Оксана Кириллова

Инспекция; Число Ревекки

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Редактор: Вера Копылова

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Ассистент редакции: Мария Короченская

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Корректоры: Лариса Татнинова, Наталья Федоровская

Компьютерная верстка: Андрей Ларионов

В оформлении обложки использовано фото: Alamy / Legion-Media

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© О. Кириллова, 2024

© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2024

* * *

Инспекция

роман

– Пепел на грузовиках вывозим к Висле и сбрасываем, течением уносит. Зимой посыпаем им дороги, весной удобряем поля и теплицы в Райско. Когда позволяет время, дробим кости и продаем одной местной фирме, они уже перерабатывают в суперфосфат и перепродают дороже – как удобрение. Только в этом году отправили им без малого восемьдесят тонн. Выкручиваемся в общем-то.

Я окинул взглядом огромную территорию, обнесенную высокой бетонной стеной с колючей проволокой, затем снова посмотрел на говорившего.

– В целом устройство несложное, – продолжил роттенфюрер, – совсем скоро будете ориентироваться здесь как дома, гауптштурмфюрер. Лагерь поделен на зоны, каждая окружена забором. Заключенным из одной зоны строго запрещен доступ в другую без специального разрешения или сопровождения. Весь периметр огорожен забором и двумя рядами проволоки, под напряжением только внутренний ряд. На караульных вышках мощные прожекторы – когда горят все, ночью светло как днем. Увидите, пробивают каждый закоулок. К забору нельзя подходить не только снаружи, но и внутри. Если какая-то полосатая собака вздумает подойти ближе чем на три метра, с вышки стреляют без предупреждения. Бараков много, в одном только Биркенау почти двести штук, но все равно не хватает, продолжаем достраивать. Сортиры, душевые, всё как и везде…

– Сколько душевых приходится на каждый барак? – спросил я.

– По одному сортиру и душевой на девять-десять бараков. Не по норме, конечно, но сейчас везде не по норме. Вот те бараки – КБ[1], санчасть, – продолжил он, – больничка и амбулатория, но туда лучше не ходить. Тиф, дизентерия, чесотка – этого добра навалом. В разгар эпидемии косит целые бараки. К сожалению, иной раз и наших парней может зацепить. Может, слышали, недавно скончалась жена штурмбаннфюрера Цезаря, который руководит сельскохозяйственным отделом. А сейчас и сам он в больнице. Говорят, шансов мало, вряд ли выкарабкается, да. – Он замолчал, давая мне осознать всю серьезность положения, затем добавил: – Так что вы уж сделайте укол против брюшного тифа, крайне рекомендую.

Я кивнул. Мы продолжили обход лагеря.

– В бараках стараемся четко разделять: арийцы из рейха, в основном политические и уголовники, – отдельно, поляки – отдельно, евреи – отдельно. У баб, конечно, бардак знатный, все вперемешку, но у этих порядка никогда не было, там нечего и пытаться. Бараки стандартные, разделены на дневную и спальную части, в спальной – нары в три яруса. Положено, конечно, по одному телу на настил, но нам их прут столько, что блоковым[2] приходится распихивать по двое-трое в лучшем случае. Норма одеял, естественно, прежняя – на одного. В бараки мы тоже без надобности не суемся – хоть и не больничка, но заразы тоже достаточно, а нет, так вшей точно подцепишь. Там блоковые и без нас отлично справляются.

Резкий порыв холодного ветра заставил меня поднять воротник плаща – перед поездкой я сдал его в мастерскую, чтобы мне подбили его дополнительно мехом. Благоразумно, как оказалось, – несмотря на отсутствие снега, морозило здесь уже нещадно. Из-за угла деревянного барака появилась женская колонна: лысые, в тонких полосатых обносках, треплющихся на ветру, женщины семенили друг за другом по пять в ряд, уставившись в землю.

– Что на них за тряпье? Неужели нельзя выдать что-то лучше? – спросил я, вспомнив вполне приличную одежду, которую мы выдавали в Дахау зимой.

– А что лучше-то? Здесь же ничего не списывается, тряпье ходит по кругу.

– Как это по кругу?

– Раз в несколько мес… недель… в общем, как придется, забираем у них белье и одежду, отправляем в наши швейные мастерские, там это приводят в порядок, латают, подшивают, потом везут в дезинфекцию на прожарку, вшей подкоптить, – он усмехнулся, – после снова выдаем заключенным.

– А стирка?

– Нет такого, – он пожал плечами. – Иначе окончательно развалится.

Я посмотрел на высокую кучу мусора, сваленную возле одного из бараков. От него несло кислой капустой. В этой куче копошились несколько заключенных.

Провожатый проследил за моим взглядом.

– Лагерная кухня. Гоняем, конечно, но некоторые дошли уже до такой стадии, что ни палкой, ни дулом не отгонишь. Скотина, что с них взять? Смотреть тошно. – Он сплюнул и растер грязным растоптанным сапогом.

Мы прошли дальше. Бараки заключенных напоминали конюшни: длинные, серые, без окон.

– Это штабной, внутри канцелярия, но там вы, кажется, уже были.

Я кивнул.

Прямо перед окнами канцелярии приседали заключенные. Рядом стоял эсэсовец, в руках у него был хлыст, которым он стегал тех, кто, по его мнению, не проявлял достаточного усердия.

– Сели! Встали! Выше! Сели! – И он снова стегнул очередного арестанта. – Жаба! Ниже жопу!

Движения заключенных действительно напоминали лягушачьи прыжки. Несколько стариков уже валялись в стороне без сознания. Они были настолько измучены, что даже удары хлыста не могли привести их в чувство. Остальные, судя по всему, были на пределе. Глаза многих уже закатывались, красные напряженные лица блестели от пота, из последних сил они выпрыгивали с места, стараясь удовлетворить надзирателя взятой высотой. В этот момент очередной заключенный завалился на спину. Раскинув руки, он судорожно хватал липкими губами воздух. Эсэсовец уже двинулся в его сторону, а у того не было сил даже попытаться увернуться от хлыста. Щелчок – и черная кожаная полоса рассекла лицо и грудь лежавшего на земле. Он взвыл от боли.

– Бергер не дает спуску этой швали, у него не забалуешь, – усмехнулся мой сопровождающий.

Он подошел к надзирателю и перекинулся с ним парой слов, затем вернулся и сообщил:

– Одного из этой команды поймали, когда он болтал с кем-то из женского через проволоку. Ничего, вся команда за него попрыгает, в следующий раз и близко не подойдет к заграждению. По-другому они не понимают.

Мы дошли до автомобиля.

– Как раз вовремя, – мой спутник посмотрел на низкое серое небо, – скоро дождь начнется. Это уж надолго.

Он открыл передо мной дверь, затем быстро оббежал машину и сел за руль. Мы поехали в основной лагерь, который находился километрах в пяти от Биркенау, но не стали заезжать в него, а обогнули и выехали на дорогу, идущую вдоль берега Солы.

– В ту сторону, – роттенфюрер махнул рукой вперед, – город. А там, – он кивнул в противоположную, – деревня Райско, там тоже наши подсобные хозяйства. Моновиц будет километрах в семи отсюда.

Рядом с местом, где мы остановились, была установлена большая табличка: «Зона концентрационного лагеря "Аушвиц". Вход воспрещен. Стреляют без предупреждения». С шоссе был виден роскошный комендантский дом, окруженный садом, в котором несколько заключенных подстригали оголенные ветви. Мы двинулись дальше. Возле шлагбаума пришлось предъявить документы. Сразу за шлагбаумом расположилась главная караульная, рядом – комендатура, в которой я уже побывал.

– Тут-то бараки основательнее, это бывшие польские казармы, – мимоходом пояснил мой водитель.

В главном лагере все бараки были построены из красного кирпича.

Мимо караульной двигалась странная процессия. Впереди понуро плелись около сорока заключенных в цепях. Их подгоняли вооруженные конвоиры. Сзади шли сотрудники гестапо, у многих в руках были короткие полицейские кнуты и папки с документами. Следом несколько секретарей несли пишущие машинки.

– Кто это?

– Вы не в курсе? С недавних пор у нас проводят заседания чрезвычайного полицейского суда. Перенесли из Катовице.

– У них нет подходящего места для судебного заседания? – удивился я.

Роттенфюрер усмехнулся и многозначительно посмотрел на меня в зеркало заднего вида.

– В лагере можно сразу же привести приговор в исполнение. Когда это делали в Катовице, местное население реагировало, скажем так, не всегда спокойно, да и родственники подсудимых могли оказаться рядом. В общем, много ненужных забот.

– По каким делам они здесь?

– Кто-то из Сопротивления, кто-то из сочувствующих, кого-то поймали на прослушке вражеского радио. Одно и то же, в общем-то. У нас ведь что удобно – они еще могут и провести допрос соответствующим образом. После богеровских качелей еще никто не молчал.

– Что за качели?

Мне стало интересно.

– Наш обершарфюрер Богер из политического отдела придумал приспособление, которое развязывает любые языки! Да вы и сами можете увидеть.

Мы двинулись по улице вдоль бывших казарм, пока не дошли до последнего ряда. Барак, к которому вел меня мой спутник, ничем не выделялся среди остальных. Рядом со входом красовалась неприметная табличка «11». Мы поднялись по каменным ступеням на крыльцо. Через несколько мгновений после нашего стука в дверном окошке показалось лицо часового. Пока он переговаривался с роттенфюрером, я внимательно рассматривал здание и только сейчас понял, что отличие от остальных бараков все же имелось: окна были заделаны, оставались лишь щели шириной не больше ладони.

Мы зашли внутрь и оказались в длинном темном коридоре. Его пересекали более узкие проходы. В каждом было по несколько дверей, обитых толстым листовым железом, на уровне головы в них были прорезаны крохотные оконца. Даже в коридоре дышалось с трудом, воздух был спертый и пыльный, я представить не мог, что же тогда творилось в закупоренных камерах.

– Туда лучше не заглядывать, – сопровождающий будто понял, о чем я думал, – внутри вонь такая, что с ног сбивает.

Я догадался, что это были стоячие одиночки.

Пройдя по коридору насквозь, мы попали во внутренний двор. Он был огорожен высоким каменным забором, который примыкал к соседнему блоку. Это создавало эффект колодца. Окна того блока были наглухо забиты досками.

– Видите тот черный участок стены возле забора?

Я посмотрел на кусок стены, обложенный изоляционной плиткой.

– Это и есть ваша расстрельная стена?

Он кивнул, но тут же оговорился:

– Правда, если приговаривают больше двух сотен, то ведут сразу в крематорий, иначе слишком хлопотно. А если человек сто, то газ не тратим. Иногда зондеров[3] сюда гоним, чтобы они подержали особо строптивых за уши.

– Зачем?

– Чтоб прижимали им головы к земле, иначе кровь фонтаном. Потом вся форма грязная. Отскакивай не отскакивай, один черт, летит…

Я еще раз окинул взглядом высокий забор, полностью скрывавший двор от любопытных глаз.

– Место, конечно, укромное, кроме того, стараемся использовать тут только мелкокалиберное оружие, но, сами понимаете… Даже громкую музыку пытались включать, но все равно каждый в лагере знает, что здесь происходит.

В углу двора я заметил несколько переносных виселиц, но спрашивать про них не стал.

Мы вернулись в здание и поднялись на второй этаж. Одна из дверей была приоткрыта. Оттуда раздавались глухие и протяжные стоны. Я заглянул. Посреди комнаты стояли два деревянных козла, соединенные толстой металлической штангой. На ней, как баран над жаровней, висел лицом вниз полуголый человек, подвешенный на штангу за вывернутые вверх руки и за ноги, соединенные кандалами. В комнате находились еще двое. Один просматривал какие-то бумаги, другой бил висящего кнутом по пяткам и ягодицам. Иногда удары были такой силы, что тот делал полный оборот вокруг штанги. По ногам его стекали тонкие струйки крови, собиравшиеся в лужу. После очередного удара голова заключенного безвольно повисла на обмякшей шее. Эсэсовец с документами заметил это и сделал знак другому, чтобы остановился. Взяв со стола крохотный стеклянный флакон, он поднес его к носу заключенного. Тот не реагировал. Тогда эсэсовец тряхнул склянку и почти прижал к ноздрям. Заключенный дернулся, тело его начало сотрясаться от конвульсий, но глаза он так и не открыл. Эсэсовец кивнул второму, тот продолжил.

Я отошел от двери.

– Раньше использовали два стола, теперь, как видите, усовершенствовали. В наших же мастерских и изготавливаем приспособления, – не без гордости произнес роттенфюрер. – Когда его стряхнут со штанги, подпишет любые показания, будьте уверены.

– Не сомневаюсь. Это и есть богеровские качели?

– Нет, это из гестапо. Тут вся метода их, этот блок весь под политическим отделом[4]. У них в активе много всего. Бутерброд хотите увидеть? Заключенного кладут на лавку, а сверху широкую доску. И по этой доске начинают дубасить гирями, пока у него не начинает брызгать кровь из ушей и рта. Так промаринуется в собственном соку между доской и лавкой час-другой и мигом все выкладывает. Тут воля ломается быстрее костей. А главное, надо, чтоб остальные слышали, а еще лучше – видели. Тогда второго волочешь, а он уже на ходу начинает все выдавать. Пойдете смотреть?

Вместо ответа я спросил:

– Хоть что-то из этого прописано в должностных инструкциях?

Мой сопровождающий внимательно посмотрел на меня, будто силился понять, шучу я или нет. Затем просто пожал плечами.

– Это нужно, чтобы допросы проходили успешно. По-другому этот сброд не понимает. Тут главное – заставить их говорить, неважно какими способами. Сейчас ведь война, – он задумался, подыскивая слова, чтобы выразить мысль яснее. – Как бы вам объяснить, тут такой манер: лучше перестраховаться и убить лишнего, чем пожалеть, а потом получить пулю в спину. Единственно верная политика сейчас. Как по мне, так я бы пристреливал каждого, кто отводит взгляд.

Здесь тоже было душно. Я расстегнул верхние пуговицы плаща. Мы пошли дальше и поднялись на чердак. В нос мне ударил омерзительный запах.

– Черт подери, здесь никогда не убирают? – пробормотал я, силясь разглядеть помещение.

Ламп здесь не было, свет слабо пробивался сквозь неплотно подогнанную черепицу, а потому я не сразу осознал, что на массивных балках под крышей висели… люди. Я молча разглядывал эти человеческие гирлянды, раскачивающиеся в блеклых кривых лучах, пронизанных густой пылью. Руки у всех были связаны за спиной веревкой, которая была перекинута через балку. Почти все молчали, бритые головы их безвольно свисали на грудь. Стонал лишь один в углу. Я понял, что это и были знаменитые богеровские качели.

– Они уже ничего не ощущают, их плечи давно вывихнуты. Главное, не задевать их и не раскачивать. Этого, – сопровождающий кивнул на стонавшего, – подвесили, видать, недавно, его суставы еще сопротивляются.

Я подошел к нему ближе и сумел разобрать, что шептали высохшие губы: «Мама, мамочка, мама…»

– Когда они висят на выкрученных руках, то под тяжестью тела кости постепенно выскакивают из суставов, – проговорил роттенфюрер, разглядывая другого узника, не издававшего ни звука, казалось, уже даже и не дышавшего, – и они продолжают висеть на сухожилиях. – Он перевел взгляд на меня: – У этого время вышло.

Он подтянул табурет, стоявший в центре помещения, и тронул висевшего за ногу.

– Эй, – позвал он, но заключенный не шевельнулся, – ставь ноги, – снова проговорил мой сопровождающий.

Длинные ноги едва заметно дернулись, но ни одна не встала на табурет. Мой спутник молча поставил вначале одну ногу заключенного, затем вторую, потом развязал веревку и ловко перехватил завалившееся тело.

– Что церемониться с этим сбродом? – раздался насмешливый голос у меня за спиной.

Я обернулся. Какой-то штурманн развязывал веревку на другом заключенном, тот тут же рухнул на пол.

– Если они здесь, то и не такое заслужили, – заверил он.

– Что еще здесь делают? – спросил я, не отводя взгляда от висящих.

– Всякое, – сопровождающий встал рядом. – Кого-то просто в стоячий карцер. Несколько суток в каменном мешке – ни повернуться, ни присесть, зимой не подвигаться, не согреться. Достаешь такого, а он валится на землю, ни в каком месте себя не чувствует. Лежит как червь, силится встать, а не получается. Смешно это выглядит. Иногда плетьми, иногда палками наказывают, иногда каленым железом, иногда иглы. Когда нужно важные сведения получить быстро, то бензином умывают и – чирк… Один такой после допроса несколько дней никак не подыхал. С выжженными глазами, с кровавыми пузырями на рыле все лежал и орал, ни разу не отключился, пока уже не устали от его криков и доктор инъекцию фенола не сделал.

– Я полагал, здесь только расстреливают.

– Кому повезло, тех только расстреливают, – кивнул он и достал сигарету, – мелким калибром, чтоб меньше шума. А… это я вам уже говорил.

– Вы знаете, что в предписании есть пункт об обязательном медицинском осмотре заключенного перед наказанием палками, розгами и… другими приспособлениями. – Я кивнул на веревку, перекинутую через балку: – Врач хотя бы одного из них осматривал?

Роттенфюрер удивленно уставился на меня.

– Существует подобное предписание? – Он задумчиво потер подбородок. – Хм… забавно. Нет, ничего подобного тут не практикуется. Такой поток… А для чего, собственно, это нужно? – Судя по всему, он никак не мог поверить в существование этого правила.

– Таков порядок, – коротко ответил я.

Мы вернулись на улицу, и я с наслаждением вдохнул свежий воздух. Взгляд мой уперся в соседний, десятый блок.

– Там то же самое или это обычный жилой барак?

Мой сопровождающий покачал головой.

– Раньше был жилой мужской, потом женщин пару месяцев размещали, а сейчас оборудовали как медицинский. По распоряжению сверху завезли самое лучшее оборудование: там и операционный зал, и исследовательский отдел с опытными лабораториями. Говорят, даже рентгеновский аппарат поставили. Я особо не вникал. Насколько мне известно, там сейчас проводят важные исследования по стерилизации.

Он посмотрел на часы.

– Нам пора возвращаться. Думаю, комендант уже ждет вас.

Я разглядывал фотокарточки, стоявшие на элегантном лакированном бюро. На них Рудольф Хёсс, комендант Аушвица, представал в лучшие моменты своей жизни: за столом с министром пропаганды, на приеме рядом с рейхсфюрером, на торжественном митинге позади самого фюрера. Одна из фотографий была сделана в той самой комнате, в которой я сейчас находился: в кресле сидел рейхсфюрер, на коленях у него расположились младшие дети Хёсса, остальные вместе с родителями стояли рядом и с одинаковой улыбкой смотрели в объектив. Стоило признать, скромный блокфюрер из Дахау знатно взлетел ввысь.

Услышав позади шаги, я обернулся.

– Прошу прощения, что заставил вас ждать, дело в том, что в лагере…

Он остановился и внимательно всмотрелся в меня. Я широко улыбнулся.

– Фон Тилл? Фон Тилл! Волчара Дахау! Вот уж не думал, что доведется…

Мы крепко пожали друг другу руки.

– Оберштурмбаннфюрер, комендант, – произнес я, оглядывая его, – потрясающая карьера, прими мои поздравления.

Он кивнул на мои погоны и петлицы.

– Да и ты не сидел на месте. По такому случаю нужно выпить!

Он распорядился, чтобы к кофе подали коньяк и шоколад. Я продолжал разглядывать его домашний кабинет.

– Отличный дом, Рудольф, здесь приятно находиться.

– Это все заслуга Хедди, – довольно проговорил он. – Тебе уже показали лагерь?

Я кивнул. Он молча воззрился на меня, ожидая, что я скажу. Я усмехнулся:

– Хочешь знать, что будет в моем отчете?

– Брось, фон Тилл…

– Твое хозяйство в идеальном порядке, – заверил я. – Есть моменты, но при той нагрузке, что вы взяли на себя…

Лицо Хёсса просияло.

– Я знал, что ты поймешь это! Штабным крысам нужно лишь соответствие бумажкам, но только тот, кто сам прошел лагерь, знает, что это такое. Школа Эйке даром не проходит. – Он опустился в кресло, в котором когда-то сидел рейхсфюрер с его детьми, и удовлетворенно продолжил: – А ведь никто даже предположить не мог, что Аушвиц превратится в крупнейший центр по решению нашего главного вопроса. Образцовый, не побоюсь сказать. Мое детище, фон Тилл. Все, что ты здесь увидел, – целиком и полностью моя заслуга, – с гордостью произнес Хёсс. – Сегодня мы самые крупные: почти восемьдесят пять тысяч душ единовременно, живьем, – подчеркнул он. – Кто с нами сравнится? Дахау, Бухенвальд, Заксенхаузен? По поголовью они и до половины нашей не дотягивают. Да уже и самому с трудом верится, что тут было, когда я приехал сюда впервые. Местечко – дрянь, фон Тилл, прямо тебе говорю, совершенно непригодно было для наших целей. Все постройки разваливались на глазах, а стоило пройти хорошему дождю, как Сола затапливала и без того рыхлую землю и все превращалось в болото. Один плюс: место было настолько дерьмовым, что никто сюда по доброй воле не совался. Так что не пришлось тратить много сил на очистку земель. Лишнее внимание нам ни к чему, сам понимаешь, – усмехнулся Хёсс.

Принесли кофе с коньяком. Хёсс с одобрением наблюдал, как нам разливали дымящийся напиток в тонкий белоснежный фарфор.

– Силы мы тратили на другое, – продолжил он, едва мы остались одни, – нам катастрофически не хватало стройматериалов. Я забрасывал инспекцию запросами, лично умолял Мюллера хоть о какой-то помощи, но получал лишь отписки.

Я верил в то, что Хёсс не преувеличивал.

– Ты даже представить не можешь, какое количество запросов ежедневно проходит через инспекцию! Это еще не считая всяких писем, донесений, отчетов и прочего.

Я поморщился, вспомнив свой рабочий стол, заваленный бумагами.

– А я в какой патовой ситуации оказался! С одной стороны, с меня требовали как можно быстрее завершить строительство, а с другой – не дали никакой помощи даже простейшими стройматериалами. Рейхсфюрер тогда прямо сказал, что не желает даже слышать о каких-то трудностях, мол, для высшего чина СС их не может быть.

Я сделал глоток кофе, оказавшегося на редкость хорошим – не чета тому дешевому суррогату, который сейчас подавали даже в офицерских столовых. Наслаждаясь вкусом, я произнес:

– В Берлине редко интересуются проблемами на местах, сам знаешь. Там требуется лишь исполнение.

Хёсс кивнул и даже подался вперед:

– Именно. Приходилось постоянно искать решения самому. Дошло до того, что я отправил специальный отряд разбирать польские дома. Камень, доски, кирпич, плиты, стекло – я приказал тащить каждую мало-мальски полезную деревяшку на нашу строительную площадку. Мне даже пришлось самостоятельно ехать в Закопане, чтобы достать котлы для кухни, а потом в Рабку за соломенными матрасами.

– Кто снабжал?

– А никто. Как найду, что можно использовать в лагере, то просто забираю. А что оставалось делать? Приказ был построить. Представь, фон Тилл, мне пришлось доказывать специальной комиссии, что я конфискую сельскохозяйственную собственность вокруг лагеря не по своей прихоти, а исключительно по необходимости.

– На кой черт она тебе понадобилась?

– Нужно было загрузить хоть какой-то полевой работой арестантский сброд. Иначе, прохлаждаясь, они могли что-то удумать. Никогда не давать им времени на размышления – это я крепко усвоил, фон Тилл. Чем меньше арестанты думают, тем крепче может спать охрана.

От него не укрылась моя едва заметная усмешка, и комендант серьезно проговорил:

– Я ведь здесь свое здоровье угробил, понимаешь? Не знаю, в курсе ты или нет, но изначально Аушвиц планировался исключительно как транзитный узел: здесь должны были сортировать все поголовье перед отправкой в другие лагеря, но я доказал, что способен сделать из него вполне самостоятельный и полноценный лагерь для постоянного содержания. Сегодня мы в идеальном порядке содержим многотысячную свору, которая в противном случае обратила бы свои силы против рейха, не прижми я их к ногтю, – Хёсс с силой сжал подушечки указательного и большого пальцев, вскинув руку перед возбужденным лицом. – И ты думаешь, с завершением основного строительства я забыл, что такое трудности? Их стало только больше, причем валились откуда не ждали, – теперь уже он криво усмехнулся, потянулся и взял чашку, – например бабы, – сделав паузу, он многозначительно посмотрел на меня.

Я молча кивнул, давая понять, что с интересом жду продолжения.

– Я был категорически против смешения, – продолжил он, – но приказ последовал от самого рейхсфюрера. Нужно было в кратчайшие сроки подготовить лагерь к прибытию женщин. Ну, мы отправили пару сотрудников в Равенсбрюк[5] для получения опыта, так сказать, но, понятное дело, съездили они тогда без толку. Вернулись – не знали, за что хвататься. Выделили экстренно десять бараков, отделили их забором от основной зоны, но как управлять этим сектором? Вроде и заключенные, но ведь женщины… Сейчас это кажется смешным, а тогда все в диковинку. В штабе рейхсфюрера смекнули, что к чему, и откомандировали нам Лангефельд[6] вместе с двумя десятками надзирательниц. Уже через месяц у нас содержалось почти семь тысяч женщин. Только представь, каких-то четыре недели, а мы переплюнули Равенсбрюк! У них тогда, если не ошибаюсь, было меньше шести тысяч. Мы едва успевали расширять для них зону: новые деревянные бараки приходилось втискивать между старыми кирпичными. А главное, нам продолжали их везти, мол, вот вам рабочие руки, холера их дери. Сам посуди, какие из баб работники на очистке прудов или строительстве дорог? Злые, истощенные, апатичные, перепуганные – что ни день, так с десяток из них обязательно себе руки-ноги резанут или отобьют инструментом. Ладно бы только себя увечили, но ведь еще и инструмент, – Хёсс с сожалением покачал головой. – Но думаешь, только с номерными бабами проблема? – Он снова посмотрел на меня долгим выразительным взглядом.

Я молчал, ожидая пояснения.

– Узницу за любое неповиновение можно выпороть и отправить в штрафную команду, а с надзирательницами такой фокус не пройдет. А жаль! Эти существа совершенно не способны следовать инструкциям и поддерживать порядок. И дня нет, чтобы во время переклички не выявилось расхождение списков с фактическим наличием. Тогда эти курицы в форме начинают кудахтать и лупить куриц в робах. Бардак полнейший, сумятица. В мужском у нас всегда все было четко: сразу же после прибытия эшелона информация о количестве отправленных в газ и отобранных для работ поступает в политический отдел. А тот отправляет телексом точный статистический отчет в оба управления[7]. Берлин всё узнаёт в этот же день. Но едва за дело взялись бабы, как списки стали приходить в политический с опозданием, да еще и с кучей исправлений и ошибок: цифры постоянно меняются, уточняются, поначалу бывало, что и на следующий день не доходили. В конце концов мне это надоело, как-никак именно я нес ответственность за это безобразие, и я распорядился об их полном подчинении администрации мужского лагеря. И что ты думаешь, фон Тилл?

Откровенно говоря, я пока не решил, что мне обо всем этом думать.

– Как поступают бабы, когда, по их мнению, их обижает мужик? – продолжил вопрошать комендант. – Они жалуются другому мужику, облеченному еще большей властью! Лангефельд отправила жалобу прямо в штаб рейхсфюрера на то, что от нее, видите ли, требуют подчинения равному по рангу. Звания этой курице, видимо, ни о чем не говорили!

Хёсс досадливо поморщился. Видно было, сколь болезненна была для него тема посягательства на его полномочия в его же собственной вотчине.

– Поначалу рейхсфюрер почему-то принял сторону Лангефельд, хотя и дураку понятно, что руководить лагерем она не способна. Непригодна, как и весь ее выводок из Равенсбрюка, который она притащила с собой. Бабам попросту не понять, что такое лагерь, в котором уничтожают, и как им дóлжно управлять, чтобы вся система не рухнула к чертям. Им не доводилось собственноручно уничтожать…

– А тебе? Я имею в виду – лично.

Мне надоели его рассказы о женском секторе, в то время как меня интересовал лишь главный лагерь, и я поспешил перевести тему.

Хёсс не торопился с ответом. Он смотрел в чашку, которую держал в руках, – я заметил, что она была уже пуста. Комендант неспешно взял с подноса бутылку и налил коньяка больше половины, затем плеснул из кофейника уже остывший кофе. Я последовал его примеру. Он молча наблюдал. Когда я снова откинулся в кресле, он проговорил:

– Начало войны застало меня в Заксенхаузене. Буквально через несколько дней пришел тот приказ о немедленных казнях. Тогда не то что сейчас, тогда это было… – он умолк, подыскивая подходящие слова, – откровенно говоря, многих тогда это покоробило… Не успели мы толком обсудить распоряжение, как появился грузовик из гестапо – привезли какого-то парня в наручниках. Я присутствовал в тот момент, когда комендант вскрыл конверт. «Подлежит расстрелу. Сообщить расстреливаемому и в течение часа исполнить». Вот и все. Как заместитель коменданта, я был обязан провести… исполнить приказ.

– Ты лично стрелял?

Хёсс покачал головой.

– Выбрал трех штабистов, спокойных, исполнительных, которые не зададут лишних вопросов. В песчаном карьере мы вкопали столб и привели к нему того парня. К моему удивлению, он воспринял все довольно спокойно. Закрыл глаза. Я приказал стрелять. Штабисты не подвели. Врач подтвердил: наповал.

Говорил он отрывисто, словно отрезал каждую фразу от общего куска воспоминаний. Несмотря на то что он не впадал в щедрую описательность, мне казалось, что Хёсс помнил ту первую казнь до мельчайших подробностей.

– Потом грузовики стали приходить все чаще и чаще. Мы успели пообвыкнуть. А затем случился конфликт. Привезли знакомого унтера, которого за несколько месяцев до этого перевели из Заксенхаузена. Отличный малый, я знал его лично. Этот бедолага случайно упустил арестованного коммуниста, который был под его ответственностью. Как мы могли расстрелять своего же парня?

Хёсс снова впился взглядом в свою кофейную чашку. Я понимал, что он не ждал ответа на этот вопрос.

– В комендатуре начали роптать, и недовольство достигло ушей Эйке. Он лично застрелил того парня. А после всем последовал строгий выговор. Папаша совершенно взбеленился, собрал командиров всех подразделений и орал нам об уничтожении внутреннего врага, опасного не меньше, чем враг на фронте, если не больше. Обвинял всех в сопливости. По сути, папаша был прав, но мы никак не могли себе уяснить, что уже вступили в действие законы войны. Фронт был далеко, и война не ощущалась. Но она-то шла. Сейчас я благодарен ему за тот выговор.

Я легко представил себе папашу, стоящего перед группой командиров, брызжущего слюной и яростью в их бледные лица и трамбующего свои идеи в их застывшие души.

– Это похоже на Эйке.

– И ведь что интересно, – продолжил Хёсс, посмотрев в окно, – тогда одного казнили – всю душу вытрясало, а сейчас прессуем в камеры тысячами…

Он продолжал смотреть в окно. Я не мешал ему размышлять, наслаждаясь прекрасным кофе с отличным коньяком. Через некоторое время он снова повернулся.

– Кстати, это исключительно наше достижение, чтоб ты знал.

Я вопросительно посмотрел на него.

– «Циклон Б». Полностью наше изобретение, – пояснил он и закивал, – да-да.

– Я видел ваш блок с исследовательскими лабораториями, но пока еще не побывал внутри.

– О нет, к медицинским лабораториям это не имеет никакого отношения! Ты слышал о «Циклоне А»? Дешевая химикалия, используют в сельском хозяйстве для борьбы с паразитами и вредителями. Мы окуривали им помещения от разной насекомой дряни. Наш газ – это его разновидность, мы ее вывели в результате собственных экспериментов! Если бы не «Циклон Б», не знаю, как бы мы сейчас справлялись с решением нашего вопроса, – Хёсс пожал плечами, – вал транспортов сумасшедший. Помню, еще в сентябре сорок первого всех комендантов собрали в Заксенхаузене для демонстрации их расстрельного станка. Должно быть, знаешь, как они замаскировали обыкновенный ростомер, – я кивнул, – но я сразу смекнул, что это хорошо лишь для показа делегациям из Берлина, но для серьезных объемов не подойдет. А нам тогда гестапо как раз отправляло на уничтожение русских комиссаров, политруков и прочий красный сброд, которых мы расстреливали в гравийном карьере. Наш гауптштурмфюрер Фрич решил проявить инициативу и бросил им в камеру «Циклон». Я потом проверил и убедился, что в целом это безопасно, нужно только надеть противогаз. Я велел к русским добавить больных из госпиталя. Их на носилках занесли и там сложили, потом туда же затолкали и военнопленных. Ну а кого еще?

Хёсс развел руками, будто это я задал ему вопрос с претензией, я же по-прежнему молчал.

– Мне их той осенью только за один октябрь почти десять тысяч доставили. А у меня тогда под них всего девять бараков: голые стены и бетонный пол, ни нар, ни одеял. А где взять, когда все так скоро? Но у нас еще ничего – были хотя бы бараки. А в Гросс-Розене[8] и того хуже: стройка еще шла, селить было негде, согнали их на пустырь, там и держали несколько ночей. Так они, как муравьишки, тут же нарыли себе землянок голыми руками – в октябре! – и приготовились располагаться, веришь? Просто поразительный народец по приноравливанию к условиям. Мы той осенью как раз под Биркенау[9] место готовили, – Хёсс продолжал прыгать с темы на тему, уверенно отдаляясь от основного повествования, которое сам же и завел. – Я и погнал русских со всеми на работы: они там у меня и лес валили, и пни корчевали, и канавы расчищали, и фермы разбирали. Инструмент – кирка да лопата да руки, больше ничего! Но работали, видишь ли. Там, где остальные кучами мёрли, эти продолжали держаться. В какие бы условия мы их ни ставили, они всегда приноравливаются и до последнего сохраняют свою изворотливость. Помню, отобрали у них в наказание за что-то миски. Так они стягивали свои пилотки и в них получали паек, и тут же выхлебывали, да так быстро, что суп и просочиться не успевал. Хотя ты можешь себе представить, как такая пилотка через несколько дней выглядит и как воняет, – Хёсс скривился. – А мясо себе добывали знаешь как? Крысе свой кулак подсунут, она вцепится, а им того и надо – кулаком об стену, вот и мясо. Не брезговали ничем, кидались на каждый объедок. Когда потеплело, бывало, найдут лягушку и жрут еще живую. Отвратительно. Но что меня поразило: вечером бредут эти русские полутрупы с рабочей площадки, ноги обмороженные еле переставляют, а глаза горят. Чем-то неприятным горят, честно признаться. И никогда взгляда не отведут. Наоборот, уставится такой на тебя безо всякого страха… Чумная раса. Опасная, безусловно. У них ведь еще какая-то просто феноменальная тяга к побегам. Ты знал, что половина всех побегов – на счету русских? Я тогда сказал себе, что обязан выполнить свой долг во что бы то ни стало, без всякой там сентиментальности и оглядки на совесть, ибо это наш долг не только перед нашими детьми, но и перед всей цивилизацией. И я распорядился не выдавать им теплой одежды!

Я с некоторым удивлением глянул на коменданта, несколько озадаченный несоответствием патетичных целей и принятых мер, но вслух ничего не сказал, опасаясь обидеть Хёсса.

– Да-да! Этим я приказал не давать ни перчаток, ни шапок, ни пальто, ни сапог, ни полного пайка. И только после этого их убыль сравнялась с остальными: спустя три месяца – минус восемьдесят процентов русских. Помню, от холода и голода они так одурели, что сами уже лезли на телеги с трупами. Зрелище, конечно, не для слабонервных… – задумчиво протянул Хёсс, погрузившись в воспоминания.

Судя по всему, он даже не заметил, что окончательно ушел от темы экспериментов с газом.

– Так их доставили на работы или на уничтожение? – не понял я.

Хёсс отстраненно посмотрел на меня, явно мыслями все еще находясь на строительной площадке.

– А? Да кто ж разберет? Из управления приходили указания разделять тех, кого они отправляли на работы, и тех, кто подлежал уничтожению. Но, откровенно говоря, разницы между теми партиями я не видел: и те и другие были на последней стадии истощения. В их случае уничтожение трудом работало хорошо, – проговорил он и неожиданно улыбнулся: – Работать, чтобы сдохнуть, понимаешь? В проект лагеря можно заложить даже смерть, чтоб ты знал.

Хёсс сделал глоток и закинул ногу на ногу, покачивая мыском идеально начищенного сапога.

– И как ты просчитывал это?

Комендант отставил чашку и снова подался вперед. Видно было, что вопрос пришелся ему по душе:

– Возьмем, к примеру, старый проект Биркенау. Когда мы его закладывали, то ожидалось, что одних только русских туда отправят почти сто тридцать тысяч. Согласно смете, мы должны были впихнуть это количество в сто семьдесят четыре барака. Соотносишь?

Хёсс испытывал явное удовольствие, знакомя меня со всеми тонкостями своей работы, неведомыми стороннему человеку.

– Это один сортир на семь тысяч жоп. Одна помывочная на восемь тысяч тел. То есть эпидемии, которые будут распространяться в этом муравейнике со скоростью света. Даже для такого неприхотливого зверья это приговор. А ведь у нас уже тогда и евреев было прилично, и другой шелухи… со всей Европы! Потому нужно было организовать работы так, чтобы к их окончанию как минимум четверти не было в живых. Мы просто просчитали количество дней, заложенных на строительство, соотнесли их с количеством кремационных печей, бывших у нас тогда в наличии, и высчитали норму тел, которые могли сжечь на тот момент. После этого я дал отмашку своим парням по ежедневной норме трупов на строительстве. В этом плане нам, конечно, повезло, что оно пришлось на зиму.

Пока я обдумывал услышанное, мне вдруг вспомнились обрывки разговоров во время инспекционных поездок по генерал-губернаторству.

– Я всякое слышал о русских, – медленно проговорил я.

Хёсс кивнул.

– Суть бессмысленного русского сопротивления поистине страшна, фон Тилл. Это надо понимать. Один ландверовец[10], участник Мировой, рассказал мне как-то любопытный эпизод на той войне. Им пришел приказ о взятии крепости, охранявшей важный транспортный узел. Решили травить. Тогда газ уже начали использовать, ты знаешь. Привели в действие три десятка газобаллонных батарей. Хлор проник на территорию русских километров на пятнадцать. Все листья пожухли, даже трава почернела, птицы не летали, ничего не жужжало, не стрекотало. Тебе, фон Тилл, наверное, не понять, что такое газовая атака – оно и к счастью, – но мне довелось испытать на себе действие хлорпикрина. Он используется как компонент фумигантных смесей в сельском хозяйстве, и Хедди как-то забыла меня предупредить про обработку, я вошел в теплицу…

Хёсс сделал длинную паузу и медленно покачал головой. Даже сейчас при воспоминаниях лицо его перекосило.

– Я испытал мучительнейшие боли – а ведь я находился там всего несколько секунд. Перестал видеть, глаза горели, из носа текло не переставая, кашель заставлял сгибаться пополам еще на протяжении нескольких часов. Весь день потом я пролежал в кровати под присмотром врача, напичканный лекарствами и галлонами воды. А ведь это была сельскохозяйственная смесь, не военная. Те ландверовцы были уверены, будто лишили русских всякой возможности к сопротивлению. Более того, вслед за газовой атакой наша артиллерия еще и обстреляла крепость, и только после этого выступила пехота. И что ты думаешь? Когда наши прошли обе линии обороны, навстречу им поползли русские! С красными рылами от химических ожогов, с глазами навыкате, отхаркивая кровь и хрипя, они шли… нет, не сдаваться, фон Тилл, – они шли в штыковую атаку!

Хёсс уставился на меня так, будто это я вел рассказ. На лице его вдруг отразилась безотчетная тревога, словно он лично был свидетелем подобного не далее как вчера.

– По всем законам природы они должны были уже сдохнуть или, на худой конец, валяться в судорогах и дохнуть в мучениях. У них ведь там и противогазов толковых не было, обмотали лица какими-то тряпками и поперли – фактически уже трупы! Представь себе, как проняло тогда парня – сколько лет прошло, а его до сих пор передергивает. Сам он мне честно признался, что просто развернулся и припустил назад.

Комендант запрокинул голову и залпом выпил кофейно-коньячный остаток.

– Да, русские заключенные – особая категория. Никогда не видел, чтобы так долго и отчаянно сопротивлялись в газовых камерах, фон Тилл. Мы едва успели вбросить гранулы, как один из них тут же все понял и заорал: «Газ!» И все вместе кинулись на штурм дверей, как единое целое. Благо их без еды держали несколько дней – дверь выдержала. А потому я тому ландверовцу легко верю. Иной раз смотришь в глазок – уже легкие выплевывает, глаза кровью налиты, а он все стоит и дерет когтями дверь, плечом ее пытается высадить, пока окончательно не осядет. Поверь моему лагерному опыту, фон Тилл, к русским спиной никогда нельзя поворачиваться, пусть они хоть в кандалы закованы.

Странное, почти болезненное выражение на лице Хёсса стало смазывать приятные ощущения, вызванные хорошим кофе и коньяком. Я торопливо перевел взгляд на окно и, чтобы вывести коменданта из тягостного состояния, утвердил как бы между прочим уже известный факт:

– Значит, именно русские первыми испытали на себе действие твоего знаменитого газа?

Хёсс кивнул.

– Конечно, именно их и нужно всегда брать для опытов. Я тут изучил некоторые материалы исследований, которые проводятся в наших лагерях, и вот что скажу: самую высокую сопротивляемость и выдержку демонстрируют именно русские организмы. Буквально вчера мне довелось прочитать очередной обзор исследований Рашера[11] в Дахау. Он погружал испытуемых в чан с ледяной водой в полном летном снаряжении. Все они теряли сознание примерно через час. А потом туда ткнули двух русских офицеров. Эти были в полном сознании и даже переговаривались спустя два с половиной часа! У Рашера ассистенты измучились ждать. В итоге русские испустили дух только через пять часов с лишним. С сухим замораживанием та же история.

Я понятия не имел, что такое сухое замораживание. По моему лицу Хёсс понял это.

– Кладут на землю и накрывают простыней, а затем каждый час выливают сверху ведро холодной воды, – пояснил он. – Зимой, ясное дело, надо проводить, желательно ночью. До утра крики издают лишь русские, остальные умолкают еще ночью. То же самое касается и опытов с фосфорными ожогами. Одни иваны остаются в сознании, когда фосфор уже прожег их тело до костей. Все это лишь подтверждает мой вывод.

Я вдруг понял, что меня это не особенно удивляло. Еще на первых совещаниях по трудоиспользованию привозной рабочей силы я услышал, что по сравнению с русскими другие иностранцы имели пониженную работоспособность, но при этом потребляли больше провианта. Русские же характеризовались как «маложрущие и работоспособные» – стоило ожидать, что и в других сферах они окажутся «полезнее».

– Что ж, – проговорил я, – стоит признать, инициатива вашего Фрича оказалась самой действенной. Я видел в работе газвагены, слышал и про испытания Видмана из института криминологии, который взрывал подопытных в блиндажах.

Хёсс скривился. Я кивнул:

– Да, омерзительная картина. Ничто из этого и близко не сравнится с вашим решением.

Теперь Хёсс улыбнулся, но поспешил признать:

– Первый наш опыт, конечно, нельзя назвать успешным. Мы не знали точной дозировки, к тому же не удалось герметизировать подвал. К утру больные из госпиталя окочурились, а некоторые русские были еще живы. Кожа потемнела, глаза заплыли, у некоторых вытекли внутренности, видимо разъело, и это пузырилось у них на губах, многие в собственных экскрементах – но всё еще живы, поди ж ты! Тогда мы добавили пестицида, после этого смерть наступила довольно быстро. Вскоре мы выявили оптимальную дозу для разных групп. Нам удалось создать способ убивать много больше людей, чем когда-либо за всю историю, и при этом не терзаться морально. Ведь это происходит за толстой дверью… как бы само по себе. Теперь не нужно переживать кровавую баню у стен одиннадцатого блока, а ведь ни одна живая душа не выдержит такого на протяжении долгого времени, уж поверь мне, фон Тилл. Не говоря уже о партиях с женщинами и детьми. Конечно, все мои парни понимают, что мера вынужденная, необходимая, но это, увы, никак не избавляет от страшного влияния на их психику. Я видел, я знаю, что это такое, когда свежерасстрелянных трупов столько, что воздух пропитывается кровавыми испарениями и приходится вдыхать это. А я не зверь, я всегда переживал за своих парней, фон Тилл. Чтоб ты знал, рейхсфюрер лично выразил мне благодарность за новаторское решение.

И Хёсс расплылся в довольной улыбке. Он перекинул ноги, еще раз потянулся, поводил шеей из стороны в сторону, хрустя позвонками. Размявшись, снова откинулся в кресле.

Я снова покивал:

– Думаю, он прекрасно понимал, сколько проблем вы решили одним махом. Доктора из «Т-4» тоже использовали газ, но окись углерода. Это требовало дополнительной установки труб и вообще более сложной конструкции. У вас же все довольно просто, как я уже успел оценить.

Хёсс просиял:

– Вот именно, нужно всего лишь бросить гранулы в помещение, главное, чтобы оно было герметично. Я даже представить себе не могу, что бы мы делали без «Циклона». И все происходит настолько быстро, что узники практически не мучаются.

Хёсс встал и подошел к стене, на которой висела огромная схема лагеря.

– Вот, посмотри, – он ткнул в точку чуть выше и левее центра, – мы с самого начала подходили ко всему продуманно. Когда эксперименты завершились, встал вопрос о подходящем помещении, так как тот бункер был не совсем удобен для процесса, поставленного на поток. Во-первых, слишком далеко от крематория и трупы приходилось везти через весь лагерь вот сюда, – Хёсс провел пальцем длинную и извилистую линию по схеме. – Во-вторых, крики были слышны снаружи. Мы поначалу пытались заглушить их, подгоняя два мотоцикла с заведенными моторами, ревели будь здоров, но, к сожалению, те в бункере ревели еще громче. А рядом бараки с заключенными. Не дураки, все понимали. В-третьих, вместимость оставляла желать лучшего, – Хёсс обернулся и развел руками. – Но главное, бункер был спроектирован без вентиляции. То есть нельзя было запускать чистильщиков, пока помещение не проветрится, а это могло занять и несколько дней. А внутри тепло – представь, что происходило с газóванными трупами к тому времени. Вонючие, раздувшиеся, слипшиеся от экскрементов – даже побои не могли заставить уборочную команду растаскивать эти кучи, их тошнило. И тут мне говорят: «Герр Хёсс, рядом домик один пустует, возле березового леса, бывший овощной склад. Место тихое, уединенное, посмотрите?» Вот здесь, – он ткнул пальцем в точку в северо-западной части лагеря. – Я наведался, оценил. Идеальное положение: с трех сторон дом скрыт земляным валом и еще вокруг можно было засеять цветами и кустарниками, пространство позволяло. Мы без особого труда переоборудовали его. И процесс пошел. Этот домик стал славным зачинателем Биркенау, фон Тилл.

И Хёсс умолк, глядя на ту часть карты, в которую ткнул пальцем минуту назад.

– Тут вы тоже начали с русских? – Я встал с кресла и подошел ближе, внимательно разглядывая схему.

– Нет, здесь уже тестировали на евреях. Партия из Катовице, если мне не изменяет память. Уже через пару месяцев мы запустили второй бункер: переоборудовали старый крестьянский дом по уже отработанной схеме. За один заход в первом домике можно было уничтожить почти восемьсот человек, во втором – более тысячи, а главное, повседневную жизнь основного лагеря это ничуть не нарушало. После того как весь процесс был перенесен в Биркенау, главный лагерь стал довольно приятным местом для сотрудников.

Я внимательно разглядывал схему Аушвица, на которой были изображены все три лагеря: главный, Биркенау и рабочий Моновиц. По сравнению с Биркенау другие были совсем крохотными. Кроме одного, все комплексы с газовыми камерами находились в Биркенау. Я еще раз посмотрел на точки, указанные Хёссом, и понял, что мой провожатый мне их не показывал.

– Я пока не видел ни первый, ни второй бункеры. Мне показали другие…

– И правильно, сейчас там уже не на что смотреть, – снова кивнул Хёсс, – эти домики уже давно уступили нашим новым комплексам. Красавцы! Мощь! Нужно отдать должное архитектору Вальтеру Деяко – учел все детали, даже те, о которых мы поначалу и не задумывались. Например, переделал двери камеры так, чтобы они открывались наружу. Казалось бы, мелочь. Но из-за нее мог встать весь процесс! Смекаешь почему? Пытаясь выбраться, они инстинктивно жмутся к дверям, стараются их выбить. А потом вся эта трупная масса оседает прямо у створок, и если бы двери открывались внутрь, то мы не смогли бы их открыть – тела заблокировали бы их! А вот тут… обрати внимание… газовые камеры уже не в подвале, а на одном уровне с печами. Не нужно грузить тела на подъемники и тащить наверх – экономим и рабочую силу, и время. Раздевалка, газовая камера, печи – всё друг за другом! Уровень!

Я внимательно рассматривал карту на стене, соотнося схематические обозначения с тем, что мне удалось сегодня осмотреть вживую.

– По отчетам было видно, насколько возросла эффективность процесса, – согласился я, не отрываясь от карты, – но изначально, помню, лагеря Глобочника[12] обходили вас по показателям.

Я буквально ощутил спиной досаду Хёсса и улыбнулся. Тот вернулся в свое кресло.

– Будем откровенны, фон Тилл, Глобочнику было проще. Его людям не приходилось проводить селекции. Пришел транспорт – всех сразу на уничтожение. А у нас? Транспорт придет – сперва разбери, кого в газ, кого на работы. Живых размести, накорми, одень, обуй и следи еще за ними, чтоб работали исправно. Глобочник – напыщенный глупый крикун, к тому же дилетант в деле специальных акций. Зато обожает всеобщее внимание. Слышал, что он устроил после приказа о закрытии своих лагерей?! Уму непостижимо! Я имею в виду, операцию «Эрнтефест»…

– Знаком в общих чертах, – уклончиво произнес я, впервые услышав про подобную операцию.

– Когда Крюгер[13] получил предписание закрыть все лагеря в регионе Люблина, там находились чуть больше сорока тысяч заключенных. От них надлежало избавиться в течение нескольких суток. Задача не самая сложная, но, когда в твоем распоряжении устаревшие моторы, а не современные газовые комплексы, она превращается в катастрофу. Ты даже представить себе не можешь, какая там случилась бойня! В Майданеке за сутки расстреляли почти восемнадцать тысяч! За сутки, – Хёсс передернул плечами. – Я даже думать не хочу, что там творилось в эти сутки. Судя по всему, расстреливали из пулеметов.

Я пораженно уставился на Хёсса, не в силах уложить в своей голове эти цифры со сроками и методами.

– Да ты, верно, шутишь? – Я совершенно позабыл о том, что еще минуту назад дал Хёссу понять, что знаю об этой операции.

Хёсс с серьезным видом покачал головой.

– Отнюдь. Всех перестреляли, постройки демонтировали, землю вспахали, на ней поставили какие-то фермы, насколько мне известно, в них даже пришлось заселить специальных людей, которые приглядывают, чтоб местные не рыли землю.

– Для чего? – еще более удивился я.

– А ты не знаешь? Одна из наших забот. Как бы мы ни скрывали происходящее, местные все понимают. Потом пытаются разрыть захоронения евреев в надежде найти там еврейские капиталы. Идиоты, что я еще могу сказать? Этих горе-копателей ждет жестокое разочарование – у этих трупов нет не то что денег и драгоценностей, но даже волос и зубов.

Хёсс задумчиво посмотрел на бутылку с коньяком, словно размышлял, стоит ли еще добавить, и все же плеснул себе в чашку. Кофе он не стал добавлять. Сделав глоток, он уставился в меня долгим проникновенным взглядом, но по его глазам я понял, что он даже не замечает меня.

– Одному парню из команды Глобочника все же стоит отдать должное, – наконец произнес он, – Вирту[14]. Когда его поставили во главе Белжеца, он смекнул, что для сжигания трупов лучше использовать самих же евреев. Это избавляет наших людей еще от одной психологической сложности, а главное, вбивает клин между ними. Разобщенная масса всегда слабее, понимаешь? А разобщить ее нетрудно – главное, найти подходящую точку, на которую надо жать.

Мне вдруг вспомнилось, как заповедовал Эйке: «Divide et impera»[15].

– Когда решили чистить гетто в Варшаве, то столкнулись с серьезной проблемой: наши солдаты не знали его территории, а евреи расползлись как тараканы по чердакам и подвалам. Этих крыс выкуривали, поджигая дома, они валились из окон на мостовые, ломая руки и ноги, и ползли к другим домам, чтобы оттуда продолжать отстреливаться теми переломанными руками. Страшное дело. Когда не осталось целых домов, они ушли держать оборону в канализацию. Топили их там, закидывали дымовые шашки, от дыма, жара, взрывов и голода они с ума сходили, но не сдавались. И тогда наши поняли, что без содействия еврейской администрации не обойтись. Членам администрации предложили сделку: их семьи будут вычеркнуты из списка на депортацию, взамен они оказывают нашим парням помощь в поимке. Так те побежали впереди наших! Безусловно, были и такие, кто внезапно заболел совестью. Но этим дали понять, что их близких расстреляют тут же, без всякой депортации. Спасая своих детей, жен и родителей, еврейская полиция вытаскивала этот сброд из таких нор! И эта же еврейская полиция сама и избивала до полусмерти тех, кто сопротивлялся. Когда знаешь, что от этого зависит жизнь твоего ребенка, фон Тилл, то бьешь на совесть, уж поверь. И вскоре обычные обитатели гетто стали ненавидеть еврейскую полицию едва ли не больше, чем наших парней. Знаешь, вот это все сентиментальное «вести на смерть собственных братьев»… Это блестящая реализация принципа, который еще никогда не подводил, – разделяй и властвуй, фон Тилл, разделяй и властвуй, – повторил он. – Чем больше среди них взаимной ненависти, тем проще управлять ими. В Аушвице каждый мой парень знает, что любую вражду между ними нужно поощрять. Впрочем, это несложно, фон Тилл. Даже здесь они умудряются конфликтовать и откровенно враждовать. Социал-демократы с коммунистами, коммунисты с националистами, французские националисты с советскими коммунистами, испанские националисты с испанскими же республиканцами, итальяшки с испанцами, русские с французами. Уж не знаю, что им делить. Если этот ад не смог их примирить и сплотить, то я отказываюсь даже пытаться понять природу этих существ. Эйхман как-то поделился со мной одной информацией, – вспомнил комендант. – Ты же в курсе, что в каждой стране он начинает чистку с евреев приезжих, без гражданства, и только потом, если жесткой реакции от местного населения не следует, он принимается за местных евреев, стремясь сделать территорию полностью judenrein[16]. Так вот, голландские ассимилировавшиеся евреи почему-то возомнили, что для нас действительно есть какая-то разница между ними и приезжими евреями. И, думая, что в этой разнице их спасение, они сделали все, чтобы выдать команде Эйхмана нелегалов, сбежавших из Германии в Голландию. Они были уверены, что только те будут подлежать депортации, и сами же помогли ускорить ее. Одна группа евреев помогла нам изничтожить другую, и осталась действительно… одна! – усмехнулся Хёсс. – Нам зачастую даже и вмешиваться не нужно. Нам остается лишь надзирать. Разумеешь, фон Тилл? Лишь надзирать.

Я продолжал смотреть на Хёсса, раздумывая над вопросом, который всегда меня интересовал. Я не был уверен, стоит ли его задавать, но любопытство пересилило:

– Они… они всё еще сами идут?

Хёсс сразу же понял, что я имею в виду. Прикрыв глаза, он медленно кивнул.

– Главное, чтобы груз в транспортах не знал, для чего его сюда привезли. Я дал строгий приказ уничтожать всякого, кто попытается хоть пикнуть им насчет газа. Хотя был один эксцесс в четвертом крематории. Один из зондеркоманды узнал то ли приятельницу, то ли дальнюю родственницу и сболтнул, что ее ждет в душевой. Ну не идиот ли? Чего хотел этим добиться? Только испортил последние мгновения этой женщине. Мы дарим им неведение до последнего, а он лишил ее и этого.

– Чем все закончилось? Паникой?

– К моему величайшему удивлению, нет. Она кинулась к другим с криками, что их собираются удушить газом, а ей не поверили. Она билась в истерике, выдирая на себе волосы, но никто не слушал ее, многие просто молча отвернулись.

Я размышлял над сказанным, отрешенно глядя перед собой.

– У меня в подчинении люди сметливые, – продолжил комендант, – быстро допросили ее в одиннадцатом. Имя она, конечно, назвала. Вывели этого идиота из шеренги и живым отправили в печь, чтоб другим неповадно было. Больше такого безобразия не было. Мне, по крайней мере, не докладывали.

– Значит, ныне у вас нет никаких проблем, которые следовало бы отразить в отчете? – осторожно поинтересовался я, оторвавшись от созерцания своего сапога.

Хёсс сделал еще один глоток чистого коньяка и расслабленно пожал плечами.

– Почему же? Проблемы колоссальные, – рассеянно выдохнул он.

3 мая 1994. Командировка

Получив багаж, Лидия вышла в зал прилета и быстро отыскала взглядом человека, державшего табличку с ее именем. Она до сих пор сомневалась в том, что эта поездка имела смысл. Несколько месяцев запросов, переписок и раскопок в архивах помогли ей достичь кое-какого понимания, которого Валентина ей упорно не давала. Чутье подсказывало Лидии, что желание убить старика родилось не здесь и не сейчас, но история эта тянулась из прошлого, которое неотступно преследовало измученную Валентину, готовую и на тюремное заключение, только бы положить конец чему-то, бывшему для нее непреложным и важным.

Закинув вещи в отель, Лидия даже не стала разбирать их. Отказавшись и от обеда, она спешно приняла душ и вызвала водителя. До нужной деревни ехать предстояло несколько часов.

Лидия замерла. Для городского уха, казалось, стояла полнейшая тишина, но это было ложное впечатление. В узкой неглубокой реке, протекавшей у леса, на перепадах журчала вода; над луговой травой, которая перемежалась полевыми цветами, монотонно и деловито выжужживали пчелы, выискивая бутоны помедовитее; где-то в деревьях за речкой протяжно крикнула птица и тотчас затрепыхались ветви, которые она всколыхнула. Лидия полной грудью вдохнула пряный воздух, пьянивший голову, и пробежалась взглядом вдоль горизонта. Вдали сочная молодая сурепка волнообразно золотила луг, где-то совершенно вытеснив зелень своим буйным желтым цветом, а местами лишь вкрапляя солнечные пятна там, где по осени ветер уронил семя. В желтом ковре тут и там мелькали белые крапины – это собирались в кучки ромашка и кашка белая, словно умелый художник небрежными мазками раскидал световые блики по луговому холсту. И все это волновалось на легком ветру, шумело, жужжало, дышало, жило… Лидия сорвала травинку и пожевала ее, продолжая разглядывать огромный сочный луг, с одной стороны окаймленный лесом, с другой – упирающийся в край деревни. Где-то там был нужный ей дом.

Лидия вернулась в машину и кивнула водителю. Он снова завел мотор.

Женщина смотрела на нее без опаски, но и приветливости во взгляде не было, скорее недоумение, смешанное со снисходительностью к человеческой глупости. Лидия тем временем рассматривала обстановку старого деревенского дома. На стене висели черно-белые фотопортреты – судя по тому, как они выцвели, сделаны они были много лет назад. Сама стена была оклеена обоями в крупный цветок – ни на одном из стыков не попали в рисунок, искривив и без того нелепые безвкусные цветы. Между окнами вплотную к стене стоял обеденный стол, покрытый вышитой скатертью и клеенкой поверх нее. На нем уже были две чайные чашки, пока пустые, и блюдце с карамелью и несколькими маковыми сушками.

Наконец со свистом закипел чайник, и женщина молча исчезла на кухне. Вернувшись, она налила кипяток в чашки и добавила заварки. Лидия поблагодарила.

– Не знаю, что тебе рассказать интересного. Ну, вернулась она тихая, пришибленная, глаза пустые. Мать говорила, все вокруг смеются, плачут от счастья, обнимаются, целуются, миру радуются, победе, а эта затравленная сидит, под ноги себе смотрит, каждого звука боится. В семье уж, грешным делом, решили, что умом она там, в лагерях, тронулась, но потом вроде пришла в себя, с девчоночкой своей наконец начала цацкаться, Катенькой, – это которая мать Вальки. Сама Катерина потом рано умерла, пришибло на стройке стрелой башенного крана.

– На стройке? – удивилась Лидия.

Женщина вновь посмотрела на нее снисходительно и усмехнулась:

– На стройке, на стройке. У нас бабы с мужиками наравне и кирпич тягают, и бетон месят. Строим светлое будущее, етить его, – и она прихлебнула горячий чай.

– То есть Касия вернулась из Германии уже с ребенком? – осторожно уточнила Лидия.

Но женщина, сидевшая напротив нее, и не думала увиливать:

– Да, в пути разродилась. Мамка сказывала, что крепко ей за то доставалось от односельчан.

– А ваша мать?.. – вопросительно уточнила Лидия.

– Сестра родная Каси – младшая, Бэлла. Кася теткой мне приходилась. Померли обе уже, да вы в курсе.

Лидия вдруг обратила внимание на руки женщины – они были покрасневшие, отекшие, словно она недавно стирала в горячей воде, на нескольких пальцах кожа потрескалась и шелушилась, очевидно от едкого порошка. Женщина была высокой, полноватой, широкая шея ее казалась еще шире оттого, что волосы были коротко острижены и топорщились сзади ежиком. Ничего общего с хрупкой Валентиной, – вдруг подумалось Лидии, – а ведь эта Раиса, сидевшая сейчас перед ней, выходит, была двоюродной теткой ее подзащитной.

– Ваша мать что-нибудь рассказывала о том, как жила Касия в Германии, может, какие-то имена, места, события?

Раиса пожала плечами:

– Мамка под конец тоже сдала, повторяла, когда речь о сестре заходила: «Всё Касины бредни, снасильничали ее, вот она умом и тронулась, фрица поганого благодарила». Бредни, понимаете?

Лидия медленно кивнула, пораженная интонацией, с которой Раиса задала этот вопрос. Теперь она видела, что перед ней сидела кровная родственница Валентины: не имевшие ничего общего внешне, они говорили с совершенно одинаковыми интонациями. «Понимаешь, Лидия?» – завершала свои рассуждения Валентина там, в тюрьме.

– Какого фрица она благодарила? – спросила Лидия.

* * *

Я молча ждал, когда комендант продолжит.

– Ты видел сегодня лагерь. Он огромен и многолик. Это сложнейший организм, в котором попросту не может не быть проблем, но я стараюсь… – Хёсс повернул голову и уставился в окно, за которым виднелись крыши бараков главного лагеря. – Треблинка, Собибор, Майданек, Белжец, Понятов – все они уже закрыты. Сейчас время Аушвица. Теперь каждая собака знает, кто тут главный санитар Европы.

Я боялся, что Хёсс вновь начнет отдаляться от основного вопроса, поддавшись своей привычке бессвязно перескакивать с темы на тему, но он вдруг оторвался от созерцания бараков и просто проговорил:

– Трупы.

Он сделал паузу, продолжая смотреть на меня в упор, затем вздохнул и пояснил:

– Видишь ли, уничтожить проще, чем избавиться.

– Но мощные крематории…

– …не справляются с объемами, которые выдают газовые камеры, – усмехнулся комендант, делая очередной глоток. – Мы выполняем нормы по уничтожению, но с избавлением от тел все обстоит сложнее.

Хёсс допил остатки коньяка, затем встал и снова направился к карте. Я наблюдал за его шагом – ноги коменданта уже расслабленно пружинили.

– Смотри, – он ткнул в четвертый и пятый крематории, – тут мои печные гиганты, оба по пять печей, каждая на три муфеля, в общей сложности тридцать топок. Арифметика простая, – Хёсс повернулся ко мне, – крупным телосложением из прибывающих номеров никто не отличается: как правило, к моменту доставки в лагерь это уже доходяги, потому в одну камеру зондеркоманда легко заталкивает три тела. В среднем время сжигания – двадцать минут. В сутках тысяча четыреста сорок минут, то есть теоретически семьдесят два сеанса. Тридцать топок по три трупа и так семьдесят два раза, итого – шесть тысяч четыреста восемьдесят тел! Прекрасные цифры, не так ли, фон Тилл? Но, – он вдруг сделал паузу и глянул на меня с неожиданной грустью, – на практике здесь прогоняется не больше двух тысяч тел. И даже эта цифра перекрывает гарантийную норму. А повышенные нагрузки приводят к постоянным поломкам и быстрому выгоранию печных труб. Нам приходится полностью останавливать процесс и чинить за свой счет. То же самое и с этими двумя, – Хёсс ткнул во второй и третий крематории, – тут скромнее, всего шестнадцать топок. Опять же при стопроцентной загрузке могли рассчитывать почти на три с половиной тысячи тел, но на деле превращаем в пепел около полутора тысяч. При проходимости наших газовых камер, сам понимаешь, этого недостаточно, так что время от времени приходится таскать трупы в ямы за крематорием и сжигать там. Я, конечно, инициировал строительство еще одной установки, но, откровенно говоря, теперь уже не уверен, что ему дадут ход, учитывая, как обстоят наши дела на фронте.

Последнее замечание вырвалось у него прежде осознания, и он тут же умолк.

Подойдя к окну, он окинул взглядом лагерь, медленно тонувший в закатных сумерках. Пропитанный вечерней суетой, изъеденный дневными акциями, огромный организм готовился погрузиться в свои несколько часов ночного забытья. Тени бараков и тощих фигур на аппеле[17] удлинялись, выкрики и приказы становились тише. Редкие заключенные, снующие между бараками, будто поджимались еще больше, боясь нарушить тревожное предвечернее успокоение и тем привлечь к себе внимание.

– Когда мы осматривали крематории, твой парень сказал, что прошлым летом вам пришлось особенно туго с этим.

Хёсс обернулся и с усмешкой погрозил пальцем:

– А, ты ведь и сам уже обо всем в курсе, тем лучше. А ты представь, транспорты все прут, иногда один в день придет, а иной раз и по два пригоняли. Составы шли со всей Европы: Хорватия, Бельгия, Словакия, Нидерланды, Франция, польские, конечно, а позже пошли еще поезда из рейха. Да, тут мы, честно говоря, поплыли, – совершенно откровенно признался Хёсс, – всех не сожжешь, в итоге параллельно продолжали закапывать. Никакие нормы по захоронениям, конечно же, не соблюдались, не до того было, сам понимаешь, трупы наваливали уже в таком количестве, что если сверху полметра слоя земли присыпят, уже хорошо. А потом весна, солнце начало припекать, тела уже не разлагались, а гнили – слой за слоем распухали и лезли на поверхность со всеми своими гадкими жидкостями. Зрелище омерзительное, фон Тилл, как есть говорю: веришь ли, земля будто зашевелилась… вздыбилась… ощерилась черными кусками тел…

Хёсс поднял руку, медленно поводя ею сверху вниз и шевеля растопыренными пальцами, глаза его расширились, лоб пересекли две дугообразные напряженные морщины, будто он рассказывал старинную страшную сказку одному из своих отпрысков.

– Не хотела принимать эту мерзость, – говорил он с отвращением, но совершенно не громким голосом. – Весь луг превратился в вонючее булькающее болото, вонь ползла на всю округу. А тут рейхсфюрер с инспекцией. – Хёсс резко опустил руку и вздохнул: – Не самый приятный его приезд, должен признаться. Был непривычно молчалив и сосредоточен, осмотрел все рвы, поморщился от нестерпимой вони, сказал мне тогда: «Земли не хватит всех закопать». Святая правда, что ж. И сразу же после своего отъезда прислал нам штандартенфюрера Блобеля[18], знаешь его? Из эйхмановской своры, специализируется на чистке массовых захоронений. Нужно отдать ему должное, в своем деле хорош, собака. Хамоватый, конечно, любил выпить, побуянить. Представь себе, даже пытался командовать моими подчиненными, но при всем этом работу свою делал прекрасно. Он раньше служил в айнзацкоманде и неплохо подчистил земли на Востоке. Насколько я знаю, не все захоронения даже были отмечены на картах, но у Блобеля какой-то нюх на это дело, он буквально перепахал все подотчетные территории. Работенка у него, конечно… – покачал головой Хёсс и снова впился взглядом в карту.

Последнее он произнес словно сам себе. Глаза его хаотично бродили по схеме. Он будто и забыл про меня, снова оказавшись в той весне:

– Тогда по лагерю пошли слухи, что все это экстренное уничтожение захоронений попахивает опасениями в исходе войны. Но мне было плевать, у меня тут попахивало другим, скорее, даже разило на всю округу – проклятый ветер разносил вонь на многие километры. В общем, с помощью Блобеля начали чистку со старых захоронений, а там чем глубже, тем парад страшнее: больше расплющенных и сгнивших, к самому нижнему слою одно омерзительное месиво, невозможно описать словами. Ни единого тела нельзя было достать целиком, загребали эту смердящую смесь грязи и гнили человеческой ковшами, лопатами и железными крючьями, с них все это стекало, капало, отваливалось кусками и сползало под ноги. Зондеры скользили на этих останках, доставали их голыми руками, ошметки разлагающейся плоти оставались у них в руках… Господи, какой смрад стоял! Круглые сутки жгли, ни днем ни ночью не прекращали, пока окончательно не выскребли все ямы.

Он умолк. Глаза его замерли на одной точке карты. Мне подумалось, что именно там и располагались рвы с погребальными кострами. Не отводя от нее взгляда, Хёсс продолжил:

– Я распорядился, чтобы в самые горячие дни в столовой подавали по-королевски. У парней, которые надзирали за работами, были и свиные шницеля, и самые жирные колбаски, которые только можно было сыскать в этих местах, и свежие овощи, и фрукты, фон Тилл. Надо было помочь им как-то переключиться. Но жратва это, конечно, дело второе, главное, я дал позволение пить сколько хотят. Вернее, сколько нужно, чтобы быть в состоянии находиться там. Пили прямо из бутылок. Никто не мог вынести этого на сухую, фон Тилл.

Голос Хёсса вновь стал глуше, он будто силой выуживал из себя слова, нарочно застревающие где-то внутри и не желавшие быть озвученными в присутствии кого бы то ни было.

– Чтоб ты понимал, ямы были пятьдесят метров в длину и почти десять в ширину. Представляешь, сколько нам пришлось сжечь? До сих пор чую запах того проклятого масляного осадка, которым приходилось поливать эти кучи. – Хёсс перевел на меня замутненный взгляд, и я понял, что коньяк все-таки ударил ему в голову. – А потом еще оказалось, что мы травим сами себя же, – и он улыбнулся, но улыбка вышла какой-то скорбной, – пришла жалоба, что в Харменже, это деревня неподалеку, вдруг передохла вся рыба. Стали выяснять. Оказалось, все грунтовые воды в округе заражены трупным ядом. Отправили туда специалистов утрясти проблемы, да как их утрясешь? Но спасибо Блобелю, к ноябрю уложились с зачисткой.

Я почувствовал облегчение, что прошлым летом инспекционная поездка в Аушвиц меня миновала.

– Вы делали пробы грунтовых вод в этом году? – на всякий случай поинтересовался я.

Хёсс кивнул:

– Я дал строгое указание нашим лабораториям отслеживать это.

Я не сумел скрыть тревогу на своем лице, Хёсс поспешил заверить:

– В моем доме используется только привозная «Маттони».

– Прекрасно, но я остановился не в вашем доме, оберштурмбаннфюрер, – усмехнулся я.

Хёсс тут же сменил тему:

– И в разгар всего этого еще Эйхман вздумал мне морочить голову своими словацкими евреями, слышал, наверное?

– Эйхман что-то писал об этом, – кивнул я, – жаловался.

– Как всегда, впрочем, – поморщился Хёсс, и я понял, что натуру Эйхмана он прочувствовал не хуже меня. – Он зачем-то лично пообещал словакам, что с их евреями ничего не станется, мол, обычные работы на Востоке. Мы действительно не уничтожили их сразу по прибытии. Но обстоятельства… – комендант вздохнул, разводя руками. – Изначально ведь со словацким правительством была договоренность исключительно о работоспособных евреях, но словаки начали давить на нас, чтобы мы забрали и их женщин с детьми. Честно говоря, совершенно бесполезная партия в плане сопутствующего дохода, они прибыли совершенно пустые: мало того, что словаки выторговали у нас обещание не претендовать на их имущество, так еще и сами отобрали у этих несчастных даже то, что те пытались увезти в карманах. Вся более-менее пригодная одежда, деньги, украшения, деликатесы – глинковские гвардейцы[19], принимавшие этих евреев в перевалочных лагерях, забрали все. Некоторые прибыли даже без ботинок, веришь ли!

Я верил. Верил в то, что этих евреев, которых обворовывали в пути, Хёсс совершенно не считал «несчастными». Ведь буквально две минуты назад с дотошностью учителя он завалил меня цифрами своей лагерной арифметики уничтожений, ясно дав понять, что головную боль у него вызывал лишь тот факт, что цифры реальные не совпадали с требуемыми. Теперь же, спустя несколько мгновений, эти «цифры» стали «несчастными» людьми, которых кто-то иной смел грабить. Мне вдруг подумалось, что комендант на кой-то черт так нелепо и бессознательно пытался оправдаться – кругом полно других, поступающих бесчестно по отношению к «несчастным». Он же повелевал исключительно цифрами.

– Ко всему прочему, – продолжал Хёсс, – многие были избиты так, что не могли сразу же приступить к работе. Но и давать им простаивать не было возможности. Продолжалась стройка, лагерь расширялся, ну мы их и гнали фактически с платформы на стройплощадки. В конце концов, им же крышу над головой и строили. В итоге в первый месяц половины не стало, во второй – еще процентов двадцать от оставшихся. А тех, кто пережил, пришлось позже уничтожить, потому как стали совершенно нетрудоспособны. А когда мы уже и забыли о тех партиях, Эйхман сообщает, что словацкое правительство под давлением Запада вдруг возжелало прислать свою делегацию, чтобы убедиться, что с их драгоценными евреями обращаются достойно…

Я кивнул, но, откровенно говоря, не вслушивался, так как уже знал эту историю. Хёсс заметил это и вернулся к прежней теме:

– Еще нужны лагерные проблемы? Изволь!

И он снова ткнул в карту, на сей раз в район сортировочных бараков, мимо которых мы сегодня проехали не останавливаясь. С лагерштрассе[20], по которой мы двигались, я разглядел всего три, их же, судя по схеме, было гораздо больше.

– Сортировочные бараки? – с некоторым удивлением уточнил я.

Хёсс кивнул. Заложив руки за спину, он начал ходить по комнате, старательно придерживаясь намеченной ровной линии.

– Ты даже представить себе не можешь, как много после них остается вещей. Горы. – Резко остановившись, он посмотрел в окно, будто рассчитывал увидеть эти горы там, и вновь двинулся. – Все, естественно, считают, что пожитки, которые остаются после транспортов, – это благо для рейха. Оно, конечно, на бумаге все выглядит замечательно: «Собрано… подсчитано… выгрузили… отправили… осталось…» На деле же – еще одна большая головная боль. Когда идет очередная масштабная акция, багаж с рампы приходится сгружать попросту между бараками, так как под крышей нет ни дюйма свободного места. Идут дожди, все покрывается плесенью и становится бесполезным, но лагерь все равно обязан рассортировать, задокументировать и отправить эту гниль, иначе обвинят в растрате. Во время пауз нам удается навести какое-то подобие благообразия, но, понимаешь, это не просто сортировка: раскидать женское направо, мужское налево, зимнее туда, летнее сюда. Приходится еще и тщательно обследовать каждую тряпку и даже обувь. Евреи – мастера прятать в подошве драгоценности и банкноты. А потом еще нужно рассортировать, что пойдет в другие лагеря для заключенных, а что – в «Фольксдойче миттельштелле»[21], еще часть уходит на заводы для рабочих, что-то передаем пострадавшим от бомбардировок. Зимой мы отправили больше двухсот вагонов со шмотьем.

– Как ты думаешь, эти люди знают, чью одежду носят? – вопрос совершенно не касался моего отчета.

Хёсс снова остановился и пожал плечами.

– У нас на этот счет строгие инструкции, на сортировке с одежды должны удалять все бирки с именами, желтые звезды, повязки и нашивки, по которым можно понять, чья она. Но, как сказать… – задумчиво протянул он, – не дураки, пожалуй. В конце концов, многие фольксдойче живут в домах уничтоженных евреев, пользуются их хозяйством и скарбом, так почему бы не носить их одежду, если ее дают бесплатно, – совершенно логично заметил комендант.

Он вернулся в кресло. Потянулся было к бутылке, но, увидев, что она уже пуста, откинулся и обмяк на мягкой спинке.

– Черт с ними, с этими бирками, подковырнул и содрал, а вот прощупать каждый шов, каждый манжет и воротник, распороть, если есть подозрение, а потом снова зашить – на это, конечно, много времени уходит. Но как иначе? Не хотелось бы, чтобы какой-нибудь работяга в своих подштанниках таскал еврейские бриллианты, которые должны служить на благо рейха.

– И много находите? – Я снова подался вперед, даже не пытаясь скрыть своего откровенного любопытства.

Хёсс многозначительно выдохнул и усмехнулся:

– Ты и представить себе не можешь, сколько эти крысы пытаются утаить. Что ни состав с Запада, то бриллианты в шляпах, алмазы в башмаках, золотые часы в ботинках, колье, кольца, подвески, серьги, деньги в платках… Из каких только мест не выуживаем! Драгоценные камни находили даже в зубах под пломбами, представь себе. Дошло до того, что однажды хозяйственный отдел посчитал валюту не в миллионах, а в килограммах.

Я изумленно смотрел на Хёсса, которого забавляла моя реакция. Улыбка вновь заиграла на его лице.

– Да, зубы приходится особенно внимательно перебирать. Стараемся, конечно, по мере сил фиксировать в лагерных книгах всех, у кого золотые коронки еще до того… Ну ты понял, пока они еще ходят. Всех, понятное дело, не зафиксируешь. Не каждая сука сознается, а в суматохе разве углядишь, когда их вал прет. Да впрочем, сколько бы ни таили, все равно забот по горло с этим зубным золотом и серебром, мы ведь обязаны его очистить и переплавить в слитки. Только после этого спецтранспортом отправляем в Берлин.

– И что, ничего не воруют? – прямо спросил я.

Хёсс некоторое время смотрел на меня, будто раздумывал, что ответить, затем махнул рукой и отвернулся:

– Нет святых на этом свете, фон Тилл, воруют по-черному, конечно, но что я могу поделать? – Он снова посмотрел на меня и развел руками. – С заключенными все ясно, украл – уничтожили. Но не расстреливать же своих за бутылку коньяка, часы или пару золотых зубов. Я прекрасно понимаю, что с таких мелочей и начинается: сегодня сигареты, завтра драгоценные камни, но остается уповать на совесть охранников.

– Совесть! – Я не сдержал усмешки.

– Ты прав, не самая надежная вещь. Еще в детстве я понял, что рассчитывать на нее не стоит. Признался священнику на исповеди, что затеял школьную драку, а он был другом отца. И все ему рассказал. Мне всыпали по первое число. Вот тебе и совесть священников. Если уж этим сие чувство неведомо, то что я могу ждать от своих охранников?

– «Совесть священника» звучит еще абсурднее, чем «честный еврей».

– А, вижу, у тебя с церковью тоже особые отношения, – усмехнулся Хёсс. – Сам я окончательно отошел от нее во время прошлой войны. Обычно на войне люди приходят к Богу, близость смерти, знаешь ли, способствует. А мне именно там церковь явилась во всей своей неприглядности. Знаешь где?! – вскрикнул Хёсс со смешком. – На Палестинском фронте. Я наблюдал, как местные святоши делали деньги на страждущих паломниках, втюхивая им всякий хлам, якобы связанный со святыми местами. Один иерусалимский монастырь даже продавал особый сорт серого мха с красными точками. И утверждал, что мох тот с самóй Голгофы, а красные точки – кровь Христа. Веришь ли?

Я верил.

– Мох с Голгофы, черт возьми! – продолжил Хёсс. – У меня это долго не выходило из головы. Я потом нашел информацию, что это за «святой» мох, – занятное растеньице, цетрария исландская. Хорошее лечебное средство, антисептик. Чистый углевод. Лет двадцать назад был в Москве голод, так они вскрыли аптечные запасы этой цетрарии, отмочили в соде, высушили, перемололи, добавили муки и таким хлебом питались. Мне это запомнилось, и когда мы наладили тут дела, я дал указание нашим агрономам вырастить этот мох. А что – можно было бы подкармливать им заключенных. Но не пошло.

– Отказались? – я не сумел скрыть насмешливые нотки в голосе.

– Климат нас подвел, – вполне серьезно ответил комендант. – Признаюсь, у меня была мечта устроить здесь нечто вроде современной сельскохозяйственной фермы, выращивать садовые культуры, как на угодьях в Дахау, даже проводить исследования в области растениеводства! Самое интересное, что я поделился этой идеей с рейхсфюрером и он ее горячо поддержал. Это ведь с его подачи в Дахау начали выращивать травы. Также я подумывал над созданием лабораторий и по животноводству. Он тут же велел мне осушить болота и начать обрабатывать земли под это хозяйство. Но разве в этом проклятом месте что-то прорастет, холера его дери! Гиблая затея – постоянные паводки и наводнения. Карьеры с песком и гравием – вот наша судьба. Зато Поль[22] доволен.

– Я слышал про странное увлечение Гиммлера растениями, – вспомнил я и тоже уставился в окно.

Взгляд отдыхал.

– Это не просто увлечение, у него научная степень по экономике сельского хозяйства, – проговорил Хёсс. – Он же помешан на всех этих целебных травах и на здоровом образе жизни. Между нами: в уборной его спецпоезда специально хранят пемзу и лимон для курящих гостей. Брандт[23], который всегда при нем, отправляет каждого, невзирая на звания, чистить руки от следов никотина! Иначе рейхсфюрер непременно устроит сцену. Ты знал, что он уговорил фюрера принять проект озеленения всех земель вокруг Берлина на сотни километров? Ведь после войны там будут проживать не меньше восьми миллионов и все они будут дышать исключительным воздухом. А теперь он вынашивает идею системы теплоснабжения для гигантских теплиц, которые обеспечат наши города свежими овощами и зеленью на всю зиму. Я знаю, над ним смеются, мол, война, а он морковку да ромашку собирает. А я считаю эту инициативу исключительно верной! Я ведь и сам со времен жизни в Мекленбурге люблю покопаться в земле, фон Тилл. Там у меня было свое небольшое хозяйство. Весьма неплохое. Но три детских рта одной землей не прокормишь, так я и оказался в Дахау. Сейчас у меня уже, кстати, пять, – с гордостью произнес Хёсс, – последнего Хедди родила уже здесь, в Аушвице.

И он кивнул на фотографию, на которую я обратил внимание, едва вошел в комнату, – где рейхсфюрер держал на руках младших детей Хёсса.

– Однако Генрих Гиммлер – противоречивая личность: лекарственные травы, концентрационные лагеря, травы в лагерях…

Хёссу вдруг вспомнилось:

– Мне как-то довелось общаться с одним стрелком, он был загонщиком на охоте в Шенхофе, в охотничьих угодьях Риббентропа, если знаешь. Собралась вся верхушка: Гиммлер, обергруппенфюрер Вольф, министр финансов Шверин-Крозиг и граф Чиано[24], для которого, собственно, и затеяли все развлечение. Стреляли и фазанов, и зайцев, и косуль с оленями. Стреляли все, кроме Гиммлера. Он тогда всех уверял, что у него рука не поднимается нанести вред беззащитным зверям, которые мирно пасутся на опушках. Мол, это жестоко. «Каждое творение имеет право на жизнь», – я передаю тебе его фразу слово в слово.

Хёсс замолчал и пристально посмотрел на меня, давая возможность осознать сказанное. Я тоже молчал, в упор глядя на коменданта и во всей полноте постигая смысл его слов. Улыбка медленно начала разъезжаться по моему лицу. Он тоже улыбнулся. И мы расхохотались.

3 мая 1994. Чаепитие

Чай давно остыл. Раиса продолжала рассказывать:

– Говорила, что выжила благодаря другой еврейке, которую один фриц крепко любил и помогал ей. Еврейка та… да черт знает, что с ней сталось. Не помню, а может, тетка Кася не говорила. Не знаю. Хоть всем им там несладко пришлось – голодали сильно, били немцы каждый день, – но той подруге еще тяжелее было. Думаешь почему? Баба Кася как была голожопой с детства – недоедала, недосыпала, с шести лет тяжко трудилась на земле, мамке помогала с младшими, – так и у немцев то же самое. А та, с которой она сдружилась, была немецкой еврейкой из богатой семьи. До войны жила в большом доме с прислугой, ела сытно, платья красивые носила, наукам училась, музыкам и танцам, а потом бац – и кнутом по рылу, сапогом под сраку, да на вот тебе объедок, чтоб к утру не издохла. Вот такие и мерли как мухи что ни день: не могли никак приспособиться к новому или не хотели, черт его знает, думали, видать, что война закончится и обратно в свои богатенькие дома вернутся. А война никак не заканчивалась. Ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. А там каждый день за год идет. Прожил сутки, считай, на год постарел. Вот тетка Кася глупая и жалела ту немецкую еврейку, помогала ей в лагере, силы свои тратила. И потом всю жизнь горевала по ней, слезы украдкой утирала. Миллионы своих мерли, а она за немку ту переживала. Ну а кто она? Родилась в Германии, как и ее родители, всю жизнь там прожила, говорила по-немецки, думала по-ихнему, немка она и есть… А не пришли бы за ими, небось, так бы и померла, ни разу не вспомнив, кем была на самом деле.

– Вот именно, она была еврейкой в первую очередь, за что и пострадала, – устало напомнила Лидия, рассеянно помешивая остывший чай.

– Да знаем, – Раиса небрежно махнула рукой. – Холокост, беда – слышали.

Лидия хотела было что-то сказать, но Раиса упреждающе вскинула руку:

– Не надо вот. Они вон цельное государство себе получили, деньги им до сих пор выплачивают, субсидии разные, льготы. А нашим что? Кукиш с маслом. Товарищ Сталин намекнул, что советских пленных не бывает, а только предатели. Так тебе, деточка, и не представить, чем это нашим возвращенцам обернулось. Тетку Касю только ленивый не называл немецкой подстилкой, а потом Кате рассказывали, как мамка ее под немцами развлекалась, и в спину плевали, мол, последыш фрицевский, икра нацистская. А Катя, как назло, типичной ариечкой уродилась: глазки голубенькие, волосики светленькие, как снежок, кожа не загорает, а сгорает на солнышке. Вся в батю своего немецкого, да разве она виновата? Разве тетка Кася виновата, что угнали ее туда и надругались? Что ж, спрашивал ее кто-то, когда угонял в наймички немецкие? Ей потом в морду граждане хорошие плевали, что она остовка[25] поганая, своими руками немцам на заводах помогала, а она божилась, что только брак и штамповала. Еще неизвестно, чего они там больше наделали – пользы немчуре или наломали инструменту. Разве дед Степан, который и не еврей даже, виноват, что в окружение попал с перебитыми ногами? Непонятно, каким чудом в шталаге[26] выжил, вернулся стариком в двадцать два года. А его уже добренький НКВД ждал на проверочку. Если, не дай боже, в плен по доброй воле, когда иначе уже деваться некуда, – воинское преступление, изменник, значит. Приказ двести семьдесят, слышала?[27] Вот и мы о нем лет пять назад только услышали. Тогда-то, ясен-красен, не разглашалось. О таком кто правду скажет? Правда – она всем неудобная. У нас угнанных и плененных как звали? Недобитки, пособники, предатели. Четвертый сорт, слышала такое? А тетка Кася за свою жизнь наслушалась, какого она сорта. Как вернулась с той клятой Германии, даже на работу брать не хотели, мамка бегала, хлопотала, потом, помню, рассказывала, два раза устраивала ее в сельские конторы, да оба раза как до верхнего начальства доходило, кого взяли, так увольняли. Вступить потом не позволяли ни в говно, ни в партию, ни в институт, везде отговорки. А сколько семей поломано было, когда муженек узнавал, что женушка из бывших остовок. Я тебе как есть говорю, самое большее, о чем могли мечтать эти вот, которые из плена вернулись, – чтоб просто забыли о них. Но, – едко усмехнулась Раиса, – на лесоповале все сгодятся. Тетка Кася нам говорила, только мыслями о доме и держалась, чтобы вот, значит, дожить до возвращения. Дожила, всеми правдами и неправдами добралась до дома после войны. А потом вышло, что и не было того, о чем мечтала. Не осталось для нее прежней жизни, понимаешь? Всю жизнь свою страдала, дай боже! Ни единой улыбки за все годы, только смех раз в десятилетку, от которого кровь в жилах стыла. Хотя ей еще повезло: с младенцем на руках домой пустили, а там семья какая-никакая, старуха-мать приняла обратно. А знаю такие случаи, когда других брюхатых и на порог не пустили. У кого и вовсе дома поотбирали. Стучат они в свою дверь, а им в ответ знаешь что, деточка?

– Не знаю, – глядя в чай, проговорила Лидия.

– А им в ответ чужим голосом: «Вали, откудова пришла!» С ворованного жилья никого нельзя было уже согнать. Виню их, думаешь? Не выходит, потому как и тут сладости не больше было. Хоть и остались на родной земле, да всё ж под оккупацией немчуры. Выживали как могли, когда оказались с врагом рожа к роже. До войны на весь городишко тыщи две евреев едва набралось, после с десяток, может, вернулись, так троих в течение года и прирезали, потому что шибко громко требовали свое обратно. Никто не хотел отдавать то, что считал теперь своим. Вот тебе и победа над фашизмом, деточка. Его-то победили, а души, изломанные войной, уже не починить.

Женщина отставила чашку и вскинула голову на крепкой шее, неприятно уставившись прямо на гостью.

Лидия помолчала.

– У нас тоже порядок не сразу наладился, – тихо проговорила она, – многие до сих пор борются за причитающиеся компенсации по Люксембургскому соглашению…

– А мы о таких соглашениях и не слыхивали вовсе.

– И это для меня загадка. Я знаю, что во время войны к вашим военнопленным отношение было особое в самом отвратительном смысле этого слова, к ним относились вопреки всем положениям Гаагской и Женевской конвенций. – Лидия продолжала смотреть в свою чашку, голос ее хоть и звучал тихо, но речь была твердой и спокойной. – Именно вы должны были в первую очередь истребовать с Германии компенсации, как поступили западные союзники[28]. Насколько я знаю, мы уже выплатили больше шестидесяти миллиардов марок компенсаций. Почему Союз предпочел остаться в стороне от этого, я не понимаю, но Союз теперь в прошлом и сейчас дело сдвинулось с мертвой точки, по поводу ваших пострадавших начались переговоры…

– Переговоры… Да сколько пользы от тех переговоров через пятьдесят лет, а?[29] Которые в живых остались – им сколько теперь, по семьдесят, восьмой десяток? На похороны только просить. А если чего и согласятся дать, так скажут: «Подходи, гражданин пострадавший, получи свою копейку, да только сперва предоставь справочку такую-то и такую-то, чтоб доказать, что пострадал, что было и что право имеешь». Хотя наши-то тут рвали и жгли любой документ, как там его, аусвайс, который им немчура выдавала. Пытались все скрыть. Дед Василь у нас есть такой, так он все пороги обил за прибавкой к пенсии как побывший в немецком плену, сохранил даже документ, старый жулик. И то ему в собесе сказали: доставай еще вторую справку, что насильно в плен попал, а не добровольно. Конечно, немчура-то справочку каждому выдавала, получите, распишитесь, желаете вы ехать или не желаете!

Лидия прежде слушала внимательно, не перебивая, но тут не удержалась:

– Есть презумпция невиновности! Именно государство должно доказывать обратное, если у него нет доверия к фактам, которые предоставил его гражданин!

Раиса озадаченно уставилась на Лидию, будто не понимала, что та произнесла. Лидия торопливо пояснила:

– Если этому мужчине не верят, что его увезли насильно, то должны были в свою очередь представить доказательства его добровольного отъезда. В противном случае…

Но договорить она не смогла. Раиса захохотала, да так, что время от времени всхрапывала, тут же прикрывая рот кулаком.

– Сразу видно: немка. Живете там у себя, будто не за границей, а вовсе на планете иной. Все как-то по-другому у вас…

Раиса качала головой, словно никак не могла уяснить, как можно было жить с таким подходом – по ее разумению, совершенно неприменимым. Не понимала, почему действительность никак не трезвила заграничную гостью.

– Неужто можно по таким пониманиям жить хоть где-то? – продолжала она качать головой с насмешливым недоверием глядя на адвоката. – Не борются у нас за это, смысла нет, пойми ты это. Иное у нас житье.

– Смысла нет лишь в том роде, что никакая компенсация не способна загладить того, что было сделано, – твердо проговорила Лидия. – Все мучительно возвращались к жизни, не только по обе стороны границы, но и по обе стороны баррикад.

– Да так и не вернулись, гляжу, человеками так и не стали обратно. Ты девка молодая, в хорошее до сих пор веришь, послушай да запомни, еще поможет в будущем. Нет сострадания в жизни, всякий выгоду свою ищет, для себя, может, еще для детей своих. И плевать ему на остальных: и на евреев, и на не евреев. Не в евреях дело, понимаешь ты это? Бить человек будет того, чей дом он может занять, того, чью еду может есть, того, чью шубейку может носить, того, чей огород может засеять себе на потребу. Того и будет травить, повод выдумает и будет. Хотения наши никак не утоляются, а значит, и зависть всегда будет. А раз зависть, значит, и ненависть. А раз ненависть живуча веками – значит, и войны. Вот он – весь человек. Вслух, конечно, другое – все мы справедливости хотим, надо нам, чтоб добро над злом торжествовало, чтоб виновным по морде надавали как следует, а обиженным конфету дали. Да только не будет такого никогда, не сказка это, а жизнь. Не слабее зло добра! Ты была на той земле, где камеры газовые стояли, ходила по ней, должна знать. На всю жизнь бабка Кася в том лагере так и осталась, хоть ногами и вышла из него. Мать потом несколько лет спала с ней в одной постели, та через раз просыпалась по ночам и орала блажным матом, выла так, что жилы стыли. Не лялька ее будила, а она сама свою дитятю посреди ночи будила. Дочка-то ее на удивление крепенькая и спокойная уродилась, словно не у той матери в утробе была.

Раиса продолжала безотрывно смотреть на Лидию в упор, чуть склонив голову. Лидия не выдержала и посмотрела в окно на огород, упиравшийся в крутой косогор. Из грядок вдруг выпорхнули две маленькие птицы и взмыли ввысь. Лидия следила за их полетом в чистом небе. Яркое солнце слепило, в уголках глаз заблестели слезы, но она не отводила взгляда. Наконец она опустила голову и посмотрела на Раису.

– Я просто хочу понять, за что она убила этого старика? Ведь всё говорит о том, что она не испытывала к нему никакой ненависти.

– За что? Из жалости, думаю, – Раиса произнесла это так, будто это была самая очевидная вещь, – этой дурости в нас, бабах, предостаточно. Избавила, видать, недобитого от старческого маразма. Не пришлось старому под себя ходить лишний пяток лет.

Лидия покачала головой:

– Но сами ведь сказали, что сострадания в людях не осталось…

– И правильно сказала. Ты, деточка, не путай сострадание… – Раиса сделала паузу и въедливо посмотрела на Лидию, – …с жалостью. Кто ж способен по доброй воле разделить с другим чужие страдания и боль? Одного только знаю, так его распяли давно. Вот тот страдал и с нами, и за нас. А жалость что ж? Жало оно и есть, и жалят им крепко под видом помощи. Бедовое это чувство. И ничего в нем хорошего нет ни для тебя, ни для меня… Ни для Вали, ни для старика того. Одни беды принесло.

– Но почему он? – все еще не понимала Лидия. – Почему из всех нацистов, кто остался в живых, именно его?

– Так это ж тот самый фриц, который из газовой камеры ее бабку вытащил, бабку Касю. По заступничеству зазнобы своей еврейской. Кася потом все рассказала внучке, Валентине, значит. А уже в старости совсем с ума сошла – истребовала у Вали обещание тому фрицу помочь. Наказала: «Помоги хоть делом, хоть молитвой». А Валька – форменная дура, – покачала головой Раиса, вспоминая племянницу, – наслушалась бабкиных бредней и навострила хвост в ту самую Германию. Но вишь, как помогла! Из жалости.

И она странно задергалась, всхрапывая. Лидия не сразу поняла, что Раиса вновь смеялась.

