подобно трехмерной карте, простерлась внутренность механизма, которую она теперь могла как угодно вращать, увеличивая и уменьшая выбранные области. Точно так же она могла найти и поврежденную деталь.

– Будет нелегко, – пробормотала она.

В то же мгновение с грохотом распахнулась дверь, и ворвалась Джайна Наруми.

– Убирайтесь отсюда, – рявкнула она. – Для вас это слишком сложно. Ну же, давайте, проваливайте, пока что-нибудь окончательно не испортили. Ирла, тебе разве не положено следить за сортирующей машиной? А ты, Джахиль? Это даже не твой этаж! Сколько раз вам повторять, чтобы вы не болтались повсюду вместе? Если вы втроем работаете за одну, может, и зарплату тоже хотите одну на троих получать?

– Нам нравится ходить вместе, – обиженно надула губы Джахиль. – А ты нам просто завидуешь, потому что у тебя настолько мерзкая рожа, что от тебя все разбегаются.

Джайна стиснула зубы, так что набухли шрамы на ее лице.

– Убирайтесь, пока я не потеряла терпение и не вышвырнула вас прочь. Не из этого зала, а с работы.

Угроза выглядела не слишком реальной, поскольку тройняшки приходились внучками главному администратору.

Они отошли от машины, но остановились возле двери, определенно не собираясь уходить. Джайна Наруми посмотрела на них и тут же отвела взгляд, предпочитая сделать вид, что не замечает явного непослушания, нежели в очередной раз стать объектом злорадных насмешек. Каире вдруг стало ее жаль.

И зря – Джайна не обратила внимания на тройняшек, зато набросилась на Каиру.

– А ты что тут делаешь? Почему не работаешь?

– Я только на минутку заглянула, посмотреть… – девушка инстинктивно попятилась к двери.

– Посмотреть? Тебе положено сидеть на заднице и работать, а не смотреть. Если ты немедленно отсюда не уйдешь, я позову начальника твоего зала.

Внезапно Каира ощутила злость, а вместе с ней – растущую уверенность в себе. Подняв голову, она взглянула Джайне прямо в глаза.

– Пожалуйста, – сказала она, прекрасно зная, что никто в здравом уме не оторвет начальника от дел по причине столь мелкого проступка. – Мне ждать стоя, или я могу сесть и выпить чаю? Вряд ли у начальника скоро найдется время, чтобы прийти сюда и лично сообщить мне, что мне положено сидеть на заднице и работать.

Тройняшки у двери засмеялись громче, и Каира почувствовала в их смехе уважительные нотки.

Шрамы на лице аниматорки напоминали толстые скрученные веревки иссиня-лилового цвета, губы искривились в злобной гримасе, а в глазах виднелась тень немого, полного боли удивления.

Вопреки прежней злости, Каире снова стало ее жаль.

Они еще несколько мгновений мерились взглядом, а потом девушка молча вышла – никаких подходящих слов у нее не нашлось.

19

Под конец смены Каира решила извиниться – не потому, что чувствовала себя виноватой, просто решила, что это могло бы ей помочь. Девушка жалела, что не выслушала со смирением выговор Джайны, и если бы удалось таким образом ее задобрить, все стало бы намного проще.

«Возможно, еще не поздно, – думала Каира. – Я могу пойти к ней и сказать, что наше знакомство началось не лучшим образом, что мне очень жаль, и так далее. Даже если она на меня накричит – что с того?»

Каира пожала плечами. У нее имелось десять старших сестер, большинство из которых иногда на нее кричали, а Каире их брань была как с гуся вода. Она боялась лишь слов Брина Иссы, ибо только он умел достаточно глубоко проникнуть в душу дочери, чтобы ее ранить.

Теперь ее скорее беспокоило, что она снова может что-нибудь испортить. В общении с людьми ей не хватало чутья, а также, пожалуй, определенной доли личного обаяния, способного хотя бы отчасти прикрыть неловкость. К тому же она все еще жалела Джайну и знала, что, если хочет снискать симпатию аниматорки, нельзя допустить, чтобы та об этом догадалась.

Обо всем этом Каира размышляла, сидя за столом и переводя последние слова, как можно более тщательно и медленно. Она специально тянула время, так как Джайна обычно уходила из Архива последней.

Старший сотрудник немного постоял рядом, а потом слегка раздраженно велел передать перевод третьей смене. Архив постепенно пустел, машины переключались на ночной режим.

Каира положила перевод на край стола, снабдив его адресованной сотруднику ночной смены запиской, и направилась к двери. В зале громко раздавался стук ее каблуков. Сотрудники за несколькими столами подняли головы, какой-то мужчина улыбнулся и помахал девушке. Как раз в этот момент лопасть вентилятора отбросила тень не его фигуру, и Каира не сумела как следует разглядеть лицо. Впрочем, возможно, она все равно бы его не узнала – в зале работало слишком много людей, чтобы всех помнить.

Она взяла в гардеробе пальто, уже начиная спешить – возможно, Джайна успела уйти. Спустившись по движущейся лестнице на первый этаж, она увидела ту, которую искала. Женщина стояла в открытых дверях пустого темного холла, ее силуэт резко выделялся на фоне светлого прямоугольника. Снаружи шел снег, в желтоватом свете фонаря кружились белые хлопья.

Каира хотела ускорить шаг, собираясь ее остановить, и лишь потом сообразила, что аниматорка разговаривает с кем-то, стоящим за порогом. Слегка заинтригованная, она неслышно подошла ближе, не зная, стоит ли вмешиваться в беседу.

Она уже слышала слова, произносимые шепотом, но при этом полные напряжения и эмоций – то умоляющие, то злые. Или похоже на то, поскольку содержания слов Каире разобрать не удавалось. Говорила в основном Джайна, а ее собеседник если и отвечал, то только коротким бурчанием. Судя по голосу, Каира решила, что это мужчина, хотя голову бы на отсечение не дала.

Каира затаила дыхание, все больше удивляясь – она не думала, что Джайна Наруми может кого-то о чем-либо просить. А потом раздался звук пощечины – короткий, сильный, казавшийся невероятно громким в тишине. Аниматорка отшатнулась, схватившись за дверной косяк. Из-за ее плеча Каира увидела лицо молодого мужчины, со злобно сжатыми губами и прищуренными глазами.

Девушка ничего не понимала, но знала одно – если сейчас она выдаст свое присутствие, Джайна не простит ей, что она стала свидетельницей подобного унижения.

– Каира! – раздался в то же мгновение с верха лестницы голос одной из тройняшек. – Каира, ты тут?

Аниматорка обернулась. Одна ее щека побледнела, другая побагровела и уже слегка опухла.

– Каира?

Прижавшись к колонне, девушка обругала ту, кто ее звала, а также двух ее сестер-близнецов. Глупые девчонки! Им давно уже пора быть дома или болтаться по городу, или чем они там занимаются после работы.

Джайна окинула холл подозрительным взглядом и вышла. Облегченно вздохнув, Каира еще немного подождала, а потом побежала наверх по ехавшей вниз лестнице, перескакивая через три ступеньки. Ей пришлось приложить немало усилий, чтобы преодолеть подъем.

Ирла (кажется) удивленно уставилась на нее.

– Эй, мы уже четверть часа тебя ищем. Надо поговорить. Ты где была?

– Разговаривала с Джайной.

– Старая корова снова хотела оттрахать тебе мозги?

– Она вовсе не старая, – Каира ощутила внезапную неприязнь к девушке. – На самом деле она, похоже, ненамного старше меня.

– Ну и что? – пожала плечами Ирла. – Все равно она ведет себя будто старуха. И будто у нее давно не было ни одного мужика, что, впрочем, наверняка так и есть. Слушай, Каира, мы сегодня идем развлечься, хочешь с нами?

– Куда?

– Увидишь, – усмехнулась та. – Обещаю, тебе понравится. Ну так как?

Каира вовсе не была уверена, что ей понравится. Собственно, она почти не сомневалась в обратном.

Ирония судьбы – в конфликте между Джайной Наруми и тройняшками она заняла сторону первой. У Джайны, несомненно, имелся некий пунктик по поводу ее внешности, из-за чего она выглядела злобной и неприступной, но детская жестокость сестер воспринималась еще хуже.

С другой стороны, у внучек главного администратора наверняка был доступ ко многим секретам Архива, а может, и к последнему этажу.

– С удовольствием.

Ирла просияла.

– Приходи в полночь к боковому входу в Архив. Нам нужно попасть на десятый этаж. В это время там никого не будет.

Каира, поколебавшись, кивнула. Десятый этаж? Что им там понадобилось?

Она надеялась, что они не собираются что-то украсть.

Ирла повернулась, намереваясь уйти, но Каира ее остановила.

– У Джайны Наруми есть ребенок?

– Ага, есть. А что?

– Ничего, я просто так спросила.

– Что, не очень-то она похожа на мамашу? – Ирла снова издала пискливый смешок, крайне раздражавший Каиру. – Я тоже удивилась, когда в первый раз услышала. Ребенка ей подарили, на прощание, еще в те времена, когда у Джайны не была так изуродована рожа. Она… кстати, любит и парней, и девушек. Вернее, любила бы, будь у нее хоть какие-то шансы, поскольку теперь их больше нет. Кстати, знаешь, что ее бывшая любовница была на тебя немного похожа?

20

По пути домой Каира тешила себя размышлениями, в самом ли деле она могла бы понравиться Джайне. С одной стороны, подобное предположение приводило ее в замешательство, а с другой – немного льстило. Аниматорка действительно выглядела кошмарно – порой Каире приходилось прилагать усилия, чтобы не отвести от нее взгляд. Но она также отличалась умом, гордостью и значительно большей восприимчивостью, чем сама готова была признаться, и все это вызывало у Каиры смешанные чувства – уважение, симпатию, осторожное любопытство.

Джайна с широкими шрамами на лице, запертая в тесной клетке собственной боли. Джайна, которой эта боль по-своему придавала силы, одновременно отгораживая ее от других людей.

И наконец – что, пожалуй, было интереснее всего – Джайна, скрывающая некую тайну.

21

После невероятного ужаса, паники и бегства сломя голову Даниэль Панталекис наконец вновь обрел способность думать.

Он начал с претензий к судьбе. Несправедливо, что такой везунчик, как он, внезапно стал целью невидимого убийцы.

Почему? Ведь он не сделал ничего дурного, никого не обидел, никому не причинил вреда.

Ему пришло в голову, что, возможно, причиной была светловолосая девушка, которая умирала на его глазах, пронзенная острыми львиными когтями. Но чем он мог бы ей помочь? Добить, или, наоборот, попытаться спасти? И то, и другое было в равной мере лишено смысла – в первом случае он сократил бы ее страдания самое большее на несколько минут, а во втором лишь бы их продлил.

Так чем же он провинился? Он должен был остаться рядом с ней, держа за руку и бормоча какие-нибудь ободряющие глупости, что скоро ей уже не будет больно, и она окажется среди ангелов? Во-первых, он сомневался, что люди здесь верили в ангелов, а во-вторых, она все равно бы его не поняла.

Нет, Панталекис поступил так, как поступил бы на его месте каждый разумный человек – просто оставил девушку на произвол судьбы и ушел.

Мысль, что кто-то мог счесть его из-за этого виноватым и теперь пытался наказать («Убить, – подсказал внутренний голос. – Не обманывай себя, невидимка бегает за тобой вовсе не затем, чтобы дать в морду»), пробудила в нем ярость, пробившуюся сквозь толстый слой страха и еще большей усталости.

– Если вы думаете, будто так легко от меня избавитесь, то сильно ошибаетесь, мать вашу! – заорал он. Вокруг его лица свисали заиндевевшие пряди волос, холодный ветер пытался загнать слова обратно в глотку. Даниэль весь дрожал, словно пойманный в ловушку зверь. – Я не дам себя убить, слышите? Не дам!

Вокруг простиралось белое, продуваемое ветром пространство, когда-то, видимо, бывшее городским парком. Высохшие деревья торчали из снега, будто странные черные уродливые конструкции из колючей проволоки. На них сидели птицы – не настоящие, а механические, о чем Панталекис узнал, когда-то сбив одну из них камнем, после чего та рассыпалась на части, обнажив ржавые внутренности.

Гребаный мир уродов.

Даниэль медленно поворачивался кругом, стиснув в пальцах нож. Глаза болели от вглядывания в белую поверхность, над которой ветер вздымал легкие, холодные как лед хлопья. Низко над головой висело синее небо, с севера наползали набухшие снегом тучи. Близился вечер, и Панталекис знал, что самое время поискать убежище.

Сколько он уже пребывал в бегах? День, больше? Наверняка долго.

Иногда ярость ослабевала, и он позволял себе ненадолго забыться. Неумолимо наваливалась усталость, веки опускались, словно свинцовые, колени подгибались, а сам он чувствовал, как сползает в глубокий темный колодец сна. Пока что в такие моменты его отрезвлял страх, но Панталекис знал, что вскоре усталость одержит верх.

Когда он в последний раз спал? Когда в последний раз что-то ел? Тревога заглушала голод, но пустой желудок почти приклеился к позвоночнику.

Он подпрыгнул, услышав какой-то шорох. Невидимка? Нет, это не мог быть он – на снегу не было видно никаких следов. Именно потому Панталекис столь безопасно себя чувствовал на открытом пространстве. Проблема заключалась в том, что становилось все холоднее и темнее.

Пора поискать убежище, снова подумал он. Лучше всего там, где будут зеркала. Много зеркал. Как он уже успел понять, фигура невидимки отражалась не только в осколках стекол, но также в лужах воды и зеркалах.

Убежище с прошлой ночи уже было засвечено. Невидимка всегда находил Панталекиса, самое большее через два-три часа, и тому снова приходилось бежать. Хромой, с негнущейся ногой, он спасался лишь потому, что мир помогал ему, всегда заранее предупреждая об опасности. Даниэль все лучше различал едва заметные знаки.

Внезапная тишина. Покачивающаяся на ветру ярко-красная ленточка на углу улочки, по которой приближался невидимка. Паутина кабелей, сплетение которых складывалось в образ тысячи следящих за ним глаз. Внезапный блеск солнца на остром как бритва краю трубы отопления.

Однако, чтобы читать знаки, требовалось напряженное внимание, а Панталекис уже очень устал. Он снова почувствовал, как его клонит в сон. Тряхнув головой, он сосредоточился, ища остатки злости, основательно смешанной с отчаянием.

– Хватит убегать, – пробормотал он, осознавая, что никакие знаки этого мира не защитят его от смерти, если он заснет. – Нужно устроить ловушку.

22

– Уходишь?

Вздрогнув, Нура остановилась. Сперва она подумала, что к ней обращается отец, но это оказался Нирадж. Странно – ей никогда раньше не казалось, что их голоса можно спутать.

Брат шел за ней по коридору. Над его плечом висела светлячковая лампа, освещая похудевшее, мрачное лицо.

Нура закрыла уже открытую дверь.

– Да, ухожу, – вызывающе ответила она. – А тебе что с того?

– Ты же знаешь, что тебе нельзя. Отец запретил. Ты должна ходить либо со мной, либо со слугой, но никогда одна. Возвращайся к себе в комнату.

– О чем ты? – нахмурилась она. – Когда это отец запретил мне выходить?

– Давно, когда ты была еще маленькая. Ты что, не знаешь?

Сперва она подумала, что это какая-то дурацкая шутка, но Нирадж не обладал чувством юмора, к тому же достаточно было взглянуть на его лицо, чтобы понять: он говорит со смертельной серьезностью.

– Похоже, ты что-то перепутал, – с легкой тревогой мягко сказала она. – Это Каире отец запретил выходить, а не мне. Каиры нет в живых, забыл?

Его неподвижные до этого черты дрогнули, и Нуре показалось, будто она видит не одно лицо, а два, одно под другим, словно из глубин разума Нираджа кто-то пытался пробиться на поверхность. А потом все исчезло.

– Каиры нет в живых, – послушно повторил он. – Естественно, я об этом знаю.

– Нирадж, что с тобой? После турнира, – она едва не сказала «после того, как отец тебя разбудил», – ты стал какой-то странный…

– Я много тренируюсь и слегка устал, только и всего.

Объяснение выглядело не лучшим образом, но Нура с радостью за него ухватилась, освободившись тем самым от чувства вины по поводу недостаточной заботы о брате.

– Выйди из дому и немного развлекись, – посоветовала она, похлопав его по плечу. – Напейся, подцепи какую-нибудь девицу. Увидишь, тебе сразу станет лучше.

23

Каира подумала, что вполне могла бы включить Дими в число тех, по отношению к кому чувствовала себя виноватой.

Первым и самым главным был, несомненно, Нирадж. От Финнена Каира узнала, каким образом Брин Исса наказал сына. Впрочем, она уже раньше догадывалась, что нечто подобное скорее всего произойдет, но предпочитала об этом не думать.

Вторым был Магрит. Человек, с которым она даже не была знакома, и который провинился лишь тем, что одолжил Дими Крылья. У Каиры возникло искушение отдать вирофотографу сто семьдесят суримов, то есть все, что у нее осталось, и таким образом снять бремя с души. Она не поступила так лишь потому, что Дими объяснил ей – у Магрита будет больше шансов списать долг, если он не заплатит вообще ничего, доказав тем самым, что у него нет средств, чем если выплатит часть требуемой Архивом суммы.

Третьим, наконец, был сам Дими. Парень мог бы по-настоящему понравиться Каире, если бы она лишь иногда с ним встречалась, а не жила в одной квартире. Он был приятным в общении, порой забавным (по крайней мере, если слышать его шутки в первый раз) и заботливым, а голова его была всегда полна очаровательно нереальных идей. Собственно, поначалу он, похоже, в самом деле ей нравился. Но тогда она была слаба, больна и наверняка испытывала бы симпатию к любому, кто за ней ухаживал. Потом забота Дими начала ее утомлять. Его верный взгляд, следящий за каждым ее движением, готовность отгадать мельчайшее желание… Если бы она могла с ним поссориться, хотя бы на мгновение оттолкнуть – но даже для этого он не давал ей никаких шансов. Каира не умела ссориться, а когда пыталась, Дими всегда признавал ее правоту.

Раздражение, усталость, угрызения совести – именно такие чувства ассоциировались у нее с Дими. Жаль, особенно если учесть, что он был первым мужчиной, с которым она переспала. Ей казалось, будто ее обошло стороной нечто важное, и осознание этого порой переполняло грустью. Речь шла не о любви, которая для Каиры являлась понятием достаточно абстрактным – скорее о приятных воспоминаниях, которые могли бы у нее остаться, если бы она пошла в постель с Дими из-за симпатии, а не потому, что решила, будто ему этим обязана.

«Что ж, похоже, придется обойтись без приятных воспоминаний», – подумала она, идя в сторону Архива. Когда она увидела черное здание на фоне еще более черного неба, Дими полностью вылетел у нее из головы.

Так было всегда.

В конце концов, существовали дела как менее, так и более важные.

Как они и договаривались, тройняшки ждали ее у бокового входа. Ирла достала из кармана ключ, открыла дверь и завела всех внутрь. Камай зажгла фонарь.

– Только тихо, чтобы не разбудить светлячков, – сказала она. А может, это была Джахиль? Неважно. Каира была уверена, что ей никогда в жизни не удастся различить тройняшек со стопроцентной точностью.

Из-за стен доносились приглушенные голоса машин, а когда девушки миновали очередные этажи, в лицо им било теплом.

– Здесь, – объявила Ирла.

Каира узнала десятый этаж. В это время здесь действительно было пусто и темно.

Ирла подошла к двери, за которой находились изобретения, и, достав из кармана узкий трубчатый ключ, вставила его в замок. Второй рукой она ловко покрутила ручку, устанавливая стрелку на очередных знаках кода. Цапля, луна, ветвь зимороста, глаз…

– Хотите украсть какое-то изобретение? – с тревогой спросила Каира. – Какое? И зачем?

– Увидишь, – Ирла толкнула дверь, которая открылась плавно, без какого-либо скрежета. – И не украсть, а позаимствовать на пару часов. Тебе понравится.

Каира пожалела, что пришла сюда. Тройняшки могли себе позволить подобные проделки – в случае чего их спасло бы вмешательство деда. У нее же не было никого, кто мог бы за нее заступиться.

Они прошли в конец зала. Свет фонаря выхватывал из темноты очередные изобретения, а также пустые клетки. Джахиль и Камай негромко хихикали, толкая и пугая друг друга.

– Смотри, смотри, у этого есть глаза… Оно следит за нами…

– Не за нами, а за тобой. Так таращится, будто хочет за задницу тебя укусить…

– Заткнитесь, – не слишком убежденно бросила Ирла.

Она открыла третью дверь, до этого столь хитро спрятанную, что та почти не отличалась от стены. За ней находилось помещение, которое целиком занимала гигантская птица. Металлически поблескивали развернутые крылья, в застекленной кабине – там, где у живой птицы находились бы сердце и легкие – смело поместилась бы средней величины комната. В сравнении с этим гигантом обычные двух– или трехместные механоиды выглядели словно игрушки.

– Оно… летает? – неуверенно спросила Каира. Прежде она считала, что человек может подняться в воздух, лишь надев Крылья.

– Конечно, – кивнула Ирла. – И может взять даже двадцать человек, – гордо добавила она, будто сама спроектировала эту птицу.

– Она такая большая, что ей нужно не меньше трех аниматоров, которые будут ею управлять, – добавила Джахиль.

– Нас тут как раз три, – присоединилась к ним Камай.

Каира подошла и осторожно дотронулась до крыла. Металл был холодным, как лед. Она посмотрела на голову птицы, и ей на мгновение показалось, будто в искусственных глазах светится разум. Девушка поспешно отвела взгляд.

– Почему об этом не писали в газетах? – с едва скрываемой обидой спросила она. Ей ничего не было известно, хотя она и работала в Архиве.

– Она еще не совсем готова. То есть ее уже испытывали, так что можешь не беспокоиться, наверняка ничего с нами не случится. Просто нужно еще внести кое-какие поправки, прежде чем показать ее публике.

– А потом ее все равно тут запрут, – хихикнула Джахиль.

– Почему?

– Потому что Предлунные не согласятся, чтобы кто-то ее использовал. Таков договор – одна публичная демонстрация, и не более того. Это одно из тех изобретений, которые должны ждать Пробуждения.

– Бессмыслица какая-то… – пробормотала Каира.

– А Предлунные когда-либо поступали осмысленно? – пожала в свете фонаря плечами Джахиль.

– Лесенки пока нет, так что придется взбираться по крылу, – сказала Ирла. – Камай, отодвинь крышу. Мы тебя подождем.

– А если кто-то нас увидит? – спросила Каира, когда покатая крыша Архива сложилась будто веер, открыв усыпанное звездами небо. Видимо, они находились не в главном здании, а в одной из пристроек – иначе над ними должен был находиться еще один этаж.

– Ну и что? – Ирла вскочила на крыло и помогла взобраться Джахиль. Вместе они открыли кабину – снова с помощью телекинеза, хотя Каира не сомневалась, что там есть обычный замок.

Поколебавшись, она последовала примеру сестер. Честно говоря, вся эта идея начинала ей все больше нравиться.

24

Каира застегнула ремни и прижалась носом к стеклу.

Птица парила над Лунаполисом. Внизу виднелась похожая на паутину сеть поднебесных дорог, а еще ниже – освещенные очертания зданий.

Светлее всего было на Водной площади – огни ее образовывали центр вихря, щупальца которого, длинные и все более бледные, дотягивались до самых окраин города, будто посреди Лунаполиса уселся огромный светящийся осьминог.

Птица спустилась ниже, желудок Каиры перевернулся, и девушка слегка посерела, но не переставала смотреть. Она разглядела круглый Купол и даже иней на одной из поднебесных дорог. В свете самой большой луны ледяные отложения блестели, словно сделанные из чистого серебра. Дальше – две фигуры, одна мужская, другая женская. Парень и девушка прогуливались, держась за руки. Птица пролетела прямо над ними, а когда они подняли головы, у Каиры возникло желание им помахать, хотя механоид мчался слишком быстро, чтобы те успели заметить ее жест.

«Весь город нас увидит», – все же подумала она, и отчего-то мысль эта наполнила ее дикой радостью. Она чувствовала себя так же, как и в тот день, когда вышла из дома, чтобы изобразить собственную смерть – легкой, пьяной от счастья и способной на все.

Она взглянула на тройняшек, ища понимания на их лицах. Ирла молчала, закрыв глаза и полностью отрешившись от происходящего в кабине. Каира предполагала, что именно она отвечает за главный управляющий механизм. Ее тело было сейчас телом большой механической птицы, как и ее глаза. Она видела и чувствовала то, что видела и чувствовала птица. Каира ей почти завидовала. Почти – потому что не умела по-настоящему завидовать тому, что было столь… непонятно, чуждо ее природе. Связь разума с машиной. В данный момент птица была живой, а мозгом, отдававшим команды ее механическим мускулам, являлась Ирла.

Джахиль и Камай помогали сестре, но их роль заключалась только в управлении закрылками, что требовало меньшей сосредоточенности, так что девушки, хотя и выглядели несколько рассеянно, могли разговаривать.

Они вернулись к предыдущей теме, удивляясь, почему решения Предлунных выглядят столь нелогично. Сперва они говорили об изобретениях, потом разговор перешел на людей, и сестры начали перебрасываться примерами. Чей-то друг знал все об орошении земель, кто-то еще был прекрасным – хотя исключительно в теории – моряком, какая-то женщина знала пятьдесят три растительных красителя для тканей, хотя единственным живым растением, которое она в своей жизни видела, было дерево-зиморост за окном.

Все эти люди обладали никому не нужными знаниями или умениями, обнаруженными в старых книгах или передаваемыми из поколения в поколение, и все они благодаря этим знаниям переживали очередные Скачки. Однако специалистами в столь необычных областях могли стать лишь несколько, самое большее десятка полтора человек. Остальных Предлунные безжалостно отсеивали.

Каира подумала о знакомом из зала 9С, который нашел свою собственную нишу. Он хорошо разбирался в скотоводстве, благодаря чему мог тщательно подстригать первые седые волосы, одновременно глядя, как растут его внуки. А поскольку в Лунаполисе никакого скота не было, на удовольствия для себя и внуков он зарабатывал, сидя за столом, будучи единственным человеком столь почтенного возраста среди младших сотрудников Архива.

А потом она неожиданно подумала о самой себе.

В детстве она училась по большим атласам с рисунками цвета сепии на пожелтевших страницах. Атласы наземных и морских растений. Атласы животных – отдельные для млекопитающих, птиц, пресмыкающихся и рыб.

Голубей она встречала также на столе, в тушеном или жареном виде, а механоиды Иссы обладали личностями млекопитающих, но настоящего, живого зверя, со шкурой и мехом, она видела только однажды, когда знакомый ее отца привел в дом собаку.

Животных в Лунаполисе было очень мало, некоторые виды уже полностью вымерли. Каира также никогда не ожидала увидеть море, но изучала сведения о рыбах, гигантских черепахах и чайках, а потом при виде машины инстинктивно пользовалась теми же сравнениями, что и ее давно умершие предки: «Черное чудовище, напоминающее остов затонувшего корабля, оплетенный пучками металлических водорослей». «Колонии кнопок, приросшие к бортам, будто ракушки».

Механическая птица слегка покачнулась, две сестры Диа пискнули, а Каира выбросила из головы все вопросы, сосредоточившись на чистом удовольствии от полета.

– Джахиль, – неразборчиво, словно во сне, пробормотала Ирла. – Можешь?

– Конечно, – вторая сестра закрыла глаза. Перехват главного управления произошел столь плавно, что Каира ощутили лишь легкий рывок.

Она во второй раз едва не позавидовала таланту тройняшек. Чтобы совместно владеть такой машиной, требовался глубокий контакт не только с ней, но и друг с другом.

– Эй, – улыбнулась Камай, – хватит болтать, давайте оторвемся! Джахиль, прибавь немного скорость!

Птица устремилась вперед, нырнула под одну из поднебесных дорог и вылетела с другой стороны. Каира вскрикнула – узкий ремень сдавил ее с такой силой, что у нее на мгновение перехватило дыхание. Отсутствие приличной страховки то ли было следствием недоработки, то ли никому просто не пришло в голову, что механоидом кто-то воспользуется для поднебесной акробатики, но размышлять на эту тему Каире совершенно не хотелось.

Она то смеялась, то верещала, а Ирла и Камай хором ей вторили. Если бы это хоть как-то зависело от Каиры, они летели бы еще быстрее – так быстро, как только было возможно. Отсутствие какого-либо страха и переполняющая ее дикая радость вместе с тем внушали неясную тревогу. «Мне должно быть страшно оттого, что я не боюсь», – подумала она и рассмеялась. Сейчас ей казалось забавным все.

– Может, приземлимся в Зимнем саду? – бросила Камай. Глаза ее блестели, щеки зарумянились. Каире она сейчас нравилась только за то, что та чувствовала в точности то же самое, что и она сама. – Проверим, удастся ли нам посадить эту пташку.

– Почему бы и нет? – улыбка Ирлы стала еще шире. – Джахиль, слышала?

– Угу.

Механоид наклонился, нацелив нос вниз. Каира предусмотрительно уперлась ногами в стенку кабины. Птица заходила на посадку. Девушке казалось, будто она наглоталась камней, голова слегка кружилась, от дыхания на стекле оставался туман. Она смотрела на быстро увеличивающиеся деревья, выступавшие из снежной белизны – сперва маленькие, словно заросли вереска, потом величиной с кусты, и наконец раскидистые как настоящие зиморосты.

Внезапно деревья исчезли.

То, что мгновение назад, казалось, находилось на расстоянии вытянутой руки, вдруг улетело куда-то вбок. Деревья действительно были – она видела их темные очертания на фоне более светлого полумрака – но далеко. Вблизи простиралась лишь белая пустота.

У нее возникло дурное предчувствие.

– Где зиморосты? – спросила она.

– Что? – Джахиль настолько удивилась, что Каире это могло бы показаться даже забавным, если бы все ее хорошее настроение вдруг куда-то не испарилось.

– В Зимнем саду везде есть деревья, – объяснила она, чувствуя нарастающий мрачный страх. – Кроме озера, а оно в такую погоду замерзает.

– Озеро? – переспросила Джахиль, по-детски изумленно раскрыв глаза. – Хочешь сказать, что мы приземлились на озере?

Каира чувствовала, как эта мысль пробивается к ее сознанию, борясь с недоверием и остатками былой радости.

– Пора отсюда сматываться, – сказала Ирла.

Джахиль кивнула, внезапно побледнев.

В то же мгновение раздался первый треск, похожий на глухое эхо раската грома. Он доносился снизу, из-под их ног. Звук рвущегося и ломающегося льда.

Механическая птица вздрогнула, а они в ужасе переглянулись.

25

Через четыре минуты после того, как механическая птица приземлилась на замерзшей водной глади, лед провалился. За все это время тройняшки не сумели предпринять ничего осмысленного. Камай всхлипывала, а бледная, как мел, Джахиль повторяла: «Не могу, не могу». Лишь Ирле удалось соединиться с машиной, но и она не сумела поднять птицу в воздух.

Лед с грохотом треснул, вокруг механоида начали громоздиться обломки, и птица, покачнувшись, накренилась и плавно сползла в ледяную глубь. И тогда Ирла, все еще соединенная с механическим телом птицы, закричала.

– Холодно… – скорчившись, она рухнула на пол. – Ой, как холодно…

Джахиль пыталась растирать ей плечи, а Камай трясла сестру, крича, чтобы та немедленно прервала связь. Сейчас они походили на маленьких девочек, дерущихся из-за тряпичной куклы.

Каира беспомощно смотрела на них, словно парализованная, а потом медленно, будто во сне, повернулась и взглянула в окно. Механоид медленно погружался, преодолевая сопротивление воды. Огни на боках крыльев размывались, контуры шеи и головы выглядели слегка искаженными. Левый глаз птицы, который видела Каира, казался неестественно большим.

Бросив взгляд вниз, она увидела дно, а на нем – мягко покачивающиеся длинные побеги водорослей. И тень опускающейся птицы, которая становилась все больше и темнее.

– Тут совсем неглубоко, – сказала она, вновь обретая способность мыслить, и откашлялась. – Выберемся.

На лицах сестер появилась тень надежды.

Они уже видели рыбу, которая при виде птицы повернулась и уплыла, помахивая серебристым хвостом. Механоид погрузился еще ниже, водоросли коснулись его крыльев, облепили окно. Сквозь густую покачивающуюся завесу Каира заметила камень – большой, черный и лежавший очень близко.

С острыми краями.

За ее спиной послышался судорожный вздох кого-то из сестер.

Опустившуюся в конце концов на дно птицу тряхнуло, и окно с отвратительным треском ударилось о камень. На стекле появилась матовая трещина – маленький белый паучок. Девушки уставились на него будто загипнотизированные.

«Тут совсем неглубоко, – успела еще подумать Каира. – Выберемся.

Вот только нам будет чертовски холодно».

Стекло лопнуло, и внутрь ворвалась вода. Каира набрала в грудь воздуха, и ее охватил холод, на мгновение парализовав нервы.

Она вскрикнула – вернее, ей показалось, будто кричит все ее тело. Открыв глаза, она увидела плавающие вокруг собственные волосы, а рядом висящее в темноте светлое пятно лица одной из сестер. Отчего-то ей вдруг вспомнилась русалка. А потом она выбралась из кабины и поплыла наверх.

Двигалась она медленно – конечности одеревенели и потяжелели, будто она тащила за собой тонну свинца. Наверх. Она ни о чем не думала. Холод был повсюду – и снаружи, и внутри нее. В какую-то страшную секунду ей показалось, будто она вовсе не плывет, а просто висит в темной ледяной пустоте, где останется навсегда.

Наверх.

У нее начали болеть легкие.

Посмотрев вниз, она увидела механическую птицу, покоившуюся на подстилке из водорослей. Но концах крыльев одиноко мерцали размытые белые огоньки.

Над утонувшим механоидом Каира заметила тройняшек, которые плыли, держась за руки, и их вид придал ей сил. Вынырнув на поверхность, она отдышалась, на мгновение впав в панику (берег, где этот чертов берег?), а затем, расталкивая перед собой ледяные обломки, двинулась в сторону линии деревьев.

Каира выползла на сушу и тут же упала. Они никогда прежде не думала, что человек может так замерзнуть. Раньше ей доводилось дрожать от холода, но сейчас она не просто дрожала – сотрясалось все ее тело, а зубы стучали, словно камешки в погремушке. Ей с трудом удалось опереться на руки и поднять голову.

Тройняшки вышли на берег в полутора десятках метров дальше, двигаясь, будто наполовину замерзшие автоматы. К ним, однако, кто-то уже бежал – темноту прорезали огни фонарей, слышались крики.

Сперва Каира не могла поверить собственным глазам. Кто, черт побери, мог быть в парке в такое время? А потом она заметила характерную, прямую как палка фигуру, и еще больше опешила. Джайна Наруми? Здесь? Почему?

Ей казалось, что она должна знать ответ, но клетки мозга явно замерзли и ни за что не желали возобновить работу.

Все еще отчаянно дрожа, она встала и спряталась за стволом дерева.

Вряд ли это можно было назвать хорошим укрытием – если бы кто-то подошел ближе с фонарем, он сразу бы ее заметил. Но все были заняты тройняшками, успокаивая их и кутая в одеяла. Лишь Джайна неподвижно стояла рядом.

– Как? – прохрипела Ирла (а может, Джахиль?). Видимо, ее мучил тот же вопрос, что и Каиру.

– Я видела, как вы взлетаете из Архива, и сразу известила полицию, – объяснила Джайна. – Мы все время за вами наблюдали, пока вы кружили над городом. А Лакеш посчитал, что, садясь под таким углом, вы можете приземлиться на озере. Вам стоило бы его поблагодарить. Мы едва успели.

– Вот это номер, – хихикнула Ирла.

Каира зажала рот рукой, заглушая нечто среднее между рыданиями и истерическим смехом, но ей казалось, что изо рта все равно вырывается жалобное поскуливание, хотя она и не была в том уверена.

Голова ее потяжелела, будто уже успев превратиться в ледяной шар. Холод пронизывал насквозь. Она не могла думать ни о чем, кроме холода, ставшего центром ее вселенной. Остальные чувства, включая радость и восхищение тройняшками, отодвинулись на столь дальний план, что она едва их замечала.

– Что теперь с нами будет? – спросила Камай. В голосе ее не слышалось страха, лишь любопытство.

– Я отведу вас домой, а завтра проясним кое-какие вопросы, – ответила Джайна, и Каира почти увидела ее гневно сжатые губы.

– Могу забрать их на механоиде, – предложил какой-то мужчина, возможно, вышеупомянутый Лакеш. – Девушки худенькие, так что вчетвером в кабине поместимся. И тепло заодно будет.

– Я бы предпочла… – начала Джайна, но тройняшки заглушили ее, хором крича: «Спасибо!» Каира словно в тумане подумала, что этот Лакеш, вероятно, симпатичный мужчина.

Свет фонаря упал на ствол, за которым она стояла, но девушка даже не дрогнула. На самом деле ей было все равно, найдут ее или нет.

Может, она даже предпочла бы, чтобы ее нашли. Она потеряла бы работу, зато получила бы теплое одеяло.

Одеяло. Одеяла. Она попыталась представить, как закутывается в них с головы до ног, и ей становится тепло, но не сумела. Остатки инстинкта самосохранения подсказывали, что если она и дальше будет тут стоять, то вскоре замерзнет, и Каира попыталась что-то предпринять.

Она согнула в колене одну ногу, потом другую. Ей удавалось это с трудом, будто она пыталась привести в действие заржавевший механизм. Неважно – главное, не сдаваться.

Мысленно повторяя детский стишок, она притоптывала, будто обезумевшая кукла. Теперь она уже не сомневалась, что изо рта вырывается тихий стон. Хуже того, это нисколько ее не волновало.

«Интересно, – тупо подумала она, – вспомнят ли обо мне тройняшки? Наверняка да».

Но, по крайней мере пока, ни одна из сестер о Каире не вспоминала.

И никто не заметил ее высокую фигуру за стволом дерева.

Ирла, Джахиль и Камай ушли вместе с Лакешем.

Остальные тоже начали расходиться. Вскоре на берегу озера остались только Джайна Наруми и один из полицейских.

И тут аниматорка посмотрела в сторону Каиры, как будто с самого начала знала, что она там.

Каира замерла, каким-то чудом на мгновение даже перестав дрожать. Никаких сомнений не оставалось – женщина смотрела прямо на нее, а ее уродливое искалеченное лицо выглядело усталым и грустным.

Так продолжалось несколько секунд, после чего Джайна повернулась к полицейскому.

– Можно вас соблазнить на стаканчик глинтвейна? – напряженно спросила она. Вся ее уверенность в себе исчезла, и теперь она походила на робкую девочку-подростка, пытающуюся пригласить парня на свидание.

– Нет, спасибо, – ответил тот. – Мне хочется как можно скорее вернуться домой и выспаться после службы.

– Только один стаканчик, пожалуйста, – в голосе Джайны звучала уже не просто робость. В ее словах чувствовался страх, даже отчаяние. – Пожалуйста, – повторила она, и Каира вдруг представила, как та умоляюще стоит на коленях.

Она лишь раз слышала, чтобы аниматорка говорила подобным тоном – вечером, в дверях Архива, во время разговора с мужчиной, который ударил ее по лицу.

– Я в самом деле не могу. Мне очень жаль, – полицейский повернулся и скрылся в темноте.

Джайна осталась одна, еще больше уставшая и постаревшая.

Потом ушла и она.

А Каира, спотыкаясь, двинулась в другую сторону.

26

– Не гаси лампу, пожалуйста.

– Зачем?

– Я боюсь темноты, – Нура подтянула колени к подбородку и обняла их, сплетя пальцы.

Финнен прикусил язык, прежде чем вспомнил, что в прошлый раз она спала без света. Видимо, девушка решила, что пора продемонстрировать впечатлительную часть своей натуры.

Встав, он подбросил углей в печку, а затем посмотрел в окно, в посеребренную лунным светом темноту. Стекло снаружи слегка заиндевело по краям, и Финнен подумал, что температура сейчас, наверное, около нуля.

Он был рад, что в такую ночь у него есть печка и теплая постель, а в постели – симпатичная девушка.

– Тебе повезло, – сказал он, присев позади нее и обнимая ее за плечи.

– Почему?

– Ты боишься только темноты. Я боюсь всего.

– Правда? – недоверчиво спросила она. – Чего, например?

– Мужчин, которые сильнее меня. Механических собак. Пауков. Боли. Унижения. Одиночества. Что доживу до Пробуждения и никогда не умру, потому что Предлунные сделают меня бессмертным.

Нура слегка пошевелилась.

– Ты серьезно?

– Да. Наверное, да, – сперва он шутил, но потом понял, что неожиданно коснулся чего-то важного и реального.

– И как ты с этим справляешься?

– Никак. Рисую, иногда пишу стихи. Развлекаюсь и занимаюсь разными глупостями. И вообще стараюсь об этом не думать.

– Ага, – Нура, похоже, утратила интерес.

Огонь в печке пожирал угли, светило узкое длинное пламя керосиновой лампы, снаружи раскаленное почти добела, а внутри, в самой сердцевине, цвета индиго. Очарованный кабинетом Иссы, Финнен отыскал лампу у торговца антиквариатом и купил за несколько тарсов. Продавец предупреждал, что горящий керосин коптит и отвратительно воняет, но пока что парень был доволен.

– А чего боялась Каира? – осторожно спросил он.

– Каира? Наверное, ничего. Она всегда была очень смелая. Смелая, милая и добрая. Знаешь… мне ее не хватает.

– Интересно, – он все так же тщательно подбирал слова, – почему ваш отец совершенно по-разному относился к дочерям? Тебе, например, он разрешал выходить из дома, а Каире нет. Может, знаешь, почему?

– Папа говорил, это потому, что Каира самая младшая, и он за нее беспокоится.

– Понятно, – кивнул Финнен, хотя ответ его вовсе не убедил. Причина столь разного отношения наверняка была глубже и сложнее. Впрочем, взаимоотношения в доме Брина Иссы выглядели весьма запутанно.

Он с удовольствием расспросил бы Нуру, что все это означает, но, во-первых, ему не хотелось вызывать у нее подозрений, а во-вторых, он считал, что девушка на самом деле мало что знает. Исса обладал харизмой, которая отбивала желание задавать вопросы, к тому же Нура выросла в его доме, и то, что людям извне казалось странным, для нее наверняка выглядело вполне обычным – так же, как и для Каиры, хотя в какой-то момент та взбунтовалась и решила уйти.

Кто еще мог знать ответ? Нирадж? Брин Исса? Последний – наверняка, хотя вряд ли пожелал бы поделиться им с Финненом.

В тишине раздался звонок. Засыпающая Нура вздрогнула.

– Кто это может быть?

– Не знаю. Сейчас проверю.

Он направился к двери, чувствуя, как пол холодит босые ноги, и открыл.

– Каира? – ему хватило ума не произнести ее имя вслух, лишь прошептать.

Девушка на пороге выглядела так, будто сейчас упадет. Ее сотрясала дрожь, вода с оттаивающих волос стекала на лоб и щеки. Финнен дотронулся до ее пальто – ткань затвердела, под пальцами крошился слой льда. Он посмотрел на ее губы, обретшие неприятный фиолетово-синий цвет.

– Кто там? – послышался из-за его спины голос Нуры.

Схватив Каиру за руку, он потащил ее вниз по лестнице.

– Полминуты, – сказал он. – Дай мне полминуты. Мне нужно кое-кого выпроводить.

Похоже, она даже не слышала, что он ей говорит.

27

Полчаса спустя Каира сидела у печки, приняв горячую ванну, переодевшись в сухую одежду и кутаясь до самого носа в одеяло. Она все еще дрожала – где-то глубоко внутри нее остался некий заледеневший комок, который не удавалось растопить.

– Не знала, что ты спишь с моей сестрой, – пробормотала она, когда Финнен принес ей глинтвейн с приправами.

– Ревнуешь?

– Нет, с чего бы?

– Жаль. Я думал, ты станешь ревновать.

Он сел напротив, скрестив ноги. Каира выпила горячего вина, которое слегка ей помогло. Но лишь слегка.

– Не понимаю, каким чудом тебе вообще удалось сюда добраться, – сказал Финнен.

– Сперва все было не так уж плохо, я могла даже бежать, – она протянула ему кружку. – А потом…

Она вспомнила то мгновение, когда перестала чувствовать собственные ноги, как будто те внезапно исчезли, и рухнула на обледеневшую землю. От боли в животе и груди ей показалось, будто все внутренние органы сперва замерзли, а затем разбились вдребезги от удара. Ей удалось встать, но теперь она могла лишь медленно брести, к тому же утратила чувство направления.

– …потом стало хуже, но мне помог один мужчина. Он хотел отвести меня в больницу, но мне хватило сил отказаться и сообщить ему твой адрес, после чего он проводил меня сюда. Жаль, что я не знаю, как его звали. Собственно, можно сказать, он спас мне жизнь.

– Пожалуй, – кивнул Финнен.

Девушка выпила еще вина. По мере того, как внутри нее таяла льдинка, взгляд ее становился все более туманным.

– Не то чтобы у меня так уж много поводов для радости, – пробормотала она. – Завтра Джайна все равно вышвырнет меня с работы. Она меня видела, я тебе говорила?

– Говорила. А мне кажется, что раз она тебя видела и позволила уйти, то, может, на этот раз закроет глаза на твою выходку. Хотя бы ради справедливости – если сестрам Диа, похоже, все сойдет с рук, то почему ты одна должна страдать? Ты же рассказывала, что вначале казалось, будто Джайне ты нравишься?

– Это было вначале… – Каира поставила пустую кружку и оперлась подбородком о колени, сидя в такой же позе, как недавно Нура.

Она знала, что в событиях сегодняшней ночи было нечто, о чем ей следовало задуматься. Проблема заключалась в том, что думать ей ни о чем не хотелось.

Каира плотнее закуталась в одеяло.

Это нечто касалось Джайны Наруми.

Как, собственно, аниматорка оказалась в парке? По ее словам, она видела, как взлетает птица, значит, тогда она находилась где-то поблизости от Архива. А ведь рабочий день давно закончился, и ей давно уже пора было быть дома.

Мысли Каиры путались и рвались. Джайна, Архив, рабочий день…

И сегодняшний вечер.

Девушка подняла голову, внезапно почувствовав, что ей уже не настолько хочется спать. Под натиском новых впечатлений она совершенно забыла о подслушанном разговоре.

Джайна обещала, что будет ночью в Архиве, и сдержала свое слово. Именно потому она могла видеть взлетающую птицу. А встреча с тем таинственным мужчиной явно оказалась не слишком удачной для аниматорки, поскольку потом в Зимнем саду та выглядела основательно подавленной и, пожалуй, даже испуганной. Ей очень не хотелось оставаться одной – Каира вспомнила, с каким отчаянием Джайна пыталась пригласить полицейского выпить с ней вина.

Она поскребла губу, размышляя, как можно было бы этим воспользоваться. Возможно, если помочь Джайне справиться с грозящей ей опасностью, та из благодарности забудет, что видела Каиру в парке.

Вот только девушка понятия не имела, кто тот мужчина, и что, собственно, ему нужно от Джайны.

– Каира?

– Что?

– Я уже полминуты с тобой говорю. Ты не слушаешь.

– Извини, задумалась. Можешь повторить?

– Я сказал, что, как мне кажется, тебе следует пойти к Джайне и попытаться с ней поговорить. Извинись перед ней, завоюй заново ее симпатию.

Каира заморгала.

– Ты серьезно?

– Именно, – ему уже второй раз за ночь задавали этот вопрос, и на сей раз он был уверен в ответе. – Если у тебя получится ловко это проделать, мне кажется, у тебя есть шанс. Эта Джайна наверняка чертовски одинока и на самом деле только ждет, когда ее кто-нибудь обдурит. Но сейчас середина ночи, и тебе пришлось бы ее разбудить, что вряд ли прибавит ей хорошего настроения…

– Джайны нет дома, – не раздумывая, возразила она. – Думаю, она пошла в какое-нибудь кафе и ищет там компанию.

– Откуда ты знаешь?

– Я так думаю.

Каира рассказала Финнену о подслушанном вечером разговоре, а потом о сцене в Зимнем саду. Глаза парня блеснули.

– Тем лучше, как считаешь? Джайна Наруми будет тебе благодарна хотя бы лишь за то, что ты с ней какое-то время посидишь.

– Если бы ей нужно было мое общество, могла бы позвать меня там, в парке, когда все уже ушли, – буркнула она.

– Это гордая женщина, не требуй от нее слишком многого.

Застонав, Каира съежилась под одеялом. Похоже, Финнен говорил всерьез.

– На улице холодно, – пробормотала она. – А мне хочется спать. И меньше всего мне сейчас хотелось бы вылезать на мороз.

– Не тяни, иначе можешь потерять свой единственный шанс. Вставай. Я одолжу тебе свое пальто. Ботинки тоже должны подойти. Ты же не имеешь ничего против мужских шмоток?

Он подал ей руку, помогая встать. Одеяло сползло с плеч Каиры, и лишенная его тепла девушка мгновенно почувствовала, что снова начинает мерзнуть. Она посмотрела в окно, и при виде инея ей захотелось расплакаться.

– Финнен, – сказала она, когда он подавал ей пальто. – Ты говорил, что я должна перед ней извиниться, завоевать ее симпатию. По-твоему, я для этого гожусь?

– Если честно – нет, – он мягко подтолкнул ее к двери. – Но не беспокойся. Я тебе помогу.

28

«Ловушка готова, – подумал довольный Панталекис. – Теперь нужно только подождать».

Он сел возле широко распахнутой двери, вглядываясь в зеркало, которое поставил так, чтобы в нем отражался фрагмент коридора. Если кто-то там пойдет, Панталекис его увидит, прежде чем тот шагнет в комнату. А как только он появится на пороге, Даниэль потянет за веревку, и на голову входящего свалится камень, достаточно большой, чтобы оглушить верблюда.

И тогда не будет иметь никакого значения, что этот человек невидим. Даниэль просто увидит в зеркале его бесчувственное тело, и спокойно сможет его убить.

29

Через десять минут после того, как они вышли из дома Финнена, он понял, что идея все-таки дурацкая.

Каира примерно знала, где живет Джайна Наруми, но на этом, похоже, их сегодняшние успехи заканчивались. Девушка явно плохо себя чувствовала – ее била дрожь, несмотря на теплую одежду, а когда они останавливались, чтобы проверить, правильно ли они идут, то закрывала глаза, будто засыпая на ходу.

Финнен жалел, что вытащил ее на мороз, вместо того чтобы дать отдохнуть. Только теперь до него дошло, что несколько часов назад Каира могла в самом деле умереть – на улице, не успев дойти до его дома, или даже позже, когда он ее спасал. При одной лишь мысли об этом у него подкосились колени. Он не понимал, каким чудом сумел тогда сохранить спокойствие и вообще что-либо сделать – образы, которые подсовывало ему воображение, едва не повергали его в панику. Однако он все же сумел взять себя в руки, и теперь просто шел, вдыхая морозный воздух и раз за разом повторяя, что все уже хорошо. Стало легче.

И все же угрызения совести и страх никуда не девались. Уже не паника, а именно мутный страх, цепляющийся к любой мысли – что Каира может серьезно заболеть, что Джайна в самом деле окажется мерзкой сукой, вовсе не желающей чьего-либо общества. Он представлял себе возможные варианты, которыми могла завершиться эта ночь, и самые худшие из них одновременно казались ему наиболее вероятными. Иногда ему казалось, что он чувствовал бы себя куда лучше, если бы поменьше думал.

Уставшая и озябшая Каира явно не испытывала подобных душевных терзаний. Она доверяла Финнену, и, возможно, именно это его больше всего пугало. Ее доверие тяготило его, будто висящий на шее камень. Бывали также моменты, когда простодушие девушки невероятно его раздражало.

– Здесь? – спросил он, когда они оказались на Короткой лестнице.

Покрытые слоем обледеневшего снега ступени сильно скользили, и, спускаясь, приходилось держаться за перила. В центре лестницу посыпали солью, но здесь, на границе Скадранского квартала, подобное никого не заботило.

Финнен поднял голову. Стоявшее перед ним здание украшали трубы, уложенные в виде драконьей морды – похожие на стволы деревьев зубы, раздутые ноздри, вытаращившийся на прохожих глаз. Недоставало разве что огненного дыхания.

Большинство окон были темны – светилось только одно, над самым драконьим клыком.

– Здесь?

– Здесь, – подтвердила Каира. – Но нам в любом случае надо поискать ближайшее работающее кафе.

Финнен огляделся. Вокруг не было ни души, но он не терял надежды, что в конце концов найдется кто-нибудь, кто покажет им дорогу. Обитатели Лунаполиса любили ночную жизнь, и вряд ли холод и позднее время отпугнули всех.

В подъезде здания появилась коренастая мужская фигура.

Финнен поколебался.

– Каира…

– Что такое?

Он хотел предложить вернуться домой, но вместо этого лишь бросил: «Все будет хорошо» и побежал следом за мужчиной, который уже успел спуститься с лестницы и свернуть.

Решение было скорее подсознательным – Финнен в это мгновение вообще ни о чем не думал, просто плавно вошел в роль, предназначенную ему судьбой. Раз уж он не мог избавиться от сомнений, то по крайней мере мог делать вид, что у него их вообще нет. Сегодня ночью Финнен намеревался стать легкомысленным, уверенным в себе юношей, глубоко убежденным, что своим обаянием очарует любую женщину. Собственно, почему бы нет – ради блага Каиры, ради собственного удовольствия? Граница между правдой и притворством всегда была крайне тонка – возможно, в его случае ее вообще не существовало.

30

Каира дремала за столиком в кафе. Время от времени открывая глаза, она видела через матовое стекло разделявшей отсеки перегородки размытые очертания спины Финнена, сидевшего в противоположном конце зала. Если бы она подошла ближе и вгляделась в стекло в том месте, где белизну прорезали фантастические цветастые узоры, то смогла бы увидеть Джайну Наруми, которая сидела напротив парня, раскрасневшаяся и улыбающаяся от выпитого вина и комплиментов.

Иногда она в самом деле прижималась носом к стеклу, глядя сквозь прозрачные цветы на женщину, которую уважала, которой боялась и которая, несмотря ни на что, ей все же нравилась. Она думала о том, каким образом Финнену удалось охмурить Джайну, но знала, что ей никогда этого не понять, даже если тот опишет всю сцену слово за словом и жест за жестом. Дело было не в понимании, а в инстинкте, таланте. У Финнена этот талант имелся, а у нее нет.

Каира отодвинула остатки остывшего глинтвейна на другой конец столика. Все холодное до сих пор вызывало у нее неприязнь. С другой стороны, она настолько устала, что ей, собственно, было уже все равно.

Она заметила, как за матовым стеклом Финнен поворачивается в ее сторону и поднимает руку, будто собирался кому-то помахать, но передумал.

Каира встала и прошла через зал к столику, за которым сидели Финнен и Джайна.

При виде нее женщина побледнела, улыбку с ее лица будто ветром сдуло. Она посмотрела на Финнена, и во взгляде ее оказалось больше боли, чем злости.

– Я так и знала, что это будет она… – пробормотала Джайна. Похоже, она уже немало выпила, и у нее заплетался язык. – Как ты мог со мной так поступить?

Каира, не привыкшая к подобным сценам, смутилась, не зная, куда деть руки, и чувствуя себя полной идиоткой, а Джайна Наруми вызывала у нее как жалость, так и неприязнь.

Финнен, похоже, нисколько не переживал и тем более не смущался. Он положил ладонь на руку Джайны, а та, к удивлению Каиры, не убрала ее, лишь отвернулась к стене и еще сильнее сжала губы.

– Эй, – мягко сказал парень. – Я ведь просил тебя, чтобы ты мне поверила? Я сразу честно предупредил, что один раз солгу, а во всем остальном буду говорить правду. Именно это – та самая единственная ложь. Единственная. Все прочее – правда. С начала до конца.

Джайна все так же смотрела в стену. По ее щеке – той, которую видела Каира – стекали слезы.

– Не могу, – прошептала она.

Финнен мягко взял ее за подбородок и повернул к себе, затем откинул ее волосы со лба столь нежно, что Каира ощутила укол ревности. Она уже сама не понимала, притворяется Финнен или нет.