Прежде чем пораженная Лидия смогла хоть что-то вымолвить, все еще трясущаяся от смеха женщина произнесла:

– Оставайся у нас сегодня, куда на ночь глядя ехать? Постелю на диване.

* * *

Судя по всему, Хёсс уже был в той кондиции, когда я мог без опаски затронуть тему, которая и была настоящей целью моей поездки.

– В управлении я постоянно сталкиваюсь с двумя противоположными мнениями: кто-то считает, что евреев нужно сохранить в качестве рабсилы, тем более сейчас, когда положение на фронте, скажем так, изменилось, – я многозначительно посмотрел на Хёсса, он промолчал, но кивнул, – другие, напротив, категорично считают, что их необходимо уничтожить всех до единого. Вот Шпеер кричит, что нужно оставить им жизнь, чтобы наше производство сохранило былые объемы. И, между нами говоря, позволь мне тоже быть с тобой откровенным – о наращивании уже и речи не идет. Кальтенбруннер настаивает, что их нужно немедленно уничтожить, иначе они это сделают с нами сами, едва мы ослабим хватку. Рудольф, помоги мне понять, может ли здесь, в твоем хозяйстве, на практике сосуществовать политическая идея с экономической?

Хёсс усмехнулся. Несмотря на мои опасения, вопрос, судя по всему, не показался ему неудобным. Комендант молчал, но было видно, что молчание это вызвано его размышлениями над ответом, а не попыткой от него уйти.

– Я давно принял факт, что такие споры будут продолжаться бесконечно. И в зависимости от наших успехов на фронте, – он становился все более свободным в своих мыслях, а речь его все более протяжной, – эти два мнения будут по очереди превалировать… так сказать… друг над другом. А значит, я буду из раза в раз получать противоречащие друг другу распоряжения. Да… бывает, не успевает прийти приказ увеличить рацион для тех, кого мы используем на тяжелых работах, как тут же приходит следующий, да… а там строжайше предписывается не только прекратить заготовку дополнительных продуктов, но даже уменьшить норму. Уменьшить, значит… Мы уменьшаем, а на следующий день новый телекс: в обязательном порядке снизить смертность в лагере. Каково, а? Помню, получил такой от Глюкса, а у меня тогда статистика знаешь какая? А вот такая… Сто десять тысяч мы, кажется, приняли, да, точно… сто десять, значит, приняли, а около восьмидесяти тысяч умерли. Понял, да? И это я еще не включаю сюда тех, которых туда… в газ, значит, сразу же по прибытии – это отдельная графа. Так вот, восьмидесяти тысяч уже нет. Почему? Тиф, дизентерия, воспаления, истощение, производственный травматизм, а значит, сюда же инфекции, нагноения. Естественная убыль… ничего не поделаешь. А в телексе от Глюкса еще, значит, напоминание – что я несу личную ответственность за то, чтобы они оставались трудоспособными! Я… что… ну, пытаюсь сообразить, что делать, а тут уже летит депеша от Гиммлера – кормить их свежими овощами, а в особенности луком. Луком, понял?! Луком! – с язвительным смешком повторил Хёсс. – Где, черт подери, я возьму свежий лук и помидоры в январе в таком количестве?! А, вот еще… селекции больных тоже запретили. Лечите, говорят, и обратно на стройку или к станку. Вылечим одного – другой уже полбарака заразил, они же там как в муравейнике, сам видел… Да и где я столько врачей наберу? Пришлось начать комплектовать лазареты их же врачами… из числа заключенных, я имею в виду. Что еще я мог сделать? Ну, сократил количество перекличек, сделал внушение охране не поднимать заключенных ночью, меньше наказывать… С этим тоже были сложности, – признался он. – Сам понимаешь, в один момент заставить парней полностью поменять заведенные порядки… ну как это? Здесь особый мир, и приказы из Берлина не способны его враз изменить. Но, что самое паскудное, нам ведь еще начали присылать доходяг из других лагерей…

– Раньше в Дахау отправляли, – вспомнил я.

– Теперь нам. Помню, один транспорт лично принимал. Накануне Рождества дело было, холод собачий, морозы лютые. Тормозит у платформы поезд из Флоссенбюрга. По документам внутри полторы тысячи душ. Но это по документам… живыми доехали меньше тысячи. А многие из тех, кто доехал, считай… тоже не доехал. Синие доходяги по тридцать-сорок килограммов… Да там даже гной на ранах взялся ледяной коркой! Раскачиваются, стеклянными обледенелыми глазами смотрят перед собой. Ну, наши доктора что… сразу сказали, не стоит и пытаться… только ресурсы на ветер. Ну мои ребята их на снег покидали и облили водой, чтоб долго не мучились. Что еще с ними было делать? – Хёсс криво пожал плечами и тут же возмущенно воскликнул, напоминая мне: – Но по документам-то у меня полторы тысячи пар рабочих рук, понимаешь? А они их видели?! Только утилизовать… больше никак.

Я внимательно слушал Хёсса, постепенно сознавая, что его нарочитое сожаление о тех, кого не удается сохранить для работ, есть не что иное, как лукавство. Он был целиком и полностью на стороне тех, кто свято веровал: евреев нужно уничтожить любой ценой, всех до единого, невзирая на серьезную потребность рейха в рабочих руках. Вся эта возня с использованием евреев в промышленном секторе лишь усложняла ему жизнь – именно в этом была правда его непроизвольного выбора.

– Достичь компромисса в этом деле, – продолжил он уже спокойнее, сфокусировавшись на носке своего сапога, – увы, невозможно. Никак… верно тебе говорю! Это ж взаимо… взаимоисключающие факторы, фон Тилл! Не может одно сосуществовать с другим: тут либо еврейские рабочие руки, либо идеология… полное уничтожение, так сказать. А вместе – нет… никак нет. – И он замотал головой. – Знаю, некоторые конторские убеждают, что все реально, нужно лишь поберечь этот сброд сейчас, а ликвидировать позже. Слышал такое? Но так считают те, кто ни разу не был в лагере лично. Невозможно, я тебе говорю! Сохранять их в рабочем состоянии… и при нынешних нагрузках… и в условиях, которые мы можем позволить себе… нет, совершенно никак! Те, кто верят в это, – утописты!

– А сам ты к какой стороне больше склоняешься? – наконец прямо спросил я, впрочем, все уже для себя уяснив.

– Франк как-то сказал любопытную вещь, – проговорил комендант. – «Если в Европе после войны останется хотя бы кучка еврейского отребья, в то время как мы жертвуем на фронте свою лучшую кровь, эту войну нельзя будет считать успешной даже в случае нашей окончательной победы». Говорят, рейхсфюреру передали эти слова и они ему пришлись по душе. Так вот, я хочу в будущем назвать эту войну исключительно успешной. – И он неожиданно поднял голову и посмотрел на меня в упор. – И эта задача – на моих плечах, говорю без ложной скромности. Каждый еврей, которому мы сохраним жизнь, – это потенциальная угроза… всему нашему будущему. Да, мне приказывают и я сохраняю их для работ, но… как тебе сказать… в первую очередь здесь вся жизнь крутится вокруг смерти, если позволишь такой каламбур. Крематории – суть этого лагеря, вокруг них строится вся его деятельность. Мы строим дороги, ведущие к крематорию… мы строим бараки для тех, кто строит дороги к крематорию…

Я впился в него взглядом:

– У меня создалось впечатление, что, несмотря на нюансы, Аушвиц – единственный в своем роде лагерь, сумевший хоть как-то объединить чаяния поборников и первого, и второго суждения. Да, сердце вашего лагеря – газовые камеры, но сам он – центр огромного промышленного комплекса. По смете, у вас уже больше тридцати сопутствующих лагерей по всей Верхней Силезии рядом с важнейшими промышленными объектами. Лагерь в Моновице для обслуживания «Фарбена» – только верхушка вашего промышленного айсберга. Вы внесли свою лепту в работу и угольной шахты в Фюрстенгрубе, и оружейного завода в Айнтрахтютте, и цементного завода в Голешуве. Сорок тысяч твоих заключенных работают на этих предприятиях. Это ли не подтверждает, что можно решать обе задачи одновременно?

Хёсс не стал протестовать, не выразив никакого удивления моей прекрасной осведомленности в вопросе, на который мы набрели будто бы между прочим.

– В какой-то степени ты прав, но лишь отчасти. Может показаться, что довольны все: рейху – дополнительный доход, промышленникам – дешевую рабочую силу, идейным в Берлине – ежедневные списки умерших. Но в действительности… все не так… не так, как кажется, – он устало вздохнул. – Бóльших саботажников, чем заключенные… Да половина из них готовы жизнь свою положить, только бы не дать нам наладить нормальную выработку! Взять, к примеру, Моновиц, сейчас там… сколько? Около семи тысяч на работах, по большей части евреи, конечно. Так дня не проходит, чтобы там не наказывали за саботаж! Химики сами жалуются Шпееру, что польза от них минимальная, больше портят, чем делают, – нет у этой шелухи ни навыков, ни сил, ни желания способствовать нашему успеху! Ко всему прочему, истощены и избиты… естественно. Шпеер жалуется фюреру, фюрер выговаривает рейхсфюреру, тот – Полю, а виноват я! Каково? «Фарбен» недавно заручился от Поля этим… Ну заверил он их, значит, что всех неработоспособных мы будем заменять по первому же требованию, а кем я их заменю? У меня тут в наличии не лучше. Рабочие руки ему подавай, а у меня не то что рук, у меня и ног-то у всех по одной – вторая уже в могиле. Поэтому я даже рад, что у нас с Круппом и его зенитными орудиями не сложилось. Представляю, что бы мы здесь насобирали… Ну какое мы можем наладить полноценное производство оружия в наших бараках? Да еще в промышленных масштабах… Вши да гниды – наш товар.

Я вспомнил инспекцию в женский лагерь.

– В Равенсбрюке все-таки удалось наладить производство передатчиков «Сименс и Хальске».

Хёсс, к моему удивлению, согласно закивал пьяными рывками:

– Я тебе больше скажу! В Нойенгамме пистолеты собирают под руководством парней из компании Вальтера, а в Бухенвальде – винтовки. Но разве это производство?! Мороки больше, чем выхлопа. Ерунда! Промышленники не желают вкладываться в производственные мощности тут… на территории лагеря, я имею в виду. Только присылают своих специалистов. И сколько оборудования те с собой везут? Смешно и говорить. Я тебе скажу, дельцы боятся инвестировать в производство за колючей проволокой. Они же знают, что контроля у них здесь не будет. Никакого! Тут вотчина СС! А какой бизнесмен захочет вкладывать свои деньги в производство, которое не сможет контролировать? Только полный идиот. Таких нет, фон Тилл. Они просят, чтобы мы присылали рабочих к ним на заводы. Да ума не хватает понять, что обычный рабочий и рабочий-лагерник – это разные вещи. Вон на завод в Гентин приходится возвращать огромные партии бракованных патронов. Думаешь почему? Эти русские сучки, которых присылают из Равенсбрюка, делают все, чтобы заряды выходили не боевыми: неправильно вкладывают капсюль, гадины, в порох добавляют песок, воду, ломают станки. Ты только смекни, фон Тилл, если даже в лагере угрозы и побои на них не действуют, что уж говорить о надзоре гражданских там, на заводах? Нет… Изначально дохлая затея.

Я покачал головой и нетерпеливо, но твердо проговорил:

– Неужели ты до сих пор не понял, Рудольф: ситуация такова, что выбирать промышленникам не приходится. Биржи труда перестали отправлять им людей в необходимых количествах, всех сожрал фронт. Это раньше шталаги и управление Заукеля[30] могли удовлетворять рабочей силой всех, вплоть до мелких дельцов и даже отдельных фермеров. Теперь и крупные концерны не способны выбить себе рабочие руки в нужном количестве. Все арбайтсамты[31] завалены запросами: дайте рабочих, дайте рабочих. Ты даже представить не можешь, каков сейчас трудодефицит в нашей экономике, и это между нами, естественно. После разгрома под Сталинградом оборонка взвыла. Военное положение связано с экономическим теснейшим образом! Я слышал, что над нашими женщинами уже нависла угроза трудовой мобилизации, а ты знаешь отношение фюрера к этому. Теперь заключенных нужно использовать до последнего вздоха, и желательно, чтобы этот вздох случился как можно позже. Я понимаю, балансировать между этими двумя взаимоисключающими – истинный труд, искусство. И ты, если угодно, истинный художник. Ну так будь ярым идеологом национал-социализма в сердце, но технократом в деле! Наше командование уже осознало, как расточительно и неразумно мы поступали с русскими пленными в первые месяцы войны. Они непритязательные, выносливые, привыкли к репрессивной методе – могли отлично заменить тех же строптивых итальяшек в нашей промышленности. Безусловно, эту ошибку можно понять: их было так много, что ресурс казался неисчерпаемым, особенно учитывая невероятное продвижение вермахта. Но теперь важно не совершать подобных ошибок, когда прирост новых земель, скажем так, прекратился… С этим нужно свыкнуться, Рудольф, после Сталинграда это уже совершенно иная война. Сейчас Заукель старается прыгнуть выше головы. В нынешних условиях его люди все еще умудряются осуществлять вербовку остарбайтеров, хотя местное население теперь не проявляет ни малейшей склонности к сотрудничеству. Но транспортные трудности сводят на нет и его усилия. Сколько раз его люди пригоняли на вокзал в Ростове несколько тысяч отобранных для работ! А потом их просто отправляли обратно: везти не на чем, предназначенные для них составы каждый раз забирал вермахт. Многих гонят пешим маршем до ближайших городов, где можно достать вагоны. И в каком состоянии эта рабочая сила прибывает в рейх? Так что все эти прекрасные планы по налаживанию целительного растениеводства – дело будущего. И оно под вопросом, если мы не решим проблемы настоящего.

Я умолк. Хёсс, кивая, поигрывал мыском своего сапога. Он недовольно сказал:

– Все говорят о ситуации на фронте, но никто не учитывает ситуацию в лагере. Если сейчас мы будем сохранять всех, лагерь быстро заполнят больные… А вот… тот же Гравиц[32], между прочим, со мной согласен, да… тоже считает, что только массовая газация может результативно бороться с эпидемиями.

– К черту Гравица, главное то, что по этому поводу решает штаб рейхсфюрера.

– Помилуй, я же тебе уже говорил! Гиммлер и сам как маятник, и его штаб точно так же штормит в решениях в зависимости от наших успехов на фронте. Ты верно подметил этот момент… будем говорить уж как есть. Когда все шло согласно нашим планам, еврейский вопрос должен был решаться… исключительно одним известным способом. Мне был дан полный карт-бланш. Стоило вермахту забуксовать, тут же был взят иной курс. Но, повторяю, что я-то могу сделать в нынешних условиях?

Хёсс снова встал и подошел к окну. Сложив руки на груди, он начал неспешно оглядывать свои владения, перепрыгивая ленивым взглядом с барака на барак, которые уже тонули в вечернем сумраке. Я понял, что он больше не намерен продолжать эту тему, в которой – было уже очевидно и ему, и мне – мы не сумеем прийти к единому мнению.

Я встал рядом с Хёссом. По периметру светили мощные прожектора, прорезавшие своими лучами лагерь насквозь. Эти яркие точки сливались в длинную непрерывную нить, опоясывавшую что-то огромное, темное, живое, дышащее и выдыхающее в небо через огромные трубы крематориев. Где-то лаяла овчарка, какой-то капо стегал хлыстом заключенного возле барака, остальные безучастно смотрели, из столовой доносилась музыка, охранники, курившие возле входа, разразились смехом после чьей-то шутки, у шлагбаума эсэсовец из дезинфекционной команды гладил кота…

Только сейчас я понял, как сильно устал. День был долгий.

9 сентября 202… Лекция № 1

– «Я стал убивать так часто, что в этом уже не было ничего особенного…» «Мы выполняли приказ. Когда мы строились, то испытывали какой-то подъем. Мы собирались… и шли на охоту как единомышленники». «Любому, кто не хотел убивать, потому что жалел этих людей, нужно было следить за своими словами, чтобы не выдать своих сомнений, иначе его могли обвинить в предательстве». «Мы знали, что они ни в чем не виноваты, но мы думали, что это из-за них у нас такая тяжелая жизнь. Мы больше не смотрели на них по отдельности, мы уже не узнавали в них тех, кем они были, даже друзей и соседей. Они стали угрозой». «Мы не считали их людьми. Я имею в виду, такими же людьми, как мы, с такими же мыслями и чувствами».

Преподаватель оторвался от толстого блокнота в черном матовом переплете и посмотрел на студентов.

– Давайте начнем наше занятие с предположений.

Он был довольно молод, высок, хорош собой, и даже ранние залысины ничуть не портили общего впечатления. Очевидно, все скрашивали глаза – добрые, смеющиеся и вместе с тем проницательные. Эти глаза пристально рассматривали притихших студентов.

– Кому принадлежат эти высказывания? Это несложно. Ну же, смелее!

И он посмотрел на девушку, сидевшую в первом ряду:

– Если не ошибаюсь, Мария? Попробуете ответить?

Чуть полноватая студентка неуверенно посмотрела на соседку, словно хотела получить от той мысленное подтверждение своего предположения, и проговорила:

– Нацистам, убивавшим евреев. Думаю, речь о Хрустальной ночи, когда немцы наслушались партийной пропаганды и били витрины своих соседей, избивали бывших еврейских знакомых.

Преподаватель перевел взгляд на соседку Марии, та кивнула, соглашаясь.

– Хорошо, – проговорил преподаватель, – двигаемся дальше. Еще пару цитат. Здесь также не сложно догадаться. – Он снова уткнулся в свой блокнот и начал читать: – «Они вывели нас из наших домов, толкали прикладами в спину в сторону канавы, там уже стояли около ста человек. Нас всех поставили на колени и сразу начали стрелять. Из нашей семьи остались в живых только я и мой младший ребенок – я закрыла его собой. Сверху на нас упали три трупа, и только благодаря им мы выжили: они скрыли нас». – Он перевернул страницу. – Другая женщина вспоминала: «Мы умоляли их не убивать нас, а они стреляли и стреляли. Они толкали нас, чтобы мы упали на колени, и начинали стрелять. Мама погибла, дети погибли. Я была ранена, при смерти, было очень холодно, я лежала вся в крови и дрожала. Я понимаю – это война, но почему такая жестокая? Просто пришли и всех убили…»

Он прекратил чтение и снова вопросительно посмотрел на аудиторию. На сей раз Мария не дожидалась вопроса, она убежденно заявила:

– Это воспоминания жертв нацистских расстрельных команд. Бабий Яр, Змиёвская балка, Понары, Девятый форт, Белосток… – уверенно перечисляла она.

Преподаватель окинул взглядом аудиторию, остальные студенты тоже кивали. Он одобрительно улыбнулся, никто не заметил легкой снисходительности, скользнувшей в его улыбке.

– Вы правы, все так. Эти высказывания вполне могли принадлежать и им. Но то, о чем говорили люди, которых я процитировал, произошло совсем не так давно. Первые цитаты я взял из интервью французского журналиста Жана Хатцфельда с руандийскими хуту, которые уничтожали своих соседей – тутси. Под каждым интервью Хатцфельд указал профессии своих респондентов: фермеры, учителя, ремонтники… В общем-то, все они – истовые христиане, которые начали с легкостью убивать тех, кого идеология назвала «новыми врагами», ответственными за все беды. Уверен, вы слышали об этой резне: Голливуд не прошел мимо. Всего-то четверть века назад в течение трех месяцев обыкновенными мотыгами и дубинами с гвоздями было убито более восьмисот тысяч тутси. Ранее эти два племени вместе возделывали земли, вместе пасли коров, вместе выпивали и гуляли на праздниках. А потом одни пошли и убили других – своих соседей, их детей, изнасиловали их женщин. Если придерживаться хронологической последовательности, то вначале насиловали, заставляя остальных тутси наблюдать. Насиловали ветками, разбитыми бутылками, ружьями, мотыгами, бананами, овощами, отрезали грудные железы и волосы. Заставляли мальчиков, которым не исполнилось еще и четырнадцати лет, насиловать матерей, а младших – держать матерей за руки и раздвигать им ноги. Заставляли их мужей, дедов и бабок наблюдать за этим падением вида человеческого.

Он на секунду умолк. В аудитории стояла гробовая тишина.

– А потом обливали истерзанных и обесчещенных женщин и их детей бензином и поджигали, – снова говорил он. – Тысячами, ежедневно, не имея ни газовых камер, ни большого запаса современного стрелкового оружия. Это творили не только мужчины хуту, но и их жены. Одна из таких женщин собственноручно превратила соседских детей-тутси в кровавое месиво. Тех детей, которые были дружны с ее детьми и приходили раньше к ним в гости. Другая женщина руководила акцией по уничтожению целой деревни, она приказала расстрелять или перерезать мужчин, а женщин и девочек изнасиловать, а после сжечь живьем. Одним из насильников был ее собственный сын, старательно исполнявший приказ под одобрительным взглядом матери. Эта женщина действовала даже жестче, чем мужчины хуту: она состояла в правительстве, что для слабого пола там редкость, и ей нужно было доказывать, что она ничуть не уступает мужчинам.

Он снова замолчал и оглядел аудиторию. Студенты продолжали молчать. Он улыбнулся и кивнул, как будто собственным мыслям, затем продолжил – тем же ровным, приятным голосом:

– Далее я зачитал вам цитаты жертв. И тут тоже мимо. Эти воспоминания не имеют никакого отношения к жертвам нацистов. События, о которых здесь вспоминают, произошли спустя двадцать три года после окончания Второй мировой. Речь о бойне среди мирного населения в деревенской общине Милай, которую устроили американские солдаты во время войны во Вьетнаме. Эти воспоминания принадлежат женщинам, сумевшим пережить ту резню. Безусловно, эпизод, о котором идет речь, был не единичным зверством, но достоянием общественности стал именно он. И потому американское правительство вынуждено было найти хоть одного козла отпущения и пустить его в расход. Таким козлом стал лейтенант Уильям Келли: он получил пожизненный срок, который позже заменили на двадцать лет тюрьмы, но и те чудесным образом сократились до трех с половиной лет… домашнего ареста. – После паузы лицо преподавателя снова раздвинула широкая красивая улыбка. – А потом Келли был освобожден условно-досрочно. Спустя сорок лет этот бывший лейтенант решил принести свои публичные извинения жертвам. И во время свой речи с горечью заметил, что всего лишь выполнял приказ.

Преподаватель опирался на широкий стол, стоявший на возвышении на кафедре. Еще раз окинув взглядом группу, он отстранился от стола и медленно двинулся к окну, продолжая говорить:

– Итак, то, в чем вы «узнали», – снова легкой усмешкой он выделил слово, – воспоминания нацистов и их жертв, случилось много позже – когда мир, уже осознавший ошибки прошлого, вступил в новую высокоинтеллектуальную фазу своего существования. Мы не будем вдаваться в политические моменты и разбирать, почему вдруг правительству стало выгодно объявить новыми врагами тутси и указать хуту на них. И тем более мы не будем лезть в мракобесие истинных причин войны во Вьетнаме, потому что граница между попыткой добраться до правды и клеветой на историю сегодня настолько размыта, что этой границы, по сути, больше нет. Теперь все может стать преступным – в зависимости от того, как это будет названо текущим политическим режимом в том или ином государстве. Нас интересуют исключительно психологические процессы. Какие? Те, что происходили в сознании людей, которые послушно пошли убивать себе подобных. Убивать с особой жестокостью, с остервенением, не испытывая никакой жалости, убивать тех, кто не причинял им непосредственной боли до этого. Какие психологические брожения приводят к такому результату? Ведь они возникают не внезапно, если не иметь в виду действительно психически нездоровых людей. Мы будем говорить про цельное общество, нормальное и достигшее определенных высот в своем развитии, будь то руандийское племя или американская нация.

Он обернулся в тот момент, когда Мария вновь неуверенно переглянулась с соседкой. Преподаватель понял, что она хотела что-то сказать, и выразительно посмотрел на нее. Девушка заговорила:

– Я слушала один подкаст, там рассказывали, как создается образ врага – ну там, раньше, когда были одни газеты, – через картинки в них. Печатали карикатуры каких-нибудь мерзких тварей типа клыкастых свиней, жирных тараканов или зубастых крыс, они… ну, сосут кровь и едят помои, в общем, делают всякое такое, что вызывает отвращение. Их еще наряжали в национальную одежку тех, кого надо было заклеймить врагом… или там… рисовали какие-то прям узнаваемые черты. Например, в нацистской Германии были крысы с пейсами. Народ… ну, немцы… смотрели на этих пейсатых крыс день за днем и потом начинали ассоциировать с ними реальных евреев.

– Постепенно психика сдавалась и уже не сопротивлялась, а принимала эту информацию за действительный факт. Отлично, Мария! – преподаватель довольно кивнул. – Безусловно, теперь это делается не так топорно, но схематично подобные процессы существуют до сих пор. Они не порывистые, как верно подметила Мария, они терпеливо взращиваются и подпитываются некоторое время от малого к большому. В малом мы сталкиваемся с этим ежедневно и можем даже не замечать этого. А между тем наше поведение, наше мышление постепенно формируются и условиями, в которые мы поставлены, и программами, которые нам задают: через телевидение, через газеты, радио, блоги, социальные сети. Мы все постепенно и бессознательно программируемся, но не потому, что глупы или тяготеем к подчинению, – преподаватель отрицательно покачал головой, – увы, это обыкновенная нейробиология с ее пресловутыми реакциями. И все это доказано экспериментальным путем. Я расскажу вам об одном любопытном исследовании. Видите ли, почему-то считается, что мужчины разбираются в математике лучше женщин, а азиаты лучше, чем жители Запада. Эти стереотипы и были использованы в исследовании. Собрали группу испытуемых, состоящую из американок азиатского происхождения. Их поделили и одной группе озвучили, что в математике лучше разбираются мужчины, умолчав про расу, а другой сказали, что в математике лучше разбираются азиаты, умолчав про гендерную предрасположенность. В итоге с математическими задачами лучше справились те женщины, которым сказали, что в математике лучше разбираются азиаты: осознание своей расы придало им уверенности. Те, которым сказали, что в математике лучше разбираются мужчины, поплыли в заданиях: в конце концов, они «всего лишь женщины». – Он приподнял руки и как-то по-подростковому «закавычил» пальцами слова. – И там и там были женщины азиатского происхождения, но они получили разные установки. Так вот, ежедневно все эти установки и программы под видом развлечений или новостной информации пропитывают наш мозг и впоследствии влияют на наши решения и поступки. Как правило, мы не замечаем прямой связи и мним себя совершенно независимыми в собственной голове, а значит, и в своих решениях. Как бы то ни было, от нерешенных математических задач еще никто не умирал. Но если мы повысим ставки в смысле важности программируемой информации?

И преподаватель с любопытством посмотрел на свою аудиторию.

– Кто такой граф Чиано, знаете? Министр иностранных дел Италии. И по совместительству зять Бенито Муссолини. В его дневниках вы можете увидеть потрясающий пример такого программирования – в фатальных масштабах. Пятого января тридцать девятого он сделал запись о предстоящем военном союзе с Германией. А уже через четыре дня Чиано дает указание соответствующим службам постепенно усиливать пропаганду против Франции – немецкого противника на тот момент. Цель нам теперь совершенно очевидна, собственно, граф Чиано ее и не скрывал – он пишет, что к тому моменту, когда итальянскому народу будет объявлено о союзе с Германией, среди итальянцев должны быть в достаточной степени возбуждены антифранцузские чувства. Это было необходимо, чтобы непопулярный союз с немцами был принят в народе хотя бы с некой долей благосклонности. Перед нами классический пример искусственного создания образа врага на нужды дня. И уже девятнадцатого января того же года мы видим запись, которая демонстрирует, что миссия завершена успешно, – преподаватель вновь раскрыл свой толстый блокнот. – «Итальянцы уже ненавидят Францию, но дуче имеет намерение в течение ближайших месяцев усилить эту ненависть до предела»[33].

Он поднял голову и заложил руку с блокнотом за спину.

– Итак, образ продан, народ ненавидит другой народ. После этого следует быстро переходить к следующему этапу этого процесса. Ненависть нужно трансформировать в страх, верно? Теперь в карикатурах не просто свиньи, но свиньи, растлевающие твоих детей, Мария. Не просто тараканы, но тараканы, отбирающие твой заработок, Виктор. Не просто крысы, но крысы, сосущие твою кровь, Агата. И вот тот, кто еще вчера был не способен ударить, сегодня забивает врага палкой до смерти. Коллективный разум, попавший под влияние пропагандистского психоза, способен на страшные вещи, и война – это малое, что он способен зачать на радость тем, кто управляет этим психозом. Под влиянием этого искусственно взращенного страха и ненависти даже самые воспитанные будут рушить то, что цивилизация строила веками, – все во имя уничтожения «врага».

В руках его неожиданно оказалась гладко полированная монета. Никто не заметил, откуда он ее вытащил. Ловко перекатывая ее между костяшками пальцев, преподаватель принялся расхаживать перед первым рядом.

– Убедить людей в том, что они одурачены, гораздо сложнее, чем действительно одурачить их. Ведь мы думаем, что никогда не станем легкой добычей лозунгов и хитрой тактики массового подчинения. Но если и нас подвергнуть соответствующей обработке, что одержит верх – наша подлинная сущность или сила этого влияния? Будем ли мы способны действовать осознанно, а значит, разумно, используя собственное критическое мышление?

На него выжидающе смотрели тридцать пар глаз.

– Вот вам данность: в Турции уничтожено почти полтора миллиона армян, в Европе – почти шесть миллионов евреев и поляков, в Китае режим Мао Цзэдуна убил тридцать миллионов, режим красных кхмеров в Камбодже – без малого три миллиона. Вьетнам, американская резня в Милай – шесть сотен мирных жителей, из них двести детей и младенцев. Тибет, китайская оккупация – около миллиона тибетцев. Сербская республика, резня в Сребренице – более восьми тысяч, дети в том числе. СССР, период Большого террора – расстреляно без малого семьсот тысяч. Это, как вы видите, лишь беглое описание одного века. Прошлого века. Цивилизованного – в общепринятом понимании. И только то, что стало достоянием общественности. В зависимости от веяний времени и действующего политического курса эти цифры регулярно пересматриваются в ту или другую сторону, поэтому я озвучил усредненные оценки. Но факт того, что это было, сложно отрицать. Так что, все, кто принимал участие в убийствах и насилии, были слабоумными идиотами, которые не способны мыслить критически?

Монета продолжала ловко перескакивать с пальца на палец. Студенты, сидящие на первом ряду, напряженно следили за ней и за мыслью преподавателя. И тут он вдруг вскинул руку, подбросив монетку, и подхватил ее в воздухе. Затем снова уставился на аудиторию прямым неудобным взглядом.

– Вряд ли. Это были всего лишь люди, которые не заметили влияния извне. Казалось бы, учитывая историю человеческую, весь наш бэкграунд последнего столетия, это не должно больше работать. Но это работает. Стабильно. В этом вся парадоксальность ситуации. Ну а если все будет сделано правильно, то те, кто не поддался этому влиянию или программированию, как вам удобнее, будут… – преподаватель отвернулся и опять посмотрел в окно с таким заинтересованным видом, будто увидел там что-то любопытное, – …будут молчать. – И он улыбнулся, но на сей раз его широкой улыбки никто не видел.

Один из студентов с третьего ряда демонстративно пожал плечами. Но преподаватель его не замечал. Тогда студент достаточно громко хмыкнул.

– Вы хотели что-то сказать?

Стремительно обернувшись, преподаватель остановил взгляд на высоком, чуть сутулящемся студенте с третьего ряда. Тот кивнул и увлеченно подался всем корпусом вперед:

– Вот вы сказали. Кхм. Я про молчащих. А если это банальное чувство самосохранения? Кхм. Промолчишь и сохранишь себе здоровье и жизнь, а сохранить жизнь хочет любой человек, это разве плохо? Некорректно приравнивать это к злодеянию. Кхм.

Преподаватель неожиданно просиял, улыбка раскроила его красивое лицо до самых ушей.

– А молчание, бездействие, пассивное наблюдение, назови как угодно, – точно самосохранение? Ничего не делая в ситуации, когда необходимо действовать, мы совершаем нечто опасное, а возможно, непоправимое. Но у большинства из нас видение мира ограничивается предметной картинкой. Мы не сознаем опасности, пока это опасное находится за нашим видением. И тогда случаются прекрасные в своем словесном выражении осознания: «Когда пришли за мной – заступиться за меня было уже некому», помните?[34] Так что же мы сохраняли? Вот в чем вопрос. Молчание называют злом бездействия, которое всегда приводит к злу в действии. Вот почему молчащие – такая же часть проблемной системы, как и остальные. Молчащие боятся того плохого, что может произойти с ними, требуют сочувствия к себе, но не готовы проявлять его к другим. Они не готовы пресекать то плохое, которое творят с другими. Но, как видите, это плохое с большей вероятностью произойдет и с ними – если не пытаться пресечь его еще на этапе страданий других. Это замкнутый круг, однако мало кто понимает целостность этой фигуры. А потому спотыкается не какая-то отдельная нация в каком-то отдельно взятом конфликте, но весь наш вид человеческий, Homo sapiens. Ведь геноцид, расстрелы, пытки, истязания по приказу, – резко перечислял он, – и не на страницах учебников истории, но происходящие сейчас, в это самое мгновение, в какой-нибудь отдаленной деревне, которой не повезло оказаться на территории, на которую ступили с оружием во имя очередного якобы блага, во имя мира, – это до сих пор наша действительность. Во вроде бы цивилизационном мире войны продолжаются и каждый день где-то гибнут люди, тысячами и десятками тысяч. Я хочу, чтобы вы поняли: когда опасно высказываются единицы – их можно объявить предателями и подвергнуть наказанию. Когда будут высказываться сотни тысяч – это уже мнение народа. Народ не может быть предателем себя. Равно как не может быть и весь наказан.

Преподаватель посмотрел на аудиторию, ловившую каждое его слово. На сей раз никто не выразил желания вставить свое замечание, все ожидали, когда он продолжит. Но он молчал, давая им вникнуть в сказанное. Наконец он заговорил:

– Проблема в том, что наш мозг все еще определяет активное действие как действительное преступление. В то время как бездействие для него не является грехом или чем-то, что требует жесткого порицания и наказания. Но суть в том, что и активное действие, и бездействие зачастую приводят к совершенно одинаковому итогу. И это рождает еще один парадокс: возможно, ты не виновен, но ты ответственен. И вот вам неудобная правда: за самые массовые и кровавые трагедии ответственны не исчадия ада с травмированной психикой и жаждой крови. Нет, виновные – это обыкновенные парни с соседнего двора, а порой и те, с кем мы делим квартиру или даже постель. Они в нашем окружении. Они близки нам настолько, что сегодня это еще «они», а завтра – уже «мы».

Он сделал паузу, снова пристально разглядывая аудиторию. Внимательно всматривался в лица, пытаясь понять, хотел ли кто-то высказаться или поспорить с ним, но студенты по-прежнему молчали. На лице его заиграла едва заметная полуулыбка.

* * *

Было еще темно. Прозвучал сигнал к подъему. Прожекторы на вышках продолжали светить во всю мощь. Заключенные торопливо выходили из бараков на построение. Сонные, неумытые, ежащиеся от предрассветной прохлады, они строились быстро и без лишних понуканий, которые все равно раздавались, когда охранник не зевал.

– Пошевеливайсь, ленивые твари…

Когда все построились, вдалеке уже забрезжил рассвет. В рассветной дымке все казались серыми, даже темно-зеленая форма охранников потеряла свою краску, став похожей на фронтовую черную форму эсэсовцев.

Из барака вынесли два трупа и бросили в конце шеренги. Блокфюрер посчитал всю шеренгу и… трупы.

– Они же мертвы, – я произнес это раньше, чем понял, что лучше было промолчать.

– Номер – он и есть номер, гауптштурмфюрер, живой или мертвый, – явно удивленный моим замечанием, пожал плечами блокфюрер. – Главное – количество тел, а лежат они или стоят, неважно. Должно сойтись то, что здесь, – он потряс карточку, которую держал в руках, – с тем, что там, – он кивнул на шеренгу. – Вместе с этими, – он подошел и пнул ногой тело, – все сходится. Значит, порядок.

Блокфюрер продолжил поверку. Больше я не вмешивался.

– Вижу, вы здесь недавно.

Я обернулся. Позади стоял врач эсэсовского гарнизона, которого я уже видел в офицерской столовой. На его форму был наброшен белый больничный халат.

– Габриэль Линдт, – представился он.

– Виланд фон Тилл.

Тот кивнул.

– Ваше имя мне уже известно. Видите ли, медицинские карточки офицерского состава проходят через мой стол, – улыбнулся он, – даже тех, кто к нам ненадолго. Это в целях вашей же безопасности: у нас тут такие болезни за пределы бараков выскакивают, о которых вы ранее и помыслить не могли.

– Тогда вы знаете обо мне больше, чем мне бы того хотелось, – заметил я.

– О, вам не о чем волноваться, поверьте, ваша карта, по сравнению с некоторыми, – описание жития праведника. Ничего такого, за что бы я мог получить хотя бы бутылку хорошего коньяка, если бы вздумал шантажировать вас.

Я не сумел сдержать улыбки.

– Угостить достойным коньяком я могу и без шантажа.

Габриэль Линдт улыбнулся в ответ, затем перевел взгляд на шеренгу лысых существ.

– Поначалу такое действительно может смутить, но потом привыкаешь.

– Меня не смущает, – поспешил заверить я. – Свою службу я начинал в Дахау, когда Аушвица еще даже в планах не было.

Доктор Линдт отвел взгляд от заключенных и с интересом посмотрел на меня.

– Выходит, вы могли застать самого Эйке?

– Так и есть.

– Что ж, вам повезло. Мне говорили о нем как об исключительном специалисте своего дела. Итак, – он переменил тему, – очередная инспекция от Поля, то-то комендант не в духе.

Я внимательно разглядывал доктора Линдта. Приятный голос, душевная улыбка, грамотная речь, опрятное холеное лицо, не красавец, но все в нем поразительно гармонично сочеталось: голос шел к лицу, лицо – к движениям, а движения эти были плавные и спокойные. Он располагал к себе с первой же минуты.

– Мой приезд инициирован не обергруппенфюрером Полем, но пока это все, что я могу сказать.

– Не желаете ли пройтись? – предложил он. – До завтрака еще достаточно времени.

Мы двинулись вдоль жилых бараков заключенных.

– Видите ли, Аушвиц, – заговорил доктор Линдт, – это безусловно концентрационный лагерь, как и сотни других, и если кому-то доводилось бывать вообще в лагерях, то суть Аушвица ему будет ясна еще до того, как он войдет в его ворота. Но в то же время это особый лагерь, непохожий ни на какой другой.

Мы обошли с разных сторон оставленные после работ накануне пустые тачки, и, когда сошлись, доктор продолжил:

– Лагерей много, но именно Аушвиц будет символом, вот увидите, именно его название станет нарицательным. Позже вы поймете, о чем я говорю.

Я кивнул, решив, что и теперь понимаю, что он имеет в виду.

– Я уже имел возможность познакомиться с одиннадцатым блоком.

– А, это, – он пожал плечами, давая понять, что речь совершенно не о том, – видите ли… А впрочем, – вдруг передумал он, – оставим это, не буду лишать вас возможности познавать сущность этого организма через личное восприятие.

– Продолжайте, мне интересны ваши мысли по поводу этого лагеря, – все же подначил я.

– Он станет нарицательным не только для них, – доктор Линдт остановился и долгим задумчивым взглядом посмотрел на колонны заключенных, которых уже гнали на работы, – но и для нас. – И он быстро перевел свой взгляд на меня. – Собственно, вот и все, что я хотел сказать.

Только сейчас я заметил, что взгляд у него на самом деле был тяжелый, пронизывающий, что поначалу скрашивалось улыбкой и приятным располагающим голосом.

– Для них? Вы имеете в виду побитый остаток, который, возможно, выживет? Должно ли нас волновать, как это будет восприниматься ими? – я вопросительно смотрел на него.

Лицо доктора озарилось очередной улыбкой.

– Это меня волнует меньше всего, – он согласно кивнул. – Но мои мысли мне важны, я вам как врач говорю, что от них все болезни. Ведь они и подтачивают наши нервы. Цепочка коротка, – вновь усмехнулся он.

– Что ж, в таком случае контролируйте их, доктор Линдт.

Я смотрел, как одна команда за другой торопливо утекают за ворота, подстегиваемые ветром и хлыстами капо.

– Забавно, гауптштурмфюрер фон Тилл, но это единственное, что не в нашей власти здесь. Мы повелеваем тут жизнями и смертями, но мысли не подчиняются нашим распоряжениям и приказам.

Доктор рассуждал занятно. Я снова посмотрел на него, ожидая продолжения.

– Как бы то ни было, я видел вашу реакцию на те трупы. Вы были удивлены и, пожалуй что, смущены. Да-да, не отрицайте этого, гауптштурмфюрер. Пока еще у вас восприятие лагерного новичка, невзирая на ваш опыт службы в Дахау. Я помню наши лагеря на старте – это не то, что сейчас, – доктор Линдт покачал головой, – совсем не то. Война внесла определенные коррективы.

Я вынужден был признать, что он прав. Пока я сидел в инспекции, занимаясь бумажной работой, все кардинально переменилось. Я понимал, почему во время осмотра Аушвица в основном молчал: мне приходилось вновь познавать то, чем стали наши лагеря теперь. Ранее в Дахау за каждого искалеченного на работах или застреленного при побеге или саботаже мы должны были закопаться в отчетах и объяснительных, теперь же… Теперь же я инспектировал помещения с людскими гирляндами и газовыми камерами. Я до сих пор не мог однозначно признаться даже себе самому, устраивало ли меня то, что я увидел.

– Сюда я приехал зеленым идиотом, – доктор Линдт усмехнулся, вспоминая начало своей службы. – Когда я попал на свою первую селекцию, я пережил невероятное потрясение. Я стоял на обычном перроне на самой обычной сельской станции, за линией дороги там росли прекрасные пышные каштаны. И я оторопело наблюдал, как мужчин отделяют от женщин, женщин с детьми – от бездетных, подростков, способных работать, – от совсем маленьких, стариков – от тех, кто еще мог бы потрудиться… Когда все закончилось, платформа напоминала рыночную площадь, на которой бросили кучи товара и… одного забытого ребенка. Может, его родственники рассчитывали спрятать его, а может, просто отбился от семьи в столпотворении, что было немудрено. Он сидел на корточках возле какого-то чемодана и испуганно поглядывал вокруг, как птенец, выпавший из гнезда, разве что не попискивал. На земле за платформой стояли несколько стариков-инвалидов, которые не способны были идти. Они задержались, поскольку места в грузовике, который ехал прямиком к крематорию, для них не нашлось. Когда последняя машина уехала, один из охранников подошел к этой группе и расстрелял их. Ребенок увидел это, заплакал и попытался убежать, но тот же охранник догнал его в два счета, схватил за ногу и несколько раз ударил о каменную платформу. Тогда я впервые увидел человеческий мозг вне пределов медицинской лаборатории, гауптштурмфюрер. В полнейшей прострации я отправился на уничтожение своей первой партии. Оттуда меня увели уже под руки. Всю ночь я пил и блевал, а утром написал прошение о переводе на фронт. Ему не дали ход, но дали мне время на привыкание. Мне понадобилось недели три. Три недели, чтобы избавиться от всякой чувствительности и от ненужных мыслей.

Габриэль Линдт снова улыбнулся.

Мне показалось, в его глазах проскочило легкое чувство вины или стыда, я не успел разобрать, что именно это было, – его взгляд уже снова был чист и не выражал ровным счетом ничего. Опустив голову, я уткнулся подбородком в воротник, раздумывая над сказанным. Он между тем продолжал ровно таким же спокойным тоном, каким делился бы видами на урожай:

– А потом вы, как и остальные, начинаете делать вид, что все в порядке, и следующие прибывшие благодаря этому привыкают еще быстрее.

Вновь что-то эмоциональное мелькнуло в его тоне, но оно было столь мимолетно, что я снова так и не смог понять, были ли то насмешка, удивление или сожаление. Судя по всему, Габриэль Линдт умел хорошо скрывать свое истинное отношение к тому, о чем говорил.

– Когда это становится трудовой рутиной с зарплатой и обеденным перерывом, вы перестаете замечать всю особенность происходящего. Сегодня, проходя по лагерю, я просто отвожу взгляд от того, что мне неприятно. Я не смотрю на их лица, не различаю наций, порой мне даже не интересно, откуда прибыл очередной транспорт. Я пойму это вечером во время попойки в офицерской столовой: если упьются коньяком, значит, сегодня привезли французских евреев, если узо – значит, греческих, если той лимонной дрянью – значит, итальянских.

– Но разве наши врачи не должны оказывать медицинскую помощь заключенным, отобранным для работ?

Этот вопрос меня интересовал в первую очередь, о чем я, разумеется, не желал распространяться, учитывая, что истинные цели моего приезда по-прежнему были известны лишь мне и в управлении. Доктор Линдт, очевидно, не заметил моего особого интереса. Он пожал плечами:

– Мой белый халат – насмешка для них. Когда я прихожу, эти больные смотрят на меня не с надеждой на лечение, а с надеждой на то, что я не причиню им еще большего вреда. Все просто: я не вижу в них людей, они не видят во мне врача.

– Мне показалось, или эта слепота по отношению к вашему белому халату расстраивает вас? – прямо спросил я.

Он задумчиво поцокал языком, глядя себе под ноги, будто раздумывал, как бы лучше и понятнее собрать свои мысли в предложения.

– Видите ли, я врач. Я давал клятву, согласно которой обязан исцелять людей, но тут вся моя деятельность направлена на противоположное. Отныне мой долг в «устранении жизни, недостойной жизни» – так меня наставляли перед переводом в лагерь. Забавно, что и это тоже было закреплено клятвой.

И он скользнул по мне многозначительным взглядом, впрочем, снова быстро вперил его в дорогу и продолжил неспешно говорить:

– Многие из нас ошибочно полагают, что уничтожение газом по сути своей является медицинской процедурой, что, конечно, чушь полная. Думаю, эти заблуждения коренятся в нашей программе «Т-4», которую отдали на откуп медикам. И то и другое является обыкновенным убийством, и я понятия не имею, зачем меня каждый раз направляют на платформу или в крематорий присутствовать при процедурах, которые сами по себе – исключительно солдатская прерогатива. Мой белый халат там лишний. Более того, он там постыден, как и эмблема Красного Креста на машинах, доставляющих в лагерь банки с «Циклоном Б». Как врач я обязан засвидетельствовать, что все прибывающие годны… к жизни, если позволите, – он опять не сумел сдержать улыбки, – но я этого не делаю, нарушая одну клятву во имя другой.

Габриэль развел руками.

– Предлагаю вам взглянуть на это с иной точки зрения: вы, в общем-то, занимаетесь прежним, только лечите не отдельно взятые тела, а все общество от разлагающей его болезненной опухоли – от евреев. Здоровое государство – наша конечная цель, не так ли?

– Именно, во имя нее я и делаю инъекции фенола в десятом блоке или участвую в селекциях на платформе. И с этой точки зрения мы вправе назвать Аушвиц не местом массового уничтожения, но местом великого оздоровления рейха. А я, перестав быть целителем человеческим, стал целителем нации.

Что-то тревожное в его тоне заставило меня сбавить шаг и внимательно посмотреть на своего собеседника, впрочем, он уже вновь овладел собой и выглядел совершенно невозмутимо.

– Вы часто говорите это себе? – вырвалось вдруг у меня.

Габриэль ничуть не удивился, лишь спокойно кивнул.

– Как и каждый прибывающий новичок-медик. В противном случае, боюсь, я не столь крепок ментально, чтобы просто сказать себе: «Парень, ты непосредственный участник массовых убийств, женщин и детей в том числе». Я знаком с общепринятыми человеческими нормами этики и морали, и я знаком с их противоположностью. И я живу согласно обеим концепциям одновременно. В другом мире я бы сам себе поставил диагноз – шизофреническое раздвоение. Однако мы в том мире, где такое мышление должно быть нормой, иначе такому миру попросту не состояться. Миру, где действие должно превалировать над мыслью. Но признаюсь вам, это чертово противоречие между долгом любого врача, давшего клятву «не навредить», и долгом гражданина рейха, давшего клятву фюреру, очень изматывает, поверьте. Приходится старательно лавировать, ибо какая из этих клятв будет оправдана историей, никто не знает.

Безусловно, я видел, что его слова идут вразрез с общепринятыми суждениями, но у меня не возникало ни малейшего желания спорить с доктором. Не потому, конечно, что меня подавляла его аргументация, дело было, пожалуй, в личности самого Габриэля Линдта, чья неспешная речь больше настраивала на размышления, нежели была вызовом к полемике.

– Признаюсь, один из разговоров с отцом поколебал и мое отношение к программе эвтаназии, – заговорил я после некоторого раздумья. – Речь идет о ветеранах войны, получивших свою инвалидность на поле боя. Я не считаю… как бы так выразиться, что они тоже заслуживают… Собственно, у общества было много вопросов по этому поводу. Думаю, поэтому программу и свернули.

Габриэль задумчиво посмотрел вдаль.

– Замените слово «уничтожить» на «обеспечить милосердную смерть» – и вы уже не убийца, но благодетель, взваливший на себя тяжкую, но необходимую миссию. Эти подмены понятий очень помогают, рекомендую. Они взрастят благодетелей целой нации, избавленных от вины.

Вдалеке раздались выстрелы. Мы остановились и посмотрели в ту сторону.

– По уставу, прежде чем стрелять, часовые обязаны крикнуть «стоять», – произнес я, вспоминая лагерные правила.

Доктор кивнул, силясь разглядеть, что там происходило. Окрика часового слышно не было: судя по всему, тот стрелял без предупреждения.

– Они никогда не кричат, – проговорил он. – Думаю, иногда они стреляют просто так, – он посмотрел на меня, – даже в тех, которые и не думают бежать.

– Судя по всему, увольнительные и премии за недопущение побега до сих пор полагаются, – предположил я.

Габриэль с громким смешком кивнул. Мы двинулись дальше.

– И что вы чувствуете?

– Что, простите? – он вопросительно посмотрел на меня.

Я подосадовал на себя, что сегодня слишком часто мой язык действовал вперед мысли.

– Вы говорили про попытку избавления от чувства вины, – я понимал, что буду глупо выглядеть, если замну вопрос, – успешно все это?

К счастью, Габриэля не удивил вопрос, он продолжал смотреть равнодушным взглядом на трубы крематория, дымившие вдали. Я вдруг понял, что, окажись в этом месте совершенно случайно, никогда бы не догадался об истинном назначении зданий с трубами. Ухоженные дорожки, укрытые на зиму цветочные клумбы, табличка «Бани» над входом – все это действительно легко могло ввести в заблуждение кого угодно, не только того, кто отчаянно хотел жить.

– Я подчиняюсь приказам, как и обычный солдат, который верен своему отечеству. Долг и работа, – совершенно ровно произнес Габриэль.

Он будто заранее выжал фразу от каких-либо эмоций и выдал мне что-то белесое, отпульсировавшее, без какого-либо нерва, общее и пресное.

Показался главный лагерь, окруженный двойным рядом колючей проволоки в два человеческих роста. Я знал, что здесь оба ряда находились под высоким напряжением. Прожекторы на караульных вышках все еще не гасили, и они продолжали разбавлять рассветную муть своими широкими лучами.

– Посмотрите вокруг, – сказал он, – это фактически целый город. Здесь свои радости и беды, интриги и сплетни, кинотеатр, театр, танцевальные вечера и спортивный клуб, черт подери. Да, на задворках этой нормальности кто-то умирает… многие умирают, толпы, если уж совсем начистоту. Но сейчас это обыденность, именно так, – доктор Линдт пожал плечами, – не больше. А потому, да, попытку избавления от вины стоит признать успешной. Если в первые дни крыша не едет, то после привыкнете. В целом паттерн у человека… паттерн, если не знаете, это привычка, типичная схема для действия… это формируется в течение примерно месяца. Неважно, какая схема.

– То, о чем вы говорите, я испытал на себе, едва прибыл в Дахау, – вдруг вспомнилось мне, – возможно, не в той мере, в которой довелось вам, но в первый же день мне пришлось участвовать в церемонии посвящения новичков. Она заключалась в избиении заключенных. Я помню свои мысли в тот момент, они были… – я попытался подобрать верное слово, – лишними, скажем так, не способствовавшими делу.

Габриэль Линдт кивнул.

– Все мы приезжаем, окрыленные некими идеалистическими воззрениями, вложенными в наши головы еще в отчем доме, но постепенно эти крылья тяжелеют и, как будто намокшие, тянут вниз. Они попросту становятся балластом, который надо сбросить, чтобы двигаться дальше.

– Что ж, я рад, доктор Линдт, что вам окончательно удалось избавиться от своего балласта, – я сделал ударение на последнем слове.

– Пожалуйста, просто Габриэль, – тут же поправил он. – Да, это так. Если кто-то решит, что моя голова полна мыслей о смысле жизни, ее величии и попранности, то, боюсь, я их разочарую. Вчера, сортируя очередную партию на платформе и отправляя одних направо, на работы, других налево, в газовые камеры, я думал, что взять на ужин: шницель или колбаски. Кругом хаос, прожекторы заливают платформу, на ней это стадо с перекошенными лицами смотрит на начальника конвоя, тот что-то докладывает нашим транспортникам. Собаки рвутся с цепей, крики, гомон, плач детей, стоны стариков и больных, а у меня в голове: «Шницель или колбаски?» С одной стороны, шницель был позавчера и за день до этого, надоел, но, с другой стороны, колбаски у нашего повара получаются не столь удачные. Направо. Налево. Налево. Направо. Шницель. Колбаски. Налево… А этот вроде ничего, крепкий, можно было направо, а впрочем, черт с ним… Так шницель или колбаски? Вот и все мои мысли в тот момент. Муки моего выбора.

Мне внезапно стало смешно. Я громко хохотнул и покачал головой. Габриэль развел руками:

– Все мы тут до ужаса заурядны и скучны. Все наши мысли крутятся вокруг еды, успеваемости отпрысков, настроения любовницы, головных болей жены, аренды жилья, выходных в пивной с друзьями, выгодных вложений и дивидендов. Все то же, что в голове у всякого человека в этом мире, – только на территории лагеря.

– Я вижу, вы успели тут поразмышлять о человеческой природе.

– Безусловно! Я же не могу не замечать, что все эти заключенные считают нас законченными извергами. Но мы-то себя таковыми не признаем. Мы уничтожаем во имя того, во что свято веруем, что считаем правильным. Готовы ли мы пожертвовать своими жизнями ради этого? Определенно… многие готовы…

Он сделал крошечную паузу, задумчиво вскинув глаза к серому небу, отчего мне сразу же подумалось, что доктор себя к таковым все же не причисляет.

– Для них убийство – это вовсе не какое-нибудь приятное дело, – продолжил он, – это неизбежное на пути к цели, это необходимо совершить. Именно так: вынужденная необходимость, безусловно неприятная, но не имеющая альтернатив. И те, кто вынужден оперировать этим неприятным инструментом, – злодеи ли эти люди?..

Доктор посмотрел на меня. Я ничего не ответил. Судя по всему, сам он считал, что ответ отрицательный.

– Я размышлял дальше, гауптштурмфюрер фон Тилл: так кого же я готов признать злодеем? И я понял, убить мать с ребенком не садизм, если есть четкий приказ, за которым стоит истинная цель. Садизм – это убить вначале ребенка и только после этого мать. Так вот те, кто строит очередность процесса таким образом, чтобы насладиться материнским исступлением, и есть злодеи в чистом виде. Именно такие персонажи рушат всеобщую убежденность в том, что немцы – высокоцивилизованный народ. И наш антисемитизм, прилежно взращенный на потребность времени, тут ни при чем. Антисемитизм – что ж, все народы, которые хоть так или иначе соприкоснулись с евреями, подвержены ему в той или иной степени. К этому стоит отнестись философски. Раз в две тысячи лет кому-то приходится проредить это стадо, почему бы на сей раз великую миссию исполнить не нам?

Я продолжал с интересом наблюдать за доктором. Теперь, уже даже не боясь заставить его почувствовать себя неловко, я прямо спросил:

– Считаете ли вы себя отчасти таковым?

– Садистом? – Как я и ожидал, вопрос ничуть не покоробил Габриэля. – Видите ли… даже уничтожая крыс у себя в подвале, я стараюсь избегать лишних мучений. Так что нет, не считаю. Любой нормальный человек – я сейчас не говорю о душевнобольных – обладает врожденной антипатией, отвращением к уничтожению себе подобного. Наша задача в сложившихся обстоятельствах сохранить это врожденное качество и не перейти черту, понимаете? А это сделать довольно легко. Иногда подобный переход совершают даже от скуки, чтобы вы знали. Охранники в лагерях часто заключают споры, знаете, из разряда уложить одним выстрелом сразу двоих, а то и троих, поставив их друг за другом. Это обычная скука, и к тому же банальная возможность. Им скучно, и они могут.

Он посмотрел на меня, пожимая плечами и всем своим видом давая понять, что легко понимает сложившиеся закономерности. Возможно, не принимает – тут я до сих пор не уяснил для себя, – но понимает, тут уж безусловно. Доктор тем временем продолжил:

– Недавно я столкнулся с одним из самых невероятных развлечений с точки зрения полной поломки психики. В одиннадцатом блоке ставят заключенного лицом к стенке, вскидывают автомат, звучит приказ «Огонь!», а сзади следует удар палкой вместо выстрела. Позже заключенный приходит в себя и ему говорят, что он уже в аду, где теперь все то же самое будет продолжаться бесконечно, так как он был нечестив. И хохочут. Заключенный сходит с ума, конечно же, и его приходится пристреливать уже по-настоящему. Я также знаю, что на Восточном фронте происходят совершенно не укладывающиеся в голове… – Габриэль попытался подобрать нейтральное слово, – инциденты. Охранники, которых перевели сюда с передовой, рассказывали о шестиконечных звездах, которые вырезали на лбу еврейских детей. О том, как по мальчикам пристреливали пулеметы. О девушках с отрезанными грудными железами, вспоротыми животами, отрубленными кистями и выколотыми глазами. О групповых изнасилованиях школьниц, о трупах женщин с пригвожденными к ним детьми, о разрывании детей пополам на глазах у еще живых матерей, знаете, за одну ножку держат, другую прижимают сапогом к земле и… впрочем, не будем углубляться в детали. Мне подробно описывали огромную груду обнаженных тел девочек-подростков – их еще живыми отделили от остальной массы пленных и отдали на потеху рядовому составу.

– Подобные… вещи происходят во время любого военного конфликта, – тихо, но твердо проговорил я. – Вы понятия не имеете, что творят русские с нашими военнопленными. Да и случись нашим женщинам попасть в их лапы, вы думаете, их ждала бы иная судьба?

Доктор Линдт и не думал спорить. Напротив, он закивал еще до того, как я умолк.

– Вы, безусловно, правы. Глупо и малодушно верить, что какая-то из воюющих сторон не опускается до насилия среди гражданских. Хоть наша пресса и пытается уверить, что немцам подобное бесчестье не свойственно, верить ей – увольте. Во-первых, благодаря своей службе я точно знаю, как обстоят дела на самом деле. Во-вторых, в силу выбранной профессии я слишком хорошо изучил человеческую породу. И я заранее смеюсь над тем, кто вздумает мне рассказывать о благородном немецком воине, который никогда не трогал пальцем беззащитных женщин и детей. Война рождает новую, врéменную, нацию «людей воюющих», которые воюют в данный момент, которые видят норму в насилии и убийстве не только тех, кто идет против них с оружием, но зачастую и мирного населения. Отвоевавшие клочок земли считают, что им достается не только сама земля, ее ресурсы и ценности, но и люди, которые живут на ней. Они становятся такой же трофейной собственностью, с которой можно поступать как угодно. Так что я легко могу представить зверства русских на отвоеванных территориях. Равно как и знаю наверняка… – Он многозначительно посмотрел на меня, – что не меньшие зверства творят и наши парни с русскими замарашками. Чести на войне не бывает, увы, среди какой бы воюющей нации мы ее ни искали. Все человеческие устои сминаются под этим мороком ужаса, который окутывает воюющих каждый день и каждый час. Все они там, на фронте, становятся просто нацией солдат, а не русскими, немцами, американцами, томми или французами, я это прекрасно понимаю. Как только война заканчивается, они снова расщепляются на свои нации со свойственными им принципами, укладами и воззрениями. Они возвращаются и снова начинают вести достойную жизнь. Те же самые люди, которые на войне могли насиловать и мародерствовать, считая, что в этом их право – они же отстояли его с риском для жизни, в благородной и честной битве оружия. Потом они возвращаются и с трепетом ласкают своих жен, обнимают своих детей, покупают им конфеты, учат их читать, идут в храмы и церкви в выходные; на Рождество и Пасху их жены пекут им кексы, а они вкушают тот святой хлеб, снова с именем Бога на устах, а то и крестом себя осеняя. Законы войны – вот они, поверьте, они неприглядные, но истинные, и они действуют всегда, в отличие от тех, о которых любят говорить на разных человеколюбивых конференциях. И чем меньше людей знает об этих реалиях, тем лучше. Ведь чем черт не шутит? Могут и отказаться тогда! А без этих согласных миллионов сложно организовать даже маленькую заваруху, не говоря уже о том, что заварили мы. Впрочем, думаю, еще пара десятков лет – и подобное не удастся провернуть даже самому сладкоречивому лидеру или агитатору. Развитие технологий, да! Когда телефоны и радио появятся в каждом доме, кто сможет ослепить их обыкновенными речами, если они будут знать правду о том, что есть война?

Мы обошли кучу щебня, отчего-то сваленного прямо на пути, и Габриэль продолжил рассуждать с задумчивой интонацией:

– Война вытаскивает такую правду о человеке, которую бы он сам предпочел никогда не знать. У себя дома, в привычном, безопасном и комфортном кругу, никто себя до конца не познавал. Война же доступно расскажет нам о нас самих – без иносказаний и снисхождения. Явит самую суть без прикрас. А это уже поломка для любого разума, справиться с ней мало кому под силу. Если угодно, это добровольное саморазрушение в массовом масштабе во имя высших целей. Высшие они, конечно, только в данный момент, позже они непременно переменятся, но сейчас они таковы, не так ли?

Я молчал, позволив себе считать, что вопрос был риторическим.

– Я сейчас говорю в целом о таком явлении, как война: любая, не только нынешняя. И меня, исключительно как врача, интересуют некоторые вопросы. Стóят ли какие-то территориальные или наследственные притязания целой больной нации? В мирное время мы судим и жестоко караем убийц, чтобы в военное время превратить в таких же убийц всех граждан, подлежащих мобилизации. Вчера – «не убий» на воскресной молитве, чтобы сегодня – «убей их всех без всякой пощады». Кто способен справиться с этим и не потерять все ориентиры? С этой точки зрения даже победитель выходит из этой ситуации проигравшим. А потому, откровенно говоря, я пока так до конца и не уразумел пользу взаимоистребления на фронте. Впрочем, не всегда доводится работать в условиях, понятных и удовлетворяющих нашему пониманию. С этим я давно смирился.

Все сказанное не вязалось с его же спокойными рассуждениями о необходимости следования приказам, которыми он делился еще несколько минут назад. Мне было любопытно, усматривал ли он сам противоречие во всем этом.

– Что ж, – медленно проговорил я вслух, – там, где мы с вами, к счастью, находимся, Габриэль, не всегда ясна причина, побуждающая к тому, что делают на фронте. Лагерь не столь страшное…

– Мертвечины вокруг нас не меньше, – перебил он. – Способы допросов, которые практикуются в одиннадцатом блоке, сделали бы честь и святой инквизиции. Впрочем, в ее времена они нас и откатывают, если судить об уровне человеческого сознания в моменты этих допросов. Мы по-прежнему глубоко верующий народ, изменился лишь предмет нашего верования и адресат нашей мольбы. Любая домохозяйка и теперь готова загнать иглы под ногти, поскольку верует, что это истинно необходимо. На том и стояла инквизиция, на том и пылала Французская революция. Мало что изменилось в природе человека. Внутри мы всё те же инквизиторы, поменяли лишь идею, за которую ратуем, да еще и оправдываем ее соображениями военного времени. И с этой точки зрения мы все теперь находимся в весьма опасном положении, ибо нам, как я уже сказал, дозволено.

– Да что именно?

– В том-то и дело, что всё, гауптштурмфюрер! Я никогда не подозревал, что способен ударить человека. По лицу. Ни за что. Вот так вот взять и просто ударить. Не укладывалось в голове. А потом я попал сюда и просто ударил, когда сказали, что можно. А потом – что это необходимо. И благодаря этому я был избавлен от чувства сожаления или вины. Это, оказывается, просто, тем более когда ответа не следует, когда ощущаешь свою полную власть… Или ее начинаешь ощущать как раз после этого, тут я до конца не разобрался, что первично: я ощущаю власть и потому бью их или я бью их, чтобы ощутить свою власть? Но в любом случае эти чувства – как опиум: раз испытал и хочется больше. Нам дозволено уничтожать, истязать, отбирать, решать, кому жить, кому умирать. И некоторые из нас в конце концов так же ломаются, как и те, на фронте, и преступают черту.

– Но в чем конкретно заключается преступление этой черты? – нехотя спросил я, теперь жалея, что мы завели подобную тему, поскольку уже не мог отличить, где мы переходим грань дозволенного и в наших рассуждениях. – Какой момент вы назовете решающим? Иначе все это так размыто и туманно.

– «Я уничтожу его просто потому, что могу» – вот и все. Когда дело уже не в идеологии, не в приказе, не в святой вере в чистоту расы, но когда он убивает просто потому, что может. И это я считаю чистой природой зла. Тех, кто непоправимо поражен патологией зла – позволите мне это слово? Оно вас не смущает? – продолжал он. – Как я уже сказал, их единицы. Пока. Взять хотя бы Молля[35], вы еще с ним не пересекались? Нет? Ну и прекрасно. Отъявленный садист, ему важно не просто уничтожить, но сделать это с причинением как можно большей боли. Время от времени он бросает живых детей в огонь. Однажды я был свидетелем, как он лично расстреливал заключенных на краю ямы, в которой их предстояло сжечь. И заставил смотреть на это девушку из этой же группы, приказав ей раздеться и во время этого петь. После я проверил списки – в той группе была вся ее семья. Или охранник, имя уже не помню. Я наблюдал за ним во время загрузки газовой камеры. Он подходил к молодым красивым женщинам и засовывал им пальцы во влагалище, объясняя это проверкой на наличие спрятанных драгоценностей. Было понятно, что ценности интересовали его в последнюю очередь. Его основной интерес выпирал из штанов, и он даже не пытался это скрыть. Некоторых особенно понравившихся он ощупывал с особым остервенением, запихивая в них чуть ли не всю ладонь, пока женщина изнывала от боли и стыда на глазах у толпы. Однажды он не заметил, что я все еще стою у него за спиной, и, как только за заключенными закрылась дверь, поднял руку и начал ее обнюхивать, а другую запихнул себе в штаны. В то время, когда за толстой дверью умирали те, кого он только что якобы обыскивал, он занимался яростным самоудовлетворением. Или вот еще совсем недавно коллега рассказал об одном омерзительном случае в Эльрихе, это филиал Доры-Миттельбау. Там местный комендант Отто Бринкман приказал одному из заключенных, который просил есть, отрезать у мужского трупа тестикулы, посыпать их солью и перцем и съесть. Какую характеристику вы можете дать этому поступку?

Он спрашивал меня, словно лектор ученика, который должен был высказаться о каком-то природном явлении или физическом законе. Я же в этот момент усиленно боролся с тошнотой, подкатившей к горлу, радуясь, что на рассвете не сумел впихнуть в себя ничего, кроме чашки кофе. Габриэль усмехнулся.

– Можете не отвечать. Я вижу, что вы думаете о поступке Бринкмана, вас тошнит от него. Это нормальная реакция. Таких Бринкманов и Моллей меньшинство, но именно они будут олицетворять всех нас в случае нашего поражения. Увы, так бывает всегда: нормальных в общепринятом понимании людей большинство, истинных уродов мало, но в восприятии всего остального мира именно эти уроды становятся определяющим элементом характеристики всей нации. В то время как эта нация – и в этом не парадокс, но как раз показатель нормальности, – в общем-то, и сама бы рада откреститься от них. Подобные уроды – настоящий подарок для вражеской пропаганды.

– Вы сказали, их пока единицы, – проговорил я.

– Вопрос в том, сколько будет длиться вся эта ситуация. Я вам могу привести еще один пример, который ярко свидетельствует, что ни к чему хорошему она не приведет, если затянется. Я слышал о некоем коменданте одного из украинских лагерей. Он развлекал свою дражайшую супругу стрельбой по заключенным, которые в это время работали. Жена вместе с дочкой наблюдали за папой с балкона и хлопали в ладоши, восхищенные его меткостью. Однажды супруга попросила у мужа оружие, чтобы попробовать самой. Речь шла уже не о наказании, а о забаве чистой воды. Думаю, недалек тот день, когда их дочь сделает то же самое. Девочка, безусловно, будет дрянью. Но ее ли в том вина? Она растет в месте, где это становится нормой, и она не будет даже хотеть понимать, что совершает что-то противоречащее ее природе. Я повторяюсь, гауптштурмфюрер, большинство из нас совершенно нормальны и заурядны, чего не скажешь о мире, в котором мы живем сейчас. В этом и состоит противоречие. Не мы стали исчадиями ада, но критерии нормальности стали иными. Вот к чему в конечном счете можем прийти мы все, – добавил он, – у каждого на столе окажется пресс-папье.

– Какое еще…

– У главного врача в Маутхаузене на столе стоит прекрасное пресс-папье в виде двух черепов. Позже коллега похвастал, что черепа настоящие. Двое юношей из партии голландских евреев привлекли его внимание своими замечательными красивыми и ровными зубами. Теперь эти зубы красуются на его рабочем месте.

– Доктор Лин… Габриэль, то есть вы согласитесь с мыслью, что пристрелить еврея способен каждый из нас? И даже тот, кто ранее не держал в руках оружия, скажем школьный учитель? Если, например, от этого будет зависеть его дальнейшее счастье.

Габриэль заинтересованно посмотрел на меня. Вскинув руку и склонив голову набок, он начал потряхивать указательным пальцем прямо у виска, будто пытался ухватить интересную мысль, давно тревожащую его, но лишь сейчас быстрым всполохом мелькнувшую во всей полноте от какого-то случайного слова.

– Достаточно и менее важного повода, нежели личное счастье. К примеру, отстаивание собственной точки зрения в горячем споре. Но вы замечательно уловили суть. С вашего позволения, я уберу из нее слова «еврей» и «пристрелить», заменив на «любого человека» и «уничтожить любым способом сообразно возможности текущего момента». И мы выведем прекраснейшее правило: всякий способен на убийство, нужна лишь подходящая ситуация, которая вызовет эту необходимость.

И он щелкнул пальцами, давая понять, что он все-таки ухватил нужное, давно бередившее голову. Он продолжил мысль:

– А в зависимости от того, как долго индивид будет находиться в этой ситуации, а также сколь много других людей будут вовлечены в то же самое, и будет складываться степень личного беспокойства по этому поводу. Нам надо окончательно уяснить, что и тот, кто творит зло, и праведник – самые заурядные люди и один и тот же может попасть в обе категории сразу: все зависит от распорядка его дня. Только и всего.

– Именно эту мысль я когда-то пытался донести своему отцу! – выпалил я эмоционально.

Внутри возникло чувство легкого довольства, но и сожаления оттого, что отец не мог слышать эти слова лично.

– Успешно? – с интересом поинтересовался Габриэль.

Я покачал головой.

– Увы, нет.

Он кивнул, будто и не ждал другого ответа.

– Все просто. Ваш отец не был здесь. А между тем многие из тех, кто здесь служит, люди действительно не глупые. Я встречал немало интересных собеседников, в которых увидел отменное воспитание и прекрасное образование. И, не зная, чем они занимаются по долгу службы, ваш отец счел бы их достойнейшими людьми, с удовольствием коротал бы с ними вечера за партией-другой в бильярд или в карты.

Я снова задумался:

– Но ведь по вашей теории выходит, что человек – всегда лишь жертва обстоятельств, поскольку везде находится под их влиянием.

– Боже упаси! Все это лишь объясняет поведение, но не оправдывает его. Степень вины умалять глупо, да и безрассудно. Видите ли, человек наделен весьма полезным и, безусловно, опасным качеством – свободой воли. Что последует за его выбором – это уже другой вопрос, но выбирать он волен.

Я замедлил шаг и окинул задумчивым взглядом суетное и серое лагерное пространство.

– То есть вы отказываете человеку в силе его воли?

– Скажем так, – подумав, ответил доктор, – я отказываю в этом человеку, ставшему частью массы. Но те, кого называют «не от мира сего», всегда найдутся. Я уверен, что среди нас есть те, кто явно или тайно потворствует уничтожению нынешней системы. Сегодня мы назовем их предателями, завтра другие, возможно, нарекут их героями. И снова все будет зависеть от обстоятельств, как видите, – проиграем мы или победим.

Доктор рассуждал занятно, но вместе с тем и опасно. Однако было в нем что-то такое, что лишало желания упрекать его и тем более грозить последствиями.

– И не думайте, – весело продолжил доктор, – что все это касается исключительно формирования душ человеческих. Сила обстоятельств проявляется в каждой мелочи, в каждой глупости, сопровождающей нас по жизни. Взять хотя бы… – Он огляделся, и взгляд его уперся в дымящиеся трубы крематория, видимые с каждой точки нашего пути. – Вот, извольте, с учетом прироста человечества когда-нибудь то, что мы сейчас делаем с их телами, я имею в виду суперфосфат для земельных удобрений, станет нормой. Возможно, еще пару десятилетий то, что мы перерабатываем кости сожженных трупов в удобрения, будет вызывать стылый ужас в обывателях. Но, поверьте, не пройдет и века, как они сами же запустят в дело переработку останков человека в какой-нибудь компост для садов или парков. Почему бы и нет? Вы знали, что разлагающееся тело человека – идеальное удобрение для роста всякого растения? Вы обращали внимание, как бодро растет поросль над могилами? И это будет более экологично, чем многокилометровые кладбищенские захоронения с тоннами поминального пластмассового мусора. Видите, снова обстоятельства: род человеческий множится, а земельные пространства – нет. Поэтому то, что когда-то считалось святотатством, придется признать необходимостью и даже, возможно, обязанностью.

Пример меня несколько позабавил, но я думал о предыдущих словах доктора:

– Все эти категории «зло», «добро» слишком сложны, чтобы рассуждать о них вот так…

– Ничуть, – тут же перебил меня Габриэль, покачав головой, – нет ничего проще, чем дать определение злу.

– Что ж, попробуйте.

– Пожалуйста. Вы знаете, что такое добро?

– Но ведь речь не о…

– И все же ответьте.

– Поступать хорошо?

– Безусловно. Так вот зло – знать, как это – хорошо, но делать наоборот. Или вот вам совсем уж явный ориентир: вы что-то примерили на себя и поняли, что не хотите, чтобы с вами это происходило. Неприятие и отвращение к подобным вещам, когда они происходят с вами, и есть самый верный индикатор, что это будет дурно и для других.

Некоторое время мы шли молча, раздумывая каждый о своем.

Я думал о том, что мне бы не хотелось, чтобы меня убивали, увечили, унижали, грабили.

13 сентября 202… Лекция № 2

Студенты в ожидании начала новой лекции уставились на фигуру, застывшую в солнечном свете на фоне огромного окна. В руках у преподавателя была неизменная монета. Наконец, оторвавшись от ее созерцания, он обернулся.

– Вы, верно, слышали о скандале в иракской тюрьме Абу-Грейб, где американские военные издевались над заключенными? Вскоре после него благодаря усилиям различных правозащитных организаций стало известно, что Абу-Грейб была лишь каплей в море. Истязания и пытки имели место повсеместно: лагеря Кроппер и Бакка, иракские тюрьмы в Мосуле, Самарре, Багдаде и Тикрите, оперативные базы в Афганистане. Доклад с подробным описанием пыток занял сотни тысяч страниц. Еще раз: сто тысяч страниц с описанием пыток. В двадцать первом веке. Святая инквизиция завистливо облизывается. Вот, например, легендарные «морские котики», которых вы наверняка видели в боевиках, в реальности обливали задержанных ледяной водой и запихивали в холодные металлические контейнеры во время допросов. Служебных овчарок натравливали на заключенных, приводя тех в ужас до такой степени, что они мочились в свои комбинезоны. Во время допросов заключенных раздевали догола, избивали, плескали в лицо химикаты, сворачивали в невообразимые позы, выворачивали конечности из суставов. Один из военных следователей в Ираке, который был непосредственным участником этого, позже пытался оправдаться, но, что самое поразительное, он пытался и объяснить. «Там это было нормой, – он говорил. – Ваша семья, ваши друзья – их там нет, они не видят, что там происходит. А там в этом участвуют все». И тут возникает закономерный вопрос, – преподаватель вскинул голову, – наш мозг двигает цивилизацию вперед или цивилизация заставляет развиваться наш мозг? Своеобразная дилемма курицы и яйца, в которой тонкая взаимосвязь обоих понятий весьма опасна при любом раскладе. Ведь что бы ни было двигателем в этой паре, когда сломается одно, это неизменно приведет к краху другое. Так что же там сломалось первично?

Интерес в глазах преподавателя был неподдельный, он не пытался подначить аудиторию, но его самого интересовала проблема, которую он нащупал.

– Сломанный разум военных следователей создавал тюремный мир ужаса и боли? Или ломался их разум, погруженный в тот мир? Но, прежде чем вы ответите, я хочу обратить ваше внимание вот на что. Туда отправлялись отнюдь не психи, а люди, которые прошли тщательное психологическое тестирование. Отсеивали всех с какими-либо психопатологиями и садистскими наклонностями. Проще говоря, с точки зрения современного общества они были совершенно нормальными и здоровыми. Когда тот парень, которого я вам сейчас процитировал, вернулся домой, наваждение спало. Из родного дома он уезжал восторженным и полным патриотических чувств, решительно настроенным бороться в страшной войне против терроризма, как его уверили. А вернулся он раздавленным, разбитым и униженным, с осознанием тотальной ошибочности всего происходящего – и своих действий, в частности.

Он посмотрел на Агату, сидевшую в первом ряду, будто бы с интересом, но на самом деле даже не видел ее, будучи целиком захваченным своими мыслями.

– Я думаю, в этой ситуации, – на всякий случай предположила Агата, – его разум был поврежден той атмосферой, в которой он оказался.

Преподаватель отвел взгляд от смущенного лица Агаты и уже осознанно посмотрел на остальную аудиторию.

– Возможно, – кивнул он. – Но если добраться до первочеловека конкретно в той ситуации, например до первого охранника, ударившего первого арестанта в той тюрьме?

– Он делал это во благо своей страны, – вмешалась Мария, набравшись смелости перебить преподавателя. – Ну… – она тут же стушевалась от внимания всей аудитории, – я имею в виду, его заверили, что все это необходимо для общей безопасности, ведь так?

– Прекрасно, – довольный очередным витком мысли студентов, кивнул преподаватель, – у нас еще одна великолепная загадка: зло во благо! В чем кроется это благо, вы узнаете из любой предвыборной кампании. Но давайте обратим внимание на парадокс, который демонстрирует всю абсурдность и нелепость этой схемы: зло во благо. Просто еще раз повторите эти слова про себя.

Он неторопливо подошел к первому ряду и вновь остановился взглядом на Агате. Девушка и не думала отводить взгляд. Она вдруг уверенно произнесла:

– Да убивать таких надо. Наказывать за издевательства. Мне глубоко плевать, верили они там в свое благо, не верили… А если верили, то идиоты, стадо баранов, а за глупость надо наказывать, я считаю.

Ей ответил мужской голос, но не преподавателя:

– Только ты имей в виду, что любой человек на их месте будет делать то же самое. И ты сама тоже. За исключением нескольких блаженных. Человек воюющий – такая у него натура.

Все обернулись и посмотрели на парня, сидевшего на последнем ряду.

– Блестяще, – с нескрываемым восторгом выдохнул преподаватель. – «Человек воюющий», – повторил он, будто пытался распробовать на языке новое понятие, – куда точнее того, чем оперируем мы, – «человек разумный». Вы наверняка знаете, что это своего рода талант, – продолжил говорить он, – подать зло так, чтобы массы ничего не имели против, а, наоборот, даже радовались ему. Талант представить массовое уничтожение как вынужденную потребность военного времени. Или обыкновенную резню мирного населения как стратегию защиты. Или подать принуждение к чему-либо даже в мирное время не как ограничение человеческих прав и свобод, а как важную меру безопасности. И теперь вы понимаете, какую силу имеет увещевание с подменой понятий, когда оно способно заставить людей видеть благо в откровенном зле. И тогда искусственное взращивание страха ведет к бездействию там, где необходимо противодействие.

Он просиял, вдруг поняв, сколь изумительно закольцевал вывод, к которому пришел, с вопросом о молчащих, который они разбирали на предыдущем занятии.

Студенты переглянулись.

– Но что насчет исполнения приказов? – снова проговорила Мария. – Ну, помните, вы сами рассказывали, что этот… сейчас… а, Келли, кажется. В общем, который во Вьетнаме в деревне убивал жителей, а потом, через сорок лет, решил извиниться, что он следовал приказу просто, вот и все, как он сказал.

Студенты заинтересованно смотрели на преподавателя, но ответить он не успел. Вмешался высокий парень с третьего ряда, торопливо поводя сутулыми плечами:

– Ну, он тоже, я думаю, хотел хорошего для своей страны.

– А если не хотел, но все равно делал, просто потому что приказ? – не унималась Мария.

– В случае Келли, скорее всего, в тот момент он действительно считал, что действует на благо родины, – заговорил преподаватель, – но я понимаю, о чем вы спрашиваете, Мария. Момент слепого повиновения приказам – это весьма любопытная кочка, о которую споткнулись многие, поскольку видели и до сих пор видят в ней оправдание.

И он окинул взглядом уже всю аудиторию.

– Не вы первые задаетесь вопросом, который на первый взгляд достаточно прост: почему?

– Присяга. Это армия! Нравится не нравится, выполняй!

– Ответственность должна лежать на тех, кто отдал ему этот приказ, но, как всегда, в расход пошли мелкие сошки!

Преподаватель внимательно слушал студентов.

– Все так, – согласно кивнул он, – но почему тогда сам Келли, извиняясь спустя десятилетия, сказал, что следовать подобным приказам было глупо? Что он понял за эти сорок лет?

Преподаватель задумчиво посмотрел на Марию, которая желала докопаться до истины, но сейчас молчала. Он знал, что отвечать на свой вопрос придется ему же. Сузив глаза, он выстраивал в голове цепочку, которая должна была привести его к нужному умозаключению, но на сей раз она была действительно сложной. Мнение на этот чертовски неудобный вопрос у него сложилось давно и бесповоротно, но еще никто его не спрашивал об этом вот так, в лоб. В этом году ему повезло с группой.

– Хорошо, перенесемся еще раньше во времени – на допрос печально известного Йозефа Крамера[36], – наконец проговорил он, – последнего коменданта нацистского концентрационного лагеря Берген-Бельзен. За свою жестокость он получил у узников прозвище Бельзенский Зверь и был приговорен английским судом в Люнебурге к смертной казни. На допросе Крамеру задали вопрос: что он чувствовал, когда лично уничтожил восемьдесят узников, предназначенных для университетской анатомической коллекции? Крамер ответил: «У меня не было никаких чувств при выполнении этих акций, так как я получил приказ… Именно так, между прочим, я был обучен действовать». Вы даже представить себе не можете, сколь уникальный этот ответ. И его уникальность кроется в его универсальности!

Впервые голос преподавателя повысился, но он быстро унял собственное возбуждение:

– Вы можете задать этот вопрос военному, полицейскому или члену любого карательного отряда в совершенно любой исторический период, да хоть тем же полицейским, которые разгоняли протесты хиппи в конце шестидесятых. Хиппи выходили за права человека, против расизма, против участия США во вьетнамской войне и имели еще кучу «против». Так что он чувствует, когда, например, бьет дубинкой людей во время каких-нибудь протестных демонстраций? «У меня не было никаких чувств при выполнении этих акций, так как я получил приказ… Именно так, между прочим, я был обучен действовать». Подходит, не правда ли? Но делает ли это их нацистами? Нет. Нацисты тоже не были какой-то особо выведенной породой. И те и другие – люди, поддавшиеся искушению переложить личную ответственность на приказ. Но спустя сорок лет после той вьетнамской резни помогло ли это Уильяму Келли примириться с самим собой и каждый вечер умиротворенно отходить ко сну? Или ощущение правды все же начинало пробиваться, отравляя последние годы его существования и перечеркивая смысл всех предыдущих лет его жизни?

Мария не отвечала, но продолжала так же прямо смотреть на преподавателя. Впрочем, он и не ждал ответа, как это бывало часто. Своими же вопросами он будто уже подводил черту под рассуждениями. Словно делал ими вывод.

– Видите ли, во всех этих ситуациях нет хороших. Точнее, там чертовски сложно оставаться хорошим, – продолжал он, – как бы мы ни хотели верить в обратное. Вне зависимости от времени, места действия и степени цивилизованности человека, которого отправили с оружием в руках против других, морок ненависти делает из него обезьяну – короля вседозволенности: кто-то будет грабить, кто-то мародерствовать, кто-то насиловать, а кто-то – молча наблюдать и ничего не делать. Вторжение Ирака в Кувейт было представлено пропагандой Ирака как оказание помощи народу соседского эмирата в борьбе с жестоким режимом. В ходе этого вторжения иракские солдаты, совершенно не стесняясь иностранной прессы, обчищали кувейтские магазины и лавки, забивая до отказа баулы, которые утаскивали с автоматом наперевес. Во время вторжения США в Панаму сами Соединенные Штаты вынуждены были возбудить больше двадцати уголовных дел над своими военнослужащими, которые убивали безоружных и расстреливали военнопленных, грабили задержанных и крали ювелирные изделия в местных магазинах. Это было начало девяностых, излет нашего высокоинтеллектуального и цивилизованного века. Военные преступления происходят всегда. Даже когда вы уверены в обратном. И всегда их пытаются скрыть. Всегда. Порой сил и ресурсов на это сокрытие тратится больше, нежели на само преступление.

И преподаватель вновь посмотрел на Марию.

* * *

Окончательно рассвело, и прожекторы наконец-то выключили. Несколько команд работали в поле неподалеку от главных ворот, остальных капо продолжали гнать по дороге. Глядя на них, Габриэль снова заговорил:

– Изначально я думал, что привыкание ко всему происходящему происходит исключительно с нами, но со временем понял, что ошибался. Удивительная адаптация происходит со всеми. Каждый день я вижу крестьянина на поле, которое граничит с территорией лагеря. Он опускает голову и усердно работает на своей земле. Но я знаю, что он все видит и слышит. Поначалу он был скован и напуган, это было заметно по его движениям, но потом он привык, и все, что его волнует сегодня, – это действительно земля и урожай, который он получит с нее. Привык. Как и мы все. Как и они, в общем-то.

– И они? – рассеянно проговорил я, будучи полностью погружен в собственные мысли, роившиеся в голове после недавних рассуждений доктора о категориях добра и зла.

– Номера, – Габриэль кивнул на колонны заключенных.

Мы остановились и стали рассматривать страшно исхудавших, грязных, безволосых существ, работавших неподалеку от ворот. Путаясь в своих серых обвисших халатах, подвязанных у кого на веревку, у кого на проволоку, они торопливо и покорно реагировали на всякий окрик своих капо.

– Лагерь – это уникальное устройство для перемещения во времени, – задумчиво проговорил доктор. – Мы имеем редкую возможность наблюдать, как выглядели наши предки во времена, пожалуй что, даже первобытные, проследить за обратным процессом эволюции, попросту говоря, дичанием. Мы можем наблюдать его в рамках одного стада – барака, а можем следить за всей популяцией – лагерем.

– Так уж и первобытные? – с сомнением проговорил я. – Обычные опустившиеся маргиналы.

Но Габриэль несогласно покачал головой.

– Чистейшие повадки мира животного. Закройте массу в бараке, лишите самых элементарных благ, возможности удовлетворить самые простые человеческие нужды, но самое главное, лишите этих людей хоть какого-либо намека на закон государственный и всякой возможности жить по законам внутренним – этики и морали, – и не пройдет и месяца, да что там месяца – недели, и стадо начнет жить, ведомое исключительно примитивными инстинктами и двигаясь на запах еды. Самосохранение и пропитание станут их единственными ориентирами.

– Вы говорите, наши предки, – нахмурился я от внезапно настигшей меня мысли. – По вашему мнению, это утверждение применимо к человеку любой расы? Вы хотите сказать, что если снять с нас форму и поместить в бараки, то мы одичаем так же, как эти евреи, цыгане, поляки, русские и прочая восточная накипь?

Габриэль не изменился в лице, возможно, легкая полуулыбка, игравшая на его гладковыбритом лице, стала чуть шире. Он продолжал смотреть на работавших заключенных:

– Как преданный гражданин рейха, я бы даже не осмелился произнести подобное вслух, но как врач, человек науки истинной, я позволю себе определенные мысли на сей счет. Безусловно, если позволите и вы?

И он пристально посмотрел на меня. Я вынужден был признать, что умозаключения этого доктора были мне интересны, а потому кивнул.

– Недавно из ведомства рейхсфюрера нам прислали брошюры для охранного состава. Возможно, вы натыкались на них в штабе – забавное творение специалистов Бергера[37]. Называется «Недочеловеки». Она доходчиво разъясняет нашим охранникам, почему им нужно быть настороже с евреями и русскими и почему их нельзя считать за людей. И уверяет, что тому даже есть физиологическое обоснование, которому, правда, не уделили ни одного предложения. Итак, «недочеловек» выглядит как мы с вами, гауптштурмфюрер: у него есть руки, ноги, глаза, нос, рот, уши, нечто вроде мозга – и в этом его опасность. Якобы внешне совершенно не отличимый от человека, внутри он качественно, умственно и морально не дотягивает даже до самого дикого животного. Все, что есть внутри у этих вырожденцев, – стремление разрушать, уничтожать, удовлетворять свою похоть и питать свою ярость, у них нет никаких задатков к образованию, культуре, искусству. Написано складно и просто. Равно как и необходимо. Если вы хотите поскорее привыкнуть к этому месту и перестать испытывать дискомфорт от происходящего здесь, гауптштурмфюрер, то рекомендую прочитать эту книженцию несколько раз и свято уверовать в каждое слово, отпечатанное на ее дешевой бумаге, потому как уничтожать то, что лишено всяких человеческих качеств, безусловно, легче, чем человека. Начните… – Габриэль еще раз скользнул взглядом по рабочей команде, – да хоть с одежды! Да, пожалуй, главный внешний атрибут нашего общества, – кивнул он сам своему размышлению, – отберите ее – и вот они уже чувствуют себя уязвимыми, потерянными и, главное, дичающими. Они сбиваются в стадо, словно отара овец перед единственным волком. Они делают это, чтобы прикрыть наготу друг другом, но животная паника и расчеловечивание наступают еще быстрее. В этот момент рушится последняя преграда, препятствующая такому обращению с себе подобными, ибо они уже не подобны нам. Они голы, как зверье, они ведут себя, как зверье. И тогда мы называем их грязным видом, отличным от Homo sapiens. Всё, мы сделали первый шаг к тому, чтобы процессы гуманизации не тормозили основное действо. Пресловутое «поступай с другим так, как хочешь»…

Габриэль сделал паузу, и я закончил за него:

– …чтобы поступали с тобой.

– Нет. Как хочешь. Точка. Мы создали новый божественный постулат для нашей расы. Он очень перекликается с преступлением черты, о котором мы с вами говорили. Следовать этому постулату в новой реальности легко. Все полетит к черту, едва тот, кто должен спустить курок, увидит человека в том, кто стоит у стенки. Вновь. И с этой точки зрения наша пропаганда, подкидывающая творения типа «Недочеловеков», максимально упростила нашим людям работу. Но, – Габриэль повернулся ко мне и поднял указательный палец, – то, что идеально годится для пропаганды, никак не годится для научных институтов, иначе это путь к полной дискредитации ученого сообщества. Неужели вы думаете, я буду поддерживать ту ерунду касательно нашего качественного видового отличия от евреев, поляков или тех же русских? Черт подери, именно среди русских находятся самые толковые врачи, инженеры и мастера. На моей памяти был случай, когда русская медсестра взялась лечить в ревире[38] одну из участниц медицинского эксперимента, руку которой, по прогнозам всех моих немецких коллег, было уже не спасти, только ампутация. Через месяц этот «кролик»[39] уже толкал впереди себя полную тележку щебня. Если они творят такое в грязных вонючих бараках, кишащих паразитами, то я боюсь представить, на что они способны, если предоставить в их распоряжение современную лабораторию и медикаменты! Увы, наша теория интерпретации человеческих поступков и навыков согласно расовым признакам, мягко говоря, не выдерживает критики.

Я молча смотрел на Габриэля, не зная, что ответить. Его же, судя по всему, забавляло мое молчание. Он еще раз улыбнулся, кинул последний взгляд на команду в поле, и мы двинулись дальше.

– Взять, к примеру, рейхсфюрера, – продолжил доктор, – он не скрывает, что для него темные волосы и темно-карие глаза являются признаками неполноценности. Другое дело голубые глаза и светлые волосы. За один и тот же проступок рейхсфюрер наказывает по-разному: жестоко – темноволосых, и по-отечески, скорее журит, – блондинов. Насколько я знаю, светлокудрые проходимцы в его штабе активно пользуются этим. Иногда доходит до абсурда. Мне рассказывали историю, как на одном из официальных приемов Гиммлер заприметил высокого статного блондина, который был среди обслуживающего персонала. Он тут же завел с ним разговор и предложил явиться на следующий день для немедленного зачисления в СС. Парень, конечно же, явился. А через несколько дней разразился скандал – он оказался сутенером. Признаться, я хохотал, услышав эту историю. Но суть в том, что, когда гражданским случайно доводится собственными глазами увидеть узников, грязных, голодных, опустившихся, без проблеска разумной мысли в глазах, они начинают с легкостью верить в то, что наше Министерство пропаганды говорит о так называемых недолюдях и низших расах. Но ведь мы же и породили этого человека опустившегося. Создали, чтобы проиллюстрировать определенные утверждения, так сказать. Я видел столько идиотов среди гордо носящих форму СС, что мне стало довольно сложно убеждать себя в превосходстве арийской расы. Согласитесь, сложно считать того же Молля венцом творения, – усмехнулся Габриэль. – Поэтому вот вам мой ответ: да, закрой в этих бараках любую расу, названную нами высшей ли, низшей, отбери у них все необходимое, заставь голодать, истязай, унижай, держи в постоянном страхе – итог один: проявятся признаки не расы, но обстоятельств. Мы одинаковы, увы, как бы нам ни хотелось верить в обратное. Человека определяет исключительно среда, в которую он помещен, и ничего более. Но если меня попросят повторить это в другом обществе, я этого не сделаю. Более того, буду отрицать, что когда-либо говорил вам подобное.

Доктор умолк, обходя широкую лужу посреди дороги. Я прошел прямо, даже не глядя себе под ноги. Я не мог понять, пошутил ли Габриэль под конец или был серьезен. Навстречу нам ехал блокфюрер на велосипеде. Остановившись, он торопливо отсалютовал мне, но я не обратил на него внимания. Мы пошли дальше. Доктор продолжил с еще большим воодушевлением:

– В конце концов, вы не замечаете во всем этом сильнейшую иронию? Мы играем с понятием «расовое превосходство», а оно синонимично богоизбранности – любимому понятию, которым оперирует иудаизм. Суть в том, что фюрер украл чужую идею и довел ее до абсолюта посредством тех, кого и обокрал на эту самую идею. – В голосе его сквозила та же сильнейшая ирония, которую он видел во всем происходящем. – Признайтесь, нужно отдать должное литературным творениям Гейне, Кафки, Фейхтвангера, Цвейга, чертовки красавицы Есфирь, как и музыкальным шедеврам Малера, Мендельсона, Мейербера, Кальмана, Галеви. Но вот незадача – все они евреи. Как это увязать с брошюрой «Недочеловеки»? Только умолчать. Как придется умолчать и о том, что ярчайший представитель высшей расы Фридрих Барбаросса сыграл немалую роль в возникновении позорной инквизиции. Видите ли, когда надо оправдать, то вспоминают хороших и хорошее, которое, безусловно, есть и там и там, будем справедливы. Когда надо заклеймить, то вспомнят плохих и плохое, которого также в избытке. Это, впрочем, касается не только немцев и евреев, но в равной степени применимо к любому государству и к любой нации, вопрос будет лишь в том, кого и что выгодно предъявить здесь и сейчас. Но в сухом остатке: мы все одинаковы, мы все – тот вид, который выделился на этой планете как раз благодаря тому, что способен думать, рассуждать, анализировать, создавать, изобретать, созидать, коммуницировать… но самое главное – проявлять свою волю. Все эти способности присущи как нам, так и им, – Габриэль кивнул в сторону бараков, – и все мы способны творить как прекрасное, так и ужасное. Что вы выберете сделать сегодня, гауптштурмфюрер?

Я ожидал, что и сейчас он улыбнется, но теперь его лицо оставалось серьезным.

– В таком случае вас должно коробить все происходящее в этом месте, не так ли? – спросил я.

– Отнюдь.

Габриэль покачал головой и даже пожал плечами, будто удивился моему выводу. Но удивлен был я его ответу.

– Я ученый и уже давно абстрагировался от всего. Сегодня меня интересуют только исследовательские возможности. И если Национал-социалистическая немецкая рабочая партия дает их мне, то пусть будет она. Видите ли, если мы говорим о полном одичании, то это состояние, когда нет деления по вероисповеданию, социальному благосостоянию, уровню образования и прочему, что определяет человека современного. Все это блажь, которую может позволить себе человек, преодолевший первобытные проблемы. Но в диких условиях лагеря борьба за выживание приобретает давно забытые формы, те формы, которые мы, казалось, перешагнули за тысячелетнее развитие. Здесь каждый сам за себя, как в диком мире, причем в самом прямом смысле: у молодого нет родителей, которым можно пожаловаться, у старика нет детей, у которых можно попросить помощи, у жены нет мужа, за которого можно спрятаться, а у мужа нет жены, у которой можно найти утешение. Изворотливые, хитроумные, сильные, устроившиеся на должности, умеющие каждодневно что-то «организовать», как они выражаются, – выживают. Доходяги – умирают. Две прослойки – сильные и слабые, не замутненные ничем, что отвлекает нас в обычной жизни. Вы понимаете, что это значит, гауптштурмфюрер? Здесь я могу наблюдать, что есть естественный отбор в чистом виде. С точки зрения человека науки, я имею уникальный опыт.

Я был действительно удивлен откровенностью доктора Линдта.

– Ума не приложу, чем вызвано столь поразительное доверие, – негромко проговорил я, – ведь вы меня не знаете. Вы высказываетесь весьма… весьма смело, – я с трудом подобрал слово.

– Скорее, глупо и опасно, – и он обезоруживающе улыбнулся, использовав те слова, которые на самом деле были у меня на уме. – В конце концов, мы все тут на одном корабле и топить его нет смысла. Да и зачем это делать, когда мне достались места не на галерах, а в комфортной каюте наверху? А те, внизу, что ж… раз уж они позволили этому плаванию начаться, то пусть теперь гребут до конца, – спокойно рассудил он и неожиданно предложил: – Не желаете позавтракать в офицерском казино? Говорят, сегодня там замечательная печенка под грибным соусом и отменный ягодный пирог.

Я кивнул.

Несмотря на то, что я пил только минеральную воду, выдаваемую в столовой, на следующий день меня чертовски скрутило. С утра начался понос, к обеду еще и стошнило. К счастью, первый, кого я встретил вечером в столовой, куда пришел за водой, был доктор Линдт. Ему хватило одного взгляда, чтобы определить мое состояние.

– А, вижу, организм постепенно привыкает к нашим условиям, – усмехнулся он и уже тише добавил: – Зайдите ко мне позже, я дам вам абсорбирующий уголь, танальбин и специальный отвар, а по утрам пока пейте чай с мятой. Через пару дней будете как огурчик. И не вздумайте принимать новомодную фарбеновскую дрянь, которой полны все аптеки в городе.

Я кивнул и попросил подать крепкий чай без сахара.

– И мяты добавьте, – попросил доктор Линдт официанта.

Тот кивнул и исчез.

– Чем вам не угодил «Фарбен»? – Я присел за стол к доктору.

– Увольте. Летом меня попросили отобрать подходящих женщин для одного из их филиалов: «Байер», кажется. Им нужно было сто пятьдесят здоровых единиц для тестирования нового обезболивающего. Я отобрал лучших, поверьте. И что бы вы думали? Через месяц запросили новых, потому что те благополучно скончались. Что, черт подери, они там тестировали, если ни одна не выжила?! И потом они продают это дерьмо массам. Хотя лучше уж так, пусть у себя тестируют, – пожал плечами Габриэль, – они иногда и нам присылают свою продукцию на тесты, – тут же пояснил он. – Кстати, вам уже сделали первый укол от тифа?

– Да, еще в день приезда. Но я все равно озабочен по этому поводу. Мой номер кишит вшами.

– Прикажите, чтобы его протравили «Циклоном», – предложил Габриэль.

Я уставился на него. Он усмехнулся:

– Все уже позабыли, для чего изначально предназначался этот пестицид.

С Габриэлем Линдтом мы быстро сблизились. Я ощущал, что всякое его действие диктовалось скорее интуицией, нежели разумом, что должно было рано или поздно привести его к краху или же… к триумфу. Тут сложно было дать однозначный ответ, глядя, как легко и споро он находил общий язык со всяким собеседником, независимо от его чина и настроения. Этот гарнизонный врач часто позволял себе весьма дурные высказывания, но, несмотря на это, он мне нравился: за его интуитивными поступками чувствовались ясный ум и острое чутье. Он обладал насмешливой, словно немного подразнивающей манерой общения. В поведении его я не замечал ни тени надменности, но она, безусловно, сквозила в его мыслях. Впрочем, он и не пытался этого скрывать. Этим он напоминал мне Франца. Как бы то ни было, именно доктора Линдта я предпочел в качестве лагерного экскурсовода, который должен был ознакомить меня со всеми деталями уже неофициально.

Габриэль делал это в своей манере.

– Хёсса здесь никто терпеть не может. Высокомерный и непробиваемый. А впрочем, тут все друг друга терпеть не могут. Штаб коменданта воюет с охранными подразделениями, офицеры – с младшими офицерами, рядовые – со снабженцами и так далее. Все мы, устроившиеся на более-менее сытые места, погрязли в доходной жизни и делаем все, чтобы сохранить ее, а это возможно лишь путем бесконечных мелких склок и разборок. Но такова реальность на всех уровнях, я думаю. Все ненавидят друг друга. Геринг не выносит Шпеера, Риббентропа, Бормана и Геббельса, Геббельс почти не общается с Риббентропом, Борманом и Гиммлером, Риббентроп ненавидит их всех, а Гиммлер – всех и здравый смысл заодно. Все это почетное ничтожество вызывает лишь недоумение. Непонятно, в какой войне они хотят победить более и на какой фронт бросают больше сил.

И доктор сделал глоток кофе.

– Мне нравится ваш рассказ о лагере, Габриэль, – я рассмеялся.

Мы сидели в кафе в городе. Сегодня я добрался туда из лагеря почти мгновенно. После нескольких дней сильнейшего поноса меня наконец-то отпустило и даже появился аппетит. Я чувствовал себя почти здоровым, и настроение было соответствующим.

Габриэль чуть поклонился, приложив руку к груди, и подмигнул:

– Обращайтесь.

– Так почему Хёсса не любят его подчиненные? – я тоже отпил кофе.

Стоило признать, напиток был не так прекрасен, как тот, который я пил в доме коменданта, но вполне сносен, во всяком случае, лучше того, что подавали по утрам в офицерском казино.

– Он жалуется на всех и вся: на подчиненных, заключенных, начальство, на условия, снабжение, погоду, на настроение жены, слабое пищеварение у детей, на плохой урожай у себя в саду. Он всячески пытается подчеркнуть свое безрадостное и тягостное существование в этом лагере, в то время как каждый знает: у него прекрасная жизнь, которую может себе позволить далеко не всякий высокий чин в Берлине.

Я и без того подозревал, что дом коменданта обслуживали лучшие заключенные «с профессиями»: столяры, обойщики, кузнецы, плотники, сапожники, портные. Габриэль подтвердил мою догадку:

– Хёссу и его дражайшей стоит только распорядиться – и десятки рук уже мастерят всё, что их душе угодно. Вы ведь были у него дома? Видели все эти изысканные кожаные кресла с невероятными подголовьями, элегантные резные стулья, светильники, столики, люстры из уникальных материалов…

– Всё делается арестантами?

Габриэль кивнул.

– Когда найденное в прибывающих транспортах не удовлетворяет пожеланиям коменданта и его супруги, то да. А они, замечу, обращают внимание только на транспорты из приличных европейских стран. Обычно из вещей евреев жена Хёсса выбирает детскую одежду и игрушки для своих отпрысков, а для себя – меха, украшения и белье. Их кухарка и садовник в любое время могут приходить на продовольственный склад, где хранятся продукты из еврейских транспортов. Когда Хёссы будут устраивать очередной прием, советую вам там быть. Вы просто изумитесь богатству стола: мясо, колбасы, паштеты, шоколад, невероятные десерты, овощи, фрукты, прекрасный алкоголь. Боюсь, даже в Берлине вы не встретите такого изобилия: там сейчас на продовольственные карточки не особо разойдешься, говорят, черный хлеб да обезжиренное масло. Радуйтесь, гауптштурмфюрер фон Тилл, вы сейчас в центре сытости и благополучия.

Он приподнял кофейную чашку, будто произнес тост, я с усмешкой сделал то же самое.

– В целом, – продолжил Габриэль, – жизнь здесь недурна, развлечений хватает. Можно сходить в кино, по выходным катаемся на велосипедах, зимой бегаем на лыжах. Я иногда захаживаю в клуб ваффен-СС[40], может, уже бывали там? Он возле железнодорожной станции, по вечерам у них отличная музыка. Там неплохой ресторан по местным меркам, есть номера для желающих, если вы понимаете, о чем я. Да и в нашем офицерском казино после ужина можно разложить пару партий.

– Что ж, значит, в ближайшую неделю, которую мне еще предстоит пробыть здесь, скучно не будет.

– Неделя? Будет время, заходите в мой кабинет.

– Кстати, – вспомнил я, – слышал, у вас тут проводятся перспективные исследования. Все с восторгом отзываются о работах вашего коллеги – доктора Менгеле…

– Менгеле – больной ублюдок, – не моргнув и глазом, совершенно спокойно произнес Габриэль. – Я считаю, что его исследования в области расовой генетики яйца выеденного не стоят. Думаю, вы уже слышали о его нездоровой страсти к близнецам? Он днем и ночью рыщет по баракам и транспортам в их поисках. Крышей поехал на них. Но эти мальчики и девочки оказываются порой умнее его, выдавая себя за близнецов. А он этого даже не понимает – хорош доктор, – переводит их в теплое помещение и начинает вдоволь кормить.

Я растерялся, а между тем Габриэль продолжил:

– Впрочем, эта еда быстро у них поперек горла становится. Даже в самых страшных кошмарах они не могут представить себе, что он с ними сделает, когда они наберутся сил.

– А что он с ними делает? – Я нахмурился.

– Не то, что вы подумали, – тут же отмахнулся доктор, – но по степени своей мерзости не меньше. Он капает этим детям в глаза дрянь, которая вызывает отеки, ожоги, опухоли и слепоту. Все ради того, чтобы изменить им цвет глаз на голубой. Думаете, праздное любопытство? – Я еще никак не успел подумать. – А вот и нет, цель у Менгеле благороднее, с точки зрения апологетов нашей идеологии, безусловно. Видите ли, расовая теория начала прихрамывать: среди наших оказалось не так уж и много голубоглазых блондинов, не замечали? – усмехнулся Габриэль.

Признаться, и на это я редко обращал внимание.

– Вот он и пытается изменить это несоответствие природы нашим тезисам. У других он берет столько проб крови, что они попросту умирают от анемии. Он режет их без анестезии, чтобы сравнить чувствительность к боли. Орут все, скажу я вам. Как сравнивает, непонятно. А однажды он сшил трехлетних цыганских братьев как сиамских близнецов, специально ничем не обработав швы. Эти орали несколько суток, пока не скончались. Даже не спрашивайте, я не знаю, чего он хотел достичь тем экспериментом. И ко всему прочему он заставляет какого-то заключенного поляка все это фотографировать: голых женщин, перепуганных близнецов и тройняшек, операции на открытых органах, якобы для отчетов, но, думаю, он испытывает удовольствие другого плана, когда рассматривает эти фотокарточки. Вы знаете, какое прозвище ему дали заключенные? Ангел Смерти. Он в курсе, ему это нравится. Кстати, знаете, за что его особенно ненавидят номера?

Я хотел было сделать еще один глоток кофе, но отодвинул чашку и отрицательно покачал головой. Габриэль ответил:

– Я слышал, как кто-то из них сравнивал Менгеле с киноактером, и ведь он действительно недурен собой: с отличной выправкой, приятным лицом, ослепительной белозубой улыбкой, со славным военным прошлым. Такому малому хочется доверять и ставить его в пример. Вот за это его и ненавидят заключенные: его внешность никак не вяжется с сущностью дьявола, и в любой другой ситуации он мог бы стать объектом воздыхания для тех, за колючей проволокой. Впрочем, как и наоборот, – подумав, добавил Габриэль и посмотрел на меня.

Я вспомнил, что сталкивался с Менгеле пару раз в Биркенау. Он был достаточно молод для главного врача такого огромного лагеря, на вид ему было не больше тридцати пяти.

– У него блестящее прошлое, отличные характеристики, этого не отнять. Он воевал на передовой и получил Железный крест, говорят, даже лично вытащил двоих из горящего танка. Не знаю, насколько это правда, к нам его назначили весной, и разговора по душам у нас пока так и не сложилось. Думаю, и не предвидится.

– Весной? И меньше чем через год он встал во главе всего медицинского сектора? Однако! – многозначительно протянул я. – Габриэль, можно прямо спросить, вы завидуете его карьерному взлету?

Я с любопытством посмотрел на доктора, рассчитывая насладиться его смущением или возмущением, но ни того ни другого не отразилось на его лице. Вместо этого он задумчиво уставился на блюдце с кусочком сахара, поданным к кофе. Я понял, что он действительно раздумывал над вопросом, анализируя собственное отношение к Менгеле. Я не стал торопить Габриэля.

– Видите ли, – наконец произнес он, оторвавшись от созерцания сахара, – я не могу завидовать тому, чего не понимаю. Имея практически безграничные возможности, он занимается чертовщиной. И вот в этом я вижу преступление. В его исследованиях нет практической ценности, они не несут никакой пользы, они лишь дань его слепой вере в теорию превосходства расы, которой он бредит еще с университетской скамьи. Я знаю, что он изучал антропологию в лучших учебных заведениях Бонна, Вены и Мюнхена, и даже его диплом касался расовых различий. И здесь, в Аушвице, он получил то, о чем мечтает любой исследователь в мире, – абсолютный карт-бланш на все свои изыскания. И на что он тратит свою уникальную возможность? На доведение до слез несчастных близнецов, которых умерщвляет и препарирует!

Габриэль с искренним недоумением уставился на меня.

– И ведь он действует самостоятельно и с фантазией, он и вправду одержим своим делом. В подготовку и проведение каждого эксперимента он окунается с головой, требуя постоянных отчетов и докладов от своих ассистентов, чтобы подготовить свой собственный отчет уже для Берлина. Впрочем, считать идиотом одного только Менгеле глупо, – признал Габриэль. – Были тут еще два презабавных экземпляра, доктор Шуман и профессор Клауберг. Эти стремились найти эффективный способ для массовой стерилизации. Обоим Гиммлер дал зеленый свет для их исследований. Если отринуть весь сентиментальный флер, то сама по себе идея о том, что миллионы евреев и большевиков могут быть пригодны к работе, но при этом не смогут воспроизводить себя, безусловно, не лишена привлекательности в нынешних реалиях. Но способы, увольте…

Габриэль возмущенно выдохнул и поежился.

– Шуман подвергал мужчин воздействию больших доз радиации: он просвечивал их мошонки рентгеновским аппаратом. Спустя месяц после облучения некоторым он еще и удалял яички для изучения последствий. Но изучать там, откровенно говоря, было уже нечего, мне довелось осмотреть нескольких участников его экспериментов в десятом блоке: половые органы в страшнейших ожогах. А Клауберг специализировался на женщинах. Он впрыскивал им в шейку матки дрянь, которая вызывала закупорку фаллопиевых труб. Не буду грузить вас особенностями женского организма, но, судя по душераздирающим крикам из его кабинета, эта процедура сопровождалась сильнейшими мучениями. Живыми из его кабинета выходили не все, некоторых он там же на столе и приканчивал, чтобы тут же изучить еще не остывшие органы и влияние на них той гадости. Для многих эти эксперименты были мучительны еще по одной причине, ставшей совершенной неожиданностью для нас.

– Что за причина? – выдавил из себя я, не в силах скрыть отвращение в голосе от рассказанного Габриэлем.

Доктор задумчиво посмотрел на свои руки, затем потер подбородок. Мне показалось, что он подбирал слова, прежде чем ответить, что было удивительно: насколько я успел узнать Габриэля, он легко и непринужденно мог говорить на любые темы.

– Мне кажется, или вы действительно смущены? – спросил я, все-таки сделав глоток кофе, пока он окончательно не остыл.

– Пожалуй, что и так, – не стал спорить Габриэль. – Видите ли, как-то мы с врачами организовали пари, действительно ли они такие уж девицы легкого поведения, как о них принято говорить, ну, знаете, «еврейские шлюхи», по-другому к ним теперь и не обращаются. Нам хотелось понять, имеет ли это обращение под собой какую-то основу. Мы выбрали из партии около десяти девушек лет пятнадцати-шестнадцати и отправили их на осмотр. Все оказались невинны!

Габриэль многозначительно посмотрел на меня, сделав долгую паузу.

– Из следующей партии мы выбрали постарше, лет восемнадцати-девятнадцати, выбирали, безусловно, незамужних. И здесь осмотр удивил: все также были чисты! Тогда мы отобрали еще две группы: одна – старше двадцати лет, вторая – старше двадцати трех лет. И что вы думаете, в первой оказалась только одна, жившая до этого с мужчиной, во второй группе – всего три женщины, да и те, согласно сопроводительным документам, были замужем. Все остальные – девственницы. Были, по крайней мере. Во время осмотра доктор многих дефлорировал пальцами, чтобы убедиться наверняка. Насколько я понял, они воспитываются в суровой религиозной среде. Так что могу со всей ответственностью заявить: их распущенность оказалась мифом. А потому всяческие исследования, связанные с интимной сферой, для них совершенно невыносимы, для многих – так хуже смерти.

– Удивительные изыскания, – пробормотал я, скрывая дурацкую смущенную улыбку.

Габриэль не обратил никакого внимания на мое смущение.

– Но лишить их способности воспроизводить себе подобных, – торопливо продолжил я, – самый безболезненный и наименее кровопролитный способ добиться полного вымирания этого народа, как мне кажется.

– Насчет кровопролитности я бы поспорил, я видел кабинеты Шумана и Клауберга после их экспериментов. – Габриэль даже свел брови. – К тому же, если обратиться к природе, то даже эволюция не требует, чтобы конкурирующие виды уничтожали друг друга полностью: порой это чревато полным вымиранием обеих сторон. В конце концов, уничтожив их до последнего, кого мы будем обвинять в случае наших провалов?

К моему удивлению, Габриэль был совершенно серьезен. Я понял, что в нем не было ни капли зависти к коллегам, которым благоволил Гиммлер. Ему действительно претили подобные изыскания.

– И сейчас во мне говорит не гуманист, упаси господи, в моей ситуации это было бы весьма цинично утверждать, – продолжил он. – Я отдаю себе отчет, что все эти номера обречены на гибель, и если напоследок они могут внести некий вклад в развитие медицинской науки, то почему бы и нет? Многие эксперименты должны были помочь открыть новые методы лечения и восстановления наших солдат после ранений, обморожений, ожогов, газовых атак, эпидемий. Спору нет, дело благое! Но ведь в данном случае речь не идет о пользе. Половина этих изысканий шарлатанские, в них нет и толики настоящей медицинской составляющей. Эти опыты так и не позволили нам создать хоть одно дельное медицинское средство. И не позволят, уж поверьте! То, как они ведутся, это же за гранью докторского понимания! Взять, к примеру, эксперименты Рашера в баках с ледяной водой в Дахау. Он должен был выяснить, как быстрее отогреть и привести в чувство наших летчиков, подбитых над северными водами. И тут он выдает невероятную по своей абсурдности идею отогревать их другим человеческим телом. Заключенного держат в ледяной воде, потом это окоченевшее тело кладут в кровать и к нему запускают заранее привезенных из Равенсбрюка голых узниц, да еще и приказывают им совокупиться с этим бедолагой. Если отбросить всю внешнюю омерзительность этого эксперимента, который, я уверен, очень позабавил местных охранников, вы хоть на секунду можете себе представить, чтобы капитан боевого судна, который выловит из ледяной воды подбитого летчика, заранее разместил на борту девиц, готовых по первому требованию оголиться и кинуться отогревать его посредством совокупления? Абсурд.

Я не сумел сдержать усмешки, видя его искреннее, почти что ребячье негодование.

– Неужели нет хоть одного исследования, которое бы вы считали дельным, Габриэль?

– Почему же, есть, но на него не выделили должного финансирования, а между тем весьма перспективная работа была. С ее автором я столкнулся на одном из медицинских симпозиумов в Мюнхене, он изучал влияние голодания на человеческие органы, в частности на печень и селезенку. Изменения, происходящие в нашем организме в результате воздержания от пищи, весьма любопытны, и я подозреваю, что их исследование могло бы привести к поразительным открытиям. Я понимаю, сейчас это звучит смешно, но уверен, что в будущем лечение воздержанием станет делом рядовым. Нужно лишь внимательно изучить все закономерности этого процесса. Но, как видите, пока это не ко времени, хотя, казалось бы, где, как не в лагере, проводить исследования, связанные с голодом, – хмыкнул Габриэль.

На мой взгляд, последнее его замечание было исполнено определенного смысла.

– Тот доктор мог брать свежий материал из тел узников в любом количестве! – говорил он. – Более того, он мог заранее выбрать наиболее подходящий по своим параметрам объект, приглянувшийся ему в лагере, и сделать на него заявку. И даже задать тому все нужные вопросы перед уколом фенола! Сколько весил, сколько потерял, за какой срок, на каких работах, при каком питании и так далее. Вам это сложно осознать, гауптштурмфюрер, но я, как медик, понимаю, какая уникальная возможность была у моего коллеги.

Я сделал знак официанту и попросил принести нам еще по чашке кофе. Габриэль согласно кивнул, его чашка тоже была пуста, а уходить ни ему, ни мне не хотелось.

– Я одного не понимаю, – продолжил я разговор. – Вы имеете здесь все те же возможности, Габриэль, так почему вы ими не пользуетесь? Почему вы ограничиваетесь исключительно наблюдениями, избегая практики? Возможно, я мог бы посодействовать…

Но Габриэль уже качал головой:

– Мне просто нравится заниматься тем, чем я занимаюсь. Я не велик в своем служении профессии, и моим именем не будут называть корпуса больниц, я это понимаю, ибо время осознания силы психологии еще не пришло. Но что поделать, когда тяга копаться в мозгах, в фигуральном, конечно, смысле, сильнее тяги копаться во внутренностях – в прямом смысле.

– Ну что ж, если для вас это достаточная причина пребывания в этом лагерном бедламе, то…

И доктор внезапно расхохотался. Я умолк, пытаясь понять, что его так рассмешило. Уж явно не выражение, которое я использовал. Габриэль смеялся так громко, что даже официант заинтересованно посмотрел в нашу сторону.

– Вы действительно искренне полагаете, что основная причина – это исследовательские возможности? Вы слишком хорошего обо мне мнения, гауптштурмфюрер фон Тилл.

Я недоуменно смотрел на него.

– Нажива. Вы же неглупый человек. Вы прекрасно понимаете, что мы все здесь сидим на золотой жиле. Склады возле платформы ломятся от дефицитных товаров, а продовольственные помещения забиты деликатесами. Безусловно, не Хёссом единым худеют наши сортировочные бараки, в силу своего положения он лишь преуспел в этом, но не он один это проворачивает, никак нет. На нашем гранд-базаре можно достать всё! Только за первый месяц службы я присвоил себе вещей почти на две тысячи марок. Побрякушки, портсигары, ручки, часы, сумочки, чулки, шляпы, духи, мыло, порошки, лосьоны – все это я с легкостью сбывал в городе или же отправлял посылкой на свой домашний адрес, а потом сбывал там во время отпусков. За первый месяц я заработал больше, чем получаю за полгода официального жалованья. Мог и больше, если бы не ленился, – пожал плечами доктор, не обращая никакого внимания на мой пораженный вид.

Я молчал, будучи не в силах разобраться, разыгрывает ли меня доктор или говорит всерьез.

– Поначалу было откровенное раздолье, брали что хотели и сколько хотели. Сейчас сложнее. Уверен, вы слышали про скандал с одним идиотом, который вздумал отправить жене несколько килограммов золота посылкой. После того случая, конечно, проверки ужесточили.

– Золото? – переспросил я, вопросительно глядя на Габриэля.

– Золото, – кивнул он. – Не слышали? Его здесь добывают, да. Мне как-то довелось наблюдать вступление в должность одного такого «золотоискателя» – заключенного. Забавная вышла сцена. За дополнительный паек и теплую одежду он добровольно вызвался на роль дантиста, даже не подозревая, что скрывается за этой должностью. Но в этом месте стоматологические инструменты могут оказаться во рту узника, только если совпадут два условия: у него есть золотая коронка и он уже труп. Парня привели в помещение, где охрана складировала тела. А я как раз пришел туда за отчетом. Он, значит, молча посмотрел на эту гору, затем вопросительно на охранника. Тот ему кивнул. «Одну секунду», – попросил «дантист», отошел к стене и начал блевать. Потом вытер рот и говорит: «Я готов приступить». Охранник передал ему щипцы. Таким способом здесь добываются килограммы ежедневно. Вот один дурак из местных сторожей и вздумал отправить посылку домой. Таможенники заинтересовались внушительным весом небольшого ящика, вскрыли его, а там слиток из переплавленных зубных коронок. Через неделю у нас, конечно, комиссия с расследованием. Но я вас заверяю, – твердо проговорил Габриэль, – никакая проверка и наказания не пресекут воровство. Здесь это попросту невозможно. Ценности сами валятся из составов, нужно лишь отсеять их бывших владельцев, а с этим проблем нет. Я буду последним идиотом, если не зацеплю то, что само плывет мне в руки. Не я, так другой сделает это…

К нам подошел официант с подносом, на котором, помимо двух дымящихся чашек, было блюдце с печеньем и разноцветной карамелью. Я вопросительно посмотрел на официанта, но тот лишь подобострастно поклонился, давая понять, что это подарок от заведения.

– Я смотрю, история с нашими приисками вас удивила. Но ведь это не тайна за семью замками, в управлении прекрасно знают о зубном золоте, – проговорил Габриэль, едва официант удалился.

– Безусловно, – и не думал отрицать я. – Я лично имел дело с отчетами. Но я понятия не имел, что воровство на местах процветает в таких масштабах. Высылать килограммами почтой? Это за гранью. Комендант заверил, что касательно драгоценностей, золота и валюты в лагере строгая…

– Оставьте, – с усмешкой перебил доктор, делая глоток кофе. – Вот знаете, что меня поначалу удивило? Очень многие охранники вдруг возжелали воссоединиться со своими женами и детьми именно здесь, в Аушвице, хотя, казалось бы, не самое удачное место для жизни благочестивых семей. И тем не менее, освоившись тут, они спешно вызывали сюда своих супруг и детей, те поначалу приезжали с опаской, но уже спустя месяц их невозможно было отсюда выдавить. Ведь здесь все они приобретают социальный статус и благополучие. Жизнь, которую сотрудники лагеря могут устроить своим семьям здесь, во сто крат сытнее и богаче, нежели они могли позволить в пределах старого рейха. Жены щеголяют в дорогих платьях и шелковом белье, которые их мужья утаскивают из бараков с еврейским добром. Они душатся прекрасными духами из еврейских ридикюлей и мажут свои губки помадой оттуда же. Их дети забавляются игрушками, которые еще не остыли от еврейских ладошек. В городке семья простого охранника ведет себя как знатное зажиточное семейство, быстро присвоив не только чужие вещи, но и чужие привычки среднего класса. И им это нравится. Они упиваются новым статусом. И делают все, чтобы оставаться в нем как можно дольше. Они живут в благоустроенных домах, которые обслуживаются целой сворой рабов. Кстати, останься вы тут подольше, я бы и вам рекомендовал выбрать парочку приличных узниц для уборки, стирки, глажки, черт, да они на что угодно сгодятся. – Габриэль смешливо посмотрел на меня исподлобья. – О, там, где картофельные очистки являются яством, а кубик маргарина[41] – роскошью, можно сделать очень большие деньги. Я слышал, что охранники сподобились даже завести какой-то общий тайный счет в банке, который ежемесячно пополняют марками, выуженными из очередного транспорта. Из этой общей кубышки они покрывают свои грандиозные попойки в городе. Но даже и не думайте пытаться всковырнуть все это своим отчетом, гауптштурмфюрер фон Тилл, ибо лагерь только на том и стоит. Все эти внутренние антикоррупционные расследования яйца выеденного не стоят.

К счастью, вопросы коррупции были не по моей части. Этим занимались другие отделы и другие люди. Мне хватало головной боли с трудоиспользованием узников. Я потянулся к блюдцу и отломил кусочек печенья. Закинув его в рот, я покачал головой.

– Ну… так уж и не стоят? Слышал, расследование Моргена[42] в Бухенвальде навело небывалого шороху. Сам Небе[43] чуть заикой не остался, когда узнал, до чего докопался его подчиненный.

– Вот именно! – воскликнул Габриэль. – Осознал, какими последствиями это грозит. Но поверьте, потуги этого блаженного Моргена кончатся ничем, ибо наверху прекрасно понимают, что расследование с полноценными последствиями разрушит всю систему концлагерей. Этот институт держится на коррупции. А впрочем, не только он, – уже тише произнес доктор, – и десяти лет не прошло, как к власти пришла партия, а вся верхушка коррумпирована уже настолько, что клейма ставить негде. И даже война не в силах усмирить этого жора. Замки, виллы, частные поля и леса, парки автомобилей, коллекции предметов искусства, драгоценных камней и мехов, под которыми томятся их многочисленные жены и любовницы. Про Каринхалл[44] Геринга уже легенды ходят, Гиммлер строит своей любовнице огромную виллу неподалеку от Берхтесгадена, Кальтенбруннер тратит казенный бензин для личных поездок, и ладно бы возил только свою задницу, но так ведь и все семейство его несравненной супруги присосалось к этому шлангу. Нужно расчищать страшные завалы после авианалетов, а вместо этого силы брошены на строительство частных бункеров для высокопоставленных партайгеноссе, которые растут как грибы после дождя. По слухам, толщина стен некоторых доходит до пяти метров – не чета бетонным перекрытиям общественных бункеров, которые складываются даже без прямых попаданий. А ведь это сотни специалистов по шахтному строительству и тысячи рабочих, которые заняты тем, что спасают единичные высокопоставленные задницы. Уважаемые партийные бонзы шикуют, ни в чем не ужимаясь, словно и нет никакой войны и того, что неминуемо последует за ней. Господа никак не желают разделить с народом те бедствия, к которым его привели, и те лишения, которых от них требуют во имя великой победы. А потому все эти расследования – только настоятельная просьба воровать в пределах разумного. Не более. Воруют все. Воровали и будут воровать.

Мне казались забавными претензии доктора, который не далее как несколько минут назад рассказывал мне, что сам прикладывает руку к лагерным ценностям. Полагаю, мои мысли со всей очевидностью отразились на моем лице, поскольку Габриэль с понимающей усмешкой продолжил:

– Безусловно, я не буду бить себя в грудь и говорить, что в столь тяжелое для Германии время сам сделал бы все для облегчения участи исстрадавшегося народа. Будь я у власти, Каринхалл Геринга показался бы жалкой лачугой по сравнению с тем роскошным замком, который я бы отстроил себе в центре Берлина. Вилла любовницы Гиммлера потерялась бы в тени виллы моей любовницы. И, пожалуй, их было бы несколько… и любовниц, и вилл, – решительно добавил доктор. – Всякий человек на их месте делал бы то же самое, ибо редкая натура способна противостоять таким соблазнам.

– Но в чем же ваши претензии тогда, Габриэль? – с интересом спросил я.

И он вновь ответил с обезоруживающей честностью:

– В том, что я не на их месте, черт дери! Поэтому оставьте мне сладкую возможность хотя бы брюзжать и хаять их.

Меня забавляли его рассуждения. Несмотря на всю опасность этих слов, я не мог перестать улыбаться. Доктор Линдт умолк и сам улыбнулся, пожав плечами, будто и не сказал ничего особенного. Впрочем, стоило признать, что Габриэль был прав: Морген не предъявил Берлину фактов, которых там не знали до этого. Но масштабы – тут я был поражен.

Мы допили кофе, расплатились и вышли на улицу, продолжая разговаривать на ходу.

– Расследовать единичные случаи коррупции в местах тотального хищения глупо, – сказал Габриэль, затягивая пояс на своем длинном плаще. – Глупее только попытки раскрыть единичные случаи произвольных убийств на нашей гигантской скотобойне. Берлин бесится лишь в одном случае – когда эти факты просачиваются наружу и становятся достоянием общественности. Тогда кого-то приходится пускать в расход, чтобы сохранить видимость законности. На сей раз не повезло Грабнеру[45]. Но, поверьте, даже это не остановит желающих сунуть руки в еврейскую кормушку. Завтра я вам покажу это наглядно. А сегодня приглашаю на концерт.

– Концерт? – Я насмешливо приподнял бровь.

Доктор кивнул.

– Зря смеетесь, у нас дают выступления лучшие артисты со всей Европы.

– И кто же ездит на гастроли в эту глушь?

Габриэль недоуменно посмотрел на меня и расхохотался.

После ужина я впервые в жизни присутствовал на официальном концерте капеллы заключенных.

– Их капельмейстер – бывший дирижер Варшавской государственной оперы, – шепнул мне Габриэль. – До войны на его выступления было не достать билетов. Наслаждайтесь.

На следующий день, завершив дела в комендантском штабе, я дождался Габриэля и мы отправились к складской зоне Биркенау. Издалека я внимательно разглядывал длинные ряды одинаковых сортировочных бараков, мало чем отличавшихся от остальных. Я знал, что заключенные прозвали их «Канада». Сюда свозили все чемоданы, остававшиеся на платформе после разгрузки еврейского транспорта. Сюда же потом перекидывали и одежду из раздевалок крематориев. И снова я подивился количеству бараков.

– Не думал, что их так много.

Габриэль кивнул.

– Поначалу под это дело отрядили шесть бараков возле главного лагеря, думали, хватит с головой, но уже к первой инспекции Поля они трещали по швам. Вы даже представить не можете, какое количество пожитков остается после уничтоженных. После разгрузки транспорта завалена вся платформа: горы сумок, чемоданов, узлов, тюков, саквояжей. Сейчас здесь тридцать новых бараков, и что вы думаете? – Габриэль многозначительно посмотрел на меня и развел руками. – Горы шмотья все равно пухнут день ото дня и распирают эти бараки.

Мы вошли внутрь, и я на мгновение замер: передо мной были ряды раскрытых чемоданов, выпотрошенные сумки, расстеленное постельное белье, на котором валялись платья, брюки, рубашки, свитера, пиджаки, чулки, шляпы, туфли, ботинки, часы, портсигары, украшения… Отдельной кучей лежало нижнее белье, вдоль стены возвышались горы верхней одежды: пальто, плащи, куртки, тулупы, шубы, манто.

Узницы молча разбирали и сортировали одежду.

– И часто вы сюда наведываетесь? – спросил я доктора.

Тот и не думал отпираться.

– Довольно часто, и вам советую зайти сюда еще как минимум пару раз до отъезда. Поверьте, это делают все. Несмотря на прилизанные отчеты, которые ежедневно отправляются в инспекцию, здесь творится знатный бардак, и все мы – его бенефициары. Но это не только естественно, но более того… даже необходимо! Ведь, как оказалось, с теми, кто везет это добро в лагерь, справиться легче, чем с самим добром. Его уничтожать нельзя, и слава богу.

В центре барака стоял открытый деревянный ящик, к которому время от времени подходила какая-нибудь женщина и что-то кидала. Габриэль подвел меня к нему, внутри лежали купюры и монеты разных стран, несколько украшений и, судя по всему, драгоценные камни. Подобное я видел впервые. Я пораженно смотрел на драгоценности, поблескивавшие даже в тусклом свете барака.

– Видите ли, в чем дело: пока этот ящик не попадет в экономический отдел и его содержимое не будет внесено в учетные книги, никто, кроме нас и этой вот глазастой, – доктор кивнул на девушку, только что бросившую в ящик пачку купюр и теперь исподлобья наблюдавшую за нами, – не в курсе, что там лежит. А потому я могу сделать вот так, – Габриэль нагнулся и вытащил эту пачку из ящика, – и спать спокойно. Ибо полагаю, что вы меня не сдадите, равно как уверен, что и она этого тоже не сделает, так как хочет съесть ту колбасу, которую спрятала под робой, едва мы вошли. Я милостиво позволю ей полакомиться деликатесом, найденным в вещах ее соплеменников, а она так же милостиво будет держать язык за зубами.

Габриэль многозначительно посмотрел на девушку. Та тут же опустила голову и продолжила сортировку вещей.

Я продолжал смотреть в ящик, не в силах отвести взгляда от украшений. Даже не будучи ювелиром, я прекрасно понимал, что стоили они уйму денег.

– Глупо не пользоваться возможностями… – Габриэль тихо продолжал говорить, приблизившись к моему уху, чтобы не слышали заключенные.

С трудом оторвавшись от содержимого ящика, я посмотрел на него, чувствуя себя немного потерянным. Безотчетная тревога охватила меня вдруг. Не потому, что Габриэль говорил все это в присутствии узниц, но какая-то неприятная мысль начала свербеть на задворках разума.

– Мы уничтожаем во благо рейха врага, который хотел уничтожить нас… – так же тихо проговорил я, снова глядя на ящик.

– Или убиваем ради материальной выгоды. Дилемма, не правда ли? В этом бараке граница размывается. Но я все же придерживаюсь первого варианта, ибо второе появилось после – как побочный эффект. В медицине такое часто встречается, а что есть все происходящее, как не массовое излечение от паразита, ведь так, гауптштурмфюрер?

И Габриэль впился в меня взглядом, которого я не замечал у него до этого. И я осознал, что доктор Линдт втайне насмехался над всем этим массовым примирением.

– Именно так, – сентенциозно проговорил я и еще больше сконфузился.

Сотни фраз, крутившихся на языке, разом куда-то улетучились из головы. Я чувствовал себя глупо, будучи не в силах отойти от ящика, но и не в силах протянуть руку, чтобы взять из него что-то.

Габриэль вдруг вытащил из кармана пачку купюр и небрежно швырнул ее обратно в ящик.

– Как видите, человек способен объяснить и оправдать любой этический казус, если это касается его лично.

Мы вышли наружу. Я взглянул на небо, начинался дождь. Мимо торопливо промаршировал охранный отряд, за спинами подрагивали автоматы – смена караула. Я поднял воротник. Дальше шли молча. Дождь нарастал, мы прибавили шаг. Сквозь моросящую муть уже видны были ворота в главный лагерь, на которых красовались потемневшие от воды буквы: «Труд освобождает». Едва мы прошли, полило как из ведра. Стало ясно: пока доберемся до комендатуры, промокнем насквозь. Габриэль свернул к блоку, стоявшему ближе всего к воротам.

– Знаете, что происходит в этом бараке? – спросил Габриэль, расстегивая мокрый плащ.

Я стряхивал крупные капли с воротника и погон.

– Я видел, как охрана время от времени отводила сюда небольшие группы заключенных. Лазарет для избранных? – предположил я, кивнув на чистые и яркие занавески в окнах барака.

– Можно и так сказать, – усмехнулся Габриэль. – Это Sonderbau[46].

Я молчал. Габриэль улыбнулся:

– Бордель. Для избранных, как вы верно подметили… номеров, – добавил он. – Его открыли этим летом по личному приказу Гиммлера.

Я вновь посмотрел на барак, будто увидел его впервые. Занавески были плотно задернуты, невозможно было понять, что происходило за ними.

– Там… немки?

– Поначалу исключительно, – кивнул Габриэль, – теперь только половина, остальные – украинки, полячки, сейчас даже несколько француженок и чешка, если не ошибаюсь.

– Но для чего? – продолжал искренне недоумевать я. – На кой черт заботиться о сексуальном удовлетворении этого сброда?

– Что ж, небольшая косточка, поощрение, так сказать. Сюда ведь не каждый заключенный вхож, а лишь особая группа. Никаких евреев, впрочем, они и не смогут: билет сюда стоит две рейхсмарки, а деньги, как вы знаете, им не разрешено получать. В основном сюда ходят политические, которые имели мозги продержаться в лагере больше года, а некоторые – и все два. Среди своих они привилегированные: у них относительно простая работа под крышей, иногда даже повышенный паек. Они – наглядная картинка для вновь прибывших, которая доказывает, что здесь можно выжить и даже относительно сносно существовать – для этого нужно лишь безропотно выполнять волю немца и содействовать ему во всех делах. И тогда будут и еда, и привилегии, и даже женщины. И чтобы не потерять эти косточки, они будут помогать нам поддерживать порядок. Этот бордель, скажем так, еще один кирпичик в фундаменте нашей власти.

Ему вдруг пришла в голову идея.

– Предлагаю вам поучаствовать в занятном дельце в этом доме удовольствий, – Габриэль подмигнул, я же с отвращением отшатнулся.

Доктор поспешил успокоить:

– Я не предлагаю вам стать клиентом этого лагерного вертепа, боже упаси! – И он рассмеялся. – Следуйте за мной. Сейчас как раз время.

Я с сомнением посмотрел на окна на втором этаже, неожиданно в одном из них отодвинулась занавеска и я увидел мелькнувшее женское лицо. Женщина бросила на меня испуганный взгляд и тут же снова скрылась за плотной яркой тканью. Я двинулся за Габриэлем внутрь. Там горел яркий свет, вдоль стены выстроились ожидающие номера. Мне сразу же бросилось в глаза, что все они были достаточно чисто и опрятно одеты по сравнению с общей массой заключенных. Переминаясь с ноги на ногу, они поглядывали на Габриэля со смесью испуга, надежды и нетерпения. Габриэль кивнул, и они тут же кинулись… оголяться.

– Что, прям здесь? – не удержался я.

– Здесь всего лишь осмотр, – веселым тоном пояснил Габриэль.

Его позабавила моя реакция.

– Я или кто-то из моих лагерных коллег обязаны осмотреть каждого претендента на несколько минут удовольствий. Как вы понимаете, в девяноста девяти процентах случаев это делают врачи из заключенных.

Каждый по очереди подходил к Габриэлю, демонстрируя свои гениталии. Он кидал беглый взгляд, кивал и ставил на руку заключенного печать, которую достал из кармана плаща. Узник тут же подхватывал свою одежду и исчезал в другой комнате. Когда скрылся последний, Габриэль обернулся:

– Сейчас они получат талоны, которые определят очередность и то, кто в какую комнату попадет.

– Эти женщины принимают нескольких за раз? – спросил я.

– Да, на каждого отводится строго пятнадцать минут – кто замешкается, больше билет не получит. Впрочем, многие даже из лагерной аристократии попросту уже ни на что не способны. Больше половины используют эту возможность просто чтобы пообщаться с живой, ухоженной, конечно по лагерным меркам, женщиной. Насколько я знаю, в других лагерях в подобных заведениях действует строжайший запрет на разговоры с женщиной, чтобы предотвратить сближение, но у нас на это смотрят сквозь пальцы. Некоторые даже и на это уже не способны, просто держат женщину за руку, потому что окончательно разучились общаться с противоположным полом. Один раз я наблюдал, как клиент просто пролежал в обнимку с женщиной все пятнадцать минут, даже не пытаясь привести в действие свой вялый прибор. Ему было достаточно.

– Наблюдали? – вымолвил я.

Доктор кивнул. Мы поднялись на второй этаж и прошли вглубь коридора к одной из дверей. На ней висело объявление, в котором было перечислено, какие манипуляции можно было производить с женщиной, а также действия, которые строго воспрещались. Внизу большим шрифтом было отпечатано, что за нарушение правил неминуемо последует карцер. Но Габриэль указал на глазок в самом центре:

– Это для порядка. Охранник ходит по коридору и наблюдает за всем происходящим внутри. Кто знает, что у арестанта в голове: вдруг он вздумает побить девушку, расстроенный собственным бессилием, или попытается взять ее каким-нибудь неподобающим образом. Извращенцев достаточно, поверьте мне. И главные извращенцы… мы.

Мне показалось, я ослышался. Габриэль снова расхохотался.

– Неужели вы думаете, что хоть одного из эсэсовцев в самом деле волнует безопасность этих жриц любви? Всем плевать, сегодня задушат, завтра приведут другую на замену. Это обычный вуайеризм. Слышали про такое явление? Может, и не слышали, но, уверен, сталкивались. Всем нам нравится наблюдать за чужим сношением: это возбуждает и быстро приводит в действие ваш собственный прибор, это я вам как доктор говорю. По сути, за этими дверьми – оживающие перед вашими глазами порнографические картинки и скабрезные сюжетики. Порнография хорошо помогает разрядиться, а в таком месте, как Аушвиц, это действительно важно. Порой охранники насилуют заключенных, а в рассаднике заразы это чревато медицинскими последствиями. Здесь же – никакой опасности для здоровья.

Я смотрел на дверь, не решаясь приблизиться к глазку. Что я рассчитывал там увидеть? Но любопытство пересилило. Оглянувшись и убедившись, что, кроме меня и Габриэля, в коридоре никого нет, я осторожно прильнул к глазку. Комната была простая, но довольно чистая. Из мебели – узкая кровать, небольшая тумбочка и несколько полок для вещей. Кровать была застелена светлым постельным бельем. На ней лежала голая женщина, по странному стечению обстоятельств именно та, которую я видел в окне. На ней пытался совершать какие-то нелепые резкие движения высокий крепкий мужчина. Мне показалось, что он даже рычал от усилий. Женщина, напротив, не производила совершенно никаких звуков, впрочем, как и движений. Словно что-то почувствовав, она выглянула из-за его плеча и уставилась на дверь. Я тут же отстранился.

– Откуда эти женщины? – Я повернулся к Габриэлю. – Из Равенсбрюка?

– Зачем же оттуда тащить, когда у нас своих в Биркенау достаточно.

– Их насильно заставляют?

– Поначалу говорили, что их освободят после полугода работы здесь. Теперь и этого не требуется. С ними неплохо обращаются, они сыты, получают витамины и лекарства для профилактики венерических болезней, им позволяют гулять на определенной территории. За это им всего лишь нужно провести время с пятью-шестью мужчинами в сутки, по пятнадцать минут на каждого. Возможно, иногда доходит до восьми-девяти, но это редко случается. С учетом того что больше половины их клиентов ни на что и не способны, то это отличный вариант для этих женщин. В любом случае это мало чем отличается от того, как продают себя в соседнем бараке за кубик маргарина. Здесь их продажа лишь получила легальный статус и проходит на чистых простынях. Из минусов – бывшие товарки по бараку знают, чем они занимаются. Этих девушек специально выводят на прогулку, когда остальные возвращаются с работ. Да, все знают. Знают… и завидуют, – медленно протянул доктор. – Многие бы хотели оказаться на их месте, но либо не хватило смелости, либо миловидности, и остается лишь лицемерно шипеть о нравственности и чести и подыхать от непосильного труда. Бывают, конечно, такие, которые вдруг срываются и начинают бросаться на клиентов, но таких быстро выбраковываем. По моим наблюдениям, в среднем каждая способна выдержать до двух тысяч половых сношений, прежде чем окончательно теряет, так скажем, товарный вид.

Габриэль умолк и сам глянул в глазок, будто желал убедиться, что работавшая за этими дверями все еще сохраняла свой «товарный вид», как он выразился. Потом отстранился и вновь глянул на меня с любопытством.

– Кстати, вы знакомы с нормами, которые обязаны выполнять немки, работающие в полевых борделях, следующих за нашими частями? Для солдатских проституток норма – не менее шести сотен в месяц, – там у них одна на сотню солдат. Офицерская проститутка – одна на полсотни. Получается, солдатской проститутке нужно в среднем обслужить не менее двадцати наших солдат. Во флоте и авиации нормы легче. Фройляйн, которые обслуживают бравых соколов Геринга, принимают не больше шестидесяти человек в месяц, по два в день, – не такая уж и большая нагрузка, согласны? Но туда очень жесткий отбор. Под немецкого пилота имеет право лечь лишь истинная немка, рожденная и взращенная на территории старого рейха, светловолосая, безусловно голубоглазая, высокая, с пышными формами, здоровая, желательно с навыками музицирования и знанием хотя бы одного иностранного языка. В гестапо за этим строго следят. Под солдатню, конечно, могут ложиться и литовки, и латышки, и фольксдойче.

К моему стыду, тема была мне откровенно интересна, и слушал я с любопытством. И вместе с тем меня забавляло, сколь легко и непринужденно Габриэль мог рассуждать на подобные темы, в приличном обществе вызвавшие бы шквал порицания.

– Видите ли, – говорил он, – если не давать нашим солдатам выплескивать свои страсти официальным путем с проверенными женщинами, они в любом случае будут делать это с теми, кто подвернется под руку на оккупированных территориях. И кто знает, к чему приведут амурные связи со славянками? Глупо недооценивать воздействие женских чар на измученного мужчину.

– Выходит, относительно норм эти, – с легкой усмешкой я мотнул головой в сторону двери, – находятся между авиационными и пехотными проститутками?

Габриэль кивнул:

– Если не брать в расчет отсутствие жалования, то не самый плохой вариант.

За дверью послышался протяжный мужской вздох и тут же раздались голоса. Я разобрал тихое бормотание на польском.

– Как вы справляетесь с последствиями? Я имею в виду проблемы с размножением.

– Стерилизация, – просто ответил Габриэль. – Операбельная, безусловно, – тут же добавил он, – а не шарлатанство Клауберга.

Я понимающе кивнул.

– Однажды я ассистировал при подобной процедуре, – Габриэль замолчал, словно размышлял, стоит ли продолжать рассказ, но продолжил: – Я тогда заговорил с одной из отобранных заключенных. Честно скажу, она привлекла мое внимание своей красотой, ее не уродовали ни обритая голова, ни полосатая роба. Молодая, здоровая, крепкая, на мой взгляд, она имела все шансы когда-нибудь выбраться отсюда. Я тогда почему-то счел свои долгом предупредить ее, что после этой процедуры она никогда не сможет иметь детей.

– И что она вам ответила?

– Дословно помню, – проговорил Габриэль. – «Какие там дети? Я хлеба хочу…»

Мы помолчали.

– Это то, о чем я вам уже говорил. Лагерь – то редкое место, которое выхолащивает все инстинкты, кроме совершенно животных: самосохранения и выживания. Размножение и продолжение рода к первоочередным задачам организма не относятся, как ни странно. Когда-нибудь она об этом пожалеет, если выживет, это уж наверняка, но то будет время возвращения в состояние человека цивилизованного, с привычным набором функций, желаний и стремлений. Сегодня она низведена до состояния скотины, заботящейся только о пропитании, чтобы выжить. Вот и все.

Раздался пронзительный звук колокольчика, и за дверьми послышалась суетливая возня.

– Следующие, – сказал Габриэль и посмотрел на часы на своей руке.

Я отметил, что буквально за несколько мгновений до этого он уже успел кинуть взгляд на настенные часы.

– Любите точность?

Мы вышли на улицу. Дождь не прекратился, но стал слабее. Запахнувшись в плащи и подняв воротники, мы двинулись к комендатуре.

– Люблю напоминать себе, откуда эти часы, – поразмыслив, ответил доктор, понявший, к чему относилось мое последнее замечание.

– Подарок женщины? – Я многозначительно приподнял брови.

– Лучше: эти часы из сортировочного барака. Точно такие же были на руке одного еврея. Мне нравится думать, что это те самые часы.

– Вы полны загадок, доктор Линдт. – Я улыбнулся. – Судя по всему, в вашей биографии таится много любопытного.

Он покачал головой:

– Боюсь, я вас разочарую. Ничего интересного. Мою семью разорил еврейский банкир. Отец повесился, мать вскоре заболела и умерла, поскольку не на что было купить лекарства. Чтобы я мог продолжить учебу, старшая сестра зарабатывала не всегда честными способами. – Габриэль говорил без каких-либо эмоций, совершенно ровным тоном. – А потом этот банкир попал сюда со всей своей семьей. Прежде чем сделать ему укол с фенолом, я напомнил ему про своего отца. Часов у него тогда уже не было, они красовались на его руке тогда, давно, когда я был ребенком, а он приходил к нам домой обсуждать дела с отцом. Он часто на них смотрел, демонстративно, желал, наверное, чтобы и другие подмечали эту дорогую вещицу… Я подмечал, хотел иметь такие же, как вырасту. Что ж, я вырос! И у меня такие же.

Я остановился и внимательно посмотрел на Габриэля, пораженный его отношением к трагедии своей жизни.

– Вам действительно есть за что ненавидеть этот проклятый народец.

– Евреев? Бросьте, в роли того банкира мог выступить кто угодно, – Габриэль пожал плечами. – Кстати, чтоб вы знали, тут же находятся музыкальный зал и библиотека для немецких заключенных, впрочем, достойной литературы нет, я справлялся, так, дрянные детективные книжонки.

17 сентября 202… Лекция № 3

– На прошлом занятии мы говорили об играх в прятки с собственной совестью. Я имею в виду попытку переложить личную ответственность на приказ свыше. Уже после занятия меня настигла еще одна историческая аллюзия на тему, которая, думаю, будет вам весьма любопытна.

Говоря это, преподаватель раскрыл мокрый зонт и поставил его сушиться в углу аудитории, затем снял и встряхнул влажную замшевую куртку и повесил на спинку стула. За окном продолжал барабанить затяжной осенний дождь. Многие студенты принесли с собой термокружки, из которых сквозь отверстия выходил пар, разнося по аудитории ароматы разнотравья, чая и кофе. Рядом с термосом Агаты лежала раскрытая пачка печенья.

– Давайте снова вернемся к временам не столь отдаленным, а именно к попытке устранения Гитлера в июле сорок четвертого. Своей неуверенностью, нерасторопностью и отсутствием какой-либо согласованности несчастные заговорщики сами сделали все, чтобы их потуги уничтожить фюрера с треском провалились. С громким треском, потому что последовало за этим семь тысяч арестов. Но я хочу привлечь ваше внимание к суду над неудачливыми заговорщиками. Он прошел с молниеносной быстротой. Председателем был знаменитый Рональд Фрейслер, к тому времени он уже успел отметиться на благо нацизма, отправив на казнь мюнхенских студентов. Тех самых, которые нашли в себе смелость выйти на демонстрации против режима[47]. Фрейслер был прекрасным образчиком человека, живущего исключительно здесь и сейчас, по ситуации. В Первой мировой ему выпало попасть в русский плен, и там он стал ярым большевиком, выказал невероятную преданность делу и даже, внимание, вступил в компартию.

Проходя мимо Агаты, преподаватель вытащил печенье из ее пачки и тут же закинул себе в рот. Студентка удивленно глянула на преподавателя, потом со смущенной улыбкой переглянулась с соседкой.

Неспешно прожевав, преподаватель продолжил:

– Такую же преданность Фрейслер выказал и нацистам после их прихода к власти. В эту партию он тоже вступил. (По рядам пронеслось хмыканье, смешки.) Что же это за преданность такая? Это не был паралич разума и воли. Но это было вполне осознанное приноравливание к ситуации и условиям. Не слепое повиновение или вера, а практическая изворотливость в текущей обстановке. Работая судьей уже в нацистской Германии, он активно использовал навыки, которые почерпнул у советских коллег на московских процессах тридцатых годов. Весь суд над заговорщиками был заснят на кинопленку – по приказу Геббельса из него смонтировали фильм, чтобы показать немецкому народу в назидание. Успевшие его посмотреть имели возможность наглядно убедиться, как жалко выглядели избитые и покалеченные обвиняемые в рваных шинелях, рубахах и штанах без ремней и пуговиц, небритые, голодные, измученные и запуганные. Бывший цвет немецкого общества, недавняя элита, военные и гражданские бонзы, гордые и смелые офицеры и маршалы! Теперь они стояли перед судом с кровоподтеками, понурив головы и придерживая спадающие штаны. Большинству из них предстояло быть медленно удушенными рояльными струнами, закрепленными на крюках для мясных туш из ближайших скотобоен. («Фу…», «Боже…» – зафыркали несколько слушателей.) Сам того не ведая, Геббельс лишь показал, что по желанию гестапо высшая раса легко превращается в низшую всего за несколько дней. Одним из обвиняемых был Петер Йорк, двоюродный брат непосредственного исполнителя покушения. Несмотря на свое плачевное положение, Йорк отвечал честно и бесстрашно: он прямо заявил судье Фрейслеру, что не вступил в нацистскую партию, потому как ее требования заставляют человека попирать моральные устои и священные обязанности перед высшим разумом. Такие ответы не входили в планы Фрейслера, которому было велено не просто вынести смертные приговоры, но напоследок унизить и опозорить обвиняемых перед собравшейся публикой. Тут же заткнув Йорка, Фрейслер спешно вынес смертный приговор. Но погибли оба: один расстался с жизнью по приговору балаганного суда, второй, немного позже, – от прямого попадания американской бомбы в то самое здание суда. Вторая смерть так близка к первой, не правда ли? Может быть, справедливость восторжествовала?

Тишина.

– Она восторжествовала. Но в совершенно ином значении. Образ Фрейслера в восприятии потомков имеет одну-единственную трактовку. Про него все понятно. То есть один останется в истории как смелый борец с преступным строем, а второй – как трусливый беззаконник, который пособничал этому строю. Строю и откровенному злу. Который не удостоился даже имени на могильной плите. Поэтому внимание, вопрос. Стоит ли какая-нибудь ситуация, в которую нас опрокидывает жизнь, того, чтобы мы поступились человеческими принципами, прикрылись приказом, то есть чужой волей?

Тишина, и даже кружки перестали дымиться.

– Ради этого приказа ты пожертвуешь жизнью? На самом деле? Судья Фрейслер явно не был готов погибать под бомбами ни за большевиков, ни за нацистов. В отличие от его обвиняемого, Йорка, который знал, на что шел. Вот эта готовность умереть и есть, наверное, лакмусовая бумажка всяких убеждений.

Преподаватель подошел к столу Агаты и вытащил еще одно печенье.

* * *

Буквально на следующий день я получил приказ задержаться в Аушвице до дальнейших распоряжений. Судя по всему, тут намечались серьезные изменения. Впрочем, о них уже давно говорили. К ноябрю количество заключенных в лагере перевалило за сто сорок тысяч, в то время как в остальных лагерях, вместе взятых, содержалось чуть более двухсот двадцати тысяч. Вести общую бухгалтерию и сопроводительную документацию, а главное, контролировать этот единый организм становилось все сложнее. В связи с этим Поль высказал предложение разделить Аушвиц на части. Одна за другой приехали несколько делегаций из Берлина, после чего решено было окончательно поделить лагерь на три независимых: Аушвиц I – бывший основной лагерь, Аушвиц II, он же Биркенау, и Аушвиц III – Моновиц со всеми внешними рабочими лагерями, которых было уже больше дюжины. Место Хёсса во главе материнского лагеря занял оберштурмбаннфюрер Артур Либехеншель, до этого времени – начальник первого управления в нашем отделе D. Хёсс же занял место Либехеншеля в инспекции. То есть их попросту поменяли местами.

Это было главной новостью для обсуждения в офицерском казино.

– Неравноценная рокировка.

Я с интересом слушал рассуждения какого-то подвыпившего оберштурмфюрера.

– При всем уважении, у Либехеншеля нет никакого практического лагерного опыта. Как мне говорили, талантливая кабинетная крыса, в хорошем смысле безусловно, – поспешил добавить он.

– Едва приехал, как приказал прекратить расстрелы в одиннадцатом блоке, – вмешался еще один.

Оберштурмфюрер покачал головой:

– Нет, это место не для него.

– А видели, с каким кислым лицом Хёсс покидал нас?

Раздался громкий смех.

– Пошел на повышение наш оберштурмбаннфюрер. Но, вообще, думаю, мы еще увидим нашего славного коменданта. Он настолько уверен в своем возвращении, что даже оставил здесь жену и детей!

И это была правда: все семейство Хёсса, за исключением его самого, по-прежнему обитало в роскошном комендантском доме в главном лагере.

– Как это ни печально, но здесь сейчас безопаснее, чем в Берлине. Говорят, они уже измотаны постоянными воздушными налетами.

Отобедав, мы с Габриэлем вышли на улицу и закурили. Сквозь сигаретный дым я смотрел на другой дым, беспрерывно валящий из труб крематория. Несмотря на грандиозные перестановки на бумаге, в действительности в лагере мало что поменялось как для заключенных, так и для младшего охранного персонала. Я с облегчением понимал, что мой отчет, который был уже фактически готов, кардинально менять не придется.

– Лагерь живет, и неважно, кто стоит во главе.

Судя по всему, Габриэля одолевали похожие мысли. Я скосил взгляд, он тоже смотрел в сторону труб Биркенау.

– В конце концов, Аушвиц – итог наших общих стараний, – продолжил размышлять он, – всего рейха. И даже тех, кто далеко за проволокой, кто сидит в своем теплом и уютном доме и понятия не имеет, как у нас здесь все устроено. А впрочем, после демарша рейхсфюрера в Познани[48] можно в открытую говорить об уничтожении евреев, не используя для этого эвфемизмы, ибо, откровенно говоря, моя фантазия в придумывании этому процессу благозвучных названий иссякла. Мы окончательно оголили свои лица перед остальным миром, так что ж теперь упражняться в иносказаниях?!

– Он объявил об этом исключительно перед немецкими слушателями, – напомнил я.

– Оставьте, – Габриэль поморщился. – И вы, и я прекрасно понимаем, что значит это публичное выступление на сотню ушей. Это значит, что уже вечером об этом знали двести пар, утром – тысяча, а к вечеру следующего дня – весь мир. Я лишь могу сказать, что это весьма дальновидный шаг.

– В каком смысле?

– Отныне ни у кого из верхушки не будет возможности сказать, что он не знал. Рейхсфюрер ненавязчиво дал всем оценить глубину ямы, в которую мы закопались, прикрыв это патриотическим флером. Теперь все осознали, что они погрязли в массовом уничтожении и выбора иного нет, кроме как до последнего вздоха поддерживать курс этого корабля – в надежде, что куда-нибудь да выгребем.

За нашими спинами раскрылась дверь, и мимо прошел тот самый подвыпивший оберштурмфюрер. Следом за ним вышли еще несколько человек, мы молча посторонились.

Я вспомнил свой последний разговор с отцом, сказавшим мне тогда: «Нас всех сделали соучастниками». Я хорошо помнил свою ярость в тот момент, когда старик произнес эти слова. Мне хотелось его убить. Сейчас это же утверждение не вызвало во мне ровным счетом никаких эмоций.

– Знаете, почему итальянцы легко пошли на мировую с американцами и англичанами? – спросил Габриэль, когда мы вновь остались одни. – Им бояться нечего, они могут рассчитывать на короткую щадящую оккупацию, пока вся эта чертовщина не закончится. Мы же от русских можем рассчитывать только на то, что они умоют нас собственной кровью, а весь остальной мир и пальцем не шевельнет в нашу защиту, когда узнает, что происходило в этих лагерях. В отличие от Апеннин, у нас нет иного выбора, кроме как продолжать борьбу. Вот что стояло за выступлением рейхсфюрера, – улыбнулся Габриэль.

Несмотря на улыбку на его лице, я чувствовал, что за ней скрываются другие эмоции.

– Вас это пугает? – спросил я, возможно, излишне торопливо, опасаясь, что он опередит меня и задаст аналогичный вопрос.

Габриэль снова задумчиво посмотрел на дымящиеся вдали трубы.

– Видите ли, с точки зрения закона все происходящее – процесс весьма спорный. Я пытался найти хоть в одном из законодательных сводов рейха хотя бы упоминание о том, чем мы тут занимаемся. Но не было даже того, не говоря уже о четкой регламентации.

– Это приказ фюрера.

– Вы слышали его лично? – Габриэль многозначительно глянул на меня.

Я уверенно ответил:

– Я получил его по служебным каналам от шефа полиции безопасности и СД.

– А тот – от рейхсфюрера, а тот – от фюрера. Возможно, что и так. Но, говоря слово «закон», я имею в виду то, что прописано, так сказать, и можно предъявить в печатном виде всему миру и сказать: «Вот, таков наш закон и по нему мы действуем».

– В Германии слово фюрера – закон. Это непреложно. Есть его приказ, и для нас этого достаточно.

– Достаточно сейчас, но станет ли это веским основанием после окончания войны? Которую мы, к сожалению, не намерены выигрывать. Мы хотим усидеть на двух стульях сразу, но пока все идет к тому, что наша великогерманская жопа промажет мимо всех стульев и мы сядем прямиком в сортирную дыру. – Габриэль невесело усмехнулся, в его красивых глазах отразилось действительное сожаление. – Мы любое действие называем законным, прикрыв его этими двумя магическими словами: «воля фюрера». Но есть другие законы. Гаагская конвенция, например. О ней непременно вспомнят потом. А как вспомнят, то спросят по каждому пункту. Вы ведь знаете, гауптштурмфюрер фон Тилл, о чем там говорится, непременно знаете. И вот в чем неувязка: ее параграфы прописаны на бумаге и ратифицированы, а наш процесс – всего лишь мысль человека, которую даже вслух не озвучили. Правила, законы и нормы необходимы. Без них мы играем в бога, а это ведет к катастрофе.

Я смотрел на Габриэля, прекрасно понимая, что речь его полна пораженчества. За такие рассуждения я должен был немедленно призвать к ответу зарвавшегося доктора, но вместо этого негромко спросил:

– Вы окончательно разуверились в нашей победе?

Габриэль не раздумывал ни мгновения.

– Увы, да, гауптштурмфюрер фон Тилл. И возможно, я вас удивлю, сказав, что не вести с фронтов тому причиной. Мир считает, что все завоеванные нами территории находятся под контролем единой силы, что вермахт, СС и партия неделимы и живут одной идеей. Но единения нет: нет того, что делает нас сильными и непобедимыми. Каждый руководитель на местах решает всякий вопрос исключительно с позиции интересов его ведомства, а то и вовсе своих личных, а общегосударственная стратегия попросту перестала существовать. Наша многоголовая гидра не способна сама с собой договориться, ее головы хотят всё и сразу и пытаются этого достичь, попутно оплевывая друг друга ядом.

Неприятное воспоминание кольнуло мой разум. Перед глазами возникло сосредоточенное лицо Доры, которая когда-то прибегла к подобной же аналогии. И вновь оно, возмутившее меня тогда, ничего не всколыхнуло сейчас.

Между тем Габриэль продолжал:

– Ведь это очевидно, сколь ненавидят друг друга партийные чиновники и наш пресловутый элитный орден. Жадное деление власти – вот куда уходят все силы. Если бы противник знал, как у нас обстоят дела на самом деле, то одна совместная потуга – и нам крышка… Но в Германии, судя по всему, уже многие это осознают. Вы знали, что инженеры Топфа готовы были разработать специально под наш лагерь новую конструкцию: что-то вроде гигантского печного конвейера, который способен работать без остановок. Эта конструкция могла бы избавить нас от кучи проблем. Но много подобных проектов так и остаются проектами. Они все продуманы до мелочей, с четкими рационализаторскими предложениями и могли бы иметь огромное значение в этом деле, но конечный приказ реализовать эти проекты не отдается. Словно в последний момент тот, за кем слово, осознает, что еще не поздно повернуть назад. И это тлетворное чувство потаенного страха влияет на все. На деле работа идет без какого-либо плана, мы экстренно латаем наши дыры, а порядок остается лишь в пыльных папках с докладами, которые копятся в кабинетах ставки. Благодаря этому ставка фюрера совершенно оторвалась от действительности и парит в мире его фантазмов. Он не представляет действительного положения дел – я не верю, что человек, знающий, что происходит в его стране на самом деле, действовал бы так, как он.

– Габриэль, черт бы вас побрал, вы говорите совершенно неприемлемые вещи, да и чертовски опасные.

Я хотел, чтобы в моем голосе ощущалась неприкрытая злость, но ее не было, и доктор это заметил. Обезоруживающе улыбнувшись, он продолжил:

– Я уж не говорю про войсковые части, которые чуть ли не в открытую выступают против начальников Гиммлера, присланных на места, и саботируют их деятельность. Им до чертиков претят действия его расстрельных команд. Всеобщая солидарность и единение – это миф. Но, увы, в него будут продолжать верить, равно как и в необходимость этой уже бессмысленной войны. А поиск компромисса, который сейчас должен быть поддержан каждым здравомыслящим человеком, будет и дальше громогласно признаваться пораженчеством и трусостью. И мирное урегулирование будет с возмущением отметаться, ведь оно якобы не может быть решением той «слишком непростой», как недавно выразился Геббельс, ситуации, в которую нас опрокинули. Но ситуация-то эта до чертиков проста. Нет ни меньшего зла, ни большего, ни правой стороны, ни ошибающейся – во главе есть просто люди с разными интересами. И эти интересы будут продуцировать не варианты компромисса, но продолжать гнать волны ненависти с обеих сторон, находя все новые и новые поводы для нее. Все для того, чтобы конфликт продолжался, пока эти интересы не будут удовлетворены окончательно, гауптштурмфюрер фон Тилл. И только после этого какие-нибудь очередные переговоры о будущем мире, как нам скажут, «завершатся успехом». Нужно просто понять, что пшеница нужна не для того, чтобы кормить население. Пшеница нужна, чтобы контролировать население, если вы понимаете, о чем я.

Я молча смотрел вдаль, не желая продолжать разговор.

– Кстати, – доктор по привычке резко переменил тему, – сегодня в клубе на ужин обещают бесплатное пиво и сигары. А после можем отправиться на музыкальное выступление. Надеюсь, вам понравился давешний варшавский маэстро? Сегодня анонсировали какого-то звездного еврея из Венской оперы. Прибыл с недавним транспортом.

Исполнение было великолепным, стоило отдать должное. Желая абстрагироваться от того факта, кто исполнял эту музыку, я просто закрыл глаза. И постепенно ощущение чего-то вневременного и прекрасного взяло верх, заставив позабыть о том, где я находился. Растворившись, я поплыл прочь. Но вот утихли последние звуки. Тихо и протяжно выдохнув, я нехотя раскрыл глаза, вмиг очутившись на исходном причале, – передо мной снова были серые лица, изуродованные затаенным страхом, затравленно глядящие на первые ряды слушателей. Мои соседи начали переговариваться, решая, какое произведение они желали бы услышать на бис. Один за другим музыканты опускали головы и утыкались в свои повисшие руки, цепко державшие лагерные музыкальные инструменты. Они ждали решения.

Воспользовавшись тем, что сижу с краю, я встал и незаметно вышел на улицу. Мне захотелось прогуляться в одиночестве. Закурив, я медленно направился к воротам, возле которых меня ждала машина, чтобы отвезти после концерта обратно в город. После продления командировки на неопределенный срок мне там пришлось нанять квартиру.

Впереди показались двое, в руках у них были банки от «Циклона». Судя по тому, с какой легкостью они их держали, банки были уже пусты. Один из них отделился и направился в мою сторону. Я пытался разглядеть его лицо, но за спиной у него светил прожектор и я мог видеть лишь силуэт. Я остановился и дождался, пока он приблизится, нутром чуя, что он идет именно ко мне.

– Не ожидал увидеть вас здесь, гауптштурмфюрер фон Тилл. Вы знатно продвинулись с момента нашей последней встречи.

Я разглядывал Роба Хуббера. Охранник из Дахау собственной персоной. Я вспомнил, как тогда, в момент нашей первой встречи, мучился ощущением, что уже где-то видел его ранее. Сам же Хуббер всегда вел себя так, будто мы никогда не встречались до Дахау.

– Значит, вы теперь здесь, в дезинфекции, – проговорил я, делая затяжку.

– В дезинфекции, – проговорил Хуббер, оглядываясь на здание крематория, окутанное красивым холодным лунным светом.

Я достал портсигар и молча предложил ему. Он так же молча взял сигарету. Я помог ему прикурить. Выдыхая дым, мы смотрели на трубы, чернеющие на фоне ночного неба, – они тоже привычно выдыхали дым.

Хуббер поднял голову и уставился в звездное небо. Я проследил за его взглядом. Восхитительная россыпь мягко сияла над лагерем.

– Ни одна не потухла, – задумчиво протянул он и снова посмотрел на меня. – Только что мы отправили в газ очередную партию.

– И? – я непонимающе смотрел на него.

– Ничего, – пожал он плечами, – совершенно ничего… – он сделал паузу и снова запрокинул голову, – …не поменялось. Мир такой же прекрасный, ничуть не изменился, все на месте, ни одна не потухла.

Неожиданно поднялся холодный ветер, вмиг пронизавший до костей. Запахнувшись плотнее, я затянул туже пояс, но проклятые промозглые порывы еще неистовее начали трепать отвороты и подол плаща, вновь открывая дорогу холоду. Сквозь ночную муть показались очертания грузовика. Трясясь и переваливаясь, он медленно ехал к крематорию. Он не был обтянут брезентом, и видны были беспорядочно торчавшие руки и ноги хаотично сваленных тел. На каждом ухабе грузовик подскакивал, вместе с ним подскакивали и трупы. Машина остановилась, водитель торопливо выскочил и откинул борт. Я пораженно уставился на содержимое.

– Кто, черт подери, додумался раздеть их заранее? – тихо пробормотал я.

Кузов был под завязку забит голыми женщинами, среди них были совсем старухи и девочки. Хуббер скользнул по ним мимолетным и равнодушным взглядом и пожал плечами:

– В любом случае они уже мало что ощущают. Их три дня держали без еды и воды в двадцать пятом. Говорят, при таком голоде… – И он вдруг блеснул на меня совершенно безумными глазами, – даже холод воспринимаешь в искаженном виде! – Глаза его снова потухли, взгляд сделался осмысленным. – Многие из них сейчас с радостью вползут в газовую камеру… там тепло.

И снова безотчетная тревога вдруг охватила меня. Я перевел растерянный взгляд на Хуббера.

– Вы, верно, шутите? Хотите сказать, они еще живые?

Хуббер усмехнулся, ничего не ответив. Я вновь посмотрел на грузовик. Беспорядочной грудой женщины лежали друг на друге. Неожиданно два верхних тела слабо вскинули головы. Не удержавшись, я чертыхнулся. Из изнемогшей обескровленной кучи не раздавалось ни единого стона или плача.

– Впрочем, доля правды в вашем впечатлении есть, – проговорил Хуббер. – Думаю, под всей этой кучей уже несколько трупов есть.

Эсэсовцы, сопровождавшие грузовик, вопросительно переглянулись. Им было очевидно, что приказывать женщинам выбираться самостоятельно бесполезно. Один из них подошел к кабине и что-то сказал водителю. К моему изумлению, в ту же секунду кузов начал подниматься под углом и человеческая масса беспорядочно повалилась на мерзлую землю. Те, кому изначально «посчастливилось» оказаться сверху, теперь оказались в худшем положении. На первый слой тел падал следующий, затем еще, полностью заваливая собою остальных. Изломанными куклами женщины валились, ударяясь головами о промерзшую твердую землю. Их черепа бились об нее с отвратительным гулким стуком. На грязном снегу заалели свежие пятна крови. Наконец последнее тело сползло с грузовика, и я поймал себя на мысли, что жду, будто машина сейчас отряхнется, оправится после всего, ведь она выглядела более живой, нежели куча у ее колес. Зазвенели крики охранников, и вдруг эта свалка тел зашевелилась и начала расплетаться и расползаться. Опираясь друг на друга, женщины вставали на трясущихся ногах. Я снова досадливо покачал головой, какого же черта их раздели заранее? Женщины были настолько обессилены, что даже не делали привычных попыток прикрыться. С одинаковыми блуждающими взглядами они безвольно побрели в крематорий. Одна за другой скрывались в проходе, ведущем вниз, в раздевалку. Возле грузовика остались лежать несколько тел.

Я посмотрел на Хуббера. Он впился пристальным взглядом в проход, в котором исчезла шеренга голых тел.

– Вы знали, – он повернул голову, – что в тепле химическая реакция «Циклона Б» побыстрее… быстрее, в общем, все проходит? Быстрее, чем в холоде, я имею в виду. Испарение паров начинается, когда не ниже двенадцати градусов… Поэтому мы отапливаем газовые камеры даже летом… Особенно если лето так себе… прохладное.

– Понятно, – я кивнул, не понимая, на кой черт мне эта информация.

– Это еще ничего, гауптштурмфюрер фон Тилл, бывает хуже. В Треблинке, например, было определенно хуже… С печами там дела обстояли не так хорошо, как здесь, да и камеры не справлялись… и наполовину. Бывало, евреи ждали по три-четыре дня своей очереди. Сидели и ждали. Понятное дело, их не кормили. Тех, кто не дожидался, складывали рядом. Одно тело на другое, одно на другое, – Хуббер неотрывно смотрел на меня, – а остальные ждали. Им разве что в лицо не кричали: «Мы вас убьем!» – а они ждали…

Я посмотрел на него.

– Вы и в Треблинке были? – спокойно спросил я, не отводя взгляда.

Хуббер кивнул.

– Остановка между Дахау и Аушвицем, всего пару месяцев, но мне хватило. – Он наконец-то отвернулся, и я почувствовал облегчение. – Комендант Эберль[49] там все пустил на самотек. Поначалу-то у него был азарт. Когда он только вступил в должность, живо включился в процесс, расхаживал, командовал, хотелось, видать, превзойти другие лагеря. А потом транспортов стало слишком много для лагеря с такими скромными возможностями, мы не справлялись, но он ничего не сделал, не дал никакой отмашки прекратить или хотя бы уменьшить поток эшелонов. Его сильно волновали показатели на бумаге, которыми он мог козырять наверху. Вскоре количество прибывающих достигло таких цифр, что пошли сбои даже на приемке. Рабочие команды попросту не успевали приводить в порядок территорию к очередному поезду. Приходилось задерживать поезда без объяснений, понимаете, машинист просто получал приказ стоять. И они стояли на перегонах. Иногда сутками. Вагоны, понятное дело, никто не открывал… – Хуббер сделал последнюю затяжку и выкинул окурок себе под ноги, старательно утрамбовав его в грязный снег. – В итоге мы еще никого не уничтожили, а уже воняло, каково, а?

Я не понимал, зачем он мне так старательно растолковывал все это, будто я и сам был не в курсе всех проблем с транспортами. А Хуббер наклонился ко мне и зашептал:

– Помню один дикий вечер. Подошел состав – очень ме-е-едленно… На солнцепеке почти два дня простоял. Подошел, встал. Кругом тихо так. Мы, конечно, ожидали сложную приемку, но когда мы наконец открыли… Они просто повалились на нас! Десятки задохнувшихся. С раскрытыми ртами. Друг на друга. Вповалку. Мы замешкались, конечно. И другому эшелону забыли дать отмашку стоять…

Я обернулся, рассчитывая, что концерт окончился и, может, кто-то уже вышел на улицу, но мы по-прежнему были с Хуббером одни.

– Снова гудок, рельсы задрожали – едет, значит. Новых пришлось перестрелять, чтобы усмирить. Что еще было делать? Сверху никто ж ничего…

Я не хотел вновь слушать омерзительные подробности, которые мне уже как-то рассказал Хёсс. Но Хубберу было плевать на мои молчаливые хотения. Его брови сошлись в одну линию, однако лицо его не выглядело хмурым, скорее, сосредоточенным.

– Все это было похоже на чуму Средневековья, которая пришла в город без единого врача. Тел скопилось столько… Экскременты, кровь, гной, пот, слезы, все стекало под эту кучу. В конце концов под ней образовалась самая омерзительная жижа, которую только возможно сотворить на этом свете… Кишащая червями, – снова зашептал он, – и разъедавшая землю до самого ада. Несколько евреев предпочли, чтобы их расстреляли тут же, на месте, чем разгребать эти завалы. Других пришлось стегать плетьми, чтобы заставить. И здесь потом было… то же самое… – последнее он проговорил уже с некоторым хмурым удивлением, будто у него никак не укладывался в голове факт возможности повторения того, чему он был свидетелем в Треблинке.

– Вы умеете передавать все с поразительной точностью и отвратительным натурализмом, – хмуро проговорил я, закуривая впечатления, – качество, завидное для школьного учителя литературы, но не для охранника концлагеря.

Он меня не услышал.

– Сейчас Эберля хают все кому не лень. Он тогда действительно погрузил Треблинку в хаос. Но во время той гонки он выдавал по десять тысяч трупов в день. Вряд ли кто-то сумеет приблизиться к этой цифре. Даже Аушвиц со всеми его мощностями.

– Я так и не понял, вы защищаете Эберля или напротив?

Я действительно не мог понять Хуббера, которого швыряло из крайности в крайность, и все это с совершенно потерянным, ничего не выражающим лицом. Он лишь пожал плечами.

– Комендант Эберль удовлетворил руководство количеством, но разозлил качеством. Сами решайте, ругать его или нет.

Я ничего не ответил Хубберу. Кивнув ему, я направился к машине. Гулять мне расхотелось.

24 сентября 202… Лекция № 4

Преподаватель сосредоточенно разглядывал свои записи. Наконец он обвел карандашом чьи-то фамилии и окинул взглядом аудиторию. Привычная улыбка отсутствовала.

– Сегодня я вынужден начать наше занятие с неприятного момента. Виктор, Александр и Агата, вам придется покинуть мои занятия. По результатам последнего теста я вижу, что вы не тянете материал.

Лица всех троих вытянулись от удивления. Виктор и Агата, сидевшие рядом, озадаченно переглянулись.

– Но ведь тест был связан с нашими интересами, – неуверенно проговорила девушка. – Вы сами сказали, что просто хотите определить наши увлечения для дополнительных заданий.

Преподаватель покачал головой.

– Все вопросы так или иначе были связаны с курсом. Вы написали откровенную ерунду, которая продемонстрировала весьма низкий уровень по сравнению с остальной группой. Кстати, хочу выразить свое восхищение остальными. Вдумчивые и интересные ответы, вы глубоко в теме. Давно не было столь сильной группы… за некоторым исключением. – Он поочередно посмотрел на Агату, Виктора и Александра.

Те молчали.

– Не могли бы вы покинуть аудиторию, чтобы мы могли начать? Сегодня у нас довольно любопытная тема.

Агата торопливо проговорила:

– Прямо сейчас? Неужели мы не можем закончить хотя бы этот семестр? И как нам сдавать зачет?

– Об этом не беспокойтесь, я его поставлю, – заверил преподаватель.

Агата не сдавалась:

– Но мне нравится курс… возможно, я… мы… – Она глянула на Виктора, потом обернулась на высокого сутулящегося парня с третьего ряда. – Мы могли бы дополнительно что-то прочесть или написать?

Александр хмуро уткнулся в свою тетрадь. Виктор покраснел.

– Это вряд ли, тест был вполне нагляден.

И преподаватель умолк. В аудитории воцарилась тишина. Студенты начали переглядываться. Агата не двигалась с места, видно было, что она в замешательстве. Виктор ерзал на стуле. Первым не выдержал Александр: шумно выдохнув, он резко встал и, ни на кого не глядя, пошел к двери.

Агата и Виктор сидели на месте. Лекция не начиналась.

– Возможно, мы могли бы… – вновь смятенно начала Агата.

Но на сей раз ее перебил не преподаватель.

– Вы только задерживаете остальных, – недовольно проговорила темноволосая девушка, сидевшая на два ряда выше Агаты.

– Серьезно, из-за вас занятие не начинается, – раздалось с другого конца аудитории.

– Но почему мы должны… – попытался протестовать Виктор.

– Потому что! Тест же показал, что вам здесь не место.

– Подберете себе другой курс.

– В подготовительном классе.

В аудитории раздался смех.

– Я никуда не уйду, – голос Агаты был тверд.

– Кто-нибудь, покажите ей, где выход.

– Сам топай на выход! – неожиданно огрызнулся Виктор.

– Проваливай, или я сейчас помогу.

– Попробуй подойди!

– Думаешь, не подойду?!

Преподаватель молча наблюдал.

– Тишина, – внезапно, но спокойно проговорил он, а затем вдруг обернулся к двери. – Александр, можешь вернуться.

В аудиторию вошел Александр, на лице его играла лукавая улыбка. Он быстро вернулся на свое место. Все удивленно смотрели на преподавателя. Раздалось несколько возгласов: «Да ладно?!» «Розыгрыш?» Учитель подошел к своему столу, присел на него с краю, вытянул ноги, сложил руки на груди и проговорил:

– Задания в тесте подразумевали односложные ответы. Никто даже не задумался, о каких таких вдумчивых и интересных ответах может идти речь. Вы с легкостью приняли похвалу на свой счет, как и приняли травлю других, которые якобы не справились с тестом. Но не задались вполне логичными в этой ситуации вопросами. Возможно, кто-то и задумался, но все равно промолчал. Вы ополчились против тех, кто не сделал лично вам ничего дурного. Чем же вы руководствовались? Одним лишь словом авторитетного для вас персонажа, педагога. Но не здравым смыслом. Вы действовали вспыльчиво, не рассуждая, а просто подчиняясь импульсу, который я вам намеренно дал. А ведь перед лекцией вы все болтали в коридоре и вели себя приятельски.

Он сделал паузу. Не меняя позы, он продолжал внимательно разглядывать притихших студентов.

– Поздравляю, вы имели возможность наглядно убедиться, что такое легко устроить в любой момент и в любом обществе. Сколь бы развиты и образованны вы ни были, какую бы профессию ни освоили, какой бы ни был у вас характер, покладистый и мягкий, – если вы оказались в толпе, которая объединилась против общего гипотетического врага, вы начнете думать, действовать и даже чувствовать совершенно иначе. В заведенной сплоченной массе даже солидный ученый может вмиг откатиться в развитии до состояния неразумного и ведомого дитяти, если не удержит власть над разумом и эмоциями. Силой толпы легко сомнутся все годы его учений, и продуктивное познание перед ней будет бессильно. Заведенная толпа – это наглядный химический эксперимент в действии: разные элементы, соединившись, образуют вещество с новыми свойствами. Водород и кислород в сочетании дают нам молекулу воды, правильно? Но смешайте тяжелый изотоп все того же водорода – дейтерия – и изотоп лития с массовым числом шесть – получите соединение, необходимое для ядерного оружия. А в какое сочетание замесило вас? Сумеете ли вы определить это до того, как смесь станет взрывоопасной? Сможете ли вы вернуть над собой власть прежде, чем наступят непоправимые последствия?

Он отправлял в аудиторию вопрос за вопросом, не ожидая ответов.

– Вы умны, образованны, воспитаны, и если вы учитесь на этом курсе, то непременно что-то слышали о Стэнфордском эксперименте. И вы точно знаете про грандиозный эксперимент под названием «нацистская Германия». И тем не менее.

Впервые на этом занятии на его невозмутимом лице заиграла улыбка. Он встал и, не отнимая рук от груди, принялся расхаживать вдоль первого ряда. Десятки глаз неотрывно следили за ним.

– Поверьте, Агата и ребята на вас не злятся, они отдают себе отчет, что вели бы себя на вашем месте точно так же. Психология толпы во все времена была одинаковой. Сегодня даже шарлатан от медицины, не говоря уже об умных и проницательных психологах, способен точно предсказать, как поведет себя в той или иной ситуации большинство, сбившееся в толпу. Но даже самый опытный специалист не предскажет, как поведет себя отдельно взятый человек. Схема управления коллективным разумом была описана социологами и психологами еще в девятнадцатом веке. С тех пор, как видите, ничего не изменилось. Трудами того же Лебона[50], который есть в вашем списке литературы, до сих пор активно пользуются политики и пиарщики. Просто, действенно, жестоко – все, как любил доктор Геббельс. Он-то использовал сочинения Лебона в качестве настольной шпаргалки для управления коллективным немецким сознанием. Работы Лебона не тайна за семью печатями. Прочитать, пораскинуть мозгами и разумно оценить процессы, происходящие вокруг нас ежедневно, может каждый. Только многие ли это делают?

И он еще раз улыбнулся, многозначительно посмотрев на сидевших перед ним студентов.

– Взять каждого из вас по отдельности. Легко ли вам будет выдать такие оскорбления или угрозы, которые только что мы все слышали в этой аудитории? Ответ очевиден. А почему? В толпе каждый ощущает себя ее частью, а значит – обладателем ее общей силы, и это осознание делает смелым любого труса. А что насчет ответственности? И тут поблажка! Ответственность размазывается на всех, и всякий уверен, что именно он затеряется и не получит свою долю ответа за происходящее. Что еще? Ну же, смелее! Тот момент, когда неплохо бы проявить инициативу, – начал подбадривать преподаватель, – здесь она не наказуема, даю слово!

И он подмигнул.

– Повторение друг за другом? – раздался неуверенный и вместе с тем виноватый голос темноволосой девушки, недавно выражавшей свое недовольство тем, что Агата задерживала занятие.

– Прекрасно! – удовлетворенно кивнул преподаватель. – Излюбленное действие человека с рождения. Подражательность не самый плохой навык, когда нам несколько месяцев от роду: именно он позволяет нам осваивать осознанные действия взрослых. Повторяя за ними, мы развиваемся. Но некоторые злоупотребляют этим навыком и повзрослев. На повторении держится власть моды, например, и это касается не только одежды, но и книг, фильмов, типажей, действий, а самое главное – идей, мнений и принципов. Покажи массам образец, назови его новым эталоном – и вскоре будет миллион подобий. В толпе это свойство проявляется особенно, в ней любой поступок заразителен, плохой или хороший. Воля и разум человека здесь вчистую уступают сцену подражательности. Это и есть суть толпы. Вы полагаетесь не на свое мнение, а на мнение большинства. Это мнение, возможно, еще зыбко, свежо, но уже может быть больно бешенством. Стоит людям собраться в толпу – и плевать им на непреложные факты. Скандируем, что черное – это белое, а белое – это черное, и любой сразу поверит. Многие идеи и лозунги показались бы вам бредом сумасшедшего, если вы поразмышляете над ними дома в спокойной обстановке, в одиночестве. Но большинство предпочитают принимать на веру навязанное нам лидерами, знаменитостями, правительством. Без всякого просеивания через личную призму критического мышления! И уж тем более без попытки оспорить это установившееся и общепризнанное. Назову это великим пренебрежением к природе, которая дала нам такой шикарный инструмент, как мозг. Почему мы не хотим им пользоваться в полной мере? Это открывает широкие перспективы, поверьте. Мы все хотим казаться индивидуальностями, но почему-то упорно культивируем любимое качество обезьян – подражательность.

– Я терпеть не могу модные укороченные пуховики, у меня всегда мерзла поясница, но я раньше носила… и мерзла, – смущенно проговорила темноволосая студентка.

– А я вот Дали – я вот вообще его не понимаю, его искусство… ну просто не мое, я не являюсь его поклонницей. Но ведь стояла в очереди два часа… на выставку… Потому что об этой выставке из каждого утюга… – усмехнулась Мария.

– Отличные примеры подражательности! – Просиял преподаватель. – А вот старик Токвиль, французский министр в девятнадцатом веке, считал, что «истина должна быть там, где большинство». Итак, может ли большинство ошибаться? Или согласимся с французом?

– Легко может ошибаться! – кивнула Агата.

– Отлично, в связи с этим следующий вопрос: что, на ваш взгляд, было самым безобразным в сцене, которую мы только что все увидели?

– Насмешки?

– Издевательства?

– Хорошо, почему они возникли? – подначивал преподаватель.

– Ну вы же сказали, что…

– Вот именно! – Снова просияв, он вскинул руку и щелкнул пальцами. – Я сказал!

Несколько мгновений в аудитории стояла тишина, и вдруг по рядам захмыкали. Мария цокнула языком и рассмеялась, осознав фокус, провернутый с ними. Он продолжил:

– Еще одна поразительная черта толпы – внушаемость, гипнотизация. Идеи, которыми оперирует толпа, – сплошь внушенные ей. Толпа ведь не размышляет и не ведет диалог, чтобы родить новые идеи, ей это не свойственно. Но любое, даже самое бредовое мнение легко внушить. И не просто внушить, но спровоцировать тут же на действия согласно ему. А нелепость идей никто не заметит, коллективный разум возбужденной толпы этого не ухватит. Зато толпа, жаждущая срочных действий, не требует ни доказательств, ни аргументов: достаточно озвучить какое-нибудь подозрение, и она уже в него верит. Работают невероятные преувеличения, красочные образы, повторения одного и того же и уверенные, категоричные утверждения, даже если за ними не стоит никакой правды. А вот образумить толпу – гиблое дело. Рискуете быть растерзанным или осмеянным. Решат, что вы хотите уничтожить новую идею, новую истину. И все это логично выбрасывает нас на берег еще одного безобразного явления. Соглашательство.

– О, этого у людей полно, больше, чем надо, – с некоторым осуждением пробормотала Мария.

– Подражательность и соглашательство – на первый взгляд суть одного и того же явления, но я надеюсь, вы сумели уловить грань между ними.

Он внимательно посмотрел на студентов, пытаясь понять по их лицам, прочувствовали ли они тонкий момент отличия этих понятий. На всякий случай он пояснил:

– Разница довольно важна. С соглашательством мы сталкиваемся ежедневно, и оно может быть не таким уж опасным явлением. Благодаря ему мы повинуемся законам социума, отсюда порядок и бесконфликтное общество, а вместе с тем ощущение безопасности и комфорта. Но и такое свойство мы можем превратить в источник сущего ада. В каких случаях? Когда преступником становится не отдельно взятый представитель общества, а сама власть. И тогда общество не подвергает преступника обструкции и изоляции, как должно быть, а само становится целиком преступным. Общество становится преступным, – повторил он. – Так возникают гонения, геноциды, массовые убийства, войны. Казалось бы, просто скажи «нет», только и всего. Но противостоять сложно. Сама природа позаботилась о том, чтобы нам было комфортнее согласиться, чем отказаться. Научные исследования показали, что нашему мозгу куда быстрее согласиться с решением группы, чем активировать участок, который повлияет на смену поведения. К тому же нашему разуму легче соглашаться с мнением большинства, потому что это дарит ощущение безопасности. Когда же приходится идти против мнения большинства, наша миндалина и центральная доля коры головного мозга возбуждаются и запускают процесс избыточного образования глюкокортикоидных гормонов стресса, которые понесут вас по мощной волне тревоги. И вот наш разум мчится по этой волне тревоги, как заправский серфер… И какой он делает вывод из происходящего? Он считает, что вы… не правы!

– Ха, забавно! – хмыкнул Виктор. – Нарядная подстава от своего же мозга.

– Хотя вы всего лишь отличаетесь в своем решении от остальных, – кивнул ему преподаватель. – Мозг подсовывает вам ложное ощущение ошибочности. Здесь природа подложила нам скорее свинью, – мы готовы согласиться даже с самым абсурдным и страшным, если это мнение большинства. Мы ужасаемся страшным массовым убийствам, гонениям, притеснениям, массовой лжи, но подавляющая часть нас повторит это, если увидит, что все вокруг делают то же самое. Просто, чтобы, как говорится, не отрываться от коллектива.

– Да ну нет, – снова вклинился Виктор. – Думаю, я бы послал куда подальше с такими предложениями. Пока еще в своем уме!

– Даже если все пойдут, я бы точно не пошла бить других людей, просто потому… потому… ну, если просто вдруг скажут.

Преподаватель посмотрел на них с ухмылкой и кивнул, будто бы соглашался, но неожиданно сказал:

– Если бы сегодня мы все вдруг решили, что для отрицателей белого сахара и черного кофе совершенно необходимы лагеря строгого режима, что они нужны для порядка и нашей же с вами безопасности, боюсь, уже завтра на вакансию в такой лагерь – с хорошим окладом и соцпакетом – откликнулся бы ваш знакомый, или брат, или сестра… или вы, Виктор. Лагеря понадобятся, чтобы держать там тех, кто, по вашему мнению, не прав, но в действительности всего лишь имеет мнение, отличное от вашего. Почему? Да просто потому, что он имеет силы противиться влиянию глюкокортикоидных гормонов стресса.

Он умолк, продолжая смотреть на сосредоточенные лица студентов. Переведя дух, уже тише добавил:

– Я хочу, чтобы вы осознали и запомнили, что толпа – это стремительное действие. Если гипотетический «враг», на которого указали толпе, окажется в зоне ее досягаемости, то очень скоро вы – будучи ее частью – обнаружите себя пинающим его тело, и ваши руки будут в его крови раньше, чем вы успеете понять, что натворили и кто на самом деле ваш враг, а кто только представлен как враг.