– Можешь.

– Мне следовало бы тебя возненавидеть, – Джайна попыталась снова отвернуться, но Финнен без труда ее удержал. Она особо не сопротивлялась.

– Если хочешь – можешь меня возненавидеть. Немножко, – улыбнулся он. – Чуточка ненависти добавляет любви пикантности.

– Что вам от меня нужно?

– Мы хотим составить тебе компанию до утра.

– А потом? – она перевела взгляд с Финнена на Каиру. В глазах ее возникла злость и вместе с тем нечто вроде мрачного удовлетворения, будто она уже поймала их на лжи.

– Потом посмотрим, – снова широко улыбнулся Финнен, небрежно и в то же время с нежностью. – Даже если бы нам в самом деле было от тебя что-то нужно, мы не можем тебя ни к чему принуждать. Если захочешь – вышвырнешь нас на рассвете, и мы ничего не сможем поделать. Карты в твоих руках, Джайна.

31

Жилище аниматорки выглядело так, как и следовало ожидать – высокие, мрачные и холодные комнаты, полы, холодившие ноги даже сквозь подошвы ботинок. Никаких ковров или мягких покрытий. На фоне серебристых стен – крайне простая мебель из древесины зимороста, и, опять-таки, никаких безделушек или мелочей, которые могли бы создать уют. Лишь в гостиной висела стеклянная картина, подсвеченная так, что отбрасывала на середину помещения пятно ярко-оранжевого света, а в углу стояла светлячковая скульптура. По стоящей во весь рост фигуре с вызывающими формами зрелой женщины и кошачьей головой пробегали красные искры.

Через открытую дверь Каира заметила спальню, а в ней зеркало – не обычное подвесное, но вплавленное в стену, в дыру со столь неровными краями, что казалось, будто ее продрал когтями какой-то гигантский зверь. Каире идея показалась неплохой, хотя и несколько эксцентричной. К тому же ее удивляло, что Джайна решилась обзавестись зеркалом, притом столь большим, что, вставая с постели, не увидеть собственное отражение было просто невозможно.

Девушка присела на диван рядом с Финненом. Джайна скрылась в кухне, откуда вскоре послышался шум закипающего кофейника и звон чашек.

– Мне вовсе не хочется кофе, – вызывающе прошептала Каира.

– Мне тоже, но думаю, она, – Финнен мотнул головой в сторону кухни, – почувствует себя лучше, если сперва чем-нибудь нас угостит.

– Собираешься с ней переспать?

– Почему бы и нет?

– Она же просто мерзко выглядит.

«С ней», «она» – Каира преднамеренно не называла Джайну по имени. Так было проще. Ей требовалась хотя бы чуточка злости, которая отрезала бы все прочие, более опасные эмоции.

– Ты преувеличиваешь – выглядит она не так уж и плохо. К тому же, – тихо рассмеялся Финнен, – я буду думать о тебе.

Он поцеловал ее, прежде чем она успела придумать хоть какой-то осмысленный ответ. Возможно, осмысленного ответа вообще не существовало.

– Признайся – тебя возбуждает мысль, что она сейчас войдет и увидит нас вместе, – сказала Каира, когда их губы разъединились.

– Немного. А тебя нет?

– У меня несколько иное представление об опасности.

– Да, знаю.

Он хотел поцеловать ее еще раз, но она отстранилась, сказав: «Меня это на самом деле не забавляет», что было неправдой, но, по крайней мере, давало хотя бы немного мрачного удовлетворения.

Вернулась Джайна с подносом. Финнен взял свою чашку и поставил на столик.

– Я передумал, – заявил он. – Пожалуй, мне не хочется кофе.

Взяв обеих женщин за руки, он препроводил их в спальню, где занялся старшей, полностью забыв о младшей..

Она сосредоточилась на пронизывавшем ее тело холоде. В зеркале ее собственное лицо казалось ей отмеченной печатью грусти. Слишком много выпитого глинтвейна, который, вместо того чтобы ее развеселить, лишь наполнил ее тупым ощущением одиночества. Слишком поздний час, слишком мало сна, слишком много холода. Этой ночью она могла умереть, но почему-то ее это нисколько не волновало.

В зеркале она видела также Финнена и Джайну. Женщина лежала на спине, а парень сосал торчащие груди. Чертя на потной коже замысловатые узоры, он спустился языком вниз и раздвинул ее бедра.

Глаза Джайны затуманились от наслаждения. Ее красивое, сильное и белое тело блестело в рассеиваемой сиянием свечей темноте. Схватив Финнена за плечи, она привлекла его к себе и поцеловала. Издаваемые ею стоны стали глубже и настойчивее. Она засопела, а потом, когда Финнен в нее вошел, замурлыкала. Проведя рукой по ее щеке, он сунул пальцы ей между зубов, а она слегка его укусила. Их ударявшиеся друг о друга нагие тела издавали влажные хлюпающие звуки, которые в любой другой ситуации могли бы показаться забавными.

Каира смотрела на все это в зеркале – так было проще. Зеркало отделяло ее от того, что происходило за ее спиной.

Выгнувшись, Джайна откинула назад голову и зажмурилась.

Финнен обернулся, и его взгляд встретился в зеркале с взглядом Каиры. Протянув мокрую от пота теплую руку, он сомкнул пальцы вокруг запястья девушки и улыбнулся.

«Я буду думать о тебе».

Каира вырвала руку, внезапно почувствовав, как ее бросает в жар.

Джайна приподнялась на локтях. Черты ее были напряжены, отчего лицо казалось почти симпатичным. Между ее грудей блестел золотой ключ. Она мягко коснулась его кончиками пальцев.

– Каира? – та неохотно обернулась. – Ты этого от меня хочешь?

Финнен продолжал многозначительно улыбаться, словно говоря: «Ну, давай, Каира, теперь твоя очередь».

Девушка молчала. Джайна взяла ее руку и приложила к своей груди, так что Каира ощутила выпуклую твердость ключа.

Каира открыла глаза и взглянула в зеркало. Ее позабавило, что Финнен смотрит на нее точно так же, как еще недавно смотрела она сама.

32

Панталекис отважно сражался, вдавливая пальцами глаза, шепотом повторяя запомненные с детства стишки и даже с такой силой щипая себя за руки, что на коже образовались синяки.

Все напрасно. Усталость пересилила, и голова Даниэля упала на грудь, а изо рта донесся размеренный храп.

Камень все так же висел над дверью. По коридору никто не приближался.

33

Каира снова взглянула в зеркало. Теперь она видела себя, Джайну, Финнена – и еще кого-то. Возле кровати стоял худой мужчина.

Лицо его скрывалось во мраке, в руке он держал нож.

Она зажмурилась и снова открыла глаза. Мужчина не исчез.

В спальне были трое, в зеркале отражались четверо.

Вскрикнув, Каира инстинктивно оттолкнула Джайну, которая ошеломленно уставилась на нее. Глаза ее, и без того широко раскрытые, распахнулись еще шире, а на шее появилась тонкая красная линия, быстро заполнявшаяся кровью.

В зеркале невидимый мужчина резал аниматорке горло.

Финнен и Каира среагировали одновременно. Руки парня соскользнули по оплетенному металлической сеткой плечу. Девушка вслепую схватила призрачную руку и дернула со всей силы, почувствовав, как тело поддается и летит в сторону, к зеркалу, которое треснуло в том месте, куда ударилась невидимая голова. Каира видела ее отражение, короткие темные волосы, а также спину сползавшего на пол убийцы. Она не заметила, продолжает ли он держать в руке нож.

Джайна упала на четвереньки. На белую постель обильно лилась кровь.

Все произошло столь быстро, что позже ни Финнен, ни Каира не могли вспомнить всех подробностей. Каира увидела в зеркале, как мужчина начинает неуклюже подниматься. Прыгнув к нему, Финнен подхватил невидимое тело. Нож рассек ему кожу на кисти – парень ощутил не боль, но внезапный жар. С другой стороны мужчину держала Каира, высокая и сильная, встряхивая его, словно соломенную куклу.

Несколько мгновений спустя зеркало было уже полностью разбито, а фигура убийцы отражалась в разбросанных осколках. На них капала кровь, собиравшаяся также в ячейках металлической сетки; казалось, будто в воздухе висят размытые красновато-серебристые очертания разбитой головы.

Каира посмотрела на мертвую Джайну, а Финнен – на Каиру.

Глаза девушки были пусты, словно ореховая скорлупа, но сказанное ею звучало вполне разумно и логично:

– Теперь я понимаю, почему она не хотела оставаться одна. Она думала, что, если мы будем с ней, он не придет, – она тряхнула головой. – Она думала, что мы ее защитим.

Интерлюдия

Лиа Тистра

Тистра – дитя Принципиума, которое отец заказал лишь с одной целью: девушка должна была стать идеальной любовницей, красивой, чувственной и податливой. Именно такой она и стала, но помимо этого у нее есть ряд других, случайно добавленных черт, о которых отец ничего не знает.

Каждый день Тистра спускается в теплый подвал, где отец держит собак, дает им воды, гладит их и разговаривает с ними, а они тычутся ей в руки холодными носами. Кроме собак, в Лунаполисе живет еще несколько десятков других видов животных – кролики, лисы и ласки, овцы и карликовые свиньи, и даже небольшие обезьяны. Все они слишком ценны, чтобы позволить им жить, а потом постареть и умереть, и потому, как только они подрастут, их превращают в произведения искусства. Во множество разнообразных произведений искусства.

Повара-артисты готовят их мясо, скорняки-артисты шьют из шкур теплые рукавицы и камзолы. А звериную личность переносят в механоид, самое большое и ценное произведение искусства.

Тистра знает, что так надо – отец говорит об этом каждый день, прежде чем взять ее к себе в постель, и тем не менее, иногда у нее пробуждаются сомнения. Механоиды – прежде чем их выставят на аукцион – тоже приходят к ней, тычась ей в руки холодными металлическими носами, но это не то же самое. Тистра решительно предпочитает живых теплых зверей, и ей нравится воображать, будто между ней и ними существует некая таинственная телепатическая связь, будто она с ними разговаривает, а они ей отвечают. Для Тистры почти каждый день становится источником новых сюрпризов, поскольку очередные поколения неуклюжих пушистых щенят, похоже, все лучше понимают ее мысли.

Иногда Тистре кажется, что умнее становятся собаки, а иногда (только иногда, ибо Тистра очень скромная) – что растут ее собственные способности.

Часть IV

Сюрпризы

Финнен

От последних часов той ночи, когда погибли Джайна Наруми и невидимый мужчина, у меня остались лишь отрывочные воспоминания. Красная кровь, растекающаяся по белой постели, целое красное море с удушливым металлическим запахом. Над ней кружили светлячки – те самые, что еще недавно изображали пламя свечей, а теперь напоминали рой одурманенных мух. Их сияние отражалось в крови в тех местах, где она собиралась в складках простыней – ее было чересчур много, чтобы сразу впитаться.

Я помню момент, когда застегивал рубашку; пальцы нисколько не дрожали – кажется – но длилось это невероятно долго, время растягивалось, будто во сне. Застежка за застежкой, прикосновение ткани к коже. Я сосредоточился на этом единственном действии, будто пьяный, которому очень хочется доказать, что он полностью трезв.

И еще позже – когда Каира что-то мне говорила, а я видел ее шевелящиеся губы, но не слышал слов, как будто кто-то выключил звук.

Мгновения, выловленные из мрака и выжженные в моей памяти.

Потом, уже на лестнице, Каира схватила меня за руку и сказала: «Ключ». Я услышал ее, но не сразу понял, о чем речь. Слово звучало словно на чужом языке.

– Что?

– Ключ, – терпеливо повторила она. Глаза ее все еще были пусты и ничего не выражали, но на лице отражалось упрямство – пассивное и тупое, лишенное хотя бы тени злости или агрессии. Она ежилась, словно от холода, и выглядела так, будто могла стоять так вечно, все с той же пустотой во взгляде. – Нужно взять ключ. Тот, что у Джайны на шее. Он мне нужен.

Только теперь до меня дошел смысл ее слов.

– Я схожу за ним. Подожди.

Мне даже не пришло в голову сказать: «Сама иди за этим чертовым ключом», или что-то вроде того. Я мужчина, так что было вполне очевидно, что сделать это должен я. Лишь позже я понял, что Каира сильнее меня – как физически, так и психологически. И тем не менее, как ни странно, я так и не сумел избавиться от покровительственных инстинктов по отношению к ней. Может, потому, что иногда, несмотря на всю свою силу и психологическую устойчивость, Каира выглядела столь одинокой и… растерянной. Да, именно растерянной, будто она так и не могла до конца поверить в то, какую кашу заварила. Но об этом позже, а сейчас – ключ.

Я вернулся за ним.

Духота в спальне стояла еще хуже, чем я запомнил, а светлячки облепили видимую (и разбитую) голову невидимки. Когда я вошел, они взлетели и начали кружить у моего лица. В их движениях ощущалась явная нервозность. Я отогнал их, но на этот раз записанная в них программа не сработала, и они не поняли намека.

Склонившись над мертвой Джайной, я снял цепочку с ее шеи. Мне не сразу удалось расстегнуть замок – так же, как и тогда, когда я застегивал рубашку.

Каира все так же стояла там, где я ее оставил. Коротко кивнув, она протянула руку и взяла у меня ключ.

Кажется, именно тогда мне пришло в голову определение «безжалостная». Каира была милой и доброй (именно так говорила о ней Нура), но также по-своему безжалостной. Для нее существовали как менее, так и более важные проблемы, и завладение ключом относилось к числу последних. Поскольку то, что мы должны за ним вернуться, для нее было очевидно, она меня даже не поблагодарила.

Ни тогда, когда она еще пребывала в шоке, ни когда-либо потом.

1

Финнен снова разжег огонь в уже успевшей остыть печке. За окном занимался рассвет цвета мутного чая, предвещая очередной холодный пасмурный день.

Каира спала, продолжая сжимать в руке ключ, цепочка которого для надежности была обмотана вокруг запястья. Финнен попытался разжать ее пальцы, и она открыла глаза, уставившись на него настороженным взглядом.

– Я вовсе не собираюсь его у тебя украсть, – мягко проговорил он. – Просто подумал, что так тебе было бы удобнее…

Она заморгала, и настороженность в ее взгляде исчезла.

– Я знаю, что ты не хочешь украсть ключ. Я тебе доверяю.

– Ты так часто это повторяешь, что порой я задумываюсь – не пытаешься ли ты таким образом мною манипулировать? Ведь пытаешься, Каира?

Она приподнялась на локтях и. закусив губу, покачала головой.

– Не знаю… может, немного. Но во всем остальном я говорю правду. Я тебе доверяю, и у меня на самом деле теперь никого нет, кроме тебя, – она скривилась, будто ребенок, только что сообразивший, что сморозил глупость. – Тоже выглядит так, будто я пытаюсь тобой манипулировать, да?

Финнен рассмеялся, коротко и не слишком весело. У него болела голова, а тело требовало сна.

– Можешь обойтись и без этих фокусов. Я в любом случае сделаю для тебя что угодно.

Большинство людей обратило подобное предложение в шутку, а потом вежливо бы о нем забыло, решив, что их собеседник наверняка уже жалеет о сказанном. Но не Каира. Девушка серьезно взглянула на него.

– Ты говоришь опасные вещи. Я могла бы велеть тебе сделать тебе нечто такое, чего тебе совсем бы не хотелось.

– Знаю. И тем не менее, считаю, что стоит рискнуть.

Финнен не жалел о своих словах – лишь о том, что не сумел сформулировать лучше, поскольку «сделаю для тебя что угодно» звучало будто текст из плохой пьесы.

– Почему?

– По многим непростым причинам. Я сам не уверен, что все до конца понимаю. Скажем так – в некоторых отношениях ты кажешься мне… подходящей личностью.

– Подходящей для чего?

– Чтобы вписать себя в историю. А если я буду держаться рядом с тобой, то и сам себя в нее впишу.

После нескольких мгновений замешательства Каира коротко и натянуто рассмеялась, словно пытаясь оценить не слишком смешную шутку.

– Тебе никто еще не говорил, что ты чокнутый?

– Нет, но мне всегда хотелось, чтобы кто-нибудь мне что-то такое сказал. Безумие, знаешь ли, в цене – особенно в артистической среде.

– В таком случае я считаю, что ты чокнутый, – она снова улыбнулась, на этот раз искренне и одновременно с долей грусти. – А твое предложение я принимаю.

2

Морщась, Каира натянула через голову платье, которое было на ней во время приключения с тройняшками. После купания в ледяной воде материя задеревенела и помялась, к тому же на подоле виднелись грязные пятна.

Взяв из ванной влажную губку, она попыталась их смыть, заодно обнаружив оторванную кайму и две небольших прорехи, которые, впрочем, не особо ее взволновали, так же как и грязь.

– Придется мне взять у тебя пальто взаймы. Свое я скинула в воде, чтобы оно не сковывало движений.

– Пожалуйста, – демонстративно зевнув, Финнен помешал ложкой в миске с разваренной кукурузной кашей, выглядевшей исключительно неаппетитно. «Самое время сходить на Рынок за чем-нибудь свежим», – мелькнула у него мысль, тут же потонувшая в сонном оцепенении. Он подпер рукой щеку и закрыл глаза.

Было утро, они проспали самое большее часа полтора, но Каира настояла на том, что пора вставать. Более того, к восхищению и отчасти к зависти Финнена, она вовсе не выглядела усталой. При виде кого-то пышущего энергией в такое время душа его всегда бунтовала, вызывая желание усесться в кресло и ничего не делать в ближайшие несколько часов.

– Можешь взять что-нибудь из моих вещей, если не удастся отчистить платье, – предложил он. Солнечный свет пробивался сквозь закрытые веки, пульсируя перед глазами ярко-красным сиянием. Он вдавил большие пальцы в глазницы, и красный свет потемнел, местами почти до черного. Финнену казалось, будто его голова заполнена мягкой ватой. – Или можешь вернуться к себе.

– Не успею. Через полчаса мне нужно быть в Архиве.

– Немного опоздаешь, что такого? – он открыл глаза и улыбнулся. Вся его сонливость будто внезапно куда-то пропала. – А заодно успокоила бы Дими. Могу поспорить, что он за тебя переживает, бедняга.

Он старался, чтобы в его тоне не чувствовалось злорадства, но у него не особо это получалось. То, что прошлой ночью Каира пришла за помощью именно к нему, еще ни о чем не говорило – Дими жил далеко от Зимнего сада. Однако Финнен мог бы также побиться о заклад, что в последние двенадцать часов Каира вовсе не думала о Дими, а это уже было существенно.

Девушка смущенно молчала, чем лишь убедила его, что он попал в яблочко.

– Я отправлю ему сообщение из Архива, – наконец сказала она, продолжая расчесывать волосы. – Ничего с ним не сделается, от недолгих переживаний никто еще не умирал.

«Бедняжка», – подумал Финнен. Радость его сменилась теплым чувством жалости, приправленным солидной дозой покровительственного чувства превосходства.

Каира явно не принадлежала к числу тех девушек, что подошли бы Дими. Другое дело – подходила ли она Финнену? На этот счет у него имелось немало сомнений.

– Уверена, что тебе стоит туда идти? – спросил он. – А если в Архиве уже знают о смерти Джайны?

– Я должна, – тряхнула она головой со свойственным ей упрямством, и белые расчесанные волосы мягко опали вокруг ее лица. – И тем более если о ее смерти уже знают, я должна прийти на работу как ни в чем ни бывало. Иначе кто-нибудь может начать что-то подозревать.

Финнен кивнул, хотя сомневался, сумеет ли Каира вести себя «как ни в чем ни бывало».

– Кроме того, – продолжала она столь же упрямо, хотя и не столь уверенно, – если у меня когда-нибудь и будет шанс войти на одиннадцатый этаж, то именно сегодня. Потом замки поменяют.

– Каира?

– Гм?

– Зачем тебе, собственно, этот одиннадцатый этаж? То есть я понимаю, там проекты, которые могут помочь умирающим в прошлом людям, но какой тебе будет толк, если даже ты с ними ознакомишься?

Она широко раскрыла глаза, искренне удивленная, что Финнен спрашивает о подобном. Для нее это было очевидно.

– Я выберу одно или несколько, которые проще всего реализовать, и постараюсь вынести документы из Архива. А потом уговорю кого-нибудь, чтобы он профинансировал эти проекты. Да, я знаю, что ты хочешь сказать, – поспешно добавила она, прежде чем он успел открыть рот. – Что я наивная, и все такое. Но я в самом деле все продумала. Архив вовсе не обладает монополией на изобретения. Ты знаешь, что по городу ходит как минимум несколько десятков единиц огнестрельного оружия, наверняка созданного за его пределами? Судя по всему, это все-таки возможно. А в Лунаполисе полно тех, кому некуда девать деньги, и кого я могу убедить мне помочь. Если соответствующим образом поставить им задачу…

– Предлунные порой бывают мстительны и не любят, когда кто-то что-то делает против их воли. При следующем Скачке мы все можем остаться позади – ты, я и наш пока неизвестный спонсор, которого нам наверняка придется обмануть – не скажем же мы ему всей правды?

По лицу Каиры пробежала тень сомнения. Она плотно сжала губы.

– Чем может помешать Предлунным наша помощь людям из прошлого? Мы ведь никак не изменим их судьбу. Мне важно лишь, чтобы они меньше страдали, жили дольше и умирали достойно. Что в том плохого? К тому же Предлунные вовсе не столь охотно и часто наказывают тех, кто им противится. Во всяком случае, мне так кажется – иначе никто даже не притронулся бы к огнестрельному оружию. Разве не так?

Финнен пожал плечами.

– Понятия не имею. Никогда не встречал никого, кто бы им пользовался. Собственно, как и всем прочим, что запретили использовать Предлунные. Иногда у меня даже возникает мысль – что, если такие изобретения на самом деле всего лишь нечто вроде городской легенды? Впрочем, неважно. Хочешь рисковать – твое дело.

Он мог упрекнуть ее, что она рискует также и его жизнью, но не стал, что преисполнило его странной гордостью. Он мог также сказать (чего ему очень хотелось), что Каира могла бы начать осчастливливать людей с малого, например, с таких как переживающий за нее всю ночь Дими, а уже потом браться за улучшение судьбы остальных. Но от этой мысли он отказался.

– Ключ, – добавил Финнен, когда Каира уже была готова, а он одевался, чтобы ее проводить. – Если хочешь сегодня взять сегодня с собой в Архив ключ, тебе нужно его как следует спрятать. Надеюсь, ты понимаешь, что подумают люди, если его у тебя найдут?

3

В свете утра, которое вопреки тому, что предвещал рассвет, вовсе не было пасмурным, события прошлой ночи выглядели странно нереальными. Даже Финнен не решался заговорить на эту тему с Каирой, всерьез размышляя над возможностью, что девушка попросту широко раскроет глаза и скажет: «Похоже, тебе что-то приснилось».

Сны у Финнена часто путались с реальностью, а воспоминания менялись в зависимости от того, кому и каким образом он о них рассказывал. Впрочем, не требовалось даже рассказывать – достаточно было подумать о прошлом, и то, что он на самом деле помнил, начинало накладываться на то, что он себе воображал. Собственно, именно для того, чтобы избежать чего-то подобного, ему и хотелось как можно скорее посоветоваться с Каирой. На этот раз ему нужны были факты, а не фантазии, пусть даже самые красочные.

– Как думаешь, – начал он, когда они шли в сторону Архива, – кем был тот мужчина, который убил Джайну?

Она бросила на него испуганный взгляд, но, видя, что вокруг нет никого, кто мог бы их подслушать, расслабилась.

– Не знаю, но я предположила бы, что это нанятый арт-преступник. Думаю… – она поколебалась, и глаза ее блеснули, – что Джайна выдавала тайны Архива. Может, даже иногда выносила какие-то изобретения? Но в какой-то момент отказалась, и тогда ей начали угрожать…

– Откуда ты знаешь, что это могло быть как-то связано с изобретениями? И что это случалось неоднократно?

– Потому что она договаривалась с тем таинственным незнакомцем именно возле Архива – вряд ли она стала бы так поступать, если бы ее темные делишки не имели никакого отношения к работе. Кроме того, в разговоре шла речь о «последнем разе», то есть это продолжалось уже какое-то время.

Финнен кивнул. Рассуждения девушки выглядели вполне логично.

– Понятия не имею, что это могло бы быть… – Каира нахмурилась. – Вряд ли что-то крупное – она не сумела бы его вынести, по крайней мере в одиночку, а я сомневаюсь, что у нее был сообщник. Может, какое-нибудь лекарство?

– Ты видела лицо человека, который ее убил?

– Но ведь он был… ой! – она по-детски обезоруживающим жестом прикрыла рот рукой и снова испуганно огляделась по сторонам. Они уже спустились на площадь Айлена, но и здесь народу было немного, лишь у памятника собралась компания молодежи. – Я видела его лицо в осколках, которые лежали на полу. Ну, знаешь, потом, когда он уже был… мертвый, – она старательно выговорила последнее слово, будто некто, изучающий чужой язык. – Не все, лишь несколько характерных деталей. Нос, такой выдающийся и очень тонкий, и глаз, темный и глубоко посаженный, а над ним широкая бровь. Думаю, без сетки невидимости по этому носу и бровям его легко было опознать.

Финнен потер лоб. Значит, он был прав, и это не игра его воображения – он в самом деле видел лицо мертвого убийцы. Он тоже помнил характерный нос, отражавшийся в самом большом из осколков зеркала, и глаз, отраженный в осколке поменьше.

Ему пришла в голову еще одна мысль. Человек, убивший Джайну, имел на себе сетку невидимости – в точности как тот, о котором говорила Нура, собиравшийся убить хромого пришельца со звезд. Маловероятно, что это были два разных человека – вряд ли в Лунаполисе существовало больше трех экземпляров сетки.

Значит – один киллер, нанятый сперва для убийства хромого, а потом для устранения Джайны. Кто его нанял – один человек или двое? Вот в чем вопрос, подумал Финнен. Возможно, убийца исполнил первое задание, а потом взялся за следующее, но могло быть и так, что он работал лишь на одного заказчика, каковым в таком случае был Брин Исса или кто-то из его друзей.

Брин Исса… Финнен покачал головой. Опять он. Казалось, куда ни шагни, и наткнешься на этого человека.

О своих подозрениях он решил пока не рассказывать Каире. Этим утром у девушки и без того хватало проблем.

У входа в Архив она достала из кармана пропуск, а затем, сжимая его в руке, взглянула на Финнена.

– Ты все еще считаешь меня наивной?

– Склоняю голову перед твоей наивностью, – заверил он ее. – Столь наивным людям удается многое, что кому-то более рассудительному даже в голову бы не пришло.

Она ему то ли не поверила, то ли вообще не расслышала. Вид у нее снова стал потерянный, будто мыслями она пребывала где-то далеко. Финнену показалось, что Каира хочет что-то добавить, может, задать еще вопрос, но девушка повернулась и, не прощаясь, скрылась в здании Архива.

Он подумал, о чем она могла бы спросить.

Например – кто из них двоих убил невидимого человека.

Финнен неоднократно анализировал тот момент, когда голова убийцы ударилась о зеркало, разнеся его на части. Кто тогда на самом деле толкнул мужчину? Он или Каира? Чем дольше Финнен об этом думал, тем больше набирался уверенности, что это была Каира. Именно она нашла в себе достаточно силы и решимости – а может, просто страха – чтобы убить.

И еще – тот день, когда Брин Нирадж задушил женщину из прошлого. Сын Иссы тогда дождался появления в Архиве Каиры, хотя уже до этого знал, что умирающую придется добить.

Зачем?

Например, затем, чтобы сестра хотя бы частично разделила с ним вину за ту смерть, ответил сам себе Финнен. Или из чистого злорадства, чтобы причинить ей боль. Или – имелась и такая, куда более тревожащая возможность – чтобы приучить Каиру к насилию.

«Самое время поговорить с Нираджем, – подумал Финнен. – Он может стать ключом к пониманию многих вещей. Ясно, что вряд ли он будет со мной искренен. Но даже из лжи можно кое о чем узнать».

4

Конец веревки выскользнул из пальцев Панталекиса, и подвешенный над порогом камень рухнул на землю.