Студенты молчали. Александр задумчиво теребил губу, по лицу его было видно, что он раздумывал над чем-то, не дающим ему покоя. Преподаватель просто кивнул ему, тот проговорил:

– Но почему, если много народу, это что-то обязательно плохое? Почему так однобоко? Допустим, какой-нибудь благотворительный концерт, собирают деньги на помощь кому-нибудь больному, детям, зрители все такие на позитиве, на одной волне, все довольны – это же тоже толпа? Если агрессия в толпе растет, то всякое хорошее тоже должно расти, возьмем, допустим, щедрость, геройские поступки?

– Так и есть, – согласно проговорил преподаватель, – состояния, которые принято считать положительными, в толпе также принимают гипертрофированные формы. Толпа всех уравнивает. Вы могли получить от меня импульс не только к злости и раздражительности, но и к великодушию. Вот смотрите, внимание! «Агата и Виктор сегодня все утро помогали мне проверять тесты и подготовили слайды к занятию. Так что у меня отличное настроение и я решил заказать всем пиццу прямо на лекцию. Курьер уже в пути!» Как вам такой вариант?

– Было бы неплохо! – хохотнул кто-то.

– Короткая ассоциативная цепочка «Агата – пицца» настроила бы вас на совершенно иной лад, а между тем это все та же Агата, не хуже, не лучше. Меняется лишь ваше отношение к ней, оно зависит от импульса, который вы получили от меня – манипулятора. Массы, сбивающиеся в толпу, редко преследуют личные интересы. Этим, как правило, занимается тот, кто ведет их за собой. А им-то кажется, что они ратуют за что-то общее. Вроде бы и неплохо, правда? Эгоизм ведь уходит на второй план. А если у модератора этой толпы цель благородная, то вообще все не так мрачно. Вот почему столь важно, кто ведет за собой толпу, ведь сама по себе она одинакова во все времена. Это, кстати, пример социального симбиоза: массы не тратят время на размышления, воспринимают только готовые идеи, предоставленные им для немедленной реализации. Процесс же мышления – за теми, кто сообщает толпе импульс, они как раз действуют исходя из определенных целей. Вместе – это механизм, который запускает движение истории.

Каждый импульс, сообщенный толпе ее модератором, будет возводиться в крайнюю степень: толпе свойственны не симпатии и неприязни, а тотальное обожание и сильнейшая ненависть. Вряд ли скромная боязливая прачка утром могла даже помыслить, что уже в обед своими руками будет насаживать на пику еще дымящуюся от кровавых паров голову аристократки. Но такова была сила морока толпы, возникшей в эпицентре Французской революции. Моряки в русском Кронштадте восстали в тысяча девятьсот пятом, потому что хотели улучшить условия своего положения, но завершилось все обыкновенным безобразием: пьяным бесчинством, разгромом витрин, экипажей и автомобилей. Поодиночке заряженные чувством справедливой борьбы за свое светлое будущее, в толпе они заражаются бациллой безнаказанности и преступного куража. Не заряжены, но заражены – разница всего в одну букву, но какие разные последствия. Толпа возбуждает любого до такой степени, что в моменте он без раздумий способен принести себя в жертву или убить другого. Любая толпа – стихийное средоточие страстей, чарующее своей силой. Но стоит упустить управление толпой – и она превратится в нечто отвратительное, сметающее все на своем пути. Я уверен на сто процентов, что никто из вас не пойдет выбивать витрины и жечь магазины в гордом одиночестве. Но я понятия не имею, на что вы способны, окажись вы в соответствующей массе, пропитанной соответствующими идеями.

Преподаватель пробежался взглядом по лицам студентов, убеждаясь, что по-прежнему владеет вниманием каждого.

– Матрос. Солдат. Ленивый студент. Заслуженный профессор. Любой, кто попадает под морок толпы, будь у него хоть три ученых степени, становится обезьяной, ведомой инстинктами и эмоциями. А вот какими – прекрасными или ужасными, – зависит от ситуации. Будет ли толпа геройская или беззаконная, только случай судит.

– И официальная власть, – раздался голос с последнего ряда.

Преподаватель задумчиво посмотрел в глубь аудитории. Голос с некоторой иронией продолжил:

– Вы же не будете отрицать, что власть всегда называет митингующую толпу преступниками? Даже когда народ выходит высказаться просто за свои права, честь и справедливость. Где критерии, по которым судить, преступная толпа или геройская?

– Вы мне и ответьте на этот вопрос, – со вздохом, ничуть не смутившись, проговорил преподаватель.

– В каждой стране свои законы касательно уличных… – вмешалась девушка с темными волосами.

– Это все ерунда, – тут же перебил ее Виктор. – Вот эти студенты, которые вышли в Мюнхене на площади против нацизма, они тоже нарушили действующие тогда законы, ну, их за это и повесили. По решению законного, между прочим, суда. Но кто там у них в Германии тогда был настоящий преступник, а кто герой? История в итоге рассудила!

– Только им от этого не легче, их-то уже повесили, – раздалось с последнего ряда аудитории.

– Вот именно, поэтому я считаю, что есть законы официальные, а есть человеческие законы морали. И если можно нарушить моральные, то официальные уж тем более! – уверенно проговорил Виктор.

Все тот же голос с последнего ряда снова категорично проговорил:

– Если судить так, то мы скатимся в анархию. А хаос еще хуже, чем насилие. Я сторонник государственных основ и порядка. И я за исполнение закона. Но всеми!

– Тогда мой вопрос таков: можно ли подобную цель достичь не авторитарным путем? – сложив руки на груди, преподаватель увлеченно подался вперед, чуть перекатившись с каблуков на мыски туфель.

Студент не раздумывал над ответом. Также подавшись вперед, он быстро и уверенно заговорил:

– При нашем нынешнем уровне развития – вряд ли. Но, думаю, нам под силу перейти на следующий уровень. А следующий уровень – это когда мы перестанем верить, что мы лучше кого-то.

– Вы имеете в виду возникновение некой терпимости в библейском смысле?

– Ну пусть так. Хоть я и атеист. Когда, имея разные взгляды, мы будем легко входить в контакт и взаимодействовать… ну, в положительном ключе, что ли. Когда каждый поймет, что дело в нем… дело всегда в нем… во мне… тогда можно будет заменить авторитаризм на здравый смысл. И законы будут опираться на здравый смысл и будут не бредовыми. Очевидно же, что главную роль в итоге сыграют образование и просвещение. Вот это – честная деятельность государства. А реально что мы имеем? Каждый народ жалуется на коррупцию, протекции, связи, блат… В первую очередь государство, раз уж государство считают отцом нации, должно изменить свои привычки! Нужно, чтобы народ видел, что юридический закон начал работать четко, как закон гравитации! Гравитации же все равно, насколько ты хороший, умный, красивый, богатый, влиятельный или там полезный. Если кто-то решил выйти в окно с десятого этажа, то гравитация не сделает для него исключение, потому что он хороший человек или близкий друг какого-то влиятельного чувака. На гравитацию нельзя повлиять, она не против и не за него, она просто есть и действует. На всех одинаково. Власть, конечно, хочет контроля над обществом. Но мы же уже проходили в разных странах, что этот контроль не может держаться на жестких силовых ограничениях и обмане. Сначала, конечно, пытается, а потом все это плохо кончается. Так что если власть честно обеспечивает свободы и блага народа, за счет которого власть, собственно, и существует, то это лучший контроль. Такой обмен, по сути: поддержка масс прямо пропорциональна уровню жизни. Народ должен быть уверен, что правительство его не обманывает.

– Вы говорите о свободах для масс, но развилось ли общество до такого уровня, что всякий отдельно взятый индивидуум может делать все, что захочет? Есть ли смысл одаривать полной свободой такое общество, где люди в большинстве своем не живут, а борются за выживание, где уровень образования и экономического развития невысок, а прослойка среднего класса тонка и несущественна? Может быть, сначала надо решать предыдущие вопросы? А одаривание свободой – уже как заключающая стадия, однако, конечно, главная и обязательная?

– Да в том-то и дело! – уже выкрикнул студент. – Без первого не будет второго! Одно вытекает из другого! Именно это я и хочу сказать! Люди свободные думают иначе, у них меняется мышление, причем и у народа, и у власти, а отсюда пойдут изменения в действиях. А новое действие приведет к кардинальным изменениям жизни всего общества. И свобода человека станет новой нормой!

Студент умолк. Преподаватель, заложив руки за спину, медленно прошелся к окну, скользнул по нему отстраненным взглядом и обернулся:

– Если мы продолжим развивать эту тему…

Преподаватель замолчал. Молчала вся группа. В напряженной тишине аудитории скрип старого лакированного паркета был различим даже по тональностям половиц в зависимости от их изношенности. Преподаватель остановился у окна и снова уставился на улицу. Ответов там не было, жизнь шла своим чередом, суетливым и будничным. Улице не было никакого дела до преподавательских измышлений на тему неудобных вопросов.

– В тысяча девятьсот семьдесят девятом году в Корее случился военный переворот, за которым последовали народные волнения и мятежи, апогеем которых стали события в городе Кванджу. Во время этих событий военные убили несколько сот гражданских демонстрантов. Звучит довольно сухо, поэтому углубимся в детали. Итак, двести человек убитыми – это официальные данные правительства. Сами участники говорят, что убитых было ровно в десять раз больше. Возможно, что и так, ведь для чего-то правительство направило туда почти семь сотен десантников. После демонстранты говорили, что те солдаты избивали дубинками не только их, но и просто случайных прохожих. Это доказывают кадры немецкого журналиста Юргена Хинцпетера, который сумел тайно пробраться в город под видом миссионера. Фотографии подтверждают, что в Кванджу творилась настоящая бойня: солдаты не только избивали молодых студентов дубинками, но и топтали ногами тех, кто падал, и использовали штыки. Также Хинцпетеру удалось обнаружить тела других участников восстания, сложенные в одном из правительственных зданий. Пораженные насилием, которое несли те, кто должен был нести им безопасность, жители города стали присоединяться к демонстрантам, чтобы помочь им. Через два дня протестующих на улицах было уже более двухсот тысяч. Среди них уже были не только студенты, протестующие против авторитаризма в Южной Корее, но обыкновенные водители такси, автобусов, грузовиков, учителя, продавцы и прочие. Когда протестующих стало уже триста тысяч, десантники, растерянные и одуревшие от всевластия, начали стрелять по толпе на поражение. На помощь уже присланным войскам были отправлены войска нескольких воздушно-десантных бригад, мотострелковой и пехотной дивизий. Что касается армии в этой локальной войне против собственного народа, то ее тяжелые потери составили, по официальным данным, двадцать два человека, причем тринадцать из них были уничтожены… дружественным огнем, когда прибывшие войска по ошибке открыли огонь друг по другу. Спустя десять дней после начала этой трагедии войска получили очередное подкрепление и на рассвете вошли в город. Они, конечно, разгромили ополченцев. Немаловажный момент: во время этих событий южнокорейская телевизионная сеть «Культура» сообщила только об одной жертве среди гражданского населения. Позднее, конечно, пришлось признать, что диктор допустил ошибку при чтении материала. Очевидно, что средства массовой информации были под жестким контролем. Так что свою пленку тот немецкий журналист переправил за границу тайно, спрятав в коробке из-под печенья. Итак, мир узнал, что происходило в Кванджу на самом деле, а не то, что пыталось транслировать правительство страны. Главный вопрос: так что же там все-таки случилось?

Ответ будет зависеть от обстоятельств, при которых задается этот вопрос. Во время правления правительства, которое подавляло те волнения, произошедшее называлось прокоммунистическим мятежом. Спустя годы, когда власть поменялась, это стало считаться попыткой установить демократию. Но что совершенно невероятно, тогдашний президент Чон Ду Хван и его соратник Ро Дэ У, сам позже успевший побыть президентом, спустя пятнадцать лет предстали перед судом. Один был приговорен к смертной казни, другой – к пожизненному заключению. Позже, конечно, помиловали обоих. Но суть в том, что те, кого раньше считали мятежниками, вдруг стали национальными героями. А бывшие герои стали изгоями. Лидер Сингапура Ли Куан Ю с грустью заметил после ареста тех бывших президентов, что они «играли по принятым в то время в Корее правилам, и по этим правилам они не являлись преступниками». В этом вся суть законов, за которые вы так отчаянно цепляетесь, молодой человек, – преподаватель посмотрел на студента с последнего ряда. – И ваша задача – научиться понимать, что является настоящим преступлением, независимо от текущего закона, политического курса, интересов, традиций и тому подобного, и сегодня, и завтра, и через сотню лет. То есть видеть, что есть факт, а что – его интерпретация. Опираясь на свое внутреннее ощущение правды. Как насчет такого варианта?

– У каждого правда своя, – тут же проговорил студент.

Преподаватель кивнул, будто все же пришел к какому-то заключению:

– Знайте свою правду и придерживайтесь ее, и будь что будет.

– Но с точки зрения закона, если я выйду на улицу поддержать народ, я буду преступником.

– А с точки зрения вашего ощущения правды?

– Ну, тогда борцом за справедливость, который исполняет свой долг.

– И что для вас важнее?

– Но его изобьют дубинками и арестуют, – вмешалась темноволосая студентка.

– Тогда стоит остаться дома? – спросил преподаватель.

– Но это против моего ощущения правды, – тихо и озадаченно проговорил студент.

– Тогда нужно выйти, – улыбнулся преподаватель.

– И стать преступником. Меня так назовет закон.

– Возможно, где-то закон таков, что и назовет. Но завтра закон может поменяться в сторону здравого смысла, как это происходило не раз. И тогда ваш мирный выход на улицы с попыткой заявить о своих правах уже не будет преступлением, но преступлением станет то, что вам не позволяют этого сделать. И тут восприятие ситуации меняется кардинально, не правда ли? Уже не вы бессовестно нарушаете закон, вы-то как раз действуете согласно ему.

– Но к этому времени почки ему все равно отобьют, – усмехнулся Виктор.

– Всенепременно, – согласно кивнул преподаватель. – И это будет его же ответственность перед собственным здоровьем, поскольку он знал, на что идет. Как знали и те мюнхенские студенты, и те корейские студенты. Но кто в таком случае совершает двойное преступление, идя и против правды, и против закона? Простите, как вас зовут?

– Арман, – проговорил студент с последнего ряда.

* * *

На следующий день, забрав папку с отчетами и выйдя из штаба, я тут же наткнулся на Габриэля. Он помахал мне.

– Куда вы вчера так спешно скрылись после концерта? После мы разложили несколько неплохих партий в казино.

– Хотелось прогуляться перед сном.

Габриэль понимающе кивнул.

– Прогулка на свежем воздухе перед сном – весьма полезная привычка. Когда не удается этого сделать, рекомендую хотя бы на пятнадцать минут открывать окно и проветривать помещение. И не бойтесь холода, от того сон будет лишь крепче.

– Приму к сведению, – заверил я.

– Сегодня у меня по плану селекция. Не на платформе, а в бараках. Не желаете понаблюдать? – предложил доктор.

Почему бы и нет? Я был свободен до возвращения коменданта, и для моего отчета такая информация была бы кстати. Мы двинулись в сторону жилых бараков мужского лагеря.

– Главное, избегайте слова «человек»: есть «номер». Это номера, идущие один за другим – не на ногах, а по порядку на бумаге, – вы понимаете, что я имею в виду? – Габриэль посмотрел на меня. – Номера в списках, которые вычеркиваешь карандашом, – вот что это для вас сегодня.

– Когда им сообщают о… об этой процедуре?

– Официально узники не должны знать об этом до последнего момента, пока их уже не начнут сортировать. Но, мне кажется, бараки гудят еще за день. Признаюсь, – нехотя добавил доктор, – такие селекции мне не по нутру. Лучше провести две селекции на платформе, чем одну в бараке.

Я вопросительно посмотрел на него. Доктор пояснил:

– Те, кто только прибыл, не знают, что их ожидает. Они полагают, что их привезли на работы. А барачные в курсе всего происходящего, они прекрасно осведомлены, куда их сейчас отведут. Вот тут-то и начинается светопреставление, особенно если женский барак. – Габриэль поморщился. – Воют, скулят, бьются в ногах, умоляют о пощаде. Самому тошно там работать, а надо, и я продолжаю им под юбки заглядывать.

Мне показалось, что я ослышался.

– Я не совсем вас понял, Габриэль. – Я даже замедлил шаг, скосив на него взгляд.

Он с усмешкой посмотрел на меня.

– Знаете, как определить ту, от которой толка на работах не будет? Думаете, больные руки? Ни черта подобного. Израненными руками она еще некоторое время послужит рейху. А вот больные, опухшие или кровоточащие ноги – это дохлый номер. Не подумайте, что я сейчас так отвратительно скаламбурил, я в переносном смысле. С виду кажется, вот одна помассивнее, покрепче, а заставишь ее юбку задрать – а там распухшие кровавые сваи буквально вбиты в колодки. А другая хилая, но под юбкой вполне себе ноги, даже не стерты. Кого из них в газ? Первую, безусловно. Именно поэтому я иногда заставляю их задирать юбки. Уверен, они меня считают извращенцем, но это глупо, любоваться там все равно не на что. Впалые ягодицы, изъеденные язвами, да обвисшие бедра. И это вдвойне обидно, учитывая, что мы регулярно отправляем в газ молодых, сильных и здоровых женщин, которые только прибыли в лагерь, по той лишь причине, что они матери.

– Но почему нельзя оставить их для работ… – я замялся, подбирая правильные слова, – а детей… в общем, без детей, конечно, оставить.

Габриэль внимательно посмотрел на меня.

– Вы когда-нибудь пробовали разделить молодую мать с маленьким ребенком?

Я не ответил. Габриэль начал задумчиво теребить нижнюю губу, глядя себе под ноги. В молчаливом раздумье он шел почти минуту. Я не мешал ему.

– Я был свидетелем нескольких подобных сцен, – начал он так же внезапно, как и умолк, – признаюсь, это весьма… весьма тягостное зрелище. Пытаться оторвать плачущего малыша от его матери – это, скажем так… усложняет весь процесс… – Я впервые видел, чтобы доктор Линдт с таким трудом подбирал слова. – Материнское исступление ни с чем не сравнимо. Это отчаяние за гранью разумного. Словами это явление не описать. И влияние на психику от подобного действа сопоставимо с эффектом реального расстрела – собственно, того, чего мы стремились избежать, когда создавали бесконтактную технологию уничтожения. Конечно, когда остро встал вопрос сохранения рабочих рук, мы несколько раз получали распоряжение по возможности сохранить работоспособных женщин без детей. Но возможности такой, увы, не было. Никакой. Совершенно. Даже пытаться не стоило.

– Но вы попытались? – догадался я.

Габриэль кивнул.

– Однажды. Да и, откровенно говоря… даже если перепоручить эту задачу капо или зондеркоманде, каких работников мы могли получить? Никакими угрозами капо не заставят работать тех, для кого самое страшное уже случилось.

Мы вошли в жилую часть. Я увидел, как два человека медленно передвигались от барака к бараку. Внутрь они не заходили, останавливались перед входом, и сразу к ним подскакивал заключенный.

– Это барачный староста, – подсказал Габриэль.

Шарфюрер что-то сказал очередному старосте, тот, повернувшись к дверям, дал отмашку. Тут же из барака показался первый узник, голый, сгорбленный и замерзший. На одеревеневших ногах он подошел к шарфюреру и вручил ему карточку. Я уже видел такие: на них значились его имя, номер, возраст, профессия и национальность. Шарфюрер едва удостоил заключенного взглядом и тут же швырнул карточку своему спутнику – регистратору. Это значило, что этому узнику суждено было отправиться в газ. Сразу же показался второй узник, этот был шире в плечах, двигался проворнее. Снова мимолетный взгляд шарфюрера, и карточка на сей раз ушла старосте.

– А этот, значит, еще поработает, – комментировал Габриэль.

Не успел скрыться второй, как показался третий и трусцой засеменил к комиссии. Этот был еще крепче предыдущего, высокий, не широк, но жилист. Он плотно сжал губы и не отводил взгляда от людей, решавших, жить ему или умереть. Едва он отвернулся и побежал в барак, как шарфюрер поднял руку, собираясь кинуть его карточку старосте, но в этот момент узник не сдержался и разразился кашлем, душившим его. Я понял, почему он так плотно сжимал губы. Рука шарфюрера тут же изменила направление, и карточка полетела в руки регистратора.

– А на кой черт здесь действительно нужен доктор? – негромко спросил я.

Габриэль пояснил:

– Решать, кого отправить на выбраковку, должен человек с медицинским образованием.

– Но вы даже не участвуете!

– Они и без меня прекрасно справляются. Но раз на сегодняшних бланках стоит мое имя, то я счел своим долгом все-таки прийти.

Через пятнадцать минут с этим бараком было покончено. На мой взгляд, многие из тех, чьи карточки ушли регистратору, вполне могли еще поработать. Я решил непременно отразить это в своем отчете. Габриэль словно прочитал мои мысли.

– Я вижу, вы не очень-то довольны, – с усмешкой проговорил он. – Да, мы упорно продолжаем рубить руки, которые могли бы и дальше толкать нашу военную машину, забуксовавшую на русских дорогах.

Я не стал скрывать своего недовольства.

– Скажите мне откровенно, Габриэль, многие ли из тех, кого мы отправляем в газ, способны к полноценному труду?

– Практически все.

Мы молча смотрели друг на друга. Процесс селекции переместился к следующему бараку, но я уже не обращал на это никакого внимания.

– С точки зрения медицины во всем этом, – Габриэль кивнул в сторону регистратора и застывшего возле него барачного старосты, – объективности нет. Номера попросту голодны и валятся с ног от усталости. Дать им пару лишних часов отдыха и дополнительную миску бурды, которую мы называем супом, и все сгодятся. А если уж прибавить честный кусок хлеба или мяса…

– К сожалению, не все считают нужным давать им этот дополнительный кусок хлеба, – я также посмотрел в сторону регистратора, – и это сильно противоречит нашим общим нуждам.

Мне вспомнился разговор с Хёссом, с которым мы затронули эту тему, я тогда малодушно не развил ее, осознав, что он уже довольно пьян, а мы стоим с ним на разных позициях, что могло привести к ненужному конфликту.

– Потому как рассматривают этот вопрос под неверным углом, – проговорил Габриэль. – Дать им эту лишнюю порцию супа или кусок хлеба – никакой не гуманизм, как могут ошибочно судить некоторые, но исключительно практичность. Раздать им теплые рукавицы в сильный мороз – это также ни в коем случае не проявление жалости, а здравый смысл, который подсказывает, что так будет выше производительность. Всякий промышленник заботится о своем рабочем оборудовании, которое приносит ему доход, и делает все, чтобы поддерживать его в исправности. Эти руки тоже целесообразно поддерживать в состоянии трудоспособности, как и всякий станок на фабрике.

Я кивнул, давая понять, что полностью согласен с ним.

– Впрочем, – поразмыслив, продолжил доктор Линдт, – людей сложно винить за это. Видите ли, гауптштурмфюрер фон Тилл, с самого начала нам вдалбливали, что наша победа зависит в первую очередь от уничтожения внутреннего врага, который спит и видит, как бы всадить нам тот пресловутый нож в спину. Итог – самоотверженное уничтожение евреев. Грамотная военная экономика – это также залог победы, никто не будет этого отрицать. И то и другое по отдельности – логичные составляющие нашего успеха. Но все вместе – лютая глупость. Поэтому никто и не пытается уложить это в голове в совокупности: это слишком сложно. И попросту предпочитают занять ту или иную сторону.

– Это и есть наша основная проблема, Габриэль. Мы не ищем баланса.

В очередной раз я с сожалением констатировал, что идеология затмевает разум настолько, что не дает достучаться до мозга банальному прагматизму.

– Сейчас наша идеология плохо соотносится с реальностью, и я искренне считаю, что пришло время ею поступиться хоть отчасти, если мы желаем спасти свои шкуры, – откровенно проговорил я и прямо глянул на доктора.

Судя по всему, его нисколько не удивило мое заявление. Будто он ждал, что рано или поздно я скажу нечто подобное.

– Проблема в том, что лагерные охранники не мыслят столь обширными категориями, – сказал он, снова посмотрев на шарфюрера, проводившего селекцию, – они видят перед собой заключенную единицу, а не то, что можно использовать себе на благо. Они видят врага рейха, а не крошечный винтик, который при определенном мастерстве можно встроить в наш механизм. И они выбрасывают этот винтик. Впрочем, этой глупостью грешат не только охранники, будем честны. Согласно распоряжениям, которые приходят нам из отдела Лоллинга, заключенные должны получать по норме триста пятьдесят граммов хлеба, пол-литра кофе или чая, литр картофельного супа с мясом. По факту же в нем иногда и картофеля не бывает, не говоря уже о мясе. До узников эти нормы не доходят. Все продовольствие теряется еще до лагеря.

– Расхищается, вы хотите сказать?

Габриэль кивнул.

– А после то, что удалось довезти до лагерных ворот, разворовывается еще и в лагере. Каждый считает своим долгом засунуть руку в этот котел: от коменданта до самого низшего капо. В итоге до заключенных доходят выхолощенные крохи, на которых они не способны не то что тянуть нашу военную машину, но самих себя на работы.

Я кивнул и недовольно проворчал:

– Вот поэтому промышленники и не горели желанием связываться с лагерями.

– А сейчас?

Я пожал плечами.

– Сейчас у них нет выбора, раньше у них была другая дармовщинка – иностранные рабочие, но этот источник приказал долго жить. Теперь им ничего не остается, кроме как пойти на контакт с Гиммлером. Управление регулярно получает заявки на рабсилу. Сейчас с нами сотрудничают около тридцати компаний. Конечно, окончательное решение остается за Полем, но, как правило, с нашей стороны отказов не бывает. Все проблемы начинаются, когда в дело вступает лагерь. Увидев, кого им прислали, руководство фабрики тут же забрасывает нас жалобами. Впрочем, как я выяснил у Хёсса, лагерь тоже получает свою порцию недовольства от промышленников. Но у него свой сложившийся взгляд на решение этой проблемы: нет заключенных – нет недовольных дельцов. Другие аспекты его не волнуют.

– Кажется, я догадываюсь об истинной цели вашей инспекции, – негромко проговорил доктор Линдт.

Я промолчал. Габриэль не стал настаивать на моем ответе. Вместо этого он заинтересованно спросил:

– Если не секрет, о каких суммах речь? Сколько мы получаем за них от промышленников?

Конечно же, я знал все цифры, в чем не спешил признаваться Хёссу во время нашей беседы, желая, чтобы он сам высказал мне все мысли по этому поводу. Скрывать же это от доктора Линдта я не видел смысла.

– Здесь четыре марки в день за квалифицированного специалиста и три за неквалифицированного. В Германии ставки выше: шесть за квалифицированного и, соответственно, четыре за бездарей. Женщин никто не делит, платят как за неквалифицированных, что уже хорошо. С восточного сектора наша казна имеет около четырех миллионов рейхсмарок в год, в прошлом году было всего два миллиона.

Габриэль расхохотался. Я с недовольным удивлением посмотрел на него, он пояснил:

– Строительство лишь одного Моновица обошлось в пять миллионов, а тут все хозяйство Гиммлера за год принесло четыре.

– Только восточное, – сухо проговорил я.

Селекция длилась до самого ужина, но больше она не представляла для меня интереса, и я покинул доктора, отправившись по своим делам. Обратно в главный лагерь я вернулся, когда он уже погрузился в сумерки. Из окон казино лился яркий свет, освещавший силуэты очередных провинившихся заключенных, стоявших на коленях. Руки они держали за головами. Судя по тому, что двое уже валялись на земле, видимо потеряв сознание, стояли они так несколько часов. Я прошел мимо единственного охранника, следившего за ними, к двери казино. Едва я распахнул дверь, как меня обдало шумом и жаром. Плотное дымное марево было полно раскрасневшихся и довольных лиц. За одним из столов я увидел Габриэля и направился туда. Заметив меня, он просиял:

– Гауптштурмфюрер фон Тилл! Шнапс у нас закончился, но бутылка отличной хорватской сливовицы еще припасена! Присоединяйтесь!

Рядом с доктором сидел оберштурмфюрер из экономического отдела. Он щелкнул пальцами, и за спиной у меня тут же появился какой-то поляк: судя по нашивке, политический. На подносе у него стояли бокалы с вином, но оберштурмфюрер отмахнулся:

– Убери эту дрянь, налей из этой бутылки, – и он кивнул на огромную бутыль, стоявшую в центре стола.

Поляк быстро выполнил приказ и тут же исчез. Из глубины помещения раздавался женский смех. Я вглядывался в клубы дыма, но видел лишь расплывчатые силуэты, подрагивавшие в унисон общему веселью. Я сделал глоток, сливовица мягко обволокла горло. Из угла вдруг раздалось неровное женское пение, которое быстро прервалось очередным взрывом смеха. Захотелось курить. Я полез в карман, но в этот момент кто-то толкнул меня сзади.

– Прошу прощения, – тут же пробормотал кто-то заплетающимся языком, и меня похлопали по спине.

На таких же заплетающихся ногах какой-то перебравший эсэсовец продолжал плестись к выходу, то и дело натыкаясь на стулья.

– Совершенно вылетело из головы. – Габриэль тронул меня за руку, обращая внимание на небольшой бумажный сверток, лежавший у его ног.

Судя по его многозначительной улыбке, там было что-то особенное.

– Сегодня получил из Данцига.

Я поднял и развернул сверток. Внутри лежал неровный серо-бурый брусок, похожий на оплавленный воск, но гораздо тверже.

– Что это?

– Продукт сочетания нашего процесса с научной мыслью. Это мыло, гауптштурмфюрер. Из человеческого жира.

В этот момент его отвлек оберштурмфюрер, и я не мог в полной мере излить на доктора всю степень моего негодования. Какого черта он позволил мне дотронуться до этого голыми руками, да еще и за столом! Наконец доктор вновь повернулся ко мне.

– Так, значит, это не слухи? – недовольно проворчал я, торопливо возвращая ему сверток.

Габриэль кивнул.

– Не в промышленном масштабе, конечно. Пока в анатомическом институте провели только серию опытов, но могу сказать, что это мыло идеально подходит для очистки медицинских приборов.

Я тут же обтер ладони о китель. Доктор усмехнулся.

– Если бы я вам не рассказал о его происхождении, вы бы никогда не догадались. Впрочем, как и я, не будь профессор Шпаннер из Данцига моим добрым старым приятелем. Кто знает, может, подобные куски уже попали в партии нашего снабжения, – и Габриэль подмигнул, – но кто же об этом расскажет? Раньше они попросту вываривали трупы, чтобы отделить кости для изготовления учебных скелетов. А прошлой зимой стали собирать и жир. Процесс довольно трудоемкий: жир надо варить не меньше трех часов с каустической содой! При остывании мыло остается на поверхности воды, а примеси опускаются на дно! – Габриэль просиял.

Я с неким запозданием осознал, что в воодушевленном повествовании доктора не было циничной насмешки, но искреннее восхищение исследователя любопытными изысканиями коллеги. Его разум, судя по всему, оставлял за чертой понимания тот факт, что изыскания касались жира… человеческого. У него был чисто исследовательский интерес.

– Знаете, что делают дальше? Мыло извлекают, смешивают его с поваренной солью и содой, снова заливают чистой водой и опять варят. Шпаннер пожаловался в письме, что воняет нестерпимо, я предложил ему добавлять в смесь бензальдегид, чтобы перебить запах. Может, и выйдет что-то. Любопытно, гауптштурмфюрер, что никакой разницы, какой жир использовать, женский или мужской! Отличие только в объемах, и это тот случай, когда прекрасный пол оказался полезнее! – И он хохотнул. – С них удается собрать больше! То есть глядите: в среднем сорок трупов дают восемьдесят кило жира, а это почти четверть центнера готовой продукции! Между прочим, работами Шпаннера заинтересовались не только в научном сообществе, но и в правительстве. Говорит, Конти[51] лично приезжал к нему в анатомический институт. Уверен, если позволят обстоятельства, они вскорости поставят это на поток. Я бы дорого дал, чтобы увидеть, как наш министр пропаганды будет изворачиваться и подавать это народу. Тут нужно постараться, чтобы не привести людей в ужас. Даже у вас лицо перекосило от омерзения, гауптштурмфюрер!

И он снова расхохотался.

– Одного не понимаю, откуда там жир, – пробормотал я, – у них же кожа да кости…

– Кстати, о коже. Там же, в Данцигском институте, проводят опыты и по дублению человеческой…

– Габриэль, умоляю, прекратите! Вечер был хорош до ваших медицинских изысков, – не выдержал я.

– Изысков! – взвыл тоже уставший от медицинского монолога оберштурмфюрер, срочно плеснул доктору еще выпивки и тут же затрещал очередным анекдотом.

Я все-таки достал сигарету, прикурил, затянулся и с наслаждением откинулся на мягкую спинку стула, тут же выкинув из головы омерзительные подробности докторских рассказов и позволив себе расслабиться после тяжелого дня. Незаметно я выпил целый стакан, но из тумана тут же материализовался все тот же поляк и снова наполнил его. Я закурил еще одну сигарету. Женские голоса раздавались уже ближе, я незаметно скосил взгляд – несколько надзирательниц перебрались за соседний столик. Судя по их визгливому смеху, все они были уже пьяны. Одна из них поймала мой взгляд и улыбнулась. Я едва заметно скривился в ответ. Она была недурна собой: светлые волосы, убранные в растрепавшийся пучок, голубые глаза в дымной поволоке, узкий прямой нос, тонкие, но правильной формы губы, подведенные красивой красной помадой, немного полновата, но исключительно там, где надо. На ее плече лежала ладонь какого-то охранника, но она быстрым движением стряхнула ее, увидев, что я смотрю на них. Тот даже не заметил, продолжив увлеченную беседу со своим соседом. Я еще раз улыбнулся, на сей раз шире, чтобы она наверняка поняла, что улыбка адресована именно ей. Она приподняла рюмку с коньяком, кивнула и тут же осушила ее одним глотком. Я раздумывал, не подойти ли мне к ней представиться, но тут меня отвлек Габриэль:

– А вы что об этом думаете, фон Тилл?

– Простите, – растерянно проговорил я, отрывая взгляд от девушки.

– Я говорю: их нужно стравить между собой, – с жаром повторил оберштурмфюрер.

– Мы обсуждаем их разделение на клики, которое здорово упрощает нам жизнь, – пояснил Габриэль, очевидно, заметив мою растерянность.

– Наблюдал я как-то за одним капо-немцем, – тут же кивнул оберштурмфюрер, – своими глазами видел, как он метелил полудохлого художника, который попал в его строительную команду. Дубинкой, ногами, кулаками, короче, до месива. Убил, конечно. Заключенный заключенного. Понимаете, о чем я говорю? Но в чем парадокс: там, в Германии, этот капо был типичным мелким жуликом. Воришка, мелкие кражи, то деревенскую лавку обчистит, то пальто умыкнет, то велосипед уведет – и не больше! Не убийца ни в коем случае! Поговаривали даже, что от вида крови его мутило. А в лагере стал убивать запросто.

Внимательно слушая, Габриэль подался вперед, словно боялся пропустить хоть слово.

– Ведь это очередное подтверждение того, о чем мы уже говорили, фон Тилл, – доктор искренне радовался словно ребенок, – невероятно, как человека деформируют обстоятельства! Причем уже взрослого, со всеми сложившимися привычками, взглядами на жизнь. Спасибо вам за этот пример, оберштурмфюрер Зельц, я бы хотел, чтобы вы при случае рассказали мне подробнее про того капо: внешность, привычки, повадки, условные рефлексы. Как исследователю мне это будет крайне любопытно. Я вдруг понял, что именно эта прослойка – капо – как нельзя лучше подходит для моих скромных изысканий. Они ненавидят нас, как самые заклятые враги, но содействуют, как самые преданные друзья, это потрясающе.

Тем временем я снова начал поглядывать на девушку за соседним столиком.

– Ах вот оно что! Тогда знайте, док, – продолжил Зельц, – именно среди этой прослойки я встречал самых омерзительных персонажей лагеря! Вот как-то было: один капо вел группу на дорожную стройку. А в группе оказался новичок. Заносчивый, спесь ему еще не успели сбить, он даже иногда улыбался, и капо видит, что во рту у того – золотые зубы. Представляете? Он ему: отдавай, мол. Интересно, как он себе это представлял? Ну ладно. Парень, конечно, в отказ. Капо давай наседать, отдавай да отдавай. Потом взбесился и давай этого парня лопатой! Повалил его на землю, лезвие лопаты сюда, на горло, и ногой надавил. Ну, как картошку выкапывать. А потом этой же лопатой выбил ему зубы, ну и забрал себе!

Я отвлекся от соседнего столика и уставился за Зельца.

– Были ли там эсэсовцы? – спросил я.

– А как же! Полноценный конвой. И ведь не вмешались, учитывая, что новичок был крепок и полон сил. Мог бы хорошенько отработать на стройке.

Я с досадой покачал головой, жалея о том же.

Габриэль же, похоже, думал о другом:

– По сути, в бараках правим не мы, а зеленые треугольники[52], – проговорил он, – они там власть и закон, творят что пожелают.

– Ну, положим, не без перегибов. Но они ж нам в помощь! Позволяют нам держать дистанцию с самым мерзким сбродом.

– Но знали бы вы, какую содомию они развели, – покачал головой доктор, обращаясь ко мне. – В силу лагерных правил им сложно добраться до узниц, и им приходится довольствоваться молоденькими мальчиками-пипелями[53]. Знаю, что некоторые и сами соглашаются в надежде получить лишний кусок хлеба или ботинки, но многих просто по ночам в бараке, против воли… Мне довелось осмотреть нескольких таких. Разорваны были так, что едва не истекли кровью, уж простите за подробности. И все это капо-немцы, уж и за это простите. Убийцы, воры, фальшивомонетчики, сутенеры, у иных по десять судимостей, в нормальном мире на них и взглянуть-то стыдно, не то что руку подать. А тут наши правила вознесли их над остальными. Самые что ни на есть отбросы нашего общества…

Оберштурмфюрер Зельц нехотя кивнул, но тут же добавил, перебивая Габриэля:

– Да, отбросы, но они отбросы именно нашего общества, – он сделал ударение на слове «нашего», – и уже хотя бы поэтому они стоят над всеми остальными заключенными. Уже по одному праву рождения, доктор Линдт. Самый распоследний немецкий вор и насильник стоит выше любого еврейского профессора! И мы обязаны его возвысить над любым народом-дегенератом. Расовая наука! Великое дело! И именно здесь, у нас, мы должны ей следовать особо! Уж вы-то, док, должны понимать это лучше всех!

Габриэль бросил на меня многозначительный смешливый взгляд. К счастью, подвыпивший Зельц этого не заметил. Доктор подцепил с блюда, стоящего посреди стола, кусочек рыбы в масле, медленно прожевал, согласно кивая:

– Допустим, уголовники и политические, но возвышать даже розовые треугольники[54]?

Зельц вздохнул, кривя губы.

– Как ни противно иметь с ними дело, но ничего не попишешь. Мы с ними одной немецкой крови, черт бы их побрал. В Берген-Бельзене гомик вообще староста лагеря, представляете? И ничего. Всё лучше, чем еврей или советская собака. В лагерях старого рейха с этим проще, они-то весь сброд нам ссылают, и что? Сейчас у нас половина старост бараков – евреи. Ладно бы еще поляки, но нет же!

Внимательно слушая, Габриэль задумчиво постукивал вилкой по столу, не обращая внимания на то, что капли масла стекают с нее прямо на клетчатую скатерть. Время от времени он кивал Зельцу, однако мне думалось, что, даже согласно кивая, он мыслил совершенно иначе и было в этом кивании нечто насмешливое, саркастическое, но совершенно не замечаемое Зельцем.

– Вот вы говорите: лучше, чем советская собака. А у меня по этому поводу есть замечание, – кивнув последним словам оберштурмфюрера, заговорил Габриэль, отложив, наконец, вилку. – Выдающиеся существа в каком-то роде, весьма недооцененные нами. В Доре[55], да и в том же Эльрихе[56] выживаемость среди русских намного выше, чем у французов, голландцев, бельгийцев. Хотя заключенные из Западной Европы имеют больше привилегий. Если не изничтожать их целенаправленно, то…

– О док, – засмеялся Зельц, – вы, верно, хотите сказать про их якобы невероятную силу воли? Эту чушь я уже слышал.

– Но так ведь…

– Нашли о чем болтать за ужином, – усмехнулся подсевший к нам эсэсовец, – мало нам днем этих собак, чтоб еще и вечером их обсуждать. Лучше выпьем!

Это был охранник, сидевший до этого рядом с белокурой надзирательницей.

– Закончилась, – проговорил Зельц, кивнув на пустую бутылку из-под сливовицы.

– Тоже мне проблема! – Охранник щелкнул пальцами, и тут же возник молчаливый поляк. – Коньяк неси… И шоколад! – бросил он вдогонку.

Поляк, уже кинувшийся было исполнять просьбу, застыл, пригвожденный к месту.

– Закончился, – одними губами прошелестел он.

– Существование твое никчемное сейчас закончится…

– Оставь, – Зельц положил руку ему на плечо, – выйдем лучше покурим на свежем воздухе. Голова уже кружится от чертова дыма.

Поддерживая друг друга, они поплелись к выходу. Габриэль задумчиво проводил их взглядом.

– Я немец, а потому должен поддерживать каждую мразь немецкую, понимаете эту логику? А мразей и среди нас достаточно, гауптштурмфюрер. Обидно, если по ним всю нацию судить будут.

Габриэль вдруг усмехнулся и, нелепо передернув плечами, продолжил:

– Да, вся наша руколепная избранность слеплена весьма грубо.

Я посмотрел на его стакан, он был пуст. Доктор обвел взглядом зал и грустно кивнул на женщину, которая еще недавно улыбалась мне.

– Забери у Алисы ее одежду, остриги ее прекрасные светлые волосы, смой с лица помаду и румяна. Запрети ей возмущаться и мыслить, нагрузи самой черной работой, бей, угрожай, изредка кидай ей объедки – вот тебе и новый опустившийся раб, в котором уже ничего нет от хваленой избранности. За кусок хлеба она откажется и от избранности, и от расы, и от фюрера. И, чтоб вы знали, мыло из нее получится ничуть не хуже любого другого.

Вечер потерял свое обаяние. Мне тоже нестерпимо захотелось покурить на свежем воздухе. Я встал и вышел на улицу. Заключенные все еще стояли на коленях и держали руки над головами. Сзади снова открылась дверь. Я знал, что это Габриэль, который непременно продолжит разговор. В этот момент очередной заключенный с желтым винкелем потерял сознание, завалился вперед, да так и застыл. Габриэль остановился рядом со мной.

– Вот, глядите. Фундамент всей нашей борьбы. Да, да, они. Без них наши высокопарные речи, мысли, суждения – полная пустота. Не немцы, а исключительно этот народ создал невероятную личность нашего фюрера. Он возвел его на олимп – своими страданиями и покорностью. Уверен, в глубине души он благодарен евреям. Если, конечно, еще способен осознавать все эти движущие процессы.

Я напряженно следил за стоявшими чуть поодаль эсэсовцами, но те, к счастью, были погружены в свою болтовню и не обращали на нас внимания.

– Мы отчаянно ненавидим всю эту еврейскую массу, так? Конечно, так. Но абстрактную, понимаете? – Габриэль повернулся ко мне. – А дай нам конкретного еврея – из плоти и крови, умного, образованного, с чувством юмора, возможно, неплохо пишущего или музицирующего… И вот уже вполне себе собеседник. А там несколько одолжений с его стороны – и первоклассный друг. Цепочка коротка. Я уж не говорю о какой-нибудь прекрасной молоденькой Саре, да чтобы с томными глазами, сочным крупом, чтобы со стыдливостью, как во всем их племени заведено… Которая любого мужчину возбуждает лучше любого чулочка в сеточку…

Я старался не вдумываться в то, что он нес. Старался не видеть в этом рациональное зерно. В конце концов, доктор был пьян…

– Габриэль, думаю, на сегодня вам хватит. Вы откровенно перебрали, дружище, – я похлопал его по плечу.

Но он впился взглядом в заключенных, тихо бормоча:

– Все хотят жить, и все когда-нибудь умрут. Это нас уравнивает. В безысходной тесноте земли мы все будем равны. Но мы объявили их низшей расой и приговорили к вымиранию, мыло, опять же…

– Далось вам это чертово мыло, Габриэль, – пробормотал я, вспомнив, что сверток так и остался под столом.

– Может ли человек влиять на свое рождение? Нам с вами повезло, фон Тилл, а ведь могло быть иначе. Я мог иметь крючковатый нос, вот такой, смотрите, ха-ха-ха… – Он скорчил рожу. – А вас бы звали Авраам. Ха-ха-ха, Авраам! Вопрос случая, не более. И сей факт меня печалит. Я вошел по колено в кровь… по случаю…

Его красивое лицо было изуродовано жгучей мыслью, в глазах была растерянность. Я понял, насколько он был пьян. Безотчетная тревога начала накатывать и на меня. Чертов доктор все-таки заставил окунуться в мысли, которые я старательно гнал прочь. Не в этом месте. Не сейчас.

– На учебном курсе мне говорили: сознание – такая штука, что оно, наше сознание, оно соотносит наши мысли и наши действия нашим целям. Вот что делает наше сознание. А я вот думал… я чертовски много стал думать, это прямо беда… Но думал! Если заменить «цели» на «ценности»? Понимаете, гауптштурмфюрер? Вот берем и всякое действие мерим по внутреннему ориентиру, тому самому… нравственному. Я подумал, а вдруг так и задумано природой изначально? Чтобы все мерить по этому внутреннему нравственному? А если не делаем так, то мы, выходит… – доктор, не с первого раза попав, потыкал одной ладонью в другую, показывая перпендикуляр, – мы прем наперекор самой природе… Опасно так – наперекор самой природе… да?

И он вопросительно уставился на меня, будто ожидал, чтобы я немедленно подтвердил его догадки. Вместо этого я проговорил:

– Опасны те вещи, которые вы теперь произносите.

– Даже сам рейхсфюрер не отрицает, что у каждого есть свой хороший еврей![57]

– И даже у вас, Габриэль? – попытался пошутить я, отчаянно стараясь удержать разговор в рамках дозволенного временем и местом.

– О, у меня был свой плохой, – совершенно серьезно ответил он. – И кстати, – доктор не отводил застывшего взгляда от таких же застывших заключенных на коленях, – если вам приглянулась та светловолосая нимфа, то как врач… советую быть осторожнее… Надзирательницы тут дуреют от мужского окружения. Не брезгуют никем, совершенно! Спят как с офицерами, так и с капо, а некоторые даже развлекаются с молоденькими девочками-заключенными, время от времени подкидывая им колбасу. Вы даже представить себе не можете, от какой заразы мне приходится их лечить…

Черт бы побрал доктора, умудрившегося окончательно испортить этот вечер!

Сделав еще два движения, я кончил. Перевернувшись на спину, я тут же потянулся за портсигаром и закурил. Алиса прижалась ко мне мягким белым телом и положила руку на грудь. Я не смотрел на нее, голова была занята рабочими мыслями.

Алиса забрала у меня сигарету, глубоко затянулась и игриво выпустила дым мне прямо в лицо. Я рассеянно посмотрел на нее.

– Все хорошо? – зачем-то уточнила она.

Я кивнул и сел. Пора было собираться. Я подтянул и бросил Алисе ее одежду и виновато усмехнулся:

– Служба.

Она торопливо кивнула и тоже села, простыня съехала с ее пышной полной груди и оголила мягкие складки на животе. Я неотрывно смотрел на гладкую кожу, буквально ощущая тепло, которое шло от нее. На ней уже было несколько синяков. Заметив мой пристальный взгляд, она придвинулась ближе и, взяв мою руку, положила себе на грудь. Я сжал, очевидно, сильнее, нежели следовало: Алиса чуть поморщилась, но промолчала. Я схватил крепче и начал откровенно мять нежную белую плоть, ухватил лиловый припухший сосок и сдавил так, что она закричала. Размахнувшись, я ударил ее по лицу, оставив на щеке красный след, который постепенно растекался и становился ярче. Внизу снова разливалось приятное тепло. В глазах Алисы заблестели слезы, но она продолжала молчать.

– Мне пора. – Я встал и начал натягивать брюки.

3 мая 1994. Вечер нарастал

Сумерки на стыке луга и леса – это особое состояние и природы, и суток. Взглядом можно одновременно ухватить, где еще световой день пытается отчаянно зацепиться и задержаться хоть на несколько мгновений, а где уже нарастает темень. Небо еще не черное, но уже отчетливо проглядываются звезды. Из леса уже веет прохладой, а луг еще добродушно отдает накопленное за день тепло. Появляются ночные насекомые, тихо, неспешно, вначале один мотылек пропорхнет, вот уже два носятся над водой, а через секунду – целое скопище. В траве заводят перекличку ночные сверчки и цикады. Громко для того, кто умеет слушать природу. Для других тишина тянется на многие километры.

Вечер нарастал.

Лидия сидела без одеяла на теплом затертом деревянном крыльце в одних шортах и футболке и пила чай.

– Хочешь жить спокойно, не вороши ты кубло это страшное. Худое творили все. Другое дело, чье грязное белье было разворочено, а чье тихонько схоронено. Переписывай не переписывай, а правда вот она вся, уродливая.

И Раиса шумно прихлебнула из чашки, отставила ее и вновь взялась за спицы, на которых повис почти довязанный пестрый носок. Лидия ничего не говорила. Удобно расположившись на ступеньках, она разглядывала двор, мягко освещенный единственной лампочкой, висевшей на крыльце.

– Сейчас спорят, как оно раньше, значит, было. А я тебе всякое про то прошлое сказать могу, и такое и сякое, да так, что одно с другим не будет стыковаться. Хочешь?

Сейчас Лидию интересовало прошлое только одного конкретного человека, ради которого она, собственно, и оказалась здесь. Но она продолжала молчать.

– И будут два рассказа, как будто не об одном и том же. И с одной стороны будут факты и доводы прямо железные, против которых не попрешь, и с другой. Вот такая у нас история была, деточка, о двух концах… С одной стороны скажу: сами беды творили, для себя пользу выискивая. С другой стороны скажу: вынуждены были, в такое нас положение загнали. Я тебе найду того, кто трясся каждый день от страха, что ночью приедут за ним на черном воронке, кто бед хлебнул от режима. Найду тебе и того, кто спал крепко, у кого все в порядке было. И у каждого свое житье-бытье, и все мы в одной стране живем. И кому верить будешь? Ведь оба правду говорят. А потом придут, которые будут после нас, и будут спорить: как оно было в самом деле-то и за кем правда. А правда в том, что всё там было. Душа человека – она большая. И уж намешано в ней! Сегодня он по принуждению, а завтра уже и добровольно, поскольку пользу увидал. И наоборот: сегодня сам бежит впереди всех, а завтра понял, что наделал, и застыдился и пошел против. Как мамка мне сказывала: мы делали что могли. Что ж теперь, за это прошлое нам глотки друг другу выгрызть? Так что зря Валя всё это… Не стоило.

На крыльце возникло молчание. Было слышно цоканье спиц, которыми быстро и ловко орудовала Раиса. При этом она даже не смотрела на них. Взгляд ее блуждал по двору, который и так знала наизусть до последней пяди.

– Что за черный воронок? – спросила Лидия.

Она вдруг поняла, что уставший, неспешный голос хозяйки ложился на окружающую действительность очень гармонично. Был тем неотделимым штрихом, который делал картину умиротворяющей.

Раиса бросила на гостью быстрый взгляд.

– Машины особые. Приезжали за всякими.

– А кто на них приезжал?

Раиса снова посмотрела на Лидию – вопрос ее удивил в том смысле, что логичнее было поинтересоваться, за кем приезжали.

– Да кто, – наконец пожала плечами она, – такой же сосед, земляк, только с удостоверением и в плаще. При должности. Не из далёка ехали, не из центра, из центра только приказы шли. А исполняли их свои же здесь. Потому что приказ. Приказ или свои интересы. Поняла? Зло, оно всегда от вершинки текет – и вширь, берет от каждого столько, сколько у того есть способностей и сколько власти по должности отведено. А всё от дурного желания выслужиться. Так что если виноватить кого-то хочется, то с соседского двора можно начинать! Ага, с того, где живет внучок деда, который в свое время донос на хорошего человека настрочил. И дальше по улице идти. Так, глядишь, коли сил и безопасности хватит, то и до верхушечки дойдешь.

Раиса протяжно и шумно вдохнула, потом так же долго выдыхала, собираясь с новыми мыслями.

– Потому теперь поклажа у нас тяжелая, – она усмехнулась с какой-то надсадой. – Всё в нее спрятали. Все молчат, никто ничего не расскажет и не обмозгует. И что уж там эти молодые будут строить, какое будущее, какую такую новую страну? Куда ты пойдешь, если ты не знаешь, что у тебя на заду болтается? А ведь все связано. Теперь будем повторять то же самое, дураку ясно. А враги новые найдутся, за этим не заржавеет.

Лидия продолжала задумчиво впитывать голос Раисы, плавно заполнявший вечер. В голове ворочалась мысль о том, как расходились звучавшие фразы с образом замученной и малообразованной сельской женщины, которую она встретила днем и которая оставила ее на ночь в своем доме. Образованна, без сомнения образованна, и неплохо. Не хуже Валентины. Но эта женщина образованием не пользуется за ненадобностью, ее образование забито беспросветной действительностью, похоронено под спудом каждодневной суеты и забот о насущном, оно вскидывает голову и прорезается по случаю, да случаев таких за жизнь, может, один-два и представлялось.

– Нам лишь бы на чужую рожу пенять. Сначала на свою надо бы хорошенько посмотреть, свою гнильцу научиться видеть. И исправлять, исправлять еще! А то у нас у всех как – у человека, я имею в виду, – это плохо, вот это тоже плохо. И всегда из-за кого-то. У нас из-за Запада, капиталистов проклятых. А у тамошних, у ваших, Россия вечно виновата. Да ведь на себя надо посмотреть сначала, на себя, всем! Вот, может, которые молодые, они придут, разберутся… Может, они за правду будут. А сейчас что? Хоть один пришел править за-ради человека самого обычного? Маленького вот, простого?! Нет такого! Нигде. И у вас в Европах тоже! На верхах только и хотят, чтобы удержаться. Кровь народу пустят, хоть своему, хоть чужому, а не уйдут…

Лидия выпрямилась и одним махом выпила уже остывший чай. Затем посмотрела на Раису и просто кивнула. Кивнула, так как была согласна, что признание и примирение – необходимые шаги для достойного существования. Что без этого ложь разрастается и затягивает в себя. Она знала это наверняка: ее научила болезненная история собственной страны. Но, выходит, корежило и других. Народ-победитель сидел сейчас перед ней, уставший, в заношенном халате, и тоже мучился вопросами к своему прошлому.

* * *

Я заметил его издалека. Он жался к бараку, грязный, тощий, глаза навыкате, с подрагивавшим крохотным, почти лысым хвостиком – жалкое создание, под стать тем, кто спал за стеной, к которой припал. Я понятия не имел, откуда котенок мог здесь взяться. Хотел к нему подойти, но не успел. Из-за угла барака показался эсэсовец из службы дезинфекции. Увидев котенка, он поставил на землю уже пустую банку из-под «Циклона» и присел. Осторожно поднял пищащее существо и внимательно посмотрел на него. Почувствовав тепло рук, котенок начал ласкаться, пищащие звуки перешли в мурлыканье. Еще раз оглядевшись, эсэсовец расстегнул китель и торопливо спрятал туда животное, поднял банку и, осторожно придерживая выпиравший бугорок, пошел дальше. Я проводил его задумчивым взглядом.

В штабе комендатуры меня уже ждали необходимые бумаги. Я начал их просматривать, но меня отвлек пронзительный свист.

– Транспорт!

Во всех отделах штаба возникла суета. Насколько я знал, сегодня уже приняли один эшелон. Очевидно, этот пришел не по плану.

– Ни одного спокойного дня, всё прут и прут, будто мы не люди, а машины, – недовольно проговорил один эсэсовец другому, проходя мимо.

Второй устало кивнул.

Я понял, что здесь мне не удастся спокойно просмотреть документы. Забрав папку, я вышел и сел в уже ожидавшую машину. Мимо нас в сторону платформы проехала колонна грузовиков. Следом за ними пронеслась машина с красным крестом на кузове. На ухабе она подскочила, и брезент распахнулся – я увидел дезинфекторов, прислонившихся к бортам, некоторые сидели с закрытыми глазами. Над ними покачивались коробы с защитными масками. Из охранной казармы продолжали выскакивать эсэсовцы. Вскочив на мотоциклы, они торопились на платформу, куда уже прибывал длинный состав с запломбированными вагонами. Я кивнул водителю и уткнулся в бумаги. Мы поехали.

– Тупые мыши, никаких инстинктов.

Я отвлекся от бумаг и посмотрел на водителя. Он кивнул на окно. По обочине, пропуская нас, уже шли колонны с платформы.

– «В душ» прут, – с язвительной усмешкой проговорил водитель. – Рихард наблюдал за ними в смотровое. Некоторые настолько тупы, что в первые секунды смотрят вверх с таким досадливым видом, будто что-то сломалось.

Я ничего не ответил и снова уткнулся в документы. Машина резво перевалилась по переезду через железнодорожные пути мимо платформы, на которой шла селекция, и понеслась по широкой дороге. Я прикинул, что если быстро управлюсь с делами, то на обратном пути можно заехать в город и пообедать в кафе, которое рекомендовал Габриэль.

Щурясь, я с наслаждением уставился в небо, озаренное ранними, но уже по-настоящему весенними лучами. Кажется, это был первый день, когда тягучая серость уступила место чему-то яркому, пробирающему до нутра после унылой стылости польской зимы. Настроение было отличное. Я довольно быстро окончил все свои дела и отправился в кафе пешком, решив, что глупо терять возможность прогуляться по такой погоде. Навстречу мне показались лагерные охранники, свободные от службы и приехавшие в городок урвать свою долю веселья с местными девчонками. Они отсалютовали мне, я кивнул.

Едва я вошел в кафе, как увидел Хуббера. Он сидел у окна в одиночестве и рассматривал скользящих мимо людей. Перед ним стояла кружка с пивом. Я хотел сделать вид, что не заметил его, но, услышав звон колокольчика на дверях, он обернулся, и мы встретились взглядами. Я подошел и сел за его столик.

– Что посоветуете?

– Разнообразия уже нет, но в меню по-прежнему неплохой мясной пирог. Со свежими овощами теперь совсем туго, десерты самые простые, – монотонно отрапортовал Хуббер.

– Что ж, мясной пирог – неплохо, главное, чтобы к нему подали хороший кофе.

– За это не переживайте, гауптштурмфюрер, он тут достойный.

И Хуббер вновь уставился в окно.

– Не заметил вашей машины.

– Решил прогуляться, преступно не воспользоваться такой погодой.

Хуббер кивнул.

– Преступно… согласен.

Он бросил еще один взгляд в окно и проговорил:

– Ходят слухи, что нас ожидает жаркая пора. Оберштурмбаннфюрер Эйхман готовит в Венгрии небывалое представление.

Я пожал плечами.

– Пока это только слухи, соответствующих приказов еще не поступало, потому не стоит забивать себе голову.

– Безусловно, гауптштурмфюрер… соответствующие приказы, – кивнул он с некоторой ухмылкой.

Мне не понравилось его выражение лица, да и весь тон вызывал недоумение. Но я предпочел не обращать на это внимания, чтобы не портить себе настроение.

– Мы лишь выполняем… соответствующие приказы, – негромко и с некоторой расстановкой повторил он и еще раз криво усмехнулся. – Верность, дисциплина и долг.

Тон, которым были произнесены последние слова, не оставлял мне выбора. Я больше не мог сохранять невозмутимость.

– Вы забываетесь, Хуббер. Вы ведете себя так, как не подобает солдату СС. Да, верность, дисциплина и долг! Это добродетели, о которых вам следует помнить ежечасно. Также вам нужно следить за своим языком. Боюсь, развязавшись в неподобающей компании, ваш язык может отправить вас следом за ними.

Хуббер и не думал спорить, наоборот, снова согласно кивнул, но при этом продолжил:

– Нам нужно перестать это делать. – Он будто не слышал меня и до этого не кивал мне вовсе.

– Ты бы предпочел, чтобы это делали с тобой, чем делать самому? – стальным тоном произнес я, подавшись вперед настолько, что ощутил его дыхание, пропитанное пивными парами.

Судя по всему, это была уже не первая кружка.

– Вам кажется, ответ очевиден, гауптштурмфюрер, но убивать собственноручно так же страшно, как и быть убитым. Возможно, страшнее, – подумав, погодя добавил он, – ведь после еще и жить с этим. Да, порой мне кажется, лучше бы убили меня, чем бесконечно делать это самому.

Я пораженно смотрел на него, не понимая, что меня больше изумляло: его жалкий нрав или его безрассудная глупость, толкнувшая на подобные признания.

– Это несложно устроить, твои разговоры уже тянут на измену. – Я не стал скрывать презрения в голосе. – Хочешь к ним?

Я выразительно посмотрел Хубберу в глаза, но там была лишь усталая тоска, несколько утихомирившая мой гнев. Может, он просто переутомился, что немудрено при текущей нагрузке на лагерь.

– Разве это что-то изменит?

– Как минимум я больше никогда не услышу твое нытье и не увижу твое тоскливое лицо.

– А я уже с ними. И вы. Мы думаем, это наша свобода, а на самом деле мы все за колючей проволокой, да. Мы все стянуты этой колючей проволокой и за ней делаем то, чего не хотим делать. Они не хотят подчиняться и умирать, я – подчиняться и убивать.

– Свобода – это миф. Ее никогда не было. Да она и не нужна. Тебе пора повзрослеть и избавиться от своей чувствительности, Хуббер.

– Вы еще не поняли? Здесь не взрослеют, а сразу стареют, гауптштурмфюрер. Даже дети.

Я вздохнул и терпеливо проговорил:

– У нас есть цель, Хуббер, она верна и истинна. История не знает ни единого примера, когда бы попытка воплощения великой цели в жизнь не имела побочных эффектов. В конце концов, лагеря заняли огромное количество безработных, и речь не только о таких, как ты. Есть еще и химики, инженеры, архитекторы, механики, фармацевты, техники, строители – это тысячи рабочих мест. Ты будешь отрицать, что это благо?

Хуббер поднял новую кружку с пивом, словно собирался произнести торжественный тост. Плотная пенная шапка накренилась и потекла по стеклу.

– За великое лагерное благо! – проговорил он и вдруг расхохотался.

Только сейчас я понял, что он был уже пьян. Почему, черт бы их побрал, в последнее время все они так надираются?

Так ничего и не заказав, я молча встал и вышел.

Эсэсовец сидел на корточках и с чем-то возился. Я подошел ближе – у его ног прыгал котенок. Чистый пушистый комок покусывал руку охранника, когда тот ласкал его, и резво носился за блестящей конфетной оберткой на нитке. Я вспомнил, что уже видел его: тощий и грязный, несколько дней назад он испуганно жался к бараку, пока его не подобрали. Заметив меня, эсэсовец торопливо встал, отдал честь, подхватил котенка и пошел по своим делам.

За обедом я встретил Габриэля. Не удержавшись, я пожурил его за последний вечер, когда он прилично надрался, но доктор, как всегда, лишь отмахнулся, увлеченный очередной мыслью, которой ему опять не терпелось поделиться.

– Убийство – это аномалия со всех точек зрения. Душа должна быть повреждена, чтобы человек сумел отобрать жизнь у другого человека. Это болезнь, если угодно. А если больных мы уничтожаем, то самоуничтожение в нашем случае было бы самым честным и логичным поступком.

Вилка с куском шницеля замерла перед моим лицом. Я положил прибор на тарелку и внимательно посмотрел на Габриэля. Лицо его сияло.

– Как вам такое? А?! Сильно, не правда ли? – радуясь словно ребенок, проговорил он, совершенно позабыв о своем остывающем обеде. – Должен признаться, что эта потрясающая по своему логическому построению фраза принадлежит не мне. Сегодня утром мне это прямо в лицо сказала заключенная из больничного блока. Каково, а?! Удивительная девушка. Еврейка, увы. В ином мире она могла бы стать достойной подругой жизни любому. Не часто встретишь столь интересные мысли и, главное, смелость, хотя в ее положении это было скорее глупостью, – с поспешным сожалением добавил он, – будь вместо меня кто-нибудь другой, она бы уже догорала в печи.

– И это было бы самым правильным в подобной ситуации, надо было отправить эту зарвавшуюся дрянь с первой же партией, чтоб другим неповадно было, – проворчал я, снова взяв вилку. – Габриэль, вы порой несете откровенно опасную чушь.

Я все-таки закинул кусок мяса в рот и прожевал.

Но доктор обезоруживающе улыбнулся.

– Я мог бы допустить, что на подобное сподобится какой-то сумасшедший заключенный, но женщина! Видите ли, в женском лагере скученность и гигиенические условия гораздо хуже, чем в мужском, там падение до нулевого значения происходит гораздо быстрее, а потому безволие и пассивность у них возведены в невероятную степень. А тут, верите ли, еврейка, да еще прямо в лицо. Впрочем, думаю, она и без моего распоряжения долго не протянет.

– Серьезно больна? – без интереса спросил я.

Габриэль покачал головой.

– Идет на поправку. Тут другое. Как человек, знающий реалии лагерного мира, вы, должно быть, подметили, что заключенных в первую очередь ломает самый обычный произвол. Это как удары палкой по их оголенному сознанию. Те, кто смиряются, – слабые, покорные натуры, – имеют больше шансов выжить, нежели сильные и непокорные. Вялая нить гибка, ее можно смять, но она остается целой. Твердый стержень не прогибается, он ломается. В этой женщине был стержень. Он ее и погубит. Да-да, – Габриэль усиленно закивал, подтверждая, что именно так все и будет.

Я кивнул на его тарелку:

– Остывает, доктор Линдт.

Вечером снова пришла Алиса. Я не ожидал, что она вернется так скоро. Впрочем, грех было жаловаться на это. Я молча раздел ее, развернул и заставил упереться в стол, за которым еще пару минут назад работал над своим отчетом. Ее длинные светлые волосы соскользнули с округлых мягких плеч, задев своими ровными кончиками документы. Она была тепла и податлива, позволяла делать с собой все, что мне было угодно. Время от времени она оборачивалась, чтобы кинуть на меня взгляд, полный необъяснимого обожания и покорности, после чего я сильнее сжимал ее ягодицы, оставляя на коже красные следы. Я вспомнил, что днем видел ее в лагере: она наказывала какую-то заключенную. Возможно, сапоги, в которых она пришла ко мне, были еще в пятнах крови после того, как она избила ими провинившуюся. Что-то горячее и необъяснимое ударило мне в голову, застелив всякое осознание происходящего. Я крепко ухватил Алису за красивые волосы и заставил опустить голову еще ниже, фактически прижав щекой к столу. Она беспрекословно подчинилась. Я был уверен, что ей было неудобно в этой позе, возможно, даже больно. С остервенением я сделал еще несколько крепких движений и вышел.

Мы лежали в кровати и курили. Алиса о чем-то спросила, но я перебил ее, даже не дослушав:

– Почему ты выбрала эту работу?

Она удивленно посмотрела на меня, затем пожала плечами, сделала затяжку и протяжно выдохнула, уставившись в кольца дыма, медленно перекрещивающиеся друг с другом над нашими лицами.

– Ну уж точно не по идейным соображениям, если ты об этом, – наконец произнесла она. – Я родилась и выросла в крохотной деревне, которой ты и название даже не слышал. Какие там перспективы? Собственно, как и с учением. Я приехала в город, не имея никакой профессии. Выбор был невелик: либо в шлюхи, либо в надзирательницы, – она снова выпустила дым, – здесь хотя бы регулярная зарплата, бесплатное жилье и льготы.

– И власть?! – полувопросительно проговорил я.

– И власть, – скривив мягкие губы в жесткой усмешке, кивнула она. – Нас не заставляют ни маршировать, ни участвовать в тренировочных занятиях, да и все эти уставы задевают нас постольку-поскольку. Даже здесь я женщина в первую очередь.

И она снова игриво улыбнулась, всем телом подавшись ко мне. Я не сдвинулся с места, продолжал смотреть в потолок и курить.

– Сегодня я видел, как ты избивала заключенную. Что она сделала?

Алиса нахмурилась, словно пыталась что-то вспомнить, наконец пожала плечами и лаконично ответила:

– Ничего.

Мне кажется, я ожидал такого ответа.

– Почему ты делаешь это?

Алиса снова задумалась. Изогнувшись, она дотянулась до моего портсигара, достала еще одну сигарету, сама же прикурила и снова откинулась на измятую подушку, прикрыв грудь простыней.

– Вы не считаете нас равными в этом деле. Чтобы быть достойными этой службы в ваших глазах, нам нужно быть во много раз жестче вас, мужчин.

Я улыбнулся: мне показалось это забавным и чертовски глупым. Она полагала возвыситься посредством жестокости, не умея уяснить, что все они вызывали раздражение исключительно своей феноменальной неспособностью соблюдать порядок и субординацию. Нелепица. Я еще раз посмотрел на нее. Курица.

Алиса глядела на меня с обожанием.

Я уже собирался покинуть канцелярию, как меня окликнули и передали конверт. Письмо было от отца, но адрес стоял незнакомый. Судя по штемпелю, оно было отправлено из Вестфалии. Какого черта он там забыл? Я торопливо вскрыл конверт.

«У меня дурные новости, сынок. Наш дом разрушен. Твоему старику удалось спасти свою жалкую шкуру в бомбоубежище, но и только. Никаких фотокарточек, никаких вещей в память о твоей матери не осталось, все разнесло ветром. И это печалит меня более всего. Даже воспоминания обратились в прах, как и половина нашего города. Твоей школы больше нет – говорят, прямое попадание. Огонь перекинулся на библиотеку – выгорела дотла, оно и понятно, полна была лучшего топлива. Для того, кто сам жег книги, – это не трагедия. А что я? Я плакал. Я учитель. И плохой отец, раз мой сын сжигал книги. Прости меня за это, Вилли. Прости за отсутствие воли, которая нужна была, чтобы дать тебе возможность направить жизнь по другому пути. Я ничего не сделал, все тебе попустив. Ты сжигал книги. Это обратный процесс. Понимаешь? Это война против прогресса и разума, за одичание до бессловесного и бездумного стада, которое легко пользовать. Я размышлял об этом, когда бродил по пепелищу библиотеки, выискивая уцелевшие книги. Знаешь ли, что нашел? «Вильгельма Телля» Шиллера. Удивительно, его ведь запретили и на сценах ставить, и в школах изучать, а вот, поди ж ты, в библиотеке сохранился.

Накануне авианалета я видел девочку. Она кинулась за нами в убежище, да кто-то узнал в ней внучку старого Хаима. А комната для евреев, видишь ли, не была предусмотрена. "С арийцами, – сказали ей, – нельзя". Вытолкали на улицу, конечно. На рассвете все обходили ее тело. Да разве до нее было людям… Люди выходили, оглядывались и сокрушались: «За что?» Вонь от разлагающихся трупов стояла нестерпимая. Но знаешь, что хуже этой вони? Ее отсутствие. Там, где она должна быть. Триста человек сидели в другом бомбоубежище, возле отеля в центре. Тоже прямое попадание. Бомба захоронила их как должно: под толстым слоем земли и плитами. Даже запаха не осталось. А что осталось? Осталось лишь крест сверху установить. Я все думаю, две столь страшные войны на одно мое поколение, чем же нужно было так провиниться перед Господом? Конечно, все способен вынести человек, даже самую жизнь, что ж про войну говорить. Да вот две – многовато для твоего старика…

Как и мы когда-то, нынешние страдальцы согласились на эту войну, ибо были свято убеждены, что она пройдет далеко, на чужих землях недочеловеков, ценой малой крови, не своей, безусловно, а случайно зазевавшихся. Их убедили в этом, как и нас когда-то, и они громогласно поддержали войну. Но теперь, когда уведомления о смерти стали приходить пачками, теперь все узнали, что есть война – это боль без дна. Теперь кругом крики: «За что?!» Один ответ у меня: за глупость. Что попустил человек, то и получил – таков непреложный закон. Я теперь выучил это.

Те, на чьем веку это первая война, пока познали лишь ее боль. На чьем веку уже вторая война, те познали и ее глупость. Позже триумфаторы решат, что взяли мало за свой триумф, а обиженные скажут, что были обижены несправедливо. Одни будут вспоминать, что случилось пятьдесят лет назад, а другие – что случилось сто лет назад, и все будут мстить друг другу… Мы никогда не покончим с этим. Вы, вы никогда не покончите с этим.

Затянул я что-то, буду кончать. В Розенхайме оставаться было опасно, да и незачем. Ильза великодушно позволила мне переехать в ее старый дом в Мюнстере. Так что теперь я здесь. За меня не переживай, я тут уже обосновался и даже завел несколько знакомств. Хорошие люди везде найдутся».

Я убрал исписанный с двух сторон лист обратно в конверт и спрятал во внутренний карман, вышел из канцелярии и направился в столовую. Заключенные хаотично сновали по территории лагеря, делая все торопливо и не поднимая головы. Мне они напомнили муравьев, тем более что некоторые волокли груз едва ли не тяжелее себя. Между двумя блоками двадцать человек тянули огромный каток. Продвигался он невероятно медленно. Видя, что каток вот-вот остановится, капо подскочил к узникам и замахнулся, опустив плетку на спины крайних. Те в единой дуге изогнулись и застонали.

– Двигайсь, собаки, кому сказано! – изрыгнул капо в ярости.

Из хозяйственного барака показался номер с зеленым треугольником. Он нес стопку анкетных карточек. Кто-то окликнул его. Отвернувшись лишь на секунду, он тут же налетел на непонятно откуда взявшегося Хуббера. Тот, недолго думая, отвесил номеру вялую пощечину. Помедлив секунду, он решил, что этого недостаточно, и ударил заключенного по рукам. И вновь удар вышел каким-то слабым, нерасторопным и безжизненным, по требованию чего-то, чему противилось все существо Хуббера, но этого хватило, чтобы карточки взлетели вверх и тут же медленно опали на вжатую голову зеленого треугольника. Хуббер с досадой смотрел на щуплую фигуру перед собой, которая, казалось, за долю секунды стала еще меньше, вобралась сама в себя, лишь бы казаться незаметнее. Я замер как вкопанный, впился взглядом в профиль Хуббера, в субтильное поджавшееся тело в полосатой робе, но видел что-то другое. Я видел тощую фигурку Герберта Норкуса на берлинской улице и здорового красного, выбившего листовки из рук Герберта. Так же медленно листы с пропагандистскими воззваниями опадали на мостовую, так же Норкус съежился, так же Хуббер нависал над ним…

Я вспомнил, где впервые встретил Роба Хуббера. Это было не в Дахау. Пристально разглядывая его, я медленно подошел к ним. Увидев меня, заключенный сжался еще сильнее.

– Пошел вон, – тихо бросил я ему.

Приказывать дважды не пришлось. Номер тут же исчез.

Хуббер смотрел на меня с любопытством и тревогой одновременно.

– Что-то случилось, гауптштурмфюрер фон Тилл? Каюсь, в нашу последнюю встречу я перебрал и вел себя совершенно неподоба…

– Ты грязная красная мразь, Хуббер, – так же тихо, но внятно проговорил я, глядя ему прямо в глаза.

Выражение его лица не изменилось, нужно было отдать ему должное, владел он собой прекрасно. Лишь приглядевшись очень внимательно, можно было заметить, как напряглись мышцы на его шее.

– Я не понимаю… – он не договорил и осекся.

Я покачал головой, развернулся и пошел прочь.

Я приник лбом к пыльной стене барака, пытаясь унять душившую меня ненависть. Голова раскалывалась, мысли путались. Сделав несколько вдохов, я прошел вперед и остановился перед дверью. Внутри было пусто: все были на работах. Я собирался двинуться дальше, но заметил тень, мелькнувшую в дальнем углу. Кто-то исчез за дверью, ведущей в сортир. Пытаясь совладать с гневным жаром в голове, я пошел туда. Приблизившись, я вдохнул побольше воздуха и ногой раскрыл дверь. Моему взору предстала отвратительная картина. Посреди рядов вонючих сортирных дыр на четвереньках стояла голая женщина. Сзади ее остервенело имел один из охранников. Крепко держа женщину за поясницу, он шумно бился о ее ягодицы. Двое других ждали своей очереди, еще один, очевидно, только закончил. Тяжело дыша, он натягивал штаны. Он же первый и заметил меня. Глаза его испуганно расширились, он молча вытянулся в струну.

– Что здесь происходит? – в бешенстве проорал я, хотя и так прекрасно видел, что происходило.

Охранник, насиловавший женщину, замер и, не выходя из нее, в растерянном ужасе посмотрел на меня снизу вверх. Все молчали. Я перевел взгляд на женщину: она даже не обернулась, продолжала все так же безучастно смотреть перед собой, упираясь руками в грязный пол. Наконец охранник догадался отстраниться от нее и спешно натянул штаны.

– Простите… мы…

– Еврейка? – едва сдерживая ярость, перебил я.

Мне никто не ответил.

– Осквернение расы?! – снова исступленно заорал я.

– Нет-нет, – наконец замотал головой один из парней.

В углу валялась скомканная одежда узницы. Я кивнул на нее. Стоявший ближе всех тут же подхватил одежду и подал ее мне. Я брезгливо развернул. На робу был нашит черный винкель[58].

– Пошли вон, – уже спокойнее проговорил я.

Охранники торопливо выскочили. Я посмотрел на женщину. Она не изменила положения. По-прежнему стояла на четвереньках, безразлично глядя перед собой. Ее темные волосы отросли длиннее положенного и торчали грубым ежиком, губы вспухли от того, что она изо всей силы сжимала их собственными зубами, на неожиданно широких бедрах расплывались свежие синяки, но самое главное – груди: они безвольно свисали, как два тяжелых спелых плода, налитых и полных соков. Давно я не видел такой большой груди, даже у Алисы. Очевидно, свежая, недавно в лагере. И не еврейка.

– Одевайся, – я бросил к ее ногам одежду, – можешь идти.

Она повернула голову и посмотрела на меня пустым взглядом, затем осмотрелась. Казалось, она только сейчас заметила, что охранники ушли.

Она взяла одежду и, придерживаясь за зловонный выступ с сортирными дырами, встала. Грудь ее колыхнулась. Мне нестерпимо захотелось дотронуться до этих плодов, узнать, каковы они, такие огромные, на ощупь. Я чуть слышно сглотнул, кажется, она заметила. Не говоря ни слова, она уронила свою робу, подошла ко мне и развернулась. Я схватил ее за шею, грубо притулил к стене и заставил нагнуться. Быстро расстегнул штаны, брезгливо раздвинул ей ягодицы и вошел. Одной рукой я продолжал держать ее за шею, другой грубо мял грудь. С каждым толчком она ударялась лбом о стену, но мне было плевать. Я сделал еще пару движений и почувствовал, что пора. Резко вышел и, развернувшись, кончил в сортир, смешав свою сперму с дерьмом Биркенау.

Оправившись, я оттолкнул женщину, которая теперь начала вызывать отвращение. Развернулся и пошел прочь из барака. Ублюдок Хуббер…

1 ноября 202… Лекция № 5

Преподаватель опаздывал. Вся группа была уже на месте и с нетерпением поглядывала на дверь. Это было первое занятие после его больничного, продлившегося почти месяц. Наконец он появился. Как ни в чем не бывало, жуя на ходу шоколад, он прошел к своему столу и бросил на него кожаный портфель. Доел шоколадный батончик, прицельно запустил смятую обертку в мусорную корзину и только после этого довольным взглядом окинул студентов.

– Салют!

Доставая записи из портфеля, он насмешливо проговорил:

– На кой черт я закинулся этой промышленной сахарной отравой, когда был вполне сыт? – Он сокрушенно покачал головой, будто испытывал вину за неблаговидный поступок. – Мы явно скатились до уровня, когда удовлетворение постоянно растущих потребностей и избыточных желаний стало поводком, на котором нас держат все эти концерны и компании. Избыточных желаний, – еще раз подчеркнул он.

– Так было всегда, – проговорила Агата, стараясь сдержать смех.

Он посмотрел на нее, и его лоб разгладился. В глазах появился интерес, как было всегда, когда он нащупывал некую любопытную мысль, которую можно было развить в занятный монолог.

– Думаю, вы правы. Насущные потребности – вот что управляет судьбой нации, как бы нелепо это ни звучало.

Он вскинул указательный палец и стал покачивать им в такт своим словам, словно это помогало ему выуживать их в нужном порядке и собирать из них правильно оформленные мысли. Говорил он медленно, будто все это диктовалось кому-то под запись:

– Если государство создает условия, при которых массы сами в состоянии обеспечить себе удовлетворение этих потребностей, то такое государство – успешное. И тогда задача государственных учреждений… хм… их задача… – он снова на секунду замялся, будто наткнулся на кочку, но тут же перескочил ее, – попросту не мешать. Не создавать условия, при которых невозможно обеспечить собственное благосостояние. Кажется, нет ничего проще. Но и с этой задачей, выходит, не всегда справляются, как мы выяснили на прошлом занятии. – Преподаватель скользнул задумчивым взглядом по Арману. – Военные конфликты, коррупция, скрытая диктатура, которая ведет к ущемлению прав и свобод, усиление силовых структур из-за страха власти потерять бразды правления – все это сценарии, при которых массы не всегда способны самостоятельно и успешно заниматься своим благосостоянием. Но чем больше они скатываются в недовольство, тем выше уровень деспотизма власти, поскольку деспотизм этот напрямую зависит от ее же страха. Глупо думать, что усиление силового режима способно привести к порядку и стабильности на долгий срок. Это только грубое лечение организма жаропонижающими, которые не лечат, но загоняют болезнь глубоко внутрь. Там она постепенно перекинется и на другие органы и рано или поздно поразит всю систему целиком. А затем все равно вырвется наружу уже вместе с безобразными патологиями.

Преподаватель продолжал увлеченно играть в свой словесный конструктор.

– И в этот момент что? Мы уже как-то упоминали это примечательное явление. Ну же, смелее! – подначил он.

– Революция? – тут же проговорила Агата.

– Именно. Это мгновение рождения революции! В этот момент любой может овладеть обществом, которое ждет перемен, и повести его за собой. Закономерный вопрос: что стало причиной?

Преподаватель привычно сложил руки на груди и присел на край стола.

– Глупость власти?

– Еще.

– Трусость власти?

– Жадность правительства?

– Стадное чувство у толпы?

– Избыточные потребности? И желание удовлетворять их?

На каждый ответ преподаватель кивал.

– Вы называли пороки не только властей, но и народа, то есть обеих сторон, и это отлично, – наконец произнес он. – Значит, вы уловили главное: эгоизм и болезненное желание удовлетворять свои избыточные потребности присущи обеим сторонам. Этот вопрос чаще обсуждается почему-то в области религии: почему человек столь ненасытное создание? Итак, почему чем больше ты получаешь, Агата, тем больше желаешь? Ведь по логике удовлетворение потребностей должно постепенно снижать эти самые потребности, пока все они не будут удовлетворены. Но все наоборот: чем больше удовлетворяются потребности, тем более они растут. И наша жизнь становится борьбой за блага, многие из которых нам не нужны и даже вредны.

У кого-то в аудитории зазвонил телефон. Пока студент спешно лез в рюкзак, чтобы выключить его, преподаватель продолжал ходить вдоль первого ряда, не обращая внимания на нарушителя порядка.

– Это ведь настоящее бедствие человеческой породы, разве не так? Но религиозный ли это вопрос? Исследования на приматах показали, что дофаминовая система быстро привыкает к наградам. Если награда, которую давали обезьянам за выполнение простого задания, долгое время оставалась одной и той же, то начинала восприниматься как нечто обыденное, положенное, а не как подарок. Выделение дофамина уменьшалось. Чтобы мозг продолжал и дальше синтезировать дофамин, а еще лучше – увеличивать его дозу, награда тоже должна была увеличиваться. Так что мы неизбежно привыкаем к уже полученным благам! И это заложено в нас на биологическом уровне. Чтобы испытывать удовольствие и то, что мы называем счастьем, нам необходим дофамин. Не пятая яхта и не десятый особняк, а порция дофамина. Парадокс в том, что эта порция может оцениваться в яхту или особняк, а может – в тарелку теплого супа. Смотря откуда мы стартуем в нашей гонке хотений. В итоге бóльшую часть отведенного времени человек находится на пути к счастью, а когда ухватывает его – понимает, что это было всего лишь удовлетворением очередной потребности, базовой или избыточной. Это чувство не тотальное, и оно уж точно не длится всю жизнь. Все наше существование является чередой этих удовлетворений.

– Мы действуем, как те же лабораторные обезьяны, – с усмешкой прошептал Арман соседу.

Затем он подался вперед и уже громко спросил:

– А что, выходит, когда низы начинают ненавидеть верхи, это попахивает лицемерием? Ведь получается, что с точки зрения биологии, которую вы сейчас описали, любой, окажись он в верхах, делал бы то же самое, ну вот это вот: коррупция, злоупотребление властью… Так?

Преподаватель озадаченно посмотрел на студента.

– Признаться, с такого ракурса я не рассматривал эту ситуацию. Но законы природы на всех действуют одинаково, – проговорил он вместо прямого ответа. – На какой бы стороне этой биологической баррикады вы ни оказались. Так что теперь вы понимаете, что на исторические процессы может действовать любой факт, вплоть до вашей биохимии. А на нее, в свою очередь, влияют ваше питание, образ жизни, привычки и даже чистота воздуха, которым вы дышите. Но вернемся к нашей основной теме. Итак, революция. Что за ней скрывается?

– Перемены?

– Свержение действующей власти?

– Кровавые события?

Последнее замечание заставило преподавателя остановиться. Он внимательно посмотрел на Марию и проговорил:

– Верно все, и последнее, к сожалению, тоже. Скажем так, это попытка человека, уверовавшего во что-то новое, заставить и остальных уверовать в то же самое. В светлое будущее, например. Но, чтоб уверовать в новое, нужно расстаться со старым, а это многим не по силам. Не все способны трезво и объективно оценивать и прошлое, и настоящее. Ведь надо, чтобы ничто не влияло на твое отношение: ни возраст, ни здоровье, ни личные обиды, ни твое благосостояние, ни уровень взаимодействия с существующей властью и количество бонусов, которые ты получаешь за это взаимодействие. А потому всегда есть люди, которые крепко держатся за былое, даже если оно уже отжило свое.

– А разве это так уж плохо? – полувопросительно, но вместе с тем твердо проговорила Агата, многозначительно глянув на преподавателя. – Эта ситуация как хороша, так и плоха одновременно. Изменения к лучшему – да, это здорово, но ты никогда не знаешь: это к лучшему или к чему-то страшному.

– Сколько раз уже было: приходят к власти люди – «мы сейчас сделаем вам хорошо». И сами становятся еще большим злом!

– Моя мать всегда говорит: «Пусть так, лишь бы не хуже».

– Наши родители просто на своем опыте знают, что такое «хуже».

– Ну и никогда и не узнают, что такое «лучше»!

– Всякий ступающий на путь борьбы с режимом сам становится режимом. Дилемма, не правда ли? – улыбнулся преподаватель, выслушав каждого. – Действительно, любые глобальные перемены в жизни общества происходят посредством потрясений в виде переворотов, мятежей, восстаний и прочей революционной пены. Итог никогда заранее не известен. Никогда! Что бы вам ни говорили с трибун. Вынесет ли нас на сытые берега или накроет пучиной – черт его знает. Но те, кто хотят быстро – одним рывком, пусть кровавым и болезненным, но чтобы одним днем – оказаться в светлом будущем, будут всячески приближать революцию. Те же, кто хотят затишья, пусть тягостного и беспросветного, но стабильного, без потрясений и крови, будут всячески ее сдерживать. В такие моменты рождаются фразы: «Уж лучше так, чем война», «Пусть зло, но знакомое». А закономерный результат – это раскол общества на два противоборствующих лагеря. Один считает, что оно того стоит, другой считает, что не стоит. Все вместе ведет к еще одному конфликту – гражданскому противостоянию. Я лично не верю теперь в революцию, но лишь в эволюцию. Причем в ту, которая способна привести к изменениям в рамках одной отдельно взятой жизни. Но не всякая революция была плоха. Возьмем, к примеру, февральскую в Российской империи.

– Только не говорите, что сейчас будете революцию хвалить!

– Не буду. Но благодаря этому перевороту Россия первой в мире запретила смертную казнь. Были амнистированы узники режима, провозглашена свобода печати, русские женщины одни из первых получили право голоса. Та же прогрессивная Западная Европа еще была далека от этого. А Россия, страна, в которой вчера наказывали батогами за любую глупость, а в ссылку отправляли за неосторожное слово о царской власти, стала вдруг страной человекоориентированных принципов! При этом ожидаемых анархии и хаоса в тот момент – я именно про февраль тысяча девятьсот семнадцатого года в России – не случилось. И это при повсеместном отсутствии царских чиновников и властей на местах. Люди продолжали жить. Неужели взрослыми людьми необязательно управлять? Впрочем, ими все же пыталось управлять так называемое Временное правительство. Поначалу собранное из представителей старой интеллигенции с классическим и весьма сильным воспитанием, но с довольно прогрессивными взглядами относительно царского времени. Такой состав вполне мог обеспечить плавный переход от одного строя к другому без кровавой народной мясорубки.

– Тогда что там пошло не так? – спросил Виктор.

– А разве что-то пошло не так? Человеческая история на отдельно взятой земле всего-навсего пошла своим чередом. Свойственным ей. Прежде чем мы продолжим, я хочу, чтобы вы осознали важный момент: преувеличивать ужасы временного периода – такое же преступление, как и их отрицание или преуменьшение. Мы обязаны видеть все аспекты.

Выждав несколько секунд и убедившись, что его мысль достигла понимания аудитории, он продолжил:

– Узнав, что царский режим пал, из европейской эмиграции поспешил вернуться тот, кто решил, что все сделано неверно, нужно переделать. О чем и начал громко кричать со всех возможных трибун, балконов и броневиков. Поначалу то, что он предлагал, казалось неслыханным, жестоким, немыслимым, неприемлемым и попросту глупым. Его поднимали на смех и просили сойти с трибуны. Свои же товарищи смеялись над этим любителем броневиков и снисходительно называли «бонапартиком», а правительство и не думало воспринимать всерьез этого горлопана, который пересидел опасные времена в эмиграции. Однако в тяжелые времена всякий ефрейтор в шортах на подтяжках, «бонапартик» или просто случайный персонаж с диктаторскими замашками способен вознестись и повести за собой дезориентированную и усталую толпу, и на них впоследствии молится целая нация, обожествляя их и создавая культ. Неожиданная победа нацистов на выборах, шоковая победа большевиков на голосовании в Петросовете – и то и другое еще некоторое время назад считалось чем-то невозможным. Бывшие маргиналы, скоморохи политических арен взлетают на вершину популярности, и везде фактически демократическим путем. Это важно. И там и там умеренная власть уходит в небытие, уступая место узаконенной диктатуре партии.

Раздался голос Армана:

– Вы считаете, народ хоть что-то решает? Народ всегда ставят перед фактом, и плевать, чего он там хочет. Да власть и не может знать, чего хочет народ, учитывая, насколько она от него оторвана. Даже такая власть, которая еще вчера сама была народ, а уже сегодня она новая власть.

Преподаватель поднял большой палец вверх, давая понять, что полностью согласен, но сказал вдруг совершенно иное:

– Но она знает, чего хочет сама. А потому громко и уверенно говорит от имени народа. Но не надо думать, что кучка так называемых народных избранников, у которых в руках вожжи правления, хоть что-то решает. Они могут задавать тон, да, но куда понесут их кобылы, решать кобылам.

– Кобылы не способны ничего решать, – провокационно сказал Виктор.

– Ценное замечание. Вы мне им очень помогли, – согласился преподаватель. – Кобылы действительно не способны решать, но не потому, что природой так заложено. Они попросту заняты другим: они в мыле несутся вперед, ничего не видя, кроме пути, который им указал возница, из-за шор на глазах, надетых им же. Они измучены долгим и тяжелым путем, но сами с комфортом везут своего возницу туда, куда ему нужно. По пути животные получат за свой труд пригоршню овса и будут определены на ночь в теплый хлев – но исключительно чтобы утром продолжить гонку. Куда – решает возница. Но стоит кобылам проявить волю, как они понесут, куда им надобно. Однако вернемся к человеку. Предположим, люди против кардинальных перемен и их устраивает путь, указанный возницей. Одни против по привычке, другие – по невежеству, третьи – из страха, четвертые – из-за личных интересов, которые вполне удовлетворяются существующим режимом. В сумме – жесткая сегрегация, разброд и шатание. Пока лагеря выясняют отношения между собой, они будут управляемы. Но стоит массам начать действовать сообща, они погребут под собой всякую власть. То есть?.. – подначил преподаватель, продолжая подсказывать: – Наше любимое… – протянул он, понизив тон и с интересом глядя на студентов.

– Divide et impera, разделяй и властвуй?

– Да! Но теперь я бы немного видоизменил это с поправкой на время: отвлекай и властвуй. Отвлекай чем угодно: трагедиями, радостями, болезнями, катастрофами, достижениями, опасностью, мифическими врагами. Чем угодно. Поэтому, возвращаясь к вашему замечанию, Арман, – он посмотрел на того с легкой насмешливой сосредоточенностью, – народ не решает тех вопросов, которые вы имели в виду, пока занят другими вопросами. Люди отвлечены и разобщены. И нужно понимать, что это их сознательный выбор. Это наш выбор, если угодно, молодой человек. Наш разум заполнен либо тем, за что мы получаем оплату, либо восторгами и сенсациями, которыми нас щедро снабжают. Мы способны с легкостью тратить свое время, глубоко окунаясь в потоки информации о тех, к кому не имеем ни малейшего отношения. Мы пропитаны суетным любопытством, и любая новинка способна нас отвлечь и погнать за очередной злобой дня, хотя эта злоба ничего, кроме желчи и уродства, дню не принесет. И непременное ежевечернее осознание того, на что был потрачен тот день, рождает одни лишь разочарования и жажду дня следующего. Он в мечтах будет наполнен смыслом, разумом и продуктивностью, но на деле становится отражением дня предыдущего. И все вместе складывается в череду таких дней. Крикливая и пустая недолговечность, изо дня в день составляющая пищу для умов масс, со временем атрофирует навык к глубокому чувствованию и размышлению, и все становится на бегу. Многое хватается от жадности и еще от естественного желания к самосовершенствованию. Но ничего из того, что мы нахватали, не углубляется и не познается даже до середины. Вскорости это познание уступает место другому в очередном марафоне, и только из-за того, что это нечто новое. Парадокс в том, что общество пресыщается даже тем, за что проливало кровь и за что отчаянно боролось, не жалея сил. Неважно, впрочем, добилось оно того или нет. Все порывы и чаяния вскоре утомляют, а по прошествии еще некоторого времени и вовсе начинают раздражать.

Арман хотел что-то произнести, но его опередила девушка с темными волосами:

– А большинство устраивает быть ведомыми! И всегда так было, разве нет?! Они… ну ладно, мы – мы все плывем по течению. Так что у меня вообще никакой жалости ко всем этим народным страданиям. Сами не особо-то и сучим ножками…

– Мысль не нова, – с усмешкой проговорил преподаватель, – но от этого не менее ценна. Еще Лев Толстой говорил, что насильническую власть составляем мы сами[59]. Со стороны может показаться, что во время так называемых революций мы жадно ищем свобод и требуем их от государства. А как свобода замаячит на горизонте – мы бежим от нее, ведь она требует не только инициативы, но и ответственности, к которой большинство не готовы. Поэтому проще передать другим управление собой, чтобы потом с них же и спрашивать за тщету и тяготы своей жизни. И тогда логично выходит, что все происходящее зависит исключительно от высокого начальства, но никак не от самого человека. Человек крайне мало верит в силу своих возможностей. И в свою свободу воли.

И преподаватель многозначительно посмотрел на Армана, сетовавшего на безвольное положение народа.

– Но вот безысходность ситуации: любой представитель того самого начальства, от которого якобы все зависит, думает ровно так же и про себя, перекладывая ответственность и инициативу еще выше.

– А на верхушке этой пирамиды сидит тот, кто больше всех не хочет ничего решать, – со скромной улыбкой продолжила девушка с темными волосами. – Он уже крут, всего добился, пусть теперь остальные…

– А кто тогда всей этой махиной управляет, если никто не берет на себя ответственность? Не случайность же? – сказал Виктор.

– Именно, – кивнул учитель.

– В смысле – случайность?!

– То, что мы теперь представляем как заранее составленную программу или выверенный план, лет двести назад было случайной цепью событий. На которые влияли совершенно нелепые факторы вроде погоды или дурного настроения какого-нибудь провинциального почтальона. Вполне возможно, и нашу сегодняшнюю возню через сотню лет кто-то назовет строгим и упорядоченным курсом. Но это лишь очередная пирамида власти, устроенная так же, как и остальные: те, кто на вершине, списывают провалы и неудачи на саботаж, на вредное влияние извне или на народную лень. А те, кто на нижних ярусах, обвиняют коррупцию наверху, невезение, законы и некомпетентность власти. Хотя и там и там есть все: лень, некомпетентность, коррупция, глупость, трусость, злой умысел, конечно, и даже простое невезение.

– Да и слава богу, что эту свободу, о которой так громко кричат, им никто не даст, – чуть растягивая слова, гнусаво проговорил сосед Армана.

Это был увалень, который вел себя так, будто ему ничего не было интересно. Чаще всего он просто дремал, откинувшись на стену, к которой примыкал последний ряд аудитории. Сейчас он говорил из такого же положения, лишь немного вскинув голову.

– Что ж, и это, к сожалению, тоже верно, – согласно кивнул преподаватель, – я имею в виду ваше довольство этим фактом. Несмотря на весь накопленный опыт, массы все еще не умеют жить равноудаленно от двух крайностей: анархии и деспотии. Но замечу, что даже при этой схеме возможен неплохой бытийный расклад, коль скоро та крохотная элитарная группа, которая ведет куда-то народные массы, будет в высшей степени одарена соответствующим характером и тем, что мы подразумеваем под высокой нравственностью.

Он хотел сказать еще что-то, но вдруг запнулся на собственной мысли, задумчиво затеребив уголок нижней губы. Он подошел к окну и снова бросил мимолетный взгляд на улицу, по привычке выискивая там что-то, помогающее ему структурировать внезапно рассыпавшуюся мысль.

– Нет, зайдем с другой стороны. Может ли власть, которая вроде как несет ответственность за благополучие миллионов, позволить себе быть подонками?

В аудитории захмыкали.

– Так чаще всего и бывает, – сказал кто-то.

– А почему народ это позволяет, имея численное преимущество?

– Но мы же уже выяснили – они боятся свободы, – проговорила девушка с темными волосами. – Они выбирают надзор и регулирование вместо свободы, потому что это снимает с них ответственность.

– Это такие, ну, торги, – высказалась Мария. – Меняем свободу на то, чтобы государство о нас заботилось. И тогда, если что, виновато государство. Всегда ведь кого-то надо, ну, обвинить, ответственность переложить. Мама с папой велели не в тот институт поступать, куда хотелось, или, там, муж посоветовал уволиться, а потом хоп – и кризис, или подруга посоветовала развестись, короче, виноватый всегда найдется, только не мы сами.

– Так а чё тебя не устраивает, все правильно, – загнусавил студент рядом с Арманом, – государство реально должно заботиться о людях, мы налоги платим – ну так и давайте. Мама с папой тоже за ребенка отвечают.

– Но государство-то ведет нечестную игру! – девушка с темными волосами обернулась назад. – Народ ему отдает свободу, государство эту свободу пожирает, а качеством жизни не занимается. Как будто ты этого не видишь? Поэтому торги нечестные и игра нечестная и народ выходит из игры и устраивает революцию.

– Все верно, – преподаватель подвел черту. – Но тогда почему мы продолжаем играть в подобные игры? Смелее.

– Ну, воспитывают нас так. Да и просто все так устроено. Ребенок рождается в мир, где все устаканилось в таком виде. Поэтому для нас эта игра как должное.

Преподаватель кивнул:

– Верно, речь о нашем формировании с детства. Схема примерно одинакова во всех цивилизованных режимах с небольшими поправками на местный менталитет. То, что мы называем образованием, – чаще всего зубрежка с последующим пересказом наставнику, который наградит вас высоким баллом или, наоборот, пожурит низким. Вместо объяснений – утверждения. При такой системе детям проще следовать чужим указаниям, принимать их и подлаживаться под ситуацию вместо того, чтобы менять ее. Это укореняется в нас настолько прочно, что мы и далее во взрослой жизни слушаем и пересказываем нечто, утвержденное кем-то. Но таким способом мы учимся не только сложению и вычитанию. Так мы учимся бояться, сопереживать, сдерживаться, проявлять безразличие или презрение – все это навыки, которым нас обучает социум. Что такое хорошо и что такое плохо? Эти интуитивные понятия не передаются генетически, они формируются средой. А среду, в свою очередь, формируют для нас родители, для них – их родители и так далее. И эта рукотворная среда порождает кардинально разные жизненные сценарии: например, средняя продолжительность жизни женщины в Исландии восемьдесят три года, в Центральноафриканской Республике эта женщина едва дотянет до пятидесяти. Там же детская смертность – сто на тысячу, а в Австрии – около трех на тысячу. В России девяносто девять процентов умеют читать, а в Нигерии не дотягивает и до двадцати. Сразу думаешь: хорошо, что не в Нигерии родились, правда? Но зато в России ВВП на каждого – меньше тридцати тысяч долларов, а в Сингапуре – почти сто тысяч. Уже хочется в Сингапур, согласны? Но пока довольствуйтесь умением читать и писать, в Нигерии и того нет.

Студенты засмеялись.

– Сегодня после занятий вы отправитесь домой и, думаю, доберетесь без приключений. А в Судане, Сомали или Колумбии вы, скорее всего, были бы ограблены или изнасилованы прямо по пути… Видите, сколь разные жизненные схемы предоставляются новорожденным в зависимости от среды, в которой он сделал первый вдох, первый шаг и произнес первое слово. Понимаете? Что-то, что мы считаем абстрактным, что-то из области нравственного, чувственного, влияет на вполне конкретные вещи – на продолжительность жизни, грамотность, детскую смертность… Оно формирует среду, в которой существует целый народ. А потом эта среда уже начинает управлять генами. Особенно среда влиятельна в детском и юношеском возрасте – когда лобная доля больше всего зависит от сигналов извне, но отстает в развитии от остальных отделов мозга. Взаимосвязь этих незримых процессов просто поражает! Будто сама природа притормаживает развитие той части мозга, которая опирается на влияние генов, в пользу развития за счет среды. И это настоящая эволюционная веха! Ведь это позволяет мозгу как можно дольше не подчиняться влиянию генов, но дать возможность среде и ее моральным и этическим нормам формировать личность. Что важно для потомства, особенно того, у кого, скажем так, не самые достойные производители.

– Но ведь это не всегда круто, – заметила Агата. – Родился ты в Сомали – и каким тебя сделают сомалийские реалии?

– Верно. Евреи не выбирали родиться евреями накануне холокоста, индейцы не выбирали родиться индейцами накануне прибытия первых кораблей из Старого Света, тутси не выбирали родиться тутси перед заключением Арушских соглашений, а камбоджийцы не выбирали Камбоджу с режимом Пол Пота. Но человек – это часть социума. И может влиять на формирование таких сред в принципе. Может попустить, может всеми силами противостоять…

И в аудитории вновь повисла тишина. Преподаватель внимательно заглядывал в глаза студентов, пытаясь понять, удалось ли ему донести главную мысль.

– Ну а генное наследие, увы, остается лишь безропотно принять, – внезапно добавил он.

– А мне кажется, это отличная новость, что не гены нами управляют, а внешний мир, – вмешался Александр.

– Это тонкий момент. Гены не основные управители, – он выделил нужное слово, – но ген и среда влияют друг на друга. Сам по себе ген ничего не определяет в вашем поведении. Да, я могу быть носителем так называемого дурного гена (скажем так для простоты понимания). Но что разбудит этот дурной ген и заставит его влиять на мое поведение? На прошлой неделе я добавил вам в список литературы работы Сапольски[60]. Вот вам отличный пример из его изысканий. Есть так называемый ген воина, ген MAOA-L… – Преподаватель подошел к доске и крупно написал аббревиатуру. – Так его окрестила пресса, охочая до громких заголовков. Считается, если он присутствует у человека, то его агрессия утраивается. Но правильнее сказать, что утраивается вероятность агрессии. Понимаете?

Он вновь дал студентам несколько мгновений для понимания.

– Чтобы ген «сыграл», нужны особые условия. Для этого гена необходимым условием стали пережитые в детстве издевательства и насилие. А носители этого гена, которые могут похвастаться благополучным и счастливым детством, как будто его и не имеют. Вот вам еще ситуация к размышлению: кажется, что родиться в семье родителей-интеллектуалов – это как выиграть в генетическую лотерею, да? Признаки, которые отвечают за становление умственных талантов, имеют высокую степень наследуемости – до семидесяти процентов. Но! Как оказалось, это работает только для семей с высоким социально-экономическим статусом. А в бедных семьях наследуемость этих признаков не доходит и до десяти процентов. Поэтому, сыграет ли твоя генетическая ставка, зависит от того, за каким столом ты играешь.

В стесненных условиях на окраине опасного района с плохой экологической обстановкой и пищевым мусором в качестве рациона эти гены чаще всего не могут проявить себя. Исследования доказали, что чем ниже социально-экономический статус семьи, в которой растет ребенок, тем большие физиологические отклонения формируются в его голове. Грубое обращение, насилие, даже не над самим ребенком, но свидетелем которого он может стать, не самое лучшее питание, нищета – все это повышает уровень глюкокортикоидов, а это, в свою очередь, ведет к постоянному стрессу. И вот у ребенка уже уменьшенный гиппокамп с притупленной функцией и замедленное развитие лобной доли. Плюсуем к этому недостаток дофамина, который влияет на развитие ангедонии[61]. Получаем полноценный набор, который ведет к снижению интеллекта, чувства сопереживания, вовлеченности, у ребенка падает уровень самоконтроля, ухудшаются память и способность к обучению. Из-за депрессивных проявлений появляется тяга к алкоголю и наркотикам. Теперь добавляем к условиям перманентность этого стресса, его эскалацию на протяжении года, двух, трех… И эмпатия приказывает долго жить. А что происходит, когда в подобном положении находится не один человек, но бóльшая часть нации?

Он замер и смотрел на студентов, вновь давая им осознать сказанное.

– В этом вся суть – нет никакой предопределенной судьбы. Понимаете? Есть вероятности, которые корректируются средой и условиями, в которые мы поставлены. А творит среду и условия – человек. Не природа. А то, что сотворила природа, имеет феноменальную зависимость от контекста. И когда контекст – обыкновенная бедность, то на выходе стресс, депрессии, рост количества самоубийств и плохое здоровье. Отнюдь не книжные пасторали о бедных, но счастливых в шалаше.

В аудитории вдруг стало темно: разыгравшийся ветер мощными порывами забросал облаками редкие небесные прорехи, сквозь которые еще проглядывало ноябрьское солнце. В сумраке помещения застывшие силуэты студентов были похожи на каменные статуи, аккуратно выставленные рядами.

Преподаватель подошел к двери и включил свет. Несколько раз моргнув старыми теплыми потолочными лампами, мягкий свет озарил помещение. На голос Армана все обернулись.

– Выходит, проблема не в том, что немцы создали ужасную систему для евреев, а потом американцы, англичане и русские создали ужасную систему для немцев, и не в том, что англичане создали ужасную систему для африканцев, индийцев и кем они там еще помыкали в своих колониях, а голландцы – для коренных жителей Цейлона. Проблема в том, что из раза в раз ужасные системы создает человек для человека.

Он смотрел прямо на преподавателя, ожидая, что тот ответит на его замечание.

– А уж кто он – немец ли, француз, еврей, русский, англичанин – это уж дело случая, – согласно кивнул преподаватель. – Все это доказывает, что наша жизнь – лотерея. У бедного в материальном плане младенца на самом старте отбираются очки по сравнению с тем, кто родился в состоятельной семье.

– Но ведь выходит, что это замкнутый круг! Низший класс плодит низший класс, и с каждым поколением он опускается еще на одну ступень. Высший класс плодит высший класс, который поднимается все выше.

Преподаватель и не думал отрицать. Он был удовлетворен. Ему удалось.

– И здесь мы наблюдаем то, что я называю эффектом Матфея: богатые богатеют, бедные беднеют. Из Библии: «Всякому имеющему дастся и приумножится, а у неимеющего отнимется и то, что имеет». Лишь малый процент способен вырваться из этого круга, разрыв становится все ощутимей, и он поддерживается одной группой и не осознается другой. При теперешнем образе нашего существования сегрегация общества – процесс необратимый.

Он умолк, ожидая, что кто-нибудь задаст ему вопрос или снова даст свой комментарий сказанному, но студенты молчали. Преподаватель посмотрел на последний ряд, но и там никто не желал высказываться.

– Можно воспринимать это как теоретическое знание, – снова заговорил он, – но, на мой взгляд, оно применимо практически. Более того, для какого-то серьезного изменения не самого справедливого мироустройства было бы неплохо, чтобы это знание когда-нибудь применили практически.

– Вопрос в том, как вообще понять, что справедливо, а что нет в том, что мы устроили… – Арман оторвал хмурый взгляд от своей тетради и уставился на преподавателя. – Ну серьезно, у всех свои взгляды на нормы! Сейчас где-то даже грубое слово в сторону женщины – и привет, статья и суд. А где-то муж имеет право ее лупить – и ничего, норма общества, традиции. То есть в одной стране ты негодяй и преступник, а в другой за это же – строгий, но справедливый муж. И там и там мужик поступает так, как считает правильным. И нет никакой общей нормальности единой.

Преподаватель некоторое время смотрел на Армана с едва заметной улыбкой. Ему показалось, что в голосе студента даже проскользнуло откровенное разочарование его предыдущими словами.

– Вы очень точно подметили, мы сами построили все эти системы. Еще раз: их устроил человек для человека. Тогда кто же теперь в силах их менять? Если не сам человек?

Арман пожал плечами.

– Утопия. – Он упрямо мотнул головой.

– Ваши замечания демонстрируют, что вы верно мыслите, молодой человек, и способны осознать истину даже на основе искаженных данных. Значит, найдутся и другие, которые смогут управиться с этим. А за мыслью, возможно, последуют и действия. Всегда ориентируйтесь на разум. Он очень тесно связан с внутренним ощущением правды. В раннем детстве понимание хорошего и плохого было ясным и работало в автоматическом режиме, не так ли? Но этот навык постепенно слабеет с развитием навыка просчитывать при любом поступке собственные затраты и дивиденды, которому нас обучила жизнь в социуме. Я думаю, мы способны сохранить это внутреннее ощущение правды. Оно и есть один из самых полезных инструментов в строительстве цивилизации. По большому счету история и разум – вот и все, что нам надо, чтобы знать, куда двигаться далее. Прошлое нам наглядно показывает, а размышления помогают осознать. Но мы упорно не хотим извлекать выгоду из уроков, за которые уже заплатили другие.

Преподаватель приподнял руку и посмотрел на часы со старым потрепанным ремешком. Оказывается, время занятия уже давно вышло.

* * *

Я докурил очередную сигарету и бросил окурок себе под ноги, продолжая неотрывно смотреть на здание из красного кирпича. Не обращая внимания ни на ветер, трепавший волосы и бесстыже снующий под плащом, ни на едкий дым из труб, который несло прямо в мою сторону, ни на омерзительный скрежет решетки, шатавшейся под порывами ветра, я просто стоял и смотрел – будто находился вне всего этого, укрытый прозрачным колпаком. К зданию была приставлена лестница, по которой взбиралась фигура в противогазе. Добравшись до небольшого оконца на крыше, человек открыл его, быстро засыпал внутрь гранулы и закрыл отверстие.

Неожиданно порывы прекратились, и жирные клубы дыма из труб повалили ровно ввысь, без остатка впитываясь в черное ночное небо. Едва ветер утих, утих и скрежет решетки, и снова возникла мертвая тишина, поразившая меня своей совершенной неуместностью: только что завершилась масштабная акция. В моей голове никак не мог уложиться тот факт, что можно было так беззвучно уничтожить целую толпу. Ветер производил больше шума.

Я снова закурил, внимательно наблюдая, как черная фигура осторожно спускалась по лестнице, зажав между рукой и ребрами пустую банку. Оказавшись на земле, он оправился и пошел к воротам. Я двинулся за ним. Оглядевшись и убедившись, что вокруг не было никого, кроме часовых на вышках, я прибавил шаг.

– Хуббер, – негромко позвал я.

Он не стал испуганно озираться, просто остановился, дожидаясь меня, словно мы заранее уговорились встретиться на этом месте.

– Гадал, когда же вы меня окликнете, гауптштурмфюрер фон Тилл.

Я подходил, безотрывно глядя на Хуббера и силясь рассмотреть его лицо, но прожектор светил из-за его спины, лишая меня этой возможности.

– Ты убил невинного ребенка, Хуббер, – проговорил я, чувствуя, как ярость, с которой боролся весь день, с новой силой закипает во мне.

Я ничего не мог поделать, в голове уже горячо стучало, когда я подошел к нему. Гнев накатами силился прорваться наружу, клокоча уже и в мозгу, и в груди, и в сжатых кулаках. Я рассчитывал увидеть на лице Хуббера испуг или, по крайней мере, растерянность, но оно ничего не выражало, да и в это мгновение мало чем отличалось от безучастных и отрешенных лиц заключенных, которые я наблюдал в лагере каждый день.

– О каком из невинных детей идет речь? – скользнув по мне пустым взглядом, спросил он. – Сегодня я отправил на тот свет еще одну партию, среди них были и дети…

Теперь в его голосе слышалась неприкрытая насмешка. Я понял, что отпираться он не будет.

– Грязная коммунистическая свинья, – с ненавистью процедил я.

Он бросил пустую банку из-под «Циклона» и в два скорых шага оказался рядом. Подавшись вперед, он выдохнул мне прямо в лицо:

– У фюрера не было на этом свете более преданного человека, чем я! Ясно вам? Нужна была встряска, и меня обрядили в это красное говно. Сказали: надо, и я сделал! Провокация? Да, именно! Кто из этих красных ублюдков был бы способен на нечто подобное? Их коммунистическая кишка была тонка для этого, и все это знали. Или вы думаете, Штайн был не в курсе? Для такого нужен был я! Ваш благородный руководитель ячейки сам же и придумал: когда, где и кого! «Жестокие коммунисты убивают беззащитного парнишку, раздающего листовки», – с сарказмом выплевывал он слово за словом. – Маленький Норкус должен благодарить меня с того света. Кто бы знал малолетнего неудачника, сына умалишенной? А я одним ударом сделал его национальным героем! Песни о нем поют, его именем улицы, площади назвали, он стал началом великой борьбы, гауптштурмфюрер фон Тилл. Не благодарите.

И он сплюнул на землю.

Жгучая волна ненависти окончательно захлестнула меня. Покажись в этот момент поблизости кто-то из посторонних, это бы меня не остановило. Я наносил удар за ударом, не осознавая, что он даже не защищается, пока он не рухнул мне под ноги. Я медленно осел вслед за ним. Ухватив его за волосы, я поднял его голову и замахнулся, но в последний момент уронил руку. Рот его был полон крови от выбитых зубов, но он не был искривлен от боли – он разрывал обезображенное лицо надвое самой широкой улыбкой.

– Хотите заставить меня жалеть о содеянном, гауптштурмфюрер?

И он закашлял, подавившись собственной кровью. Отхаркнув, он повторил:

– Жалеть об убийстве маленького Норкуса? Не утруждайтесь. Каждый божий день я жалею и так! Ведь его убийство привело вот к этому! – Он с трудом приподнял руку в направлении крематориев в приглашающем жесте. – А тогда в Берлине мы сумели нагнать такую волну! О, как я был горд, гауптштурмфюрер фон Тилл. Как же я был горд! – выкрикнул он, глядя в небо.

И, откинувшись на холодную землю, захохотал.

Я тяжело дышал, глядя на его перекошенное острой болью и таким же горьким и мучительным смехом лицо. И чувствовал, что жар жгучей ненависти постепенно уступает место потаенному страху перед какой-то еще не оформившейся мыслью.

– Своими руками я помог создать систему, в которой сам же оказался не готов жить, – исступленно проговорил он, сходя на хрип. – Глядите: одни – убийцы, другие – отупевшие жертвы! А человека нет, уже не важно оставаться человеком! Вот тебе и гуманизм, – хрипел он, чередуя слова с пузырями крови. – А ведь выбор есть, он есть, но никто им не пользуется. Кто будет сопротивляться этому чудовищу, которое мы, ты слышишь, мы же и породили! Оно давно уже выбралось из-под власти тех, кто его придумал… Оно уже само…

Он повернул голову и снова, как при первой встрече, посмотрел на меня совершенно безумными глазами.

– Мы убиваем их и присваиваем их имущество. Их, вон тех! А как же, как же: не убий, не укради, помнишь, фон Тилл? Нас в детстве учили быть хорошими, не делать зла, да? Закон такой! А теперь слово фюрера – закон. И он нам: «Убий их всех, забери их дома и золото!» И теперь: не убьешь, не своруешь – нарушишь закон. Извращение всего… основ человеческого бытия… Мы нечто новое, не люди, но даже и не звери, они-то так с себе подобными не поступают. Что мы теперь, фон Тилл? Что за существо? Внешне – человек, а внутри… черточеловек. Злочеловек.

Он снова сплюнул, медленно вздохнул и закрыл глаза, будто собирался с мыслями. Я также уставился в черное небо, продолжавшее равнодушно, но добросовестно впитывать в себя дым лагерных крематориев. Вдалеке послышался нарастающий гул, который резко излился в мощный порыв ветра. Он хлестнул нас обоих по лицу и вновь затрепал решетку и колючую проволоку заборов. Хуббер не шевельнулся, словно окончательно перестал ощущать холод.

– Я впервые увидел его летом тридцать третьего у Кёнигзее[62], – окровавленные губы вновь задвигались. – Была отличная погода, я слонялся в толпе гуляющих, не зная, чем себя занять. Родители остались в кафе, мне не хотелось к ним возвращаться. С ними было скучно. И тут я увидел его – идола в баварском костюме – и его никто не узнавал. Я не мог поверить, что он вот так запросто мог гулять среди обычных людей. Я был покорен. Я шел за ним, удивляясь, почему никто из окружающих не узнает его, не падает ниц, не выражает свое восхищение. Наверно, никто и подумать не мог, что он может быть там, среди них. И только у гостиницы «Шиффмайстер» кто-то прокричал: «Адольф Гитлер!»

Вскрикнув, Хуббер поморщился от боли, пронзившей его разбитый рот. Видно было, что ему трудно говорить, но он упрямо продолжил:

– Тут же сутолока, люди стали пробираться к нему поближе, все хотели хоть одним глазком увидеть его… Они шли за ним поодаль, что-то ему с восторгом кричали, но не смели нарушить его личное пространство, хотя и не смели уйти. Они просто следовали за ним до дверей гостиницы, пока он не исчез за ними. Но и тогда толпа не расходилась, наоборот, росла ежеминутно. Конечно же, я и не помышлял, чтобы уйти! Я понимал, что рано или поздно он появится перед нами, хотя бы потому, что ему надо ехать. Через несколько часов – да, представь, фон Тилл, мы не расходились несколько часов – прибыл еще один отряд его личной охраны. Эти здоровые молодцы, которым я тогда отчаянно завидовал, окружили черный автомобиль фюрера. Двое встали спереди, по трое с боков, и только после этого он изволил выйти. Сытый, довольный, прекрасный в своем благополучии и торжестве… Он словно демонстрировал, чего он и для нас жаждет добиться. На секунду он остановился на крыльце и взмахнул рукой – толпа в экстазе взвыла. И тут произошло чудо. Он сделал несколько шагов вперед и скользнул рукой по головам детей, стоящих в первых рядах, и по моей голове тоже. Так мне казалось, что я вот-вот задохнусь от восторга! Я смотрел на его лицо, старался даже не моргать, чтобы не упустить ни мгновения этого великого момента! Ничего подобного, ничего более светлого и восторженного я и близко не испытывал за всю жизнь. Прежде чем пойти к машине, он остановился и произнес: «Отныне я уверен в будущем Германии, ибо с таким народом и такой поддержкой я сумею построить империю, где каждый будет благоденствовать и посвящать свою жизнь только добрым делам…» Он залез в автомобиль, который, к моему великому счастью, был открытым, и я мог продолжать любоваться своим кумиром. Он не стал садиться – стоял, держась рукой за ветровое стекло. О, эта выправка, этот взгляд, эта рука, благословляющая народ вокруг машины… Толпа бесновалась, билась в религиозном экстазе, на лицах было больное упоение, мы шли за машиной, как голодные идут за куском хлеба. Ты ведь видел таких, фон Тилл. Они идут, не соображая ничего, они видят лишь еду, которой их манят и за которую они готовы убить. Машина протискивалась сквозь толпу, он ничего не говорил, не вещал со своей медленно движущейся трибуны, ему уже даже не нужно было покорять нас своим мастерством оратора – мы были покорены одним лишь его присутствием, снисхождением до прогулки среди нас. Это была абсолютная любовь огромной толпы, самое сильное и самое страшное чувство в чистом виде, к одному единственному человеку. И он не сгорал от нее, наоборот, становился сильнее, насыщался, как насыщалась вся страна его речами. Вспомни-ка: когда он пришел, политика перестала быть скукой смертной. Он вторгся в область грез и мечтаний, утащив и нас за собой, он сказал слово, которое увлекло нас со всей возможной силой. Он научил нас, как мы можем позабыть о наших страхах, как можем избавиться от наших болей, реализовать свои ожидания и претворить в жизнь наши надежды. Он в это верил, и мы в это поверили! Он стал создателем нового мира. Создателем, фон Тилл, ты меня слушаешь? А впрочем, плевать.

Хуббер замолчал и сплюнул очередной сгусток крови. Подтянувшись, он сел на земле, грузно привалившись к куче щебня. И улыбнулся. Бесноватый ветер продолжал дирижировать клубами дыма, и в этот момент огромное дымное скопище перекрыло собою жирную яркую луну, оставив лагерь без мягкого серебристого небесного света – лишь с холодными пронырливыми прожекторами, заставляющими каждый выступ и бугорок отбрасывать длинную и неестественную тень. В этом освещении улыбка Хуббера была еще страшнее: окровавленный рот был будто измазан вязкой черной краской, вместо зубов зияли темные дыры, и всякая неровность на его лице также давала свою тень, испещрив его темными росчерками разной длины. Я с ужасом смотрел на это страшное, а он продолжал делить свое лицо на две неравные части тем, что его болезненный разум выдавал за улыбку.

– Фюрер был моим божеством, – вновь шевельнулось измазанное черным и вязким, – божество, которое превратилось в убожество!

И он снова измученно захохотал, придавленный игрой слов.

– Я хотел строить новую жизнь – по законам человеческой логики, с верой в великое и истинное. А на деле оказался с головой в вонючем дерьме борьбы за власть. Я делал что угодно, но только не добрые дела, которые он обещал! Каждый день мне втолковывали: чем старательнее я буду исполнять свой долг, тем скорее мы достигнем идеального мира. И я старался! Старался с таким усердием, фон Тилл! Я делал ужасные вещи, но мне-то казалось это благородным! Оправданным! У нас же цели! Но это было… – он очень медленно повел головой из стороны в сторону, словно отрицал что-то невидимое, застывшее прямо перед его глазами и требовавшее ответа, – …проклятие! Готовность убивать без раздумий – единственный навык, который мы обрели в новой жизни. И дорого же он нам достался! Заплатили за него всеми другими правами: одни – правом жить, другие – правом не убивать.

Хуббер вымученно посмотрел в сторону бараков. И я понял, что он ощущал себя такой же жертвой всего происходящего.

– Им снятся кошмары, как их убивают, нам снятся кошмары, как мы убиваем. Каждую ночь я возвращаюсь к себе, засыпаю и продолжаю открывать банки, на которых написано: «Осторожно! Яд! Использовать только специалистам». О, я специалист, фон Тилл! Одним движением я ссыпаю все в отверстие. Есть лишь несколько секунд между тем, как последняя гранула выпадает из банки, и тем, как закрывается створка. Но эти пару секунд – самые страшные. Те, внизу, уже успели осознать, что это не душ, черт его дери. И раздается вой, фон Тилл, нечеловеческий вой, он весь концентрируется в этой трубе и рвется наружу – пока еще можно, пока створка не закрылась, он прорывается… Только что им говорили, что их привели купаться, смывать вшей, чтобы не было эпидемий в лагере. Даже поставили скамейки, чтобы они могли присесть. Им даже подсказывают, куда лучше сложить вещи, чтобы потом быстрее найти. «Очень важно найти свои вещи быстро, ведь после душа всех вас ждет суп, – говорят им зондеры, – а будете возиться, он остынет, какая же радость от холодного супа?» А, фон Тилл, каково? Они им говорят: «Я вижу, у вас ловкие руки, вы швея? Замечательно, получите распределение в швейный цех, там сейчас нехватка работниц… Вы повариха – вам, конечно, на кухню, повезло вам, в тепле будете работать… Раздевайтесь-раздевайтесь…» После таких слов у людей появляется надежда, фон Тилл, понимаешь? Надежда охватывает их сознание. И если в этот момент мимо них пронесут носилки с трупами, они скорее решат, что это какой-нибудь несчастный случай…

– Они верят исключительно в то, во что хотят верить.

Я по-прежнему сидел рядом, в каком-то необъяснимом одурении слушая помешавшегося Хуббера.

– Когда хочешь жить, гонишь прочь подозрения, фон Тилл. А жить они хотят отчаянно. А эти зондеры… Они каждый день имеют дело со смертью, понимаешь ты это? Великие знатоки человеческих душ… И такие же несчастные, как и те, кого пытаются обмануть перед отправкой в газ. Даже несчастнее – те хотя бы остаются в неведении до последнего момента. Зондеры же знают все, во всех подробностях. Знают, как звучит засов на дверях, обитых железом. Знают, как через воздуховод падают кристаллы на пол. Знают, как падают первые трупы. Везет больше слабым, больным, старикам и детям, они-то умирают мгновенно. Молодые и сильные мучаются дольше. Тебе кажется, ты знаешь, что такое смерть в газовой камере, фон Тилл? Милосердная смерть, говорят! Так говорят эти вон, которые на бумажке расписались – и отправили их туда. Одним движением! Но они не видят… И ты этого не видел, ты не знаешь, что мы делаем с себе подобными. Так вот я тебе расскажу… Здесь есть смотровые щели. Они шатаются, орут, пытаясь заглотить свежего воздуха, но свежего воздуха там нет, там «Циклон». Он невидимый, без цвета, без запаха. Они кричат, но крик превращается в хрип… Они не знают, что такое синильная кислота, но они знают, что такое ядовитая горечь во рту… Которая постепенно переползает в гортань, царапает ее, терзает, разрывает, затем добирается до грудины и цепко сжимает ее так, что не продохнуть. Но им уже не до грудины, у них дико болит голова, их тут же начинает рвать, а тело бьется в судороге, начинает испражняться, уже не поддается контролю… Изрыгая собственное нутро, те, кто еще способен, ползут по скрюченным трупам к двери. При этом давят тех, кто еще шевелится под ними… Они рвутся подальше от отверстий, ими движет дикий инстинкт, отец давит сына, брат ползет по брату. Внизу оказываются старики и дети, которых еще минуту назад берегли, поддерживали под руку. А сверху – тела тех, кто берег. Носы сломаны, рты разорваны, глаза выбиты, черепа проломлены в давке. Перемазанные экскрементами, они дергаются в конвульсиях, переплетаются, превращаются в ком! В неделимый путаный ком, из которого торчат посиневшие лица с глазами навыкате и вываленными распухшими языками!

Хуббер говорил с безумным воодушевлением, выплевывая обращенные ко мне слова в небо, вновь озаренное лунным светом. Мне не нужно было это слушать, нужно было заставить его умолкнуть любой ценой. Но я ничего не делал.

– Но не всегда бывает так гладко, фон Тилл. Транспорты идут валом, порой не до представлений. Тогда их загоняют силой, утрамбовывая баграми еще дышащих людей. Надо успеть поймать момент, когда они замирают в животном страхе и боятся даже вздохнуть, и вот тогда нужно успеть закрыть дверь. Потому что еще через секунду вместе с осознанием начнется светопреставление… Они начнут выть, скулить, молить о пощаде, фон Тилл. Начнется настоящее побоище за пощаду и сострадание! Особенно сильны в этом женщины. Особенно матери. Каждая нутром чует угрозу, нависшую над ее ребенком. Они тревожно озираются, прижимают к себе детей, пытаются поймать взгляд зондеров или охранников, задают одни и те же вопросы, даже не слушая ответы. Они уже все знают. Другие их успокаивают, мол, это всего лишь душ… «Кто вы, швея? Повар?..» Эта чушь на матерей не действует. Они даже пытаются вытолкнуть детей из камеры перед тем, как закроют дверь. За то время, что я здесь, рабочие команды уже трижды находили в раздевалке в ворохе тряпья спрятанных младенцев. Наверно, их матери думали, что те, кто найдут, позаботятся, что у них рука не поднимется… Я задавался страшным вопросом, фон Тилл: что испытывает мать, которая оплакивает своего еще живого ребенка на руках? Которая, идя с платформы, запихнула себе в рот его крошечные тугие кулачки, чтобы отогреть их дыханием. Малыш в раздевалке смотрит на мир, он еще полон сил, вертит головкой, с любопытством разглядывает голых людей вокруг. Он живее всех живых, но мать уже читает по нему поминальный кадиш. Что испытывает мать, которая своими руками вносит сына в газовую камеру? А если перед смертью она успевает увидеть, как сыновьи щечки чернеют от газа, бездонные безгрешные глаза наливаются кровью, а по ножкам текут нечистоты? И вот самое прекрасное, что могла создать природа, превращается в уродливо искореженный, застывший в судороге комок мертвой синюшной плоти с глазами навыкате. Я не знаю, что она чувствует. И ты, фон Тилл, понятия не имеешь. Наше счастье. Счастье, верно? Ты ведь счастлив, фон Тилл? Ты же читаешь только инструкции, а на бумаге это не страшно, это всего лишь цифры, последовательность номеров. А в инструкции, кстати, написано: двадцать минут. Но я тебе открою тайну – достаточно десяти-двенадцати минут. Зависит от погоды! Жить им на минуту дольше или нет, зависит от того, влажно сегодня или сухо, тепло или прохладно, качественная ли партия газа… Но все равно: самое большее через четверть часа эта голая масса перестает биться в предсмертных корчах и наступает тишина. Ти-ши-на… Но ненадолго, лишь на несколько мгновений. Включают насосы, которые откачивают ядовитый воздух. Нет, никакой вентиляцией не развеять это сочетание газа, испражнений, пота и рвоты. Впрочем, и это не самое страшное, фон Тилл. Ты слушаешь? Ты внимательно слушаешь? Слушай же. Самое отвратительное и трудное – это растащить плотную гору тел возле двери. Они сплетены конечностями, которые больше не гнутся, они склеены липким дерьмом и тем, что вытекает у них из всех щелей… Из переломанных носов, из разорванных ртов, из разбитых глазниц, из промежностей, из задних проходов. Кровь, рвота, дерьмо, моча. Ты слышишь тихое «кап-кап-кап»… Оно сводит с ума. И больше ничего, ничего не происходит. Ты их видел только что живыми, полнокровными, ты еще помнишь голос того и взгляд той, а теперь «кап-кап-кап»… сочащаяся мерзость, и ничего больше. Дальше! Зондеры берут крюки и багры, чтобы разворошить эту массу и растащить ее по частям. Это непросто, фон Тилл, но зондерам нужно торопиться. Необходимо тщательно отмыть стены и пол от мерзости и крови, нужно подготовить «душевую» для следующей партии, которая уже на подходе. И это прекрасно, если на подходе, а ведь бывает и хуже. Что может быть хуже, фон Тилл? Хуже, когда камера настолько переполнена, что невозможно втиснуть больше ни единого еврея, а они еще в наличии, вот прямо здесь, в раздевалке. Как ни стараешься, но два-три уже голых, испуганных, жмущихся друг к другу, о чем-то уже догадывающихся никак не запихиваются. Куда девать эти без пяти минут трупы? Их оставляют под прицелом охранников и начинают процесс. Они здесь, они смотрят на происходящее с ужасом и осознают, что они следующие. Они каждым миллиметром отощавшего тела чувствуют агонию своих собратьев за герметизированной дверью. Тогда они окончательно понимают, что они в очереди не в душ – но за смертью! За самой мучительной смертью, которую только можно выдумать. И страх, который в этот момент их прошибает, – самый великий в мире страх. Он прошибает даже самых апатичных и уже безразличных ко всему. Тебе не нравится то, что я рассказываю, гауптштурмфюрер, я вижу это по отвращению на твоем лице… Опасаешься за мое психическое здоровье?

Менее всего сейчас я опасался за здоровье Хуббера. Речь шла уже о цельности моего собственного разума. Я хотел покачать головой, но не сделал даже этого. Просто уставился на него, своим молчанием будто подтверждая его догадку.

– Опомнись, идиот! Нельзя сохранить разум в этом месте. Я болен. Я очень болен. И с этой болезнью мне жить дальше. Печально, что болезнь эта не смертельна, что она меня не прикончит и я продолжу работать. Ведь транспорты всё идут, хоть мы и терпим поражение в этой проклятой войне. Перебоя нет. Машина работает исправно. Зондеры работают исправно. Они уже не замечают, что бетонные стены в камере расцарапаны ногтями. Каким образом? Это же бетон! Что, черт побери, нужно испытывать, чтобы голыми руками расцарапать бетон, фон Тилл? А, ты не знаешь! Никто пока не знает. Но зондеров не занимают эти мысли: они при деле. Они отрывают тела от мертвой груды и тащат по полу за руки, за ноги, за волосы – здесь не до уважения к мертвым, знаешь ли! Как ухватил, так и поволок, загребая голым трупом всю грязь на полу. Никого ничего не смущает! И только однажды… Один раз эти трупоносы остановились, замерли. Потому что из горы тел услыхали младенческий лепет. Можешь себе представить такое? Вытащили живого младенца. Мать в последний момент догадалась сунуть ему грудь в рот и накрыла собой. Материнское молоко вместо газа, как тебе такое, фон Тилл? Какие евангелисты выдумают такое чудо? Великое чудо! И бессмысленное: Молль сразу бросил выжившего ребенка в печь. Это был единственный раз, когда на лицах зондеркоманды я увидел хоть какие-то эмоции.

А так их уже ничем не поразить – отупели и равнодушны ко всему. Если найдут еду в вещах, могут и пожевать во время работы, и закурить у печи, сидя на тележке с трупами. Круглые сутки они в окружении гор мертвых тел. Лагерный крематорий отобрал у них такую блажь, как чувствование и мысли. Однажды один из зондеров вытащил крюком из камеры тело собственной матери, фон Тилл. Я настолько тебя ненавижу, что, пожалуй, предложу тебе представить себя на его месте. Ты тянешь крюком голое обезображенное тело из общей свалки и вдруг узнаешь в нем ту, которая выносила, вскормила тебя, читала тебе сказки перед сном, ночами сидела у твоей кровати, когда ты болел. Кидалась на твою защиту как овчарка, себя не жалела ради одной твоей проклятой улыбки, фон Тилл. И что, ты думаешь, этот парень? Замер на секунду, а потом так же отупело продолжил свою работу. Единственная секунда выдала его родственную связь с этим изломанным трупом, измазанным в дерьме. Завидное самообладание, правда? Нет!!! Это полный конец всех человеческих чувств. Был один – попросил охранников пристрелить его, после того как своими руками отправил в печь жену и дочь. Но они его пощадили. Пощадили, фон Тилл, слышишь?!

Хуббер хохотал как одержимый.

Я стал терять ощущение реальности происходящего. Хуббер с обезображенным кровавым лицом, изрыгающий хохот, как страшный цирковой клоун. Черное бескрайнее небо, подпертое щедро дымящими трубами. Жирная блестящая луна то прячется за облачную размазню, то вновь находит силы выпростаться из нее. Бараки, полные пораженной и бессловесной тщеты, пожравшей всех, кто лежал на нарах. Я не соображал, нахожусь ли я по-прежнему здесь, среди всего этого, в действительности или это плод моего поврежденного разума? И в какой момент я повредил его? Здесь, в Аушвице, или задолго до приезда?

Я тщетно пытался собрать свои мысли в связную нить, за которую мог ухватиться и выйти по ней из этого путаного коридора болезненных фантазмов, но едва мне это удавалось, как она тут же обрывалась, оставляя блуждать дальше в лабиринте образов, которые без пощады городил Хуббер.

– И бог тебе судья, фон Тилл, если у тебя повернется язык осудить зондеров. У этих два варианта: остановиться и сойти с ума или продолжать не задумываясь. Их разум пытается защититься, вот и выбрал не задумываться. Но не дай бог кого-нибудь из них выпустить в свободный мир! Не потому, что они расскажут – никто не поверит, а кто поверит, в тот же час отречется от всего рода человеческого… А потому, что это готовые психопаты-неврастеники! Конченые, больные люди. Заставив их убивать, мы лишили их главного, что имеют остальные узники, – обрести хоть какое-то утешение в собственной безвинности. Чувство греха и осознание соучастия этому аду будут до последнего преследовать их. О, я уверен, потомки еще проклянут их! И не узнают, что зондеры – несчастные люди, лишенные главного права человека. Какого, знаешь? Нет, фон Тилл, не права на жизнь. Нет такой молитвы, а нужна, я бы каждую ночь молился: «Создатель, избавь меня от необходимости отбирать жизни у людей…» Что страшнее греха убийства? Так знай: принуждение другого к убийству. Заставить. Другого. Убить. Убивать. Делать это постоянно. Мы не только сами убиваем, но мы заставили одних обреченных убивать других таких же обреченных! Самих евреев заставили отправлять в печи евреев. Дьявольски верный метод! Они не могут разобраться, виновны ли они. Рано или поздно это их доконает: одних – ненависть, других – самобичевание. Но всех евреев мы все равно не уничтожим, не стоит обманываться… Они разбежались… Попрятались по подвалам и чердакам всей Европы, чтобы потом вылезти и произрасти заново. Но мы поселили в их племя вечный раздор… Мы с тобой уже сдохнем, а они будут выяснять, почему выжил тот, а не другой и кто страдал сильнее. Кого на селекции пихнули к баракам, кого в газ – всего лишь случай! Одни будут виноваты, что показались нам достойными жить. А кого в крематорий – те будут святыми по умолчанию. Мы своими ленивыми считалками создали армию святых и армию виноватых! Выжил – уже подозрительно, что уж говорить о тех, кто тащит тела из газовой камеры и складывает их в сторонке, чтобы продолжить свое невольное глумление над ними. Думаешь, смерть в газовой камере – это конец, фон Тилл?

О нет… Эти измученные души должны еще пострадать, наблюдая со стороны, что делают с их оболочкой. Ведь даже после смерти они должны приносить пользу великому рейху! У них уже все отобрали: дом, деньги, еду, одежду, свободу, всякие права, наконец, жизнь. Но нет, еще кое-что есть. Сам знаешь: прежде чем отправить труп в печь, у него вырвут щипцами золотые зубы, сорвут случайно оставшееся украшение, у женщин срежут волосы, а если она из партии зажиточных евреев с Запада, проверят влагалище: вдруг спрятала там украшения. Последняя дань рейху! И только потом его бросят в лифт, который вознесет к уже раскаленным печам. Зондеркоманда делает все без заминки, фон Тилл. Но и этим могильщикам не чуждо чувство прекрасного, ха-ха-ха… Однажды я видел, как они любовались телом одной девушки. Красивая… Не измазанная, не искореженная… Видимо, она там, в камере, быстро все поняла и просто смиренно легла и умерла в своем углу, не сливаясь со всеми в предсмертной попытке вынести дверь. Она лежала на полу… Как застывшая мраморная статуя, догадавшись перед смертью сомкнуть веки… Она поражала своей мертвой красотой… Я до сих пор вижу эти округлые линии… Явно при жизни она была уже не звонкой, но мяконькой, самый переход от девичества к женственности – она была такой, которую хотелось потрогать, пощупать, но не осквернить, нет! А в наслаждении утонуть в ней и быть верным до конца… Этой красавице не стали обрезать волосы и отправили в печь последней. Вот оно какое, чувство прекрасного в концлагере. Я до сих пор ощущаю тошнотворный запах ее сгоревших волос и плоти. Хочешь знать, как она горела? Ты не знаешь, как горит человек? Ты дитя, фон Тилл. Как бы человека ни сложили, ни утрамбовали, в огне он раскрывается. Распрямляется, словно наконец ощутил свободу, будто тиски, которые его сдерживали, лопнули от жара. Тем временем зондеры тащат с лифтов уже следующие тела и складывают их по двое возле каждой печной камеры. Эти печи не потрескивают, как те, в уютных домах. Они гудят от напряжения, каждый муфель трясется от нагрузки, и этот гудеж сводит с ума… Даже в самый страшный мороз, когда на улице леденеет каждое слово, рядом с этими печами за один вечер сходит весь пот, отмеренный человеку на много лет вперед. А тельца совсем маленьких детей? Их бросают поодаль, они не стóят отдельной печки: их потом утрамбуют со взрослыми, придавят кочергой. Но это позже. А пока горит прекрасная девушка, фон Тилл, с мягкими округлостями, не истощенная, видимо только из транспорта, лагерь не успел превратить ее в иссохший скелет без половых признаков. Она удостоилась отдельной печи…

Хуббер смотрел перед собой застывшим взглядом, и я словно видел в его глазах языки пламени.

– Она прекрасна, а красота всегда в почете, даже здесь, даже уже не дышащая. Ее уложили на железные носилки, которые предварительно облили водой, чтобы прекрасное мраморное тело не припеклось к ним. Этого удостаиваются единицы. Обычно трупы бросают на раскаленное железо, едва освобожденное от предыдущих, и запах жареного мяса чувствуешь еще до подачи в жерло. Но наша красавица уложена на остуженные носилки. И пламя начинает раскрывать ее полностью, без остатка, облизывая самое сокровенное, проникая туда, где едва ли успел побывать мужчина. Огонь бесстыж… Его языки лижут ее всю: слизывают ее волосы, потом кожу, которая под этими огненными ласками начинает с треском лопаться. Пламя будоражит ее, стягивает каждую жилку до предела, и вот уже она не может лежать спокойно, судорога за судорогой сводят ее конечности, руки и ноги подрагивают, словно прицепленные к нитям дурного кукольника, который решил руководить адским представлением… Жар проникает глубже, и уже сухожилия в изнеможении лопаются. Ты слышишь, как шипят носилки, – это соки былой жизни, брызнувшие из раскрытого тела… Они продолжают стекать, пузырятся… Но это не кульминация, фон Тилл, смотри дальше, главное представление огня и тела еще впереди! Вот ее нутро взрывается, это фейерверк – кишки! Они бесстыдно вываливаются на сцену, тут же вспыхивают… и огонь их пожирает как редчайший деликатес. Смотри, фон Тилл: она раскрылась перед нами без остатка. Больше ничего сокровенного, теперь это одно сплошное пламя. Что-то есть в его пылающем нутре, что подпитывает огонь, но человека в этом ты уже не найдешь… Разве что голова выдаст. Голова! Голова горит страшнее всего. Огонь вылизывает пустые истекшие глазницы, через них он добирается до мозга, чтобы скорее спалить и его своей страстью. По пути он нежно принимается за язык. Это самый жаркий поцелуй, который ты когда-либо увидишь, фон Тилл. Когда огонь добрался до цели, то начинает обратный путь, и тогда из бездонных глазниц и рта рвется острое бесноватое пламя!

Хуббер перевел дыхание и утер пот со лба.

– Вот… Это все… Больше огню поживиться нечем. То, что дышало, говорило, пело, ощущало, осязало – отныне пепел. Не забудем убрать его, обязательно убрать, чтобы освободить место для следующего. Ты можешь увидеть пепел прямо у крематория, фон Тилл, можешь пройтись по нему, послушать, как под ногами хрустят непрогоревшие костяшки пальцев или ребра. Их потом просеют сквозь решетки, размелют в порошок и закопают. Или скинут в Вислу, и течение все унесет, как будто и не было вовсе. Или перемесят с дерьмом из выгребных ям и удобрят поля рядом с лагерем. Но это позже… А пока ты можешь слышать, как трещат кости под сапогами. Чьи кости, фон Тилл, говори! Чьи кости? Врага! Кости врага… Великий фюрер подарил нам бесценную возможность растоптать врага ногами. Запомни это ощущение! Под вашими сапогами те, кто еще недавно дышал, мыслил, надеялся, чье сердце стучало. Ваши сапоги облепили люди. Слава фюреру!

И Хуббер вскинул правую руку, глядя мне прямо в глаза.

Я вдруг ощутил, как сильный позыв скрутил меня пополам. Не имея сил и времени отойти, я просто отвернулся и изрыгнул на землю остатки пищи. Рвота была обильной, лоб, спина, шея, грудь – все покрылось болезненной испариной, тут же обметенной холодным ночным ветром. Несмотря на этот порыв и на то, что все еще сидел на остывшей земле, я чувствовал, что мое тело пылает. Резкая боль сжала тиски вокруг головы, окончательно лишив возможности соображать.

Мы смотрели друг на друга, но не видели. Хуббер продолжал что-то говорить, постепенно его речь сошла на едва различимое бормотание, которое я уже не разбирал, да и не хотел. Изо всех сил я перемогался, чтобы окончательно не поплыть по волнам безумия, которые он продолжал накатывать своим пришептыванием. Я хотел встать, чтобы наконец убраться подальше от него, но ноги словно пристыли к земле. Не было сил ни пошевелить ими, ни поднять руки, чтобы заткнуть уши от вновь нараставшего рокота из разбитого рта Хуббера.

– Вот такое мое поле боя, гауптштурмфюрер. И я должен быть счастлив и горд, что уничтожаю сам, вот этими руками, – насмешливо произнес он, показывая мне ладони, – врага, который мешает моему счастью и благу рейха и всего немецкого народа. Ведь теперь вермахту, конечно, будет легче. А как же! Победа должна быть совсем близко, фон Тилл, потерпи! Ведь не зря же мы стольких уничтожили, а? Нельзя же уложить стольких на алтарь и чтобы такую жертву не приняли. Нельзя же! А??? – задрав голову к небу, вдруг проорал он. – Знаешь, что это? – Так же внезапно он посмотрел на меня. – Это помешательство. И мы все чокнутые, раз верим в эту чепуху. Вместе с ними мы уничтожаем себя! Смотри-ка сюда, видишь – меня уже давно нет, фон Тилл, одна корка снаружи. А внутри – пе-пел! Подуй – и фью… Разнесусь над лагерем. И все мы пепел, фон Тилл, все мы в одной лодке, мы в аду… Ад-то недалеко, он здесь! Он простой! Вот они стоят, дышат, говорят, и вот они все на полу с выпученными глазами и не дышат. Обычное дело, и мы к нему привыкли. И странно получается: ад есть, а бога нет. «Бога нет» – это гвоздем нацарапано на печи, я сам видел. Они усомнились и разверовали. Победа, а, фон Тилл? Вот она, наша победа! Триумф нашей воли! И неужели я к этому шел? Неужели я рос, чтобы днями и ночами слышать стоны и вой умирающих от газа, видеть, как им отрезают волосы, вырывают зубы… А после Вагнера слушаем… Моцарта… Баха… Вивальди…

Я ненавидел Хуббера за все сказанное, понимая, что теперь оно навсегда останется со мной. И никуда от этого не скрыться.

– Они сами выстилают наш путь собою, Хуббер. Сами позволили превратить это в конвейер. Почему они всей толпой не кидаются на сопровождение? В нем иногда и стоят-то один-два эсэсесовца!

– А дальше что?

– А мы этого не узнаем, потому что не было такого! – с яростью прорычал я. – И никогда не будет! Они не способны отстоять свои жалкие шкуры!

Хуббер быстро водил зрачками из стороны в сторону, будто перед глазами у него бежали вагоны. Кровавая слюна надулась пузырем в углу его рта и потекла по подбородку. Он не замечал этого и смотрел перед собой, едва заметно покачиваясь под порывами ветра. Взгляд его застыл, он тихо говорил:

– В детстве я мечтал стать кондитером, печь эклеры и сладкие булки с корицей.

И Хуббер окончательно умолк.

4 мая 1994. Тетради

Лидия умылась и насухо вытерла лицо старым застиранным полотенцем, которое ей еще вечером выдала Раиса. Она задумчиво уставилась в зеркало, висевшее над кухонным рукомойником. В голове ее крутились обрывки вчерашнего разговора.

– Ты обращаешь внимание на тиканье часов?

Лидия вздрогнула. Она не слышала, как подошла Раиса. Та стояла рядом и смотрела на круглые настенные часы.

– Ты нет, кажись. Да и я. Они как фон для нас, – сама же и ответила она, – а мамка говорила, что тетка Кася целыми днями слушала это тиканье. Упивалась, как музыкой! Потому что звук дома, понимаешь, звук обычной жизни. Всё она воспринимала иначе, не как мы. Слух, нюх – звериные! Еду за версту чуяла. А кто из чужих только вот чуток к калитке подойдет, так она уже в дальней комнате прячется.

– У вас сохранились какие-нибудь фотографии?

Раиса скосила глаза в сторону. Зрачки ее перебегали по обоям с одного кривого бутона на другой – она рылась в памяти. Вздохнув, развела руками.

– Какие-то есть, храним, конечно… Где-то лежат. Может, на чердаке, в ящике с Валькиными тетрадями. Давно уже не пересматривала…

– Тетрадями?

– Да, прислала как-то посылку из Германии. Мы надеялись, дефициты какие, уж кофеем с шоколадом импортным могла бы порадовать или ребенку в школу чего-нибудь: фломастеры, пластилин, пенал нарядный. А она ерунду какую-то прислала – стопку исписанных тетрадей. Да еще по-немчуровски. Один хрен – не разобрать.

– В черном плотном переплете? – Лидия чуть подалась вперед, сильнее сжав полотенце, которое все еще держала в руках.

Голос ее по-прежнему оставался ровным, однако по напряженной позе можно было догадаться, что она взволнована. Впрочем, Раиса ничего не заметила.

* * *

Вместе с приказом о возвращении в Ораниенбург мне передали сразу два письма от отца, судя по штемпелю, отправленные с разницей в три недели. Удивляться не приходилось – чудо, что письма вообще продолжали поступать, учитывая хаос, в который все больше погружалась Германия, стиснутая приближающимися фронтами со всех сторон. Я торопливо распечатал то, которое, судя по дате, было отправлено первым.

«Можешь и впредь не отвечать мне, Вилли, я все равно продолжу писать тебе. Пока мне не отсылают эти письма обратно, я, по крайней мере, знаю, что ты жив. У меня все по-прежнему, неплохо устроился в Мюнстере. Дом требует ремонта, крыша прохудилась, но пока терпимо, я живу в той части, где не протекает. Думаю, в этом месяце все починю, мне помогают сосед Дитер и его сын Арне, славный парень. Хоть мы и живем совсем рядом, а познакомились только в церкви. Народ ходит туда, представь себе. Более того, по воскресеньям трудно найти свободное место. Когда я пришел, уже и присесть нельзя было, и Арне уступил мне свое место на лавке. Он без трех пальцев на руке. Их он оставил под Харьковом. Там, видно, нужнее, чем ему, молодому парню. Арне ушел добровольцем, против воли отца, подправив свой возраст в церковной метрике (прибавил себе два годка). Но сейчас он бы ни за что не повторил этот фокус. Здесь все по горло сыты войной. Народ устал. И жаждет только покоя. Священники теперь в открытую говорят, что после службы в СС попадают в ад. И им уже никто не затыкает рты. Потому что не хватает рук. На днях объявили „чрезвычайный призыв“. Геббельс каждое утро надрывает глотку по радио и всюду вещает про какие-то новые ополченческие подразделения, которые будут вести диверсионную работу в тылу наступающих войск. Как всегда, стелет красиво, из кожи вон лезет, чтобы побудить народ на продолжение бессмысленной бойни, но в драку уже никто не хочет, потому тянут даже стариков и подростков, не подлежащих призыву. Да вот беда, оружия не хватает, не всем выдали. Теперь в ход идут даже ружья времен Мировой войны, вот так, сынок.

А вот еще: сегодня казус в городе случился, кто-то в штабе перепутал и врубил сирену воздушной тревоги. Паника была страшная: ожидая с минуты на минуту авианалета, народ в ужасе понесся к бомбоубежищам. Полиция с огромным трудом навела порядок. И что ты думаешь, даже в этом есть плюсы: желая усмирить возмущенных и напуганных людей, власти распорядились раздать на вокзале часть запасов шоколада, масла и табака. И твоему старику перепало немного, так что день в целом удачный. Смаковал шоколад и слушал очередное обращение фюрера. Фюрер говорил, что о капитуляции не может быть и речи: это верная смерть немецкому народу, а он, видишь, обязан защищать свой народ. И освободить его от этой обязанности может лишь тот, кто ниспослал ему это предназначение. Он едва не произнес «Бог», Вилли. Едва не назвал того, в кого запретил верить. Запутался фюрер, крепко запутался. И продолжает путать целый народ.

Хотел тебе сказать, сынок, среди твоих вещей я нашел томик «Моей борьбы»[63]. Все-таки прочитал, да, врага надо знать в лицо. Вот, выписываю тебе оттуда цитату: «Если правительство использует свою власть на то, чтобы вести народ к гибели, в таком случае бунт каждого представителя такого народа не только правомерен, но и является его долгом». Так не пришло ли время немецкому народу исполнить заповеданное великим идиотом?»

В ярости я распечатал второй конверт.

«Прошлое письмо не вернулось от тебя, Вилли, а это значит, что ты жив, тем и я пока жив. У меня все хорошо. Подлатали с Дитером и Арне крышу. Беспалый Арне работает живее нас с Дитером, и пользы от него больше, чем от нас обоих. Руки у него золотые, хоть и с семью пальцами. Теперь в доме стало совсем тепло и сырость исчезла. Мне ведь это теперь важно, сырость-то, сам понимаешь, поясница, будь она неладна. Вчера долго сидели с Арне, гоняли прошлонедельную заварку по кругу. Рассказал, что в местном училище, где он подрабатывает плотником, случилась беда. Днем забрали всю группу прямо с занятий. Забрали, значит, на фронт. Даже не дали увидеться с родителями перед отбытием, прямо в чем были. Раздали бланки, в которых велели написать заявление о вступлении в войска СС добровольцами. Добровольцами, Вилли! Пятнадцатилетних детей! Арне сказал, что классы сейчас смешанные, так что были и такие, которым едва минуло тринадцать-четырнадцать. Зачем они там? Какая от них польза? Разве что выстлать их телами дорогу для танков, чтоб ехалось мягче. К слову, один из них, мальчик Ганс, попытался сбежать через окно, его поймали и отделали так, что мать родная не узнала. Я говорю не образно. Когда его отнесли к матери – ее имя Клара, – то бедная женщина действительно не узнала в этом окровавленном лице своего мальчика, которого утром отправила на учебу. Но тем и спасся, сейчас он дома. А другие родители возмущены, собираются организовать инициативную группу, чтобы мальчишек вернули назад. Их силами достичь великой победы не удастся – они забыли сменное белье и каши утром не поели, не выйдет у них… Эти малолетние сверхчеловеки не сумеют сдержать напор с Востока, ты уж поверь. А у тамошних недочеловеков теперь и танков больше и воюют они искусней. Я знаю, Вилли, Германия на пределе. Детьми жертвуют, когда уже ничего не осталось, правда, и тогда на такое способны только звери. Эта отчаянная мера не поможет оттянуть неминуемый финал, а хоть бы и помогла, так я тебе скажу: жизнь детей – непомерная цена за лишние несколько мгновений жизни этих палачей, ввергших нас в ад. Имеет ли право на существование режим, уничтожающий не только тех, кого считает врагами, но теперь еще и пожирающий своих? А впрочем, нам теперь некого винить, кроме самих себя.

Теперь Клара не хочет господства на Востоке, Клара не хочет иметь рабов-славян, Клара не задумывается о том, что принадлежит к высшей расе господ-арийцев и о том, что права немцев нарушались в Данциге и Чехословакии. Клара хочет лишь одного: чтобы ее Ганса оставили дома и больше не били. Как и все мы, Клара устала и разочарована, она хочет покоя. Но фюрер не знает о желаниях Клары. Он уже давно потерял всякую связь со своим народом и не имеет никакого представления о его бедственном положении и о его чаяниях. Его ставка сейчас близ Растенбурга, ведь так? Бывал я там в походе. Благодатный край с прекрасными сочными лугами, буйными лесами, прохладными чистейшими озерами. Покой и красота. Что для него, засевшего там под толщей своих укрытий, война сейчас? Набор цифр и разноцветных стрелок на штабных картах. Видны ли на этих картах подлинные страдания немецкого народа? Потерянные пальцы Арне, разбитое лицо испуганного Ганса, слезы измученной Клары…»

Я смял листы и спрятал их во внутренний карман. Надо будет непременно сжечь. С горечью я вспомнил, как мы потешались в Дахау над поляками, выступившими против нас в тридцать девятом с винтовками прошлой войны. Что ж, история умеет элегантно закольцевать, как говорили мы, радуясь тогда, что поставили французов на колени в старом вагоне Фоша, в котором когда-то они сделали то же самое с нами. Черт подери, одно и то же, от войны к войне, вот уж действительно…

– Поздравляю с отъездом, гауптштурмфюрер.

Смешливый голос доктора вырвал меня из размышлений. Я с рассеянной улыбкой кивнул.

– Благодарю, Габриэль, откровенно говоря, засиделся я у вас.

– Вижу, вы искренне рады своему возвращению?

Я и не думал отпираться.

– Буду честен, мне будет вас недоставать, – проговорил доктор, помолчав. – Нечасто тут встретишь собеседника, готового терпеть мои соображения.

Я усмехнулся:

– Вы не оставили мне выбора.

Вдалеке за его спиной открылись ворота, с полей потекли обратно рабочие команды. С этого расстояния сложно было определить, женские или мужские. Я видел тонкие изломанные силуэты, настолько тонкие, что они с легкостью растворялись в лучах заходящего солнца. Тени медленно волочились за их иссохшими телами по пыльной лагерной дороге. Казалось, что пыль, неторопливо оседающая в лучах, была полновеснее и разнообразнее этих серых фигур. В очередной раз я поразился, насколько все они становились безликими, теряя волосы и личную одежду, одинаково уродливые, одинаково одинаковые, словно оттиски один другого, проставленные кем-то в рассеянности.

Под рваные звуки бравурного марша, который играл лагерный оркестр, команды привычно шли одна за другой ровными пятерками. Вдоль их пути сидели доходяги, подпиравшие дугообразными спинами проволочные ограждения. Их накануне выкинули из рабочих команд по причине полной бесполезности. После утренней поверки им раздали лопаты, чтобы они хотя бы копали стоки для дождевой воды вдоль дорог, но после нескольких попыток вогнать лопаты в землю, они даже не пытались выполнить приказ, прекрасно понимая, что в любом случае жить им до ближайшей селекции. Многие были в обмороке, очевидно, избитые капо за бессилие. Те, которые оставались еще в сознании, пустым взглядом провожали тысячи ног в деревянных колодках, плетущихся мимо них.

Через пост мужские колонны шли ровно, в ногу, держа руки по швам. Женские сбивались, путались в длинных истрепанных полосатых халатах. По сути, только эти халаты и отличали их от мужских. Больше ничего.

Мужские колонны начали выстраиваться на аппеле. Узники устало смотрели на ворота, ожидая, когда появится последняя команда и начнется поверка. Наконец последняя колонна встала на свое место и капо начали пересчитывать своих. Сегодня справились быстро, счет сошелся у всех. Капо отчитались перед рапортфюрером, тот – перед начальником лагерной охраны.

– Разойтись!

Ровные колонны узников тут же рассыпались, аппель снова превратился в людской муравейник с хаотично снующими насекомыми. Серые пергаментные чучела людей, прикрытые полосатым тряпьем, побрели к своим баракам, к которым помощники штубовых[64] и блоковых уже тащили огромные чаны с супом. В лагере потянуло прокисшей брюквой.

Женские команды продолжали прибывать, их вели за собой десятницы[65], сзади подгоняли часовые с собаками. В конце концов и они выстроились. К удивлению, в их секторе поверка тоже завершилась довольно быстро, и они начали расходиться. Возле одного из бараков блоковая уже раздавала еду, резво зачерпывая из чана похлебку. После каждого зачерпывания за половником тянулся липкий слизистый осадок, капающий обратно в чан. Голодные глаза из очереди с жадностью следили за этими слизистыми подтеками – единственным, что придавало хоть какую-то густоту супу. Одна из заключенных, когда пришла ее очередь, попыталась рукой подхватить пару капель этой слизи. Блоковая среагировала мгновенно – размахнувшись, со всего маху ударила черпаком по длинным тонким пальцам. От неожиданности узница уронила миску. Похлебка мгновенно впиталась в землю.

– Куда тянешься, дрянь поганая?! Я тебе покажу, как совать свои грязные пальцы в кастрюлю! Пошла прочь, сука!

Заключенная и не думала спорить, она была занята другим. Опустившись на четвереньки, она подхватила с земли пустую миску и начала с жадностью вылизывать ее… Затем кинулась на землю и припала ртом к тому месту, куда впитался суп.

Я отвел взгляд.

– Пошла-пошла, гадина, – продолжала приговаривать ей вслед блоковая, грозя черпаком, – я тебя запомнила, завтра последняя получишь жратву. Что-то никто из вас, верующих, тут свой сучий пост не соблюдает. Давно пора урезать еврейские пайки.

– Блоковая – тоже заключенная, – негромко проговорил Габриэль, будто я сам не понимал этого: черный винкель, полька.

– Как все это… – он замолчал с каким-то протяжным вымученным вздохом.

– Странно?

– Нелепо. Пожалуй, что нелепо.

Одна из собак никак не могла уняться и непрерывно рычала, порываясь дотянуться до одной из заключенных, идущих впереди. Желая развлечься, часовой то ослаблял поводок, позволяя собаке практически достать до ног узницы, то опять натягивал, когда от дымящейся пасти до тощей щиколотки оставались считаные дюймы. Очевидно, пес учуял ее страх, именно поэтому из всей команды выбрал ее. Девушка пугливо поджималась, но не оборачивалась, торопясь к своему бараку. Было в ее походке что-то неуловимо знакомое, что-то такое, от чего внутри у меня все в ужасе застыло. Что-то такое, что хотелось увидеть не здесь, но как можно дальше от этого места. Очень далеко. И очень давно.

Наконец, не выдержав, узница все-таки оглянулась и бросила тревожный взгляд на собаку… Мне вдруг стало плохо. Как будто кто-то со всего маху ударил меня тяжелым молотом под дых. Я не мог сделать ни единого вдоха. Все нутро одеревенело, застыло, кровь перестала бежать по венам, сердце остановилось, потом еще раз дернулось и рухнуло в бездонную пропасть, которая распахнулась у меня под ногами. Я почувствовал отравляющую липкость на языке, хотел им пошевелить, но не мог. Из горла вырвался какой-то хрип, но никто не обратил на меня внимания: он был совершенно беззвучный. Я перестал чувствовать ноги. Как тряпичная кукла, я сложился и сполз на землю. Я видел, как ко мне уже неслось несколько пар до блеска начищенных сапог. Их блеск слепил, и я закрыл глаза, окончательно перестав ощущать себя.

Ветер волновал высокие кроны деревьев. Листья тревожно шелестели, то протяжно, то одурело, словно хотели сорваться все до единого и унестись прочь. Резко потемнело. Я смотрел, как порыв ветра волок по дорожке белый кружевной зонтик. Мелкие декоративные кисточки на нем уже потемнели и набухли от пыли. Он несся мне под ноги. Я нагнулся и торопливо подхватил его. Затем посмотрел вглубь парка. Оттуда должна была показаться хозяйка зонтика. Должна была! Иначе смерть. Я вглядывался вдаль, но хрупкая фигурка в светлом платье не появлялась. Вместо нее выскочил спаниель и отчаянно залаял на меня. Становилось темнее, тучи окончательно заволокли небо, и вдруг оно пролилось плотным дождем. Крупные серые капли слепили, но я не закрывал глаза, утирал их и вглядывался в глубину парка, откуда ветер принес зонтик. Но там по-прежнему никого не было. Ярко всполохнула молния, и в ее отблеске я увидел мокрую стену купальни. Может, она там? Молния сверкнула еще раз – и купальня исчезла. Исчезли деревья, кусты, собака, весь парк. Больше не было ничего. Пустота. Я стоял один посреди тягучей пустоты и сжимал кружевной зонтик. Я ощущал лишь ветер и песок, который вихрился вокруг меня. Он залепил мне глаза и нос. Першило. Мне стало трудно дышать, раздирало горло. Господи, если ты есть, не дай мне задохнуться, не дай! Мне нужен воздух.

Я открыл глаза. Взгляд уткнулся в черные сапоги, обступившие меня. Я боялся даже попытаться понять, что произошло, при этом ощущая, что осознание принесет нечто сродни самой страшной боли, о которой говорил мне Хуббер. Я смотрел на эти сапоги не моргая. Оттягивал.

– Да разойдитесь же вы, черт бы вас подрал! – раздался ватный голос Габриэля.

– Дайте ему воздуха, – крикнул кто-то, – вонь от этих свиней такая, что немудрено приличному человеку с непривычки…

Сапоги послушно расступились. Опершись о землю, я попытался встать, но не выходило. Меня словно разорвали пополам, больше – четвертовали, еще больше – на тысячу кусков, и по живому, там, где еще подрагивали теплые разодранные куски кровоточащей плоти, копошились грязными пальцами полосатые насмехатели. Я слышал раскаты смеха, они грохотали надо мной, пока не пролились самым настоящим дождем, заставившим всех их разбежаться по баракам. Но и после этого не было успокоения: то тут, то там отблескивала усмешка молнии: «У каждого есть свой хороший еврей…» И я захохотал вместе с небом, перекошенный ужасом и потерявший разум.

В полосатом халате была Ребекка Вернер. В четырнадцать лет, девочкой, отдавшая мне свою любовь и душу.

И забравшая взамен то же.

Число Ревекки

роман

В бараке загорелся тусклый свет.

– Подъем, твари! Вши проснулись, и ваш черед!

Нары задребезжали – штубовая била по ним палкой.

Ревекка ненавидела подъем. Не потому, что прерывался короткий тревожный отдых после тягот предыдущего дня. Но в это мгновение настигало осознание, что лагерь не ночной кошмар, а реальность. Она с трудом оторвала бритую голову от плоского, затертого до блеска тюфяка и села. Голову пришлось пригнуть: верхние нары были слишком низко. Тюфяк, набитый стружкой и сухим болотным камышом, кишел вшами. Одна вылезла на поверхность, и Ревекка привычным движением ухватила ее и зажала между ногтями. Вошь с щелчком лопнула.

Ревекка вдохнула спертый воздух, пропитанный болезненным дыханием сотен потных, медленно доходивших тел. Из всех углов слышались кряхтение, скрипы, сонные и недовольные окрики. Застучали деревянные колодки[66] – подталкивая друг друга в узком проходе, женщины заторопились вон из барака: кто в сортир, кто в умывальню. Для экономии времени кто-то на ходу прочищал застоявшееся за ночь больное горло, сплевывая желто-кровавые сгустки гноя прямо под ноги на земляной пол. В тесноте люди натыкались друг на друга.

– Смотреть себе под ноги, суки немытые, – сонно ворчала штубовая, по причине раннего утра еще не вошедшая во всю свою силу и ненависть, – шевелись.

Обитательницы верхних нар терпеливо ждали, когда выйдут соседки снизу. Все разом не помещались в узких проходах. Но они не жаловались, ни в коем случае! Уж лучше выходить последними, чем спать на самом нижнем ярусе. В любое время суток там было темно и сыро, несло плесенью, пóтом грязных больных тел и гниющей менструальной кровью, а во времена повальной дизентерии нижние нары становились филиалом ада на земле – обычным адом считался сам лагерь. Многие больные были не в силах добраться до ведра и делали свои дела прямо под себя, все это стекало на нижний ярус… Ожидая, пока освободится проход, некоторые тоже начали давить вшей от скуки.

На улице было еще темно. С черных полей, окружавших лагерь, тянуло стылым холодом. Аппель освещался мощными прожекторами. Небо еще даже не начинало сереть – черное, звездное, оно насмешливо сообщало этому лысому воинству, отбрасывавшему одинаковые длинные тени, что в каком-то другом, несуществующем больше мире сон в самом разгаре. Ревекка поежилась. В умывальне всегда было холодно, но умываться там не хотелось не только из-за холодного сквозняка, но и из-за омерзительного запаха из труб. «Может, из лужи?» Ревекка с сомнением замешкалась, и ее тут же подхватило потоком немытых тел и все же занесло в умывальню, где в нос сразу ударил запах извести. На стенах краской были старательно выведены надписи: «Соблюдать чистоту обязательно!», «Вши и гниды – смерть твоя!», «Грязные руки – залог болезни!» Ревекка попыталась пробиться сквозь копошащуюся толпу к дырке в трубе, наконец ей это удалось и, превозмогая отвращение, она подставила ладони под мутную тонкую струю. Затем, вылив половину пригоршни, похлопала влажными ладонями по щекам. Разжав колени, которыми сжимала котелок, чтобы его не увели во время банных процедур, Ревекка подхватила его и отошла от трубы, уступив место следующей заключенной.

Какую-то женщину, пытавшуюся пробиться к дырке в трубе, в суматохе толкнули. Растянувшись в грязи, она силилась встать, но не могла даже опереться на слабые руки. Две спички, обтянутые сухой, почти прозрачной кожей, дрожали и из раза в раз подламывались, и узница снова и снова роняла лицо в грязную жижу, взбитую тысячами ног. Через нее переступали. Ревекка отвернулась и пошла в сортир – длинное бетонное возвышение с вырезанными дырками, так плотно расположенными, что по утрам, в час наибольшей загрузки, узницы касались друг друга тощими задами. Торопливо сделав свои дела, она освободила дырку для следующей заключенной. Сегодня опять только по-маленькому, как и вчера, и позавчера. Завтра уже можно попытаться… Вернувшись на улицу, она увидела, как штубовые вытаскивали из барака трупы и скидывали их недалеко от входа. Каждое утро кто-то на свое счастье не просыпался. Отмучились. На них не обращали внимания, ждали раздачи бурды, которую здесь называли кофе.

После очередной дезинфекции Ревекке достался халат без пуговиц, и она подвязывала его проволокой – польза была двойная, потому что на эту же проволоку можно было и закрепить свой котелок, чтобы освободить руки и хлопать себя по бокам. Переминаясь с ноги на ногу, Ревекка от скуки начала считать трупы. Семнадцать. Вытащили и выкинули еще два. Девятнадцать. Их соседям по нарам повезло: если днем не прибудет очередной транспорт, то хоть одну ночь проведут в относительном просторе, не уткнувшись лицом в чей-то затылок или ноги. В переполненных бараках уже давно спали по трое, а то и по четверо или даже пятеро на одной узкой полке: если голова к голове, то переворачивались на другой бок по команде, в ином случае простора для маневра попросту не было; если валетом – то можно было повернуться и без команды, но тогда чужие ноги в лицо, ничего не поделаешь.

Из темноты раздался далекий заунывный стон паровоза, глухо застучали колеса об рельсы. Из сторожевой будки показался часовой. Зевая и отбрасывая длинную тень, плавно скользившую по лицам застывших узниц, он медленно шел вдоль забора. Несмотря на тысячи живых существ, находящихся сейчас на аппеле, стало так тихо, что слышно было, как скрипит гравий под его высокими тяжелыми сапогами. Ревекка проследила за ним взглядом и только сейчас заметила повисшее на ограде меж двух загнутых опор еще одно безжизненное тело. Руки несчастной были раскинуты, словно у птицы, которая в последней попытке взлететь широко взмахнула крыльями. Ревекка знала: как ни раскидывай руки, вылететь отсюда можно было только одним способом – через трубу. Еще одна, доведенная до состояния безумия, кинулась ночью на проволоку, чтобы разом покончить со всеми страданиями.

Часовой ухватил ее за ноги и грубо отшвырнул подальше от ограды.

Дальше ею должны были заняться другие узницы. Вообще-то, и с забора они могли ее сами снять, но заключенным было строго-настрого запрещено приближаться к ограждению. Штубовая подала знак, и две женщины в полосатых халатах подхватили тело и потащили к остальной куче трупов. Заботливости в их действиях было ничуть не больше, чем у часового. Ревекка безучастно следила, как безволосая голова билась о стылую землю.

Наконец показались сонные и злые надзирательницы. Тут же раздался громкий свисток.

– Общая поверка!

Полосатые фигуры кинулись выстраиваться в шеренги. Блоковая – такая же заключенная, но имевшая счастье родиться немкой и потому выбившаяся «на должность» – окинула взглядом первую шеренгу, хлестнула по щекам узницу с плохо повязанной косынкой, ударила в грудь другую, нога которой выбивалась из ровной линии колонны, и отошла в сторону. Начался аппель.

В это утро поверка завершилась на удивление довольно быстро. Счет сошелся. Но колонны не распускали. Ссутулившиеся лысые существа стояли до самого рассвета. Понятное дело, на работы раньше не поведут из боязни, что кто-то решит воспользоваться темнотой и сбежать. Глупость, конечно. Ревекка с тоской смотрела на небо, ожидая, когда оно начнет светлеть, но небо было предателем. Оно продолжало оставаться черным, чтобы те, в несуществующем больше мире, продолжали сладко спать в своих теплых кроватях. Голые ноги в деревянных колодках стыли от холода. Коченели исхудавшие руки. Посиневшие уши и нос уже не ощущались. Бесстыжий ветер лез под тонкий халат, без пощады холодил все нутро, давно уже выхолощенное непосильным для женщины трудом. Но страшнее холода был голод.

– Сереет, проклятое, – прошептал рядом чей-то хриплый голос.

Ревекка едва заметно скосила глаза в сторону Каси, а затем глянула на восток, где действительно появились первые неясные разводы, будто кто-то плеснул в густую черную краску пару пригоршней чистой воды.

– Серое небо, серые лица, серая жизнь. Все в цвет, чего жаловаться…

Если правду говорят, что вся жизнь человека – подготовка к смерти, то тут готовили отменно. В этом году сезон бесконечных дождей начался рано, превратив весь лагерь, располагавшийся в низине, в сплошное болото. Некоторые лужи были размером с небольшое озеро, в котором и утонуть можно было. Узниц заставляли засыпать их песком и камнями, но толку не было: они только шире разливались, добираясь до бараков и проникая внутрь, затапливая нижние ряды нар и превращая ночи их обитательниц в сплошное мучение. Если остальные были постоянно с мокрыми ногами, но и только, то эти попросту гнили заживо вместе со своими матрасами, набитыми соломой. Из-за непрекращающихся дождей грязь была повсюду: на аппеле, вдоль заборов, на дорогах, во рвах, в бараках, в колодках, на халатах, в котелках, на лицах, на зубах, в глазах – нигде от нее нельзя было скрыться, и теперь уж до заморозков. Ежедневно тысячи ног месили ее, взбивая в идеально липкую смазку, передвигаться по которой в деревянных колодках было невозможно. Ноги по щиколотку увязали в черном месиве, колодки застревали, и, бывало, какая-нибудь несчастная заключенная, торопясь сделать следующий шаг, чтобы не навлечь на себя гнев капо или, того хуже, охранника, судорожно выдергивала тощую ногу и опускала ее вновь в грязь уже босую. Чертыхаясь, она закатывала рукава и шарила в луже голыми руками под смех эсэсов или ругань капо и блоковой, которые для демонстрации своей полезности не забывали наподдать несчастной под зад или кулаком по голове, желательно с таким расчетом, чтобы она еще и лицом уткнулась в грязевую жижу на еще бóльшую потеху охране. Да, грязь была повсюду.

Наконец из-за туч пробились слабые лучи ноябрьского солнца и упали на бесконечный лагерь. Осветили мужские бараки, быстро перебежали по широкой лагерштрассе, проскочили по крышам женских бараков, заглянули в окна «Канады», доверху забитой добром заключенных со всей Европы, затем перепрыгнули через колючую проволоку, скользнув по табличкам с черепами «Внимание! Опасно для жизни! Высокое напряжение!», и замерли на трубах крематория. Порыв ветра помог высвободиться из плена туч еще одному лучу, который уткнулся в соседний крематорий. Вдали дымили трубы еще двух, пока находившихся в тени, но ветер не утихал и вскоре все крематории были ярко освещены. Красный кирпич нарядно заиграл в осенних лучах, даже цветы на окнах, которым давно полагалось увянуть, словно приободрились и потянулись к небу.

Внутри продолжали догорать убитые накануне.

Раздался протяжный свисток. Но никто не услышал вздоха облегчения, который пронесся сквозь колонны, – рванул и все заполонил собой страшный шум. На разрыв залаяли собаки, с которых эсэсовцы стянули намордники. С проклятиями побежали капо, собирая свои рабочие команды. Перекрикивая друг друга, верещали анвайзерки и блоковые. Надзирательницы щелкали хлыстами для ускорения процесса. Смогли в этот момент перекинуться парой слов и заключенные, которые до этого молчали. Под сумасшедший галдеж пронеслись к воротам узницы в белых блузках и темно-синих юбках, держа в руках музыкальные инструменты, – лагерный оркестр. Без них не начинали. Они торопливо прошмыгнули меж двух рядов колючей проволоки и выстроились. Еще пару мгновений, и полилась веселая музыка над бараками.

Пришло время торжественного парада смертников.

Колонны одна за другой выходили за ворота малого лагеря и маршировали в сторону поста охраны у главных ворот – блокфюрерштубы[67]. Там уже собралось лагерное начальство, следившее за порядком выхода на работы. Чем ближе колонна подходила к посту, тем громче и страстнее выкрикивала капо:

– Левой! Левой! Левой!

У ворот ее выкрики стали похожи на крики одержимой.

– Левой! Левой! Левой! – надрывалась она под одобрительный взгляд главной надзирательницы Марии Мандель в такт чумному оркестру.

По левую руку от нее стоял рапортфюрер Таубе. Ревекка тут же отвела глаза, чтобы, чего доброго, не пересечься с ним взглядом. По правую – надзирательница Марго Дрексель, она часто развлекалась тем, что натравливала на заключенных свою овчарку или заставляла больных женщин часами простаивать на морозе голыми. Особенно доставалось от нее тем, кто, несмотря на все лагерные мучения, умудрялся сохранять остатки былой красоты. Сама Дрексель была одной из самых уродливых женщин, которых Ревекке когда-либо доводилось видеть: вытянутый узкий череп и неимоверно выпиравшая нижняя челюсть с торчащими зубами делали ее похожей на лошадь, которую по недосмотру не пристрелили при рождении. В лагере ее за глаза называли Зубатой Сукой.

Бесконечный поток бритых полосатых существ продолжал вытекать в ворота и дальше, на широкую дорогу. Ровным пятеркам не видно было конца. Заключенные шли, не глядя по сторонам: там были деревья, поля, сухая трава вперемежку с остатками поздних полевых цветов, не дай бог птица какая-нибудь – все то, что могло вызвать болезненные воспоминания о прошлой жизни. Здесь это было лишним, ничего, кроме бед и новой боли, не приносило. Ревекка смотрела прямо перед собой в чей-то голый затылок, изуродованный запекшимися кровавыми корками от расчесов, – эта картина была привычной, настраивала на нужный лад.

Пешком им предстояло преодолеть почти восемь километров.

Вот они уже добрались до Харменже, где на фермах узницы ухаживали за курами, гусями, утками и кроликами. Ревекка услышала кудахтанье из курятников, обнесенных высокой сеткой. И в ту сторону она не посмотрела. Теперь она смотрела себе под ноги, чтобы распухшей правой ногой в деревянной колодке не споткнуться в очередной раз, иначе кровавую мозоль на пальце опять пронзит острая боль. Вчера ей удалось организовать для больной ноги одну тряпку и обмотать ступню, но этой тряпки не хватило, чтобы заполнить все пространство в башмаке размера на три больше нужного. Ревекка старалась ступать в след впереди идущей женщины, но комья стылой грязи то и дело попадали под деревянную подошву, и в один момент нога все-таки соскользнула. Ревекка поморщилась, но ни единого звука не сорвалось с ее губ.

Вдали уже виднелся лес. Они шли к нему мимо мужской штрафной команды[68], надрывавшейся в поле. Но Ревекка и на них не посмотрела, хотя их вид не был способен вызвать болезненных воспоминаний, скорее наоборот, но необходимо было следить за ногами. Над головой уже шумели могучие кроны. Понурые, с опущенными головами, женщины прошли лес, а за ним и очередную оставленную деревню. С обеих сторон темнели нежилые заколоченные дома, во дворах валялись брошенные в спешке вещи, стояли пустые будки, в которых когда-то бесновались собаки, пустые сараи, где когда-то все мычало и кудахтало. Выйдя из деревни, команда пошла вдоль железной дороги. «Только бы не проехал», – с тоской думала Ревекка, но, как назло, раздался долгий протяжный гудок. «Только бы грузовой», – продолжала надеяться она, но и с этим не повезло: поезд был пассажирский. «Не смотри, не смотри», – приказывала себе Ревекка, но соблазн был выше ее сил и она все-таки повернула голову в сторону поезда. Перед переездом поезд замедлил движение, и страшные лысые номера могли хорошо рассмотреть изумленные лица пассажиров, прильнувших к окнам. Ревекка уставилась на хорошенькую девушку. У той были волосы. Они обрамляли круглое личико светлыми блестящими волнами и спадали на белый накрахмаленный воротник. И губы у нее были накрашены. «Господи, какое красивое создание, неужели такие еще существуют?» О том, что она и сама когда-то была такой, Ревекка помыслить не могла.

Девушка, словно что-то почувствовав, из всей толпы серых существ тоже выбрала Ревекку и вцепилась в нее ошеломленным взглядом. Она смотрела со смесью изумления, жалости и… отвращения. Ревекка давно привыкла к этому, все вольняшки смотрели на них так. Смесь могла меняться: иногда к ней добавлялось презрение, иногда – злость, иногда – почти мистический ужас, вызванный страшными слухами, но отвращение было всегда.

Поезд промчался мимо, увозя с собой красавицу со светлыми волосами. С волосами… И вместе с ней сотни других существ из несуществующего больше мира, несовместимость которых с этими местами не укладывалась в голове и в то же время пронизывала душу насквозь.

– Чего встали? Пошли! – прикрикнула анвайзерка.

Команды вновь двинулись вперед.

Солнце было уже полностью в своих правах, оно постепенно превращало стылую грязь в вязкую жижу, которую добротно вымешивали тысячи ног. Ревекка чувствовала, как холодная грязная вода затекала в колодки, тряпки прилипли к ступням. Работать еще не начинали, а голод уже терзал и закручивал кишки в узлы. Через несколько километров команды начали раскидывать по разным секторам. Ревекка с завистью смотрела на тех, кого погнали в поля. Там каждый получал свою делянку, которую необходимо было перекопать. Зачем? Ведь вот-вот наступят заморозки, для чего надо было взрыхлять полевую землю сейчас? Но Ревекка давно привыкла, что бóльшая часть работы в этом месте была совершенно бесполезна. Все здесь имело лишь одну цель – создать условия, в которых полягут как можно больше номеров. Ревекка скользнула взглядом по числу, выбитому на руке, – ее номер. Неаккуратные цифры уже побледнели, были уже не такие четкие, как в первые месяцы. Но исчезнуть навсегда этому числу было уже не суждено – это Ревекка знала наверняка. Вытатуированное клеймо проникло под ее кожу до конца жизни, как бы она ни скребла его. Теперь уж только вместе с рукой…

Заключенные, которых погнали в поле, кинулись получать инструмент. Самые удачливые урвали лопаты, остальным достались кирки. «Земля уже твердая, не застывшая, как камень, но все же, и кирка будет входить с трудом, с лопатой, конечно, попроще будет», – думала Ревекка, просто чтобы хоть о чем-то думать. А может, дело было вовсе и не в земле, а в обессиленных руках узниц, с трудом удерживающих ледяное древко голыми посиневшими пальцами, и ногах, сил которым едва хватало, чтобы держать тело, не говоря уже о работах. Но копать – это еще ничего. Главное, не на щебень. Раньше только мужчин заставляли, а теперь и женские команды начали отправлять. И для мужчин это пытка, а для женщин – верная смерть. Ни одна не способна была выдержать это на протяжении долгого времени. Ревекка уже дважды попадала в команду, работавшую на погрузке щебня.

– Вздрогнули, суки? Дышите спокойно, сегодня щебня не будет и на рытье канав не пойдете, – засмеялась Хильда, их капо.

Ревекка почувствовала облегчение, но лишь на секунду. Капо тут же добавила с издевкой:

– Сегодня вам работка потяжелее, ленивые свиньи! Пойдете на кирпич.

Ничего не поменялось в лице Ревекки. И внутри ничего не оборвалось. Только злость появилась. Злилась… на себя. Как она могла хоть на секунду впустить в себя эту глупую надежду. Надежда – роскошь, блажь. Лишнее в лагере. «Оставь ее, всяк сюда входящий», – вот что надо было выбить на главных воротах лагеря, а не чушь насчет труда.

Наконец и они дошли до своего места работы. На тупиковой ветке стоял товарняк, груженный кирпичом. Нужно было разгрузить и перенести весь кирпич под навес, который накануне соорудила другая команда.

– Разобрались по десять на вагон на разгрузку, остальные – в очередь за тачками!

Ревекка судорожно соображала: если встать за тачку, то будет почти минутка на передышку, когда ее нагружать будут, да и тащить не на себе, главное, чтоб колесо было в порядке. С другой стороны, на разгрузке вагона встанут в цепь и будут по одному кирпичу передавать, главное, споро и не терять ритм, а тачку еще неизвестно как нагрузят. Но там минутка отдыха, а глядишь, и полторы получится… А тут по одному кирпичу…

– Чего встала? Живо за тачкой! – от сильного удара в спину Ревекка полетела наземь.

Вскочив и не оборачиваясь, она бросилась за тачкой. Что ж, вновь решили за нее. Ревекка поискала взглядом Касю и увидела, что ту определили на разгрузку вагона.

Тачка, которая досталась Ревекке, была с погнутым колесом, но ехала исправно. На бортах застыл толстый слой цемента, от чего она была тяжелее, но, с другой стороны, и кирпича меньше поместится. Такие мелочи, на которые в том другом, не существующем больше мире и внимания никто не обращает, лагерным умом подмечались быстро. Ревекка подкатила тачку к ближайшему вагону, где уже в ожидании стояли другие заключенные. Женщины на разгрузке торопливо передавали кирпичи, наполняя первую тачку.

– Куда наяриваешь? – зашипела девушка, чью тачку грузили. – Будет тебе!

И она ухватилась за ручки и покатила тачку, не давая бросить туда очередной кирпич. На ее счастье, капо смотрела в другую сторону.

– Медленнее, медленнее! Не усердствуй! – шипела уже другая, пытаясь выгадать лишние секунды отдыха.

– А ты мне тут не указывай, тоже мне нашлась оберка[69], – в ответ зло рявкнула полька на разгрузке, которой необходимо было не только оборачиваться и передавать, как остальным, а еще нагибаться и укладывать кирпич в тачку, да так, чтобы не разбить его.

– Лишнюю пайку захотела выслужить? Правильно, пособляй фрицам, покажи, как хлопочешь на работах.

– Пшла давай, жидовка поганая, без тебя тошно, – отмахнулась полька.

Ревекка подкатила тачку. Начала считать про себя. На сороковом кирпиче она ухватилась за ручки и покатила. Полька, не ожидавшая такого маневра, бросила очередной кирпич мимо. Ревекка услышала ругательства за спиной, но не обращала на них внимания. Теперь все ее сознание было сосредоточено на трясущейся тачке – груженная под завязку, на гнутом колесе, она опасно кренилась из стороны в сторону. Ревекка напрягалась изо всех сил, чтобы не дать ей перевернуться. Руки были напряжены до предела. Слабые ноги с трудом делали один шаг за другим, один за другим… Она толкала изо всех сил, а ненавистный навес, под которым разгружали тачки, словно издевался и отступал дальше. Закусив губу, Ревекка продолжала толкать. Это была только первая тачка, а она уже надрывалась из последней мочи. В голове гудел и голосил набат, заглушивший яростные крики капо, перед глазами поплыли темные круги, застилавшие дорогу. Ноги тряслись и подламывались, а руки сами стали как кирпич, лежавший в тележке, – каменные, забитые, бесчувственные. А спина… спины, казалось, больше не было. Что-то изломанное, едва разгибающееся осталось на ее месте. Ревекка толкала, но оставалась на месте – трясущиеся ноги едва перемещались в пространстве. Она смотрела в одну точку перед собой, словно цеплялась за нее взглядом. Знала: если оторвется от нее, тут же, потеряв равновесие, рухнет. Во время очередного рывка, словно тягловая лошадь, она с силой закусила губу вместо удил и прокусила, даже не сразу осознав. Лишь ощутив вкус крови во рту, Ревекка расцепила зубы, но усилий не сбавила – знала, что иначе тут же получит палкой по хребту от капо или анвайзерки.

– Тащи резвее, дрянь, или прикончу на месте!

Какая-то девушка получила удар хлыстом по плечу.

Ревекка не видела ее, но слышала стон несчастной. Останавливаться было нельзя. Нечеловеческое истощение здесь не являлось достаточным основанием даже для минутной передышки. «Тащи, Бекки, тащи, лошадка. Закуси губу и тащи, иначе побьют», – шепчет себе под нос Ревекка. Позвоночник – дугой на излом, сядь на него хоть одна муха и – переломится к черту. В руках были уже не жилы, а натянутые струны, которые нерадивый настройщик перетянул так, что они готовы были вот-вот лопнуть.

Наконец Ревекка дотолкала тачку до навеса, где ее вмиг разгрузили. Слишком быстро, она едва успела перевести дух.

– Ну, чего встала?! Пошла!

Сквозь туманный морок, окутавший сознание, до Ревекки не сразу дошло, что это ей кричали. Но, даже поняв это, она не нашла сил хотя бы моргнуть, не то что двинуться. Так и стояла с остекленевшим взглядом и опущенными руками, эмоционально разоренная, опустошенная. Едва дышала, потому что на дыхание тоже нужны были силы, а их не было.

– Кому говорят, пошла! Не задерживай! Или в штрафную захотела? Думаешь, хуже не бывает? Вот отправят чистить пруды в Харменже, так поймешь!

И очередной резкий толчок в спину выдернул Ревекку из оцепенения. Она медленно покатила тачку обратно к вагону. «На разгрузку надо было идти», – запоздало подумала Ревекка. Там узницы даже умудрялись перекидываться парой слов, дожидаясь, когда подъедет очередной несчастный мул. Ревекка кинула опасливый взгляд на капо и решилась. Резко повернув тачку, она подкатила ее к соседнему вагону, где на разгрузке стояла Кася. Увидев Ревекку, та попыталась ей ободряюще улыбнуться, но она лишь покачала головой, показывая, что дело совсем плохо.

– Не могу, Кася, совсем сил нет, неподъемная она, – зашептала Ревекка, – упаду на этой ходке.

На двадцатом кирпиче Кася тихо произнесла:

– Все, пошла!

Ревекка быстро развернулась и покатила тачку прочь, молясь, чтобы следующая женщина в очереди не подняла шум из-за несправедливой загрузки тачек. И сейчас было тяжело, но все же не сравнить с первой ходкой. Ревекка старалась не выбиваться из ритма остальных, только бы капо не обратила внимания на количество кирпичей, только бы не…

– Ах ты, тварь ленивая!

Ревекка втянула голову, но Хильда промчалась мимо и стеганула плеткой другую женщину, которая остановилась на несколько мгновений, чтобы перевести дыхание. Ревекка тут же объехала их и покатила тачку дальше. На сей раз разгрузили еще быстрее. Обратно Ревекка двигалась, стараясь прочувствовать ту тонкую скоростную грань, которую капо не воспримет за саботаж, а ноги – за усердие. В голове неотвязно крутилась мысль: «Рискнет ли Кася еще раз нагрузить ей всего полтачки?» Ревекка опять подъехала к соседнему вагону. Кася нагрузила столько же. Ревекка благодарно улыбнулась подруге. Но не успела она отойти от вагона, как раздался крик.

– Чего там? – Кася испуганно вытянула шею, силясь рассмотреть происходящее возле навеса.

– Там старуха разложилась возле тачки, – проговорила женщина, стоявшая за Ревеккой.

Хильда подскочила к лежавшей без сознания и попыталась ударами привести ее в чувство, но узница не реагировала. Как ни понукай, ни истязай и не запугивай, но наступает момент, когда истерзанное голодное тело становится больше не способно ни на что. Оно вздрагивало всякий раз, как на него опускалась палка, но глаза женщина так и не открыла. Тем не менее капо продолжала усердно поднимать и опускать палку на безжизненное тело. Наконец, выбившись из сил, она развернулась и с виноватой мольбой посмотрела на командофюрера, стоявшего неподалеку. Тот кивнул и тут же спустил с поводка захлебывающуюся от лая овчарку. Собака в два прыжка оказалась возле женщины.