Даниэль вскочил – адреналин мгновенно швырнул его в угол, спиной к стене. Правая онемевшая рука сама нашла рукоять ножа, а левая, преодолевая судорогу, сжалась в кулак.

Широко раскрыв глаза, он вгляделся в дверь, а потом, уже немного придя в себя, осторожно переместился вбок и посмотрел в зеркало. Голова кружилась, сердце колотилось где-то в окрестностях горла.

Отражавшийся в зеркале коридор выглядел пустым.

Панталекис вертел головой, то и дело ловя краем глаза какое-то движение или отблеск, которые неизменно оказывались скользнувшей по стене тенью ветки или заблудившимся лучом солнца.

Ничего необычного. Ничего… опасного.

Прочная стена за спиной успокаивала, и дыхание Даниэля постепенно успокоилось, а руки перестали трястись. «Все в порядке, – мысленно повторял он. – Тут никого нет».

Услышав скрип, он снова подскочил, а потом долго прислушивался, замерев и сжимая в потной ладони нож. Напряжение было столь велико, что пустой коридор иногда расплывался перед глазами, и Панталекис боялся, что потеряет сознание. Если бы сейчас в комнату кто-то вошел – кто угодно, даже невинное дитя – Даниэль набросился бы на него, одновременно рыдая и яростно рыча.

«Спокойно, – повторил он, с трудом сглатывая слюну. – Если бы невидимка хотел на тебя напасть, он давно бы уже это сделал. Это старый дом, почти руины. Тут вполне может иногда скрипеть».

Он снова огляделся, на этот раз не столь нервно. В лучах красного света лениво кружилась пыль, а на розово-белой стене шевелились тени лишенных листьев ветвей.

Панталекис посмотрел в окно, но кроме покачивающегося на ветру дерева не увидел ничего интересного. Повернувшись, медленно, все еще готовый к худшему, подошел к двери. У него подгибались колени, и он чувствовал себя словно пропущенная через отжим мокрая тряпка. Ему все еще хотелось плакать, что больше всего пугало – слабости он себе сейчас позволить не мог.

Он осмотрел камень, еще недавно висевший на переброшенной через крюк над дверью веревке. Панталекис понятия не имел, для чего тот служил – может, когда-то на него вешали часы или что-то в этом роде. Так или иначе, крюк ему пригодился, хотя теперь, когда в голове прояснилось, ловушка казалась Даниэлю невероятно примитивной. И тем не менее, имелся шанс, что она сработает. Панталекис определенно чувствовал бы себя лучше, если бы невидимка в соответствии с планом получил по башке и сдох с перерезанным горлом. А так Даниэль даже понятия не имел, что делать.

Проспал он долго, почти восемь часов, что могло означать, что убийцы по некоей странной причине отказался его преследовать. Его охватила жалость? Ему просто наскучило? Он нашел себе другое занятие?

Хоть это и звучало как шутка, но любая из этих возможностей могла оказаться реальной. Как бы то ни было, Панталекис не имел ни малейшего понятия, чем заслужил смерти, и ничего не знал о психике людей этого мира.

Может, невидимка хотел убить его просто так, ради развлечения? Может, как раз сейчас закрылся сезон охоты на чужаков?

Даниэль сел у стены так, чтобы видеть зеркало, и задумался. Он выспался – неизменный плюс в его положении, хотя проснулся с онемевшими от держания веревки руками. Он также основательно перепугался, но и проголодался. И ему хотелось отлить.

Последнее перевесило. Возле зеркала он чувствовал себя в относительной безопасности, но знал, что вечно оставаться тут не может. А необходимость опорожнить мочевой пузырь была хорошим поводом, чтобы набраться смелости и выйти наружу.

5

Махамени Мехус присел, подметая пол полой шинели. В ноздри ему ударил резкий запах крови, сквозь который с немалым трудом пробивались другие запахи. Его похожий на картошку нос дрогнул, толстые губы раздвинулись, обнажив редкие желтоватые зубы. Махамени пошевелил челюстями, будто что-то пережевывая.

– Тут были еще двое, мужчина и женщина, – сказал он, когда его человеческий разум наконец справился с сигналами, передаваемыми нечеловеческими органами чувств. – Оба молодые.

– В Лунаполисе все молодые, – возразила Теллис, что не вполне соответствовало истине, поскольку сама она была старой. – Сними, пожалуйста, шинель. Измажешь ее в крови.

– Большая часть крови на постели, – пробормотал Махамени, но послушно снял шинель. Как и ожидала Теллис, рубашка его была уже не первой свежести, испачканная чем-то вроде остатков соуса и с большими пятнами от пота под мышками.

Молча повернувшись, она подошла к кровати и взглянула на мертвую женщину. Та лежала на животе, а ее черные волосы слиплись от уже запекшейся крови.

– Джайна Наруми, – сказала Теллис. – Это ее квартира. Соседка напротив увидела сегодня утром, что дверь приоткрыта, вошла и позвала. А поскольку никто не открыл, она пошла дальше, в глубь квартиры.

– И нашла ее.

– Ее, и этого тоже, – Теллис вздохнула, глядя на второе тело, покоившееся на полу и оплетенное серебристой проволокой.

– Это ведь сетка невидимости? – уважительно прошептал Махамени. Он был всего лишь сержантом, и изобретения видел только на снимках в газетах, а Теллис имела звание капитана и однажды даже расследовала ограбление Архива.

– Верно. Сетка действует непосредственно на разум, как будто каждый из этих маленьких узелков посылает сигнал «здесь ничего нет». Естественно, это весьма упрощенно, но суть примерно такова. А когда носитель сетки умирает, его тело остывает, исчезает энергия, обеспечивающая работу изобретения, и человек снова становится видимым.

Похвалившись своими знаниями, Теллис поправила рукава рубашки, свежевыстиранной и свежевыглаженной, с застегнутыми как положено манжетами. На каждом из них, как и на пряжке ремня, виднелась золотая змея, символ городской полиции.

С точки зрения одежды трудно было представить больший контраст, чем Махамени и Теллис, и тем не менее их объединяло нечто общее. Он был уродлив, а она стара, так что оба отличались от стандартного образа жителей Лунаполиса.

Женщина была обязана своим возрастом детективным талантам, благодаря которым Предлунные позволили ей пережить десять с лишним Скачков. Морщины и седые волосы вызывали у людей уважение, но нисколько не улучшали настроения Теллис, особенно когда она видела в зеркале собственное лицо. Махамени, в свою очередь, стал жертвой рассеянности матери, которая заплатила душеинженерам зверолюдей за совершенство органов чувств сына, забыв добавить хотя бы несколько тарсов в пользу красоты.

По иронии судьбы, убитая тоже была обезображена, в чем Теллис убедилась, перевернув ее на спину.

– Бедная женщина, – прошептала она, проводя пальцами по лицу мертвой. – Бедная женщина.

– Интересно, меня бы ты тоже пожалела, если бы я умер? – оскалился Махамени. – И тоже притронулась бы? Так как? Не сейчас, а после смерти, когда я был бы синий и холодный?

Ей знаком был этот его тон, вроде бы шутливый, но все же не совсем, будто Махамени, имея алиби в облике иронии, хотел сказать нечто большее.

Она холодно взглянула на него серыми глазами.

– Твои замечания неуместны. Предлагаю от них воздержаться и заняться делом.

– Прошу прощения, – пробормотал он, прячась, словно улитка в скорлупу. Обида промелькнула на его лице столь быстро, что Теллис едва успела ее заметить. – Все хорошо, да? Это была шутка, понимаешь? Глупая шутка.

– Шутка, – послушно подтвердила она. – А теперь скажи мне, сумел бы ты по запаху опознать тех двоих, что тут побывали.

– Само собой, – усердно кивнул он.

Увы, она ему поверила. Правда, они работали вместе всего неделю, но, судя по тому, что она слышала, Махамени в самом деле был достаточно хорош, чтобы с этим справиться. А это могло… многое осложнить.

Она вздохнула, глядя на мертвого парня в сетке невидимости. Арт-киллер или обычный убийца? Первые были невероятно умелыми и опытными. Для них не существовало стены, на которую они не могли бы взобраться, ни замка, которого они не могли бы открыть. Чем лучше была охрана у жертвы, тем большее удовлетворение им приносила ее ликвидация. Они в буквальном смысле искали непростых вызовов – если кто-то публично похвалялся, насколько надежны его телохранители и насколько крепки решетки в окнах, не стоило сомневаться, что рано или поздно явится кто-то, чтобы его убить, даже если на нем не было никакой вины.

Арт-киллеры превращали смерть в зрелище, чем более жестокое, тем лучше. Не так давно одного мужчину вытащили ночью из постели, связали и отвезли в башню для зрелищ, где арт-киллеры заставили его залезть между стеклянным куполом и крышей, после чего закрыли за ним люк и заблокировали замок. Несчастный несколько часов ползал по стеклу, голый и прекрасно видимый собравшимся в зале, которые подбадривали его криками и свистом, чтобы он быстрее шевелился. В конце концов он умер от перегрева под палящими лучами искусственного солнца, прежде чем до него успели добраться полицейские.

Не менее зрелищно выглядели и другие случаи. Мужчина, которого среди бела дня на глазах трех его любовниц разрезало стальным тросом на две одинаковые половинки, семь сестер, нанизанных на шпиль башни, или дело об отравлении семьи Торамеа. И еще один юноша, который – хотя полностью мертвый и даже уже начавший слегка попахивать – вошел в банкетный зал, металлическим голосом приветствовал всех, после чего вежливо поклонился и рухнул ничком на пол.

Если кто-то по той или иной причине желал, чтобы его враг умер наиболее эффектным способом, он нанимал арт-киллера. Если кому-то важно было устранить того или иного человека быстро и без лишнего шума, он платил обычному убийце.

Итак – вернулась к своему вопросу Теллис – арт-киллер или просто наемный убийца, из тех молодых людей, которые, имея дурные гены и не слишком много времени, чтобы развлечься перед смертью, постоянно нуждаются в деньгах? На это могло бы указывать перерезанное горло Джайны, что выглядело не особо изысканно. С другой стороны, однако, неизвестно, что потом собирался сделать убийца. Может, он убил бы и двух других, парня и девушку, а затем «художественно» (Теллис даже мысленно ставила кавычки) расположил бы тела всех троих? Или – тут она слегка поморщилась – он решил, что убийство кого-то во время любовной игры само по себе выглядит достаточно эксцентрично, чтобы сойти за искусство?

Нагнувшись, она нашарила на груди трупа застежку и сняла сетку невидимости. Ей даже не потребовалось переворачивать тело – если знать, за какие проволочки потянуть, узелки распутывались, и сетка снималась легко, будто каштановая кожура.

За спиной ее послышался негромкий восхищенный свист, который, хотя и казался в данных обстоятельствах совершенно неуместным, доставил ей удовольствие. Но вместо того чтобы повернуться к Махамени, она посмотрела на Джайну Наруми, мысленно спрашивая: «А ты? Кем ты была?»

Естественно, Теллис знала простейший ответ; об умершей ей было известно даже больше, чем следовало. Речь, однако, шла не о личности Джайны, ее знакомствах или обычаях. Речь шла о ее характере.

Джайна была уродлива.

И эта внешняя черта определяла черты ее личности, особенно здесь, в Лунаполисе, где красивые – или по крайней мере симпатичные – люди жили развлечениями, главную часть которых составляли флирт, романтические отношения и наконец секс. Джайна добровольно отказалась от красоты, отдав ее взамен на способности аниматорки, и, хотя те, несомненно, были для нее утешением, она наверняка страдала.

В распоряжении Теллис имелось не так уж много времени. Скоро появится следственная группа, врачи заберут тело Джайны, а эксперты перетряхнут дюйм за дюймом всю ее квартиру. На стол Теллис ляжет отчет – тяжелый том со сколотыми металлическими скрепками страницами. Маловероятно, что там окажется нечто важное, но… что, если кто-то из подчиненных-нюхачей заметит нечто такое, что ему не следует видеть?

Она огляделась, тщательно избегая Махамени, который стоял в полной почтения позе, молчаливый и неподвижный, будто набитая соломой кукла верного слуги. С ним тоже будет проблема, но об этом можно подумать и позже.

Итак – кем ты была, Джайна Наруми?

Теллис представила себе женщину, которая каждое утро просыпается в этой постели и смотрит на себя в зеркале. Вероятно, она долго разглядывает собственное лицо, может, дотрагивается до шрамов кончиками пальцев. Или бормочет себе под нос самые жестокие определения, какие придут ей в голову. Уродливее самого уродливого чудовища. Рожа омерзительнее гноящейся задницы. Никаких иллюзий, никакой жалости. «Помни, кто ты, и не воображай о себе чересчур многого» – урок, который она ежедневно повторяет, прежде чем идти на работу.

Во всем этом есть некая гордость, ибо Джайна не хочет себя обманывать, но есть и нечто более… болезненное? И заодно – своего рода перестраховка. Никто уже не сможет ранить ее сильнее, чем она ранила сама себя.

Но это никоим образом не означает, что Джайне не с кем спать.

Вероятно, вокруг нее крутятся несколько мужчин, которые благодаря ей чувствуют себя лучше, поскольку переспали с уродиной. Те, кого возбуждает уродство, и те, кто верит, будто уродливые женщины обладают невероятными эротическими талантами, поскольку им чем-то приходится компенсировать отсутствие красоты. И наконец самые худшие, то есть мужчины, которые любят причинять боль – не физическую, но более утонченную, душевную. Внешне они с ней нежны, говоря, что шрамы ничего не значат, но постоянно возвращаются к этой теме, расспрашивая, откуда те взялись, было ли больно и больно ли сейчас, водят пальцами по изувеченным щекам и гладят их, бередя тем самым раны, хотя и делают вид, будто хотят их исцелить.

Ту частицу человеческого тепла, в которой нуждается каждый, Джайне приходится вылавливать среди садистских извращений и болезненных восторгов.

Мужчины обманывают ее более или менее сознательно, а она позволяет себя обманывать, считая при этом, что ее защищает само знание их мотивов (которые она наверняка должна понимать). Но это неправда – ее ничто не защищает. Даже если ей и известно, какое значение на самом деле имеют все эти сладкие слова и нежные жесты – что с того, если она быстро впадает от них в зависимость?

Теллис стояла посреди спальни, глядя на мертвую женщину. Времени оставалось все меньше.

Насколько далеко все зашло? Поскольку Джайна повесила зеркало в спальне, она видела в нем не только себя, но и себя в обществе других – свое собственное уродство на фоне красоты мужчин, которых к себе приглашала. В том мог заключаться источник очередных мучений, которые Джайна с удовольствием себе причиняла. Смотрела в зеркало во время любовных забав? А может…. может…

«Представь себе, как бы ты поступила на ее месте. Ты ведь тоже уродлива, хотя твое уродство – от старости, а не от увечий».

– Махамени, иди к входной двери и проверь, не возился ли кто-нибудь с замком, – рассеянно бросила она, глядя на стену, где когда-то находилось зеркало. – Нам нужно знать, как убийца проник внутрь.

Едва тот вышел, Теллис метнулась к стене. Она оказалась права – на высоте постели поблескивал круглый глазок вирофотографического аппарата.

6

Висевшие под потолком вентиляторы медленно вращались, перемешивая воздух. Тени их лопастей скользили по лицам работников, падали на столы, оттуда на пол, а затем, бесформенные и дрожащие, вползали на стены. Склонившаяся над переводом Каира слышала топот ног старших сотрудников, которые бегали туда-сюда с текстами, приглушенные разговоры (преобладала тема уничтоженной птицы и отсутствия Джайны Наруми) и треск трансляторов, а дальше, где-то на фоне, равномерный шорох движущихся лестниц.

Зависшие над клавиатурой руки замерли, и на них упала тень вентилятора. Дуновение воздуха взъерошило волосы Каиры, кто-то тихо вскрикнул, когда сквозняк сбросил на пол стопку листов – она не подняла головы, но слышала, как они падают; шелестящий звук невозможно было спутать ни с чем другим. Несмотря на ветер, стояла невыносимая жара; девушка чувствовала, как струйка пота стекает между лопаток, щекоча спину. В сухом воздухе пахло нагретым металлом и чем-то пыльным, вызывая мысли о глубоких темных старых колодцах, в которых давно не было ни капли воды.

Вода. Каира провела распухшим языком по пересохшим губам. «Нужно чего-нибудь выпить», – подумала она, но вместо того, чтобы встать и пойти в буфет, продолжала переводить.

Усталость вонзалась в череп, будто клин. Именно так она себя чувствовала – словно кто-то воткнул ей в мозг кол, от которого по всему телу расходится изнеможение, от переносицы и ниже, к животу, вздымаясь ленивыми волнами. От оживлявшей ее утром энергии не осталось и следа, и теперь вспотевшая девушка охотнее всего легла бы в постель, под холодную простыню. Хотя вряд ли она сумела бы заснуть – ее разум работал будто испорченная машина, раз за разом высвечивая одни и те же образы, возвращаясь к одним и тем же воспоминаниям.

Одетая в черное фигура возле кровати, блеск ножа, умирающая с перерезанным горлом Джайна. Кровь, ее запах, ее цвет, маслянистая гладкость красного на белой коже. Звон разбитого зеркала. Образы, звуки, ощущения – словно горсть не подходящих друг к другу кубиков. Она не могла остановиться – взбунтовавшийся разум кружил вокруг воспоминания с упрямством облаивающей ежа собаки. Каира усмехнулась – настоящего ежа она никогда не видела.

И снова – блеск ножа, умирающая в растущей луже крови Джайна, звон разбитого зеркала. Между этими сценами простиралась темнота. Кто убил убийцу, кто расшиб ему голову о зеркало? Она или Финнен?

Каира все больше утверждалась во мнении, что это был Финнен.

Во всем этом должен быть какой-то смысл, и девушка пыталась его найти. Увлеченные книгой люди анализируют ее, стараясь добраться до источника необычности, но в конце концов остаются наедине с горстью черных буковок на белом фоне, со словами, которые с каждым прочтением становятся все более пустыми, ибо сущность книги куда-то пропадает. Точно также и Каира разложила воспоминания о прошлой ночи на ничего не значащие составляющие.

Запах крови, ее цвет, ослепительно-красный, блестящий в сиянии светлячков. Мгновение, когда голова убийцы ударилась о зеркало. В самом ли деле она увидела удивление в отражении его глаз, или ей только почудилось?

В этом она не была уверена, хотя еще несколько часов назад могла бы вспомнить, а потом вызвать в памяти и другие подробности, пока не восстановила бы события прошлой ночи, сложив воедино кусочки головоломки. По крайней мере, так ей казалось, поскольку теперь у нее создавалось впечатление, будто самое важное утекает между пальцев, словно вода, с каждой секундой бледнея и отдаляясь, пока она наконец не перестала верить, что оно вообще существовало.

Отодвинув транслятор, она распрямила спину. Болели все мышцы, и все еще хотелось пить.

– Схожу на минуту в буфет и вернусь, – сказала она в пространство, не обращаясь ни к кому конкретно.

Она прошла мимо молодого мужчины, работавшего за одним из столов. Вернее, он лишь делал вид, что работает, а на самом деле, едва она встала, сразу же начал на нее таращиться. Более того, она помнила, что тот же самый парень уже несколько раз следил за ней взглядом. Иногда он говорил «привет», но не более того, даже ни разу не представился.

Робкий ухажер? В данный момент у Каиры не было никакого желания об этом задумываться.

Выпив в буфете кофе, она вернулась на восьмой этаж и, остановившись перед дверью зала 9С, замешкалась. Кроме нее, в холле были только две женщины, спрятавшиеся за кадкой и листьями большого куста зимороста. Каира слышала их приглушенные голоса – они говорили о сестрах Диа, которых в наказание выгнали с работы, но, поскольку их дед потянул за нужные ниточки, им ничего больше не угрожало.

Каира затаила дыхание, ожидая, когда женщины упомянут о четвертой, участвовавшей в краже птицы. Однако они ничего о ней не говорили, и девушка сделала вывод, что тройняшки взяли всю вину на себя. Ей следовало ощутить благодарность, но у нее это никак не получалось. Она знала, что для сестер Диа это лишь небольшая любезность, примерно как открыть дверь кому-то, кто несет слишком много пакетов и не может справиться сам. Сестры не выдали ее, так как ничего бы от этого не приобрели, но в противном случае не колебались бы ни единого мгновения.

Повернувшись, Каира вскочила на движущуюся лестницу.

Холл последнего этажа зиял пустотой. Здесь не было даже зиморостов, за которыми можно было бы спрятаться, но Каира, подходя к зарешеченной двери с кодовым замком, все равно испуганно озиралась вокруг, будто в любую секунду кто-то мог выскочить из-за угла. Она уже раньше думала о том, прийти ли сюда сейчас, днем, или подождать до вечера, а может, даже до ночи. Каждый из этих вариантов имел свои плюсы и минусы. Сейчас она рисковала, что кто-то начнет ее искать, поскольку ей следовало находиться на рабочем месте. Позже у нее было бы больше времени – при условии, что ей удалось бы незаметно пробраться на одиннадцатый этаж – но при этом кто-то мог услышать звук ее шагов, так как ночью большинство машин были выключены, и в здании царила тишина. В конце концов перевесил аргумент, что лучше сделать это сейчас, пока до Архива не добралось известие о смерти Джайны.

Каира вставила ключ в замок и повернула, затем покрутила ручку кодового замка. Ворона, морская черепаха, лист папоротника, железо и воздушный корабль – знаки самого древнего в Лунаполисе алфавита, давно уже не использовавшегося. Несмотря на это, она их знала – их знали все, как самый популярный декоративный элемент.

Сердце девушки отчаянно билось. Она широко улыбнулась.

Все. Готово.

Ничего не произошло. Дверь осталась запертой.

Радостное возбуждение мгновенно сменилось разочарованием. Каира тупо уставилась на замок, потом еще раз покрутила ручку. Должно было сработать – она все точно помнила.

Не сработало.

Она попробовала еще раз, чувствуя, как в ней растет злость. Когда дверь снова не пожелала открыться, Каира пнула ее и врезала по ней кулаком, не обращая внимания на то, что шум может кого-нибудь привлечь.

Чтоб его Скачок пожрал! Наверняка она перепутала последовательность картинок, а может, Джайна попросту солгала, шепча ей на ухо эти несколько слов. Тогда Каира могла поклясться, что голос аниматорки звучит совершенно искренне, но теперь она вовсе не была в том уверена, а воспоминания о прошлой ночи все больше затирались и размывались.

Она сунула руку в рот и прикусила. От злости ей хотелось закричать.

«С другой стороны, – подумала она, все еще кусая пальцы, – даже если я ошиблась, то не сильно; я могла неправильно запомнить один символ, но не все же? И даже если Джайна меня обманула, то код, который она мне дала, все еще может быть близок к настоящему».

Каира вынула руку изо рта, ощутив прилив оптимизма. Она слышала где-то теорию, что большинство людей плохо умеют врать, поскольку наспех что-то сочинить значительно труднее, чем просто сказать правду. Так что, может быть, Джайна ограничилась тем, что изменила настоящий код, вместо того чтобы придумать полностью фальшивый? Например, переставила два последних символа, или что-то в этом роде?

«Возможно, – подумала Каира, – получится действовать методом исключения».

Она попыталась поменять местами две последние картинки, потом первую с последней, а затем ввести код с конца.

Безрезультатно.

Она уже достаточно владела собой, чтобы не начать снова бить в дверь кулаком, и лишь мрачно покачивалась, сунув руки в карманы, неприязненно глядя на замок. А потом попробовала еще раз.

Каира старалась заменять каждый символ другим, по очереди и по часовой стрелке, в том порядке, как те были расположены вокруг ручки, но быстро запуталась. Вспотевшие ладони скользили по металлу; она вздрагивала каждый раз, когда этажом ниже кто-то кого-то звал, но несмотря на это, продолжала попытки, чувствуя, как в ней нарастает мрачная, упрямая ярость. Она знала, что нужно остановиться, но каждый раз внушала себе, что еще немного, и все получится.

За спиной слышался равномерный шум движущейся лестницы и что-то еще, что ее сосредоточенный совсем на другом разум не сразу опознал как разговор влюбленных – нежный шепот, хихиканье, не слишком убежденные «перестань» и «не здесь». Пара расположилась на обычно пустом десятом этаже, явно где-то недалеко от лестницы, поскольку Каира прекрасно их слышала.

Внезапно что-то изменилось – сперва ничего конкретного, просто фальшивая нота в звуках Архива, которые Каира уже хорошо знала. Вибрирующий в стенах шум работающих машин, топот ног, голоса, даже хихикающий шепот влюбленных – все это было вполне нормальным и обычным. Но сейчас снизу, словно поднимающийся прилив, надвигалось нечто иное – суматоха и крики, а потом сирена, столь пронзительная, что Каира ощутила ее корнями зубов, и усиленный мегафонами голос: «Всем покинуть здание. Без паники. Направляйтесь в сторону выхода. Медленно и спокойно».

Несколько мгновений она стояла неподвижно, прислушиваясь и не имея ни малейшего понятия, как в такой ситуации поступать. Потом подумала, что это идеальный шанс попасть в зал с чертежами отвергнутых изобретений – вряд ли в суматохе кто-то станет ее искать. Она даже снова начала крутить ручку, все быстрее и все более нервно, но вера, что ей удастся найти нужную комбинацию, куда-то исчезла.

Каира подошла к лестнице и перегнулась через перила. Внизу кто-то причитал, из обрывков слов она выхватила слово «пожар». И тут она почувствовала резкий, едкий запах дыма, который вползал на лестницу, все выше и выше.

Она попятилась, настолько парализованная страхом, что не могла даже закричать. Вернулись воспоминания о тех мгновениях, когда она висела над огнем, уверенная, что сейчас в него свалится. Жар, обжигавший горло при каждой попытке вдохнуть, боль обожженной кожи.

Налетев на стену, она развернулась кругом и в панике, ломая ногти, открыла окно. Перегнувшись через подоконник, она вдохнула свежего воздуха, и это ей немного помогло. Внизу она увидела толпу работников, которые начали махать ей и что-то кричать, но с такой высоты слов было не разобрать.

Что-то было не так. Архив не мог загореться – его стены был сделаны из материалов, способных противостоять любому, даже самому большому пожару. Что же в таком случае горело? Столы? Какое-то оборудование?

И дым тоже был какой-то странный, более едкий, но в нем вовсе не ощущалось характерного жара, который помнила Каира.

«Это не дым, – подумала она, – а какой-то газ».

Она полной грудью вдыхала чистый воздух, а Архив за ее спиной постепенно успокаивался. Уже не слышалось ни криков, ни рыданий, стихла даже сирена, лишь металлический голос продолжал повторять: «Всем покинуть здание. Без паники. Направляйтесь в сторону выхода. Медленно и спокойно».

Каира висела, перегнувшись через подоконник, решив оставаться здесь, пока не рассеется газ. Холодный ветер дул ей прямо в лицо, и было даже вполне приятно.

Пока откуда-то с нижнего этажа не раздался зов о помощи.

Сперва она была уверена, что ей послышалось, но нет – до нее в самом деле доносились чьи-то отчаянные вопли.

Она стиснула пальцы на подоконнике, чувствуя, как бунтует душа. Почему никто не хочет помочь этому человеку? Ведь она далеко и не может, в самом деле не может пройти через этот едкий дым, чтобы вытащить несчастного наружу.

Каира инстинктивно съеживалась каждый раз, когда слышала крики, становившиеся все более слабыми и хриплыми, пока наконец, охваченная скорее злостью, чем сочувствием, повернулась и, закрывая рос и нот рукавом, двинулась вниз по лестнице.

Все оказалось не столь плохо, как она ожидала. Ниже дым был гуще, но выдержать было можно. Приходилось лишь неглубоко дышать через материю платья – стоило вдохнуть глубже, и сразу же начинала кружиться голова. Большую часть пути Каира проделала, зажмурившись, чувствуя, будто кто-то вонзает ей в глаза раскаленные иглы. Обильно стекавшие слезы щекотали щеки, и девушка шла вслепую, мысленно считая ступени. Десятый этаж, девятый. Где, черт побери, тот человек, который кричал? Она звала его, хотя дым оставлял во рту привкус, от которого переворачивался желудок, два раза она даже отважилась открыть глаза, платя за это мгновениями кошмарной боли, когда, скорчившись у стены, бормотала все худшие проклятия, какие только приходили ей в голову.