Ревекка отвернулась.

– Уберите эту чертову симулянтку с дороги, чтоб не мешала остальным, – зло приказала Хильда женщинам, занимавшимся разгрузкой тачек.

Ревекка снова посмотрела туда. Тело старой женщины было оголено, оставшиеся лоскуты халата пропитаны кровью, лицо изуродовано до неузнаваемости. Она по-прежнему не подавала признаков жизни.

– Я ее знаю, она из нашей штубы. Странно, что сразу в газ не отправили: ей шестой десяток, – прохрипела женщина, толкавшая тачку рядом с Ревеккой.

– Важная птица? Политическая?

– Семейная, – усмехнулась женщина, – вроде сын – коммунист. Его не смогли сцапать, стариков забрали.

– Работать, ленивые суки! Кто разрешал болтать?!

К пяти часам, когда раздался приказ сложить инструмент и построиться для возвращения в лагерь, в команде было уже два трупа. Тачку для них взять не разрешили.

– Дохлых свиней закинуть на плечи и – левой! Левой! Левой!

Четырем измученным женщинам пришлось взять заботу о телах на себя в прямом смысле: встав по двое, они закинули руки и ноги мертвых узниц себе на плечи и, согнувшись под их тяжестью, побрели обратно в лагерь.

– Что ж, лучше уж на кирпиче, нежели на рытье канав, – проговорила плетущаяся рядом Кася, глядя себе под ноги, – весь день по пояс в холодной воде в такую погоду – считай, нет у тебя больше почек и не женщина ты после этого.

Ревекка пожала плечами:

– Во мне и так ничего женского уже нет. Особые дни и те не приходят.

– Тело знает, что не рожать теперь главная задача, а выжить, – проворчала Кася.

Впереди медленно осела на землю женщина, которая больше не смогла идти дальше. Следовавшие за ней ловко перескочили, Кася и Ревекка собирались сделать то же самое, но не успели: Хильда заметила упавшую.

– Эй вы! Поднять и тащить эту шваль в лагерь.

Ревекка молча нагнулась, чтобы закинуть руки девушки себе на плечи, и взгляд ее упал на живот несчастной. Показалось? Она осторожно провела рукой. Нет. Женщина была где-то на шестом месяце. Очевидно, ей удавалось это скрывать благодаря огромной, не по размеру, робе. Ревекка испуганно оглянулась: заметил ли еще кто-нибудь, но все безучастно обходили их, не обращая внимания. Со всей осторожностью, на которую еще была способна, Ревекка взяла узницу за руки, приподняла и уложила себе на плечи, Кася закинула себе ее ноги.

– Осторожней с ней, Касенька, – шепнула Ревекка и совсем тихо добавила: – Ошиблось тут тело, она беременная.

Кася ничего не ответила. Они продолжили обратный путь. Ревекка знала: даже если несчастная, которую они тащили, придет в себя и вернется к работе, вряд ли она сохранит ребенка, а то и самую жизнь. Если охранников-мужчин еще можно было обманывать почти до самого крайнего срока – главное, выменять себе халат на несколько размеров побольше и не подвязывать его, а потом, забившись на самые дальние и темные нары, родить, главное, без крика, – то обмануть эсэсовок было сложно. Зная подобные ухищрения, ибо сами были женщинами и не без греха, они в колоннах зорко выглядывали узниц с округлившимися животами, и если беременная была еврейкой, то почти всегда ее загоняли в ближайшую партию в газ. Ревекка скосила взгляд на винкель узницы, которую они несли, – еврейка. «Ибо сами были женщинами…» – еще раз подумала она.

– Весь мир молчит, пока мы тут подыхаем, – прошептала Ревекка.

– А может, потому и молчат, что никого уже не осталось, – сказала Кася. – Иногда думаю, что нет уже жизни за проволокой. Никого нет. Ни единой души. Мы одни здесь еще дышим.

– Только и дышим, а человека в нас уже не осталось. Пустая оболочка, мятая, изорванная… Подует ветер – и опадет тряпкой, уйдет в землю… Размоется бесследно дождем… Навсегда останемся хефтлингами[70], даже если случится выбраться, все равно будем полумертвыми номерами… Счастье – это прошел день, и ладно…

Лагерь был уже близко – хоть Ревекка и не поднимала головы от земли, но по запаху чувствовала. Странное дело, когда по утрам они выходили из лагеря, то их носы не чуяли перемен, но стоило заключенным переступить ворота в обратном направлении, как тошнотворная вонь буквально сбивала с ног. От плохого к хорошему было не так тяжело, другое дело – наоборот.

Первые ряды узниц уже начали выстраиваться на аппеле для вечерней поверки, последние только входили в ворота, волоча на себе трупы. Сгрузив неподалеку мертвых и тех, кто находился без сознания, женщины встали в свои колонны. Измученные исхудавшие лица, как и утром, устремились в небо, ожидая, пока их пересчитают. Безразличным взглядом они провожали тяжелые серые облака, медленно уплывавшие за дальние вершины Бескидских гор. Некоторые прикрыли усталые глаза. В этот раз проклятая поверка тянулась долго. Счет не сходился. Бесновались капо, кричали блоковые, надзирательницы Дрексель и Хассе куда-то уехали на велосипедах, потом снова вернулись вместе с оберкой Мандель. Разъяренный Таубе кричал на какую-то бледную анвайзерку. Разворошили кучу трупов и снова пересчитали – не сходилось. Усталые и голодные женщины терпеливо ждали, мечтая о теплом бараке и миске прокисшей брюквы. У иных, кому не хватило силы воли сохранить с прошлого дня хотя бы крохотный кусочек хлеба на утро, кишки уже завернулись в тугие узлы и издавали немыслимые звуки. Когда Ревекка готова была уже рухнуть на землю от голода и усталости, в сумерках пронесся вздох облегчения, сорвавшийся сразу с сотен обескровленных губ: пропажу нашли. Одна из узниц потеряла сознание уже на территории лагеря и лежала под стеной барака, слившись с грязью. На женщину вылили ведро воды, наградили несколькими ударами палки и потащили в сторону барака штрафников. Все понимали, что больше не увидят ту несчастную, – на штрафных работах и здоровые-то не способны были протянуть долго, а тут откровенная доходяга…

– Хоть кто-то умылся дочиста, – с ненавистью прошептала Кася.

Вскоре раздался долгожданный приказ разойтись и женщины кинулись к своим баракам. Внутри уже стояли остывшие котлы с жидким варевом из брюквы. Несмотря на сильный голод, никто не торопился занимать очередь впереди. Все знали: сверху одна вода, чем ниже погрузится черпак, тем больше шансов получить в миску хоть несколько слизистых волокон переваренного овоща или обрезок какой-нибудь жилы или хряща, которые здесь именовали мясом, а некоторым особо удачливым мог достаться и целый кусок картофеля. Но штубовым было плевать на чаяния голодных.

– Выстроились в очередь, суки, иначе ни одна жрать не получит!

С проклятиями и руганью началась раздача пайка. Помимо черпака супа полагалась порция отсыревшего черного хлеба и крохотного кусочка маргарина. Не в силах справиться с сосущим голодом, Ревекка тут же проглотила весь суп и пальцем обтерла миску до блеска, затем облизала и его. Все делали то же самое, не обращая внимания на ругань штубовой.

– Грязные шалавы, и откуда только повылезали? Жопу еще вылижи! – крикнула она девушке, стоявшей ближе всего к ней.

Ревекка положила кусочек маргарина на язык и с наслаждением смаковала ощущение тающего жира во рту. Она не глотала, тянула до последнего, упиваясь солоноватым вкусом маргарина. В этот момент нужно было прятать хлеб в карман – пока во рту еще что-то было. Как только маргарин будет проглочен, силы воли уже не хватит. Трясущейся рукой Ревекка положила кусок в карман халата и прижала.

Постепенно барак заполонило мерное жужжание. Женщины обсуждали события прошедшего дня: в какой команде было больше трупов, кого наказали, кого отправили в штрафную, кому удалось получить новости из мужского. Те, у кого еще оставались силы, отправились в сортир в надежде выменять что-нибудь существенное на свой кружок колбасы, сохраненный с воскресенья, или на маргарин. Ревекка знала, что ни одна из них не вернется с тем, что нужно. В связи с приближением зимы на черном рынке пытались достать носки, рукавицы и шарфы, о свитерах мечтали только самые зажиточные и ушлые – те, у кого были хорошие связи на кухне, в картофельной или хлебной команде. Но даже им не удавалось раздобыть теплый дефицит, что уж говорить об обладателях жалкого кусочка маргарина или засохшей грязной колбасы с опилками. Но измученные голодные женщины все равно регулярно ходили попытать счастье. Надеялись без раздумий. Здесь теряли дар мысли, погрузившись в состояние тупой тревоги. Так день за днем продолжалось превращение в скотину. В полосатую тупую скотину, которая была в силах думать лишь о еде, тепле и ненависти. Потом только о еде и тепле. На ненависть нужны были силы и эмоции. А их стоило поберечь, чтобы добывать еду и тепло.

А выменять хотя бы одну рукавицу, хоть одну – ведь приближались морозы и таскать голыми руками замерзшие за ночь стройматериалы скоро станет совсем невозможным, – было бы весьма кстати. Ревекка хорошо помнила, как прошлой зимой ладони околевали за считаные минуты, а потом просто становились бесчувственными и роняли все на свете. И только благодаря тому, что это происходило у всей рабочей команды без исключения, ее спина познала тогда не так много палок капо, как могла бы. Уставившись в одну точку, Ревекка продолжала размышлять о рукавице, пока не прозвучал сигнал к отбою. Едва ее голова коснулась нар, как мысли о недосягаемой рукавице рассеялись и она тут же провалилась в черноту пустого мертвого сна, перестав, наконец, ощущать гудящие измученные ноги и трясущиеся руки, которые, впрочем, за короткие часы сонного метания не успеют отойти от дня предыдущего. И тем не менее нужно было попытаться скопить силы на день грядущий.

* * *

Ревекка с трудом разлепила воспаленные, закисшие за ночь глаза. Ей показалось, что даже несколько ресниц оторвались и повисли на засохшем ночном гное. Одной рукой она начала тереть чешущиеся глаза, другой – шарить там, где еще секунду назад лежала ее голова. Хлеба не было! Сон как рукой сняло, Ревекка волчицей рванулась обратно, прижала лицо к самому тюфяку: ни крошки. Внутри все оборвалось: половины пайки как не бывало. В тупом бессилии Ревекка продолжала шарить ладонью по тюфяку, понимая, что это бесполезно. Кто-то ночью украл ее хлеб.

– Чего возишься? – спросила Кася, спрыгивая в проход.

– Ничего, – прошептала Ревекка.

Злоба на саму себя обуяла ее. Опростоволосилась как цуганг[71], который первый день в лагере. Даже не второй – на второй день каждый сюда попавший уже четко понимает, что хлеб нужно беречь пуще всего. Теперь ей нечем подкрепиться перед рабочим днем, а значит, работа совсем тяжело пойдет, а значит, не миновать ей плетки капо или эсэсовской овчарки, а значит, день сегодняшний может быть последним. И все из-за того, что она, дура такая, выпустила во сне кусок хлеба. Проклятое место, где разжатые во сне пальцы могут означать верную гибель. «А может, повезет, – продолжала размышлять Ревекка, пробираясь к выходу, – может, сегодня не на щебень и не на кирпич, может, в поля отправят…» И тогда она сумеет продержаться. Ревекка тут же одернула себя. Опять она совершала ошибку – начинала надеяться. Когда же это чувство окончательно иссякнет в ней и перестанет травить изнутри?! Две ошибки меньше чем за сутки – великая роскошь в концлагере, так долго не протянешь.

Ревекка вышла на улицу, вдохнула полной грудью стылую ночь и тут же сплюнула ее себе же под ноги.

На ее счастье, их команду действительно отправили в поля, и Ревекке даже удалось урвать лопату, а не кирку, а потому вечером она вернулась в лагерь на своих ногах. Во время раздачи пайка им с Касей удалось встать так, что именно на их котелки пришлась скудная жижа, осевшая на дно, а Ревекке даже удалось пожевать волокнистые остатки овощей и пару кусочков вареного картофеля. День, начавшийся ужасно, заканчивался удачно. Ревекка привязала свой котелок к халату и вышла на улицу – вдохнуть на десерт пару глотков прохладного воздуха. На земле то тут, то там сидели полутрупы с темными застывшими лицами. Несмотря на то что закатное солнце уже давно не грело, они все равно подставляли ему свои костлявые тела в надежде подпитаться хоть какой-то энергией. Те, у кого были силы после рабочего дня, ковырялись в помойке, пока охрана не обращала на них внимания. Блоковые тащили обратно пустые бочки из-под супа. Когда одна прошла мимо, Ревекка жадно потянула носом, наслаждаясь запахом прокисшей брюквы. Еще бы хоть глоточек…

Где-то вдалеке послышался гудок.

– Транспорт пришел, – проговорила Ревекка Касе, молча застывшей рядом.

Кася на это ничего не ответила, она рассматривала свой котелок.

– Больше двух недель уже не ополаскивала, хоть песком пройтись бы. Не жирный, знамо дело, но все же.

– Где ж ты песок достанешь? – с сомнением проговорила Ревекка.

– Возле сортира целую кучу высыпали, видимо, завтра какую-то команду отправят на починку.

– А ну как капо увидит или блоковая?

– Я быстро.

И Кася исчезла.

Ревекка вернулась в штубу, там в разгаре была перепалка. Визгливо кричала какая-то заключенная, на тех же тонах ей отвечала другая. Очень быстро словесная свара переросла в драку. Ревекка безучастно наблюдала за этим, потом развернулась и вышла. Вернулась Кася.

– Не ходи туда, Касенька, там драка. У Зоси попытались украсть кусок сала. И откуда она только достает эти харчи… Не вышла ведь ни кожей, ни рожей даже на кубик маргарина.

Кася тут же усмехнулась:

– Знамо откуда: у нее брат в зондеркоманде – платежеспособные черти. У них и лекарства, и валюта имеются. Говорят, даже зубным золотом промышляют, подкупают охранников и передают нужным людям еду.

– А еда у них там откуда?

– А ты догадайся! Только представь, сколько с собой у тех, кого сразу отправляют в газ. Они же только с воли. Небось и колбаска бывает, и мясо вяленое, и хлеб, и печенье, и шоколад разносортный, и яички отварные. О боже, полжизни за отварное яичко! А если уж такую жалкую жизнь менять, так и всей бы не пожалела, главное, перед смертью посмаковать. Ох, вареный желточек на языке… как он густо насыщает слюнку… Я была бы самым счастливым человеком на земле, дай мне сейчас кто-то вареное яичко.

– Да уймитесь вы! Совсем одурели?! – Ревекка и Кася обернулись, сзади стояла Люба. – Голодному воображению только дай волю! Есть захотелось, аж печенку скрутило.

– А еще чего хочешь? – сплюнула Кася в сторону.

– Чтоб война закончилась. Ох, голод поганый, что ж ты делаешь с человеком? Войну ставлю после куска хлеба.

Тут уже все знали, что голод давался тяжелее, чем рвущиеся бомбы над головой. Он совсем рушил разум, на все готовы были ради еды… на все.

– Псы поганые, – следом за ней вышла Зофка, – говорят, даже спят на постельном белье. А харчуются – дай бог каждому. Чтоб они сдохли! – прошипела она.

– Мало тут у нас дохнет, – проворчала Кася и покачала головой, – нашла чего желать.

– И буду желать! Убивают своих же ради куска сыра и колбасы.

– Думаешь, другие лучше? Половина наших сортирует вещички убитых и в милый фатерланд[72] отправляет. Все под дулом, все жить хотят!

– По мне, так лучше в газ, чем своих убивать, – категорично заявила Зофка.

– Ну-ну, – протянула Кася, – радуйся, что не предлагали. Уверена, жрала бы сейчас колбаски, сыром заедая.

– Еще чего!

– Ничего, катись отсюда! – рявкнула Кася и снова со злостью сплюнула себе под ногу и растерла.

Зофка не ушла, но больше не спорила. Стояла молча.

Из барака продолжали доноситься крики и ругань. Ревекка посмотрела туда с грустным отвращением:

– Ненавижу этот грязный вонючий барак.

Люба покачала головой:

– Погонят в газ – будешь рыдать, чтобы позволили остаться в «грязном вонючем бараке». Не гневи Бога.

Ревекка пораженно воскликнула:

– Бога?! Какого Бога? Разве он не умер в день открытия этого лагеря? А если до сих пор существует, то я ненавижу его всей душой. Ты, Люба, веришь, что все происходит по воле Божьей. Но как соотнести все это с твоей верой? Выходит, весь этот ужас – по воле его? Тут, Люба, самые религиозные усомнились, что уж обо мне говорить, – с горечью усмехнулась Ревекка. – Думаешь, чтение молитв даст мне силы прожить еще один день? Не молитвами тут… Украду у другой рубашку – и, может быть, переживу зиму, украду ботинки – и, может, выдержу еще месяц труда, украду у кого-нибудь кусок хлеба – и, может быть, перенесу болезнь. Так зачем Богу такая молитва? Останемся каждый при своем: он попускает, я молча страдаю.

Люба тихо, но с непоколебимым упорством произнесла:

– Вера несет надежду. А в надежде и сила нам.

Ревекка снова отвернулась и уставилась вдаль.

– Что ж такое! Разве лагерь еще не доказал тебе, что тут с надеждой нельзя? Самое вредное – надежда. Тут каждая перемена только к худшему. Если уж молиться, помолись, сделай одолжение, чтобы как раз ничего не менялось. Чтоб в барак, а не в газ.

Люба едва заметно качнула головой.

Солнце окончательно село. Длинные тонкие истуканы, обтянутые полосатыми халатами, зашевелились и начали расползаться по баракам. Одно из таких бесплотных существ с тихим шелестом проползло мимо них и скрылось в зловонной темноте штубы. Ревекка проводила взглядом это создание, бывшее когда-то женщиной. Люба взяла ее за руку. Ревекка снова посмотрела на нее.

– Не говори так, Бекки. Придет время, и пожирающие нас сами будут пожраны. Каждый свое получит. И я в это верю, иначе давно бы уже на проволоку сама пошла.

– И откуда ты такая взялась? – усмехнулась Ревекка. – Ваши все верят в красную звезду и в усатого товарища, а ты, смешная такая, про Бога нам рассказываешь.

– Я и в звезду, и в товарища, и в то, чему мамуся тихонько учила, – и Люба виновато улыбнулась.

Ревекка отняла свою руку у Любы и прижала к груди.

Слушая их, Зофка покачивала головой, но смотрела в другую сторону, и потому не ясно было, мыслям ли своим она качала в такт головой или тому, что слышала.

– Да разве ж новое что? – обернулась все-таки она. – Испокон веков евреев гонят. Самое древнее злодеяние, какое только знаю. Что же нового?..

– Разве ж можно равнять, Зофка? – заговорила Кася. – Нас теперь не гонят прочь с земель, а гонят прочь из жизни. Нам говорили раньше: «Вы не можете жить среди нас». А теперь нам говорят: «Вы не можете жить вовсе».

Люба, Ревекка и Зофка с грустью посмотрели на нее. Ревекка обхватила себя и опустила голову на грудь.

– Одно ожидание, – проворчала Зофка, – вот она, наша жизнь.

– Да хотя бы и так, Зофа. Пусть и скорбное ожидание. Главное, живы еще, не померли, – мягко проговорила Люба.

– Сколько тебе лет, Люба? – неожиданно спросила Ревекка.

– Двадцать.

– Вот как. По нам ведь возраст теперь не определишь. Может, двадцать, а может, уже за сорок. Говорят, глаза всегда выдадут истинный возраст. Но у нас у всех взгляд как у стариков. А тебе сколько сейчас, Касенька? Ты же маленькая, худенькая, одни косточки торчат, совсем еще девочка. А лицо в морщинах, и на голове ежик, смотри, весь седой. А мне сколько? Восемнадцать? Тридцать? Пятьдесят? Я старуха или еще девочка?

– Тебе двадцать семь, Бекки.

– Мне двадцать семь, Кася, а я ощущаю себя на семьдесят.

– Тут все без возраста, – сказала Кася.

– Тут все безо всего: без возраста, без имени, без свободы, без мыслей, без еды, без будущего…

– Помолодеешь еще. Закончится все, и обратно помолодеешь, Бекки, – проговорила Кася. – У всего есть два свойства: появляться и исчезать. День приходит и уходит, страх приходит и уходит, сон… оберка приходит и уходит… пайка приходит в твои руки и уходит. Даже самая сильная боль, появившись, когда-нибудь исчезает. Не будет она бесконечной, – голос Каси был ровным и совершенно спокойным, как и взгляд ее.

– Но когда, Кася?

– Исчезнет. Все преходяще. Всякая напасть рано или поздно проходит, и эта пройдет.

– Мне кажется, в этом месте боль исчезнет только вместе со мной.

– Значит, исчезнет вместе с тобой. Не будет тебя – не будет и боли. Все проходит. Жди.

– Но я жить хочу…

– Живи. Как можно.

– Но как можно? Зная, что…

И Ревекка кивнула в сторону крематория, трубы которого дымили не переставая.

– Не повели тебя еще в газ, Бекки, так не думай об этом! Не плоди в голове больше страданий, чем их есть. Уйми ум, думанье свое, на другое здоровье надо употребить. Живи минуткой. Стоим возле барака, руки-ноги целы, впереди отдыха несколько часов. Этим и живи сейчас.

Ревекка тягостно посмотрела на подругу, говорившую простые, но слишком мудреные вещи, путавшие ей сознание еще больше. Затем перевела взгляд себе под ноги в отчаянном и болезненном непонимании, словно ребенок, которого взрослые не желали слышать.

Кася вздохнула:

– У нас есть только нынешняя минутка, Бекки. Именно в ней и происходит все, о чем взаправду нужно переживать. Внимание твое – единственное, что не могут тут отобрать, единственное, что твое. Так не отдавай и его по доброй воле. Направь его куда надобно, вот хоть на колодки направь, смотри, какие ладные соорудила после последней дезинфекции.

Ревекка мрачно глянула на подругу, знавшую, что колодки немилосердно натирали без тряпок. Кася кивнула, будто все поняла:

– И тряпье нашлось, чтоб ноги обернуть. Ты не боль, Бекки. Ты ее только чувствуешь. Вот и отделяй себя от того, что чувствуешь, а оно же проходит всегда: и плохое, и хорошее. У тебя болит и голодно, это в их силах. Но если хотя бы думки свои сохранишь от них, то будет шанс выжить.

– Разве кому-то удалось это?

– Вряд ли, потому и дохнем как мухи. Но знаю, что совет тебе даю дельный. А если не способна ему следовать, то примиряйся со смертью и не морочь мне голову.

И, развернувшись, Кася ушла в барак. Ревекка с беззлобной грустью смотрела ей вслед. Женщины помолчали.

– Не знаю, что хуже, – все же проговорила Зофка, – верить ли в жизнь вечную, как ты говоришь, Люба, или думать, что живем один раз на этой земле, а дальше тьма и нет ничего больше.

– Отчего же божественное может быть хуже? – удивилась Люба. – Ведь если верить, то хоть какой-то страх будет у человека перед судом божественным. Может, и зла меньше творить будет.

– Уж конечно, меньше… Куда там… Оно, Люба, непонятно, как лучше. Когда веришь в жизнь вечную на облачках-то, то тогда нашу земную возню мигом страданий считаешь. Перетерпеть это все – и туда, в рай! А когда не веришь, то спокойно зло творишь. А чего бояться-то, когда ничего тебе не будет после смерти? Поэтому и выходит, что всякое говно на земле творится без передыха: одни от неверия воротят – нет для них суда божия, а другие из-за веры соглашаются терпеть. Знать бы, в чем правда.

– Правда… – усмехнулась Ревекка.

– Была, говорят, правда. Один из Галилеи ее дал, да извратили ее так, что и сам автор не признал бы своих слов.

Они разом посмотрели вниз, туда, откуда раздался голос. На земле возле их ног лежало существо, не доползшее до барака и остановившееся на передышку. Ревекка поразилась густоте ресниц, сохранившихся на безобразном, чуть вытянутом лысом черепе. Собравшись с силами, узница снова поползла в барак. Ревекка не отводила от нее взгляда.

– Уткнулись в угол, в который нас загнали, и боимся расправы. А она и так ни на минуту не прерывается. – Ревекка с горечью скривила губы. – О жизни, достойной человека, никто уже не думает.

Люба и Зофка хмуро переглянулись.

– Разве можно тут думать о достойной жизни, когда здесь просто думать опасно? О достоинстве человека, о судьбе еврейского народа, о несправедливости, о смысле бытия – не хочу я об этом думать. Об этом я подумаю позже. Возможно, никогда. А сейчас у меня мысли поважнее. Как котелок сохранить, где ложку организовать, как бы дополнительную пайку урвать или чуть мыльной стружки.

– Вот-вот, пайка, стружка и котелок, а Альму прикончили во время прошлой селекции, а до этого Лилли и Фелице, а до них…

– Трепать языком горазда! – со злостью выкрикнула Зофка. – А сама хоть раз вцепилась в горло эсэсу, а? Дала ему по роже? То-то! Непокорность свою что ж не показала? Потому что жить хочется! И всем хочется.

– Лучше уж так… да… – тихо добавила Люба и уткнулась взглядом себе под ноги.

Женщины еще постояли несколько минут на улице и пошли в барак. Вскоре прозвучал сигнал к отбою. Ревекка осторожно легла рядом с Касей. Не говоря ни слова, та накинула на нее кусок грязного одеяла. Ревекка закрыла глаза и начала проваливаться в сон.

– Шепнули, что завтра санобработка. Новость из мужского, – тихо проговорила Кася.

Ревекка тут же вскинула голову:

– Чего же ты молчала, Кася?

– А нам-то что, – пожала плечами та, – в этот раз ни белья, ни рукавиц не организовали, чего прятать-то?

– А мамин медальон как же?

Кася медленно закрыла глаза и вздохнула, и уже виновато проговорила:

– Прости меня, совсем я одурела от усталости.

Ревекка положила руку ей на плечо и погладила. Кася еще раз тяжело вздохнула.

– Отбой, суки! – раздался громкий крик блоковой.

Свет в бараке погас.

Ревекка открыла глаза и подождала, пока они привыкнут к темноте, затем посмотрела на Касю – та крепко спала. Ревекка приподняла одеяло, спустила ноги с нар и бесшумно скользнула в проход. Колодки оставила на нарах, прикрыв их краем одеяла. Стараясь никого не потревожить, она босиком засеменила к выходу. Ступни вмиг околели, но в колодках идти было нельзя – в тишине спящего барака их стук был бы как бой набата. Добравшись до выхода, Ревекка выглянула наружу и, убедившись, что там никого не было, протиснулась на улицу. Словно маленький шустрый хорек, она проворно двигалась вдоль стены, совершенно слившись с ней. Главное было – не ступать в свет прожекторов. Кое-где приходилось совсем припадать к стене и скользить вдоль нее, не отрываясь. Наконец она достигла места, примеченного еще после прошлой санобработки. Присев на корточки, Ревекка принялась лихорадочно разбирать груду камней и рыть землю под ними. Вырыла ямку и вытащила из-за пазухи маленький сверток. Раскрыв его, Ревекка достала медальон на серебристой цепочке, приложила его к губам, замерла на несколько секунд, потом снова обернула тряпкой и положила в землю. Торопливо присыпав его землей, она положила сверху несколько камней и заторопилась обратно. Дойдя до входа, она уже хотела было приоткрыть дверь, но та раскрылась сама. Испуганно озираясь, из темноты барака выглянула лысая голова. Женщина вздрогнула от неожиданности, наткнувшись на Ревекку, но та ободряюще кивнула.

– Что у тебя? – тихо спросила Ревекка.

– Белье и фото жениха, а у тебя?

– Мамин медальон, – проговорила Ревекка.

– Тебе проще, – вздохнула женщина, выскользнула из барака и скрылась в темноте.

Ревекка тихо вернулась на свои нары.

– Спрятала? – не открывая глаз, спросила Кася.

– Я думала, ты спишь, – прошептала Ревекка.

– Поспишь тут, как же, – сонно проворчала Кася, – уже с десяток проснулись и потопали к своим схронам. Хоть бы одна догадалась колодки снять, одна ты, дура, ноги морозишь.

Ревекка улыбнулась и обняла Касю, аккуратно устраиваясь рядом с ней в темноте.

– Ничего, главное, укрыла мамин медальон.

Не успела Ревекка сомкнуть глаза, как прозвучал резкий сигнал, будивший узниц. И хоть официально никто не объявлял о дезинфекции, но к подъему о ней знала каждая в бараке.

– Черти поганые, опять просеять решили, мало нас подыхает, – бубнила Зофка, вбивая кулаком ложку в щель между досками. – Чтоб тебя, холера страшная! – зло сплюнула она, потирая ушибленный кулак. – Что толку? Все равно отыщут, твари.

– А я только вчера организовала средство от чесотки, целый пузырек, – с грустью протянула Люба.

– Ночью натиралась? То-то от тебя несет аптечной дрянью, – проговорила Зофка, с любопытством поглядывая на маленькую склянку в руках у Любы.

– В бараке бесполезно прятать. Блоковые все перетрясут и найдут, – заверила Кася и тоже посмотрела на пузырек в руках у подруги. – Пропадет лекарство, дай нам, что ли, натереться, – с надеждой попросила она.

Люба с тоской посмотрела на небольшую емкость из темно-коричневого стекла, вздохнула и протянула. Кася и Зофка тут же отвинтили пластмассовую крышку и щедро налили себе в ладони какую-то густую, словно сироп, жидкость.

– Много взяли – вонять будете, – глядя на них, безучастно проговорила Люба.

Но Касе и Зофке было все равно.

– Лекарства много не бывает. – Кася с наслаждением втирала «сироп» в расчесанные до кровавых ран ноги и руки.

Ревекка вылила в ладонь оставшиеся капли и начала натирать грудь и руки, особенно страдавшие от нестерпимого зуда. В нос тут же ударила помесь спирта, мяты и еще чего-то приторного. Ревекка жадно вдохнула, наслаждаясь осознанием того, что ее тела касается что-то лечебное.

– Говорят, недолго осталось, – с третьего этажа свесилась щербатая лысая голова.

– Уймись! – тут же рявкнула Кася, даже не поднимая лица. – Самые бесполезные разговоры.

– Правду говорю, из мужского передали, верняк: большой партизанский отряд уже рядом с лагерем. Говорят, не сегодня завтра нас будут отбивать…

– Будут отбивать, – скривившись, передразнила Кася, продолжая растирать маслянистое лекарство по икрам, – очередная параша! А ты уши развесила и веришь всякой ерунде. На прошлой неделе из мужского тоже верняк был про международную конвенцию, на которой потребовали закрыть лагеря прямо на будущий день. До сих пор закрывают, как я погляжу.

– За что купила, за то продала, – обиженно проворчала соседка сверху, не отрывая взгляда от склянки в руках у Ревекки.

– Конвенции, как же, – со смешком проговорила Люба. – Вчера Лора-парижанка из семнадцатого рассказала, что теперь все евреи, которых гонят в лагеря, считаются лицами без гражданства. Неважно, какие бумажки у них имеются: хоть паспорт Франции, хоть Бельгии, хоть Голландии – нет гражданства, и все тут. А значит, эсэсы могут забирать все их имущество себе!

– А будто до этого они церемонились с имуществом, – процедила Кася.

– Хоть какой-то порядок был, – пожала плечами Люба, – бумаги составляли, опись какая-никакая.

– Подтереться можешь теми бумагами, – сказала Кася.

Люба нахмурилась. Голова сверху снова вмешалась:

– Верно, полное беззаконие, нет гражданства – хватай и кидай в лагерь, и никто не заступится, что французского гражданина увозят. Дай, что ль, намазаться, все равно отберут…

– Да вы совсем сдурели или как? – не выдержала Кася. – Кто заступится за них?! А до этого сильно заступались? Прям верещали во всю глотку, когда их разнесчастных граждан еще с паспортами вели к эшелону. Весь мир молчит – ему плевать, за кого молчать. А вы развели тут глупую болтовню, лишь бы воздух сотрясать.

– Ты давай залазь сюда, я тебе и воздух сотрясу, и башку заодно, – вскипела голова сверху.

Ревекка тут же положила руку на плечо Касе.

– Тише ты, еще не хватало между собой ругаться.

– А чего она ерунду несет! – Кася кивнула наверх.

– Скрой свое шоссе для вшей, – шикнула Ревекка на соседку сверху.

Щербатая голова качнулась, закатила глаза и вновь исчезла в темноте.

Ревекка повернулась к Любе:

– Это правда. Как будто кто-то пытался нам помочь, когда у нас паспорта были. Нет, Люба, никому мы не нужны. Ты не злись, а прими: тут мы сами за себя, нечего рассчитывать на запроволочный мир.

Люба едва слышно что-то процедила сквозь зубы и отвернулась.

Раздался резкий крик блоковой:

– На улицу! В пятерки! С пустыми руками! Всё оставить в бараке!

«На улицу» было произнесено с особой упоенностью, протяжное «у» наполнилось совершенно непередаваемой эмоциональной сочностью, сразу ощущалось – не рядовой окрик, особенный день. Все тут же кинулись прочь из барака. Первые колонны уже двигались в душевую. Их барак был следующим на очереди.

– Это еще что, гадина?! – Блоковая подскочила к одной из женщин в их колонне и ударила палкой по рукам.

Длинные худые пальцы разжались, и на землю полетела ложка-нож. Опустив голову, заключенная молчала, с непередаваемой тоской глядя на потерянный предмет, который в лагере был на вес золота. Их подпольно делали в мужском из кусков труб и контрабандой переправляли в другие сектора по цене целой хлебной пайки за штуку. Ревекка понимала, как обидно было потерять такую ценность.

– Взять!

Надзирательница появилась неожиданно. Никто и не заметил, как она подошла. Это была Алиса – настоящая красавица с белокурыми волосами, модно уложенными прилизанными колечками. Несмотря на всю свою ненависть, Ревекка не могла побороть невольного восхищения внешним видом Алисы: молочные щечки в румянах, аккуратные алые губы, ухоженные руки, чистая одежда, скроенная по ладной округлой фигуре. На вид Алисе было лет двадцать с небольшим.

Ласково улыбаясь, она спустила с поводка овчарку. Собака кинулась на несчастную, пытавшуюся утаить ложку-нож, повалила ее на землю и начала рвать на ней одежду. Мощные челюсти хватали тонкую застиранную ткань и с треском разрывали ее. Сгустки собачьей слюны вместе с клочьями полосатой ткани летели во все стороны, но, к удивлению заключенных, зубы овчарки не впивались в кожу узницы, хватала она только халат. Ополоумевшая от ужаса девушка была уже практически голая. Свернувшись калачиком и обхватив голову руками, она пыталась спрятать лицо. Тело ее покрылось ссадинами, но не от зубов пса, а от твердой земли, по которой тот возил ее.

– Взять! Кусать! – крикливо приказывала собаке Алиса.

Наконец, не выдержав, она стегнула ее поводком. Собака залаяла и продолжила трепать остатки ткани на поясе заключенной. Лицо надзирательницы налилось кровью, став цвета ее румян. Она выхватила из-за пояса хлыст и принялась избивать им пса. Тот присел на передние лапы, прижал уши и визгливо заскулил. Во время ударов он лишь закрывал глаза да сильнее прижимал уши. Затем начал отползать, но надзирательница шла за ним, продолжая хлестать.

– Не все животные – животные, – пробормотала Кася.

Ревекка молча кивнула, продолжая с ненавистью смотреть вслед Алисе. Все знали, что она специально морила голодом свою овчарку, чтобы та была еще злее, а потому поведение собаки было совершенно необъяснимо.

Блоковая молча подошла к лежавшей узнице, все еще боявшейся поднять голову, и пнула ее в оголенный зад:

– В строй, сука, сегодня повезло.

Колонна двинулась дальше.

Войдя в баню и не дожидаясь приказа, женщины скинули халаты, платья, белье и колодки. Окна, как водится, уже были раскрыты охранниками нараспашку, и внутри стоял неимоверный холод. Женщины торопливо прошли босиком по ледяному цементному полу в душевые. Как всегда, никто не получил ни единой стружки мыла, а потому под едва теплой водой можно было лишь попытаться размочить грязь, которая давно и прочно пропитала все их естество. Ревекка сгорбилась и опустила голову, пытаясь устроиться так, чтобы вода текла на спину, не попадая на грудь, – хотелось, чтобы лекарство, неведомо каким чудом оказавшееся на ней, осталось как можно дольше. Кто-то толкнул ее в спину, но она не обращала внимания. Терпеливо ждала самого страшного. Сейчас закончатся две минуты, отведенные на душ…

– На поверку! – раздался властный голос.

Сбившись в кучу, женщины перебежали в следующее помещение. Там уже ждали эсэсы, которые пришли поглумиться над голыми узницами.

Может, и оставались еще в лагере красивые здоровые женские тела, прибывшие совсем недавно и не успевшие обезобразиться голодом и тяжелыми работами, но в общей бесформенной массе больных и истощенных, покрытых чирьями и струпьями, они терялись. Те, которые до лагеря были полными, обвисли рыхлыми кожаными складками, худые превратились в скелеты, обтянутые серым потрескавшимся пергаментом. Вся эта масса изможденного и безобразного волновалась и непрестанно шевелилась: каждая старалась затеряться в толпе, прикрыться чужим телом, не потому что смущалась – сил на стыд уже не оставалось, – но чтобы не привлечь к себе внимания и не стать персонально объектом измывательств и осмеяния.

В центре комнаты стояли несколько табуреток, возле которых ожидали «парикмахеры», как их называли в лагере. Женщины по одной подбегали к ним, те кидали беглый взгляд на бритые головы и, если не было вшей, коротко приказывали:

– Наверх.

Ревекка быстро забралась на табуретку и подняла руки. Уставившись прямо перед собой невидящим взглядом, она чувствовала, как холодная бритва скребла по ее лобку. Никакого крема или мыла, конечно же, не использовали. Тупое железо грубо терзало кожу на сухую. Стиснув зубы, Ревекка терпела.

– Пошла.

Она проворно спрыгнула и отошла к группе уже побритых женщин. Среди них была Кася.

– Порезала, сука, – со злостью прошептала та, прижав палец к кровоточащей полосе на лобке.

Охранники подталкивали друг друга, весело кивая на сбившихся в кучу голых женщин.

– Гладкие, прям блестят!

– Как зеркало!

– А ты глянь в зеркальце!

И они расхохотались. Женщины опустили пылающие ненавистью глаза к земле.

– Эй ты, а ну подойди! – раздался заинтересованный голос одного из эсэсов.

Женщины испуганно переглянулись, каждая надеялась, что слова были обращены не к ней.

– Ты, ты! – прокричал эсэс, пальцем указывая на Любу.

Та втянула голову в плечи и начала отчаянно озираться вокруг в поисках поддержки, но женщины испуганно отводили взгляды, лишь Кася и Ревекка смотрели на нее с тревогой, но и у них не было смелости что-то сказать. На негнущихся ногах Люба подошла к подозвавшему ее эсэсу. Опустив бледное лицо и прикрывшись руками, она стояла перед ним, трясясь уже не от холода, а от ужаса. Тот переглянулся с приятелем, внимательными взглядами они ощупывали Любу, задерживаясь на груди.

– Вроде ничего.

– Не совсем тощая, – согласился другой. – Эй, лицо покажи!

Люба подняла голову и посмотрела на них взглядом загнанной мыши. Глаза ее с испугом перебежали с одного на другого.

– Зубы, – приказал эсэс.

Люба растянула губы, обнажив ровные зубы.

– Хорошие, – с удовлетворением кивнул эсэс. – Какой номер?

Люба чуть ли не шепотом назвала свой номер и вернулась обратно. Женщины молча расступились, позволяя ей забиться вглубь тел, чтобы больше не попадаться на глаза эсэсам. Каждая понимала, что сейчас пережила Люба.

– Повезло тебе, детка, – прошептала какая-то полька.

– Это почему же? – настороженно спросила Кася вместо Любы, так как та совсем потеряла разум от страха и была не способна пошевелить языком.

Женщина наклонилась еще ниже и доверительным голосом сообщила:

– Они тут часто себе прислугу присматривают. Где ж еще, как не здесь? Товар, как говорится, лицом, – с горькой усмешкой проговорила женщина. – Если не забудут твой номер, то будешь теперь им воротнички гладить да сапоги чистить. Под крышей. Глядишь, и кусок с их стола перепадет. В нашей штубе была одна такая… – закончить она не успела.

– Во двор! Дезинфекция! – прокричала работница бани с зеленым винкелем.

Они гуськом засеменили во двор, освобождая место для следующей партии. Иногда, бывало, им выделяли одну тряпку или простыню на всех, чтобы узницы могли вытереться после душа, но сегодня и этого не было. Все еще мокрые, женщины сгорбились и тряслись от холода на промозглом ноябрьском ветру, так же сбившись в кучу. Наконец, во двор вышла полька с красным винкелем, работавшая в душевой. Она неторопливо поставила ведро перед собой, достала из него тряпку, отжала ее и проговорила:

– По одной.

И без ее подсказок женщины знали, что им надлежит делать. Выстроившись в длинную очередь, съежившись от предстоящей мерзости, они по одной подходили к польке и, расставив ноги по ширине плеч, подвергались унизительной процедуре дезинфекции: тряпка смачивалась в едком, отвратительно пахнущем чистящем средстве и пару раз проходилась по их промежности. Кому-то везло, и тряпка лишь задевала их, кто-то на свою беду подходил ближе или просто не приглянулся польке, и тогда уж она от души смачивала и со всей силы прижимала тряпку женщине между ног, у которой и так саднило там после процедуры бритья, а после этого вовсе полыхал пожар. Тряпка не менялась в течение дня – уголовницы и проститутки щедро делились своими венерическими болезнями с остальными обитательницами лагеря.

Несколько охранников задержались, чтобы посмотреть и на это представление.

– Шире раздвигай – чище будет!

– В бездонных колодцах этих шлюх чисто уже никогда не будет! – раздался хриплый голос, грубый даже для мужчины, но принадлежавший женщине, которая тут же захохотала над собственным замечанием.

Ревекка даже не стала оборачиваться. Она знала, кто это. Капо бани, проклятая Мусскеллерша, вседозволенность которой была сродни вседозволенности любого эсэса в лагере. За глаза ее называли пуффмутти[73] – бордельная мамка. Все знали, что именно этим она и занималась на воле, впрочем, и сама Мусскеллерша не скрывала этого. Здесь она творила что хотела, считая баню личной вотчиной и проворачивая через нее свои делишки. Никто не мог попасть в баню, чтобы смыть кровь после наказаний или хотя бы нормально умыться после затяжной болезни. Лишь в дни официальных дезинфекций она нехотя раскрывала двери своих владений, но мстила узницам за то, что вторглись на ее территорию. Жирная, с вульгарным макияжем, высоким ярко-рыжим начесом, она расхаживала между сгорбившимися промерзшими женщинами и раздавала пощечины направо и налево. Распаляясь, она опускала руку все ниже, пока наконец не начинала откровенно хлестать женщин по впалым ягодицам. Замечая, что наблюдавшим эсэсам это нравится, она входила в раж и била еще усерднее, пока окончательно не впадала в свой извращенный экстаз, тогда удары превращались в щипки, она сжимала, мяла и царапала остатки женских выпуклостей, все больше возбуждая охрану. Эсэсы кричали и подбадривали Мусскеллершу, лицо ее наливалось кровью, а мутные глаза закатывались. Она утирала в уголках губ избыток слюны, размазывая алую помаду по расплывшемуся брылястому лицу, и продолжала бить до собственного изнеможения. А потом под одобрительные возгласы эсэсов уходила прочь. Среди узниц ходили слухи, что оберка Мандель неспроста вознесла Мусскеллершу так высоко и позволила делать все, что той вздумается. Поговаривали, что они обе из одного города и до восхождения своей лагерной звезды Мандель трудилась в борделе Мусскеллерши в качестве одной из ее девочек.

Сейчас Ревекка молила небо, чтобы ей удалось добраться до ведра с тряпкой до того, как Мусскеллерша дойдет до нее. К счастью, подошла ее очередь. Она расставила ноги и зажмурилась. Промежность тут же обожгло химией, после которой нестерпимо захотелось почесаться, но Ревекка сдержалась и прошла дальше, уступив место следующей. Мусскеллерша осталась позади.

Дезинфекция завершилась, но одежду так и не принесли. Порывы ветра налетали и без жалости исхлестывали скрюченные фигуры, обтянутые посиневшей кожей. Хлестали, словно плетью, заставляя сгибаться все ниже и ниже, пока самые слабые совсем не осели на землю. Переминаясь с ноги на ногу, Ревекка продолжала бить себя по бокам, по ногам, по плоским ягодицам – знала, что главное, не замирать ни на секунду, превозмогать усталость, голод и холод и двигаться, двигаться, двигаться… Из последних сил. Но руки становились все менее чувствительными, менее послушными, поднимались с трудом, все чаще просто повисали, такие худые и слабые, что даже ветер мог их трепать. Рядом с ней с посиневшими губами стояла Кася. Просто стояла, уже даже не пытаясь шевелиться. Ревекка хотела ей что-то сказать, но Кася опередила ее:

– Несут!

Во двор вынесли халаты и платья. Женщины кинулись разбирать их. Одежда была грязной, как и прежде, но теперь к тому же мокрая и воняла газом. Несмотря на это, узницы торопливо пытались натянуть ее на себя. Не всем это удавалось, окоченевшие пальцы не гнулись. Отовсюду раздавался хриплый кашель.

– Чертов газ! Вшей не берет, а нашу сестру – пожалуйста, – тихо посетовала Зофка.

Вшей, которых должна была убить газовая обработка, было на одежде ничуть не меньше, чем утром, разве что двигались они заторможенно и их было проще ловить.

Ожидая, пока им дадут разрешение вернуться в барак, женщины этим и занимались. Еще через несколько часов раздался долгожданный приказ:

– По баракам!

Усталые, околевшие и голодные женщины понеслись в бараки. Все тут же кинулись к своим схронам, но ни одна не испытала облегчения – внутри все тайники были обнаружены помощницами блоковых и разграблены. У Ревекки не было сил пойти и проверить свой уличный схрон. Она чувствовала, что у нее поднимается жар. На этот раз проскочить не удалось.

* * *

Ревекка открыла глаза. Темно. Несмотря на то что Кася натянула на себя практически все одеяло, Ревекке не было холодно. Наоборот, тело горело. Язык лип к нёбу, она с трудом разомкнула сухие губы. Хоть бы каплю воды. Она повернулась, тяжело задышав ртом. Закрыла глаза.

– Подъем, твари! Вши проснулись, и ваш черед!

Ревекка почувствовала, как зашевелилась Кася. Кругом слышался привычный утренний шум, сопровождавший возню полтысячи человек, стиснутых в одной тесной штубе. Но Ревекка не могла присоединиться к ним: все, на что хватило сил, – это поднять отекшие воспаленные веки.

– Ты чего? – спросила Кася, видя, что Ревекка не встает.

– Ничего, сейчас, – прошелестела одними губами Ревекка.

Кася потрогала ее лоб и чертыхнулась:

– Вот тебе и блядский душ!

– Касенька, помоги мне встать, только бы поверку выстоять, а там, глядишь, расхожусь.

Но Кася помотала головой.

– Жар сильный.

– А ты все равно помоги. – Ревекка попыталась упереться локтями в тюфяк, но тут же снова упала на спину, ударившись затылком о деревянные колодки, которые сунула на ночь под голову.

От слабости темнело в глазах, лица снующих женщин поплыли, шумы пробивались до измученного разума словно запись, проигрываемая с сильным замедлением.

– Не выстоять тебе поверки, даже не дойдешь до нее. В ревир надо топать.

– Нет, Касенька, только не в ревир, оттуда одна дорога – в трубу.

– Хоть недельку отлежишься, а там штубовую подкупим, выведаем, когда селекция, и уйдешь.

– Чем подкупим-то, Касенька? Зима на носу, все на утепление ушло.

– Луковица осталась, – тихо проговорила Кася, чтобы никто не слышал.

– Держи ее, – так же тихо ответила Ревекка, – хоть какой-то витамин, тебе самой по первым заморозкам понадобится.

– Сама знаю, чего мне понадобится, – проворчала Кася. – В ревир сегодня пойдешь, иначе к вечеру на поле сдохнешь. Либо от жара ноги протянешь, либо от палки капо, работать все одно не сможешь.

И Кася исчезла. Ревекка по-прежнему не двигалась, ожидая, когда появится штубовая и с руганью стащит ее с полки, а затем ударами палки погонит на улицу. Знала, что так и будет, но сил предупредить этого не было. Слабость навалилась такая, что даже моргать было тяжело. Неожиданно она почувствовала, как кто-то пытается поднять ее и поставить на землю, но ноги не держали, и Ревекка начала оседать, слабо цепляясь за чьи-то халаты.

– Давай, ты за руки, я за ноги, – сквозь шум в ушах пробился далекий голос Каси.

– Зофка сказала, сейчас самое время в больничке отсидеться, у них селекция только недавно была, глядишь, какое-то время трогать не будут, – это был голос Любы. – Главное, чтоб не тиф.

– Не тиф у нее, жар обыкновенный.

– А, дезинфекция.

– Она, проклятая.

– Батюшки, какая горячая!

– Я тебе говорила. Да держи ты крепче!

– Глаза закатила. Всё, что ли?

– Выкатит обратно, тащи, я сказала!

Резкий порыв ветра. Холод. Громкое разноголосье. Где-то вдалеке лаяли собаки.

– Куда потащили, шалавы?! Вон в ту кучу трупов кидай!

– Живая! Блоковая дала разрешение на ревир.

– Вот шалавы…

Снова тишина. Удары по щекам.

– Бекки, надо встать, надо! Дальше нам ходу нет, до амбулаторки продержись, а там посмотрят и в больничку определят. И никаких тебе поверок, никакой работы, ты только встань.

Ревекка понимала, что Касе и Любе необходимо было уже бежать обратно: не успеют к поверке – ни одной, ни другой не миновать наказания палками, а то и сразу в штрафную команду.

– Положите на землю, я встану, – прошептала она.

Даже сквозь болезненное марево она ощущала, как Кася и Люба колеблются. Но угрожающие крики и свистки со стороны бараков заставили их решиться. Женщины аккуратно положили исхудавшее тело подруги на землю и бросились прочь с территории ревира.

«Сейчас-сейчас», – Ревекка думала, что шептала эти слова, но сил хватало лишь думать их. Сделав еще несколько глубоких вдохов, она снова попыталась подняться. С трудом ей удалось встать на колени, она подняла голову. Вереница таких же доходяг тянулась к амбулаторному блоку. Некоторые были настолько обессилены, что едва держались даже на четвереньках. Опустив головы, они следили за ногами остальных и, когда те двигались, тоже ползли вперед, собрав все силы. Ревекка решила последовать их примеру и попробовать вновь подняться уже перед самыми дверьми. Наконец дошла очередь и до нее, и, закусив бескровные губы, она все же поднялась, держась за стену. Только встав, Ревекка поняла, что ее поддерживала узница, стоявшая позади. Ревекка благодарно посмотрела. Та так же молча кивнула. На трясущихся ногах Ревекка вошла, скинула халат и колодки и, оставив все на полу, присоединилась к уже ожидавшей группе больных женщин. Появилась санитарка в грязном белом халате, натянутом на такой же грязный полосатый халат. Окинув их быстрым безразличным взглядом, она утомленно проговорила:

– У кого жар, за мной. Остальным ждать здесь. – Она пригрозила пальцем: – И без симуляций! Кто соврет – в двадцать пятый отправится. Температуру у всех измерят.

Несколько женщин, вздохнув, остались на месте. Остальные засеменили в следующее помещение, светлое, но такое же холодное.

– Ждать тут. – И санитарка исчезла.

Жар отпустил так же быстро, как и накатил. Теперь ей стало холодно. Обхватив себя руками, Ревекка пыталась хоть немного согреться, переминаясь с ноги на ногу, но надолго сил не хватило. И она безвольно замерла, опустив голову. Через некоторое время из-за двери раздался все тот же голос:

– По двое сюда!

Ревекка оказалась в третьей паре. Внутри за столом сидел врач. Поверх его зеленой формы был накинут белый халат, слепивший своей белизной. Ревекка сделала несколько шагов по направлению к столу, но санитарка, стоявшая рядом, тут же замахала руками и закричала:

– Стоять на месте! Не подходить к столу, дышать в сторону!

Врач одобрительно кивнул. Кинув всего один взгляд на Ревекку, он спросил:

– Грипп?

– Да, – произнесла Ревекка.

Он посмотрел на другую.

– Грипп?

Та тоже торопливо кивнула:

– Да!

Он нахмурился и сурово спросил, кивая на живот женщины:

– А это тогда что?

Ревекка скосила взгляд на соседку. Впалый живот был усыпан мелкими розовыми пятнами. Ревекка непроизвольно отступила в сторону. Только сейчас она поняла, что это была та же узница, которая поддержала ее в очереди.

– Эту – в больничный, а эту с тифом – куда следует, – произнес доктор и потерял к ним всякий интерес.

Женщина, стоявшая рядом с Ревеккой, в ужасе вскинула руки к лицу. Она отчаянно взмолилась:

– Это грипп, умоляю вас! Всего лишь грипп! Я крепкая, я выздоровею, я хорошая работница! Я быстро вернусь к работе, умоляю вас! Там все ползли, а я стояла, у меня сил много! – в отчаянии причитала она, тем не менее не решаясь сделать ни шагу по направлению к доктору.

Тот, не глядя на женщину, сделал знак санитарке. Но в следующее мгновение, словно что-то вспомнив, сурово спросил:

– Она тебя касалась?

Ревекка поняла, что вопрос был адресован ей, и в ужасе замотала головой, моля, чтобы вторая заключенная ее не выдала, но та даже не смотрела на нее, продолжая взывать к жалости доктора.

Их вытолкали в коридор.

– Туда иди, – кивнула санитарка Ревекке, и она торопливо пошла.

За спиной по-прежнему раздавались мольбы тифозной больной. Ревекка не оглядывалась.

Лагерный лазарет занимал двенадцать бараков. В каждом располагалось без малого три сотни трехъярусных коек, так их здесь именовали, – на деле таких же нар, как и в обычных жилых бараках. Они были заполнены в любое время года. Путаясь в огромной грязной рубашке, Ревекка плелась по узкому проходу между этими койками. Придерживаясь за них, она старалась не задеть и не опрокинуть очередной ночной горшок, которые никто и не думал выносить. Заполненные доверху, они источали омерзительный смрад, к которому примешивалась вонь немытых больных тел, еще дышащих, но уже гниющих на полках этого места, которое по немыслимому и абсурдному утверждению носило звание больницы. Зловоние было столь интенсивным, что, казалось, его можно было резать на куски. Многие стонали в забытьи, и те, Ревекка понимала, не жильцы, мученики ближайшей селекции. Из полумрака вываливались руки тех, кто еще был в состоянии что-то соображать, они хватались за рубашку Ревекки, но от нехватки сил пальцы расцеплялись еще до того, как по ним ударяла санитарка, которая вела ее к нужной койке. Нижние ярусы скрывались в темноте, из которой веяло сыростью от невысыхающих экскрементов и мочи, стекающих с верхних ярусов. Ревекка поняла, что больничный барак ничем не отличался от обычного, разве что заразы тут было больше да полы бетонные, а не земляные. Она с ужасом думала о том, что ей может достаться место на нижнем ярусе. Но и третий ярус не радовал, хоть там и было светло и сухо – ей попросту не достанет сил взобраться туда, а потом слезть, когда понадобится по нужде.

– Повезло, – бросила санитарка, – сегодня откинулись сразу три со среднего, ложись и подыхай тут.

Развернувшись, она тут же ушла. Ревекка с облегчением упала на узкую полку, покрытую грязным тюфяком, натянула рубашку на голову, сверху – одеяло, лоснящееся от грязи, крови и засохших выделений тех, кто был тут до нее, и тут же провалилась в беспокойный бредовый сон.

Весь следующий день она пролежала, мучась от сильнейшей головной боли, под вечер начало ломить спину. Ночью она впала в бредовое состояние. Под утро окончательно потеряла сознание.

– Пить… – прошептала Ревекка, но никто не откликнулся, – пить…

Ей казалось, что она произнесла громче, но это был даже не шепот, а беззвучное шевеление потрескавшихся губ.

Со всех сторон также шептали, скулили, выли, молили о воде, хлебе, ночном горшке, глотке воздуха, одеяле, о прекращении страданий… Как слепая, Ревекка водила руками вокруг себя, будто пыталась что-то ухватить, пока снова обессиленно не запрокинула голову и не провалилась в забытье.

Утром принесли и положили рядом еще одну женщину, но Ревекка, метавшаяся в лихорадке, даже не заметила появления соседки. Раскинув руки, она тяжело и прерывисто дышала ртом. Соседка стащила с нее влажное от пота одеяло и завернулась в него целиком. Рубашка на Ревекке задралась, обнажив живот, на котором уже начала проступать розовая сыпь.

* * *

– Зря сюда ходишь, дура.

Пряча луковицу под халат, санитарка покачала головой.

– У нас тут эпидемия, – продолжила рассказывать она, – привозят с поносом и простудой, а дохнут все подряд от тифа. Вон, видела, сколько перед бараком мордой в луже лежат? Ползут, лакают из канав, да разве запретишь – тифозные от жажды совсем дуреют, жрать не надо, дай только каплю воды, да где ж тут на всех набраться?!

– А ты что такая смелая? – спросила Кася.

– А я уже свое отболела, с того света выбралась, теперь меня эта зараза так просто не возьмет. Тем более, витамин имеется, – санитарка усмехнулась, похлопав себя по тому месту, где спрятала луковицу.

– Раз ты выбралась, и другая сможет, – процедила Кася.

– Твоя-то, может, и выберется, раз ты у нее есть. Водичку таскаешь, вшей давишь. А другие все подохнут, это уж наверняка. Девать их некуда, прессуем дизентерийщиков вместе с тифозными на одних нарах. Сегодня только одна тифозная, а к утру все четверо. И мне тоже с ними будто большая радость: эти, со вздутыми животами, бегают на горшок по десять раз за ночь. Срут громко, спать не дают. И чего мучения длить, отправили бы сразу…

– Куда отправили? – с яростным шипением проговорила Кася и посмотрела на санитарку так, что та подалась назад, упершись затылком в стену.

– Куда-куда, а то сама не знаешь. Лучше быстро помереть, чем так мучиться.

– Ты смотри, гуманистка какая выискалась, мучения прекратить хочет. Срут они громко, спать ей не дают. А они жить хотят, хоть бы и так, раз цепляются всеми силами за это проклятое мучение!

Лицо Каси перекосило яростью, клокотавшей внутри. Санитарка хмуро посмотрела на нее.

– В общем, гляди: пока селекций не проводят, эсэсовский доктор сюда боится соваться. Но как только эпидемия выйдет за пределы больнички, так они и без селекций всех того… И тифозных, и дизентерийных, и гриппозных, и с флегмоной – разбираться не станут. Бараки на триста номеров, а у нас уже не меньше девяти сотен.

Кася хотела что-то спросить, но ее перебило тихое кряхтение, которое не было похоже на стоны больных женщин – оно было слабее, но выделялось, как будто кряхтел…

– Младенчик. Младенчик там, подыхает без матери, – нехотя призналась санитарка, проследив за взглядом Каси. – Второй день уже пухнет с голоду, отмучился бы поскорее, – привычно вздохнула она.

– А мать где же? – изумленно прошептала Кася.

– Догадайся. Родила его, думали, уже мертвого, кинули в сторонку, а она ползет к нему, зубами перебирает землю под собой, сантиметр за сантиметром. Забыли о ней, а она доползла и накрыла собой младенчика, лежит на нем, сама не дышит. И что думаешь, заорал он. Отогрелся еврейчик, раскрыл пасть и заверещал, кушать просит. Сама, дура, воскресила. Так бы без мучений отошел. Разве ж мать так поступила бы?

– Может, только мать так и поступила бы, – проговорила Кася.

– Может, и так… Тут уже былыми мерками, знаешь, не меряем. Истекла она кровью после родов, в тот же вечер в крематорий забрали. А этого я в угол положила, мешком прикрыла, думала, к вечеру отойдет. А он, видишь, крепенький оказался. Рука не поднимается придушить.

– Да как же можно…

– А вот так, – неожиданно зло перебила санитарка. – Что тут поделать, еврейкино дитя. Эсэсы узнают – за ноги и об землю. Ладно, иди куда шла, да смотри, недолго там.

И, сама все понимая, Кася ничего не сказала и побрела к нарам, на которых распласталась Ревекка. Мокрая рубашка завернулась на поясе. Кася поставила котелок с водой рядом с головой подруги и натянула рубашку ей на ноги, ставшие совсем тоненькими, как у семилетнего ребенка. Смочила в воде два пальца и протерла сухие губы, покрытые потрескавшейся коркой. Они тут же разомкнулись, и распухший язык жадно слизал влагу. Ревекка раскрыла глаза и уставилась перед собой словно слепая – зрачки не шевелились.

– Пить, – прохрипела она.

Кася приподняла череп, обтянутый истонченной прозрачной кожей, и приложила котелок к губам. Ревекка тут же жадно вцепилась в него. Захлебываясь, она огромными глотками проталкивала в сухое горло воду. Вода была на исходе, вот уже и последний глоток, а она никак не могла утолить одуряющую жажду. Запрокинув голову, она вылизывала последние капли, не в силах остановиться. Уронив руки с котелком, она снова упала на тюфяк и прошептала:

– Пить…

Кася ничего не ответила. Убрав котелок в сторону, она повернула подругу на спину. Тело Ревекки стало совсем легким. Словно пластмассовая полая кукла на шарнирах, она запросто принимала то положение, в которое ее укладывали. Кася, ничуть не смущаясь, стянула с лежавшей рядом узницы одеяло и вытерла им влажное лицо Ревекки, затем подоткнула его под нее, не обращая внимания, что оставила совсем раскрытой ее соседку.

– Пить, – снова попросила Ревекка, не открывая глаза.

– Нет больше, – проговорила Кася, – радуйся и этому, другие вон из луж лакают, у кого есть силы доползти, а у тебя тут королевский сервис, – невесело усмехнулась она.

Кася погладила лысую голову Ревекки. Та неожиданно открыла глаза и уставилась мутным взглядом в пустоту.

– Арбуз, – едва внятно произнесла она, – дай мне кусочек с блюда.

Кася тяжело вздохнула.

– Нет арбуза, только яблоки остались.

Постояв еще несколько минут рядом, она пошла обратно.

Ревекка попыталась приподняться, но совладать с тяжестью головы не удалось. По сравнению с сухим и легким телом она ощущалась чугунной – тонкая птичья шейка никак не могла ее удержать, хоть подпорки ставь. Постепенно к тяжести прибавлялась нарастающая боль, наконец ставшая нестерпимой настолько, что пронизывала голову не только при каждом физическом усилии, но при попытке хоть о чем-то подумать. Горячими волнами накатывала она при каждом ударе сердца. Прекратив бороться с немощью, Ревекка откинулась на тюфяке и медленно и глубоко задышала ртом. Когда пульсирующая боль в висках начала слабеть, она впервые открыла глаза. Через щель в стене проникал мутный луч, и по больным воспаленным глазам будто лезвием полоснули. Она снова сомкнула веки. Во рту было сухо до скрипа. Нестерпимо хотелось пить. Но теперь к этому прибавилось и чувство голода. Рядом кто-то зашевелился. Ревекка испуганно повернула голову и увидела голую женщину рядом с собой. Ее скомканная рубашка валялась в ногах, все тело было покрыто гноящимися нарывами, некоторые были запущены до такой степени, что из-под темных корок обильно сочилась бурая жидкость. Женщина была без сознания. Ревекка перевела взгляд на другие нары – везде сидели или лежали такие же истощенные и измученные болезнями и вшами страшные лысые существа. Все как одна скинули с себя рубашки и чесались. Некоторые в остервенении, еще осознавая, что делали. Иные прислонились к деревянным доскам, смотрели застывшими глазами в одну лишь им видимую точку, и только их собственная костлявая рука, не имевшая более связи с разумом, ерзала и раздирала неподвижное тело. Теперь можно было хорошо рассмотреть эти уродливые силуэты бывших женщин. Казалось, сама природа запуталась и забыла, что должно быть округлым на этих созданиях: вместо мягких животиков, налитых щек, красивой пышной груди были воспаленные выпуклые суставы, обтянутые прозрачной синей кожей. На месте же грудей и животов зияли темные уродливые впадины. На лицах не было ни кровинки, только сочная синева под ввалившимися глазами. На расчесанных черепах сухие струпья, на дряблых ногах и руках кровавые корки. Все, что они еще могли делать, это дышать и чесаться: ни на что другое болезнь не оставила им сил. Не чесались только те, кто был без сознания, как соседка Ревекки. Неподвижные, они застыли в невообразимых позах, в которых разбила их сильнейшая лихорадка, и лежали так сутками.

Ревекка подняла руку и бессознательно поскребла укусы на груди, уже затягивавшиеся сухой коркой. Через несколько секунд она уже яростно раздирала свое тело отросшими ногтями, не в силах остановиться. Сводящий с ума зуд был сильнее боли.

Весь день Ревекка молча выискивала в одеяле вшей и гнид. Порой метавшаяся в жару и бреду соседка переставала стонать, проваливаясь в забытье, и тогда в тишине было слышно, как щелкает, раздавленная ногтями, очередная вошь, раздутая от крови. Так проходил час за часом. Несмотря на бодрствование, сознание постепенно покидало голову, уступая место черной пустоте, в которой не было ни единого проблеска мысли, даже самой примитивной. Глаза, привыкшие к полумраку, выискивали очередную вошь, два больших пальца соединялись, ногти зажимали мелкую кровососущую тварь и давили ее с характерным щелканьем, а взгляд уже блуждал по одеялу или рубашке в поисках следующей. Искать долго не приходилось: они копошились повсюду. К вечеру ногти покрылись липким слоем смеси из раздавленных вшей и бурой засохшей крови.

Когда прозвучал отбой, Ревекка начала засыпать, но вши и гниды продолжали копошиться перед слезящимися глазами. Впервые со дня ее попадания в лагерь что-то затмило собою сны о еде. Всю ночь она «ловила» вшей и проснулась утром едва ли не более измученной, чем засыпала.

За стенами барака раздался сигнал на общую поверку. Послышались крики капо и ауфзеерок[74], перемежаемые проклятиями блоковых, топот тысяч ног в деревянных колодках, лай собак, свист эсэсовцев – в лагере начинался новый проклятый день. Но впервые Ревекка была сознательно рада его наступлению: она могла пропустить поверку, не рискуя быть избитой и отправленной в штрафную команду. Она плотнее завернулась в грязное одеяло и снова закрыла глаза. Весь день она проспала.

– Господи помилуй! Ты что, дура, сделала?

Ревекка испуганно распахнула глаза. Рядом с нарами стояла Кася и с ужасом рассматривала ее разодранное тело.

– На тебе же места живого нет, одна болячка о двух ногах, заражение крови захотела? – всполошилась подруга и осторожно потрогала грудь Ревекки, едва-едва начавшую покрываться новой кровавой коркой, из-под которой местами сочилась свежая липкая сукровица.

– Сил нет, Касенька, – виновато зашептала Ревекка, – чешется так, что на стену хочется лезть. Я думала, у нас в бараках полно вшей, так я тебе скажу, там у нас санитарный рай. Тут по утрам пригоршнями с одеяла снимаю. Думала, уже и крови у меня нет, нечего сосать, а что-то находят поганые твари.

Ревекка непроизвольно потянула руку к груди и даже успела поскрести, прежде чем Кася с силой ударила ее по ладони.

– Совсем ума нет. Ты ж через эти болячки все другие болезни примешь! Терпеть надо.

– Ах, Кася, мне кажется, нет уже такой заразы, которую я бы в себя не впустила. Все болезни, которые только есть в мире, здесь.

– Слушай сюда, – Кася приблизилась, – в следующий раз как по нужде пойдешь, помочи рубашку и натрись ею.

– Мочой?

– Не кривись, верное средство.

– Не кривлюсь. Если поможет, то и навозом готова намазаться, лишь бы проклятая чесотка прошла.

– Дегтем березовым еще можно. Мать в детстве им всякую напасть нам лечила, чеснок на масле тоже хорош, чистотела отвар, крушины кора, багульник можно…

– Да где ж достать такие сокровища?

– Нигде, так просто вспомнилось… Тебе только моча.

– Что ж только нас эта напасть берет? Хоть бы одну полицайку или блоковую помучило.

Кася жестко усмехнулась:

– Зараза заразу не берет, а нет, так они на наш ворованный хлеб себе лекарство выменяют, будь уверена. У них мятного настоя от чесотки вдоволь. Мразям тут ничто не страшно, страдают только достойные, запомни уже.

Раздался характерный звук, и слабый голос прошептал:

– Простите…

Кася со злостью посмотрела на женщину, лежавшую рядом с Ревеккой. Лицо той было перекошено от боли, на лбу блестел пот. Скорчившись и прижав руки к впалому животу, она отчаянно сжимала колени, но то и дело по ее телу пробегала судорога, после которой по ногам стекали жидкие смрадные выделения.

– Дышать нечем, – Кася зло чертыхнулась, – аж глаза режет. Как ты тут с ней?

Но Ревекка попыталась успокоить подругу.

– Не злись на Зельду, она и сама мучается от этого, но нет у нее сил до горшка ползти.

– Кто такая? – спросила Кася, вытянув шею и силясь разглядеть винкель соседки.

– Бибельфоршер[75].

Кася нахмурилась и теперь смотрела на соседку Ревекки с еще большим презрением.

– Блаженные идиоты, терпеть их не могу.

– Тише ты, – шикнула на нее Ревекка.

Женщина, лежавшая рядом, повернула голову и уставилась на них круглыми глазами, в которых застыло виноватое выражение.

– Ничего, – прошептала она, – ничего страшного, каждый волен говорить…

Но сама она договорить не успела и стиснула губы до посинения. Тело ее в очередной раз дернулось, словно от разряда тока, и вот уже очередная порция зловонных выделений впитывалась в тюфяк. Кася в ярости сплюнула в проход.

– Уж лучше с тифозной койку делить, чем с этим сральным аппаратом, – проворчала она.

Несмотря на ситуацию, Ревекка не смогла сдержать смех. Виноватая улыбка чуть скривила и стиснутые губы Зельды.

– Разве плохо, что среди нас есть еще те, которые не ненавидят? – хмуро проговорила женщина с соседних нар, до этого молча давившая вшей.

Ревекка глянула на нее и поразилась, какие у той были длинные и густые ресницы, казавшиеся чем-то инородным на вытянутом лысом черепе. Ревекке подумалось, что где-то она уже видела именно это несоответствие. Но Кася даже не посмотрела в ту сторону, она упрямо качнула головой, не отвлекаясь от Зельды.

– Вы дурные, – прямо проговорила она той, – все, что вам нужно, чтоб убраться отсюда, – это отказаться от своего боженьки и подписать бумажку!

– Это испытание. Вера во все времена испытывалась, – пробормотала Зельда, словно оправдываясь.

– Кем?

– Богом.

– Мучениками, значит, себя считаете, ручки воздеваете, благодарите за эти испытания? Грош цена вашим испытаниям, – язвительно проговорила Кася, – по сравнению с нами, к вам как к людям относятся. Разобрали вас по офицерским домам в прислужки: жрать им готовите, за детишками ихними ходите, чулки их женкам стираете, в тепле постоянно, во рту всегда кусок хлеба с их стола. Посылочки вам разрешено из дома получать… Видела я таких! Коробку из дома получат и сидят на нарах, в одно рыло трескают яблоки и булки от маменек с папеньками. Так-то можно протянуть и Бога восславлять проще!

Уперев руки в бока, Кася вылупила глаза и злобно сверкала ими, уставившись на прозрачную Зельду.

– Делать добро всякому нужно, – с упорством проговорила Зельда уже с закрытыми глазами.

– Даже эсэсу? И его выводку?!

– Разве дите его неразумное виновато в отцовых грехах? Или жена? – Зельда открыла глаза и посмотрела на Касю.

Во взгляде ее не было ни злобы, ни обиды, но и никакой благодати. Ревекка вдруг поняла, что ничего там уже не было.

– Жена все знает, а выблядок вырастет и таким же станет, – пыталась достучаться до нее Кася, – не тебя, а уже ребенка твоего в лагерь отправит, святоша!

– Значит, так надо и сыну моему, чтобы вера его окрепла. Создатель знает, какие и когда испытания нам послать.

Кася подалась вперед, словно уже не замечала смрада от Зельды, и яростно зашипела:

– А почему же ваш Боженька посылает вам испытания такие – чистку немецких сапог, например, – а евреям и советским – другие – смерть в газовых камерах? Не все перед Богом равны, значит?

– Когда время придет, Создатель вмешается и не попустит…

– Когда придет-то? Когда целого народа уже не останется? Это я и без тебя вижу. Нет Бога, поняла? А если и есть, то он сущий дьявол!

– Если Бог попускает, значит, есть на то причина, недоступная нашему разумению пока, – продолжала устало отбиваться Зельда. – Божественный разум создал все сущее, он – причина всего. А наш разум – только следствие. И как нашим разумом понять замысел всего сущего…

– Дура ты, и Бог твой такой же! Еще скажи, что они не звери, а орудие предначертанного!

– Человек – вместительный сосуд, в нем всему найдется местечко. Сегодня – ненависти, а завтра – любви и щедрости, потому и назовешь его сегодня зверем, а завтра спасителем. Принять это надо, вы народ избранный…

– Слышала! Досыта нажрались избранностью. Жаль только, не спросили нас, нужна нам избранность такой ценой?! Когда младенчик только родился, а его уже мешком накрывают и подыхать оставляют?! Ни единого греха на нем еще нет! Даже помыслить об том не умел еще!

– Не мне тебе отвечать.

– А! – победоносно выкрикнула Кася. – А кому? Боженьке? Так он сюда не заглядывает, воняет тут сильно!

Зельда ничего не ответила. Отчаянный позыв снова скрутил ее.

– «Принять это надо», – передразнила Кася, – ага. Разбежалась, бегу, и вши слетают! Кому каяться надо за все вот это – мне, что ли? Не мне! А Ему! Око за око. Только одна толковая мысль во всей книжке.

– А разве Он это попустил? – раздалось откуда-то из темноты соседних нар. – Это не его попустительство. А человека – вольной твари.

Кася и Ревекка одновременно посмотрели на женщину, приподнявшуюся на соседних нарах. Это была та самая, с длинными красивыми ресницами, так поразившими Ревекку.

– «Око за око, зуб за зуб» – было сказано, верно говоришь, – продолжила женщина. – А Он сказал на это: «Не противься злу». За что ругаешь Зельду? Она по заповеди: не судит, не осуждает, но прощает всякое зло…

– И чего же ради она его прощает? – Кася уперла руки в бока, презрительно уставившись и на эту женщину.

– Своего же прощения ради. Или думаешь: она безгрешна?

Кася закатила глаза и вскинула руки.

– Ой, не могу, откуда вас тут набралось таких?! Прощать ради своего прощения! Прощать можно человека, а эти разве человеки? Человек такого не сотворит!

– Но творит, и, видишь, они люди.

– Да лучше в аду мне в мучениях гореть, чем я прощу их за то, что они сделали с моей жизнью.

Та кивнула, будто и не ждала иного.

– Ну, раз тебе мало ада ныне, то, конечно, можно и после добавить… Но всякое судейство на земле противно истинному завету. Милосердны должны мы быть даже к угнетателям своим. Особенно к ним.

– Особенно к ним?!

– Кто знает, не взяли бы они эту страшную миссию на себя – кому бы она досталась, не тебе ли?

– Да какая миссия?! Убивать других?

– А дай тебе такую власть, что сделаешь? На что будешь способна? До конца знаешь себя? Страшную чашу они испивают: только боль да страх. И представить тебе нельзя, что за мучение, когда вся твоя жизнь – ложное.

Опешив, Кася уставилась на женщину.

– Да чтоб захлебнулись они из той чаши! – тихо, но с ненавистью выдохнула она, не найдя, что больше сказать.

– Уже поперхнулись, не переживай, уже убоялись. Но таков их путь. И наш тоже. Идти надо, раз привели себя к нему.

– Себя?! Не приводила я себя на эту дорожку! Перестреляла бы всех, кто нас сюда притянул, ясно?! Была б моя воля, я б за тыщу километров отсюда была сейчас!

– Вот потому и нет твоей воли на это! Кто устроил такой мир? Мы и устроили. Один другим управляет, если силу за собой чувствует, а тот, другой, голову пригибает, если силу первого тоже чувствует. А как другой в силу войдет, в отместку то же самое ему творит. Зло на зло! Тысячи лет так делали! Ты вникни, глупая, – злом уничтожать зло и насилием прекращать насилие. То на то, а в конце выходит вдвойне! Домножилось до такой степени, что человек человека в печь кидает. Так, может, хоть немного пожить по-иному?

Кася посмотрела на Ревекку, будто хотела удостовериться, слышит ли она то же самое. Та молчала.

– И смириться с собственной смертью по чужой воле? – в какой-то оторопелой ярости проговорила Кася.

– «Видел все ловушки, врагом расставленные на земле, и сказал со вздохом: "Кто сможет их обойти?" Тогда услышал голос, сказавший: "смиренный"». Так говорил преподобный Антоний Великий… Цену достоинства уже знаем: вон она вся, – и женщина кивнула на ряд нар, уплывавший в темноту, – так почему б не узнать цену смирения? Вдруг уймем уничтожение у себя в уме и оно прекратится на земле?

Кася смотрела на женщину как на чумную. Ревекке подумалось, что Кася сейчас грубо ее обругает.

– Смирение, значит. Смирись… А чего церковь ваша первая же отвечает на зло злом, а?! А то она не знает и про гонения, и про… Ой! – Кася снисходительно махнула рукой. – Много могу говорить! Какой средневековый собор обходился без предписаний против евреев? Кто первый выдумал евреев ограждать стеной от остальных, как не церковь? Кто первый метку желтую нам дал?[76]

Кася все более распалялась.

– Я уж молчу про инквизицию, – скривив губы, говорила она, – эти-то хорошо понимали, как быстренько заставить человека Бога бояться. Это, значит, смирение, про которое ты талдычишь? Церковники ваши сжигали тех, кто мыслил иначе! А кто сжигал? Те сжигали, которые проповедовали, мол, «не убий»! Вера ослепляет человека – и человек творит страшное. А святоши? Они всегда действуют одинаково: озлобляют народ против других, которые в другого бога верят, а значит, таких и пытать, и убить не грех. А мне до богов дела нет. У каждого бога жертвенник имеется, и за каждого бога убивают почем зря.

– Верно говоришь! – с верхних нар свесилась узница, слушавшая их разговор. – После прихода к власти фюрера кто первым прибежал к нему с приветствием, льстивым и смиренным? Кардинал Бертрам, архиепископ Бреслауский! Будто не он до этого преследовал и отлучал национал-социалистов! А потом вдруг стал строить из себя всеблагого, узревшего истину в новой власти.

Кася даже не посмотрела на говорившую. Все ее внимание было обращено к женщине с длинными ресницами.

– Я ж разве спорю против Завета? Я его что, ругаю, что ли? Не дикая, заповеди знаю, Моисеевы и Христом восполненные! Не убий – не забирай, значит, чужую жизнь. Не ври – это есть «не говори ложного». Не бери, чего тебе не дадено. Слова-то добрые, хорошие, но делается-то все обратное, не по истинному учению, а наоборот! «Зуб за зуб» – церковь по такому закону и живет, а про непротивление сама же и позабыла! И даже раньше закона этого успевает: у нее еще зуб не отняли, а она уже лезет чужой увечить. Сама учреждает и борьбу, и воинство для нее. Но с именем Христа, это уж непременно! Я ж, когда маленькая была, читала катехизис. Так он с детства поучает, что если тебе по должности положено убивать людей, то это уж не грех, а правосудие. Так вот, в два конца, да? Везде лазейку найдете, да? Учите жить по написанному, а сами живете… а сами они живут… по хотению! И только обходят как могут это самое-то, написанное. Была, да вся вышла, ваша церковь. Одни постройки с лепниной да позолотой остались. Да эти вот… – Кася изобразила священников в длинных одеждах и с усами и бородами неожиданно смешно: как будто натянула робу до земли, а под носом зашевелила пальцами, словно это волосы, и вокруг рассмеялись. – Ага, эти… работники! Тешат народ в дни великих праздников песнопением! А по правде направлять людей к свету им недосуг. Заняты расколами и спорами: служить литургию на хлебе из пресного теста или на квасном?[77]

– А еще моя няня все ходила спрашивать к святому отцу, положено есть птицу зарезанную или удавленную? – вспомнила Ревекка.

– Да я сейчас курицу всякую слопаю, хоть удавленную, хоть зарезанную, хоть утопленную, хоть живую! И не подавлюсь! А за свиной шницель станцевать готова! И хлеб любой сгодится: я и опреснок съем, и квасной! И греха не сотворю! Такое вот еврейское семя уродилось.

– Думаешь, мне не довелось повидать тех, на которых ряса трещала от перекормленного пуза? – неожиданно ответила женщина Касе. – И рожа лоснилась – не от лишений и воздержаний, а от избытка всего… И руки мягкие – не оттого, что елеем умасленные, а потому что работы тяжелой не знали. Только хватали все, что можно ухватить именем Христа. Ты меня не учи, ученая. Видала и похоть, прикрытую сутаной, всякое было. Тьма она и есть тьма, хоть и с красивыми обрядами и таинствами. Но любой, у кого разум есть, поймет это. И разглядит, где в Завете истинное учение, а где извратили и переписали. Его сколько раз переписывали, сколько толковали? Там словцо добавили, там словцо выкинули… Вот тебе и новая истина кому-то в угоду. Я вот знаю: сказано нам в писании от Матфея: «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю». А в миру растолковали, что унаследует землю кроткий с мечом. Откуда меч там взялся – кто сейчас знает? Сказал нам Христос, что всякий гневающийся на брата своего подлежит суду. А потом нашелся кто-то, который добавил: «напрасно». И вышло: всякий гневающийся напрасно на брата своего. А значит, если не напрасно гневается, то уже можно. Инквизиция-то говорила, что не напрасно людей наказывает, значит, все у нее правильно. Так что ж спорить, когда права ты?!

И она вдруг отвернулась.

– Нет, ты погоди, – кинулась к ней Кася, затормошив костлявое тело, – на том свете отоспишься, недолго осталось. Тогда за что ж отстаиваешь церковь?!

Женщина снова нехотя повернулась и внимательно посмотрела на Касю. В глазах ее мелькнуло разочарование, но в миг исчезло, будто сама себя она попрекнула за это. Она покачала головой и с грустью сказала:

– Глупая ты, разве ж я ее отстаиваю? Не ходи ты в ту церковь. Чего к ней прицепилась? И без нее все тебе дано: и понимание истины, и сила жить по истине.

– Тогда чего ты голову морочишь со своей церковью? Да, я знаю истину! Нацисты – собаки проклятые, исчадия ада, жить которым не дозволено на свете!

– Собаки проклятые. Верно. Так и ты для каждого из них – собака проклятая! И тебе жить не дозволено на этом свете, по его мнению. Потому и горят печи. Вы ж оба уверены, что настоящему злу противостоите! И каждый идет убивать со своей правдой…

– Я их не убивала! Это они меня!

– А теперь вот, доведется случай, без всякой жалости убьешь…

– А что, жалеть их?!

– Да не в них дело-то! У каждого есть свое зло. Если каждый будет чинить страдания тому, кого считает по своему скудоумию злом, что будет? Война до бесконечности. Каждый знает, как должно быть на земле. И думает, что другие не понимают этого! Не дают починить что, ему кажется, сломалось. Отсюда вся борьба… И внутри себя до болячек кишечных, и с окружающими до увечий. Поняла? Не из-за того, как на самом деле все есть, а из-за нашего представления, как оно должно быть.

Она на мгновение замолчала. Молчали и Кася с Ревеккой. Молчали женщины на соседних нарах, прислушиваясь к говорившей.

– Чего тут нового выдумали? Ничего. Лагеря и раньше были. Другие только, в других землях, а страдания такие же. И вопили об этом люди. Но волновало тебя это? Ну, мать твою или бабку – волновало? Нет. Тогда время других было вопить, да слушали ли мы их? Теперь мы вопим. Услышат ли нас? Да кто ж его знает. Если не услышат, значит, придет время – и новые завопят. Память у людей короткая: забыли, что сто лет назад творили, и снова творят. А на смену дети придут, и тоже… «Что было, то и будет. И что делалось, то и будет делаться. И нет ничего нового под солнцем. Кто-то скажет: "Гляди, вот новое!" Но и это было уже в веках, бывших прежде нас…»[78]

– Так что ж…

– А ничего ж. Много я тебе уже сказала. Сама думай. Устала я. Не изничтожить зло злом, так можно только множить его – вот это и помни. Да не поступай как дурачье, которое то и называет глупым, чего не понимает. Не донимай больше Зельду.

Узницы молчали. Кася сложила руки на груди и оперлась на нары, на которых лежала Ревекка. На крыше под порывами ветра глухо застучал кусок толя. Застонала вдруг больная, пожираемая флегмоной, и умолкла. Скрипнула дверь, и по проходу пронесся порыв сквозняка, принесший глоток свежего воздуха. С улицы послышалась приглушенная ругань санитарки. Раздался шум мотора, за ним звуки выверенных шагов – смена караула. Залаяла собака, сойдя на протяжный скулеж. Все звуки были привычными, были ровным фоном их существования, ни одна из узниц не отвлеклась на них. Ревекка посмотрела на Касю, лицо у той было сосредоточенным. Посмотрела на Касю и женщина. И заговорила:

– Не веришь в Бога? Так верь хоть в человека, живущего по правде. Да прощать умей. И того будет достаточно, чтоб не пропустить зло дальше себя. Хоть бы и на себе остановить. Мы же по природе своей изначальной любим и жалеем друг друга. А ну вспомни себя в детстве. В детстве ребенок радуется, когда делает не по приказу или за награду, а по собственному желанию, когда отдает, а не отнимает. Чего ребенок хочет? Чтоб взрослые не ругались и всем было хорошо: и кошечке, и собачке. А потом дите выросло и ему сказали, что вот такое вот убийство есть патриотизм и служение родине, а та каторга – правосудие. А то истязание забавы ради – охота, а то побитие целого народа – расовая политика, а та граница государственная – безопасность и гордость. В детстве это казалось дурным, а стало вроде как естественным. И вот человек, бывшее дитя, идет, уверенный во всех этих правдах, на войну, на суд, на допрос, на пытку… Природе-то человека быть и палачом, и жертвой противно. И потом то дитя своих детей тому научит, а те – своих.

А деток-то как раз порядку учить не надо. У них-то самый верный взгляд на мир… Не замутнен никакими нашими правдами, жалеет он любого – своего ли, чужого, все для него одинаковы. У него все просто, а значит, истинно, потому что истина проста. Это мы усложнили все так, что уже и сами запутались, где ложное, где истинное. И вот к чему привело нас это – к тому, с чего начинали: снова сильный побивает слабого ради блага своего и называет это самым естественным из законов природы. Представь, например, война какая-нибудь идет…

– Серьезно? Представить? – Кася многозначительно посмотрела на женщину, но та и глазом не моргнула.

– Идет война. И главный в государстве приказывает своим генералам и полководцам снарядить войска и идти бить тех, с кем поругался из-за куска земли. Один выдумал, второй приказал, третий огласил, четвертый пригрозил, пятый сделал ружья, шестой показал, седьмой убил. На другой стороне так же. Каждый делает свое дело, а все вместе война. А за что война на самом-то деле? Об этом знает только тот, который приказывает, да сам он даже в дворовую драку не вступит. У каждого свои роли в том устройстве, которое мы соорудили. И никто уже не замечает, сколь это устройство противоестественно нашей природе. В любви нам хорошо, слышали?

У говорившей женщины даже достало сил, чтобы возвысить голос и напитать свои слова яростной силой.

– В любви всех ко всякому! А не в болях и бедах! – продолжала говорить она, повысив голос.

И она прямо посмотрела на Касю, качнув бритой головой, отчего тень от ее длинных ресниц неясно затрепетала на впалых щеках в мутном барачном свете. Эта тень делала еще страшнее ее впалые темные глазницы, ясно очерченные морщинистыми заломами на обезвоженной коже.

– Ошиблась я в тебе, – медленно произнесла Кася, голодно жуя нижнюю губу, отчего слова ее звучали с шипящим присвистом, и глядя в упор на женщину, – ошиблась. Так во что ты веришь, коли не в церковь? Ведь веришь во что-то, раз нас учишь.

Женщина сузила глаза, разглядывая Касю. Ответ у нее был – это понимали все узницы, у которых хватило сил податься вперед, чтобы лучше слышать ее. А она задумалась, чтобы собрать его в простые слова, доступные их исстрадавшемуся и омертвевшему в лагере разуму.

– В Христа и заповеди его и верю. А чтоб верить, мне посредники не нужны. Много берут они. И без них знаю: если обидели меня, значит, было это заблуждение, которое разъяснить обидчику надобно, а не бить его. Зачем мне с ним враждовать, когда землю его и золото я не возьму с собой далее? Ведь тот кусок земли или просто вещица ценная, которую мы считаем своей, – она же не часть нас, а только называется нашей. Потом ее другой дурак схватит и тоже назовет – «моя». И стоит ли устраивать бой за это? Всего лишь за верование, что обладаю я чем-то? Да и не нужны мне власть и богатства, если заставляют скидывать личину человеческую и превращаться в зверя. Избави меня от той власти и богатств, ведь не знаю себя до глубин и не ведаю, смогу ли противостоять перерождению в зверя алчного и жестокосердого, познав их. Знаю также, что клясться нельзя, да еще на кресте, на котором распяли того, кто заповедал не клясться, потому что всякая клятва есть вымогательство, всякая присяга ведет к злу, – поглядите вокруг. Каждый на той вышке верит теперь, что это снимает с него всякую ответственность за все в этом лагере, так как воля его вроде бы теперь и не его вовсе, а отдана тому, кому присягнул он. Потому это служение представляют великой добродетелью, когда это – самое противное истинной природе вольного человека. Потом все вопрошаем, за что страдания нам даются, безгрешным всякий себя считает. А ты приходи на фронт: там, как дым уляжется, много таких безгрешных с перебитыми ногами и развороченными рылами. И рыдают: «За что?» А на другой стороне стонет такой же с оторванными руками – а руки ему кто оторвал? Больно тому, и другому больно, и матери их дуреют от горя, думаешь, я не жалею их? И я жалею, и им себя жалко, и через ту жалость сложно разглядеть, что эта боль нам – за наш общий самообман. Оно, конечно, сложно принять, что ошибаются все, а ногу оторвало тебе, за заблуждения других. Но в том и урок для нас. Неразрывно все связано… И ты скажи мне, умная, когда оба они доблестные и оба за правду пошли, кого из них наградить Богу, а кого покарать? Бог видит лишь, что одно его творение пошло убивать другое и не задумалось даже, что жизнь его ценят дешевле пули. Пулю из человека назад не вытащишь, на новую пулю деньга нужна, а солдат бабы еще нарожают, и без меры, коль правильно дело устроить. А потому махнут рукой на те потери и забудут – восполнится. За одну мирную ночь восполнится. Хватит на все войны. А для бабы потери на фронте – это ж не просто циферка да номерок, это ж целый мир в пеленке, в котором и она сама вся заключена. Дышать на тот мир ей страшно, а его кукожат до chair à canon[79].

Ревекка знала французский, хотела она шепнуть Касе, что означали эти слова, да та и без того, судя по всему, поняла. Уж слишком очевидный был контекст. Ревекку удивило, что произнесены эти слова были без всякого акцента, будто знала эта загадочная женщина с длинными ресницами французский как свой родной язык. Не из простых, определенно, образованна была.

А та тем временем вперила в Касю пытливый взгляд:

– Должны понять, наконец, что все подчиняется высшему закону – мы жнем то, что посеяли. Потому помогай тем, кому нужно, корми голодных, лечи больных, учи неграмотных. То будет щедрость твоя. Не твори насилие, не убивай, не воруй, не лги, не принимай яды, опьянение вызывающие. То будет нравственность твоя. Умей различать, где истинно добро, а где зло, где ложь, а где правда, где боль, а где упокоение, где счастье, а где… так… видимость. Научишься различать одно от другого – то будет мудрость твоя. А все вместе – то, что сеять и надо. Дай миру то, что сама хочешь получить от него. Здоровой хочешь быть? Что сама для здоровья других сделала? Подала ли чашку воды подыхающей от жажды, дала ли тряпку укутаться замерзающей?

– Дам – сама загнусь, – проворчала Кася.

– Да загнешься, куда денешься. Если так рассуждать будешь. А ты питай других по мере сил и возможностей. А возможности есть, всегда есть, ведь даже тут носишь своей… – И она кивнула на Ревекку. – И увидишь, что силы твои расти будут, а возможности множиться. Усвоишь это, усвоишь и причины горестей своих. А там, глядишь, и поменяешь что-то. Думаешь, сейчас ты ничего не делаешь? Ты меня слушаешь, а это тоже дело. Уже и у этого будут свои последствия, даже если твой разум отбивается от меня. Семена сеются каждый миг, даже когда просто лежишь и размышляешь.

– Только и могу, что размышлять. Как выйти отсюда и фрица поганого на штык насадить. И кишки ему наружу пустить.

– Не ведут такие мысли к счастью. Не ведут, и все тут, хоть ты тресни. Обернется тебе это худым. На том мир и построен. Не законы человеческие, выдуманные, управляют жизнью-то. А другие законы. И главный закон – что сотворишь, хоть в уме, хоть в действии, то тебе и вернется. Хоть сегодня, хоть в следующий раз. А люди любят повинить злую судьбину или злых богов, которые хотят, чтоб мы страдали. В жертвы себя всякий горазд записать, а ответственность на себя брать – желающих нет… Никто внутрь себя идти не хочет. Потому не кори другого – ему еще предстоит получить за свое… и тебе тоже за укор этот. Только за себя и несем ответственность. Не за все беды и горести мира. И когда уж каждый обратит внимание на свое, то и общих бед может не стать. Этот мир, может, и сделался для того, чтобы каждый получил свое. Поняла?

«Тогда не будет никогда в нем жизни, счастливой для всех», – подумалось Ревекке. Но и тут она промолчала. И продолжила слушать тихий ровный голос:

– А что человек? Мечется между разумным и ложным, прозревает иногда, а потом опять слепнет и дальше возится в темноте, которую почитает за свет только потому, что научился худо-бедно видеть в ней. А на самом деле – темнота… И в ней больные, беспокойные, заморенные лица. Холодные, голодные и истрепанные, ругают друг друга, выгадывают друг у друга, обманывают друг друга, а главное, едва терпят друг друга, а то и вовсе ненавидят! Потому как занимаются постылыми делами в постылых местах, не свободнее лагерных, а за отдых у них – упиться так, чтоб в темноте той и вовсе не видеть! Иль укуриться опиумом, который для всякого разный.

– Проповедница… – вздохнул кто-то.

Но остальные слушали.

– А ум только и служит, что гонке за хотениями. И все силятся обойти друг друга в этой гонке, потому как видят, что вроде как избыток всяких благ дает силу и власть. И еще дает возможность принуждать других работать на свое собственное благо. И все хотят так же и любят только себя. И упорно тратят себя же на это. И все по собственной воле – ведь верят, что это и есть жизнь. И счастье. И другого быть не может. А ты подумай иначе. Когда разум свободен от всяких желаний и нежеланий? Когда нет в нем ни суеты, ни волнения, ни тревоги, ни ненасытности? Когда только глубокий покой внутри? Это ли не счастье для разума? Только, конечно, необычно оно для нас. Кто так живет, того или юродивым зовут, или безумным. Изволь пожаловать или в монастырь за стены высокие, или в сумасшедший дом.

Ревекку что-то кольнуло в голосе женщины, будто впервые что-то личное прорезалось в нем.

– Думается мне, была ты там, в монастыре, – сказала Ревекка.

Женщина молчала. Ревекка поняла, что верно догадалась.

– Что ж, бежала или выгнали? – спросила Кася.

– Порушили, – наконец проговорила женщина.

Она над чем-то раздумывала, и Ревекке казалось, что ей страстно хотелось говорить об этом, но в то же время что-то ее так же верно сдерживало.

– Да впрочем, и без того был он порушен, – все же решилась она, – и уходить оттуда надо было.

Ревекка не отрывала от женщины взгляда, постигая что-то давно известное, но, по ощущению, совершенно новое и даже чуждое. Будто знала когда-то, но забыла и, заново познавая, никак не могла распознать, а потому постижение было по-прежнему тяжелой грамотой.