Восьмой этаж, седьмой. Кричавшего человека (который теперь уже не кричал) она нашла только на шестом.

Здесь дым был реже, и Каира смогла поднять веки больше чем на несколько секунд. Глаза жгло, будто она протерла их испачканными в соусе чили руками, и в них двоилось от слез, но по крайней мере она что-то видела.

В искаженной, залитой слезами и задымленной реальности перед Каирой возник монстр. Он был худ и настолько низок, что едва доходил ей до груди. Вывернутая на сто восемьдесят градусов, будто у жертвы некоей катастрофы, голова, широкий, почти лишенный губ рот, плоские ноздри. Только глаза его были нормальными и даже красивыми – или, по крайней мере, так Каире казалось.

Он протянул к ней руки. Правая была нормальная, а левая деформированная, с тремя пальцами, из которых средний имел два дополнительных сустава.

– Помоги, – попросил монстр. По сравнению с ним мутанты выглядели идеалом красоты и нормальности.

Поколебавшись, она взяла его за здоровую руку и повела к выходу. Он перемещался следом за ней странными прыжками, от которых содрогалось все его тело, и Каира поняла, что с ногами у него тоже не все в порядке.

Хорошо, что он вообще мог двигаться.

На половине этажа он остановился и, вцепившись в перила. Беспомощно засопел плоскими ноздрями.

– Я возьму вас на руки, хорошо? – Каира старалась, чтобы голос звучал достаточно уважительно. Монстр наверняка был одним из изобретателей, ибо только они выглядели настолько уродливо.

Наклонившись, она подхватила его под колени и перебросила через спину. Он оказался удивительно легким, даже если принять во внимание небольшой рост. Каире казалось, будто она несет мешок, набитый птичьими костями.

– Уже недалеко, – сказала она.

Снаружи все еще царила суматоха. Люди кричали и терли слезящиеся глаза, какую-то женщину тошнило, и ее поддерживала подруга. Тут и там носились полицейские, которые, размахивая руками, убеждали, что все под контролем, хотя это лишь усиливало всеобщее замешательство.

Лишь полицейский, охранявший вход, обратил среди всего этого хаоса внимание на Каиру. Он помог ей уложить монстра на землю, а потом вызвал врача.

Она отошла в глубь толпы, освобождая ему место.

Никаких фанфар или поздравлений, которыми в книгах всегда сопровождались героические поступки. Полицейский только похлопал ее по плечу и сказал:

– Останься, он наверняка захочет тебя поблагодарить, когда придет в себя.

Каира оставаться не стала. В благодарностях она не особо нуждалась.

Она выловила из толпы женщину, с которой иногда разговаривала в буфете.

– Что тут происходит?

– Говорят, будто это арт-воры, – лаконично ответила та. – Пустили нам какой-то газ, чтобы нагнать панику и спокойно ограбить десятый этаж. Не знаю, поймали ли их.

– Мы еще будем сегодня работать?

Женщина взглянула на Каиру, широко раскрыв глаза.

– Ты что, с ума сошла? Полицейские перекрыли все выходы и вряд ли откроют Архив до самого вечера. Да и кто сейчас был бы способен работать?

– И что нам тогда делать?

– Нам велели идти по домам, а если кто-то плохо себя чувствует – обратиться к врачу.

Каира отошла на несколько шагов, а потом повернулась и окинула взглядом толпу. Кроме нее, никто не проявлял желания возвращаться домой.

7

На душе у Каиры было радостно и спокойно – можно сказать, она даже собой гордилась. Пусть никому в Архиве и не грозила смертельная опасность, но главное – она победила страх и отвращение, которые испытывала к уродливому монстру.

И еще кое-что.

Раньше героизм ассоциировался для нее либо с приливом адреналина, либо с вычитанными из книг сценами, когда спасенные со слезами на глазах благодарили своего спасителя. Каждый раз мысль о чем-то подобном вызывала у нее сложные чувства – от страха, что она не сумеет справиться, до страха, что захлебнется радостью оттого, что у нее все так здорово получилось.

А тем временем все оказалось невероятно просто. Сегодня она не ощущала радостного прилива адреналина – сегодня она просто боялась, ибо там, среди дыма, к ней вернулись воспоминания об огне и боли. Несмотря на это, она спустилась вниз, где ее не встретили ни аплодисментами, ни трогательными благодарностями, ни слезами на глазах. И, как ни странно, она по этому поводу особо не страдала.

Все просто.

В этой простоте наличествовало нечто одновременно успокаивающее и придающее уверенности в себе, и Каира, идя по поднебесной дороге, почувствовала себя намного лучше. Остановившись, она оперлась о перила и посмотрела вниз, на город, глубоко вдыхая холодный воздух, очистивший легкие от остатков дыма. Она вспомнила Джайну, и на этот раз перед ее глазами уже не кружила кровавая карусель.

Джайна.

Каира почувствовала, как ее захлестывает теплая волна сочувствия. Сперва она только шмыгала носом, а потом, раз за разом возвращаясь к воспоминаниям, заставила себя расплакаться. «До чего же глупая, бессмысленная смерть», – всхлипывала Каира, и холодный ветер сдувал слезы с ее щек.

В конце концов она вздохнула, высморкалась и вытерла глаза.

Смерть Джайны, оплаканная и уложенная в изящную шкатулку с соответствующей надписью, превратилась в еще одну составляющую реальности.

8

Теллис вставила пластинку в проектор и посмотрела в объектив, манипулируя изображением, пока наконец не увидела лицо голого мужчины.

Выпрямившись, она потерла болевший затылок. Честно говоря, она была уже сыта этим по горло. Похоже, через постель Джайны Наруми за последние пару месяцев прошло несколько десятков людей, явно случайных знакомых, ибо пока что никто не появлялся на снимках дважды.

Осталось просмотреть еще пять вирофотографий, которые аккуратной стопкой лежали на столе. Теллис допила последний глоток остывшего кофе и пошевелила плечами. Боль расходилась от затылка к спине, во рту чувствовался такой вкус, будто она только что сжевала кусок пыльного ковра. Она не помнила, когда в последний раз как следует ела (вчера утром?), но голода не чувствовала – лишь усталость, сонливость и боль.

Закрыв глаза, она позволила себе на мгновение расслабиться, думая о доме, теплой постели и долгом десятичасовом сне.

Вздохнув, она жестом подозвала светлячков и налила себе свежего кофе. Светлячки ярко сияли, но Теллис все равно пришлось чуть ли не уткнуться носом в чашку, чтобы понять, наполнилась ли та.

Для Теллис было темно всегда и везде – она родилась еще до того, как детям начали совершенствовать зрение. Она много лет обещала себе накопить денег на геномодификацию, но все эти годы заработанные средства исчезали неведомо куда и неведомо как. Теллис порой вспоминала времена, когда солнце светило ярче, а после наступления сумерек зажигали керосиновые лампы и свечи – будто в тумане, как вспоминают прекрасную, но несбыточную сказку, услышанную в детстве.

Теперь она жила в вечном полумраке, красном от солнечных лучей, голубом от блеска иностекол, золотистом от светлячков. Она уже привыкла и научилась частично заменять зрение обостренным слухом, но этого не всегда хватало. К тому же иногда ей было попросту жаль того яркого, бьющего в глаза солнца.

Вставив в проектор очередную пластинку, она наклонилась, морщась от боли в затылке. На снимке виднелась темнокожая девушка с белыми волосами. Теллис не обратила бы на нее внимания – столь странные сочетания цветов в Лунаполисе случались часто. Однако лицо девушки показалось ей знакомым.

Она смотрела на снимок, забыв о боли в затылке и отвратительном привкусе во рту. Кровь быстрее кружила в жилах, в голове прояснилось, и Теллис почувствовала тень того самого возбуждения, которое охватывало ее во времена молодости, когда она нападала на след.

Кажется, когда-то это лицо было другим, более округлым, с выступающими скулами… Теллис выпрямилась и негромко присвистнула.

– Что-то интересное? – появившийся на пороге Махамени явно услышал ее свист.

– Нет, вообще ничего, – ответила она, чувствуя, как ее покидает недавнее возбуждение. Это никак ее не касалось – ей требовалось лишь отправить сообщение. – Просто меня удивляет, каким чудом столь уродливая баба могла иметь столько любовников.

9

Три принадлежавших Каире комнаты были очень похожи друг на друга.

Стены покрывала глазированная плитка темно-зеленого цвета, с выгравированными на ней очертаниями деревьев с плоскими, преувеличенно вытянутыми вправо кронами, будто слева дул могучий вихрь. Одна из комнат, выступавшая за пределы основного здания в виде пристройки, имела косую крышу с вделанными в нее разноцветными стеклами. Падавшие сквозь них лучи солнца создавали рассеянный свет фиолетового, темно-красного и оранжевого оттенка. Покрытая черным лаком мебель наверняка была очень старой.

Везде было полно книг – на полках, низких столиках, даже в стопках возле стен. Финнен взял одну из них и большим пальцем передвинул движок к символу, означавшему закладку. Книга с тихим шорохом открылась на соответствующем фрагменте.

«Последняя отчаянная оборона крепости от превосходящих сил врага не могла закончиться успехом, но ее обитатели не теряли духа…»

Оторвав взгляд от текста, Финнен взглянул на заголовки нескольких других книг. Легенды и сказки. Рассказы из Далеких времен. О геройских подвигах давно минувших дней.

– Интересная у Каиры была подборка литературы, – сказал он.

– Зачем ты сюда пришел? – послышался за его спиной голос Нираджа.

– Не слишком-то ты гостеприимен, – Финнен положил книгу. – Я просто хочу поговорить.

– О чем?

– Например, о Каире. Не хочешь спросить, как у нее дела?

– Как у нее дела?

Повернувшись, Финнен взглянул на Нираджа. Брат Каиры сидел, развалившись в кресле, его лицо наполовину скрывал полумрак. Оранжевое сияние освещало лишь часть щеки и глаз, под которым виднелась глубокая тень.

– У нее все хорошо. Какое-то время мы виделись не слишком часто, так как мне казалось, будто кто-то за мной ходит, но теперь все в порядке. Кажется.

– И ты считаешь, что за тобой следили люди моего отца? – рассмеялся Нирадж. Тень под его глазом пошевелилась, а в зрачке заплясала искорка. – Пожалуй, ты несколько его переоцениваешь.

– Осторожность никогда не помешает.

– И кто это говорит? Тот, который провел с моим отцом приятный вечер сперва на публичной казни, а потом на турнире?

– Согласен, возможно, это была не самая лучшая идея. Но я тогда следил за каждым своим словом.

– А может, тебе и здесь стоило бы за ними следить? – Нирадж огляделся, а затем шепотом добавил: – В этом доме у стен есть уши, так что хорошенько подумай, прежде чем что-нибудь сказать.

Финнен побледнел.

– Ты говорил, что твоего отца нет дома. А слуги… – он побледнел еще больше. – Думаешь, слуги могут подслушивать, а потом доносить?

– Конечно, – Нирадж скрылся во мраке, откуда после мгновения драматической тишины послышался взрыв смеха. – Жаль, что ты не можешь сейчас увидеть свою физиономию! Ладно, спокойно, не переживай. Я позаботился о паре развлечений для слуг, так что в ближайшие полчаса они будут крайне заняты.

– Твой отец не знает, что Каира жива? – уточнил Финнен.

Нирадж беспокойно пошевелился, и из мрака появилось его лицо целиком. В оранжевом свете оно выглядело словно неумелое творение ребенка – слишком глубоко вдавленные маленькими пальчиками глаза, похожий на бесформенный комок папье-маше нос, впалые щеки и множество теней повсюду. Он уже не смеялся.

Финнену показалось, будто на лице Нираджа промелькнула неуверенность, но это могла быть просто иллюзия.

– Естественно, нет. Если бы отец знал про Каиру, я бы ее предупредил.

– Точно? Я тут как раз подумал… знаешь, с самого начала всей этой гребаной истории меня мучают сомнения, на чьей ты, собственно, стороне.

– Будь я на стороне отца, Каира бы от него так легко не отделалась.

– Пожалуй, – неохотно кивнул Финнен. – Но я все же предпочел бы выяснить ответ на несколько вопросов. Например – когда ты добил ту женщину в Архиве. Ты уже заранее знал, что придется помочь ей умереть, но отговорился какой-то чушью и дождался, когда к нам присоединится Каира, чтобы смерть произошла на ее глазах. Так ведь? Тебе важно было, чтобы Каира видела, как ты душишь ту женщину. Почему?

– Ты слишком многое хочешь знать, – от неуверенности на лице Нираджа не осталось и следа. – Тебе пора идти. Отец скоро вернется, и лучше, чтобы он тебя тут не застал.

– Знаешь, Нирадж, я люблю всякие тайны, но когда их слишком много, это уже вредно для здоровья. Кто-нибудь из вашей семьи хоть раз может нормально ответить на заданный вопрос? Насчет Нуры и Каиры я не удивляюсь, вряд ли они многое знают, но могу поспорить, что тебе известно намного больше.

Сын Иссы радостно оскалился.

– Что, пытаешься меня убедить, какой я умный по сравнению со своими сестрами?

– Понятия не имею, умный ты или нет. Просто у меня такое чувство, что отчего-то ты знаешь намного больше, чем они.

– Например, потому, что занимаю сторону отца? Финнен, да у тебя паранойя.

– Тогда почему ты не хочешь ответить, зачем ты тянул с убийством той женщины?

Нирадж встал.

– Я сделал то, что нужно было сделать, – ответил он, проходя мимо Финнена. – Не больше и не меньше. А теперь идем, я провожу тебя к выходу, поскольку в свою очередь могу поспорить, что сам ты до него не доберешься.

10

– Если хочешь к Финнену – я тебя не держу, – сказал Дими.

– Дело не в том, что я хочу к Финнену, – Каира раздраженно болтала ногами, сидя на подоконнике спиной к открытому окну. – Вовсе не хочу. Просто считаю, что нам было бы лучше жить отдельно.

– И твое решение никак не связано с Финненом?

– Нет, – Каира повернулась и выглянула наружу. За окном простирался вид на квартал Кандриса, самый тихий из всех заброшенных районов Лунаполиса. Он находился достаточно далеко, чтобы сюда не доносились его запахи, и вместе с тем достаточно близко, чтобы Дими и Каира могли наслаждаться полным покоем. После шумного центра от здешней тишины чуть ли не звенело в ушах.

Каира подумала, не стала ли она объектом классической сцены ревности, но решила, что все же нет, поскольку в книгах это выглядело совершенно иначе – там мужчины кричали на женщин, которых подозревали в романе на стороне, били их, а иногда даже угрожали самоубийством. Дими же был полностью спокоен, осторожно подбирал слова, словно размышляя над каждым по отдельности, и у него было странное, испуганное и вместе с тем настороженное выражение лица, нисколько ему не подходившее.

– Если тебе не так важен Финнен, – сказал он, – то, может, все же дашь мне шанс? Пожалуйста, Каира. Я все обдумал. Знаю, ты меня не любишь, но мне это не мешает. Я ценю тебя за то, что ты честно мне об этом говоришь. И я могу постараться, чтобы ты меня полюбила – только дай мне шанс. Хотя бы немного подумай, ладно? Я ни о чем больше не прошу…

Каира молчала, все так же не глядя на Дими. Вид у нее был несчастный и взъерошенный, она ощущала легкое раздражение и вместе с тем симпатию к парню. Она чувствовала себя полностью неуместной в этой сцене, словно героиня другой пьесы, которую внезапно швырнули в самую середину сентиментальной мелодрамы.

Дими явно воспринял ее молчание как по крайней мере частичное согласие.

– Ты только подумай, а я постараюсь, чтобы ты была счастлива, – заверил он ее, на этот раз уже значительно больше напоминая самого себя, полного оптимизма и страсти. – Ладно? Я в самом деле постараюсь.

«Знаю, – мрачно подумала девушка. – Отчасти проблема именно в том, что ты слишком стараешься».

– Подумаешь?

Она кивнула, злясь на себя, что столь легко позволила собой манипулировать. Следовало с самого начала найти подходящие слова. Теперь будет намного труднее, и она об этом знала.

Каира посмотрела на квартал Кандриса. Его неподвижное спокойствие несло в себе странное умиротворение. Пустые (почти пустые) здания, тихие площади и лестницы. Двигалась только механическая птица, черная точка на фоне бледно-оранжевого неба. Она услышала, как Дими выходит из комнаты.

Парень он был неплохой – тут она ничего не могла возразить. Он понимал, что Каира предпочитает остаться одна, и вышел, хотя наверняка предпочел бы остаться с ней.

Она попыталась представить, как бы пошла ее жизнь, если бы она нашла себе собственное жилье. Прежде всего ее никто бы не беспокоил – несомненный плюс в данной ситуации, поскольку Каира за многие годы привыкла к одиночеству, и теперь ее порой раздражало само присутствие другого человека в том же помещении. Ей не пришлось бы разговаривать о всяких глупостях, не имея на то никакого желания, и, соответственно, терпеть усердные и полные понимания заверения Дими, что, если она не хочет, разговаривать ей вовсе не обязательно. Ей не пришлось бы смеяться над его шутками или страдать из-за угрызений совести, если она не смеялась. Ей не пришлось бы ложиться с Дими в постель, ибо пока что ей удавалось получать от секса лишь столько удовольствия, чтобы с в меру чистой совестью сказать, что это ее устраивает.

С другой стороны, если бы она жила одна, сразу нашелся бы кто-нибудь, кто начал бы к ней клеиться. Точнее – немало таких. Заверения Каиры, что у нее нет к этому ни малейшего желания, ничем бы не помогли – в Лунаполисе всем хотелось если не романтических отношений, то по крайней мере ни к чему не обязывающего флирта, и если кто-то иногда отказывал, то исключительно затем, чтобы подразнить другого. Привкус чего-то подобного Каира чувствовала уже в Архиве, а ведь там все знали, что у нее есть парень.

Естественно, она могла бы перебраться на другое место и заявлять всем, что продолжает с кем-то жить – хоть какой-то выход. Проблема заключалась только в том, что в таких вопросах Каира не умела как следует врать.

К тому же союз с Дими защищал ее от потенциального союза с Финненом.

Небо сменило оттенок на цвет спелой сочной сливы, поднялся легкий ветер. Каира натянула рукава на озябшие ладони, думая, что заканчивается один из немногих по-настоящему теплых дней; завтра наверняка снова пойдет дождь, а может, температура даже опустится ниже нуля.

И еще она думала о Финнене, о том, что можно кому-то инстинктивно полностью доверять и при этом совершенно его не понимать.

За спиной послышались тихие осторожные шаги. Кто-то дотронулся до ее плеча, но она не обернулась.

– Ну как, остаешься?

Она пожала плечами, что могло означать как «нет», так и «да». Естественно, Дими воспринял ее ответ как «да».

– Вот и хорошо, я очень рад, – голос его был полон облегчения и вместе с тем энтузиазма. – Значит, между нами снова все в порядке? Скажи – в порядке?

Между ними ничего не было в порядке, и Дими должен был это понимать. Впрочем, может, он об этом и знал, но все равно хотел, чтобы девушка ему солгала. Похоже, последнее перевесило – Каира почувствовала, как в ней что-то твердеет. Исчезли последние угрызения совести – в конце концов, множество людей заслуживали куда большего сочувствия, чем те, которые сами напрашивались на несчастья.

– Да, все в порядке, – повернувшись, ответила она, а затем спрыгнула с подоконника и закрыла окно, защищаясь от вечернего холода.

11

– «Я сделал то, что нужно было сделать. Не больше и не меньше», – послышался за спиной Нираджа еле слышный шепот. Слова смешивались с шумом садового фонтана. – До чего же возвышенно звучит. Почти как текст из книги, но ведь ты в жизни ни одной не прочитал, так что еще больше достоин восхищения.

– Заткнись, – не оборачиваясь, буркнул брат Каиры. Разговаривая с Унаджем, он никогда на него не смотрел.

– Ну, ну, не злись на меня. Мы ведь оба знаем, что на самом деле ты злишься на самого себя. Речь о том, что ты не сумел бы ответить на вопрос этого, как его… Финнена, да? Ты даже малейшего понятия не имеешь, какого хрена ты не придушил ту бабу сразу, а ждал сестру. Я прав, мой молчаливый паренек со склонностью к возвышенным декларациям? То есть, может, когда-то ты и знал, но разве в последнее время мир не стал как будто более… нечетким? Неопределенным? Ну, знаешь, как на тех картинах, где подсвечник иногда просто подсвечник, а иногда – голова демона…

– Заткнись, – застонав, повторил Нирадж.

– Ладно, теперь действительно заткнусь. Сюда идет твоя сестра.

– Каира?

– Нет, идиот. Нура. Тебе и впрямь стоит что-то с собой сделать. Может, для начала помогло бы сунуть голову в фонтан?

– С кем ты разговариваешь? – Нура шла в его сторону, бредя по лодыжки в гнилой листве, на которой лежали остатки снега. Щеки ее порозовели от холода, в глазах виднелся хорошо знакомый Нираджу блеск.

– Ни с кем.

– Ага, – она плюхнулась рядом на скамейку. – Слушай, помнишь, я тебе говорила, что наш отец вместе со своими друзьями охотится на человека, который прилетел к нам со звезд? Что они наняли убийцу, чтобы тот с ним расправился? Помнишь?

– Помню.

– Ну так вот, тот пришелец сумел от них улизнуть. Убийца выслеживал его с помощью чего-то такого, что якобы обнаруживает нарушения в структуре нашего мира, которые возникают, когда сюда попадает кто-то чужой. Какое-то время все было в порядке, изобретение работало, хотя папа удивлялся, почему чужаку каким-то чудом постоянно удается сбежать. А теперь человек со звезд влился в наш мир и перестал быть чужим.

– Снова подслушивала под дверью?

– Конечно, подслушивала. Как иначе что-нибудь узнаешь в этом доме? Нирадж, тебе вообще интересно то, что я говорю?

– Не особо. Я понятия не имею, что могло понадобиться папаше от пришельца со звезд, и меня это нисколько не волнует.

Нура обиженно надула губы.

– Ну, как хочешь. Будь Каира жива, ее это наверняка бы заинтересовало.

– Но она мертва. Каира мертва. Мертва.

Нура встала и отошла на шаг, неуверенно глядя на него.

– Я это и без тебя знаю. Что с тобой, Нирадж? Ты ведешь себя так странно, хочешь намекнуть мне, чтобы я ушла? Без вопросов – у меня вовсе нет желания составлять тебе компанию. Можешь тут сидеть хоть до ночи, можешь даже не приходить на ужин, который скоро будет.

– Скоро? Ведь недавно был полдник.

Нура медленно покачала головой.

– Открой глаза – уже начинает темнеть. Ты что, тут заснул? Если так, то выбрал идиотское место. Можешь простудиться…

– Иди уже.

Прикрыв глаза, он дождался, пока девушка уйдет. Лишь когда смолкли ее шаги, за его спиной снова раздался тихий насмешливый голос:

– Вот видишь – даже твоя не слишком умная сестрица понимает, что с тобой что-то не так. Так ты позволишь тебе помочь, или нет?

– Мне начать с того, что сунуть голову в фонтан? – буркнул Нирадж.

– Нет, – на этот раз голос будто посерьезнел. – Для начала ты должен вспомнить, что делал в те несколько часов, которые куда-то у тебя подевались.

12

Каира спала, свернувшись на незастланной постели. И ей снились сны.

Сны ее всегда полны были насилия и хаоса. Люди умирали и убивали друг друга на фоне красной крови и оранжевого пламени, а потом посреди красного и оранжевого оказывалась Каира, бравшая хаос в свои руки. Насилие оставалось насилием, но теперь более… направленным, несшим вместе с кровью и огнем очищение.

– Каира? Каира!

Кто-то тряхнул ее за плечо, и она вскочила, еще до конца не проснувшись, вся в поту. Сцены из сновидения уже начинали расплываться.

– Тебе снился кошмар, – сказал Дими.

– Не кошмар, – возразила она. Она не помнила, что ей снилось, но знала, что это не кошмар.

Дими крепче прижал ее к себе.

– Это не был кошмар, – она отпрянула. – В самом деле. Ничего со мной не случилось.

– Извини, – пробормотал парень. – Ты выглядела так… в общем, будто тебе снилось что-то плохое. – Он отбросил с ее лба прядь мокрых от пота волос. – Ты ведь знаешь, что можешь мне обо всем рассказать? Если что-то тебя мучает…

– Ничего меня не мучает, – инстинктивно возразила она.

Дими все еще гладил ее по лицу. Каира знала, что он просто хочет ее успокоить, но ее вдруг охватило внезапное возбуждение. Она привлекла парня к себе и поцеловала, ощутив его удивление, характерное напряжение мышц, свидетельствовавшее о растерянности. А потом он поддался ее ласкам.

Каира сама не вполне понимала, что делает, но находила этому объяснение: может, она не особо разбиралась в любовных нюансах и не была опытной соблазнительницей, но у нее имелась определенная власть над мужчинами. Именно сейчас, с задорной улыбкой снимая с Дими одежду, она осознала это в полной мере.

13

Даниэль Панталекис послюнил кончик грифеля и записал:

«Наблюдение первое: при переносе предметов из более разрушенного мира в менее разрушенный они будут стареть медленнее.

Наблюдение второе: если поступить наоборот и перенести предметы из менее разрушенного мира в более разрушенный, они будут стареть быстрее.

Наблюдение третье: если человек перейдет из менее разрушенного мира в более разрушенный, он быстрее умрет.

Наблюдение четвертое: по логике следовало бы ожидать, что люди будут массово переходить в наименее разрушенные миры, где еще работает отопление, а еда не испорчена, но это вовсе не так.

Вывод: если представить себе все эти миры как своего рода лестницу, где наиболее разрушенные миры находятся внизу, а наименее – наверху, получается, что здешние люди могут идти только вниз. То есть они могут спуститься ниже, а потом вернуться на ступеньку, откуда стартовали, но не могут подняться выше.

Так следует из моих наблюдений».

Он критическим взглядом окинул написанное. Выглядело неплохо, особенно последняя фраза.

«Из моих наблюдений также следует, – дописал он, тщательно выводя буквы, – что когда люди спускаются вниз, они поступают так исключительно для того, чтобы быстрее умереть.

Насчет умирания проблем нет – я прекрасно знаю, где и от чего умирают здесь люди. Проблема в том, что я не имею ни малейшего понятия, откуда все эти люди берутся, поскольку не помню, чтобы хоть раз видел тут ребенка.

И еще одно – я полагаю, что невидимка, который меня преследовал (пишу в прошедшем времени, ибо он, к счастью, похоже, окончательно отказался от своей затеи) был вообще не отсюда – имеются в виду все эти в той или иной мере разрушенные миры. Здесь даже внешне полностью здоровые люди быстро устают, а он – нет.

Вывод: прежде я ошибался, и где-то здесь есть еще один мир, наименее разрушенный из всех или вообще невредимый.

И теперь у меня проблема. С одной стороны, мне очень хотелось бы туда попасть, а с другой – я слегка боюсь. Что, если там есть и другие такие же невидимки?»

Панталекис прикусил кончик грифеля. Мучившая его уже несколько дней дилемма оставалась неразрешенной.

14

Вдоль всего туалета тянулся умывальник, в котором по узкому, слегка наклонному желобу текла холодная вода. Все вместе, вероятно, должно было вызывать ассоциации с горным ручьем – отсюда нарисованные на дне рыбы и стенная мозаика с изображением скал и леса. В туалете ощущался легкий запах, вызывавший в мыслях холодные тенистые места, влажную почву и гниющую растительность.

Теллис любила представлять, что именно так пахнет лес, и ей не мешало даже то, что сквозь этот аромат пробивалась едва заметная вонь дезинфицирующих средств. Она положила руки на дно умывальника, наслаждаясь холодом омывавшей запястья воды, и закрыла глаза.

Кто-то остановился за ее спиной, и она, даже не поворачивая головы, поняла, кто.

– Это женский туалет, Махамени.

– Гм?

Один из многих недостатков Махамени заключался в том, что он не понимал намеков, даже самых явных. Теллис давно пора было к этому привыкнуть, но она все равно ощутила легкое раздражение.

– Тебе не стоит сюда заходить.

– Тут все равно никого больше нет, а ты моешь руки, а не сидишь на толчке.

Она сжала губы, сдерживая рвущиеся наружу слова. Вынув руки из воды, вытерла их полотенцем, уже влажным и сероватым. Туалет был оригинально обустроен, но уборку в нем делали нечасто.

Махамени смотрел на нее, как всегда слегка сгорбившись, одновременно с надеждой и страхом, словно пес, который не знает, чего ждать – пинка или вкусной косточки. В такие моменты Теллис почти видела несмело помахивающий за его спиной хвост.

– Не слишком культурно насчет толчка, да? Мне не стоит употреблять такие слова?

Теллис пожала плечами.

– Употребляй, какие хочешь.

– Мне хочется быть культурным, – настаивал Махамени. – Как ты. Ты самая лучшая.

– И ты пришел сюда, чтобы мне это сообщить?

Он усердно кивнул, явно не замечая сарказма.

– Ага. И еще я хочу тебе сказать – ты не виновата в том, что дело закрыли. Если бы тебе дали больше времени, ты наверняка нашла бы убийцу.

– Убийц, – поправила Теллис. – Их было двое, парень и девушка, помнишь?

– Знаю, – на этот раз в голосе Махамени прозвучала легкая обида. – Я просто о том, что, если бы у тебя было время, ты нашла бы тех двоих.

– Потому что я самая лучшая?

– Потому что ты самая лучшая, – он обнажил пожелтевшие зубы. – А те, наверху – те еще сукины дети, прошу прощения за мой некультурный язык.

Теллис горько улыбнулась в ответ. Если бы все было столь просто, как он себе представлял…

– Спасибо, – ответила она, на этот раз стараясь, чтобы в ее голосе не слышалось сарказма. Махамени был уродлив и не слишком умен, но верно служил, а она не могла позволить себе пренебречь подобной чертой у коллеги. По крайней мене, не в той ситуации, в которой оказалась.

Улыбка его стала шире, демонстрируя еще больше зубов, которые она предпочла бы не видеть.

– Тогда, может, пойдем вместе выпьем?

Она рассмеялась. Сравнивать сержанта Махамени со всеми интеллигентными, веселыми и образованными мужчинами, которые когда-то приглашали ее на танцы или выпить… нет, это было уже чересчур. Если бы она не рассмеялась, ей, скорее всего, пришлось бы расплакаться.

– Извини, – сказала она, продолжая хихикать. – Я не над тобой. Просто ты меня удивил, только и всего.

Иногда за столь мелкую ложь можно купить очень многое.

– Ну так как? Идем?

Его настойчивость воистину впечатляла. С другой стороны, дело скорее было не столько в настойчивости, сколько попросту в отсутствии чутья.

Она вздохнула. Махамени терпеливо ждал.

Проклятье, а почему бы, собственно, и нет? Почему бы не выпить с ним вина? Или пива – он наверняка предпочитает пиво. Неважно.

Альтернатива была одна – сидеть в одиночестве дома и таращиться в стену, а это она уже проделывала вчера. И позавчера, а также много дней до этого.

Вряд ли Махамени был подходящим партнером для интеллигентной беседы, но, по крайней мере, у него имелись уши, и он мог ее выслушать.

– Идем, – бросила она подчеркнуто небрежно, пытаясь скрыть, сколь многого ей стоило это решение. Раз уж она согласилась, не следовало давать ему понять, что его общество ее позорит. Если уж что-то делать – то сразу и без полумер, даже если это полнейшая глупость.

А потом она подумала, что если собирается пить в обществе сержанта Махамени и жаловаться ему на жизнь, то ей придется тщательно следить за своими словами.

15

Лежа на крыше здания высотой в несколько этажей, Панталекис смотрел, как из зала, который он привык называть «музеем», выходит вооруженный мужчина.

Остановившись, незнакомец поправил на плече ремень чего-то напоминавшего старомодное ружье, затем откинул полы пальто и бросил взгляд на рукоятки двух заткнутых за пояс пистолетов. На его губах появилась волчья усмешка.

Даниэль затаил дыхание – он знал, зачем сюда явился этот человек, и уже встречал таких, но впервые увидел в этом мире огнестрельное оружие.

Незнакомец был молод и коренаст, с длинными руками, плоским монголоидным лицом и странной растрепанной бородкой цвета львиной шкуры, никак к этому лицу не подходившей. Он огляделся, и Панталекис инстинктивно отполз от края крыши.

Неуклюже поднявшись, Даниэль помассировал онемевшие конечности. В животе чувствовалась тупая холодная боль, будто кто-то превратил его почки в ледышки. Он закашлялся, подумав, что, возможно, лежать на крыше, даже на нескольких одеялах, было не самой лучшей идеей. С другой стороны, крыша была идеальным наблюдательным пунктом, а вокруг «музея» всегда крутилось много народа.

Если точнее – много для умирающего города.

Вооруженный мужчина направился в сторону лестницы, а Панталекис двинулся за ним следом вдоль крыши. Хромая, он понял, что если тот собирается куда-то дальше, то он быстро потеряет его из виду. Останавливаться Даниэль, однако, не стал – хотелось размять мышцы, к тому же любопытство подталкивало его вперед.

Бородач далеко не собирался. Он занял позицию на одной из площадей, а Даниэль, сопя и мысленно проклиная негнущуюся ногу, вскарабкался по лесенке на очередную, более высокую крышу, откуда мог наблюдать за незнакомцем.

Начиналась охота.

На площадь спустилась по лестнице светловолосая девушка, и на мгновение Даниэлю показалось, будто это та же самая, которая когда-то дала ему жареные каштаны. Но, естественно, той девушки не было в живых, а эта ничем, кроме худощавой фигуры, ее не напоминала. Даже волосы ее на самом деле были не светлыми, а мышино-серыми, а Панталекис ошибся, глядя против красного солнца.

Мужчина и девушка смотрели друг на друга – он с мягкой фальшивой улыбкой, она замерла, словно ожидая, что ей достаточно не шевелиться, чтобы слиться с фоном и остаться незамеченной.

Бородач потянулся к оружию – медленно, чтобы не спугнуть девушку. Даниэль хотел крикнуть, но это не имело никакого смысла – та и сама должна была понимать, что ей грозит опасность.

Похоже, она в самом деле это понимала, поскольку вдруг опомнилась, повернулась и бросилась бежать.

Мужчина не спеша двинулся за ней, Торопиться ему было некуда – девушка споткнулась, не успев добежать до лестницы. Стоя на четвереньках, она пыталась подняться, но руки ее разъезжались в грязной жиже. Длинные спутанные волосы падали на лицо, и Панталекис понял, что за ними скрываются глаза перепуганного зверька.

Бородач приближался к девушке. Ствол ружья в его руках покачивался в такт его шагам, описывая маленькие круги. С лица его не сходила волчья усмешка.

И тут Панталекис понял – что-то не так. Он видел столько подобных сцен, что шестым чувством ощущал фальшь. Девушка слишком долго пыталась подняться, движение ее были преувеличенно медленными и неловкими – даже кто-то больной и слабый уже успел бы встать…

Ему снова захотелось предупреждающе крикнуть – на этот раз мужчине.

Наконец девушка решила подняться и, внезапно обретя силы, вбежала в проход между двумя зданиями – тем, на крыше которого стоял Даниэль, и соседним. Пока она мчалась в его сторону, Панталекис разглядел ее черты, искаженные усталостью и чем-то еще, что могло быть лишь мрачной, упрямой злостью.

Бородач перестал улыбаться и бросился в погоню, а Даниэль двинулся в сторону другого края крыши, откуда мог наблюдать за дальнейшим развитием событий. Когда он туда добрался, девушки нигде не было видно – в узком проходе стоял только мужчина, остановившись на границе, куда дотягивался язык красного света. Дальше была тень, холодный и влажный каменный мрак.

Из этого мрака появились две фигуры, и еще две встали в начале прохода, на солнце, поймав тем самым мужчину в ловушку.

Даниэль затаил дыхание, ощутив внезапное возбуждение. Наверняка так чувствовали себя люди, когда-то давно шедшие посмотреть на публичную казнь.

Бородач крутился вокруг собственной оси, ружье ударялось о его бедро. Даниэль почти слышал его беспокойное дыхание, почти ощущал запах страха. Опасно высунувшись за край крыши, он пригляделся к четверке. Все были молоды, худы и решительны, и одеты в некое подобие доспехов. По крайней мере, он считал, что это доспехи, пока одни из них не начали меняться. Носивший их юноша упал на четвереньки, и из пластинок на его предплечьях выдвинулись другие плитки, а за ним следующие, пока руки не скрылись под слоем металла, и парень не оказался стоящим на четырех конечностях равной длины, как волк. В буквальном смысле как волк – одновременно его шлем с металлическим щелчком превратился в полную острых зубов пасть и звериную башку. У волкоподобного создания имелся даже хвост, беспокойно ходивший из стороны в сторону.

– Твою мать, – испуганно пробормотал Панталекис, не в силах оторвать взгляда от увиденного. – Твою мать, твою мать…

Бородач поднял ружье и выстрелил. В то же мгновение волк прыгнул – так высоко и далеко, как наверняка не смог бы прыгнуть ни один человек. Пуля отскочила от бронированного тела, а металлические зубы вонзились в мягкую кожу горла.

Все произошло столь быстро, что Панталекис даже не успел в четвертый раз сказать «твою мать», Бородач исчез под могучей стальной тушей, а остальные трое присоединились к своему товарищу. Даниэль закрыл глаза, слыша звуки раздираемого тела и сокрушаемых костей, треск выламываемых суставов, короткие и резкие, напоминавшие звериное порыкивание, слова. Удушливый металлический запах крови и смрад содержимого желудка, которые он никак не мог ощущать на такой высоте, и тем не менее ощущал.

«Гребаные троглодиты», – бормотал Даниэль. К горлу подкатывала тошнота, рот наполнился густой слюной, которую ему не удавалось проглотить.

Когда он открыл глаза, все уже закончилось. Бородач выглядел так, будто его переехало поездом, от размозженного лица осталась лишь борода, когда-то цвета львиной шкуры, а теперь липкая и красная, с запутавшимися в волосах белыми обломками костей.

Над трупом стояли все четверо, в том числе тот, кто еще недавно был металлическим волком, а теперь вновь обрел человеческий облик. Пластинки чего-то похожего на доспехи, но наверняка ими не являвшегося, были испачканы кровью. Все выглядели смертельно уставшими, словно только что пробежали марафон. Они тяжело дышали, обливаясь потом, а один едва держался на ногах, упираясь руками в стену, чтобы не упасть. Несмотря на это, ему еще хватало сил, чтобы, с трудом переводя дыхание, говорить что-то другому, державшему в руке ружье бородача.

Панталекис отошел чуть дальше, внезапно поняв, какая опасность ему грозит. Если бы те заметили, что за ними наблюдают сверху, ему пришлось бы несладко. И все же он не ушел – его удерживало любопытство, пересилившее страх, отвращение и тошноту.

Он знал, что это еще не конец представления.

Парни явно ссорились из-за отобранного у бородача оружия. Панталекис не знал их языка, но ситуация была вполне ясна. Пистолеты по общему согласию достались волку-оборотню, но из-за ружья разгорелся спор.

Опиравшийся руками о стену с трудом выпрямился и пошевелил правой рукой, будто разминая запястье. Между закованными в металл пальцами проскочили голубые искры.

Парень с ружьем издал горловой смех и исчез, прежде чем в него ударила молния.

«Это не троглодиты, – решил Панталекис. – Это какие-то чокнутые герои комикса, прямо из фантазий обдолбанного подростка. Где я?»

Парень с ружьем появился в нескольких шагах дальше, а метатель молний повернулся в его сторону, все еще разозленно шевеля рукой. Четвертый что-то успокаивающе сказал, показывая на выходящую из тени девушку.

При виде растерзанного трупа та остановилась. На лице ее появилось отвращение, тут же сменившееся мрачным торжеством. Она сплюнула в сторону тела, но ближе подходить не стала.

Самый старший и, похоже, самый здравомыслящий из них взял ее за руку и провел мимо мертвого бородача. Девушка шла, отвернувшись, подол длинного платья пачкала кровь. А может, последнее Панталекису только почудилось – так же, как могло почудиться выражение торжества на ее лице. В конце концов, он стоял высоко на крыше.

Все пятеро ушли медленной походкой усталых стариков, хотя всем им на вид было не больше двадцати с небольшим.

Панталекис закрыл глаза. Ветер высушил липкий пот на лбу, в животе вновь возникла холодная колющая боль. Даниэль пробормотал себе под нос длинный ряд успокаивающих ругательств – все эти «что я тут делаю, что за гребаный мир, за что, мать твою, мать твою…»

Обычно это помогало, и так случилось и на сей раз, хотя прошло немало времени, прежде чем он глубоко вздохнул и направился в сторону спуска с крыши.

16

Бородач наверняка был уже окончательно и бесповоротно мертв, и как таковой вызывал у Даниэля лишь отвращение, не более того. К тому же у Панталекиса имелся испробованный способ справляться с неприятными зрелищами – не дай бог смотреть на все целиком, надо сосредоточиться на одной детали, по мере возможности наиболее нейтральной.

Он выбрал себе сапог мертвеца и, таращась на этот сапог, высокий и черный, начал приближаться к телу, размеренно дыша и мысленно повторяя; «Это только груда мяса, чего тут бояться?»

Оказавшись достаточно близко, он перевел взгляд с сапога на карман пальто, когда-то светло-серого, а теперь красного от крови. Того, что он увидел заодно, Даниэль даже не запомнил, благодаря многим годам практики игнорирования подобных картин. В памяти остался лишь смутный образ прорехи в штанах, сквозь которую просвечивало нечто бело-розовое, может, кость, а может, фрагмент окровавленного белья.

Наклонившись и затаив дыхание, он сунул руку в карман пальто.

Прикосновение к влажной, уже твердеющей материи было неприятным, но Панталекис, стиснув зубы, просунул руку дальше. Его пальцы наткнулись на прямоугольную карточку. Выхватив ее, он отвернулся и выпрямился, с облегчением выдохнув сквозь сжатые зубы, а затем пошел прочь – настолько быстро, насколько позволяла негнущаяся нога.

Естественно, он знал, что в пальто есть еще один карман, но ему хватило и этого. Желудок пытался взбунтоваться при одной мысли, что ему пришлось бы перевернуть истерзанный труп.

Он остановился на небольшой площади, двумя лестничными пролетами выше «музея». Там стояла каменная скамья, вполне приличная, чтобы на ней можно было удобно усесться, а также неработающий фонтан, полный высохших листьев своеобразной продолговатой формы с неровными краями. Положив карточку, он воспользовался листьями, чтобы вытереть кровь с ботинок, что не слишком ему удалось – мертвая растительная ткань оказалась настолько хрупкой, что разваливалась, стоило лишь сильнее ее сжать. Недовольно поморщившись, Панталекис вытер руки о штаны, и так уже затвердевшие от грязи.

Важнее всего было не повредить еще сильнее карточку, так что он взял ее лишь тогда, когда решил, что руки его настолько чисты, насколько это возможно. Наклонившись и напрягая зрение – красное солнце уже медленно клонилось к закату – он рассмотрел свою добычу.

Прямоугольная карточка была величиной примерно с его ладонь. На одной стороне виднелся коричнево-рыжий рисунок, словно сделанный пером с помощью лукового сока, а с другой – нечто похожее на надписи. Панталекис не обратил на них внимания, поскольку все равно ничего бы не понял.

Он сосредоточился на рисунке.

Тот изображал полтора десятка человек, развлекавшихся на террасе. Дети пускали воздушных змеев, какая-то пара танцевала, несколько мужчин, опершись об ограждение, пили из высоких бокалов. За ними виднелся город; обозначенные несколькими изящными черточками дома выглядели столь маленькими, что становилось ясно – все эти люди находились где-то очень высоко.

Дольше всего Панталекис смотрел на детей – двух девочек в кружевных платьицах и мальчика в узких брюках, словно для езды верхом. Девочки радостно смеялись, лица мальчика не было видно из-за кровавого пятна, но Даниэль мог бы поспорить, что парень столь же счастлив, как и его подружки.

Значит, тут и в самом деле был мир, где существовали дети, и взрослые выглядели нормально, а не как изголодавшиеся нищие. Мир, который не старел, и из него сегодня явился вооруженный мужчина с бородой, а до этого невидимка.

Что из этого следовало?

Например, то, что это явно не был мир суровых, одержимых жаждой убийства воинов. Там были красиво одетые игриво улыбавшиеся женщины, были танцы и развлечения, то есть все те удовольствия, при воспоминании о которых Даниэль чувствовал, как у него сжимается сердце.

Да, мужчины из того мира иногда приходили сюда поохотиться на умирающих, а невидимка, судя по всему, решил, что Даниэль – одно из тех жалких больных созданий, заслуживающих смерти. Собственно, удивляться вряд ли стоило – Панталекис знал, что выглядит ужасно: исхудавший, грязный, со спутанной бородой и растрепанными, давно нечесаными волосами, он напоминал одного из чокнутых пророков, изображения которых видел в школе.

Однако он мог бы помыться, подстричь волосы и бороду, а потом перейти в нестареющий мир и убедить его обитателей, что он один из них.

Само собой, проблема заключалась в том, что он не знал их языка, но и это могло оказаться ему на пользу. Что, если он вышел бы туда, наверх, и сразу же начал бы что-то кричать по-франиспански, по-новогречески или по-английски? Может, его пощадили бы из обычного любопытства, по крайней мере в первые несколько минут, но даже этого бы хватило, чтобы кто-то заметил, что Даниэль не болен и тем более не умирает.

Там имелось все, чего он в данный момент желал. Свежая горячая еда без привкуса гнили. Теплые кровати с постелью, не пропахшей влагой. Женщины с чистой нежной кожей и страстными улыбками. Алкоголь, танцы, развлечения. И прежде всего – никаких пожаров, рушащихся зданий, трупов и смрада.

В животе снова закололо, и желудок предупреждающе сжался, давая понять, что Даниэлю следует отойти в укромное местечко.

Сухо закашлявшись, он встал, поморщившись от внезапного ощущения холода на вспотевшем затылке. Прежде чем сунуть карточку в карман, он взглянул на нее еще раз.

Тоска по нормальной жизни была столь сильна, что почти повергала его в ужас.

17

Показав охраннику пропуск, Каира вскочила на движущуюся лестницу. В тишине ночной смены шорох ступеней казался громче, как и все прочие звуки Архива – ссора на четвертом этаже, звон стаканов и тарелок на пятом, стук трансляторов на седьмом и восьмом.

Она ехала наверх, стараясь всем своим видом показать, что имеет полное право здесь находиться. Раньше она никогда не работала в последнюю смену, но ведь ничто не мешало ей поменять график, верно?

Успокаивая себя подобными мыслями, она добралась до девятого этажа. Выше царила темнота, а движущаяся лестница не работала.

Каира достала из кармана кусок стекла, которое обычно устанавливали на механоидах. Мертвые спрессованные светлячки испускали желтое, мутное и очень слабое сияние. Кусок побольше светил бы ярче, но девушка решила, что рисковать не стоит. Этого вполне хватало, чтобы справиться с кодовым замком, а потом, внутри, она уже сможет пробудить живых светлячков, поскольку сквозь плотно закрытую дверь никто не заметит их света.

Кто-то вышел из зала рядом и направился наискосок через холл. Каира замерла на первых ступенях ведущей в темноту лестницы с куском светлячкового стекла в руке. Если бы этот человек сейчас спросил, куда она собралась, она не сумела бы ответить.

Она мрачно подумала, что любопытствующего всегда можно отправить в нокаут. Нирадж в свое время показывал ей, как ловко и без шума лишить человека сознания.

С бьющимся где-то в окрестностях горла сердцем Каира ждала, когда ей зададут неизбежный вопрос. Однако ничего не произошло – младший сотрудник прошел за ее спиной и, занятый своими делами, побежал дальше, даже не обернувшись.

Облегченно вздохнув и улыбнувшись, Каира двинулась дальше. Лестница была металлическая, и, хотя девушка старалась идти как можно осторожнее, каждый ее шаг звонко отдавался в тишине. Теперь она была только рада, что не побежала наверх – тогда грохот наверняка бы кого-нибудь встревожил.

На десятом этаже она переложила кусок стекла в другую, не столь вспотевшую руку. Улыбка ее становилась все шире.

На одиннадцатом Каира остановилась и прислушалась. Звуки Архива доходили сюда искаженными и приглушенными расстоянием, но она все еще могла распознать шум машин на девятом этаже и даже прерываемый приступами кашля смех, будто кто-то поперхнулся, услышав соль анекдота.

Подойдя к кодовому замку, она вставила в него ключ.

Времени на размышления у нее было более чем достаточно, и она пришла к выводу, что если той ночью неверно поняла слова Джайны, то существует четыре наиболее вероятных варианта.

Подсвечивая себе светлячковым стеклом, она попробовала первую комбинацию.

Ничего, ноль. Не вышло.

На этот раз разочарование было не столь велико, так как Каира приготовилась к тому, что будет непросто. Она начала даже допускать мысль, что Джайна попросту ее обманула.

Вздохнув, попробовала следующий вариант.

Прежде чем она успела повернуть ручку в последнюю позицию, в мегафонах что-то захрипело. Каира вздрогнула – ощущение дежавю оказалось столь сильным, что реальность внезапно расплылась и исчезла, сменившись логикой сновидения.

«Аниматоров секций с первой по пятую просят пройти в комнату 37D для допроса. Просьба проследовать туда спокойно и без излишней суматохи. Помните о том, чтобы оставить в порядке рабочее место».

«Они допрашивают всех, кто мог бы что-то знать о смерти Джайны, – подумала Каира. – Сперва аниматоров, а потом дойдет очередь до сотрудников».

Ей в немалой степени повезло – если в Архиве уже знали про Джайну, то у двери должны были кого-нибудь поставить, пока не сменят замки. Что задержало охранника? И сколько у нее времени, прежде чем тот придет?

Она знала, что над этим стоит задуматься, но искушение перевесило, и Каира снова взялась за ручку, на этот раз всей рукой, а не двумя пальцами, как раньше, и, крепко ее сжав, повернула.

Одновременно произошли два события: во-первых, в глубине кодового механизма что-то щелкнуло и сдвинулось, а во-вторых, Каира ощутила резкую пронизывающую боль у основания большого пальца.

Машинально посасывая пострадавшее место, она смотрела на тихо отодвигающуюся дверь.

«Получилось, получилось!» – подумала она, полностью забыв об охраннике. Сердце отчаянно билось, ей с трудом удавалось сохранять спокойствие. Охотнее всего сейчас она кричала бы и плясала от радости.

Проскользнув внутрь, Каира вдруг почувствовала, что с ней что-то не так. В голову ударил жар, колени подкосились, а на лбу выступил пот, который тут же испарился, когда все тело девушки пробрала дрожь. Охваченная внезапной паникой, она осветила ладонь, на которой виднелась маленькая ранка.

След от укола иглой.

«В этом механизме была ловушка, – промелькнула мысль. – Яд, который убивает незваных гостей…»

«Спокойно, без истерики, – отозвался голос у нее в голове. – Ничего с тобой не случилось, так что, пожалуйста, без паники».

Если бы она не стояла, опершись о дверной косяк, то наверняка сползла бы на пол. Колени дрожали, голова кружилась, мысли путались. Логика сновидения, о которой Каира успела уже забыть, подкралась сзади и со всей силы врезала ей по черепу.

«Ты не спишь и не сошла с ума, – слегка раздраженно заверил голос. – А слабость сейчас пройдет, просто стой спокойно. Или сядь».

«Не хочу сидеть, мне уже лучше. Ты кто?»

«Я работаю в Архиве и уже какое-то время за тобой наблюдаю. Я знаю, что ты ищешь, и догадался, что ты придешь сюда ночью. Именно потому я позволил себе поставить эту маленькую ловушку. В твою кровь только что был введен экспериментальный наркотик. Благодаря ему мы можем общаться телепатически».

«Никогда ни о чем таком не слышала».

«Бутылочки с этим средством находятся на десятом этаже, среди других изобретений. Они маленькие, так что ты скорее всего даже не обратила на них внимания».

«Откуда это у тебя?»

«Неважно. Потом все объясню. А сейчас…»

«Почему ты не связался со мной обычным образом?»

«Потому что я вызвал бы подозрения, не придя как всегда на работу, особенно теперь, когда у нас на шее сидит полиция. А этого я не могу себе позволить. Не перебивай меня больше, пожалуйста. У нас мало времени, наркотик действует только полчаса, а меня скоро будут допрашивать, и я не смогу с тобой говорить. Ты меня внимательно слушаешь?»

«Да».

«Хорошо. Итак, во-первых, то, что ты делаешь, выглядит несомненно благородно, но вместе с тем крайне глупо. Изобретения, которое тебе нужно, ты здесь не найдешь – их слишком много, так что тебе пришлось бы искать несколько дней, а у тебя в распоряжении самое большее пара часов, и то если повезет. Не веришь? Пройди дальше, закрой дверь и пробуди светлячков».

Каира именно так и сделала. Золотистое сияние осветило зал, в котором стояли десятки, а может, и сотни стеллажей, доходивших до потолка и столь длинных, что конец их исчезал во мраке. Зал напоминал библиотеку, хотя здесь, естественно, не было книг, только металлические тубусы с проектами изобретений, уложенные рядами в специальных отверстиях, словно бутылки с вином. Самые нижние ряды находились на уровне ног, самые верхние – далеко за пределами досягаемости человеческих рук.

Один из стеллажей был снабжен табличкой «Изобретения из области здоровья и гигиены», а на отдельных полках виднелись более детальные описания, например, «Здоровье женщин среднего возраста» или «Мышечная сила и скорость».

Оглядевшись, Каира мысленно застонала – даже для того, чтобы просто обойти зал целиком и прочитать все таблички, потребовалось бы больше времени, чем имелось в ее распоряжении.

«Ну как, все еще хочешь тут остаться? Ибо мой совет таков: закрой за собой дверь и иди домой, а по дороге выкини к черту ключ, который ты забрала у Джайны. Его опасно носить с собой. Утром встретимся в каком-нибудь спокойном месте, поговорим, а потом я отведу тебя к людям, которые знают, как помочь тем, кто остался в прошлом».

«Есть какой-то другой способ, кроме изобретений?»

«Есть».

«Так расскажи прямо сейчас».

«Нет. У меня нет таких полномочий. Мне велели только поговорить с тобой и выяснить, насколько ты полна решимости помочь этим несчастным».

«Более чем».

«Может, и так. Но решение в любом случае зависит не от меня».

«Ладно, тогда скажи, где мы встретимся завтра, а я тут немного осмотрюсь. А потом пойду домой».

«Ты понимаешь, что серьезно рискуешь?»

«Понимаю, – Каира подумала об охраннике, который мог прийти в любой момент, – но теперь, когда я так близко к цели, я просто так не уйду».

«А ты сумеешь выбраться из Архива? На нижних этажах сейчас полно охраны, если попробуешь спуститься по главной лестнице, тебя наверняка задержат. Знаешь, как добраться до задней лестницы?»

«Да… нет», – спохватилась Каира. Хотя она и ходила там с тройняшками, но дорогу не запомнила.

«Ну вот видишь, без меня тебе не обойтись. Я знаю Архив как свои пять пальцев, и могу тебя проводить».

«Сколько, ты говорил, действует это средство? Полчаса?»

«Теперь осталось двадцать минут. Потом связь между нами прервется».

«Тогда дай мне пятнадцать минут, должно хватить. Потом скажешь, как мне отсюда выйти».

«Мне кажется, ты глупо рискуешь. Возможно, меня будут допрашивать дольше, а, как я уже говорил, во время допроса я не смогу с тобой общаться».

«Вряд ли, если только у тебя есть что-то на совести», – слегка улыбнулась Каира, представив себе обладателя голоса как одного из тех плохо одетых юношей с кислыми физиономиями, чья осторожность всегда ее забавляла.

«Что ж, пусть. В случае чего справляйся сама».

«Справлюсь, но на всякий случай скажи, где мы встретимся завтра».

«Четвертый дом слева по лестнице Оружейников. На дверной решетке три луны. Я живу там недавно, так что место безопасное. Мне пора идти».

«Иди. Жду через пятнадцать минут».