Рядом молчала Кася, уткнувшись взглядом в нары, забитые телами. Словно также не имела сил уложить все сказанное в голове. В рассеянности она тихо пробормотала, продолжая теребить губу:

– Что ж, выходит, работают заповеди-то?

– На словах, выходит, работают, но скажи мне, ты была недавно на улице – трубы крематория еще дымят?

– Дымят, – ответила Кася.

– Вот тебе и ответ, как они пока работают, заповеди.

– Ну и чего тогда ждать-то можно от этой жизни, когда оно так все…

– А ты чего ждешь? И зачем? Есть у тебя сейчас, а сейчас – как есть. Его и живи.

– Мудрено говоришь, да складно…

– Ничего нового. Все, что уже было на этой земле. Но ты уныние свое прибери: все оно проходит. Да и сама ты это знаешь. Слышала я, как научала эту, еще там в бараках, – и она кивнула в сторону Ревекки.

Но Кася торопливо покачала головой.

– Научала, да сама уже в то не верю. Ничего не проходит без следа. Только преодолеешь, а оно вновь катит на тебя – да по морде. Возвращается всегда.

– Не оно возвращается, а мы сами возвращаем. Ты это себе уясни. Не уяснишь с первого раза – второй тебе будет дан, а затем третий, и сотый… Вдоволь еще настрадаешься, если мало тебе этих страданий для усвоения урока… За намерениями своими не следим. Вот туда копать нужно: что там за мысль рождается в голове? Ведь она, мысль-то, за каждым делом стоит! Не умею тебе сейчас объяснить, в чем тут закавыка, самой тебе понять надо: тонкое тут, на чувствовании. Ведь… одно и то же творить можно, но с разным в уме: кто-то храм рушит, потому что свое верование насадить хочет и власть оттого заиметь, а кто-то рушит его, потому что видит, что страшное в том храме творится. А любое намерение возникает из умонастроений. От мудрости, щедрости, радости, счастья никто еще в драку не лез. А вот ненависть, злоба, агрессия, страх… Вот они всё, поганые! Кто сможет взрастить их в людях, тот легко побудит их и драться захотеть. Но ответственны все будут: одни – что внушили, другие – что позволили своим разумом управлять.

И она вновь прикрыла глаза. Кася бессознательно теребила халат и продолжала поглядывать на женщину, ожидая, что та снова заговорит, но та молчала. Лицо ее вдруг стало безмятежно и расслабленно, будто она уснула в ту же секунду, едва сомкнула веки, но Ревекка понимала, что этого не могло быть. В неожиданном затишье мерзкий звук, который издало измученное тело Зельды, показался особенно громким. Женщина вновь распахнула глаза, уставившись перед собой.

– Сюда слушай, – неожиданно и торопливо проговорила она, будто боялась, что ей не хватит времени на эти слова, – настанет день, когда все те храмы рассыплются в прах, не будет у людей больше храмов. И останется только одна мысль, с которой каждый храм начинался. И все сольются в той мысли, единственной и единой, прозреют в ней, сведутся к ней всеми чувствами, и закончится разделение наше. И пресекутся потоки всех кровей на земле. Поймет всякий, что мысль та – от разума, который всех нас зачинал. Его начальная энергия, явившая первое слово. Уясни! Это разум и есть! А уяснишь – поймешь и истинное назначение того, что названо религией: не поклоны бить и молебны заказывать за здравие чрева, набитого мусором и ядами… А твердое указание всякому человеку на его истинное назначение сообразно его силам и желанию! Да притом на его свободную волю не посягать! И тогда начнется существование не толпы, а осмысленная жизнь каждого отдельного человека! И когда каждый проснется в разуме своем, то не нужны будут поводыри никому. Не нужны будут соглядатаи и надсмотрщики друг за другом. Но до тех пор воля человека будет самым опасным на земле. Потому что нет ничего страшнее злоупотребления той свободной волей.

Кася припала к ней совсем близко и выдохнула горячо почти в самые глаза:

– Так зачем наделил Он нас этой волей и не научил, как ей пользоваться разумно?

Женщина не отстранилась назад, заговорила, также прямо глядя в безумные округленные глаза Каси:

– Затем, что не только волей наделил, но и способностью постигать, что творим зло. И дал нам выбор – творить зло или нет. Поняла? Бог дал нам все: воздух, плодородные поля, луга, моря, океаны, горы, степи, леса, реки, ледники, он дал нам разум, наконец, и волю. Разве Бог не за нас? Разве он не на нашей стороне?

«Но мы сами против себя», – с горечью подумала Ревекка.

Показалась недовольная нахтваха[80], но Кася даже не обратила внимания.

– Эй ты, – нахтваха шикнула на Касю, – отбой скоро, сказала же, недолго.

– Иду, – отмахнулась Кася, не обернувшись к ней.

Она продолжала неотрывно смотреть на женщину, будто боялась, что та исчезнет, стоит ей отвернуться. Женщина молчала. Наконец Кася отвела взгляд.

– Жди, завтра приду в это же время, – сказала она Ревекке.

Та благодарно кивнула.

И Кася ушла.

Нахтваха усмехнулась, глядя ей вслед, затем посмотрела на Ревекку.

– Сестра, что ль?

– Подруга. Ближе сестры. И ближе матери, – со слабой улыбкой проговорила Ревекка.

– Так и есть, видать, – хмыкнула санитарка, – раз она ради тебя под капо из мужского легла.

Жар опалил лицо Ревекки, она с отвращением посмотрела на женщину, стоявшую в проходе.

– Чего несешь, дура?! Касенька никогда не опустится…

Но та не дала договорить. Сплюнув сквозь зубы себе под ноги, она с язвительным смешком процедила:

– А ты думаешь, кусок белого хлеба, что она тебе принесла, ей как достался? Таким, как она, этакий харч только одним способом и можно раздобыть. Я что сказать пришла: чтоб в следующий раз она и со мной поделилась или больше она не ходок сюда, уяснила?

Она еще раз усмехнулась и пошла прочь. Ревекка в отчаянии смотрела ей вслед, во всей полноте постигая смысл сказанного нахтвахой.

* * *

Весь следующий день Ревекка пролежала, уставившись в темные доски над собой. Зельда, слышавшая накануне разговор с нахтвахой, не лезла к ней с расспросами, просто молча страдала рядом, то и дело осыпаемая проклятиями соседок снизу. Наконец послышались знакомые шаги. Ревекка догадалась, что это Кася, еще до того, как подруга добралась до ее нар: отовсюду раздавались слабые голоса.

– Расскажи, какие новости? Что слышно? Союзники близко?

– Да, уже совсем близко. Надо держаться. Осталось чуть-чуть, – кивала Кася.

– Верняк?

– Верняк, – заверяла Кася, – из мужского новости.

– Значит, есть шанс, что выберусь из проклятого ада, должна выбраться…

Говорившая женщина ухватила подол Касиного халата и потянула к себе. Касе пришлось наклониться совсем близко, чтобы расслышать, что шептала умирающая:

– У меня ж там детки, трое, мальчики, – выдохнула она.

– Выберешься, куда денешься, пацанов еще на ноги поставишь, – уверенно кивнула Кася.

Видно было, что женщина продержится ночь, самое большее две. Флегмона уже захватила ее тело, щедро разлив гной под кожей и на шее, и на руках с ногами. Кожа натянулась, покраснела и высохла, и каждое движение, сопряженное с усилием, рождало на ней новую трещину, из которой сочилась сукровица, а за ней и желтый вонючий гной. Лопалась она с тихим треском и так быстро, словно выстрелившая из-под ноги трещина на льду, и всякий раз сопровождалась протяжным стоном узницы. Глаза ее уже смотрели сквозь людей, сквозь стены бараков, сквозь лагерные заборы, в дали, еще не доступные тем, кто отчаянно цеплялся за жизнь. Она уже была совсем близка к тому, чтобы «выбраться».

Кася осторожно расцепила надутые гноем пальцы и двинулась дальше. Добралась до нужных нар.

– Врешь им, – усмехнулась женщина с длинными ресницами.

– А что делать? – вздохнула Кася.

– А что в самом деле слышно?

– А ничего, – пожала плечами Кася, – все по-старому.

Ревекка, слышавшая разговор, повернулась и вмиг забыла, что хотела сказать. С молчаливой болью она рассматривала лицо подруги: на лбу красовался огромный кровоподтек, окруженный припухлой синевой, значит, еще вчера… или ночью. Не обращая внимания на взгляд Ревекки, Кася начала торопливо вытирать ее мокрой тряпкой, которую принесла с собой. Потом так же проворно достала из-за пазухи половину черствой пайки и, о чудо, луковую стрелку! Не имея сил совладать с собой, Ревекка набросилась на принесенную еду. Зельда в отчаянии смотрела на нее, челюсти ее задвигались – она тоже «жевала» луковую стрелку на хлебе, тоже ощущала этот горьковатый сок зелени, смешивающийся во рту с хлебушком, смоченном слюной. Самый вкусный, самый питательный и самый недоступный для нее съестной комочек в мире. Не выдержав, Зельда откинулась на тюфяк и запрокинула голову, из закатившихся глаз полились слезы.

Кася не обращала на нее внимания, она одобрительно смотрела на Ревекку.

– Жрешь в охотку – это хорошо, значит, проклятый тиф совсем отступил.

Ревекка с тоской посмотрела на пустые руки. Заметила на одеяле крошку. Аккуратно подцепила ее пальцем и отправила в рот. Или то была вошь? Да и черт бы с ней.

– Кто тебя так, Касенька? – тихо спросила она.

Кася отмахнулась:

– На работах от капо прилетело, не бери в голову.

– Врешь, – так же тихо, но твердо произнесла Ревекка, – впрочем, может, и от капо, да только не на работах.

Кася молчала. Ревекка тоже.

– Не делай этого больше, Касенька, – наконец проговорила Ревекка.

Подруга продолжала молчать.

– Мне жить тошно будет, если такой ценой… – не унималась Ревекка.

Кася не выдержала:

– Какой ценой? Той, которую мы все здесь готовы платить?! За жизнь цену и выше можно ставить, ты уж поверь.

Ревекка нашла Касину руку и прижала ее к губам. Из глаз полились слезы. Кася тут же попыталась вырвать руку, но Ревекка не отпускала, продолжая целовать грязную ладонь, буквально отмывая ее мокрыми губами и горячими слезами.

– Ну чего ты, будет тебе, будет… – торопливо заговорила Кася, нежно поглаживая лысую сухую голову подруги.

– За что он тебя так? – прошептала Ревекка сквозь слезы, дотрагиваясь до разбитого лба Каси.

Та усмехнулась:

– Без души, говорит. Но велел еще приходить, сказал, завтра не только белый хлеб будет, но и кусочек грудинки. Бекки, только представь, грудинка…

Рядом раздались слезливые стоны Зельды:

– Да умолкните же вы, жестокие…

Ревекка твердо покачала головой:

– Нет, Кася, не ходи к нему больше, я уже достаточно окрепла. Больше не нужно.

– Тебе, может, и не нужно, а нахтваху чем подкупать? Без мзды не пускает, гадюка. Знает: если я уже повадилась сюда, то не просто так, а значит, я готова платить.

– И про это я тебе тоже хотела сказать. Не ходи сюда, Касенька, ведь не будет так долго везение длиться: не сегодня-завтра схватишь какую-нибудь заразу. Кто же за тобой будет ходить, коли и я тут буду?

Кася снисходительно посмотрела на Ревекку, но на это ничего не ответила. Лишь подмигнула:

– Ладно, пора мне. Сральному аппарату привет!

И она быстро скрылась.

Ревекка виновато посмотрела на Зельду:

– Прости, она не со зла.

Зельда ничего не ответила. Продолжала лежать, запрокинув голову, а из глаз все так же катились слезы.

Над лагерем пронесся протяжный сигнал – отбой. Ревекка знала, что в эту же минуту во всех бараках погас свет, у них же ничего не поменялось – свет в ревире и так не горел. Не было у них и перехода от шума к тишине – кто стонал в течение дня, продолжил стонать и после отбоя. Тишины здесь не было никогда, даже в самое позднее время кто-то изнемогал от боли, жажды или метался в горячечном бреду, как совсем недавно металась она, бессознательно стискивая кишащее вшами одеяло. Да, ничего не менялось в ревире, поэтому сложно было определить Ревекке, сколько она проворочалась после отбоя. Заснуть никак не удавалось. Она уже была в том состоянии, когда нельзя было не замечать сильнейшего смрада от Зельды, жалобного скулежа от полутрупа сверху, чьих-то рыданий и криков во сне. Ей захотелось хоть на минутку выбраться из этого страшного больного барака и вдохнуть глоток свежего воздуха, кинуть хоть один взгляд на темное звездное небо, а если ночь ясная, то, возможно, повезет разглядеть силуэты гор вдали. Хотя бы один глоток свежего воздуха…

Ревекка осторожно повернулась и, стараясь не потревожить Зельду, оперлась руками на нары и свесила ноги. Безвольными плетьми конечности повисли над головами лежавших снизу. Ревекка засомневалась, сумеет ли сделать хоть шаг. Вцепившись в края, она попыталась свеситься, но не только ноги не заслуживали доверия – руки тоже не держали, и Ревекка безвольно рухнула в проход прямо в вонючую жижу. Несмотря на отвращение, сил подняться в ту же секунду не было. Сколько же дней она пролежала, не двигаясь, что так ослабла? Ревекка выждала несколько секунд и попыталась упереться в пол, руки затряслись, но на сей раз удержали иссохшее тело. Ревекка села и прислонилась спиной к деревянной балке, подпиравшей нары. Сделав несколько глубоких вдохов, она вцепилась в балку и подтянулась. Встав, склонила голову и закрыла глаза, ожидая, когда голова перестанет кружиться, а в глазах прояснится. Постепенно туман в голове рассеялся, и она разглядела темные силуэты ночных горшков. Аккуратно переступая их, она медленно двинулась прямо, расставив руки и придерживаясь за нары. Вот впереди уже замаячил выход, через который был виден кусочек неба. Как завороженная, Ревекка вцепилась в него взглядом. Кусочек ширился, приближался и наконец занял половину дверного пространства. Оставалось сделать всего один шаг, чтобы закинуть голову и не видеть ничего, кроме этого бескрайнего темного неба. Ревекка подняла ногу и неожиданно наступила на что-то бесформенное, валявшееся у самого порога. Она опустила голову и в ужасе отшатнулась. Помощницы штубовых бросили трупы умерших за день прямо здесь. В куче наваленных друг на друга голых тел сложно было определить, сколько их. Ревекка не могла отвести от них взгляда. Она не испытывала ни жалости, ни отвращения – первоначальный испуг прошел, и она просто и безучастно смотрела на исхудалые тела, понимая, что ей не хватит сил переступить их, а значит, с мечтами о бескрайнем небе, которое заслонит собою всю грязь ревира хотя бы на несколько минут, придется распрощаться.

Облако оголило луну, и холодный ночной свет лег на беспорядочную груду законченных, изломанных жизней. Теперь можно было разглядеть лица. Женщина, лежавшая на самом верху, раскинула руки так, словно пыталась обхватить и обнять всех тех, с кем ей предстояло отправиться в последний скорбный путь. Голова ее была запрокинута. Ревекка неотрывно смотрела на ее лицо, она узнала эту женщину – еще недавно Кася уверяла несчастную, что та непременно выберется из лагеря к своим сыновьям, надо было только немного продержаться. А выходит, у той уже и ночи в запасе не было. Неожиданно голова ее зашевелилась. Ревекка опять в ужасе отшатнулась: неужто какая-то страдалица еще не окончательно испустила дух и пытается выбраться из-под мертвечины? Но из-под головы трупа вылезла жирная крыса, пробежала и замерла на вздутом животе. В темноте были хорошо видны ее блестящие глаза. Поводив мордой, она пискнула и начала вгрызаться в… место под собой. Появилась еще одна крыса. Потом еще одна. Только сейчас Ревекка заметила, что глаза и носы у многих тел уже были выгрызены.

Ревекка развернулась и медленно поплелась к своему месту.

Где-то рядом раздались тихие голоса.

– Наконец-то откинулась, хоть одну ночку на спине поспать можно. У меня уже все бока отлежаны, – раздался хриплый голос с верхней полки.

– Даст бог, завтра никого не подкинут и еще ночь выгадаем, – проговорил другой голос.

– Только не уверена, что померла она. А ну как живую мы санитарке сплавили? В крематорий так и отправят, там проверять не будут.

– Да где ж живая? С утра уже не шевелилась, только место занимала.

– Так ее такую и принесли, без сознания. Может, и сейчас…

– Как кофейную бурду давали, так мигом в себя приходила и лакала всю порцию, а тут даже во время раздачи не дернулась. Так что подохла, и баста!

– А может, и стоило ночку-то еще потерпеть, а? Завтра бы на нее снова лишнюю пайку получили.

– Сил уже не было на боку-то.

– Сложили бы, да в ногах бы полежала, сейчас не лето, вони бы не было.

– Да чего теперь говорить? Не возвращать же ее из кучи.

– Теперь-то уж конечно…

Ревекка поплелась дальше. Зельда лежала в прежней позе. Вцепившись в доски, Ревекка хотела уже было взобраться на свое место, но почувствовала, что кто-то ухватил ее за ногу. Она нагнулась, пытаясь разглядеть, кто там. На нее уставились мутные глаза в гнойном ободке, вставленные в сухой, изуродованный запекшейся кровавой коркой череп. Все это подрагивало на тонкой шее.

– Пить, – прохрипело существо.

Ревекка уставилась на несчастную, вспомнив, как еще недавно сама изнывала от нечеловеческой жажды. Ничего не ответив, она снова полезла на койку, но женщина, набравшись сил, снова хрипло замолила:

– Пить…

– Да где ж я возьму? – расстроенно прошептала Ревекка.

– Снега, хотя бы комочек…

– Весь двор в трупах, от снега быстрее помрешь.

– На морозе зараза мрет, хоть комочек… – просительно зашелестела тифозная, но позвонки без мышечной поддержки больше не держали голову и, не договорив, она упала на тюфяк.

Ревекка полезла к себе. Рука потянулась почесать грудь, но она тут же одернула себя. Расчесанные в горячке нарывы только-только начали покрываться коростой, нужно было терпеть. Ревекка закрыла глаза.

Утром Ревекка снова спустилась с нар и поплелась на улицу, на сей раз твердо решив: если надо, полезет по горе трупов, только бы выбраться на улицу и вдохнуть свежий воздух. На ее счастье, лейхенкоманда[81] уже приехала. Их грузовик стоял рядом с бараком. Мужчины забрасывали в него последние трупы. Ревекка молча смотрела, как они хватали обнаженное тело за руки и ноги, в одно ловкое движение раскачивали и закидывали его в грузовик. Один из них наступил на тело, распластанное на земле, но даже не заметил этого. Они торопились. Закинув последний труп, вскочили в кабину и покатили дальше. Ревекка ступила на землю и, наконец, вдохнула полной грудью. В глазах вдруг потемнело, и она судорожно вцепилась в стену барака, чтобы не упасть. Замерла, ожидая, когда отступит головокружение. Впервые после долгого времени ее легкие ощутили свежий воздух.

* * *

Раздался протяжный вой лагерной сирены. Ревекка открыла глаза и уставилась перед собой. Она неожиданно улыбнулась: хотя барачную муть и пропитывали круглосуточно стоны, ругательства и плач, хотя живые тут лежали вперемежку с мертвыми, пусть так – но ей не нужно было идти на аппель, простаивать там несколько часов в предрассветном холоде, а потом плестись в поля на работы. Она будет сидеть здесь, в темноте и вони, давить вшей, гнид и клопов, раздутых от выпитой за ночь крови, но, по крайней мере, она будет делать это под крышей, в относительном тепле и вне досягаемости палки капо. А щель, сквозь которую сквозило, можно было заткнуть, распотрошив немного матрас.

– Внимание!

Ревекка вздрогнула. По проходу уже бежали санитарки, торопливо убирая ночные горшки.

– Что там? – Зельда с трудом приподняла голову, пытаясь рассмотреть, что происходит возле печки.

– Эсэсовский доктор!

Новость мгновенно пронеслась по всем нарам, заставив вздрогнуть сильнее, чем от порыва холодного зимнего ветра.

– Езус, Мария и Йозеф! – в ужасе прошептала Зельда. – Селекция…

И женщина без сил откинулась на тюфяк. Ревекка опустила голову рядом с ней, нашла ее тонкую сухую ладонь и крепко сжала, но та ничего не чувствовала, потеряв связь с действительностью. «Вот, значит, как бесстыже судила судьба: позволила преодолеть страшный мучительный тиф, чтобы тут же в газ». Ревекка беспомощно огляделась. «Бежать из ревира, сию же секунду выбираться, в рабочие бараки, на аппель, на работы в поля, на щебень, на рытье канав – куда угодно, только не попасться на глаза этому чудовищу в белом халате. Только не селекция, только не в газ, ведь едва-едва выбралась из тифозного ада – и ради чего?» Все вдруг показалось преодолимым: и щебень, и канавы, и аппель – все, кроме газовой камеры. Ревекка лихорадочно соображала: «Выскользнуть из барака и прямиком в амбулаторию, сказать, что здорова, и прочь из ревира». Она даже приподнялась, чтобы попытаться слезть, но в этот момент санитарки замерли и вытянулись, опустив руки по швам. Ревекка в отчаянии откинулась на спину.

Первой в барак вошла надзирательница, а за ней тот, кто вызвал переполох. Ревекка неотрывно смотрела на его красивое гладковыбритое лицо. В его темных глазах не было привычного равнодушия или презрения: он разглядывал притихших женщин с интересом. Медленно шел по проходу, неторопливо скользя взглядом по нарам, на которых лежали обезображенные узницы, едва дышавшие от страха и нервного напряжения. Сейчас Ревекка пожалела, что ей досталась полка на втором этаже, самом просматриваемом. В эту секунду ей захотелось спрятаться в сырой норе нижнего яруса, куда не проникали ни свет, ни свежий воздух, где трупы могли лежать сутками, и если недовольная соседка не вытолкнет тело в проход, то его никто и не заметит. Ревекка почувствовала, как ладонь Зельды в ее руке обмякла. Ревекка поняла, что та окончательно потеряла сознание от нервного напряжения. Что ж, хорошо ей, Ревекка же продолжала смотреть затравленным взглядом на приближавшуюся фигуру. За врачом семенила санитарка и услужливо рассказывала:

– Иногда от голода жрут собственные бинты, которыми перевязываем увеченных на работах. Иной раз видишь: лежит, смачивает слюной и жрет. Лупишь по рукам, по щекам – никакой реакции: как жевала, так и жует. Понятное дело, уже конченые, зачем же тратить на них больничный бюджет…

Ревекка отвернулась и уставилась в потолок. Боковым зрением она видела тень, скользящую по проходу. Неожиданно тень упала на нее и замерла. Ревекка почувствовала, как сердце затрепыхалось где-то в горле. На лбу выступила испарина. Она продолжала неотрывно смотреть на грязные рассохшиеся доски над головой, моля, чтобы тень двинулась дальше.

– Ваша соседка мертва?

Мертва была сейчас Ревекка – от страха, а та лишь потеряла сознание. Ревекка даже не заметила, что к ней обращались на «вы».

– Она без сознания, – откуда-то издалека Ревекка услышала свой ровный голос без каких-либо эмоций.

– Давно?

– Да. Уже минуты две.

– Значит, едва я вошел. И что ж, две минуты, по-вашему, это давно?

– Минута жизни там, где сама жизнь ничего не стоит, – срок очень долгий.

Ревекка нутром чуяла, как поражены соседки по нарам дерзости ее слов. Но они сорвались с губ прежде, чем она успела обдумать свой ответ. Она по-прежнему боялась посмотреть на эсэсовского врача и отвечала, уставившись в потолок.

– А с вами что?

– Я совершенно здорова.

– Тогда что вы делаете в больничном бараке? Прячетесь от работы?

– У меня был тиф, но мне удалось справиться с болезнью. Я готова покинуть этот барак сию же секунду и вернуться к работе.

Мужчина в форме усмехнулся.

– Я рад, что мое появление подействовало на вас исцеляюще.

– А как может быть иначе, когда сам бог явился, – и снова слова вырвались прежде, чем Ревекка успела осознать их.

Но не столько смысл этих слов был страшен, сколько тон, которым они были произнесены: они были пронизаны жгучей ненавистью, которую она не сумела скрыть. Доктор пристально смотрел на нее. Так исследователь смотрит на свою лабораторную крысу, которая вдруг выделилась.

– Значит, бог, – словно подначивая ее, с интересом проговорил доктор.

Ревекка очень медленно опустила голову, так медленно, что он не сразу понял, что это был утвердительный кивок. Она словно выгадывала себе время на жизнь, так как знала, что после сказанного жить ей теперь вряд ли позволят. В этом месте чудес не бывало.

– Какое оно, счастье богов нового мира?

Слова лились сами собой, обтекая фильтр разума.

Она повернула голову и впервые глянула ему в глаза.

– Скоротечное, – немного подумав, лаконично ответил он. – Так вы считаете, что мы всесильны, как боги? Прекрасно. Именно так вы и должны считать.

Ее словно что-то гнало. Прямиком в печь.

– Нет у вас ни совести, ни сострадания. В этом и есть ваша сила, потому и захватили полмира. Да в таком всесилии мало чести.

Доктор понимающе кивал, глядя на нее так, будто они вели неспешную задушевную беседу в гостиной за чашкой чая.

– Я вижу, вы человек мыслящий, – усмехнулся он, – но совершенно не знакомый с обстановкой на фронте.

– В местах, подобных этому, мыслящим быть худо. – Слова про фронт ускользнули от сознания Ревекки.

– Что ж так? – услужливо поинтересовался доктор.

– Когда думаешь, то сложно молча смиряться. По дурости хочется бороться, чтоб изменить. Но ничего нельзя изменить.

– Почему вы считаете, что нельзя?

– А разве можно, когда все вокруг согласились? Смиряются и выживают как могут.

– Будьте снисходительнее. Так было всегда, и так будет впредь.

Он добавил чуть тише, не побрезговав наклониться к ней ближе:

– Главное, не перегнуть нам палку.

Ревекка зачарованно глянула в самые его глаза, оказавшиеся вдруг так близко, и прошептала:

– Ее не просто перегнули, она с треском разлетелась… Да, все неизменно. Ничего тут нельзя изменить.

Ревекка снова отвернулась, так как не могла больше выносить его любопытного взгляда, под которым ощущала себя диковинной зверюшкой на потеху.

– Не бойтесь, – неожиданно проговорил он, ошибочно истолковав ее движение, – на вас я не укажу. По крайней мере, не сегодня. Слишком редкий экземпляр для общества.

– Общество… Нет его больше, осталось одно стадо. И здесь и там, за колючей проволокой. Стадо, умирающее по приказу, и стадо, убивающее по приказу. Осталось лишь одно звериное – выжить любой ценой.

– Поразительно, – пробормотал доктор и тут же затряс головой, – продолжайте, эта тема, знаете ли…

Ревекка смотрела на него как на чумного. Она вдруг ощутила давно позабытое – отсутствие страха. Она ничего не боялась, просто ощущала именно себя: больную, уставшую, измученную, голодную, однако себя, а не липкий комок ужаса, которым стала в лагере. Но она продолжала говорить. Не потому, что он приказал, – это стало ее личным волеизъявлением. Она хотела говорить в лицо эсэсу все, что думалось ей о происходящем, и она говорила.

– Если и укажете на меня – не самый плохой выход. Сил уже нет на борьбу, хочется все закончить. Хоть и не для того мы явились на этот свет…

– У нас несколько иная точка зрения на то, зачем вы явились на свет… Я никак не могу уяснить, революционер вы или смиренная в действительности, – задумчиво протянул он, сузив глаза.

– Решай сам, эсэс, – грубо произнесла Ревекка. – Есть во мне противление или нет. Однажды на пересылке я увидела, как одна девочка попыталась убежать. Ее мать умирала и уже не могла удержать ее. И девочка шмыгнула мимо охранника, но он догнал ее и начал снимать с плеча винтовку. Девочка бросилась ему в ноги, целовала сапоги и плакала. Просила прощения за то, что захотела на свободу. Просила не убивать ее. «Что ты, глупышка, я только сделаю так, что ты больше не сможешь убежать». И он прострелил ей обе коленки. Я до сих пор слышу тот детский вой. Я отвернулась и молчала тогда. Но, видя такое, человек не должен молчать. Все молчали. Но говорить я буду только за себя. Я вернулась тогда от человека к животному. Человеком больше зваться права не имею. Вот и вся моя лагерная революция. Была, да вышла за пайку.

Красивый доктор задумчиво посмотрел на лежавшую без сознания Зельду, затем скользнул невидящим взглядом по притихшим женщинам на соседних нарах.

– Судя по тому случаю на пересылке, ваш инстинкт самосохранения на отличном уровне. А вот скажите мне, что для вас самое сложное в лагере: еда, работа, побои, страх за близких? Я, видите ли, ученый, – он усмехнулся. – Мне важно знать.

Ревекка посмотрела на него с откровенным презрением. Будто какую-то сдерживающую плотину внутри нее прорвало.

– Когда знаешь, сколько осталось, то дотерпишь до нужной черты! А когда неизвестность? Когда, возможно, всю жизнь терпеть придется? Кто такое способен выдержать?!

– То есть неизвестность сроков заключения, верно?

– Всего! И своей вины! Я ничего не знаю. В чем я виновата перед вами? Еврейкой родилась? Каюсь. Но все мы знаем, что преступлением это стало лишь по одной больной воле! И вы знаете это, я вижу! Иначе бы уже давно велели отправить меня в газ, а перед этим – дать «двадцать пять»[82].

– Но ведь я все еще могу это сделать… – Доктор приблизил свое лицо совсем близко.

И Ревекка вдруг… усмехнулась:

– О-о-о, еще как можете… Вперед же! Только перед этим… Перед этим скажите, что вы сделали с людьми, что они согласились с таким законом? А?

Доктор медленно отстранился. С холеного лица не сошла едва заметная улыбка, кривившая красивые губы. Прищурив глаза, он погрозил ей пальцем, но не с угрозой, а как будто направлял этим жестом собственную какую-то мысль. У доктора эта повадка была семейной: так же когда-то делал и его отец.

– Я вам, фройляйн, объясню… Закон государственный важнее закона морали. Мораль у каждого своя, а закон – это залог порядка.

Ревекка вздрогнула, но не от того, что он сказал, а от обращения к ней. Фройляйн. Внутри все сжалось от этого слова, напомнившего, что когда-то к ней иначе и не обращались незнакомые люди, потому как была она человеком самого что ни на есть высшего сорта в глазах окружающих.

– Но этот порядок завел больной, – с жаром произнесла она, опершись о локти и подавшись вперед, – позабывший, что такое быть человеком.

– Воля фюрера есть закон, – отстраненно проговорил доктор.

– Да, конечно, фюрер. – Ревекка сплюнула последнее слово, как выхаркивала ночной гной из больного горла. – Под контролем которого вы свободны!

– Жалею, что не взял тетрадь, за вами хоть записывай!

Казалось, еще секунда и он зааплодирует. Ревекка посмотрела на него со смесью изумления, ужаса и отвращения, тяжело выдохнула и опустила голову.

– Не верю, – шепотом произнесла она, уставившись перед собой. – Не верю.

– Несогласных нет!

– Они есть, но трусливо молчат. И больно то государство, в котором несогласные молчат.

– Но ведь и вы здесь молчите, не так ли? Не находите это забавным? Одни молчат и убивают, другие молчат и умирают.

– В смерти безвинных забавного нет.

– Так ли уж безвинны? Я, конечно, имею в виду не эту ерунду с вашим еврейским происхождением. – Доктор понизил голос, чтобы на сей раз его слышала лишь она одна. – Я вам кое в чем признаюсь. Я всегда думал: когда знаешь наверняка, что убьют и терять уже нечего, то как бешеная собака будешь сражаться до последнего. Хоть каплю крови постараешься пустить убийце. Но что я вижу изо дня в день? Ни единого лишнего движения. Вы изволили обвинять немецкое общество в безволии, трусости и покорности – так, кажется? А здесь что же, толпа в покорности не виновата? Которая своими ногами идет в крематорий?

Он испытующе уставился на Ревекку. Она отвела глаза.

– Настаиваю на ответе, – пытливо проговорил доктор.

– Когда ты не сделал ничего дурного, а может, и напротив, поступал всегда по совести, а жизнь тебе за это ответила концлагерем, это любого способно…

Он перебил ее, разочарованно покачав головой:

– Не принимается. Банально и обыденно.

– А здесь у вас все обыденно! Убийства, истязания, издевательства, запугивание. Весь ваш ужас до тошноты обыденный, разве не так? Так вот вам и обыденное объяснение…

Лицо доктора продолжало оставаться благодушным, но что-то в нем все же неуловимо поменялось, словно он вдруг начал ощущать некое неприятие и легкую тревогу. Она впилась в него взглядом, но он понял, что она не замечала его. Глаза ее застыли, а все линии на лице словно оплыли вниз, исказив его до грубо рубленной вертикальной маски. Ревекка словно окончательно забыла, где находилась и с кем говорила.

– Расскажите, доктор, когда человек может быть таким жестоким? Я сама знаю когда – когда ему страшно. Но жестокость сама по себе, просто ради жестокости? Это как же искорежена душа, чтобы человеку предписали: отбери у того и того жизнь, и он идет и отбирает? Это серьезная болезнь, вы все больны. А больных вы уничтожаете! Так и самоуничтожьтесь, самоубейтесь, вот где были бы честь и логика. Но у вас разве они есть, честь и логика?..

– Браво! Аплодисменты! Похлопал бы, да нас неправильно поймут. Эту мысль я у вас украду. Она слишком хороша, чтобы быть произнесенной лишь раз и только для меня одного.

– Воруйте, что ж, – это самое малое из того, что вы уже украли.

Едва заметная судорога пробежала по телу Ревекки, в глазах появилась осознанность. Она посмотрела на доктора:

– Вы вроде разумный, так я вас снова спрошу: разве может быть смысл жизни в том, что вы делаете? Ведь для жизни радостной мало надо. Радостная жизнь – простая и легкая…

– Мало ли? – Доктор многозначительно приподнял бровь. – Сегодня вы видите свое счастье в корке хлеба, а завтра – в том, чтобы миллионы стали вашими рабами. И от одного к другому может быть всего несколько шагов.

– Вот вы их и прошагали, несколько шагов. И пришли к этому, – Ревекка очертила головой полукруг, указывая на нары по обе стороны от прохода. – Потому что вам ничего не давали из того, что теперь у вас есть, но вы силой берете!

Она посмотрела на доктора как на неразумного ребенка. Ревекка сама впервые мыслила так. Все эти фразы, слетающие с ее уст в процессе странного предутреннего диалога, были накоплены лагерным опытом, лагерным осмыслением. И ее жаркий полушепот доктор был уже не в силах прервать, хотя понимал, что все это давно вышло за пределы насмешливого интереса. Он понимал, что слова безымянной узницы оставят в нем нечто, что не даст продолжаться удовлетворенной и покойной жизни здесь. Этот шепот заставит его встряхнуться ото сна обыденности всего происходящего, чего он так упорно, сознательно не желал делать как умный человек, прекрасно понимая, чем ему это грозит.

– Говорят, ненависть сильна, толкает на страшное, – Ревекка продолжила разматывать моток мыслей, вдруг засиявших во всей своей простоте и ясности. – А я скажу: сострадание сильнее. Вам и невдомек, что мы делаем из сострадания. И я вам не расскажу. Но когда каждый начнет любить всех, выходит, что все будут любить каждого, а значит, некому станет бороться друг с другом. Это не должно быть сложно для человека. Если сил на ненависть, страх и боль хватает, то на любовь точно хватит.

– Человеку, фройляйн, привычнее верить в то, что в борьбе он обретет больше результата, чем в любви. Человек, фройляйн, не ценит чужую жизнь так же, как свою: это ему не под силу.

– А надо не ценить, а любить. И мало вы знаете о силах, которые кроются в человеке, хоть вы и доктор. – Ревекка окинула его белый халат таким взглядом, будто только сейчас заметила его. – Ему и не такое под силу! Если уж убивать, бить, вешать, резать, стрелять, истязать вам под силу, то неужели просто не делать этого не можете? Чего проще – возьмите да не делайте! Не нужно быть святым, просто не будьте убийцей. Допустите это в вашей голове хоть на минуточку – чем вам не порядок? Идеальный будет порядок! Это же разум и есть, вот это – разум! Это же какая глупость: видеть свое благо в смерти других людей.

Доктор уже не смотрел на Ревекку как на нечто, забавлявшее его. По лицу его сложно было понять, о чем он думал. Вместо ответа доктор глубоко и нетерпеливо вздохнул, быстро огляделся кругом, поймав несколько десятков пугливых и внимательных взглядов, и обернулся к санитарке:

– Вот эту на воздух, сейчас же, со мной. И оберните в одеяло. Потом продолжим обход.

И быстрым шагом вышел из барака. Ревекка даже не почувствовала боли, когда две санитарки торопливо схватили ее под руки, набросили заскорузлое одеяло и то ли вывели, то ли вытащили на улицу. Доктор уже сидел на бревне неподалеку от дверей, за несколько метров от горы трупов, и курил.

– Сюда посадите! И в сторону, пожалуйста, оставьте нас! У меня эксперимент.

Ревекку подвели к бревну, но села она сама. Закуталась в одеяло, вдохнула прохладу.

– А вот теперь слушайте, – сказал доктор. – Вы говорите как юродивая. Вам нужно понять, что личное благо на чаше весов всегда перевесит чужое. Человек всегда выберет себе пять минут удовольствия против чужих десяти лет страданий. Человек не чувствует чужую боль. Таков уж он, и таким останется.

– Да что вы все взвешиваете, если можно просто любить?

– И что же такое любовь? Благоволите научить, – настойчиво попросил он, – в чем она проявляется?

– В ваших делах для блага других. Когда чужое благо заботит больше своего.

– Исключено, я вам уже пояснил! Но любовь – это прекрасно. Извольте: я люблю Отечество, во имя него я делаю то, что делаю. Жизнь готов отдать, чтобы Германия расцвела и стала сильнейшей державой мира, чтобы немцы благоденствовали. Подходит ли вам моя любовь? – снова начал ерничать он.

– Вас обманули! Одурачили вас! Подменили вам… Любовь – это не во имя чего-то когда-то, что за чепуха! Любовь – это то, что вы делаете здесь и сейчас! А здесь и сейчас вы убиваете нас. Любовь к Германии – это что такое? Это разве любовь? Это ваш фюрер, – Ревекка зажмурилась, накрыл страх, когда произнесла это слово, но она тут же справилась, – это хотения вашего фюрера, а за них ухватились такие же слепцы, как вы, – его кружок. И ради этих хотений – глядите что! – Ревекка махнула рукой на двери больничного барака. – И ради хотений – война! А завтра этот кружок чего-нибудь другого захочет, за другое что-нибудь начнет борьбу. Не знаю, кто победит в той борьбе, да знаю, что проиграли уже мы все.

Доктор медленно кивнул раз, затем снова, укладывая услышанное с собственными мыслями. Размышляя, он похлопал себя в поисках сигарет, но неожиданно наткнулся на половину шоколадной плитки, которую запихнул в карман после завтрака. Он достал шоколад, развернул шелестящую обертку и отломил пару квадратиков. Ревекка ожидала, что он закинет их себе в рот, но, к ее изумлению, он протянул ей. Она уставилась на два коричневых квадратика, чувствуя дурманящий запах. Шоколад здесь… в ревире… Ей! Наяву ли это? Она перевела взгляд на доктора. Он с интересом смотрел на нее, гадая, возьмет ли. Больше всего на свете Ревекке хотелось схватить этот шоколад и с презрительным видом швырнуть в холеное лицо доктора. Трясущейся рукой она взяла эти два квадратика, молча запихнула себе в рот и отвернулась.

Не обращая внимания на ее состояние, доктор убрал остатки шоколада и как ни в чем не бывало снова заговорил:

– Тут с вами невозможно не согласиться. Я, видите ли, и сам давно осознал, что пропаганда – это единственное, в чем преуспели все страны без исключения. И никакой человек не победит эту технологию. Увы. Любой без исключения безоружен перед ней. Это искусство достигло таких высот, что и на меня, безусловно, найдут выключатель – куда нажать, чтобы я принял нужную точку зрения. Вот есть фермер, который и не думает воевать с кем-либо. Он хочет возделывать землю и выращивать на ней шпинат, капусту и помидоры. Верно же? Это вам понятно? Другой хочет развивать свое производство, третий – свою швейную мастерскую, четвертый хочет открыть кофейню или пивную, пятая хочет родить и воспитывать ребенка, шестой хочет путешествовать. Вот я бы хотел приобрести личный автомобиль. А мой отец – отремонтировать дом и докупить к своему стаду еще овец. Самые обыкновенные желания, которые не соприкасаются ни с ненавистью, ни тем более с войной. Но к каждому нашли выключатель и они позабыли про шпинат, капусту, помидоры, а я отложил мысли об автомобиле на некоторое время, возможно навсегда. И все мы начали ненавидеть. Не только евреев, живших в соседних домах, но и тех, с кем наша жизнь никак не пересекалась, кого мы не знали лично, никогда не видели и не увидели бы, не начнись это все, потому что они за сотни, а то и тысячи километров от нас. Они тоже имели виды на урожай капусты и помидоров, на кофейню с пивной, путешествия, новый дом, возможно, автомобиль и на продолжение своего рода, безусловно. Но к ним также нашли выключатель и они тоже позабыли, чем были заняты их мысли вчера. Скорее всего, им, как и нам, доносили мысль, что шпинат, капуста и помидоры теперь под вопросом и исключительно из-за угрозы от нас. А мы сидели за тысячи километров и даже не думали нести им эту угрозу.

– Не думали?! Вы пришли на чужую землю с оружием…

– А, вы думаете, все началось осенью тридцать девятого? Ну чему я удивляюсь… – разочарованно и категорично произнес доктор. – Подумайте же, разумная вы барышня! Раньше, безусловно, раньше! «Под угрозой», – так говорили изо дня в день задолго до того. Всем говорили! И им тоже. Когда слышишь это постоянно, начинаешь верить, что и шпинат, и дом, и пивная действительно под угрозой. Только тогда ты оказываешься с оружием в руках за тысячи километров. И убиваешь того, с которым ты никогда не должен был встретиться – с чего бы? Ведь тебе не до того: возделывание земли, выращивание шпината и капусты с томатами, строительство дома, путешествие на личном автомобиле и воспитание сына гораздо интереснее. Да и отнимает много времени. Никто не думает, что подобный фокус с ним сработает. Я, верите ли, по молодости путешествовал взахлеб, столько повидал людей! И я могу сказать, никто из них не хочет воевать и ненавидеть. Но они будут это делать до последнего патрона! Нужна лишь соответствующая обработка. Когда-нибудь я расскажу об этом своему сыну, чтобы он рассказал своему, а тот – еще кому-нибудь, – вот и все, что в моих силах. Но противостоять этому… Никаких сил не хватит обычному человеку противостоять тому, что принято всеми за порядок. Вам нужно это уяснить. Прекратите идеализировать нашу людскую породу. Тогда, возможно, у вас будет шанс выбраться отсюда. Признаюсь, меня бы это обрадовало. Вы редкий человеческий экземпляр, вам стоило бы продолжать эту жизнь. Да, непременно стоило, – подумав, добавил он.

– Не придумали еще такой труд, который освобождает[83].

Доктор поморщился:

– Меня и самого раздражает эта профанация на воротах, но у некоторых чувство юмора не знает границ.

– Вся ваша идеология – профанация, а не только эта надпись. Кричите, что мараться о евреек ниже вашего достоинства. А после каждой попойки к нам приходят пьяные эсэсы и утаскивают новеньких, еще не отощавших. А потом они возвращаются искусанные, измятые, в идеологических эсэсовских слюнях. Иной раз совсем девочку выберут, и плевать, что еврейка. Ваша пьянка и ваша похоть посильнее вашей идеологии, доктор. А значит, грош ей цена! – Ревекка вдруг рассмеялась. Потом очнулась. Но разозлилась еще сильнее. – Да вы это и сами понимаете, доктор. Вижу, что понимаете… Это-то и страшно. Как же вы живете с этим? И потворствуете? Ведь это должно рвать вашу жизнь надвое… Тогда почему…

– Тогда почему я здесь и в этой форме?

Ревекка вместо кивка прямо посмотрела на доктора. Он выдержал лишь несколько секунд. Резко встав, он окрикнул санитарок. И коротко сказал, качнув головой в сторону Ревекки:

– На место.

Пока она вставала, подбирая одеяло, доктор проговорил санитарке:

– Скоро начнет теплеть. Я распоряжусь, чтобы вам доставили известь. Разводите с водой и поливайте трупы, которые складываете возле бараков, чтобы смрад от них не разносило по всему лагерю.

И он двинулся раньше них в больничный барак и пошел по другому проходу.

Ревекка легла и закрыла глаза.

После того как врач ушел, из барака вынесли всех, кто был без сознания, метался в бреду или пылал жаром. Всех, кроме Зельды, которую Ревекка крепко держала за руку.

Когда последнее тело было брошено на тележку, в барак пробралось голое существо. Санитарка тут же набросилась на нее.

– Вот же ж, свинья грязная! Ты хоть понимаешь, сколько там заразы?! – бушевала она, избивая мокрой рубашкой женщину.

Пытаясь увернуться от ударов, та торопливо пробиралась по проходу.

– Не больше, чем в этой выгребной яме, – огрызнулась она, забираясь на свое место.

– Вот я доктору расскажу, попляшешь, вшивая собака, мигом тебя в крематорий отправят. Ну да ничего, тебе с трупами уже привычно соседствовать, вот и в печи полежишь с ними, скотина эдакая!

Осыпая проклятиями больную узницу, санитарка пошла прочь.

– Это Ганка, варшавянка, бывалая, – прошептал кто-то кому-то, – уже который раз прячется от селекции в трупах. Почти три месяца кантуется тут без аппелей.

– Как это в трупах? – в ужасе переспросил кто-то.

– А вот так, скидывает рубашку и голая на них падает. И не отличить от дохляков.

Голос затих. Были слышны удалявшиеся шаги санитарки. Когда они совсем стихли, тот же голос произнес:

– Мы тут все уже давно как трупы.

* * *

На следующий день у Зельды поднялся сильный жар, она металась на досках, раскидывая в стороны мокрые потные руки, то и дело ударяя Ревекку, но той было все равно. Лучше так, чем расспросы про визит эсэсовского врача. Ревекка боялась не только говорить об этом, но даже вспоминать. Тем не менее ее сознание раз за разом предательски прокручивало в голове не только каждое слово, сказанное доктором, но, что страшнее, каждое ее слово. Какая муха ее укусила, что она сподобилась на такую страшную глупость? Придя в себя от ее наглости, он, верно, уже распорядился, чтобы ее отправили в газ. Ревекка знала, что в глазах любого эсэса за ту дерзость, что она себе позволила, она заслуживает самого сурового наказания. За ней все еще не пришли лишь по одной причине – хотят, чтобы она подольше мучилась перед неминуемой смертью. А что может быть более мучительным, чем последние осознанные мгновения перед неизбежным, страшным и окончательным…

По проходу шла санитарка, отмечая умерших за ночь.

– Эй, чокнутая, твоя готова?

Ревекка растерянно повернула голову. Погруженная в свои безрадостные мысли, она не сразу сообразила, чего от нее хотела эта уставшая и раздраженная женщина. Ревекка повернулась к Зельде и приложила палец ей под нос.

– Дышит еще.

– К утру откинется как пить дать… Впишу, пожалуй.

И санитарка пошла дальше.

Вечером снова пришла Кася. Скользнув взглядом по пустым ярусам, она нахмурилась.

– Селекция, – тихо пояснила Ревекка.

Кася вздрогнула и обхватила себя руками, словно налетел промозглый порыв ветра. Ревекка вдруг зашептала с неожиданным жаром:

– Господи, ну почему так сильно жить хочется, Кася, скажи? Ведь не жизнь же это… – болезненно выдохнула она. – Уже бог с ней, со свободой. Она миф. Не существует. Я ее не знаю. Только хочется, чтобы не били, не трогали, не истязали, забыли бы обо мне в этом бараке. Готова гнить, лишь бы не в газ. Кто б сказал мне, что и к такому можно привыкнуть.

– А что ж такого? Человек – самая приспосабливающаяся скотина, – с тихой горечью в голосе проговорила Кася. – В природе всякая букашка стремится выжить, и мы такие же букашки.

Умолкнув, Кася кинула взгляд на нары, на которых совсем недавно лежала узница с флегмоной. Та, которой так легко было обещано, что она еще поставит на ноги своих сыновей. Нары были пусты. Кася тяжело вздохнула. Вытянув шею, она посмотрела на Зельду, метавшуюся в бреду:

– Что твой сральный аппарат, живет еще?

Они поговорили еще немного, но про разговор с доктором Ревекка не проронила ни слова. И вскоре Кася заторопилась обратно. Напоследок виновато произнесла:

– Сегодня ничего не удалось организовать, прости. Завтра дело будет, витамин достану, верняк.

– Не надо, Касенька, а если все же достанешь, то сама съешь, сюда не неси. Я уже окрепла, мне и не хочется. Не неси сюда, слышишь?

Кася кивнула. Обе понимали, что если Кася все же принесет, то у Ревекки не достанет сил отказаться.

На выходе Касю перехватила санитарка.

– Если за свою доходягу переживаешь, так скажи ей, чтоб проваливала отсюда любыми путями. Слухи ходят, что проредить собираются в ближайшие дни.

Кася опешила:

– Только что ж была селекция, она мне сама сказала. Вон сколько коек пустых.

Санитарка покачала головой.

– Не селекция это была. Так, зашел развеяться.

– Когда будет? – хмуро спросила Кася.

Санитарка приблизилась почти вплотную и выразительно посмотрела на нее.

– Давно ты мне ничего не приносила, а я по-прежнему пускаю тебя, рискуя головой. Не за красивые глаза, вестимо, тем более, они у тебя страшные, как моя жизнь.

Кася зашипела в ответ:

– На себя бы посмотрела, королева вшей да блох, повелительница горшков. Завтра принесу… Слово даю. Либо морковь, либо картофель.

– Луку бы, – протянула санитарка.

– Всем бы луку, да где ж его взять? Так говори уже: когда?

Санитарка вздохнула и доверительно зашептала:

– Тиф косит всех подряд. Сегодня освободили койки, завтра снова все забиты будут. Новые прут и прут. Потому Зубатая распорядилась ускорить издыхание старых, смекнула? А у меня половина и шагу ступить не способны, их разве что на телеги покидать да отвезти. Велели, короче говоря, как в прошлый раз: печки не топить, одеяла забрать да все двери на два дня нараспашку. Тогда к исходу второй ночи половину выкосило. В этот раз, сказали, так же делать будем…

– Будете, – со злостью выдохнула Кася, – куда ж денетесь. Зверье приказало, вы и будете. За лишние пол-литра супа-то. Без таких, как вы, зверье не справится.

– Будто по своему желанию, – привычно огрызнулась санитарка. – Что прикажут, то и делаем, иначе всем худо будет. Тебе бы предложили мою должность под крышей, отказалась бы? Первая бы побежала.

– Не отказалась бы, – подумав, честно согласилась Кася, – но предложили тебе, суке, потому и глотай теперь. Не все ж коту масленица.

Санитарка внимательно посмотрела на нее исподлобья. Повела губами из стороны в сторону и сплюнула сквозь зубы, не глядя на пол.

– А ты давай попробуй сама пойти против приказа эсэса! Смелая выискалась. Сама-то хоть пальцем пошевельни поперек ему! Только и горазда, что на мне злость вымещать, все вы такие. Ну и вымещай, я не гордая. Лук, главное, чтоб носила исправно, революционерка сраная!

И санитарка зло расхохоталась. Кася поняла, что еще секунда, и она вцепится в постылое лицо, заходившееся в дробном прерывистом смехе. Сжав кулаки, она отвернулась и заторопилась в свой барак. Нужно было успеть вернуться до отбоя, а еще предстояло придумать верняк, чтобы раздобыть витамины.

* * *

– Суббота сегодня, – тихо раздалось в темноте.

Ревекка узнала голос женщины с длинными ресницами.

– И что с того? – грустно спросила Ревекка.

– Ничего. Думала, ты… а, ладно… Ну не чтишь, значит, субботу.

– Я субботу любила только потому, что по субботам нянька водила меня за мороженым в кафе. Ты мне опять про веру начнешь говорить? Тяжело мне твои слова сводить с тем, что вижу на деле… Лагерь у меня, – сказала Ревекка. – Только тут и узнала, зачем мама с папой меня всю жизнь звали Ребеккой, на немецкий манер. А лагерь напомнил, что я Ревекка.

– Так и у меня он, лагерь-то. А что ж сама доктору столько наговорила про веру?

Ревекка и сама не знала, зачем она это сделала.

– Думаешь, они там, на воле, все счастливые? – снова спросила женщина. – Мы тут хоть страшные и полумертвые, а может, поживее их будем. Ведь мы радуемся и благодарим за каждый новый день, за каждый вдох.

– Они там на свободе по-другому думают. Что-то к нам сюда никто не рвется за познанием этой великой истины, – с едкой и насмешливой горечью сказала Ревекка.

Лысый череп закачался в темноте – женщина отрицательно мотала головой.

– Они там, бывает, и вовсе не думают. Только как свои похоти утолить, как отомстить, как побороть. Все ты верно доктору сказала. Было у людей размышление, да все вышло.

Глаза Ревекки привыкли к темноте, и благодаря блеску луны, пробивавшемуся сквозь щели барака, она уже различала лицо женщины и безотрывно смотрела на него. Изможденное, осунувшееся, но вдруг такое прекрасное в своем спокойствии и мудрости.

– Поняла теперь, про которую веру я говорила? Вера в разумное. Она и есть свет. Все мы наполнены им от рождения. Да потом гасим часто. Но через кого бы он ни передавался, назови того хоть Моисеем, хоть Христом, хоть Мухаммедом, хоть Буддой, хоть абсолютным разумом, а общий он… Истина все равно одна. Толкователей только много. И толкователей толкователей… А на кончике всего – мы. Получаем уже то, что прошло через тысячи голов. А своей пользоваться не желаем. Потому и запутались. Но ты помни: разум – твоя вера. Разум! Вот и весь выбор у человека: прожить жизнь разумную или неразумную. А выбрав разумную, ближе будешь к Богу, чем обряженная в кресты и платки в самом богатом соборе.

Ревекка уставилась в темноту.

– Говоришь, будто по написанному, – сказала Ревекка.

– Может, по написанному и говорю… Читала кое-что. И еще одно было там написано: человек обязан быть счастливым. А если несчастлив, то виноват перед собой и Богом[84]. Вот и все, в чем мы виноваты. А дальше сама размышляй.

– Говоришь складно, но только здесь на черта мне разум, скажи, пожалуйста? Если я одна буду жить по твоей истине или вдвоем с тобой, да хоть бы и всем бараком, а весь остальной мир как жил, так и будет жить? Разве будет в этом смысл? Только страдать ни за что будем.

– Ни за что?

– А за что?

– Ну вот потому и будем страдать, что истину «ничем» называем и страдать за нее не хотим. А что, боишься жизнь свою сытую и благополучную сломать, если начнешь жить по правде? – насмешливо спросила женщина. – Конечно, всегда проще поступать как все. Да только хоть весь мир делай что-то, а если оно неверным будет, то в разумном человеке всегда сомнение родится. А родится сомнение – размышляй дальше, копай эту мысль так глубоко, как только можно, и только после этого решай: делать вместе со всеми или нет. Слушай разум. Сегодня твой разум противится, а завтра второй такой найдется, послезавтра третий, а потом вся толпа засомневается и прозреет. Потому что голос разума изничтожить нельзя. Понимаешь, это не твое собственное, а всего мира сразу! А запутался человек рядом – так помоги ему. Без упрека, поняла?

– Что ж, просто по разуму своему жить, выходит? – спросила Ревекка.

– Не просто.

– И что ж еще?

– Не просто это, говорю. Было бы просто, уже б жили в благодати, а раз мы с тобой в говне да гное по самые уши и страшимся в трубу вылететь, значит, непросто это пока еще для нас.

И женщины умолкли, уступив время и место стонам больных и шуму с крыши, по которой отчаянно бил оторванный кусок толя, треплемый на ветру.

* * *

Воровато озираясь, Кася вошла в ревир. Она хотела проскользнуть мимо санитарки, чтобы сохранить добытое с таким трудом, но та уже поджидала ее. Ничего не говоря, Кася вытащила из-за пазухи луковицу и отдала ее.

– Кто рожу-то раскрасил? – торопливо убирая овощ, спросила санитарка.

– Кто надо, тот и раскрасил. Что слышно?

– Завтра чистить будут, забирай свою, иначе в расход пойдет.

Измотанная постоянными организациями[85] и страхами, Кася хмуро кивнула.

Ревекка с грустью посмотрела на новые синяки на лице Каси:

– За взятку?

Кася отмахнулась, но Ревекка не отставала:

– Нет, ты все-таки расскажи.

Из-за сильной усталости пыл и былая твердость молчать в Касе истаяли. Она пожала плечами:

– Возле кухонного вчера решила покараулить вместе с гречанками.

– Так это они тебя так?

Кася усмехнулась и тут же поморщилась от боли: губа была разбита.

– Попробовали бы они.

– Так кто же?

– Да кто-кто, какая разница?

Ревекка молчала. Кася вздохнула и продолжила:

– Пока доходяги рылись в отбросах, я с нормальными ждала. Подъехал грузовик, начали разгружать овощи. Когда старший отвернулся, мы к грузовику, каждая схватила, что первое попалось, и наутек. А у меня жадность взыграла. И лук ухватила, и пару картофелин, и морковку! Тут как заорет кто-то из кухни, я за гречанками к хозблокам, там темно. Да только дура я, не догадалась, как они, на дело босиком идти! Эти по грязи шлеп-шлеп – и в дамках, а у меня одна колодка застряла, вторая, ковыряюсь, и вдруг как шандарахнули по спине. Я прямо там в грязи и прилегла. Кто уж меня лупил из кухонного, не знаю, не видела, но благодарна ему сильно. Эсэсам не донесли. Очухалась без овощей, знамо дело, уже хотела вставать и тащиться к себе несолоно хлебавши, и что думаешь? Нащупываю в грязи рядом с собой луковицу! Уронила, видать, а в темноте и не заметно. Только спрятала ее, собираюсь вставать, а тут и вторая прямо под рукой.

Кася, победоносно сверкая глазами, смотрела на Ревекку. Оглянувшись и убедившись, что за ними никто не наблюдает, она запустила руку под платье и вытащила еще одну луковицу, засиявшую в глазах девушек, словно золотое руно.

– С подгнившим бочком я отдала той, а нам, смотри, какая красивая досталась! Твердая, сочная, хрустеть будет!

Они склонились над луковицей, которую Кася держала на ладони. Крупноватая, правильной формы, в гладкой золотистой шелухе – казалось, от нее шло какое-то свечение, не позволявшее уничтожить ее. Ревекка почувствовала, как рот наполняется слюной. Сглотнув, она продолжала неотрывно смотреть. Наконец они не выдержали. С осторожностью Кася сняла с белоснежной головки золотистые лепестки и протянула луковицу Ревекке, но та покачала головой:

– Вначале ты.

Кася откусила сбоку и закатила глаза, с наслаждением пережевывая сочную луковицу.

– Ох… как сладко!

Больше Ревекка не могла терпеть. Она выхватила из рук подруги лук и сделала то же самое. Делая по маленькому укусу, они передавали луковицу друг другу, пока не осталась крохотная сердцевина. Разломили ее пополам и проглотили.

Наслаждаясь послевкусием жгучего лукового сока во рту, Ревекка произнесла:

– Бедовая ты, Кася. Могла бы уже сегодня в штрафной спину гнуть или того хуже. У них разговор короткий, сама знаешь. Не стоило оно того.

– Как это не стоило? – искренне удивилась Кася. – За такое можно было бы.

Она тщательно облизнула губы.

– И этой непонятно за что второй лук отдала, – с еще большей грустью проговорила Ревекка, представляя, как было бы чудесно съесть сейчас и вторую луковку, пусть и с подгнившим бочком.

– Очень даже понятно, – твердо произнесла Кася. – У нее ушки на макушке. Шепнула, что уходить тебе отсюда надо. Она все пометки в своих бумажках сделает. Нельзя тут больше отсиживаться, Бекки. Сможешь с силами собраться? Я помогу. А там блоковую подкупим, чтоб не выгоняла тебя пока на работы.

Ревекка молча кивнула. Они начали обсуждать план на следующее утро.

Кася еще раз нащупала картофелины под платьем. Три больших твердых корнеплода приятно оттягивали ткань. Как же хотелось оставить их себе! Какую вкусную похлебку можно было организовать, главное, воды достать, а там – в котелок и в печурку… Вздохнув, Кася постучала в комнату блоковой и, не дожидаясь ответа, приоткрыла дверь. Толстая Инга лежала на койке, покрытой теплым стеганым одеялом, под спину она подложила две настоящие подушки в настоящих наволочках – следила «за порядком в блоке». Но Кася не смотрела на нее, взгляд ее прилип к столу, на котором громоздились ломти хлеба. Больше половины были уже покрыты плесенью. «Стерва», – внутри у Каси все сжалось от бессильной ярости. «Даже сжирать не успевает», – с болью подумала она. Рядом на жирной бумаге лежали маргарин и несколько кусков колбасы из перемолотых мясных обрезков, жил и костей. Кася сглотнула и с трудом отвела взгляд от еды.

– Чего приперлась? – лениво проговорила Инга, наслаждаясь реакцией Каси на хлеб.

Она только что поела и была настроена миролюбиво.

– Дело есть, Инга, – проговорила Кася и вошла, прикрыв за собой дверь.

Инга привстала и с насмешливым презрением посмотрела на Касю.

– Ну?

Кася подошла ближе.

– Завтра одну из наших из ревира выпускают, но она еще шибко слабая, на работах быстро ноги протянет. Разреши ей после поверки вернуться и отлежаться на дальних нарах. Ни звука от нее не услышишь, не пикнет, слово даю.

Инга откинулась обратно на подушки и покачала головой с таким видом, будто не верила, что у нее в самом деле решили попросить о подобном одолжении.

– Ну и чума же ты… Подставить хочешь? Делать мне больше нечего! Всякому отродью позволять отлеживаться в своем бараке. На работы попрет как миленькая, а подохнет – значит, туда и дорога.

– Инга, не просто так прошу, – торопливо проговорила Кася.

Подойдя ближе, она вытащила из-за пазухи три картофелины и показала их блоковой, но отдавать не спешила.

Та посмотрела, усмехнулась и пожала плечами.

– Нашла, чем торговаться. Жратвы у меня вдоволь, – и она кивнула на стол, – за нее подставляться не буду.

– Жратвы, может, и вдоволь, – не стала спорить Кася, – да овощей нет и не предвидится. Хлеб, маргарин и колбасу из наших паек ты можешь воровать, спору нет…

– Но-но, – грозно проговорила Инга, но, посмотрев на картошку, бить не стала.

– А это витамины. Сама знаешь, без витаминов все дохнут.

– Где взяла?

– На кухне.

– Воруешь, значит. А ну как сдам эсэсам? – ухмыльнулась Инга.

– А сама, значит, честным трудом хлеб этот заработала? – хмуро проговорила Кася, кивнув на стол. – Нам и так крохи достаются, а ты со штубовыми от этих крох отбираешь. Думаешь, не знаем, что твои вылавливают все куски и обрезки из котла, прежде чем нам раздать? Нам одна вода достается. Совести у вас нет, жрете до отвала, а остальное меняете вот на это, – и она кивнула на подушки.

Вскинувшись, Инга зашипела:

– Что я делаю – не твоего собачьего ума дело! И меня с собой не равняй, еврейская гадина, я немка, а ты грязная тварь, паразитка, топливо для крематория…

– Да только спим мы в одном бараке, – опустив голову, пробормотала Кася.

Инга замолчала и уставилась в крохотное оконце, обрамленное настоящими занавесками. Кася исподлобья внимательно наблюдала за ней. Понимала, что все ругательства были произнесены дежурно, скороговоркой, без истовой ярости – блоковые настолько привыкли ругать их при эсэсах, желая доказать свою лояльность и право на особое снисхождение, что даже тут, в бараке, куда охранники и носа не совали, продолжали демонстрировать свою напускную ненависть к «топливу для крематория».

– Одни мы тут, Инга… – совсем тихо добавила Кася.

Инга странно посмотрела на нее, но одергивать не стала. Нахмурилась и сама уставилась в тот же пол. Того же барака. В котором все они обитали.

– Покажи еще раз картошку, – наконец произнесла она уже иным тоном.

Кася торопливо протянула.

– Товар хороший, Инга, не вялые, без глазков.

Инга пощупала картофелины.

– Сколько дней надо?

– Хотя бы недельку, до воскресенья.

– Дам четыре дня. Если засекут, отвечать не буду! Имей в виду: скажу, без моего ведома спряталась.

Кася согласно кивнула.

– Хорошо, Инга, как скажешь.

И она торопливо назвала номер Ревекки.

– К концу недели еще луковицу и морковь, понятно? Не принесешь – пеняй на себя.

Инга забрала картофелины и убрала их за подушки.

– А теперь топай, чтоб я тебя больше не видела.

Кася развернулась и заторопилась прочь. Уже открыв дверь, она услышала:

– Сестра твоя, что ли?

Кася обернулась.

– Нет… просто.

Инга уставилась на нее с какой-то надсадой. Все знали, что у нее здесь друзей не было. И для нее никто ничего подобного делать не будет. Зато у нее был отдельный загон с подушкой и куском колбасы. Что ж, каждый был при своем.

– Проваливай, – произнесла Инга и опустила голову, уставившись на свой черный винкель, который ей достался за проституцию.

Кася прикрыла за собой дверь.

– Вставай.

Ревекка открыла глаза, над ней склонилось встревоженное лицо.

– Скоро поверка, – проговорила Кася, – надо успеть. Вот халат, накидывай поверх. Веревки нет, только проволока, закрутишь, тут две дырочки…

Ревекка села и сонно потерла глаза. Дав себе несколько секунд, чтобы собраться с силами и мыслями, она свесила ноги. Они были так же слабы, но на сей раз обошлось без падения – руки подруги поддержали. Путаясь в вонючих лоскутах, она нацепила изодранный халат. Переступая через полные ночные горшки, они побрели по проходу. Выход был уже совсем близко. Еще несколько шагов, и можно будет вдохнуть свежий воздух, а там – перевести дух и потихоньку до барака, чтобы быстро смешаться с толпой…

– Куда? А трупы? – раздался шипящий голос за спиной. – Уговор какой был?

Кася обернулась и огрызнулась:

– Отведу в барак и вернусь. Если до поверки не успеем, значит, завтра вернусь. Сама знаешь: нужно успеть.

– Я знаю, что если дать вам, шалавам, сейчас уйти, то больше я твою лживую харю тут не увижу. Давай, делай дело и с чистой совестью проваливай куда хочешь.

Ревекка с тревогой посмотрела на подругу:

– Чего ей надо, Касенька?

Кася ничего не ответила. Чертыхнувшись, она вытащила Ревекку на улицу, усадила на холодную землю, а сама снова скрылась в бараке. Ревекка облокотилась спиной о стену барака и посмотрела на ночное небо. Из-за темных облаков пробивался слабый свет луны, где-то даже можно было разглядеть звезды. Ежась от холода, Ревекка делала жадные глубокие вдохи, словно пожирала воздух. После спертого смрада ревира он снова казался животворящим и даже съедобным. Скрипнула дверь, опять показалась Кася, тащившая на спине… безжизненное тело. Сбросив его на землю, она скрылась вновь. Ревекка поняла, какова была дополнительная плата: Кася еще подвязалась и выносить тела умерших за ночь.

Глядя на труп, брошенный подругой, Ревекка тихо прошептала:

– Покойся с миром.

– Лучше бы здесь был мир, тогда и покоиться б не пришлось, – проворчала Кася, снова скрываясь в бараке.

Один, второй, третий, четвертый… на десятом трупе Ревекка перестала считать. Она с тревогой смотрела за ворота лазарета. Сколько им понадобится времени, чтобы добраться до нужного блока? Хватит ли ей сил? А хватит сил у Каси поддерживать ее после этой «разгрузки»? А ведь ей еще предстоит идти на работы…

– Все, последняя. Надо шевелиться, пока не приехали из крематория, а то заставят еще и в машину грузить.

Она взяла руку Ревекки и положила себе на плечо.

– Сможешь встать?

Ревекка кивнула. Вцепившись в плечо подруги, она подтянулась и встала. К ее удивлению, земля не поплыла под ногами.

– Свежий воздух – это хорошо, – пробормотала Ревекка.

Они пошли прочь со двора ревира.

* * *

Перед бараками уже выстраивались безволосые полосатые номера. Ежась на холодном ветру, они безучастно смотрели перед собой, ожидая сигнала к поверке. Из толпы лишь две головы повернулись в сторону бредущей из ревира пары. Кася кивнула им. Опасливо глянув на Ингу и убедившись, что она смотрит в другую сторону, они быстро подошли:

– Выглядишь как дохлячка, – проговорила Зофка.

– Ты не лучше, – Ревекка нашла в себе силы улыбнуться.

Люба и Зофка торопливо пожимали ее ладони.

– Что Инга? – с тревогой спросила Люба.

– Даст отлежаться четыре дня, – сказала Кася.

– Больше мне и не нужно, – заверила Ревекка, – чудо, что ты уговорила ее на такой большой срок.

Женщины поставили Ревекку между собой. Дальше нужно было только ждать.

Из бараков продолжали вытаскивать тела умерших за ночь.

Ревекка смотрела на восток, там небо уже начинало светлеть, постепенно подкрашиваясь неровными розовыми пятнами, которые густели и превращались в грязно-синие, а затем в серые. И вот уже все небо стало привычно серым, как и жизнь под ним.

Раздался сигнал. Но Ревекка не могла заставить себя отвести глаза от бескрайнего неба. Она выпрямилась вместе с остальными, вровень с ними поставила ноги, вытянула руки по швам. Несмотря на долгое отсутствие, тело все помнило и действовало само, указания разума ему уже не нужны были, и, освобожденный, он устремился ввысь и растворился в сером небосводе, обнявшем проклятый лагерный плац. Возможно, поэтому Ревекка не обратила внимания на то, что поверка была почему-то напряженная, несмотря на то что счет у всех сошелся. Приказа выходить на работы не следовало. Многие капо с тревогой поглядывали на эсэсовцев. С беспокойством переглядывались и заключенные, ожидая самого худшего.

– По баракам! – раздался голос Таубе.

В ту же секунду кровь отлила от лица Каси, и она с ужасом посмотрела на Ревекку. Ревекка все поняла.

– Без приказа не выходить!

Зычный голос Инги звучит над бритыми головами номеров ее барака.

Сбивая друг друга с ног, женщины торопятся обратно. Все знают, что на работы не гонят только в одном случае.

– Господи, селекция, – в отчаянии выдыхает Люба.

– Дура, какая же я дура! – шепчет Кася. – Вытащила из ревира на свою голову. От селекции думали уберечься. Разве здесь можно хоть от чего-то уберечь…

Ревекка находит ее руку и крепко сжимает.

– Даст бог… – только и может выдавить она из себя.

– Ничего он не даст, – обреченно говорит Кася, – не в том ты состоянии, чтоб пройти селекцию. Я тебя своими руками в газ толкнула.

Рядом тихо скулит Люба. Лицо ее бледно как полотно, от ужаса она едва не теряет сознание. И Зофка, и Кася, и Ревекка знают, что кожа у Любы плохая, костлявая спина и грудь в страшных гноящихся нарывах, которые не сохли даже в жаркое время. Несмотря на то что сил у Любы было больше, чем у любой из них, выглядела она самой больной.

– На сей раз не проскочу, – чуть ли не плачет она.

Она лезет на нары и роняет лицо в ладони. Зофка молча потрошит тюфяк и достает из него крохотную коробочку. Ревекка и Кася в недоумении смотрят. Ничего не говоря, Зофка открывает и осторожно мажет на палец содержимое, затем поворачивается к Любе.

– Не реви, смотри на меня.

Люба поднимает заплаканное лицо и недоуменно смотрит на Зофку, та пальцем быстро красит ей губы, затем делает два мазка по щекам и размазывает – получаются вполне себе румяные щеки.

– Вот, уже и не доходяга, – усмехается Зофка.

– Откуда у тебя помада? – пораженно спрашивает Кася.

– Откуда надо, – коротко отвечает Зофка и протягивает коробочку Касе и Ревекке, строго добавляя: – По одному мазочку, без перебора.

Девушкам повторять не нужно. Каждая старательно красит бледные губы, затем щиплет себя за щеки, чтобы прилила кровь. Многие с завистью смотрят на Зофкину коробочку, но она больше ни с кем не делится. В бараке появляется Инга.

– Одежду оставить, голые на улицу! Разобраться по пятеркам!

Голос у нее напряженный, привычного издевательства нет. Хотя селекция ей не грозит, этот процесс и в нее вселяет ужас. Вот она еще видит живых женщин, орет на них, издевается над ними, а к вечеру они – дым над лагерем.

Ревекка крепко держит Касину руку, на улице еще раз напоследок сжимает ее ладонь и отпускает. Зофка и Люба становятся позади них. Сотни пятерок уже маршируют в баню, где намечена селекция. Какая-то женщина, обезумев от страха, припадает к стене барака и не шевелится. Очевидно, от испуга у нее отнялись ноги. К ней медленно подходит эсэс, поигрывая хлыстом. Судя по выражению его лица, его забавляет состояние женщины, парализованной одним лишь его видом. Подойдя ближе, он окидывает ее взглядом и приказывает:

– Пошла!

Видно, что женщина и хотела бы последовать приказу и присоединиться к остальным перепуганным узницам, заторможенно шагающим через кучи гниющих отбросов, но ноги по-прежнему отказываются повиноваться. Ревекке было знакомо это ощущение животного ужаса, лишавшего всех физических способностей, превращавшего ноги в вату и орошавшего спину холодным потом, когда в голове лишь плотный вязкий туман, не позволяющий мыслить здраво. Женщина загнанно смотрит на эсэса. Он улыбается, и в глазах ее мелькает надежда. Она уже пытается шевелить ногой, чтобы сделать шаг, но в этот момент он неожиданно замахивается и стегает затравленную узницу хлыстом. Тонкая кожаная полоска молниеносно щелкает в воздухе, и обезумевшее лицо женщины располосовано на две части. Красная линия быстро ширится – и уже через несколько секунд все лицо залито кровью. Эсэс разворачивается и медленно идет прочь, продолжая поигрывать хлыстом. Ревекка отворачивается и смотрит в небо.

Из ближайшего барака раздается крик. Этот крик становится все громче. Наконец, не сдерживаемый более стенами барака, он вырывается наружу и несется над лагерем, окатывая очередной волной ужаса лысых существ, марширующих к бане.

– Это еще что? – возмущенно спрашивает Инга.

На руках у штубовых висит рыдающая узница, не желающая идти. Штубовые ставят ее на землю, но она подгибает ноги и валится в грязь, захлебываясь собственной слюной и соплями.

– Пряталась, – объясняет штубовая, пытаясь в очередной раз поднять заключенную, – залезла внутрь тюфяка… Вот же ж грязная тварь! – вдруг разражается бранью она и выпрямляется.

Под узницей растекается лужа. От ужаса она обмочилась.

Ревекка снова отворачивается. Поднимает лицо и опять смотрит в небо. Понимает, что в этот раз ее шансы проскочить селекцию невелики, несмотря на все ухищрения с помадой. Ревир окончательно сделал ее бесплотной. Разве кому-то придет в голову счесть ее способной к тяжелому труду?

Странно, но Ревекка не ощущает страха, внутри ничего не сжимается от предстоящего кошмара, кишки не крутит от ужаса и безысходности, как это обычно бывало во время селекций. Жить по-прежнему хочется – так хочется, что сложно описать словами это самое великое желание. Но она не ощущает паники, напротив, лишь спокойствие. Может, не лгут те, кто уверяет, что не один раз приходит человек на эту землю? Может, и ей доведется еще раз ступить на нее, но уже там, за проволокой, ногой свободного человека… Что ж, если эти мысли помогают ей сохранить покой в такую страшную минуту, то пусть они заполнят ее разум… Пусть ширятся и несутся вскачь…

Со стороны гор показались едва заметные дрожащие точки – птицы. Сколько же свободы у них, а они, дурные, к лагерю прилетели. Прочь улетайте! Прочь отсюда в другие дали, где не травят невинных и не сжигают живых, где детям дозволено вырасти, где человек не измывается над человеком. Ревекка уже там. Быстрее птиц ее разум уносится прочь из этого страшного места.

Ревекка улыбается. Идет селекция.

Какая по счету для еврейки Ревекки? Она уже и не помнит, столько проносило, столько изворачивалась, столько училась лагерной грамоте, чтобы иметь шанс… Ревекка вдруг вспоминает себя ту, неопытную, вздрагивающую от каждого взгляда, только недавно оказавшуюся в этом месте, каждое правило соблюдающую, с надеждой на выживание. Бывшую еще человеком, а не лагерным номером без пола и имени:

– Касенька, как вести себя здесь, чтоб выжить? Подскажите верный способ.

– Нет тут способов, есть шансы, у немцев они выше, чем у поляков, у поляков выше, чем у евреев.

И худая, остроносая, с круглыми глазами Кася смеется.

– Запомни, нет ни одной гарантированной методы уцелеть, – уже серьезнее продолжает она, – а вот гарантированно помереть – это пожалуйста. Знаю тысячу и одно средство. Верняк! В табели страданий мы на самом низу, это уясни. Над немецкими номерами меньше издеваются, над полячками больше, над теми полячками, которые не знают немецкий язык, – еще больше. А нас давят, как гнид. Ниже евреек никого нет, хоть бы и мамка твоя разродилась тобой под самыми Бранденбургскими воротами. И поэтому забывай давай чувство человеческого своего достоинства. Иначе не протянешь и недели. Забудь о брезгливости. А то подохнешь через пару дней. Не вспоминай о былом комфорте или загнешься к воскресенью. Наплюй на все законы нормального человеческого житья. Иначе растопчут, не успеешь оглянуться. Не доверяй никому. Иначе разденут и уведут пайку, а значит, протянешь ноги к вечеру. Старайся оказаться в середине колонны: когда охрана лупит дубинками, до средних не дотягиваются. При построении на аппеле не вставай с краю колонны, избегай первого и последнего ряда, всегда стремись затеряться в самой середке. Во время селекций всякий раз вставай рядом со слабой: на ее фоне будешь выглядеть такой, что поработает еще. Существуй молча, не показывайся на глаза немцам, избегай взгляда капо, есть возможность что-то организовать – организуй, даже если кому-то это будет стоить жизни. Что глаза вытаращила? Любой самый дрянной грязный свитер – твой шанс перезимовать, а там и до лета недалеко. Здесь дотянуть до лета – считай, второе рождение. Протянешь лето, там и союзники могут прорваться. Так что этот свитер – твой шанс на жизнь. На семью с детьми, на старость, на спокойный сон…

– Разве после такого он когда-нибудь может быть спокойным? Украсть у кого-то свитер…

– Дура, сюда слушай. Организация – без нее никак. Она должна стать для тебя… как есть, дышать, спать. Иначе ни спать, ни есть, ни дышать больше не будешь. Думаешь, украла – стала преступницей?

– А как же, Касенька, ведь…

– Не глупи, дуреха. Ничего от закона тут не осталось. Никаких законов нет. Потому каждую секунду думай, где достать, раздобыть, устроить… Одним словом, организовать.

– Но воровать… – лепечет цуганг по имени Ревекка с еще свежим саднящим номером на руке.

– Ну вот опять ты! За грех, что ли, почитаешь? Так помни, что убить себя – более страшный грех, чем убить кого другого. Появится возможность организовать себе лишнюю пайку или свитер по случаю – так делай! А откажешься – натуральное самоубийство и будет. Организуй себе тот свитер, да и уймись! Тут каждый день борьба. За пайку, за ботинки, за маргарин…

– Не могу понять все равно.

– И не пытайся. В мире что-то поломалось. Да не в лагере, а где-то там, – неопределенно машет Кася рукой, – у воспитанных да начитанных. Дорвались до власти, что-то там важное измышляют, великое творят… Да все их измышления не стоят и одной пайки. Тут свои измышления, лагерные. Вот по ним и живи, не попадайся. Ни о чем не жалей. И никого не жалей. Кроме себя.

Ревекка прижимает грязные ладони к лицу и несогласно качает головой, всем существом противясь сказанному. Кася хмуро глядит на нее:

– Хорошей хочешь остаться? Оставайся. Не успеешь оглянуться, а уже «мусульманин[86]». – Кася отнимает руки Ревекки от лица и заставляет смотреть в глаза. – Бродишь по лагерю в вонючих лохмотьях, вся в струпьях и гнойниках, обоссанная, обосранная, голова вниз, потому что шея уже не держит. Видала таких? Мужики двухметровые – по сорок килограммов весом, а то и того меньше. Уже и ходить не способны, ползают на локтях за пайкой, а сами просвечивают, и суставы вот тут, в локтях, под их весом разваливаются. Нет, девочка, тут другие законы. Родные грабят друг друга, брат с братом пайкой не поделится, сын больному отцу не даст глоток баланды – потому что сам с голоду подыхает. И всё это люди. Так что еще раз тебе говорю, не делай попыток понять. Занимайся лучше делом. Учись торговать и торговаться.

– Чем же здесь торговать, Касенька? У меня только и есть, что грязь под ногтями.

– Значит, за грязь и торгуйся! – резко обрывает Кася. – За каждую пылинку учись торговаться. А вообще-то, торговать у тебя есть чем. Какой-никакой паек получаем, а если грамотно вести дело, то от похлебки или рваной рубашки можно добраться до горбушки белого или до кусочка сала.

– Не хватит у меня сил, – отчаянно мотает головой Ревекка, – захлебнусь слюной, пока буду торговаться! Да и у кого тут может быть белый хлебушек?

– Есть такие, – зло ворчит Кася, – те, что «Канаду» обслуживают. У них доступ к еде и одежде – бери не хочу, – со жгучей завистью в голосе говорит она. – Организуешь ложку лишнюю – ее всегда на треть хлебной пайки можно выменять, а новый этап придет, так и на всю половину! Но если повезет и совсем цуганга зеленого найдешь, так тому и за целую пайку можно впарить. Правда, таких дураков еще поискать. Их бывалые за версту чуют и сразу в оборот берут.

– А на что еще хлебушек можно выменять? – Ревекка заинтересованно придвигается ближе.

– Литр баланды…

– Чего?

– «Суп» по-твоему, литр за полпайки недавно шел. Каждый день цены меняются. Табак хорошо идет. Картошка и морковь сейчас не больно-то в цене: дрянной товар пошел, низкосортный. Выменяешь, ведь и витамины нужны, а там гнилье одно. Потому берут неохотно. По мне, так лучше головку чеснока или лука: хоть и с гнильцой будет, а пользы больше. Еще меняют информацию. Но ту, которая нужна, тебе не достать, – усмехается Кася.

– Вести с фронтов? – догадывается Ревекка.

– Вот еще, – фыркает Кася, – будто они кому нужны, ерунда полная. Вести с фронта… – задумчиво повторяет она, – это все равно что с другой планеты. А мы на этой живем… Нет, дурочка, тут информацией поважнее торгуют. Если есть у тебя связи в дезинфекции, считай, в дамках. Знать, когда бельишко менять будут, – это ценнее, чем продвижение союзников. Те еще когда продвинутся, а рубашка сейчас нужна.

– Не понимаю…

– А ты слушай. Положим, есть у тебя своя морда в дезинфекции. Она тебе заранее шепнет, что готовится замена шмотья по всему лагерю. Так ты бегом на толкучку и быстро меняй там рубашку или халат. Свой целенький, без заплат, со всеми пуговицами на настоящих нитках, а не на проволоке. Меняй его на старый-драный, и пусть в заплатах и с рваным подолом, который на платки и подвертки уходит! Меняй! Чтобы полпайки, а то и целую пайку в придачу получить. Эта грязная рванина потом сойдет за единицу одежды, а как придет шмотье из дезинфекции, получишь вместо нее другую.

– Зофка уже проворачивала такой фокус, – насмешливо говорит Стефа, которой ныне уже не было в живых. – За это ей капо на обмене так по щекам нахлестала, что неделю румяная ходила.

– И еще раз проверну, коль верняк будет, – свешивается с верхних нар повеселевшее лицо Зофки. – Нахлестала по щекам – велика беда! Тут каждый день в трубу вылетают тысячи. Зато дополнительную паечку умяла как родную! Прям в жилочку легла!

И она даже причмокивает, вспоминая, как ела белый хлеб, подаренный провидением и собственной сметливостью. Ревекка чувствует, как рот ее наполняется кислой слюной, и отворачивается, чтобы не видеть довольного лица Зофки.

– Еще с нахтвахами из ревира полезно дружить, – говорит Зофка. – У них там каждый день жмуриков выносят, труповозки не успевают грузить. А грузят-то голенькими, смекаешь?

– И в газ после больничных селекций тоже голыми гонят, – подхватывает Стефа.

Ревекка растерянно переводит взгляд с одной на другую.

– Одежкой они барыжат, – подсказывает Кася. – Все, что с трупов снимают, то их. И ложки с котелками, которые на толкучке меняют на хлеб, тоже чаще всего из больнички.

– Значит, хозяева тех ложек уже… – с грустью догадывается Ревекка.

– Вылетели в трубу, – кивает Стефа.

Сама она проделала тот путь «на волю» спустя несколько недель.

– На ложке не написано, – безразлично пожимает плечами Кася.

Ревекка с силой сжимает голову руками.

– Как же все ужасно устроено.

Зофка со Стефой озадаченно переглядываются. Кася едва заметно качает головой, давая им знак, чтоб молчали.

Молчат.

И снова Ревекка отчаянно мотает головой.

– Не выдержу здесь, это выше моих сил.

– Во заладила! Выдержишь, дурная, никуда не денешься, – уверенно выговаривает Кася. – Это поначалу кажется, что в таких условиях только подыхать и можно. А вышло так, что жизни везде место есть, даже тут. Предел человека страшный.

– Как и предел человеку, – усмехается Стефа.

– В чем же разница? – спрашивает Ревекка.

– Скоро поймешь, – отвечает Кася. – Думаешь, здесь все угнетенные да несчастные? Всякие есть. Тут варево будь здоров: и возмущенные, и смиренные, и в ужасе, и в скорби, и в отчаянии, и отупевшие, и безразличные, и сытые, и голодные. Все здесь. И все изгаляются ради дополнительной минутки жизни как могут. Вон Ганка. Каждую ночь стонет на соседних нарах, ты уж сама слышала. У нее мужа застрелили, трое детей неизвестно где. Она была дома с младшеньким, четвертым, и его… в общем, дом подожгли. Ганка теперь немного того, чокнулась. Но каждую ночь молится, Бога благодарит. Знаешь, за что? За то, что не стали будить ее ребенка, когда дом поджигали. Говорит, не было писка из горящего дома. А значит, во сне задохнулся. За то и благодарит. А вон там над нами спит Анна. Эта выжила во время массового расстрела. Рассказывала, что их выкидывали из машины по десять человек и велели вставать у рва. И была там одна полоумная с ребенком на руках. Кинулась в ноги немцу, чтоб ребенка пощадили, не расстреливали. А малой, два года от силы, на руках у нее надрывается. Немец ее раз отшвырнул, она снова подползла, он уже второй раз ногу занес, а потом будто передумал, нагнулся и вдруг пообещал, что не будут расстреливать мальца. «Слово офицера, – говорит, – не расстреляют ребенка». Она давай еще больше ему ноги расцеловывать, прям захлебывается в благодарности, тут же бога молить за его здоровье начала. Всех из их партии расстреляли. Осталась одна эта женщина с ребенком. Подходит он к ней, улыбается, забирает мальца у матери из рук и со всей силы об землю. Прямо головкой. Оглушил и – в ров с трупами. Мать ничего не сказала, только легла сверху на сына, обняла его голову разбитую и упокоилась со всей деревней. Вот так-то. А немец опустил автомат и кивнул, чтоб следующая партия подходила. А сама Анна, та с маленьким братиком была, лет двенадцати что ли. Она крепко его за руку держала и ко рву подошла. А там! Мертвецов столько, что уже и непонятно, какая глубина рва. Все вповалку друг на друге, и воздух теплый от крови. Пока они стояли, тут выстрелы. Брат ее рухнул вниз и ее за собой утащил. Тем и спас! Сверху их телами односельчан прикрыло. Говорит, отключилась, пришла в себя от криков. «Есть кто живой?» Анна вначале с перепугу решила, что это немец хочет добить оставшихся, но потом сообразила, что речь родная, русская, значит. Начала в ответ кричать. Вытащили ее. А она пришла в себя и давай раскидывать тела. Нашла мальчика. «Вставай, – говорит, – братка, родненький…»

Кася шепчет чужой крик как свой, глядя сквозь притихших узниц.

– А он глазками непонимающими в небо уставился – туда, где уже душа его была. А она как полоумная все трясла его, трясла. Так бы и трясла, пока старик какой-то, который тоже выбрался из-под груды, не оторвал ее от парня. Отвесил ей затрещину, чтоб она из полоумности вышла, и потащил прочь. Анна теперь никогда не рыдает: она про пределы человеческие много выучила. Видела, как травили куски хлеба и кидали их голодным детям и старикам под ноги. Видела, как загоняли в болота женщин и не позволяли из них выбираться. Так что… Шансы у Анны тут есть.

Кася авторитетно кивает и продолжает:

– Справа от меня Герта. Вот эта выживет, тут будь уверена. Вся ее семья вылетела в трубу: вначале мать с отцом, потом сестра заболела прямо перед селекцией, ну, там уже ясно, без шансов. А Герта рукастая и сметливая, это и спасло. Она уже давно по лагерям, потому опытная – попала в Равенсбрюк еще в самом начале. Рассказывала, по сравнению с нынешним тогда был курорт. Чистенькие бараки, коечки с бельем, которое регулярно меняли. Столы, шкафчики, туалеты приличные, умывальники, а уж пайки! Говорит, и колбасу давали, и маргарин был, и шпиг, и фруктовое пюре, и хлеб свежий. Болеть-то не от чего было, а если болели, так попадали в больничку, где еще лучше условия были. Работали они в пошивочном цеху в тепле, шили концлагерную форму, которую отправляли потом по всем остальным лагерям. Да не вручную, а на швейных и вязальных машинах! Говорит, не было ни зверств, ни измывательств. Так, бывало, получит кто-то оплеуху от надзирательницы или легкий пинок, не больше. Даже головы не обривали наголо. Герта сказала, до сорок второго даже смертные приговоры у них по пальцам можно было посчитать и каждое было целым событием. Это потом пошло-поехало, убивать начали пачками, но главное, пайки урезали! Видать, не в одночасье нацистское отродье стало зверьем. Поначалу, значит, еще помнили о том, что женщины мы, а не номера. А потом и всякое женское для них исчезло.

Кася умолкает. Опустив глаза, она разглядывает свои руки, словно хочет удостовериться, что они принадлежат еще женщине. Поднимает их, приближает к глазам и качает головой. Остальные тоже видят: нет, совсем не женские это теперь руки, а конечности какого-то высохшего насекомого. Кася опускает руки и снова смотрит на Ревекку.

– Еще одна была, – неожиданно вспоминает она, – вообще-то, она еще и есть, но это ненадолго. Агнесс зовут. Привезли ее с дочерью, но та в дороге совсем ослабла и здесь быстро в ревир попала. Агнесс на коленях в дверях ревира стояла каждый вечер, умоляла пропустить к дочке, но ее отгоняли. А организовать Агнесс ничего не умела, чтоб подкупить блоковых. До тех пор там стояла, пока не вынесли труп ее дочки и не швырнули на гору таких же. Агнесс как собака кинулась с воем. К ней тут же ауфзеерка – давай отгонять хлыстом. Покидали тела в грузовик, она за ним, воет. Ауфзеерка ее отгоняет – никак. Подскочил эсэс и – прикладом.

Кася вскидывает руку и со всего маха опускает, в ярости выпучив глаза, показывая, как было сделано прикладом.

– Агнесс еще жива, да. Но ненадолго. Скоро и ты научишься видеть, сколько человеку осталось…

Так вспоминает Ревекка, как поучали ее жизни в лагере.

А небо продолжает тяжело нависать над этим лагерем, обрюзгшее от дождевых туч. Серое, безрадостное, навевающее тоску на всякого человека, но самое прекрасное из того, что может видеть в этот момент Ревекка. А вокруг нее идет человеческая жатва. Ужас, безысходность, бессильная ярость и ненависть напитали все вокруг. Но Ревекка не замечает происходящего. Не здесь она. Только сильный толчок в бок выводит ее из оцепенения. И тут же чья-то рука тащит ее в барак, а чьи-то губы шепчут слова благодарности непонятно кому за то, что живы. Касина рука тянет, конечно же, и шепот ее же.

И вот она уже на нарах. Поблизости заливается слезами Люба, которую хлопает по щекам Зофка.

– Ну будет тебе, будет. Пронесло, радоваться надо. Успокойся ж ты!

– Я и радуюсь, – сквозь слезы бормочет Люба и заходится в рыданиях еще сильнее.

– Вот она, помадка-то! – победоносно сверкает глазами Зофка и подмигивает.

– А кому-то не помадка помогла, – Кася пристально смотрит на рассеянную Ревекку. – Эсэсовский доктор долго на тебя смотрел. Тут на нашу сестру так не смотрят. С чего ты такая спокойная была? Словно знала, что не грозит тебе сегодня…

– Я не знала, – пожав плечами, честно отвечает Ревекка, – уверена была, Касенька, что сегодня мой последний день: я ведь еле на ногах стояла.

Кася кивает, как будто соглашается, что по всем раскладам день этот должен был быть последним для Ревекки.

– И что же? Что ж доктор тот? – неопределенно спрашивает Кася. Сама не понимает, о чем именно следует спрашивать.

– Не знаю, Кася, не знаю. Первую он меня в расход должен был пустить, – снова честно отвечает Ревекка.

* * *

Весна накрыла лагерь внезапно. Но не ярким небом, набухшими почками, запахами прогалин, пением птиц. А тем, что отступили морозы и лагерная грязь снова вошла в свои права.

Закончилась вечерняя поверка, и измученные женщины поплелись в бараки.

– Опять сортиры закрыли, – залезая на нары, проговорила Зофка. – Блоковая говорит: на завтра уже вызвали команду из мужского, а сегодня – как хотите, хоть поверх накладывайте да прихлопывайте.

– Было бы что накладывать, – раздалось с верхней полки.

– Тьфу, мерзость, – сплюнула Кася.

Зофка усмехнулась.

– Зато у блоковой уже глазки масляные: поплыла, сука, ждет.

– Чего ждет-то?

– Да есть там один молоденький полячок в ассенизационной команде. Во время работ всегда в ее камору пробирается, пока эсэсовская гадина не смотрит. А блоковая потчует его маргарином и картошкой из наших пайков…

– Только ли потчует?

– Да уж не только. За известную ласку харчи наши отдает. Ей-то хорошо: с волосами и в одежде приличной на человека похожа, на такую мужики смотрят. Не то что на нас, лысых образин.

– Ерунда! За лук и картошку тут и на лысую образину будут смотреть как на самую раскрасавицу, – со смешком заверила Кася. – Не переживай, Зофка, волосье отрастет, а платье-туфли – дело наживное. Внешне-то из образины в красавицу легко перемениться, а вот внутренне…

– Если б у меня были лук и картошка, уж я бы мужику за ласку не отдала, – мечтательно проговорила Люба. – Вот еще, дурость какая!

– Да когда у тебя их вдоволь…

– Сегодня вдоволь, а завтра кукиш, – стояла на своем Люба.

– У Инги и завтра будет, и послезавтра. У таких тварей всегда все будет. – И Кася злобно сплюнула в проход.

– И все равно не понимаю: как тут можно добровольно еду отдавать ни за что? – не унималась Люба.

Кася с Зофкой насмешливо переглянулись. Но ничего не сказали.

– Это потому, что ты мужика еще не знала, совсем еще девочка, не успела в нормальной жизни обабиться, – раздался голос с верхних нар, вслед за которым показалось и лицо, изрытое оспинами. – Иногда такая боль сердечная прихватит, так мужское плечо хочется ощутить…

– Костлявое… – хмыкнул кто-то снизу.