Ей пришло в голову, что, возможно, обладателю голоса не стоит доверять, но подобный вариант она тут же отвергла – если бы кто-то хотел ее выдать, то мог сделать это значительно проще, не прибегая к столь эксцентричным приемам.

Существовал также шанс, что это просто шутка – что выглядело куда вероятнее, поскольку жители Лунаполиса, даже плохо одетые и с кислыми физиономиями, порой не жалели сил и труда, чтобы развлечься за чужой счет.

Она знала, что подобный вариант следует принимать во внимание, хотя бы затем, чтобы уменьшить возможное разочарование, но разум и душа считали по-своему. А осторожность девушке никак не давалась – переполнявшая ее радость тут же подавляла любые сомнения.

Каира больше не чувствовала себя одинокой. Существовали и другие, желавшие того же самого, что и она. Уже одно это открывало столь ошеломляющие перспективы, что от них кружилась голова.

Она заставила себя пока что об этом не думать. Следовало в полной мере использовать то время, что у нее еще оставалось.

«Здоровье женщин среднего возраста», «Мышечная сила и скорость» или еще что-нибудь?

Она решила выбрать первое. В конце концов, в прошлом было множество женщин, очень быстро достигавших среднего возраста.

Результатом поспешных и во многом хаотических поисков стали три проекта лекарств, которые она вынула из тубусов и сложила пополам, с трудом сгибая плотную бумагу, а затем сунула под блузку. «Я должна выглядеть как обычно, – подумала она, жалея, что здесь нет зеркала. – По крайней мере издали, а если кто-то подойдет ближе…» Что ж, Каира уже один раз сказала, что готова рискнуть.

Пора было собираться.

Подойдя к двери, она окинула зал последним, полным сожаления взглядом. Будь у нее достаточно времени…

Выйдя, она повернула ключ в замке и полезла в карман. Несколько мгновений спустя ее глаза привыкли к темноте, нарушаемой лишь слабым сиянием светлячкового стекла.

«Ты там?» – мысленно спросила она, считая удары сердца. На семнадцатом, когда она уже начала бояться, в глубине ее черепа послышался знакомый голос:

«Я тут. У тебя есть свет?»

«Да».

«Хорошо. Теперь сверни…»

«Погоди».

«Что еще? У нас кончается время».

«Как тебя зовут?»

«Нияри. Сверни во второй коридор направо… Быстрее, девочка, перебирай ногами, иначе всерьез тут застрянешь!»

18

Утро выдалось пасмурным и сырым, воздух своей консистенцией напоминал мокрую марлю, то тут, то там плыли полосы бело-серого тумана, подсвеченные все еще непогашенными фонарями. В их свете, полумраке и тумане восьмиугольное здание походило на притаившегося паука.

Именно так подумала Каира, стоя снаружи и грея озябшие руки в карманах пальто. Притаившийся паук с тысячей ног.

Ей стало смешно – получилось похоже на заглавие скверного рассказа.

Естественно, на самом деле ног была не тысяча, самое большее несколько десятков, но вместе все равно впечатляло. Медные трубы торчали из стен здания, оставив лишь ровно столько места, чтобы не заслонять узкие окна, и уходили вниз, сплетаясь под замысловатыми углами. Некоторые были толщиной с мужское туловище, другие тонкие, словно веточки.

Каира прошла под ними, направляясь к главному входу.

От царившего внутри холода ее пробрала дрожь. Окно между первым и вторым этажами было открыто, туман конденсировался на заканчивавшихся головами медуз перилах и световодах, имевших форму змей или шипастых стеблей роз. Каира осторожно потянула носом – пахло холодной каменной влагой и чем-то еще, отдаленно напоминавшим ладан.

«Слишком рано», – подумала она, вслушиваясь в темноту, но возвращаться не стала. На четвертом этаже остановилась перед дверью, решетку которой украшали три луны, вытерла вспотевшие ладони о пальто и позвонила.

«Сейчас мне откроет какой-нибудь заспанный несчастный, который вообще понятия не имеет, о чем речь», – шепнула менее оптимистичная часть ее разума.

Загнав поглубже эту мысль, она позвонила еще раз.

Каира долго ждала, почти слыша в тишине биение собственного сердца. Ничего. Никакой реакции.

Схватившись за ручку, попробовала открыть дверь – о чудо, та без труда поддалась. Мысли о каких-либо шутках тут же вылетели из головы, сменившись куда более мрачными и жестокими.

– Есть тут кто? – спросила она, шагнув в квартиру и чувствуя, как душа уходит в пятки. – Это я, Каира! Извини, если я тебя разбудила.

Царившая внутри тишина не предвещала ничего хорошего. Вернулись воспоминания из дома Джайны – мертвое бледное тело и красная, пахнущая железом кровь.

Каира сглотнула внезапно загустевшую слюну. В горле пересохло.

– Эй, Нияри! Отзовись, пожалуйста!

В голосе ее звучал страх, и она его слышала, но ничего не могла с этим поделать. Чувствуя дрожь в коленях, она медленно обошла все комнаты, каждая из которых от пола до потолка была отделана деревом разного цвета – золотисто-медовым, красноватым, серо-коричневым или зеленым будто мох.

Все были пусты, а в глаза бросался невероятный беспорядок.

На полу валялось содержимое выпотрошенных ящиков, какие-то бумаги, фотографии, документы и письменные принадлежности были перемешаны с разбросанной одеждой, осколками стекла и губкой из распоротых матрасов. Окно в одной из комнат было открыто; дождь успел залить стол и большую часть ковра, и порывы ветра заносили внутрь клубы белого тумана.

Каира прикусила губу, пытаясь понять, что тут произошло.

Со стены на нее смотрела фотография меланхолично улыбавшейся девушки. Она тоже явно не понимала, что все это может означать.

– Прошу прощения! – Каира нервно вздрогнула. Голос доносился снаружи, с лестничной клетки. – Прошу прощения! Вы не могли бы подойти сюда на минутку?

На лестничной площадке стояла статная женщина в кричаще ярком халате, с небрежно завязанными на затылке темными волосами, она с неприкрытым любопытством глядела на Каиру большими влажными глазами.

– Я видела, как вы туда зашли, но не сразу решилась позвать, в конце концов, это не мое дело, – сказала она. – Нияри – ваш знакомый?

– Да, – ответила Каира, хотя это было не совсем правдой. – Не знаете, что тут случилось?

– За ним пришли на рассвете, едва он вернулся с работы.

– Кто?

– Не знаю. Можно было бы подумать, что полиция, но они были не в форме, и вообще…. Я даже испугалась, – честно призналась женщина.

– Вы его хорошо знали?

– Да что вы – едва успела парой слов перекинуться. Он здесь поселился всего несколько дней назад.

Нияри действительно упоминал, что на лестнице Оружейников живет недавно. Еще он говорил, что место безопасное, в чем, судя по всему, ошибся.

– Идите домой и забудьте про этого парня, – доброжелательно посоветовала ей женщина. – Не стоит совать нос в такие дела.

– Знаю, но мне нужно…

Каира не стала объяснять, что ей нужно, и вернулась в квартиру Нияри, оставив на лестнице темноволосую женщину, которая задумчиво и с сочувствием смотрела ей вслед.

Вызвав через открытое окно механическую птицу, она отправила сообщение Финнену, а затем уселась на пол посреди разбросанных вещей, вдруг сообразив, что даже не знает, как выглядит Нияри. Она жалела, что не спросила соседку, но, поскольку сама призналась, что тот ее знакомый, сделать этого уже не могла.

Она жалела, что не договорилась встретиться с Нияри перед Архивом, когда закончит работу последняя смена. Она жалела, что не придала значения словам «безопасное место», ибо человек, у которого нет причин опасаться за свою жизнь, не стал бы использовать подобное определение.

Она жалела о многих вещах, но больше всего – о потерянном шансе найти тех, кто думал так же, как и она, и хотел того же самого.

Каира вздохнула, подтянув колени к подбородку. Ее все еще пробирала легкая дрожь, и не только от холода. Пустая, тихая и пахнущая разноцветной древесиной квартира была помечена клеймом насилия и страха, и Каира предпочитала не думать о событиях, разыгравшихся здесь на рассвете.

Вместо этого, вытащив из-под левой ягодицы пачку фотографий, она начала их просматривать, надеясь отыскать Нияри.

19

– Не смотри на меня так, пожалуйста.

– Как?

– Будто я фокусник на сцене, который сейчас вытащит из уха розу.

– Я вовсе так не смотрю. Ну, может, чуть-чуть, – призналась Каира. – Я просто подумала, что Нияри успел оставить мне какую-то весточку…

– Если так, – Финнен поднял взгляд от замка входной двери, – то нужно искать в кладовке.

– Почему там? – неуверенно нахмурилась она.

Он выпрямился.

– Потому что, боюсь, твой новый знакомый не отличался особым умом или в панике потерял голову. Он наверняка слышал, что кто-то врывается в квартиру, но вместо того, чтобы попытаться сбежать через окно, заперся в кладовке, то есть единственном помещении, где окно настолько маленькое, что даже ребенок бы через него не протиснулся.

– Откуда ты знаешь?

– Замок на входной двери выломан, и замок в кладовке тоже. Все остальные целы. Кроме того, в кладовке я видел следы крови, немного, но все же… Каира? Нашла что-то интересное?

– Нет… кажется, нет, – девушка с трудом отвела взгляд от погруженного в тень угла коридора. – Ладно, поищем.

В кладовке со стен свешивались связки сушеного инжира и фиников, а на полках стояли большие разноцветные банки с рассыпчатым печеньем. На шкафу лежала круглая буханка сладкого хлеба с воткнутым в нее ножом. Из плетеных корзин высыпались красные яблоки и желто-зеленые груши; часть из них валялась раздавленная на полу, где фруктовый сок смешивался с кровью.

Финнен сосредоточенно смотрел на розовую размазанную полосу, а Каира столь же сосредоточенно смотрела на Финнена.

– Крови слишком мало для серьезных повреждений, – сказал он. – В худшем случае ему разбили нос. Или… – он поднялся и провел пальцем по краю узкого подоконника. На коже остался ржавый след. – Или Нияри поранился раньше, еще во время бегства, до того, как сюда ворвались. Он мог споткнуться и удариться о подоконник. А в таком случае…

– Думаешь, он своей кровью написал мне записку?

Финнен весело взглянул на нее.

– Слишком много книжек читаешь. Как по мне, человек, запертый в помещении, в которое сейчас ворвутся вооруженные громилы, либо ударяется в панику, либо ищет оружие, но уж точно не думает о том, чтобы писать записки.

– Давай все-таки поищем. Что нам терять?

– А где ты оставила бы в таком месте записку, чтобы ее не нашли те, кто за тобой пришел, и чтобы потом ее легко нашел нужный человек? Подумай.

Каира огляделась, наморщив нос. Сосредоточенное выражение ее лица показалось Финнену крайне забавным.

– Здесь, – она сняла со стены одну из корзин.

Под корзиной виднелись буквы, написанные на белой стене уже порыжевшей кровью:

«Ун. бани. Скачок-2»

– Приношу извинения и каюсь, признавая свою ошибку, – пробормотал Финнен. – Подумать только – это сделал тот самый парень, который заперся в кладовке вместо того, чтобы сбежать через окно… «Ун. бани». Университетские бани?

– И мир, отвергнутый во время предпоследнего Скачка, – добавила Каира, а Финнен вытащил нож из хлебной буханки и соскреб надпись.

– Подумай хорошенько, в самом ли деле ты хочешь туда идти. Мне кажется, тут что-то очень серьезное.

– Хочу, – не колеблясь, ответила она. – Пойдешь со мной?

Он уже собрался ответить, когда мышцы Каиры вдруг напряглись, а глаза внезапно расширились. Она уже смотрела не на Финнена, а на дверь.

– Извини… – прошептала она. – Извини, пожалуйста…

– За что? – он машинально положил нож. – Каира, прошу тебя, не пугай меня. Что…

Она взглянула на него со всей серьезностью и еще с чем-то, в чем он опознал постепенно растущую решимость.

– Там, в углу коридора, кое-что есть, а я сразу не сообразила. Это портал, понимаешь? Выходной портал передатчика живой материи, я видела такой в Архиве. Вход наверняка установлен где-то под домом, может, в механоиде…

– За этой квартирой следят, – тут же понял Финнен. – Они схватили Нияри, а теперь хотят заполучить любого, кто сюда придет – раз уж Нияри в чем-то обвиняют, то автоматически подозреваемым оказывается каждый, кто захочет его навестить.

– Ага, – угрюмо кивнула Каира. – Слышишь? Тут кто-то есть.

Финнен слышал – тихие осторожные шаги невозможно было спутать ни с чем другим.

– Как думаешь, сколько их? – прошептала девушка.

– По-моему, двое.

– Мне тоже так кажется.

«Ирония судьбы, – пробормотал Финнен, окинув взглядом маленькое окошко. «Может, нам как-то удастся выкрутиться, – подумал он. – В конце концов, пока что мы не сделали ничего дурного. Каира может сказать, что пришла к Нияри принести то, что он оставил на работе, какие-нибудь важные документы или вроде того, а меня позвала, потому что ее встревожил весь этот беспорядок… Если условимся говорить одно и то же, то, может, выйдем сухими из воды».

– Послушай… – он схватил ее за плечо и вдруг увидел, что девушка держит в руке нож.

– Это я виновата, так что мне и расхлебывать, – сказала она.

В то же мгновение через щель в приоткрытой двери на пол упала длинная тень.

– Спокойно выходите, и никто не пострадает, – прозвучал жесткий голос, явно привыкший отдавать приказы. – Мы хотим только поговорить.

– Каира, нет, – Финнен сжал ее руку, но она упрямо покачала головой и пинком распахнула дверь.

Стоявший за дверью мужчина оказался настолько застигнут врасплох, что даже не успел активировать защиту. Девушка с размаху ударила ножом ему в грудь, а когда тот инстинктивно отшатнулся, опрокинула его пинком на пол. Второй окружил себя отражающим полем, но это ничем ему не помогло. Каира притворилась, будто собирается ударить сверху, после чего плавно перебросила нож в другую руку и нанесла предательский удар снизу по коленям.

Вскрикнув, мужчина упал навзничь, защита отключилась, и девушка очередным пинком выбила из его руки оружие. Он неуклюже попытался встать, но она ударила его кулаком в висок, и он свалился без чувств.

Все это она проделала столь быстро и с таким изяществом, что Финнену оставалось только смотреть и восхищаться.

Он склонился над одним из лежащих. Девушка за его спиной что-то кричала.

– Я не хотела ничего плохого! Не хотела!

– Когда в следующий раз не захочешь ничего плохого, возьми что-нибудь не столь острое, как нож.

Финнен тут же пожалел о своих словах – Каиру трясло от пережитого шока. Нож упал на ковер, а девушка беспомощным жестом прижала ладони ко рту, будто испуганный ребенок – вот только руки этого ребенка были красными от подсыхающей крови.

– Я никого не хотела убивать…

– Никого ты не убила, не надо истерики. Они без сознания, а у этого, – выпрямившись, он показал носком ботинка на мужчину, которому Каира полоснула по груди, – всего лишь поверхностная рана и неприятная шишка на затылке. Ничего с ними не сделается.

Успокаивая ее, он одновременно успокаивал и себя. Реакция девушки оказалась чересчур быстрой и чересчур… жестокой, но вместе с тем в ней чувствовалось некое смертоносное очарование, заставившее сразу же с ней смириться.

Финнен встряхнул Каиру за плечи.

– Нужно сматываться, пока не явились их коллеги.

– Туда? – она взглянула на окно комнаты, к счастью, достаточно широкое.

– Ага. Справишься?

Она заморгала. Ошеломленное выражение на ее лице постепенно исчезло, и она улыбнулась – сперва с усилием, потом уже естественнее.

– Да.

На самом деле Каира справлялась значительно лучше, чем Финнен. Паукообразная конструкция снаружи ничем не напоминала деревья, по которым тому доводилось лазать до сих пор. Ладони скользили по влажному от дождя металлу, и лишь иногда в тех местах, где трубы перекрещивались в виде гигантских иксов, находилась опора для ног. Тогда он мог отдохнуть, вися между небом и землей, вспотев и чувствуя, как болят мышцы и отчаянно бьется сердце, а потом, стиснув зубы, снова продолжал медленно спускаться, будто неуклюжая обезьяна по стволу пальмы. Ладони горели огнем, мышцы все больше протестовали. Даже желание ругаться куда-то пропало.

Вниз, осторожно нащупывая очередное сочленение труб. Вниз.

Там стоял туман, клубы которого казались сернисто-желтыми в свете газовых фонарей. Финнен неумолимо спускался туда, где ему предстояло погрузиться в эту мглу.

Влажная белизна облепила его, заглушая звуки. Ниже все так же виднелись огни фонарей, желтые и размытые. На какой высоте он находился? Ему казалось, что где-то на уровне второго этажа, но точно он не знал.

Он висел, тщетно пытаясь найти внизу опору для правой ноги и ощущая вместо пальцев правой руки одно большое средоточие боли. Левое колено подрагивало, словно отбивая чечетку. Финнен знал, что нужно немедленно сменить позу и продолжать спуск, ибо там, в желтоватой белизне, наверняка есть нечто, на что он смог бы встать.

Но он не двинулся с места, лишь облизал внезапно пересохшие губы.

– Каира? – прохрипел он.

После нескольких мгновений невыносимой тишины снизу донесся голос:

– Я тут.

– Не могу… Не вижу…

– Спокойно, иду к тебе.

Ее фигура появилась из мглы прямо под ногами Финнена, сильная рука схватила его за лодыжку и потянула.

– Сюда.

Почувствовав под ногами безопасное пересечение труб, он облегченно вздохнул, наконец распрямив судорожно сжатые пальцы и радуясь минуте передышки. Пропотевшая рубашка затвердела на холоде, и Финнен отчасти чувствовал себя так, будто надел на голое тело панцирь из ледяной жести.

– Все в порядке? – Каира подтянулась выше, так что голова ее теперь находилась на уровне колен Финнена.

– Не знаю, сумею ли спуститься.

– Отсюда уже можно прыгать.

– Уверена?

– Уверена. Я тебе поверила, помнишь? Теперь и ты поверь мне. Прыгнешь?

Он не видел лица девушки, но знал, что она широко улыбается, а глаза ее радостно блестят. Почувствовав, как ему передалась часть ее энергии, Финнен вздохнул, а потом, прежде чем успел о чем-либо подумать, тем более испугаться, согнул колени и прыгнул.

20

Даниэль Панталекис был болен. Он кашлял, и его била дрожь, а заодно, похоже, еще и лихорадка, бросавшая то в жар, то в холод.

К этому добавлялись проблемы с желудком. «Совсем как в том кретинском анекдоте, – мрачно размышлял он, скорчившись под одеялом, которое еще недавно выглядело как новое, а теперь воняло подвальной влагой. – Что влетит с одной стороны, сразу же вылетает с другой. Все из-за отвратной жратвы», – подумал он, когда в его животе что-то забулькало и забурчало. Он немного подождал, морщась и чувствуя, как липкий пот покрывает лоб, затылок и спину. На этот раз тревога оказалась ложной, но Даниэль не питал иллюзий, понимая, что вскоре ему снова придется встать.

Он жалел, что ни разу не поинтересовался у Саримель, куда она дела его аптечку.

Еще больше он жалел, что находится не у себя дома, где смог бы избавиться от недомогания, просто полежав несколько дней в постели и питаясь постным бульоном.

Еще недавно он просто боялся, но теперь его начинала охватывать паника.

Болезнь со всей определенностью дала понять одно – он не был неуязвим. Ему все еще везло, что следовало хотя бы из того, что ему удавалось безошибочно избегать ширящихся в городе пожаров, но неуязвимым он не был.

Он мог здесь умереть.

Внезапно он разозлился на самого себя. Нужно было что-то делать, а не трястись под одеялом, потея и воняя.

Даниэль встал. Ноги были словно из ваты, мокрая рубашка липла к спине, и тем не менее, он чувствовал себя чуть лучше. Он подошел к окну и широко его распахнул. В тихую темную комнату ворвался свет. У Даниэля закололо под веками, и он заморгал. За его спиной в лучах солнца лениво плавали пылинки, свет падал на обитые материей стены, первоначальный цвет которых уже невозможно было опознать.

Стиснув зубы, Панталекис переждал судорогу в желудке. Вздохнув, достал из одного кармана найденную у бородача карточку, а из другого восьмиугольную золотую монету с круглым отверстием посередине. Он давно уже перестал собирать деньги – вокруг находилось множество значительно более ценных вещей, но одну монету сохранил, благоразумно решив, что, когда вернется на Новые Земли, ученые наверняка захотят увидеть здешнюю валюту.

Если вернется.

На прямоугольной карточке продолжали развлекаться люди – дети резвились, пара танцевала, а группа молодых мужчин разговаривала и пила вино у ограждения.

Даниэль Панталекис вновь ощутил приступ тоски – столь сильный, что ему пришлось закусить губу, чтобы не застонать. Почему, мать твою, все это стряслось именно с ним?

Ладно, пора было перестать скулить и что-то предпринимать.

Положив карточку на подоконник, он раскрыл другую ладонь, на которой покоилась золотая монета. Даниэль столько раз ее видел, что прекрасно знал, как она выглядит с одной и с другой стороны. На аверсе похожая на ласточку птица, а на реверсе – бородатый мужчина средних лет, в чем-то напоминающем выпуклые очки для подводного плавания.

Ладно, пусть аверс означает «да», а реверс «нет».

– Э… чем бы ты ни была, высшая сила этого мира… – начал вслух Панталекис, чувствуя себя полным кретином. В последний раз он переживал нечто подобное в школе, когда пришла его очередь читать молитву во время мессы. – Э… ты заботилась обо мне столько дней и помогала… Или помогал, прошу прощения, Боже, если это ты, я вовсе не хотел к тебе обращаться в женском роде… И… это… В общем, ты заботилась… заботился обо мне, и потому я хочу задать тебе вопрос…

Он замолчал, надеясь, что, немного передохнув, почувствует себя лучше. Бесполезно. Ему все так же казалось, что он выглядит идиотом. И при этом, как ни странно, он был основательно напуган. «Не церковь, – промелькнула у него мысль. – Сатанинский обряд. Именно так должны чувствовать себя ребятишки, вызывающие дьявола. Вроде как понятно, что все это чушь, и тем не менее дрожь пробирает до костей».

Он нервно рассмеялся.

– Э… следует ли мне отправиться в мир, который изображен на этой картинке? Прошу тебя, ответь. Аверс – «да», реверс – «нет».

Даниэль подбросил монету. Та едва не вылетела за окно, но он в последний момент вытянул руку и, шаря по подоконнику, смахнул ее внутрь. Золотой кружок упал на пол, и Даниэль наклонился, чтобы на него взглянуть.

Похожая на ласточку птица. Аверс. То есть «да».

«Не считается, – подумал он. – Я толкнул ее рукой».

Он бросил монету еще раз, и снова выпало «да». И в третий раз, и в четвертый.

На одиннадцатый раз Даниэль почувствовал себя так, будто в небе раскрылся громадный глаз и на него нацелился Божий палец. Двенадцатый раз, тринадцатый.

Да. Да. Да.

21

– Я слишком толстый, – Финнен недовольно посмотрел в зеркало. – Ты неплохо выглядишь, но я определенно слишком толстый.

– Преувеличиваешь, – Каира поспешно приводила в нужный вид юбку. Материя и без того помялась и испачкалась, а теперь не мешало ее заодно в нескольких местах порвать. Взяв ножницы, она проделала несколько дыр, которые увеличила, выдергивая нитки, чтобы прорехи выглядели естественнее. – Сойдет?

– Вполне, – Финнен поморщился, поправляя чересчур просторную и вытертую на локтях куртку, которую нашел в шкафу. Штаны его затвердели от грязи, в левом ботинке хлюпала подошва. – Надеюсь, никто не станет к нам особо присматриваться.

– Когда ты следил за домом той женщины, ты не думал ни о каком маскараде.

– В том мире почти не было живых, от которых я мог бы пострадать, – буркнул он, беря нож с узким лезвием – ничего лучшего у них не нашлось. Финнен не особо умел им пользоваться, но с мрачным юмором подумал, что в случае опасности всегда может передать оружие Каире.

Он в последний раз бросил взгляд в зеркало. «Сойдет», – повторил он про себя, пытаясь проникнуться энтузиазмом.

В течение получаса они втирали сажу и размякшую землю в самую старую и изношенную одежду, какую им удалось найти. Результат себя не оправдал – Каира напоминала жертву грязевой лавины, а одежда Финнена походила на сценический костюм нищего. Может, на первый взгляд они и выглядели как люди из прошлого, но на второй – уже вряд ли. К тому же оба были достаточно хорошо сложены, чтобы их можно было принять за давно голодающих. Будь у Финнена больше времени, он мог бы поработать над маскировкой, но Каире не хотелось ждать.

Он машинально потер затылок. Шишки, естественно, уже не было, но он все еще помнил боль от удара камнем, а потом яростные, пронизанные агрессией пинки.

– Человек учится на своих ошибках, – пробормотал он себе под нос и посмотрел на Каиру, которая стояла у двери, нетерпеливо вертясь.

На лице ее не было ни следа страха. Хотя девушка уступила, согласившись переодеться, Финнен знал, что она не отдает себе отчета в грозящей ей опасности. Каира не думала о ней даже в абстрактных категориях, и если бы это от нее зависело, сразу же спустилась бы в прошлое прямо в том, что было на ней надето, даже в самом лучшем и теплом пальто.

И, что самое странное, Финнен готов был поверить, что у нее могло бы все получиться.

22

Каира почти наткнулась на труп, стоявший перед временным лифтом.

Она резко попятилась, и шедший сзади Финнен налетел на нее. Машинально извинившись, он столь же машинально взглянул над ее плечом.

Труп стоял, поддерживаемый когтями поднявшегося на задние лапы механического льва. Финнен не сразу понял, что это тело молодой девушки. От ее платья остались выцветшие лохмотья, щеки ввалились, лицо высохло и почернело. Обнажившиеся зубы казались слишком большими и слишком желтыми. Прядь редких волос закрывала левый глаз; правый, помутневший, был широко раскрыт.

– Пройди стороной, – Финнен ловко обогнул Каиру и схватил ее за локоть. – Осторожнее, вся эта конструкция в любой момент может рухнуть.

Каира молча вырвалась и, подойдя ближе, осторожно дотронулась до щеки мертвой девушки. Труп вместе с поддерживавшим его ржавым механизмом опасно зашатался. Финнен закрыл глаза, досчитал до пяти и снова их открыл. Труп продолжал стоять, а на лице Каиры застыла мрачная решимость.

– Никто не должен умирать таким образом. Никто.

– Знаю. Идем… – он снова схватил девушку за локоть и потащил к выходу. Та неохотно двинулась за ним.

23

Каира всю дорогу молчала. Глядя на ее прямую фигуру и ровный уверенный шаг, Финнен мрачно размышлял о том, что от их маскировки нет никакого толку. Здесь, в умирающем мире, люди пробирались в тени, бредя из последних сил, но никто не ходил прямо посередине лестницы, высоко подняв голову и решительно сжав губы.

Финнен почти не сомневался, что за ними кто-то наблюдает – он никого не видел, но ощущал присутствие людей в разрушенных домах, за грязными остатками окон и в подъездах, из которых несло влажной плесенью. Иногда он краем глаза замечал какое-то движение, чей-то силуэт в полумраке, размазанную в лучах красного послеполуденного солнца тень, нечто, что могло быть висящей в окне тряпкой, но также и отражением очень бледного и очень худого лица. Свежий снег поскрипывал под чьими-то осторожными шагами, где-то треснул слой льда в луже. До ушей Финнена доносился мягкий шелестящий шепот, будто в глубине домов, мимо которых они проходили, кто-то пересыпал сухую листву. Он знал, что там есть люди. Они сидели в темноте среди холодных стен. И смотрели.

Он ускорил шаг, желая поравняться с Каирой. Все это время он ожидал, что кто-то преградит им путь, сплюнет, ударит кулаком или камнем.

Но ничего такого не случилось.

На территории университета Финнен без труда узнал бани – самое низкое и самое уродливое здание, оплетенное трубами в виде очертаний рыб, крабов и морских коньков. Они вошли внутрь, и Финнен тотчас же почувствовал себя так, будто оказался под водой. Его окружила темнота, тишина давила на уши. Никакого шума ветра, никакого шелестящего шепота и скрипа снега под ботинками. Ничего – абсолютная тишина, будто на дне озера.

Он заморгал, и вскоре его глаза привыкли к темноте. Впрочем, здесь было не столь темно, как сперва казалось – вделанные в потолок стекла, хотя и невероятно грязные, все же пропускали немного света. Конец высокого коридора исчезал где-то в черноте, справа за открытой дверью виднелась внутренность раздевалки – по крайней мере, Финнен предположил, что это раздевалка, увидев очертания чего-то похожего на шкафчик и стоящих возле него скамеек. В нос ему ударила вонь въевшегося в дерево пота, столь сильная, что пробивалась даже сквозь запах пыли и плесени.

Идя по коридору, они миновали очередные зарешеченные двери, а Финнен из любопытства заглядывал внутрь. Он узнавал очертания бассейнов, но не более того. Смрад пота исчез, и теперь в воздухе ощущалась только пыль, плесень, а также едва заметный запах влажных стен и ржавых труб. Под ногами хлюпала грязь, и иногда – лишь иногда – через окна в потолке падало достаточно света, чтобы можно было различить ободранные надписи над очередными залами: «Горячие купальни», «Паровая баня», «Массажный зал».

Финнен сообразил, что коридор сворачивает, огибая все здание, и вскоре они окажутся в исходной точке.

– Подождем здесь, – он показал на первый с краю зал. – Место ничем не хуже других, а я предпочел бы присесть, чем ходить по кругу.

Едва приоткрытую дверь шире открыть не удалось, и пришлось протискиваться внутрь. У Каиры это никаких сложностей не вызвало, Финнен ругался и сопел. Решетка оставила на его щеке ржавую полосу, которую он с отвращением вытер.

На край бассейна падал луч красного счета, освещая частично раскрошившийся камень и кучку человеческих испражнений. Финнен сплюнул на пол, только теперь почувствовав себя по-настоящему грязным.

Садиться никому не хотелось, и оба остались стоять – Каира уставилась в темноту, а Финнен смотрел на Каиру.

– Все еще думаешь о той мертвой девушке?

Она кивнула.

Финнену очень хотелось сказать что-нибудь ободряющее и вместе с тем остроумное, но ему ничего не приходило в голову.

– Ты все равно ничем не можешь помочь, – пробормотал он, чтобы хоть как-то нарушить тягостную тишину.

Каира взглянула на него, и ее губы приподнялись, обнажив зубы в злобной гримасе.

– Ошибаешься. Именно из-за таких, как ты, в этом мире столько дерьма.

Он отвернулся, стиснув зубы. Тишина стала еще тягостнее, темнота – еще более густой и душной.

Какое-то время оба молчали. Наконец Каира легко дотронулась до его плеча.

– Извини, я не хотела, чтобы это так прозвучало.

– Ничего.

– Как думаешь, кем были те двое в квартире Нияри? Полиция?

– Сомневаюсь. С двумя полицейскими ты бы не справилась, к тому же с одним ножом. Не пойми меня превратно, у тебя в самом деле отлично вышло, и я тобой восхищаюсь, поскольку сам в жизни бы так не сумел, но хорошо обученные люди не дали бы застичь себя врасплох. Без обид.

– Знаю, – в полумраке Каира широко улыбнулась. – И не обижаюсь.

Финнен хотел сказать что-то еще, но передумал. Вернулось ощущение, что за ним наблюдают, на этот раз во много раз сильнее. Его затылок сверлил чей-то испытующий взгляд, по спине бежали мурашки. Он резко обернулся, успев заметить мелькнувшую в дверях человеческую фигуру, а мгновение спустя до его ушей донеслись удаляющиеся шаги.

– Кто-то пришел на нас полюбоваться…

– Гм? – его слова вырвали Каиру из задумчивости.

– Мы должны были прийти вместе с Нияри, так что теперь они наверняка размышляют, кто мы, черт побери, такие, и откуда знаем это место. Если они решат, что нам можно доверять, то придут.

– А если нет?

Он пожал плечами – ответ был очевиден.

Каира стояла неподвижно, сунув руки в карманы. Казалось, она могла стоять так еще долго, уставившись в темноту и думая неведомо о чем. От одного ее вида у Финнена вдруг возникло огромное желание присесть. У него болели ноги, ему было холодно, к тому же он начинал терять терпение.

В полумраке и тишине минуты тащились столь медленно, будто к каждой из них привязали камень. Финнен ходил туда-сюда, пиная борт бассейна и время от времени поглядывая на Каиру, но, похоже, ей не особо хотелось разговаривать. Ладно – нет так нет. Мешать ей он не собирался.

Наконец в коридоре послышались шаги, и девушка метнулась к двери столь быстро, что Финнен даже не успел среагировать. Ее высокая фигура заслонила пришедшего. Финнен услышал лишь, как кто-то произносит ее имя, и в его голосе звучит радость и изумление.

С не меньшей радостью и еще большим изумлением Каира крикнула: «Герлин!», после чего бросилась вошедшему в объятия.

24

Эш Герлин повел их по подземным ходам в здание университета, в зал геологического факультета. Там он зажег несколько свечей и поставил на одной из скамеек. В свете покачивающегося желтоватого пламени Финнен увидел висевшие на стенах карты и таблицы.

От толстых стен веяло холодом, и Финнен попытался представить себе людей, заполнявших зал шумом разговоров и смехом. Он почти их увидел – молодых, способных, жаждущих знаний и вместе с тем не чурающихся невинных шуточек. А потом понял, что подобная картина давно уже не имеет ничего общего с действительностью – очередные Скачки основательно проредили численность студентов.

– Угощайтесь, – Герлин достал из-под скамьи две выщербленных кружки и бутылку вина. – Что-что, а вино у нас тут отменное. Разлито всего неделю назад, а вкус уже такой, будто ему лет пятнадцать. Удивительно, что никому другому не пришло в голову, что вино может дозревать в прошлом. Похоже, до самых простых решений труднее всего додуматься. Сыры у нас тоже неплохие, может, найду кусочек… Нет, боюсь, ничего не осталось. Но есть сушеное мясо… Хотите?

Он достал полоски мяса, завернутые в промасленную бумагу. Каира взяла кусочек и начала жевать, Финнен отказался. С любопытством глядя на Герлина, он размышлял, сколько тому может быть лет. Бывший учитель Каиры двигался с энергичностью юноши, но волосы его были белыми как молоко, а умное лицо испещряла сеть морщин, более глубоких в уголках рта и глаз, отчего казалось, будто Эш Герлин часто улыбается. Сейчас, однако, он был полностью серьезен.

– Наверняка у вас ко мне множество вопросов?

Каира усердно кивнула. За последние пятнадцать минут она словно помолодела на десять лет и теперь походила на девочку, с восхищением и нежностью взирающую на любимого наставника.

– Ладно, сейчас я на все отвечу. Как вы наверняка догадываетесь, нас тут больше, но я предпочел, чтобы первый наш разговор состоялся без посторонних. С остальными моими друзьями вы познакомитесь позже. Но сперва я хотел бы знать, что с Нияри? Почему он не пришел с вами?

Заикаясь и запинаясь, Каира рассказала о случившемся. Она уже не смотрела Герлину в лицо, постоянно отводя взгляд, и Финнен с удивлением понял, что девушка чувствует себя виноватой.

– Простите, – закончила она, положив руки на скамью и сплетя пальцы. – Простите меня. Я даже не была с ним знакома, не знала, как он выглядит, пыталась искать его на фотографиях, но… – внезапно она подняла голову, и глаза ее блеснули. – Он ведь был калекой, да? На фотографиях был один молодой калека с шиной на правой ноге. Он мог двигаться, но не мог выбраться через окно! Ведь именно потому он остался, да? Мы смогли сбежать, но он оказался в ловушке…

Герлин крепко сжал ее руки.

– Ты ни в чем не виновата.

– Знаю, – она тряхнула головой и взглянула на Финнена, который вспомнил Каиру, смеявшуюся во время спуска по паукообразной конструкции, и наконец понял. Наклонившись к ее уху, он слегка поцеловал ее и прошептал:

– Все в порядке, я тогда тоже неплохо развлекся.

– Ты хорошая девушка, – сказал Герлин, отпуская ее руки. – Я знаю.

– Нет, вовсе нет. Я…

– Не ссорься со стариком, – он улыбнулся, но улыбка не отразилась в его глазах. – Я знаю тебя лучше, чем ты знаешь сама себя.

– За все эти годы я могла измениться.

– Могла, но не изменилась. Я знал о тебе уже какое-то время назад.

– Откуда?

– У меня есть свои люди на разных уровнях власти, и разные… способы.

– Изобретения, усиливающие телепатические способности?

– В числе прочего. Знаю, подобная мысль может тебе не понравиться, но это самый надежный метод проверить, можно ли кому-то доверять.

– Меня вы тоже так проверили? – спросил Финнен.

– Нет, – улыбнулся Герлин, на этот раз и глазами тоже. – Ты пришел вместе с Каирой, и я счел это достаточной рекомендацией. Заодно прошу извинить за выбор места встречи. Бани выглядят достаточно мерзко, но там множество подземных коридоров, с помощью которых можно в случае чего смыться.

– Вы страшно осторожны, – покачала головой Каира. – Хотя, учитывая, что случилось с Нияри…

– Именно, – кивнул Финнен. – Кто его забрал?

– Подозреваю, что чья-то личная охрана. Многие жители Лунаполиса нанимают личную охрану, которую используют не только для защиты от арт-киллеров.

– И что с ним сделают? Убьют?

– Возможно, хотя возможно также, что ему просто сотрут память и все таланты таким образом, чтобы при следующем Скачке он остался позади.

– Такое уже случалось? – Финнен глотнул вина, которое и впрямь оказалось хорошим.

– Да, – Герлин наклонился, показав затылок, где среди коротких белых волос виднелись круглые шрамы. – Со мной тоже пытались так поступить, но мне удалось бежать.

– И вы по-прежнему не знаете, что это за люди?

– У меня есть определенные подозрения, но они слишком неясны, чтобы говорить о них вслух. Пока что мы скрываемся здесь, в прошлом. Это идеальное место – мало кому придет в голову, что кто-то мог добровольно тут поселиться. Естественно, есть некоторые минусы – лично я уже не помню, когда в последний раз прилично мылся в чистой горячей воде или носил одежду, не похожую на грязные лохмотья. Ну, и еда… болезненная тема, так что, пожалуй, ее мы опустим. Еще мяса?

– Нет, спасибо, – Каира поспешно взяла кружку с вином, давая понять, что вполне всем довольна как гостья. От пережевывания предыдущего куска у нее все еще болела челюсть.

– А все те, кто остался позади? – спросил Финнен. – Мне следует принять на веру, что они просто так вас приняли? Без каких-либо проблем?

Улыбка исчезла с лица Герлина, и теперь он выглядел усталым стариком.

– Не без проблем, но в конце концов приняли. А ты соображаешь, парень – естественно, главная проблема именно в том и состоит. Мытье, одежда, еда – все это ерунда, о которой я рассказываю лишь затем, чтобы не говорить о людях. Правда же такова, что мы живем среди умирающих, смотрим на их смерть и страдания, и мало чем можем им помочь. Не смотри на меня так, Каира, ты мне сердце разбиваешь. Я сам с радостью притащил бы сюда тонну свежей еды и хороших лекарств, а потом роздал все это людям. Но если мы это сделаем, рано или поздно нас обнаружат, и тогда никто уже этим беднягам не поможет. Понимаешь, Каира? Мы вынуждены пожертвовать этими людьми, чтобы спасти последующих. Естественно, это вовсе не означает, что мы вообще ничего не делаем – иногда мы тайком проносим для них немного лекарств, а иногда подсказываем, как справиться с той или иной опасностью. Местные обитатели при необходимости умеют быть хитрыми и жестокими, к тому же они действуют вместе, и у них есть за пазухой несколько сюрпризов, которые могут застигнуть врасплох искателя сильных ощущений…

– Погодите, – Финнен поднял руку. – Что вы имели в виду, когда говорили о спасении последующих?

– Вот именно, – глаза Каиры лихорадочно заблестели. – Значит, все-таки есть какой-то способ спасти всех этих людей? Какое-то изобретение, да? Я так и знала, что нечто такое должно существовать!

– Минуту, – выругавшись, Герлин достал из-под стола очередную бутылку вина и выдернул зубами пробку. – Спокойно, не возбуждайтесь так. Сейчас вам все расскажу. Чтоб его Скачок… – он вытер разлитое вино рукавом. – Похоже, мне стоит притормозить с выпивкой, а то руки начинают трястись. Но, в конце концов, должны же быть у человека какие-то удовольствия, как считаете? – Сделав большой глоток из бутылки, он откинулся назад и посмотрел на Каиру. – Когда твой отец решил, что больше не нуждается в моих услугах, и вышвырнул меня из дома, я, если можно так выразиться, пережил нечто вроде нервного срыва. Попал в дурную компанию, и я вовсе не имею в виду наркоманов или пьяниц – такие, похоже, сегодня считаются компанией вполне приличной. Речь о чудаках, отбросах общества, у которых нет ни хороших генов, ни пристойного образования, но зато они задумываются о том, чем большинство людей попросту не заморачивается. Соответственно, начал задумываться и я… Например, об изобретениях, которые одобряют Предлунные. Как вы заметили, они делятся на две категории: очень простые, вроде ткацкого станка, или, напротив, весьма сложные, такие как механоиды или переносящие сообщения птицы. Вас никогда не интересовало, почему Предлунные не позволяют нам использовать ничего из того, что находится посередине? Например, колесные транспортные средства? В свое время такие конструкции существовали, и, думаю, они справились бы со своей задачей лучше, чем механоиды. Или огнестрельное оружие. Почему Предлунные его отвергли? Можете объяснить?

– Я не могу, – признался Финнен. – А вы к каким выводам пришли?

– Если честно – ни к каким, – улыбнулся Герлин. – Для меня до сих пор не существует разумного объяснения. Зато через несколько лет я обнаружил нечто намного более интересное.

– Что именно? – Каира беспокойно поерзала на стуле.

– Так вот, дорогие мои, Пробуждение, в которое мы все верим и которого ждем, Пробуждение, из-за которого мы не протестуем, когда Скачок забирает наших близких и друзей – один большой обман. Ничего подобного никогда не будет. Даже те из нас, у кого самый лучший набор генов, в конце концов останутся позади и сдохнут в прошлом.

Каира смотрела на него поверх кружки с вином. В глазах ее застыло удивление, лицо разочарованно вытянулось. Финнен понял, что девушка сейчас думает то же самое, что и он («Да этот тип просто сумасшедший!»), и ему стало ее жаль – она так верила Герлину.

– Думаете, я совсем свихнулся? – усмехнулся тот, предупреждая возможную реакцию. – Но это правда, и я могу доказать. Не знаю, почему так, не спрашивайте меня, но если сейчас вы выйдете наружу и увидите умирающего, то знайте, что смерть его полностью бессмысленна, и что вас самих ждет точно такой же конец. Прости, девочка, я знаю, что это больно, но я всегда считал, что самая худшая правда лучше любой лжи.

Каира молчала, стиснув кружку с такой силой, будто хотела ее раздавить.

– Это правда, – наконец прошептала она. – Я его знаю, он часто говорит так, будто немного шутит, но я могу отличить, когда это в самом деле шутка, а когда нет. Сейчас он говорит правду. По крайней мере, – добавила она, – он убежден, что это правда.

Эш Герлин одобрительно улыбнулся.

– Ну хорошо, – Финнен решил дать старику шанс. – Предположим, вы правы. Что мы в таком случае можем сделать? Где то изобретение, которое всех нас спасет?

– Я никогда не говорил про изобретение, это была ваша идея. Каира, помнишь, чему я тебя когда-то учил? Что не следует ограничиваться лечением симптомов, но искоренить из организма болезнь? Помнишь? – Она кивнула, глядя на него будто загипнотизированная. – Ну так вот, помощь отдельным людям стала бы именно таким лечением симптомов. Но у меня есть мысль, как ликвидировать сам источник зла, каковым являются Скачки. – Теперь уже оба смотрели на него, словно пара ребятишек на выступления фокусника. – Представьте себе, будто весь наш мир – лестница, хорошо? Его часто представляют именно так. Самая верхняя ступень – современность, приличный чистый мир, в котором всем нам хочется как можно дольше оставаться. А ступени пониже – очередные отвергнутые миры, так? Ну так вот, мои дорогие, у меня есть идея, как эту лестницу сломать. И, учитывая, что меня уже однажды пытались убить, идея наверняка не такая уж плохая.

25

В лучах вечернего солнца они выглядели весьма живописно. Мягкий красный свет придавал их впалым щекам романтичный вид, а грязная рваная одежда обрела тревожное очарование.

Финнен с удовольствием бы их сейчас нарисовал, всех девятерых, с камнями и ножами в руках. Вот только это была не картина, а мрачная реальность – они ждали перед Архивом, чтобы показать Финнену и Каире, где их место.

Он схватил девушку за локоть.

– Нужно вернуться к Герлину. Он говорил, что умеет ладить с местными – пусть что-нибудь сделает. Или поищем задний вход, кажется, тут есть такой…

Каира посмотрела на него. Лицо ее сияло, будто кто-то зажег перед ним свечу. С волос ее осыпалась засохшая грязь, грязная полоса тянулась со лба до подбородка, но несмотря на это, сейчас она выглядела прекрасно.

– Не бойся. Мы пройдем между них.

– С ума сошла? Они нас ждут. Взгляни, что у них в руках. Эти ножи и камни предназначаются нам. Я уже как-то раз прошел через подобное.

– На этот раз с тобой я.

– Да ты совсем разум потеряла. Они тебя могут даже убить, ты что, не понимаешь? Им уже все равно, это гребаные ходячие трупы, которые поддерживает при жизни лишь ненависть. Ты не сможешь там пройти.

– Смогу. Я все могу.

Она послала ему широкую, сладостную и пугающую улыбку, а потом пошла – не колеблясь, ровным спокойным шагом, с высоко поднятой головой.

Финнен смотрел ей вслед, не в силах пошевелиться. Воздух вокруг словно стал гуще, ноги вдруг потяжелели, как порой бывает во сне. Ему хотелось побежать за ней, схватить ее, остановить и вернуть, или по крайней мере дать ей нож, чтобы она могла защититься. Он даже видел самого себя, как он бежит, почти ощутил под пальцами ткань ее пальто.

Но он не двинулся с места, даже не крикнул. Лишь значительно позже подумал, что дело было не только в страхе, но и в неожиданности. Ошеломленный, испуганный и вместе с тем полный восхищения, Финнен мог лишь смотреть. И он смотрел.

Девушка подошла к оборванцам и, видимо, что-то им сказала – он видел, как ей ответили, хотя и не слышал слов. Кто-то шагнул к ней и тут же попятился. Кто-то занес руку с камнем, но передумал. Небольшая группа угрюмых, готовых убить людей расступалась перед Каирой, будто края разрезаемого хлеба, а она шла прогулочным шагом, нисколько не спеша.

«Обалдели от неожиданности», – промелькнуло в голове у Финнена, но мысль эта была лишь воспоминанием из детства, из жизни среди сирот, когда неписаные правила велели относиться ко всему с циничной отстраненностью. То, что подумал Финнен, никак не отражало того, что он чувствовал, поскольку в этой сцене содержалось нечто большее – некая безумная красота и сила, которую он ощущал даже здесь.

Каира уже дошла до входа в Архив и, обернувшись, кивнула, приглашая следовать за ней. Она все так же улыбалась, а ветер развевал ее волосы, заодно вычесывая из них комки засохшей грязи. А Финнену ничего не оставалось, кроме как мысленно выругаться, придавая себе смелости, и двинуться в ее сторону.

26

«Нужно действовать сейчас, пока я выгляжу относительно здоровым, – в очередной раз подумал Даниэль Панталекис. – Если я сильнее разболеюсь, и это будет заметно, меня наверняка сразу же убьют».

Вздохнув, он выпрямился. Лучшая одежда, которую он нашел, болталась на нем как на вешалке, но по крайней мере была чистой и без дыр. Кроме того, он вымыл, причесал и подрезал волосы, а бороду подстриг в форме более-менее ровного полукруга. Он все равно выглядел будто пророк, но утешал себя мыслью, что на этот раз пророк относительно приличный, из числа тех, которые вызывают уважение и доверие.

Он стоял, покачиваясь на пятках, и таращился на внутренность округлой ниши, которую привык называть машиной времени, раз за разом повторяя «твою мать». К обычному ругательству он уже не добавлял вопрос «Почему я?», опасаясь, что Бог мог бы ему ответить.

Даниэль знал, что должен туда войти. Смирившись с судьбой, он лишь пытался потянуть время. Еще пара секунд, чтобы поправить рубашку, еще полы пальто не лежат как надо. И ботинки. Насколько хорошо он почистил ботинки?

Он делал все медленно, чувствуя себя так, будто кто-то привязал к его рукам гири. Облепивший его мягким слоем страх подавлял любые мысли, кроме несчастной «мать твою», в которой не было даже злости.

Наконец он двинулся вперед, понимая, что еще немного, и он полностью сломается. В тесной нише он достал из кармана карточку и взглянул на нее, пытаясь представить себе эту сцену в естественных живых цветах, а затем сосредоточился на теле танцующей женщины, на ее скрытой под лифом платья тугой груди.

«Ну, давай же, – подгонял он собственный упрямый разум, который явно предпочитал безопасное ругательство. – Вообрази ее. Увидишь, все будет хорошо. Давай».

Молодое тело, вспотевшее от танца, округлые бедра, длинные изящные ноги с гладкой, на ощупь напоминающей атлас кожей.

Дальше, дальше.

Ноги и то, что между ними, плоский живот, груди с торчащими сосками, игривая улыбка… Улыбка?

Наконец сработало, и Даниэль исчез, все еще основательно напуганный, но одновременно питая слабую надежду, что, может быть… может быть, все в самом деле будет хорошо.

27

У входа в Архив лежал разбитый виропроектор.

Финнен удивленно взглянул на него и толкнул ногой – посыпались винты и шестеренки. Мгновение спустя из окна противоположного здания вылетел еще один аппарат и, описав живописную дугу, разлетелся вдребезги на мостовой.

– Что такое? – парень ошеломленно огляделся.

Среди собравшихся на площади Айлена людей чувствовалось волнение, разговоры звучали все громче, жесты становились все более нервными. Финнену это что-то напомнило, но прежде чем он успел сообразить, порыв ветра швырнул в его сторону газету, на которую он наступил ногой.

«Предлунные объявляют о сроке очередного Скачка, – прочитал он на первой полосе. – Уже через три недели!»

Внезапно похолодало, и ему показалось, будто холод вползает прямо в его сердце, чтобы остаться там навсегда. Стоявшая рядом Каира судорожно втянула воздух сквозь зубы.

– Быстро… – пробормотала она.

На площади зажигались газовые фонари. В их свете дико танцевала какая-то пара, распущенные волосы женщины развевались, словно траурный флаг. Люди сбивались в группы, что-то лихорадочно обсуждая и передавая из рук в руки газеты. Мужчина в расстегнутой рубашке вскочил на постамент памятника и начал кричать, что уже все, это будет последний Скачок, и все, кроме него, останутся позади, ибо только он заслуживает Пробуждения. Другие мужчины, может, друзья, а может, незнакомые, стащили его вниз, прежде чем он успел закончить свою речь, а потом, заливаясь пьяным смехом, унесли его на руках.

Длинноволосый парень отхлебнул вина из бутылки, схватил танцующую женщину и закрутил ее на месте, а потом поцеловал в губы и оттолкнул. В ту же секунду из окна вылетел очередной виропроектор, который угодил ей в лоб. Она упала на колени, кровь залила лицо, стекая на блузку. Длинноволосый расхохотался и махнул бутылкой в сторону Финнена и Каиры.

– Эй, не стойте столбом! Не слышали! Скачок через три недели, надо насладиться жизнью. Будем веселиться, пока есть время!

– А при чем тут виропроекторы? – крикнула в ответ Каира.

Парень бросил бутылку, которая разбилась возле остатков механизма.

– Это идея администратора Архива. Якобы Предлунные так и не одобрили их по-настоящему, и теперь каждый, кто ими пользуется, может остаться позади. Мне-то все равно, у меня ничего такого нет. А у вас есть?

– Нет.

– Ну тогда и беспокоиться не о чем, – радостно насвистывая, он скрылся в темноте. Площадь постепенно пустела, на мостовой остались обломки разбитых устройств и кровавое пятно.

– Пойдем напьемся или потанцуем? – предложил Финнен. – Или и то, и другое, все равно в каком порядке. Раз уж это наши последние дни…

– Успокойся, никто из нас позади не останется, – Каира схватила его за руку. Из-за плеча Финнена она увидела светловолосого, очень некрасивого мужчину, который вышел из Архива, с удивлением и одновременно с надеждой огляделся, а затем, хромая, направился в сторону ближайшей лестницы. – Помнишь, как ты мне обещал, что сделаешь для меня что угодно?

– Помню, – прикосновение ее руки наполняло Финнена приятным теплом, хотя он уже знал, что услышит нечто, чего вовсе не хотел бы слышать. – А ты сказала, что когда-нибудь, возможно, этим воспользуешься. Мне следует понимать так, что это «когда-нибудь» наступило?

– Да. Именно так, – она крепче сжала его пальцы. – Тебе это не понравится.

– Знаю. Говори.

И она сказала.

Интерлюдия

Прем Сакай

Смеркается.

В квартале Кандриса один за другим зажигаются газовые фонари. Их свет падает на пустые лестницы, пустые площади, пустые скамейки на площадях. В окнах отражается сияние розоватого Возницы, единственной уже успевшей взойти луны.

На площади, название которой давно забыто, тикают часы – кроме этого звука, в радиусе нескольких десятков шагов не слышно больше ничего. В этой части города царит мертвая тишина.

Во многих отношениях – мертвая в буквальном смысле этого слова.

В покинутых квартирах, в кроватях и креслах, а иногда и на стульях, покоятся мертвецы. Их приносят сюда под покровом ночи, завернутыми в белую ткань, без каких-либо церемоний, тайком и стыдясь. Именно так выглядит в Лунаполисе смерть. Живые не хотят помнить о тех, кто погиб от несчастного случая, убит или умер от какой-то из редких болезней. Смерть портит радостный настрой ожидания Пробуждения и напоминает, что на самом деле дождутся его лишь очень и очень немногие.

Свой последний путь мертвецы совершают лишь в обществе нанятых городом механоидов. Те несут их на руках, кладут в кровати или сажают в кресла, механоиды, наконец, произносят последние прощальные слова. Для этой работы они подходит идеально – им не мешает вонь разлагающихся тел, и их не пугают смотрящие в темноту остекленевшие глаза.

Потом приходит Скачок и забирает трупы вместе со всей грязью и мусором. И все. Конец всех проблем.

Кроме механоидов, в квартал заходят лишь самые отчаянные похитители драгоценностей, и иногда – еще один человек по имени Прем Сакай.

Тик-так – слышится тихое тиканье часов на площади, название которой давно забыто. И еще кое-что – звук шагов кого-то, кто бродит по кварталу мертвецов, словно прогуливаясь по парку.

Сакай любит смерть. Он никогда не задумывался, откуда в нем взялось это пристрастие, но помнит, что всегда ее любил. Он охотно на нее смотрит, с удовольствием смакует на языке ее запах. Он заходит в дома и садится за стол вместе с мертвецами. Они смотрят на него в смрадной тишине, а он достает из кармана бутылку, наливает бокал вина и пьет за хозяев. Иногда он с ними разговаривает, иногда также ложится рядом с холодными, как сосульки, женщинами, обнимает их и трогает.

Сакай родился арт-киллером и все еще помнит тридцать два способа эффектного умерщвления людей. Но ни одним из них он не пользуется – зачем, если в квартале Кандриса и без того полно прекрасных мертвецов?

Content

Анна Каньтох
Предлунные

Пролог

Часть I Время заканчивается

Финнен

Интерлюдия Ирель Сирье

Часть II Прошлое горит

Финнен

Интерлюдия Таррин

Часть III Изобретения Архива

Финнен

Интерлюдия Лиа Тистра

Часть IV Сюрпризы

Финнен

Интерлюдия Прем Сакай