– Да хоть бы и костлявое, – она протяжно вздохнула. – Чтобы сказал с жаром в самое ушко: «Я тебя спасу, никто больше не тронет тебя». А ты на минутку и поверишь… – Она прикрыла глаза, представляя. – Неизвестно, сколько мне еще жить, и так хотелось бы…

И всем было понятно, что хотелось ей хоть мимолетного ощущения опоры, ощущения любви, пусть и покупаемой за кусок хлеба и овощ. И всем хотелось того же. Кроме совсем еще молодой Любы, ничего в этом не смыслившей.

– Ой, да ладно. Не для любви это место, – отрицательно мотнула головой Кася, но вышло так, будто сама себя уговаривала, – а для ненависти.

– Но ведь умудряются же и тут любить, – упрямо сказала Зофка, – даже в аду.

– Холера, ну какая тут любовь?! Когда не каждый день есть силы до сортира добрести? Если только возня вроде Ингиной с ее туалетным дружочком!

– А вот и не ерунда, – тут же вскинулась Зофка, – все знают, что у Малки-лойферки[87] настоящая любовь с Эдеком!

– Это который механик, что ли? Поляк?

– Он самый.

– Так она ж его старше лет на шесть, – удивилась Люба.

– Глупая ты. Думаешь, это главное препятствие тут? – Зофка многозначительно повела широкими белесыми бровями.

– Главное не главное, но разве это нормально, когда женщина старше?

– Вот ведь бестолковая. А людей в газ отправлять нормально? А в живых ковыряться, опыты ставить на нас вместо кроликов – нормально? Где ты нормальное тут видела?! – уже заорала Кася.

– Малка любит и любима, – глаза у Зофки засверкали, а голос задрожал, будто она свою собственную любовь отстаивала. – Может, это одно и есть нормальное в этом проклятом лагере!

– Посмотрю на ее любовь, когда его в газ отправят, – с недоброй усмешкой произнесло лицо в оспинах.

– Типун тебе на язык, дура! – Зофка вскинула голову и погрозила кулаком. – Порадоваться за людей надо.

– Вот еще, радоваться я буду за чужое счастье. – Сплюнув в проход и утерев кулаком рот, та злобно продолжила: – Ей-то любовь несложно крутить. Бегает на посылках у эсэсов в нормальном платье и кожаных ботиночках на шнурках. Спит на чистой коечке, моется в горячем душе. Когда на человека похожа и сыта, конечно, можно и о любви подумать. Таким, как Инга и Малка-то.

– Злая ты, завистливая. Знала бы, как Малка, шесть языков, глядишь, и сама бы в ботиночках хаживала. Да только не уверена я, что ты бы делала добрые дела, как Малка, – покачала головой Зофка. – А с Ингой ее не равняй. Та сука, натурально, а Малка человеком осталась, несмотря ни на что. И еду она передавала истощенным в лазарете, и лекарства носила, это я точно знаю.

К ним подошла еще одна женщина. Негромко, но твердо она произнесла:

– Я еще жива только благодаря Мале. Она нам с Анной нашептала о грядущей селекции, и мы уползли из ревира. А наутро всех больных – в газ.

– А что ж остальным не нашептала? – ехидно поинтересовалась узница с верхних нар.

– Все бы не ушли… – грустно протянула женщина. – Не наговаривай на Малю, она как может помогает, хотя рискует на себя навлечь беду.

– А как они сошлись с Эдеком? – спросила вдруг Ревекка.

Женщина заговорила еще тише, и всем пришлось податься ближе, чтобы расслышать ее.

– Эдек – из ранних. Номер у него пятьсот с чем-то. Рукастый, проворный, ловкий. Ну его и определили в слесарную мастерскую. А после попал в ремонтную команду к нам в Биркенау. Пришли они, значит, на женскую часть ремонтировать, вот тут-то он с Малкой и встретился. Говорят, с первого взгляда…

– Ты-то откуда знаешь, с какого взгляда? – снова раздалось сверху.

– Может, и не знаю, так дай помечтать. Кто сам про ушко тут болтал?

– Будто для себя мечтаешь.

– Куда уж мне? Мне бы покушать досыта, какая там любовь…

– А я о чем! – воскликнула Люба.

– Вот ведь как… – протянула Кася. – Она еврейка, он поляк, а полюбили.

– А что ж нет? Еврейка, поляк, немец, русский, украинец, француз, грек, да хоть сам американец. Все люди, все любят.

– Это верно, да только… – И женщина, которую Маля спасла из ревира, прервалась, задумавшись, но потом снова заговорила: – Тоже у меня любовь была, только недолго. Он узнал, что я еврейка, и кончилась любовь. Хотя любил очень. Жениться собирались. Поначалу.

– Что ж он, сразу не понял?

– А разве у меня на лбу написано, что еврейка? Женщина и женщина.

– А он что ж?

– Он? Он в партии был.

– А по вере?

– Да разве сейчас верят? Ни в бога, ни в черта. А по воспитанию вроде бы католик… или протестант. Уже не помню.

– Выходит, тебя любил, но евреев ненавидел больше.

– Да не то чтобы… Говорю же, в партии был.

– Ох, а вот представьте. Полюбил какой-нибудь всесильный эсэс девушку-еврейку. Или русскую. Красивая – сил нет. И так полюбил, чтоб без памяти, что жить без нее не может, надышаться на нее не может… – мечтательно проговорила Люба.

– …А она ему каблуком! – подыграла Кася.

И женщины рассмеялись.

– Так ему и надо! Вот бы помучился, скотина эсэсовская, – со злорадным довольством сказала Зофка.

Но Люба замахала руками:

– Да нет же! Не для того! Чтобы она его тоже полюбила. И чтобы прекратилось все это.

– Разве этого достаточно? – усмехнулась Кася.

– Настоящая любовь сильнее ненависти – мне мамуся говорила, – совершенно серьезно проговорила Люба.

– Так то любовь к одной-единственной, а то ненависть к целому племени, – не соглашалась Кася.

– И что же? – запротестовала Люба. – Если любовь истинная, то достаточно и к одной, чтобы перекрыть все на свете. Даже самую лютую ненависть к целому народу.

– Ой, не могу! Откуда она взялась, такая дурочка?! С мужиком еще ни разу не была, а туда же, про любовь истинную! – Женщина с верхних нар закатила глаза.

– Эх, девочки, – Зофка с хрустом в шее потянулась, а затем обхватила руками свое худое тело, – а я бы и полпайки не пожалела, если бы мне посулили за нее настоящую любовь. Было бы голову на кого приклонить. Да что там, целую пайку не пожалела б!

– Во как, пайку за любовь…

– Дуры вы, девки, поговорить больше не о чем, как о чужой интрижке, – произнесла какая-то заключенная, протискиваясь мимо них по узкому проходу.

– Молчи, – отмахнулись от нее разом, – своей не предвидится, так хоть чужую посмакуем.

– Ладно, за такую любовь сердце радуется. А про собачью возню Инги слышать тошно. Ненавижу эту суку, жирует, пока мы тут с голоду доходим, – проговорила Зофка, – такой же номер, а хуже эсэсовской свиньи.

– А по мне, так нет разницы: блоковая, капо или охранник, – хмыкнуло рябое лицо сверху, – все изверги.

– Охранник порой и лучше будет, – поразмыслив, заключила Зофка, – лень ему, бывает, измываться, да и в норы наши они неохотно суются. А капо, анвайзерки, штубовые, блоковые – вот они, твари, все рядом, знают все наши верняки и передают это тем. Крысы. Куда ни глянь, перевертыш с человеческого на звериное.

– Лизоблюды, продались за кусок маргарина с хлебом, – Люба сжала свои маленькие ладони в кулаки. – Сколько ж боли и зла от них!

– Не маргарин им важнее, – покачала головой Кася, – звереют от власти. Тут это особенное. Они до этого были кто? Тьфу да растереть, грязь. А тут у них власть.

Ревекка слушала их и вдруг проговорила, качая головой:

– Нет, это они от страха. Боятся опять оказаться среди нас. Представьте, разжалуют такого и снова отправят в общий барак на нары. К тем, кого он еще вчера лупил и у кого отбирал пайку.

– Ох, вернули б нам Хильду-овчарку. Своими бы руками выцарапала ей глаза, – мечтательно произнесла узница с верхних нар, вскинув перед собой руки с растопыренными и согнутыми будто звериные когти пальцами.

– Они здесь и ночи не протянут без должности, – продолжила Ревекка. – Так что лютуют не только за кусок колбасы, но и за собственную жизнь. Вот я уверена, они точно так же ненавидят эсэсов, но тоже хотят жить. Ненависть и страх – поганое сочетание. Ненавидеть не перестают, но от страха на нас ее вымещают, мы ведь отпора не можем дать.

– С Хильдой не все так просто, – к ним подошла еще одна заключенная, до этого молча слушавшая разговор. – Вчера знаете что было? Я на работах так надорвалась, сил уже не было. Стою качаюсь. И не сразу заметила, что ко мне уже эсэсовка с кнутом идет. «Ну все, забьет до смерти», – думаю. А тут Хильда ей наперерез, и сама мне затрещину отвесила. Заорала, чтоб я шла работать, и в спину ткнула со всей дури, да так, что я полетела к бревнам, но – подальше от эсэсовки. Та отвернулась и пошла прочь. Я так думаю, что затрещина мне вчера жизнь спасла. У Хильды зло меньшее, а возможно, и с хитрецой, которую не сразу разглядишь.

– Ой, ладно! Большее зло, меньшее зло! Суть одна – это зло, – категорично произнесла Зофка.

– Нет, – покачала лысой головой та женщина, – я раньше тоже видела только черное и белое. А тут и полутона разглядела. Если за день никто из капо меня не дернул на работах – уже добро. А шепнул кто-то про дезинфекцию или, скажем, пустил к умывальне без очереди – это огромное добро. Там, – она неопределенно кивнула головой, но все поняли, что «там» значило «на воле», – я такого не замечала. Никто ничего плохого тебе не сделал – как должное принимаешь, будто бы так и надо. А тут это радость, еще одна минутка без боли, еще один день без мучений. Лупит нас Хильда иногда – это верно. Но всякие причины у нее на это есть.

Ревекка задумчиво слушала, затем согласно добавила:

– Ты права… Все тут стало не так, как там. Размылось. Где плохое, где хорошее – кто теперь разберет? Воровать плохо, так меня мать учила. Но если я ничего не организую, я подохну. Так меня ты, Кася, учила. Всё проклятые нацисты сотворили, чтобы мы возненавидели друг друга. Едва все началось, что мы сделали, помните? Нас начали делить на категории, как будто мы стадо какое-нибудь. Мы приняли это. Да еще каждый стремился попасть в ту категорию, где вроде как лучше. Помните, говорили, что немецкие евреи лучше австрийских или чешских? И что чешские и австрийские выше польских евреев. Помните, мы всякие справки, свидетельства стали выискивать? Потому что считалось: немецкие евреи с наградами за службу в Мировой лучше, чем обычные немецкие евреи. Или немецкие евреи с наградами, да еще и рожденные на территории рейха, – практически совсем люди по сравнению с теми, которые приехали и получили гражданство. Я помню, как мы с матерью обивали пороги контор за бумажками.

– И мы…

– А нам бабушка искала справки.

– Помню, конечно: у нас отец служил в молодости, мы справку получили.

Ревекка договорила:

– Сами же этим согласились, что одни евреи имеют больше прав на жизнь, чем другие. Этим и признали их эсэсовское право… на всё это.

Ответить ей никто не успел. Прозвучал сигнал к отбою.

– По нарам, суки!

Протяжное «у-у-у» Инги заполонило барак.

* * *

С каждым днем становилось теплее. Солнце уже не издевалось, но честно пригревало, скользя лучами по бледным лицам, тянувшимся к нему, как ростки из земли. Все чаще крики капо и надзирательниц перебивались громким птичьим говором. Все легче входили лопаты и заступы в землю, отогревавшуюся после зимы. Меньше стало трупов, выкидываемых по утрам из бараков, и больше стало узниц, которые задерживались по вечерам на улице подышать свежим воздухом перед тем, как нырнуть в спертый смрад барака. И хоть рабочий день стал длиннее на полтора часа, но под весенним солнцем, когда пальцы не сводило от мороза, а ноги не стыли в деревянных колодках, длинная весенняя смена переносилась легче. После возвращения в лагерь у многих даже оставались силы на организацию воды, чтобы хоть как-то постирать свои халаты и платья, не чищенные всю зиму.

Оголенные по пояс женщины сидели на корточках за бараком, отбивая кулаками тряпье, втиснутое в котелки и замоченное простой водой без единой крохи мыльной стружки. Обвисшие груди тряслись в такт каждому удару, бритые головы подрагивали на тонких шеях – в сумерках они были похожи на женщин первобытного племени, которым только предстояло сделать первые шаги на пути своего развития.

Женщины тихо переговаривались.

– Оксана, говоришь? А сама откуда?

– Я-то? Из Харькова.

– Никогда не была, расскажи про этот город.

– А чего рассказать-то? Хорошего не помню уже. Больное затмило.

– Значит, больное расскажи. Выговоришься, может, и хорошее вспомнишь.

– Хорошее… Вроде бы и была дитятей, и юной, а вот хорошего тебе не вспомню. Больного-то много запомнилось. Простые солдаты сперва неплохо относились, а потом пришли эсэсы. Вот тут и начались наши муки. Мы по первой думали: страшнее того, что уже видели, не будет, мы же в тридцать третьем полсемьи схоронили. Что с нами творили тогда, мне мама рассказывала. Не знаю, сколько там правды, а сколько горем надуманного: я еще малой была. Многие потом шептались: если б немцы поумнее были… Мы поначалу пригнули головы. Сами цыкали на саботажников, лишь бы не гневить фрицевскую администрацию: у тех разговор короткий, стенок да деревьев в городе много было. Молча тянули лямку, да последняя зима совсем злющая была. Голодали мы страшно: немцы все забрали для своих солдат. Когда на каком лотке вдруг появлялось мясо, никто не брал: знали, что неоткуда взяться говядине и свинине, когда съедены в округе все собаки, крысы, голуби да вороны. По городу только человечьи трупы и валялись… Да… а самое страшное, не разрешали городским ходить на менку в деревни. Стреляли каждого, кто пытался пробраться в сёла. А в городе разве что выменяешь съестного? Окраины, где хоть какие-то садочки-огородики были, худо-бедно выживали. А центр косило нещадно. Интеллигенции первой пришел конец. Мама моя всегда гордилась, что мы в самом центре жили. Так, гордая, и померла от голода. Папа потом каким-то чудом выбил разрешение выйти из города и ходил вещи менять на еду: вначале сервиз ушел… тарелки… кастрюли… Мебель тоже хорошо шла, но ее разве голодный старик утащит? А вот тряпье не ходовое было… ну если только шуба или пальто добротное… А! Сапоги еще хорошо брали! От мамы остались зимние, красивые, на теплом меху, на замочке золотистом, с каблучком. Я их, бывало, на танцы украдкой обувала. Так мы за эти сапожки смогли достать еды на пять дней! Еще пять дней жизни… царский подарок от мамы на прощание… Папе ходить приходилось все дальше и дальше – в ближайших деревнях уже ничего нельзя было выменять: немцы и их разграбили. Бывало, километров десять в одну сторону вышагает с тюком за спиной, потом столько же обратно, а принесет одну горбушку. Да и ей радовались. Так и держались, пока совсем в пустой квартире не оказались. Потом мне удалось устроиться при фрицевской столовке! Со стола они, конечно, не давали, но в объедках копаться не запрещали. Иной раз и косточка находилась, на которой бульон варила, а иной раз – одна мерзость, но не брезговала: домой тащила, кипятила и толкла. А дров не было. Знаете, что жгла? Книги… У нас библиотека знатная была, маме от отца-профессора осталась.

– Так ты из профессорской семьи, гляди-ка…

– Из профессорской… Библиотека на менку не ушла, никому не нужно было. Вот я и топила ими печку всю зиму. Кидаю в печь дедовские собрания… А они такие, знаете, в золотых переплетах… И слезы глотаю. Поцелую страничку с его экслибрисом, прощения попрошу и у покойного деда, и у писателя – и в огонь… Вот как вышло… Не только немцы жгут книги…

Помолчала. Подумала о чем-то. Продолжает:

– Когда потеплело, те, кто сумел пережить зиму, в лес повадились – за едой, конечно. Какая еда в раннем лесу? А, не знаете! Молодые листочки березки пробовали жевать? А кору? Можно, все можно! По городу, помню, носились приютские, воровали, когда было что, а так все больше по помойкам лазили. Их же в приютах не кормили вовсе, только подстилка из сена да крыша над головой – вот и весь приют при немцах. Помню, видела однажды, как один малой… Совсем, видать, до ручки дошел, кожа да кости. Он к немецкому патрулю подобрался, упал в ноги и просит хлеба. Один эсэс ему улыбнулся, ободрил и велел обождать. Вернулся и протягивает кулек из газеты, а внутри… дерьмо! Сам и насрал… Голодному ребенку протягивает и гогочет! И остальные гогочут! И такая мразь называлась человеком, девочки! Господи божечки, словами не сказать, как я ненавидела люто в ту секунду! Аж в горле жгло от самой страшной ненависти! Сильнее даже ненависть была, чем к тому, который однажды дите замучил. Казнили каких-то людей, говорили, партизан они укрывали. А у одного ребенок на руках был. Видать, прям из домов их вытаскивали. Велели ему ребенка не выпускать из рук… Потом эти душегубы говорят один другому: «Ребенок еще живой, добить?» – «Землей присыпь, не выберется». Годика три было… Действительно, силенки еще не те, чтобы раненому из-под земли вылезти… Так и дергался в судорогах, хрипел, измазанный слюнкой и кровью… пока присыпáли землей и известью… И пресеклось… все пресеклось. Ни в чем не будет продолжения того малыша: ни в творениях каких, ни в детях таких же славных.

Оксана утирает только пот с лица. Глаза по-прежнему сухие. Продолжает:

– А потом приказали на вокзал явиться. Всем, кому четырнадцать стукнуло. Многие с мамками и отцами пришли, дети же совсем. Меня тоже папа привел. Сказали нам в телячьи вагоны лезть. Что творилось, мамочка родная! Хорошо, померла она – не видела, что тут началось! Дети в слезы, матери от себя не отпускают, оккупанты их прикладами, некоторых там и прикончили. А папы нашего ноги от горя подкосились… До сих пор не знаю, сумел ли он встать на ноги, дошел ли до дома, жив ли… Повезли нас. Со счета сбилась, сколько мы тряслись в тех вагонах. Без конца подсаживали новых. Фрицы по пути прочесывали целые деревни, хватали и двенадцатилетних, и тринадцатилетних! Если кто-то отпор хотел давать – всю деревню сжигали. Привезли нас в Мюнхен, загнали в амбар какой-то, а оттуда уже по группам стали развозить на грузовиках. Кого куда… Я до последнего в углу жалась, не знаю, чего удумала, надеялась, вдруг не заметят. Ухватили, конечно, и меня. По пути машина останавливалась и полицейские по одному, по двое выкидывали. Выкинули и меня с девчонкой-ровесницей – киевская, что ли, сейчас не упомню, Верой звали. Кинули нас прямо под ноги бауэру[88]. Жирный такой… На ферму нас привезли, за скотиной, видать, ухаживать. На ночь заперли в амбаре. Мы прижались друг к дружке, сидим на соломе, молчим, трясемся, а сил нет даже на плач. И горько, и страшно, и голодно, и холодно, и тоскливо по дому. Утром пришла женщина, длинная, худая, остроносая, в накрахмаленном чепце с кружевными тесемками, и велела за ней идти умываться. Повела в кухню для слуг, а там, девочки, прям посреди кухни ночной горшок стоит! Смердит страсть. Тоже мне Европа! Дала она нам стакан молока и кусок хлеба, следом бумагу протягивает, а там по-русски отпечатано: «Директива» за номером таким-то. Там сказано: трудиться будем столько, сколько потребует хозяин, и рабочий день не ограничивается… И законное право он имеет лупить нас. А поселить нас должен не в жилом доме, а в какой-нибудь конюшне или сарае. Остались мы одни, вмиг хлеб в молоко покидали и съели стоя, садиться ж нельзя было. Стоим ждем, никто не идет. Я гляжу – из соседней комнаты уголок пианино виднеется. Не знаю, что нашло на меня, девочки. На цыпочках прошла, едва коснулась, так рука вмиг все вспомнила. Как мама учила меня музыкальной грамоте… Открыла я крышку да начала тихонечко наигрывать. Бетховена, «К Элизе» – грустная, но страсть какая красивая! И поплыла я, глаза закрыла, а пальцы сами перебирают. Вдруг за плечо меня тормошит Вера – бауэр пришел. А я озираюсь и понять не могу, кто я, где я, что за жизнь страшная мне уготована… Смотрю: бауэр в дверях стоит и головой качает: «Русские и Бетховен, ничего не понимаю, что за черт…»

Умолкла Оксана. Продолжали женщины выбивать грязь из своих тряпок в котелках.

– А ты, Люба, русская?

– Да, – отвечала Люба, не поднимая головы.

И добавляет:

– Сама из Москвы. В плен попала во время обороны Севастополя.

– Так ты военная? – Удары по тряпке на несколько мгновений прекратились, все уставились на двадцатилетнюю наивную Любу, мужчину не знавшую, которую за ребенка тут почитали.

Люба кивнула и села, утирая потный лоб.

– Помню первый день, облачно было, – как всегда, тихо заговорила она. – Я только школу закончила, поступать в институт собиралась. С подружками сидели во дворе у себя в Большом Афанасьевском, заполняли друг другу альбомы, знаете, такие с пожеланиями, со стихами, рисунки там оставляли на долгую память. Тихо, мирно, наши дворовые мальчишки мяч гоняют, соседка наша, тетя Валя, белье вешает, старики со своим домино на лавочке… И вдруг – другая наша соседка. Выбегает из подъезда. Вся расхристанная, босиком, в одном халате, бежит к мальчикам и кричит: «Домой, Коля, быстро домой! Война!» Сына ее Колей звали. К вечеру папа и другие мужчины ушли. Папа, уходя, окинул так взглядом квартиру и сказал: «Как вернусь, стены надо будет перекрасить». Больше я его не видела… Потом мамуся отвела меня к себе на швейную фабрику «Клара Цеткин», они там круглые сутки шили шинели для наших солдат. Уже тогда заговорили про эвакуацию, но мамуся сказала: «Не поедем». Да я и не хотела: все девчонки из класса на фабрике остались, а я поеду, как же… Бывало, смена закончится, а мы не расходимся, обсуждаем новости с фронта. Прочитали в журнале «Огонек» про нашу великую снайпершу Ганиеву. Вот уж мы обзавидовались. Родину защищает, собственноручно фрицев из винтовки кладет, а мы что же? Кроме иголки с ниткой, в руках ничего не держали. Стали решать, как нам, сикухам, вчерашним школьницам, на фронт попасть. А на соседней улице открыли запись на курсы фронтовых радистов. Побежали записываться. Как сейчас помню, бегу и переживаю: не успею, не возьмут, мест не будет… Взяли, конечно. Три месяца я проучилась. Потом меня и мою подружку Варю отправили в Особый запасной радиобатальон – там мы прошли военную подготовку. Обе с отличием закончили. Когда клятву Родине давала, чуть сознание не потеряла от чувств. «Клянусь защищать мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни для достижения полной победы над врагом!» И вот – на фронт. Выдали нам по шинели, сапоги, походный вещмешок, а я вижу: бирка нашей фабрики! Сразу, знаете, какой взрослой почувствовала себя. Говорю Варьке: «Теперь другая там молодежь сидит, шьет для нас, воинов!» А самой только восемнадцать лет недавно исполнилось, воину. Варьку потом определили в воинскую часть особого назначения Третьего Украинского фронта. Ее я тоже больше никогда не видела и ничего о ней не слышала. Не до писем было. А меня – в Севастополь. Добралась до места назначения, отыскала свою воинскую часть, и почти пять месяцев в обороне. Все было: и за коммутатором сидела, и ползала по переднему краю под пулями и бомбами с железной катушкой на спине, соединяла разорванные провода, чинила линии связи. В мае сорок второго началось очередное наступление. Все улицы в баррикадах, кругом руины в дыму, пожарища, снаряды, непонятно, день или ночь. Кто не эвакуировался, те на баррикадах, и обороняться-то нечем, а не уходили – за спиной родные дома. Ползали по полю боя и старики, и женщины: они собирали у убитых патроны, гранаты, автоматы, пистолеты, передавали матросам и солдатам. И сами брали, отстреливались. Отчаянно стояли. Раненых жуть, от кровищи, открытых ран и костей в глазах рябило. В конце июня фашисты взяли Инкерман, потом Балаклаву, нас один залив от них отделял – в хорошую погоду видели этих тварей. Тут уж все, баста, нужно было уходить на последних кораблях и катерах. Бухта оставалась, через которую еще можно было эвакуироваться. Все туда потекли: и жители, и солдаты, и матросы, и сестрички, тянувшие на себе раненых, – святые женщины, перевязки делали прямо у орудий под шквальным огнем… И наши связистки. И я. У всех лица в копоти от пожарищ… А я еле шкандыбаю – в ноге осколок от снаряда, потому я в последних рядах. А впереди народ прет на причал, корабли высматривает. А причал, мать его, деревянный… Господи…

Люба перешла на свистящий шепот. Глаза, наполненные слезами, уставились в одну точку.

– Не выдержал причал… – Она вдруг крепко прижала ладони к ушам, будто пыталась заглушить какой-то шум. – Крики из воды были. Страшные. Взахлеб. Взахлеб, да, ведь практически все захлебнулись. Копоть сошла, все умылись, с чистыми лицами преставились. Ни один корабль не прорвался к нам в бухту. Мы, которые остались, развернулись и пошли обратно. Добрались до Камышовой бухты, там в скалах сидели почти пять суток без еды и воды. Прям под скалами и лежали, прятались. Над головами немецкие самолеты гудят – заглушают раненых. Жара, воды-еды нет, раны на солнцепеке пухнут, гноятся, у самых пропащих уже черви копошатся… Вроде думали, надо пробираться к Ялте, но никто не успел уйти – фрицы уже окружили нас. Прям сверху, над обрывом повылезали дула их танков, а с моря – катера с их автоматчиками. Как взяли в плен – не помню. Я в бреду была: нога распухла, загноилась, жар поднялся. Мне потом девочка одна рассказывала, что немцы ходили и расстреливали моряков, политработников, врачей, комиссаров и всех раненых. А меня наши с Божьей помощью как-то уберегли, хотя сами полуживые и обессилевшие. Везли нас в товарняках, забитых наглухо. Все там вперемешку были: раненые и здоровые друг у друга на головах. Жара, воздуха нет, воды нет, ничем не брезговали, некоторые раненые мочу свою начали пить. Вши, черви лютые в ранах. Помню одного: метался в горячке – у него бедро было ранено, осколком его задело. Не рана, а страшное месиво. Он, пока в уме был, выскребал оттуда червей и давил их… В конце совсем обессилел… А мне повезло сказочно. Рядом со мной оказалась медсестричка Анютка, Богом посланная, не иначе. Она до последнего находилась в госпитале в Инкермане – там ее и взяли. На мое счастье, не отобрали у нее сумку с перевязочными материалами и медикаментами. Вот она меня и выхаживала. Девять дней нас тащили на эту проклятую немецкую землю. Все, что давали, – кусок черствого хлеба, да и тот не всем доставался в той толчее. Кому-то не передали, кто-то выронил, а разве ж там что найдешь на полу?! Один раз, в Варшаве кажется, дали что-то горячее: то ли суп, то ли кофе – бурда такая, что и не разберешь, но мы, конечно, вылакали все до последней капли, уже тогда голод заставил забыть о привередливости. Привезли нас в распределительный лагерь под Зоэстом, а там с нами, как со скотиной на ярмарке, – и в рот заглядывали, зубы проверяли, и ноги-руки рассматривали, и пройтись велели, и повертеться, и с деревянными табличками фотографировали. У меня тогда рана начала затягиваться, уже и ходить могла, и дерзить. Мы еще были смелые, зверств пока не видели – все вместе держимся, идем за едой и «Катюшу» как затянем, а то и «Священную войну». Дают баланду из брюквы и свеклы, а мы им: «Больше наваливай, советского человека кормишь!» Эсэсовцы переглядывались, но ничего не говорили… А утром просыпаемся от криков и побоев. Нас плетьми хлещут и гонят на улицу в чем были. Гестаповцы приехали. Выстроили нас, побитых, так часа два и простояли, потом давай гонять по территории, туда-сюда. Кто вздумал остановиться, того сразу плеткой со всей дури. Кто упадет, того сапогами по почкам. Анютка два раза упала – ей почки отбили, мочилась кровью… Только к ночи они устали измываться и отпустили нас, полумертвых. А на рассвете снова явились. Мы от прошлого дня не отошли, а тут новый круг ада. На следующее утро опять. Так нас прогоняли целую неделю. Больше мы не пели. За это время кормили дня два-три, а потом снова погрузили в товарняки. Загрузили опять так, что не присесть. Да я уже стоя научилась спать. Привезли нас в Фюрстенберг, который в восьмидесяти километрах от Берлина. Равенсбрюк – самое правильное название этому месту проклятому. Слышим: снаружи лай собак, крики, топот. Отодвинули дверь – мама дорогая! Там толпа эсэсовок в черных плащах с капюшонами – как есть смерть! Только вместо косы овчарка на поводке. А за ними тюремщики с автоматами. Заорали на нас, чтоб быстрее выходили, мы падаем, а они звереют еще больше, прикладами лупят упавших. Я уже тогда чуть умом не тронулась, не разбирала, где собачий лай, а где эти орут… Погнали нас через лес, потом в ворота, а там двор, ярко так освещенный, собак еще больше и бараки, бараки, бараки… Мимо нас повели девушек на работы. Вдруг слышу: «Русские есть?» «Есть», – говорю. Смотрю, девушка в колонне. Она мне: «Сама откуда?» Отвечаю: «Радистка, военнопленная, в Севастополе взяли». Ауфзеерка как замахнется хлыстом на девушку. Та успела крикнуть: «Нашим передам о тебе!» Я и порадоваться не успела: согнали нас в кучу, вытащили стол посреди двора, эсэсовка села за него и давай наши фамилии коверкать. Набрали партию из пятидесяти человек и погнали в баню. Потом следующую. Я в третьей оказалась. Пригнали к бане – к настоящей, не к такой… – кивает в сторону дымящих труб крематория. – А там еще с предыдущими не разобрались, но уже нам, значит, приказывают раздеваться. Догола. Стоим, переминаемся с ноги на ногу, прикрываемся. Наконец, выглядывает из окна женская морда и дает нам знак, мол, заходи. А заходить через это же окно. Мы переглянулись, но делать нечего, давай одна за другой голышом на телегу, а оттуда в окошко. Стыд, девочки! Лезешь, а жопа голая, торчит из окна на обозрение всему миру. Фрицы в голос ржут как кони. Потом обрили нас в этой бане налысо. Мы стояли ревели – от обиды ли, от боли, от стыда, от страха ли. Выдали тряпье с пятнами, белье нестиранное, колодки и – в барак на карантин. Там впервые и увидала нары в три яруса. Я тогда подумала, что хуже хлева и быть не может, но нет, тут, у нас, поняла, что там еще ничего было… Попала я, слава богу, в тридцать второй блок к советским военнопленным. Несколько москвичек там было, они давай расспрашивать, что да как дома, а я уж и сама не знала: уже полгода как по частям моталась.

Женщины пораженно смотрят на Любу. Не укладывается у них в голове то, что рассказывает Люба о себе. Люба молча отбивает халат в котелке. Утирает лоб. Продолжает:

– Кофе из желудей давали по утрам. Сносно вполне! Если б не одно чудище в виде женщины. Надзирательница наша – Доротея Бинц. Такая, знаете, блондиночка, на личико миловидная, хоть в кино отправляй… А по сути своей – тварь свирепая. Много таких прячется под хорошенькой мордашкой, пока время для них нужное не придет. Короче говоря, измывалась над всем, что двигалось. Лупила всем, что под руку попадется. А иной раз на велосипеде едет, увидит: какая-нибудь из нас зазевалась, педали еще быстрее закрутит и прям в беднягу. А потом со своего велосипеда слезет и еще наподдаст, да так, что уже и не встанешь. Однажды одну из наших Бинц снесла, а потом давай пинать сапогами. Целилась прям в живот. А сапоги у нее железом подбиты были… Живот женский – это ж такое, жизнь там зарождается. А тут женщина женщину… Вот такая мразота была эта Бинц. Еды лишала за малейшую провинность. Однажды взбрело ей в голову, что наш блок картофель украл на кухне. Врала, конечно, паскуда: мы не из кухни украли. Повозку с овощами разгружали, несколько клубеньков и откатились в сторону. Мы подхватили их – и под юбки, в бараке по одному разу укусить каждой. Но кто-то увидел и донес Бинц. На четыре дня наш блок оставили без еды. Даже бурды желудевой по утрам не давали. И вот знаете что, девочки, на третий вечер зашли к нам чешки, голландки и француженки. И отломили от своих паек по крохе, чтоб мы продержались. Тут каждый, конечно, сам за себя, да выходит, не каждый и не только за себя.

Люба достает из котелка халат, выжимает и смотрит на солнечном свету. А он все такой же грязный. Вдали продолжают дымить трубы крематория. Продолжают женщины в такт отбивать свои халаты и платья. Продолжают раскачиваться отвисшие груди, посеревшие от пыли. Продолжает говорить Люба.

– Там-то, в тридцать втором блоке, мы и клялись друг дружке, что никогда и ни за что работать на фрицев по военному делу не будем, хоть жги нас, хоть убивай. Чего только ни делали, только бы не быть годными к такой работе: и руки лезвиями пороли себе, и соль в рану сыпали. А не то шинелька, сшитая нами, пойдет фрицу, который наших же брата или папу застрелит. Когда отлынуть не получалось, чего только ни творили на производстве. Как вздумают отправить нашу бригаду на фабрику, так машины и ломались. Представляете, какое совпадение! – забывшись, Люба смеется. – Вот тебе и простой, вот тебе и брак! А когда патроны собирали, то чего только ни творили: и капсюль вкладывали не так, как следует, и песок в порох засыпали, и воду наливали – все, чтоб только не прошел боевой. Брака было – у-у-у! Однажды отправили наших на изготовление защитных масок для газовых атак. Так в цельной партии каждую маску прокололи тонким шилом, чтобы задохнулся фриц поганый. Но нашлась стерва, которая донесла за кусок колбасы. Всю бригаду заставили надеть эти маски и загнали в барак, и газ туда пустили. Девки стоят, синеют, но молчат. Три прям там отдали богу душу, остальные неведомо каким чудом выжили, но их прямиком в штрафной блок на «двадцать пять». Больно – страсть… Мне и самой как-то всыпали. Ну там сама, конечно, напросилась… Как было: добавили меня в список на авиационный завод в Барте. А я-то, понимаете, пообвыклась уже в лагере, захотела перед своими покрасоваться, пример им показать! Возьми да заяви, что по международной конвенции не имеют фрицы права отправлять нас, военнопленных, на производство, которое планируется использовать против моих же сограждан! Вот такая борзая, представляете? Но я с тех пор уже не такая… Эсэсы тогда переглянулись… Завели меня в подвал, в комнатку с низким потолком. Посреди стоит столик на подпиленных ножках, весь затертый-перетертый. Содрали с меня платье, стянули белье, бросили животом на этот столик, ноги-руки вытянули и ремнями пристегнули. Мешок на голову – и начали палкой избивать. Говорят, что двадцать пять, да уже на пятом-шестом сбиваешься. Хорошо, если к десятому удару отключишься, а кто посильнее, так до конца в уме. Очнулась я оттого, что меня по щекам хлещут. Швырнули платье… А на спине кровавая радуга. Ну, пошла кое-как… Забыла и международные конвенции, и сограждан, и мать родную. Через неделю отправили на завод. Саботировала как могла – то сверло сломаю, то ленту с привода мотора сброшу. Меня за это в тюрьму, там снова учили уму-разуму: прямо в камере избивали сапогами, я упаду, меня поднимут и снова бьют, пока не рухну. Все пытались дознаться, кто меня надоумил саботировать, зачинщиков выискивали, про подполье выведать хотели. Как объяснить дуракам, что нас не надо учить саботажу на проклятом фрицевском заводе? А если бы и было на заводе коммунистическое подполье, разве я б выдала?! Гестаповец лупил и проклинал: «Кто вас, сук русских, научил так терпеть?» Ну, после меня сюда и отправили…

И достав халат из котелка, Люба принимается его окончательно выжимать.

– А говоришь, рассказать нечего, – говорит Зофка. – Вон на свободе кем была!

Люба смотрит на нее долгим взглядом, но молчит.

– Свобода… – наконец задумчиво говорит она. – А вот сон мне давеча снился. Как будто я прорвалась к людям через проволоку, рассказываю им о лагерных ужасах, а они не верят. Смеются, крутят у виска и не верят.

– А чего ждать от тех, кто верит в людей? – усмехается Кася. – Разве знают они, что за личиной человека может скрываться зверь? Это ты теперь знаешь.

– Что ж, думаешь, только тут звери? – с горечью говорит Зофка. – За проволокой достаточно таких осталось. Немцы показали не только свое лицо, но и с других рыл маски содрали.

Она кривит губы и сплевывает рядом со своим котелком.

И начинает говорить:

– Когда немцы пришли, все разом поменялось. Соседи наши быстро поняли, что защиты нам теперь искать негде, потому что и закона для нас теперь не было. Детей стали обзывать еврейским отродьем. Прямо на улице стали отбирать кошельки, украшения. Истовые христиане – их и понукать не пришлось, все само произошло. Иногда мимо немца спокойно проскочишь, а знакомый поляк непременно донесет. Они первые и стали нас гнобить, когда еще немцы позволяли нам вольно дышать и ходить по городу. И потом, когда уже немцы решили город зачищать, ни один из бывших соседей не помог. Какой там помог, не мешали бы прятаться – и то хорошо. Была облава. Нас всех – сестер, мать, отца, тетку с сыном – запихнули в грузовик. Но отец изловчился и вытолкнул меня на ходу, когда мимо поля ехали, прямо в пшеницу. Оглушило меня, я качусь по колосьям и слышу выстрелы. Видать, отца сразу там и убили. Вскочила и побежала обратно в город. Не знала, гонятся ли за мной, мчалась, не оглядываясь. Боялась и секундочку драгоценную потерять. В город влетела и перебежками от дома к дому. И на беду увидела сына соседа – Томаша. Он на меня в школе заглядывался, конфеты, бывало, дарил, а его отец у моих родителей денег взаймы брал. До сих пор должок за ними.

Зофка усмехнулась, пряча под усмешкой жгучую и болезненную злобу. Продолжила она:

– «Томаш, – говорю, – укрой от немцев, ночку одну переждать, а утром уйду». Он мне сказал в погребе спрятаться и молчать. А вечером он сам спустился в тот погреб… благодарность получить. Получил, что ж… Два раза получил, жизнь дорого ценится. Так, в погребе, я и познала впервые мужчину. Хотя какой это мужчина… Наутро снова крышка погреба в сторону отходит и Томаш заглядывает: «Я тебе еды принес». Я тянусь на его голос, а меня чьи-то огромные руки за шкирку и – наверх. Томаш говорит нацисту: «Еврейка она, забирайте эту погань». «Выходит, и так можно», – поняла я. И как-то разом все с меня сошло: все силы, всякое желание бороться. Обмякла, так меня тряпкой и закинули в грузовик. А отец, выходит, зря жизнью пожертвовал.

– И что ж, выжить тебе не хочется?

– Ведь ты этим долг отцу вернешь, Зофка! Выберешься и расскажешь всему миру о том, что они с нами тут делают.

– Будто кто-то захочет слушать? – И Зофка сплевывает смешок. – Да и сил уже нет долги возвращать. Могу только худо-бедно сохранять жизнь. А жить по-настоящему – за себя, как человеку положено, понимаете? – это уже не умею.

– А кто живет за себя? Никто. Люба вон за родину, Зельда за Бога, – задумчиво тянет Ревекка. – Зельда… Лежала такая со мной в ревире, не знаю, жива ли, наверное, уже отмучилась… А те вон, – кивает она в сторону вышек с охранниками, – за великий рейх и высшую расу.

– И поживешь еще, Зофа, поживешь, – успокаивающе тянет Кася, – не все такие, как Томаш. Много хороших людей на земле, на них она и стоит.

– Да как выжить-то? Когда едва дышим от пайки до пайки.

– Тянем же, значит, найдутся силы и дальше тянуть. Не вечно этому кошмару длиться.

– Откуда знаешь, что не вечно? – Зофка протяжно выдыхает. – Но, верно, умирать не хочется, ох как не хочется. Вроде иной раз капо так палкой отходит, что думаешь: «Сдохнуть бы прямо здесь, чтоб не мучиться больше». А утром просыпаешься: «Нет, еще бы протянуть денечек, а там и два, а там, глядишь, и недельку. А там, может, и жизнь проживу…»

– Таков уж человек. Больно и тошно – умереть хотим, часочек на нарах отлежались – вроде и пожить еще можно. Оно и хорошо. Глядишь, и протянем. А там и счастливы будем.

– Ой-ли, Люба? И не зарекаюсь…

– А ты сама посуди, – подается вперед Люба в мокром халате, который сушит на себе, – сколько может быть счастья! Ведь это же представить невозможно! Цветочек сорвать и поставить у окошка – какое счастье! Да и само окошко, вы вспомните! Прогулка по лесу… Не валить этот самый лес, а гулять в нем! Самое простое платье без полосок. И чтобы его можно было мылом постирать, а? Туфли – самые обыкновенные! Чашка кофе, кусочек шоколада, булочка свежая, звон трамвая… Я раньше все как данность принимала, а сейчас дай мне что-то из этого – стану самой счастливой. Замечать все буду. Тогда все сожалела о чем-то, а в настоящем-то и не была. Мы ведь всё больше скачем в прошлом или будущем. Так и упускаем самую жизнь. А что такое прошлое или будущее? Так, дымка… Настоящее – то, что у нас сейчас. Вот поди ж ты, лагерь чему научил.

Слушает ее Кася, кивает и снова поворачивается к Зофке:

– Не горюй, Зофа. Я ведь тоже настоящих дьяволов под детской личиной повидала. Да все одно верю, что люди там остались, которые научат жить снова.

Все взгляды обращаются к ней.

– В семнадцать и меня отправили на принудительные работы. Ну, как принудительные. В отличие от тебя, Оксана, сама дура была – поверила фрицевскому объявлению в газете. Обещали еду горячую, оплату достойную, мол, все, как у немецких рабочих. Так нарядно расписали красоты городов, в которые нас повезут, про библиотеки написали, про стадионы. Писали: на год всего едем. Решилась я. Потому как дома тоже достаточно навидалась. У меня семья в тридцать третьем выжила только потому, что у села нашего под боком сахарная фабрика была, а из нее труба торчала, отходы сбрасывала прямехонько в речку. А какие отходы на сахарной фабрике? Свекольный жмых. Переработан уже, выжат так, что одни волокна сухие в камень спрессованы. Да мы и тому рады были. Мать каждому мешочек раздаст, мы до трусов разденемся и – нырк в речку за жмыхом. Собирали, отмачивали да варили его. Тем и пережили то страшное время. А потом как попала в один вагон с такими, как ты, – кого силком туда погнали, – так поняла, что были за объявления. Привезли нас в какой-то немецкий городишко, уже не помню, как он звался. Загнали в большой двор. Туда стали приходить немцы с женками своими. Ходят по рядам, разглядывают, знаками показывают, чтоб мы, значит, присели, наклонились, поворотились, показали руки, зубы. Кто свой норов вздумал показать, того сразу плеткой охаживали и орали: «Руссише швайн». Заводчики и бауэры спрашивали что-то у переводчика, тыкали на ту, что им приглянулась. Переводчик сразу к ней: «Что делать умеешь?» Меня и еще шесть девушек выбрал какой-то фабрикант, оптом, по двадцать марок за голову. Нас-то, советских, они с большей охотой брали: мы были дешевы, потому как за каждого, кого взяли, обязаны выплатить деньгу за рабочий день и на руки дать, только западному работнику – семьдесят пфеннигов, польским – пятьдесят, а нашему брату всего-то двадцать. Ясен-красен, кого им выгоднее в наймаки набирать. Пометили нам одежду на груди краской, согнали в барак и закрыли его на замок, а утром на работу под конвоем повели. Работали, конечно, и с немцами, и с чехами, но нас заставили носить специальные нашивки, что-то вроде лагерных треугольников. Это чтобы на производстве сразу было видно, кто есть кто. За немцами и чехами почти и не следили, а за нами надсмотр, значит, соответствующий был и наказание, конечно, особое. Проштрафившимся немцам только выговаривали, а нас даже за самые малые провинности по всей строгости. Опоздал на минутку или возразил начальнику – сразу в лагерь трудового перевоспитания, а кого-то могли и сразу в концлагерь. Но сейчас мне грех жаловаться на то время: я была жива, не голодала, смерть каждый день не грозила, что еще для счастья надо? Разве что одежки теплой не хватало. Наша-то быстро в негодность пришла, сменной не дали, и спали, и работали в той, в которой пригнали нас. А не спать в ней нельзя было: либо замерзнешь к чертовой матери, либо упрут. Потом уже приноровились: чтоб беречь свою одежу, брали старые мешки, делали прорези для рук и головы и натягивали поверх, как чехлы. Затем новое распределение было и я попала на ферму. Поначалу я там одна работала, помогала по хозяйству: и дрова рубила, и за скотиной ходила, и кашеварила, и убирала, и стирала. Хозяйка у меня хорошая была. Не обижала. Иногда даже отдавала то, что у нее с сыновьями с обеда оставалось. Ближе к покосу говорит: не справимся, помощь нужна на уборку. И она со старшим сыном поехала во Флоссенбург к коменданту. Написала ему прошение выделить заключенных для покоса: муж и брат на фронте, а она одна с малолетними сыновьями не справляется. И выделили. Тогда я впервые лагерных и увидала. Троих привезли, худые, серые, обритые, затравленные. Но за пару дней управились. И другим немцам, кто просил, тоже выделяли. В основном, конечно, старикам да женщинам, оставшимся без мужиков. К чему я это говорю: знают там на воле про нас, ясно? Все всё знают, но боятся нос свой совать в лагерные дела. Но как есть скажу: и я б сюда не совалась, будь я на их месте. Когда ты там, в чистенькой одежде, относительно сытенькая, спишь на постели мягонькой, с людьми по-человечески разговариваешь, свет белый видишь, воздухом вольным дышишь… Да? Тогда вот мы с вами, – Кася кивает на слушавших ее женщин, – без волос, грязные, вонючие, оборванные, больные, в струпьях и язвах, оголодавшие, с черными зубами, с пустыми глазами – вот мы такие действительно кажемся недочеловеками. И грешным делом, думаешь, может, и права партия со своей идеологией? Может, там и правда за колючей проволокой закрыли сброд какой-то опустившийся. А главное, думаешь: уж я не такая. А потом попадаешь сюда и понимаешь: все были не такие.

– Как ты сюда-то попала, Кася? – негромко спрашивает Зофка.

Кася горько усмехается:

– Дура потому что. Сошлись мы с хозяйским сынком. И я по дружбе сболтнула ему, что выправила липовые документы в Киеве. А он старшему рассказал, что я еврейка. Старший пригрозил, что донесет, коли я… коли не… – замялась Кася, нахмурилась, затем, будто бы рассердившись на саму себя, со злой твердостью выпалила, – коль не лягу с ним. Забавлялся он со мной часто. Иной раз и друзей приводил. Все вместе насильничали. С радостью издевались, с задором, гады ненасытные. – Снова Кася говорила без эмоций, без злобы и сожаления. – Но не то было самое гадкое. Однажды младший услышал, как терзают меня в сарае. Заступиться попытался. И старший ему в морду дал. А потом заставил… «Нечего, – говорит, – с еврейками церемониться, место знать должна». С тех пор оба братца забавлялись. Вскоре брюхатая я стала. Ноги начали отекать, уставать стала сильно, тело все напоминало о том, что беречь себя надо, звало к покою, приготовлялось к великому. А я разве могла помочь ему, когда работы только прибавлялось день ото дня? Когда совсем сил не стало, решила рассказать хозяйским сынкам, думала, хоть прекратят истязать, а работа – что ж, справлюсь. А они испугались, что мать обо всем догадается, и сдали меня. Приехали за мной, с фермы забрали, живот еще не вырос, так никто ничего и не узнал. Безгрешными остались два дитяти фермерских. А ребенка не осталось: так меня отходили на допросе, что себя еле собрала, какой уж там выхаживать то, что внутри, да и было б для чего… После отправили меня в лагерь…

Так переговариваются на закате полуголые женщины Биркенау. Никому не хочется возвращаться в барак. Так и сидят, пока над лагерем не раскидывается тихое звездное небо. Сидят и после сигнала отбоя, следя, чтобы свет прожекторов не задевал их. Сидят украинки, немки, польки, русские, француженки, гречанки, датчанки, голландки, бельгийки, шведки, итальянки. Все сидят под тихим звездным небом.

* * *

Колонны тянулись в лагерь после очередного рабочего дня. Унылые людские реки затекали в ворота и расплескивались по барачным поймам. Уставшая Ревекка с трудом переставляла ноги. Несмотря на то что сегодня их отправили в поля, она измучилась больше, чем на кирпиче. Солнце начало припекать так, что любая работа гнала семь потов из тела. От громкого лая Ревекка вздрогнула и подобралась. Едва не наступив на пятки узницы, идущей впереди, она тревожно оглянулась. Горячая пасть овчарки, рвущейся с поводка эсэса, была в считаных сантиметрах от ее ноги.

Заметив страх на лице заключенной, эсэс начал забавляться, то приспуская поводок, то натягивая его. Ревекка уже чуть ли не толкала женщину перед собой. «Ведь разорвет прям тут, на глазах у тысяч, разве кто-то что-то скажет…» Она еще раз оглянулась. Сзади послышались какие-то крики. Ревекка рискнула бросить еще один мимолетный взгляд назад. На ее счастье, надзиратель с овчаркой потерял к ней всякий интерес и отстал. Он с тревогой смотрел куда-то в сторону. Ревекка проследила за его взглядом, и глаза ее удивленно округлились: какой-то эсэс лежал на земле, к нему уже мчались другие охранники. Что случилось с этим зверем? Может, есть какая-то высшая справедливость и он издох прямо здесь, на месте? Замечательно бы было.

Ревекка со злой усмешкой отвернулась.

Похлебка была совершенно пустой, одна вода, поэтому можно было смотреться в нее, словно в зеркало. Ревекка уткнулась в котелок. Она внимательно изучала свое лицо – лицо старухи двадцати семи лет от роду. Глубокие складки пролегли от носа до опустившихся уголков губ, глаза были окаймлены неровной паутиной морщин, между бровями засели два излома от постоянной хмурости, и все части ее лица стремились к земле, будто стекали по черепу, обвисли, словно ей уже глубоко за семьдесят. И волосами нельзя было прикрыть это уродство, потому что не было их. Остался безобразный голый череп на потеху всему живому вокруг.

Ревекка словно не замечала, что все «живое вокруг» такое же безобразное и убогое. Она видела только себя, только свою былую красоту тихо оплакивала внутри, эгоистично не замечая, что раньше времени увяли и пожухли тысячи других, а сотни тысяч и вовсе обратились в пепел.

– Тебе говорю, дрянь! Жри немедля!

Ревекка подняла голову и растерянно уставилась на штубовую, нависшую над ней. Когда она успела провиниться?

– Что случилось? – вмешалась Кася.

– А ты лойферкой подрядилась? Языка у нее нет? Номер сверить надо, – штубовая снова уставилась на Ревекку – та испуганно назвала свой номер.

Штубовая кивнула и зло проговорила:

– Тебя переводят. Собирайся, у тебя две минуты.

– Куда? – спросила Ревекка дрогнувшим голосом.

– Куда надо, туда и переводят.

Ничего не добавив, штубовая развернулась и ушла. Ревекка с тревогой посмотрела на Касю. Та нахмурилась, ничего не говорила. Молчали и Зофка с Любой. Каждая знала, что в лагере не было перемен к лучшему.

– Где засветилась? – наконец напряженно спросила Кася.

Но по растерянному бледному лицу Ревекки было видно, что она и сама не понимала, в чем проштрафилась. Неужто за ней пришли, чтобы персонально препроводить в газ? Значит, тот доктор все же распорядился… А впрочем, что ж удивительного – после того, что она позволила себе сказать ему. Ничего не говоря, она трясущимися руками начала собирать пожитки: скользнула рукой под тюфяк, нащупала в нем прорезь и вытащила мамин медальон, запихнула его в тряпки, которыми обматывала ноги под колодками, потом ткнула всё в котелок. Кася преградила ей путь, но Ревекка молча сжала плечо подруги и мягко отодвинула ее в сторону.

Прижав котелок с тряпьем к груди, Ревекка подошла к штубовой.

– Готова? Пошли, – сказала та.

Они вышли из барака.

– Ни кожей, ни рожей не вышла, образина, да еще и жидовка. И за что тебя туда, ума не приложу?..

– Куда же?

Ревекка старалась не отставать, но поспевать в спадающих деревянных колодках за штубовой, обутой в удобные кожаные ботинки, было тяжело. Та нарочно прибавила шаг.

– Вот же ж заладила! Придешь да увидишь. Но недолго тебе там наслаждаться: дурная ты и нерасторопная, там таких не держат. А уж обратно, поверь, тебя не примем. В газ почешешь как миленькая.

Больше Ревекка не задавала вопросов.

Они прошли почти всю территорию женского лагеря и подошли к баракам, стоявшим чуть поодаль. Внешне они мало чем отличались от других, разве что окон было больше, но Ревекка знала, что это уже очень много значит. На улицу вышла высокая женщина в чистом опрятном халате, подвязанном настоящим широким поясом с пряжкой. Она окинула Ревекку быстрым взглядом. Не отдавая себе отчета в том, что делает, Ревекка испуганно спряталась за спину штубовой. Женщина улыбнулась.

– Пойдем со мной.

Ревекка покорно заторопилась внутрь барака за женщиной.

– Строже с ней, палкой ее почаще, иначе она работать не умеет! – крикнула им вслед штубовая, но высокая женщина даже не оглянулась.

Ревекка вошла в барак и остановилась. Как завороженная, она уставилась на настоящие окна, нормальный дневной свет из которых заливал помещение. Чистый воздух, никакой вони от немытых и больных тел – Ревекка не могла поверить, что находится в бараке для заключенных. Она подошла к двухэтажным нарам и осторожно потрогала плотно набитый матрас. На нем даже не было пятен, и, судя по всему, вшами он не кишел. Сверху лежали аккуратно сложенные одеяла. Два! На одной койке. Она услышала смешок за спиной и обернулась.

– Располагайся здесь, девушки подскажут, куда можешь лечь. – И женщина тут же ушла.

Ревекка по-прежнему прижимала котелок к груди. Ей очень хотелось пощупать одеяла, но она не решалась. Они не были ни засаленными, ни истертыми до состояния листа бумаги, а были ворсистыми, толстыми. Грели, наверное, по-настоящему. Набравшись смелости, Ревекка потянулась и аккуратно дотронулась указательным пальцем.

– Новенькая? – произнес звонкий женский голос за спиной.

Ревекка испуганно отдернула руку и обернулась. Круглое лицо девушки, с интересом разглядывавшей ее, было усеяно веснушками. Она улыбалась. Ревекка напряженно кивнула.

– Откуда ты?

– Из ауссен-команды[89].

– Оно и видно, – девушка посмотрела на нее с сочувствием, к которому все же примешивалась брезгливость. – Смотри, у нас тут ни вшей, ни клопов, ни чесоточных! Кто занесет заразу, с теми у нас разговор короткий. Спят на улице.

Ревекка молчала, девушка продолжила:

– У нас тут все привилегированные. С кухни, картофельные, с хлебного. Девушки из корреспонденции есть, из политического отдела, эффектенкамер[90], ну и мы, с вещевых складов, – продолжала рассказывать веснушчатая. – «Канада», слышала? Сортируем вещи. Ты теперь с нами будешь на сортировке. Я, кстати, Ядя, из Варшавы.

– Ревекка, из Мюнхена. Сколько вас на одну койку?

Веснушчатое лицо разъехалось в улыбке:

– У каждой своя. Тут всего три сотни во всем бараке, а в нашей штубе чуть больше пятидесяти женщин. Коек всем хватает.

Ревекка недоверчиво покачала головой и обернулась на ближайшую койку. В голове не укладывалось, что она будет спать на ней, да еще и одна. Судя по всему, Ядю забавляла ее реакция: похоже, сама она уже давно работала на вещевом складе и привыкла к этим условиям. Яде явно захотелось поразить новенькую еще больше. Она быстро взобралась на свою койку, вытащила что-то из-под матраса и протянула Ревекке.

– Что это?

– Что-что, разверни да погляди.

Ревекка развернула сверток и пораженно уставилась на белую шелковую ночную рубашку. Отороченная кружевом в районе лифа и по подолу, она сейчас казалась самым красивым, что когда-либо было создано для женщины. Трясущимися пальцами Ревекка погладила лоснящуюся ткань, дразнившую кожу своей гладкой нежностью. На глазах ее выступили слезы. Ревекка вдруг с ужасом осознала, что давно уже не плакала, даже глядя по утрам на трупы возле барака или как наказывают штрафников… Ревекка торопливо протянула рубашку обратно, но Ядя не взяла.

– Тебе. Не благодари.

Ревекка непонимающе уставилась в прищуренные глаза в обрамлении рыжей россыпи.

– Как это – мне?

– У меня уже есть, у нас у всех есть, а эту я организовала, чтобы выменять на что-нибудь. Но забирай, я себе еще организую.

Ядя широко улыбнулась, наслаждаясь эмоциями, которые вызвала у Ревекки. Та продолжала пораженно рассматривать кусок шелка в своих руках.

– Это тех… которых в газ? – наконец выдавила из себя она.

Улыбка на лице Яди вмиг исчезла. Она угрюмо посмотрела на Ревекку.

– На вещах не написано, в газ хозяина отправили или на работы. Нам всё скопом привозят.

Подошла еще одна девушка, которая, очевидно, уже некоторое время наблюдала за Ревеккой и Ядей со стороны.

– А ты что ж, брезгуешь после кого-то? – с усмешкой проговорила она.

Ревекка подняла голову и озадаченно посмотрела на девушку. Она была невысокая, ниже даже, чем крохотная Люба, но твердый проникновенный голос и карие проницательные глаза заставляли воспринимать ее со всей серьезностью.

– Брезгую? – тихо повторила она. – Ведь это… – Ревекка старательно подбирала слова, – та, которая носила эту рубашку, сейчас горит, а я буду спать в ее ворованной…

– Нет, ты слышала, Ирена?! – Ядя возмущенно посмотрела на соседку, – праведница какая выискалась! – Она сердито выхватила у Ревекки рубашку. – Ей доброе дело делают, а она попрекает.

– Я не попрекаю, – тут же испуганно замотала головой Ревекка.

– Дурочка ты, – так же насмешливо проговорила Ирена, – рубашка эта – капля в море, крошечка из того, что немцы забирают и вывозят в рейх. Мы не воруем, а берем то, что уже украдено. Взять украденное у вора – разве это преступление? Тем более если берет тот, у кого этот вор все и украл. Не вороти нос, не глупи. Добродетельные тут надолго не задерживаются.

– Знаю, – проговорила Ревекка.

– А раз знаешь, чего устраиваешь? Не ты возьмешь, так другая. А той, которая носила эту рубашку, уже все равно, поверь.

«Господи, – пронеслось в голове у Ревекки, – если б кто-то сказал маме, что ее дочь будет воровать у мертвых…» Ревекка видела уже самое страшное в лагере и ничему более не удивлялась и не ужасалась. Но тут вдруг самая обыкновенная рубашка перевернула ее душу, заставив задуматься о том, что она и сама делала. Вслух она ничего не сказала, лишь виновато посмотрела на Ядю. Та молча протянула рубашку обратно. Ревекка так же молча взяла ее и благодарно кивнула. Она залезла на койку, стыдливо прикрылась одеялом, скинула с себя одежду и быстро натянула рубашку. От прикосновения чистого шелка к телу у нее закружилась голова. Прохладная гладкая ткань словно стекала по спине и животу, лаская худые ягодицы и коленки. Она пригладила рубашку, затем провела рукой по теплому одеялу. На глазах вновь выступили слезы.

Ночью Ревекка долго не могла уснуть. Тревога терзала ее: как так вышло, что она попала в этот лагерный рай? Когда по всем лагерным же законам она должна была отправиться в газ. Ошибка? Непременно. Не могло быть иного. Видимо, ее с кем-то перепутали. Завтра во всем разберутся и вернут ее обратно. Так что не надо привыкать. Не надо… Тем более что и тело ее никак не принимало простор, чистоту и мягкость под собой, все чудилась какая-то иллюзорность происходящего. Да, завтра она непременно вернется в свой прежний барак, но то завтра… А сейчас… Зная, что в темноте никто не видит, Ревекка наглаживала мягкую ворсистую поверхность, терлась об нее щекой, нюхала, пропихивала между ногами, совсем как в детстве, сворачивала валиком и прижималась к нему. Счастье! Как мало-то нужно было… Ревекка еще раз недоверчиво погладила себя по животу, на котором шелковая рубашка сбилась в складки. Шелк был настоящим, не привиделось. Она боялась сомкнуть глаза, а потом открыть их и оказаться в грязной штубе с двумя, а то и тремя такими же несчастными под одним одеялом, кишащим вшами. Наконец для проверки она прикрыла глаза, но тут же вновь распахнула их – нет, она была там же, под тем же настоящим одеялом! Осмелев, Ревекка закрыла глаза окончательно и провалилась в сон.

В рабочих бараках на грязных истертых матрасах забылись тревожным сном и ее подруги, прижавшиеся одна к другой. Но сейчас Ревекка забыла о них: чистое одеяло и шелковая рубашка напрочь вытеснили из головы все иное.

* * *

Горы одежды высились чуть не до потолка. Ревекка пораженно разглядывала их: никогда она не видела столько вещей, даже в той жизни, которой более не существовало. В лучшем ателье или магазине готового платья не было столько одежды, сколько было свалено в этом бараке. Вся эта масса уже была рассортирована.

– Нам повезло, тут у нас ходовое шмотье: белье, свитера, куртки, вот, гляди, шапки, плащи, рукавицы. Полезного добра навалом. В следующих двух бараках чемоданы, сумки, мешки, рюкзаки – ничего интересного для организации. А вот дальше снова польза – обувка. Там прямо под навесом чего только нет: сапоги, ботинки, туфли, сандалии. Есть кожаные, замшевые, тряпочные, на любую ножку и вкус, – рассказывала Ядя. – Еще дальше – снова бестолковый сектор…

– Сама ты бестолковая, – без злобы произнесла Ирена.

Ядя усмехнулась и подмигнула:

– Ну, для ученых дам – самый что ни на есть полезный! Там книги, журналы разные, учебники бывают, молитвенники, энциклопедии – представляешь, и такое везут с собой… И коляски там же, велосипеды, игрушки, куклы, конструкторы, детское, в общем.

Они подошли к ближайшей куче сваленной одежды.

– Вначале быстро сортируем, потом тщательно перебираем. Необходимо проверить каждый карман, каждую складку, каждый шовчик.

– Для чего?

– Глупая ты, думаешь, их тряпье интересует? Нас тут собрали, чтобы мы искали клады в этих кучах. Знаешь, сколько мы выуживаем валюты и драгоценностей? У-у-у, – протянула Ядя, – не счесть. И в подошвах ботинок, и в каблуках туфель, и в воротники и подклады зашивают.

Ирена кивнула:

– Я как-то в шиньоне браслет находила. Корсет еще был с кольцами, внутри пришитыми. А у Софы однажды случай был…

– Ой, точно! – перебила неугомонная Ядя. – Разбирала Соня тюк какой-то актрисы, а там платья театральные. Красивущие: яркие, разукрашенные кружевами, а по груди расшитые бисером и цветными стекляшками. Ну мы, пока Манци – это капо наша – не видела, в те платья принарядились на минуточку!

Ядя и Ирена упоенно захихикали, глядя друг на друга.

– Главное-то расскажи, раз подрядилась, – напомнила Ирена.

Ядя всплеснула руками:

– Верно! Погарцевали мы в тех платьях минуточку, скинули. Софа швы проверила и скинула в общую кучу. Но потом сомнение начало ее есть. Раз подошла она к тем платьям, второй, потом все-таки вытащила их и оторвала одну стекляшку с лифа. Подошла к окну, посмотрела ее на свет и провела по стеклу – а на стекле остался порез! Бриллианты это были, можешь себе представить? Вот так! Спрятала прям на виду! – Лицо Яди и само сияло как бриллиант. – Умно ведь, скажи? Кто ж поверит, что бриллианты на самое открытое место приладят!

Ревекка кивнула, зачарованно слушая рассказ про платья, бриллианты и неведомую актрису, когда-то блиставшую в этих платьях на сцене. Интересно, жива ли? Отправили ее в газ или на работы? Доведется ей еще когда-нибудь хоть раз выйти на сцену?

Ядя между тем продолжала рассказывать о работе, которой отныне предстояло заниматься и Ревекке.

– Все, что находишь ценного, кидаешь туда, – она указала на сундук, стоявший посредине барака, – вечером идет подсчет. В первое время ценности утаивать не смей, нет у тебя еще сноровки. Пока тебе по зубам рубашки, свитера да носки. На это капо смотрят сквозь пальцы. В их же интересах, чтоб мы не мерзли и были здоровыми. Тут, сама понимаешь, работа не ради работы, тут выработка важна.

– Один день простоя – и треснут эти бараки к чертовой бабушке, – подтвердила Ирена.

С любопытством озираясь, Ревекка впитывала каждое слово. Остальные девушки уже сняли свои полосатые платья и натягивали рабочие комбинезоны. Ревекка с опаской смотрела, как некоторые вытаскивали из кучи отобранной одежды блузки, свитера и чулки и без страха запихивали все это под комбинезоны.

Весь день Ревекка усиленно работала, не разгибая спины. Пальцы ее быстро прощупывали каждый шов, каждый карман и каждый воротник. Проверив очередную вещь, она аккуратно складывала ее и убирала в сторону, затем на нее клала следующую. Гора проверенной одежды рядом с ней быстро высилась. Несколько раз в барак заглядывала капо Манци. Незаметно подкравшись к новенькой, она тихо наблюдала за ней, но, убедившись, что та работает быстро и добросовестно, с одобрением кивала и выходила. А Ревекке даже в голову не приходило, что капо стояла в нескольких метрах от нее: она привыкла, что в ее прошлой рабочей команде любое появление капо сопровождалось раздачей ударов направо и налево, стонами боли, слезами и криками. Довольна была капо и тем, что за всю смену новенькая ни разу не отлучилась в туалет и не подошла к ведру с чашкой, чтобы напиться. Лишь несколько раз Ревекка прерывалась и замирала на мгновение, уставившись куда-то вверх.

– Что там? – Ядя проследила за ее взглядом, пытаясь разглядеть, что могло заинтересовать на потолке.

Ревекка посмотрела на Ядю и улыбнулась.

– Крыша, – просто ответила она.

– И что? – не поняла Ядя.

Но Ревекка лишь еще раз улыбнулась. Ядя пожала плечами, встала и в очередной раз пошла за водой, потягиваясь на ходу и разминая затекшую спину.

Каждую минуту Ревекка ждала, что за ней придут и отправят обратно в прежнюю рабочую команду. Но время шло, а никто за ней не приходил.

Вечером в жилом бараке начался обмен. Девушки, работавшие на вещевом складе, обменивали одежду на еду, организованную работницами съестного барака, в который стаскивалась вся снедь прибывавших в лагерь.

– Ну, что унесла с собой? – поинтересовалась Ядя, только что обменявшая яркую голубую кофточку из тонкой нежной шерсти на кольцо краковской колбасы и банку рыбных консервов.

Ревекка с трудом отвела взгляд от харчей.

– Ничего. – И она виновато улыбнулась. – Может, завтра попробую…

Она не стала объяснять, что страх быть пойманной на воровстве и быть возвращенной обратно в свой старый барак оказался вдруг сильнее всего на свете, даже сильнее голода.

– Эх ты, до завтра ведь дожить надо, – усмехнулась Ядя, – а есть сегодня хочется. Пойдем.

И она увлекла Ревекку к своей койке. Впихнув Ревекке в руки колбасу и консервы, она нырнула в какой-то темный угол и вернулась уже с несколькими кусками белого хлеба.

– Это я вчера припасла, – пояснила она. – Ну, чего смотришь, налетай!

Ревекка смотрела на колбасу, которую держала в руках. Запах от нее шел такой, что у нее закружилась голова. Она поднесла кольцо к самому носу и вдохнула полной грудью. Ядя едва успела подхватить начавшую оседать девушку.

– Ты чего? – испуганно спросила она, бросив хлеб прямо на одеяло.

– Все хорошо, – тихо проговорила Ревекка. – Все хорошо, Ядя, я просто…

Ядя кивнула, улыбка сошла с ее лица.

– Ты меня извини, – так же тихо произнесла она, – нашла на меня дурость. Как будто сама не была в том аду на прокисшей брюкве… Попривыкнуть надо. Хочешь, я выменяю краковскую на простой хлеб с маргарином? Тоже вкусно будет, и желудком маяться не будешь с непривычки.

– Нет-нет, – Ревекка спешно положила руку на плечо Яди.

Ядя разломила колбасу, положила большой кусок на хлеб и протянула Ревекке.

Ревекка молча ела белый хлеб с краковской колбасой.

Этой ночью Ревекка уснула быстрее. Тело уже не удивлялось условиям, в которых оказалось, но наслаждалось. Все было прекрасно: и подушка, и мягкое одеяло, и рубашка, и колбасное послевкусие во рту… Лишь запах дыма все портил. Дым из трубы крематория по-прежнему стелился над лагерем, плотной ватой окутывая все пространство. Ничего не видно, он лезет в горло, застилает глаза, становится все плотнее, его уже можно нащупать руками, он осязаем, в нем различимы белые тощие фигуры. Эти вязкие дымные тела бродят между бараками и заглядывают в крохотные оконца. Замирают и долго смотрят. Потом уходят, уступая место другим. Ревекка в ужасе не отводит взгляда от окна, и, наконец, перед окном возникает очередная бестелесная фигура. Она долго смотрит на Ревекку с упреком.

– Это ведь моя рубашка. Зачем ты ее взяла?

Ревекка хочет натянуть одеяло на лицо, чтобы не видеть ту фигуру, но руки не слушаются. Она шепчет:

– Разве я знала? Я просто хочу выжить.

– Разве шелковая рубашка поможет тебе выжить, Бекки?

– В ней я снова ощущаю себя человеком.

– Рядом сжигают людей, Бекки. Это всех касается.

Открыв глаза, Ревекка с ужасом уставилась в темноту, все еще слыша голос матери. Шелковая рубашка была мокрая от пота. Картины ночного кошмара медленно рассеивались… как дым.

На следующий день за Ревеккой опять никто не пришел, и она уже робко начала допускать мысль, что, возможно… Нет, додумывать она не хотела, чтобы не сглазить.

После рабочей смены вся команда была направлена в баню. Ревекка с ужасом вспомнила свою последнюю дезинфекцию, после которой несколько месяцев провела в ревире. «Какое счастье, – пронеслось у нее в голове, – что теперь тепло». Теперь-то и на улице голой можно выстоять, не то что в ноябре. И тем не менее все ее естество противилось туда идти, даже несмотря на полотенце и кусок душистого мыла, зажатый в руке. Болезнь-то, может, и минует, но позорных измывательств пуффмутти и эсэсов разве избежишь?

Рядом бодро вышагивала Ядя.

– Когда баней заведовала Мусскеллерша, даже нам туда хода не было. Но теперь власть этой твари закончилась и каждую неделю ходим.

Шаг Ревекки сбился, и она недоверчиво уставилась на Ядю.

– А с пуффмутти что сталось? Неужели эту гадину выпустили?

Ядя удивленно посмотрела на нее.

– Ты не в курсе? Зимой же еще…

– Я в ревире была.

– Ах, ну это же самая приятная история! Эта тварь совсем разум потеряла. Говорили, что она попыталась перехватить кусок пирога, на который положил глаз кто-то из эсэсовских шишек. Даже оберка Мандель не смогла ничего поделать, и Мусскеллершу отправили в штрафную команду. Представляешь? Эта вошь копала канавы босиком в воде под проливным дождем!

Ядя даже глаза закатила от наслаждения, вспоминая увиденную картину.

– Ядя, да неужто такое бывает здесь? Неужто крупица справедливости возможна здесь? – все еще не веря, переспросила Ревекка.

– Мы и сами не верили, пока своими глазами не увидели! Как эта жирная корова на работу семенит, голову опустила, мокрая, жалкая. И знаешь, что нам удалось сделать? – Ядя горделиво посмотрела на Ревекку. – Организовали парочку ценных вещей для их капо, чтобы он ее лупил как следует! Так он уж старался! В отместку за всех нас!

Ревекка не могла поверить, что это было на самом деле. Вот уж прекрасные новости о ненавистной Мусскеллерше, истязавшей женщин в бане на потеху эсэсам. Она крепко сжала в руке чистое полотенце и мыло и зашагала быстрее.

В душевой Ревекка долго стояла под горячими струями, закрыв глаза.

– Уснула, что ли? – перекрикивая шум воды, засмеялась Ядя.

Ревекка вздрогнула и тоже засмеялась. Вспенив мыло, она начала усиленно натирать грудь, живот и ноги. На теле кое-где еще оставались бледные шрамы от нарывов, которые Ревекка в беспамятстве раздирала в ревире, но большинство болячек уже зажили. Немного нужно было для здоровья – еда, вода, мыло с полотенцем. И еще – чтобы не били.

Девушки вышли из бани. Ревекка на секунду остановилась и посмотрела в сторону полей за колючей проволокой, золотившихся в теплых закатных лучах. Глаза жадно пожирали манящие просторы, упиравшиеся в далекие молчаливые горы. В густом аире встрепенулась птица и взмыла ввысь. Взгляд Ревекки взмыл за ней следом.

– Если б можно было за ней, – раздался тихий голос Ирены за спиной.

Ревекка не ответила и пошла в барак.

Хоть мыло, хоть полотенце, хоть краковская, а все равно неволя.

* * *

Капо Манци была при них в бараке, потому девушки работали молча и сосредоточенно. Вдруг одна из них чихнула и выглянула из-за кучи одежды, полностью скрывавшей ее, – это была Ирена. Она помахала перед лицом, разгоняя пыль, и вопросительно посмотрела на окно, потом на Манци. Та кивнула. Ирена торопливо подошла к окну и распахнула его. Манци еще понаблюдала за ними некоторое время и ушла. Девушки тут же загалдели, обсуждая последние лагерные новости. Вдруг сквозь открытое окно послышались мужские крики.

– Парня, что ли, лупят? – Ядя вскочила и подбежала к окну. – Вагнер поймал Тони!

Женщины тут же бросили свою работу и уставились в окно. Охранник Вагнер, красный от натуги, пинал блестящим сапогом тело, валявшееся перед ним в пыли. Хотя тот прикрывал голову обеими руками, все узнали добряка Тони, работавшего в команде электриков. Сегодня утром команду прислали в женский лагерь чинить проводку в одном из бараков.

– Как его угораздило попасть под горячую руку этой скотины?.. – грустно покачала головой Ирена.

Вагнер собирался уже отойти, но напоследок размахнулся особенно сильно и попал Тони прямо по лицу. Кровь брызнула из носа и рта прямо на сапог Вагнера. Сплюнув на Тони, эсэсовец обтер обувь о распластавшегося у его ног человека и пошел прочь. Ирена молча затворила окно. Женщины вернулись к работе, и как раз вовремя: в барак вернулась Манци.

– Нечего притворяться! Я видела, как вы пялились в окно вместо того, чтобы работать, – громко проговорила она.

Никто ей не ответил, все продолжили усердно перебирать вещи.

– Но вам это на пользу. Смотрите и запоминайте, что бывает с теми, кто нарушает лагерные порядки.

– Что он сделал? – все-таки набралась смелости Ядя.

Капо усмехнулась.

– Записку кому-то передал. Из мужского. И поделом дуракам: нашли, где шашни крутить. Выбрали место для любви.

Ревекка вздохнула и уткнулась взглядом в пальто, в котором проверяла швы. Она уже хотела было откинуть его в сторону, но в последний момент под широким воротником нащупала какое-то уплотнение. Судя по всему, пачка свернутых бумажек. Валюта, очевидно. Ревекка ухватила одной рукой за подкладочную ткань, другой за воротник и дернула в разные стороны. Шов с треском разошелся, и на колени ей упала пачка, туго перевязанная ниткой. Ревекка отложила пальто и взяла ее. К ее удивлению, это оказались не купюры, а фотографии. Оглянувшись и убедившись, что капо поблизости нет, Ревекка начала разглядывать карточки. На первой женщина в красивом выходном платье держала на руках ребенка лет двух-трех. Сложно было определить, мальчик это или девочка: дитя утопало в кружевах. Рядом стояла пожилая женщина. Фото было сделано на фоне церкви, окруженной кустами роз. «Крестины», – подумалось Ревекке. На следующей фотографии ребенка держала уже пожилая женщина, а рядом с ними стоял пожилой мужчина, опираясь на трость. Нижняя часть его лица была скрыта пышной бородой, а глаз не было видно из-за бликов очков, но Ревекка была уверена, что он улыбался. Далее снова молодая женщина, очевидно мать этого малыша, в длинном подвенечном платье. Она сидела на красивом стуле с резной спинкой, чуть смущаясь, лицо ее было полуопущено, а рядом, положив руку ей на плечо, стоял худощавый молодой человек с щедро набриолиненными волосами, зачесанными на одну сторону. На лице его красовалась горделивая улыбка. Ревекка расправила новую фотокарточку – там снова была эта женщина с ребенком на руках, теперь в пальто… Ревекка оглянулась на пальто, которое минуту назад отложила. Да, то самое. Она снова взяла его, поднесла к лицу и вдохнула. От подкладочной ткани еще пахло сладкими духами и каким-то душистым мылом. Еще пахло… живой женщиной… На следующем фото эта женщина держала за руку ребенка – теперь было понятно, что это мальчик. В короткой меховой шубке, в пушистых вязаных штанишках, полуботиночках, на голове меховой картуз, а в руках деревянный фрегат. Ревекка продолжала смотреть на фотографии, но уже не видела ни лиц, ни фигур, все поплыло перед глазами, превратившись в черно-белые пятна чужого украденного счастья. Все ли они сейчас витали над лагерем в виде бесплотного серого дыма? Или хотя бы одному удалось вырваться?

– Ядя, – тихо позвала Ревекка.

Когда подруга обернулась, Ревекка молча показала фотокарточки.

– В мусор.

Со двора раздался тихий свист. Ревекка вскинула голову. Ирена кивнула Яде на ведро. Та без лишних слов отложила работу, схватила ведро и побежала на улицу. Ревекка вопросительно посмотрела на Ирену.

– Девушки из эффектенкамер приходят к нашему колодцу за водой и рассказывают новости. У их начальника в канцелярии радио, и им иногда удается подслушать сводки с фронта, – объяснила Ирена и добавила: – Еще радио есть в политическом, там у наших тоже всегда уши наготове.

Вечером случился небывалый по своей красоте закат. Теплый, сочно-красный, он щедро разлился по небу, окрасив облака в сотни оттенков. Подняв голову, Ревекка стояла и просто смотрела. Наконец глаза устали, и она сморгнула набежавшую от света слезу, но голову не опускала. Так и стояла, пока солнце медленно не закатилось.

Ревекка злилась на себя. Сколько времени прошло, а она так и не набралась смелости, чтобы передать что-то Касе в своей бывший барак. Все думала, вот сейчас-сейчас, но откладывала. Она боялась. Вернее, была в ужасе от того, что ее могут поймать на посылках и снова вернуть туда… к Касе. Нет, нельзя было. Теперь нельзя. После такого точно смерть. Не сможет человек дважды выдержать возвращение в тот ад. Она не такая сильная, как та же Кася. Нет, не такая… Надо немного выждать и организовать для Каси что-то попозже, когда станет безопаснее… Когда совсем обвыкнется здесь… Да… А то какая же польза будет, если ее поймают и обратно вернут? Касе от этого лучше не будет…

Сбоку послышался шорох. Ревекка отвлеклась от теплого темнеющего неба. Из сумрака между бараками выскочила тяжело дышавшая Ядя.

– Ты чего? – удивилась Ревекка.

– Ничего, – торопливо прошептала Ядя.

Глаза ее блестели, грудь тяжело вздымалась.

– Испугала ты меня, думала, блоковая шныряет, – проговорила она. – У нее нюх на такие вещи.

– На какие?

В полутьме сверкнули зубы Яди – она улыбалась.

– Пойдем.

Она схватила Ревекку за руку и потащила в барак. Ежевечерний обмен организованными трофеями был в самом разгаре. Насвистывая себе под нос, Елена из эффектенкамер разглядывала пушистый бежевый свитер. Рядом нетерпеливо переминалась Софа.

– Чистая ангорка, – наклонившись к Елене, заверяла она.

Елена кивнула, вытянула рукав вдоль своей руки, проверяя, подходит ли длина, затем разложила свитер перед собой на койке и еще раз придирчиво осмотрела.

– Еще бы что-то сверху, – наконец произнесла она, – лекарства, сама понимаешь.

Софа торопливо закивала.

– Шарф теплый могу или перчатки.

– Не сезон.

– Чулки могу попробовать или что-то из еды.

– Чулки – это можно, – кивнула Елена.

Какая-то незнакомая полька, явно не из их барака, топталась возле койки Ирены, уговаривая ту продать ей мужские носки.

– Да на что мне твой маргарин, – отмахивалась Ирена, но та не отставала.

– Луку хочешь? Или репу? Могу капусту – витамин!

Но Ирена покачала головой. Полька в отчаянии взмолилась:

– Ну посмотри ты на мои ноги! В кровь стерты проклятыми колодками: достались на два размера больше, еле ступаю. Еще несколько дней, и каюк, капо до смерти изобьет…

Поодаль женщины окружили Хельгу из политического, которая передавала новости, подслушанные по радио. Ревекка хотела задержаться, чтобы послушать ее, но Ядя нетерпеливо тянула за собой. Они проскользнули в свою штубу, прозвучал сигнал отбоя. Ядя торопливо взобралась к себе и кивнула Ревекке, чтобы та присоединилась к ней.

– Лезь сюда.

Ревекка послушно легла рядом с ней. Они накрылись с головой сразу двумя одеялами так, что было и не заметно, будто на койке лежат два человека.

– Видела в команде плотников высокого такого, глаза еще постоянно щурит, будто зрение плохое? Правда, после тифа он действительно стал видеть хуже, – сбивчиво зашептала Ядя.

– Ну видела, – так же тихо прошептала Ревекка.

– Это Юрек… – И Ядя припала совсем близко к Ревекке, едва не задевая своими губами ее ухо. – Он мне сегодня сказал, что все будет хорошо. Прижал к себе и велел не бояться, сказал, выберемся. Представляешь? Ах, Бекки! У Юрека на воле своя лавка была, а их семья…

Пока она рассказывала о своей лагерной любви, одеяло соскользнуло с головы Ревекки и она глянула в окно. Там, на фоне звездного неба, выделялись силуэты труб, из которых продолжал валить дым, – сегодня прекрасное небо коптили евреи из Салоник.

– Что за шум? – спросила сонная Ирена.

Сигнал к подъему уже прозвучал, женщины нехотя выбирались из-под одеял.

– Софа всю ночь кашляла, – проговорила Ядя, – блоковая гонит ее в ревир.

В голосе Яди звучала тревога. Софа была ее землячкой из Варшавы. Команда «Канады» молча наблюдала, как высокая женщина в опрятном халате силой выталкивала одну из них из барака.

– Эпидемии бушуют по лагерю, – испуганно произнес кто-то за спиной у Ревекки, – зараза перескакивает с барака на барак, заболеет одна – утром все поляжем. Все верно блоковая делает, пусть Софа отправляется в ревир.

Глаза Яди сверкнули гневом:

– Сама сляжешь – посмотрю, как запоешь! Будешь умолять, чтоб оставили тут отлежаться. Будто не знаешь, что из ревира обратного хода нет.

– Есть, Яденька, есть, – поспешила успокоить подругу Ревекка, – я вернулась оттуда, и Софа непременно вернется. Тем более сейчас тепло, это зимой сложнее. Вернется она, обязательно, – беззастенчиво врала Ревекка, понимая, что после условий, в которых жили девушки «Канады», пережить реальность ревира мало кому из них под силу.

– Где она умудрилась? – грустно спросила Ирена у Яди, разглаживая одеяло на своей койке.

– На днях, когда их смена мылась, в душевую ворвались пьяные эсэсы и начали поливать их из шланга ледяной водой. Развлекались, изверги.

Ревекка промолчала. Несмотря на шелковую рубашку, отдельную койку, чистое одеяло и кусок мыла, она по-прежнему была в аду. Проклятый лагерь никуда не делся. Только сейчас, когда она вновь начала ощущать себя человеком, а не бессловесным опустившимся номером, любое такое происшествие стало восприниматься еще болезненнее. То, что недавно было данностью, с которой нужно мириться и покорно принимать, теперь ощущалось как несправедливость. Но рано она откопала свое достоинство, для своего же блага нужно похоронить его обратно.

– А может, и легче было раньше-то, до «Канады», – прошептала Ревекка. – В отупении от голода и побоев не соображала, до какого ужаса дошла. Делала что приказывали, шла куда указывали, без мыслей, без воли.

– Будто сейчас делаешь не то, что приказали. Будто воли много обрела, – с грустью проговорила Ирена.

– Мысль вернулась, Ирена, способность думать. Будь она проклята.

Женщины молча продолжили собираться на работу.

Рабочая смена была позади. Они медленно шли к своему бараку. Сегодня Манци их задержала, и возвращались уже в сумерках. Внезапно Ядя остановилась и начала всматриваться в темноту, не охваченную прожекторами.

– Что там? – спросила Ирена.

– Не могу понять, – ответила Ядя, – там возле проволоки куча какая-то.

Остальные женщины тоже остановились и начали всматриваться.

– Дрова, видать, привезли, – пожала плечами Ирена.

Неожиданно Ядя вскрикнула и прижала руку к лицу.

У «дров» были руки и ноги. Женщины оглянулись – поблизости не было ни эсэсов, ни капо. Они быстро подошли к забору, отделявшему их от мужского лагеря. Женщины знали, что внутренние ограждения были без напряжения, поэтому без опаски подошли совсем близко. С обратной стороны, за проволокой, тела беспорядочной кучей были свалены друг на друга.

– Мужчины, – прошептала Ядя, будто остальные могли не понять. – Кажется, не наши.

На их робах не было винкелей.

– Наверное, это трупы из нового транспорта. Но почему их бросили здесь, а не возле крематория? – пробормотала Ирена.

– Нет, они в робе. Кто бы трупы из транспорта обряжал в лагерную одежку? – покачала головой Ядя.

Из кучи раздался слабый голос:

– Мы не трупы. Еще живые.

Женщины испуганно отпрянули. Один начал шевелиться и отделяться от общей кучи. Отполз на несколько метров и привалился к проволоке. Только сейчас женщины разглядели, что вместо левой руки у него был пустой обвисший рукав.

– Откуда вы? – осмелев, Ядя подошла ближе.

– Из Доры.

– Дора? Где это? – спросила Ревекка, подойдя к Яде.

– Страшное место, – проговорил мужчина.

– Есть ли место страшнее этого? – недоверчиво покачала головой Ревекка.

– Да, – сделал паузу, чтобы перевести дыхание, все еще сбитое после того, как он полз, – да, есть место еще страшнее этого, фройляйн. Там света белого не видят. Дора – это чистилище. Там постепенно привыкают к царству мертвых и переход становится незаметным… Каждый раз просыпаясь там, я не сознавал, умер я уже или еще жив. Палка капо только и есть определитель жизни в Доре…

– Что вы там делали? – спросила Ревекка.

– Власти переводят военное производство под землю. По всей Германии строят подземные заводы и фабрики. Там мы и работали. Там мы спали, ели и работали в подземном тоннеле. Нам не позволяли выбраться на воздух. Ни на минуту не наступала тишина. Работы там идут круглые сутки.

– Даже ночью? – Ядя недоверчиво посмотрела на него.

– Там нет разделения на день и ночь, фройляйн. Мы быстро потеряли представление о времени и никогда не знали, светло наверху или солнце уже село. Под землей нет никаких ориентиров. В две смены мы пробивали и расширяли тоннели, а взорванную породу таскали на голых спинах. Многие даже без обуви. Мы работали по четырнадцать часов в сутки. Когда наша смена получала приказ «отбой», другая освобождала нам нары в спальном тоннеле, и я падал на какие придется, иногда на чей-то труп. Их редко убирают вовремя, просто скидывают вниз, и они могут лежать там неделями. Укрыться мы могли пустыми мешками из-под цемента, но они быстро размокали – там вода постоянно сочится по стенам. Эсэсовцы не спускаются туда без надобности и противогаза. Вот что такое Дора, фройляйн.

– Дора, – произнесла Ревекка, словно пробуя слово на вкус, – какое красивое название. Как имя прекрасной девушки.

– То, что носит имя прекрасной девушки, оказалось страшнее гестапо, – тихо проговорил мужчина.

– Вы были в гестапо? – Ядя припала лицом к решетке, с тоской глядя на мужчину.

– Гестапо? Я был в гестапо, фройляйн. Я помню свой допрос, да. Когда меня вели по коридору, я думал, что самое страшное уже испытал: меня жестоко избили полицейские при задержании. Что еще мне могли сделать? Только убить, но что смерть – я не боялся. Меня завели в комнату, там был большой стол, несколько стульев, даже шкаф с какими-то папками, тетрадями. Больше я не успел рассмотреть. Мне приказали полностью раздеться. Едва я снял белье, как мне дали резиновой дубинкой по почкам. Потом один из них подошел и начал рвать на мне волосы. Знаете, есть такое выражение – «рвать на себе волосы»? Мне всегда представлялось это забавным… Но в действительности в этом нет ничего забавного. Когда волосы вырывают клоками, то выдирается и кожа. Я видел свои окровавленные клоки на полу. Но ничего не мог поделать: я не знал ни единого ответа на их вопросы. Они выкрикивали мне в лицо какие-то даты, места, имена, совершенно незнакомые! Меня продолжали бить дубинкой, пока я не потерял сознание. Потом облили ледяной водой – я пришел в себя в этой же комнате. Допрос продолжился. О, мной можно гордиться, я стойко держался… Потому что не знал того, что им было нужно. Когда я вновь потерял сознание, меня отволокли в камеру. На следующий день продолжили… Меня продолжали бить, я терял сознание и приходил в себя. В какой-то момент обнаружил себя в омерзительной жиже. «Грязная свинья!» – кричали мне. И я понял, что это моя рвота. Кто-то ухватил меня за голову и ткнул лицом в эту лужу, я услышал хруст – мне сломали нос. Очевидно, они поняли, что бесполезно избивать меня, на мне уже не было живого места. Тогда они стали выкручивать из суставов руки и ноги. Я ошибался, когда думал, что больнее уже не может быть. Я выл… Пока снова не отключился.

Девушки молчали. У Ревекки тряслись руки.

– Кажется, меня продолжали бить, выворачивать конечности, но это было уже то состояние, когда разум отделяется от тела, чтобы оно могло выжить… Когда меня волокли обратно в камеру, в глазах все плыло, но я видел, а значит, я был жив. А это значило: завтра все продолжится. Я ошибся, не завтра – они вернулись через несколько часов… – Он шумно сглотнул, в ужасе глядя перед собой. – В той самой комнате мне под ногти загоняли иглы… На следующий день мои ноги обмотали ватой и подожгли. Еще через день волдыри посыпали солью. Через день у меня парализовало правую сторону и они, наконец, потеряли ко мне интерес.

Онемевшие девушки продолжали слушать. Даже слова сочувствия застряли в горле от испуга и смятения.

– Таких, как я, там сотни, тысячи. Которых схватили по доносу или во время облав – самых обычных мирных людей. Хватают же всех без разбора, прямо на улицах, вытаскивают из домов, из университетов, с производств. Редкий человек там хотя бы задумывался о политике, почти и нет никого, кто бы действовал хоть как-то… Поэтому им не достается информации – нет ее. И они сатанеют еще больше. О, в какой же они ярости! Они боятся… Ведь если не выбьют из нас хоть что-то, то проиграют. А проиграют – их ждет нечто похуже того, что они творят с нами. И они продолжают бить. Они запустили колесо и теперь сами не в силах остановить его, чтобы сойти.

Не было таких слов, какими Ревекка могла хоть немного утешить этого человека. Потому она просто молча стояла рядом и смотрела на его лицо, изуродованное страданиями.

– Зачем вас привезли? – решилась спросить Ирена.

– Тут все с перебитыми конечностями, свою руку я потерял во время взрыва породы. Работать мы больше не можем. Но и не подыхаем. Время от времени таких упертых вывозят в лагеря, где есть крематории…

Он умолк, уставившись перед собой.

Женщины пораженно смотрели на еще живой увечный скелет, окольцованный бело-синими полосами робы. Он закрыл глаза и еще раз глубоко вздохнул. Видимо, понимал, что это его последняя ночь. Больше не было в нем пользы великому рейху.

– Как вас зовут? – решилась потревожить его Ревекка.

Мужчина открыл глаза. Пораженным взглядом он уставился в небо.

– Вас зовут… Как давно мне не говорили «вы»… И не спрашивали имени. У меня есть номер, его я хорошо знаю, а вот имя… Помню ли я его…

– Постарайтесь вспомнить, – настойчиво проговорила Ревекка, прижавшись к проволоке.

– Мать назвала меня Рихард. В честь ее любимого композитора.

– Возьмите, Рихард, это вам. – Ревекка достала из кармана кусок солонины с хлебом, которые припасла на вечер, и пропихнула их сквозь проволоку, положив в безвольно лежавшую на земле единственную ладонь Рихарда.

Глаза мужчины расширились. Он пошевелил пальцами и сжал хлеб, затем медленно поднес руку к потрясенным глазам. Все еще не веря, он недоуменно пожирал еду голодным взглядом, глубоко вдыхая ее запах. Он осторожно лизнул солонину и вдруг вгрызся в кусок со всем возможным остервенением. Не имея сил жевать, чтобы длить это мгновение, он проглатывал мясо кусками. Расправившись с даром Ревекки, он снова замер, уставившись вдаль. На глазах его показались слезы. Вначале одна стекла по сухой впавшей щеке, другая.

– Простите, – проговорил он шепотом, – простите, мне стыдно. Я стал животным.

– Не стыдитесь, Рихард, не вы тут животное, – так же тихо прошептала Ревекка.

Ядя тронула ее за руку и кивнула на барак.

– Нам надо идти, – пробормотала Ирена.

Рихард будто их уже не слышал. Он продолжал смотреть вдаль. Женщины тихо продолжили свой путь.

Дойдя до барака, Ревекка обернулась и бросила еще один взгляд на застывшего Рихарда, который наслаждался последней ночью на земле.

Когда утром они вышли из барака, возле проволоки уже никого не было.

Продолжали дымить трубы крематория.

* * *

Лагерь лихорадило.

Сломя голову носились между администрацией и бараками эсэсовцы на велосипедах. Лютовали капо, подгоняя хлыстами рабочие команды яростнее обычного. Еще злее стали оберка и остальные надзирательницы. Сам воздух был пропитан ощущением того, что должно произойти что-то страшное. Здесь, где и так каждый день происходило страшное.

Перед отбоем женщины с тревогой обсуждали услышанные за день новости.

– Все рабочие команды отправили на строительство путей, – рассказывала Ядя, везде успевавшая подслушать.

– Далеко?

– В том-то и дело, что прямо здесь! Эдна из эффектенкамер сказала, что собираются тянуть колею прямо по лагерю к самым крематориям.

Женщины напряженно переглянулись.

– Замышляют что-то недоброе, – изрекла Ирена.

– А когда они доброе замышляли? – раздался с соседней койки ворчливый голос словачки Беаты.

– Вчера возле второго и третьего весь день копали рвы, – вспомнила Ревекка.

– Хоронить будут, – прошептала Ядя.

В кружке притихших женщин ее шепот прозвучал как крик.

Ревекка вздрогнула. Брови Ирены сошлись в одну прямую линию.

– И кресты сверху поставят, как же, – снова хмуро проговорила Беата. – Сжигать в тех ямах будут. В мужском говорят: живьем!

Ядя вскинула руки и прижала их к лицу, но Ирена лишь покачала головой.

– Параша. Расстрелять можно тысячу, но попробуй хоть одного в огонь загони. Такое даже этим дьяволам не под силу. Тут что-то другое.

Послышались шаги. Женщины притихли. За окном остановились несколько эсэсовцев, они стояли к бараку спиной и курили. Ревекка напрягалась изо всех сил, чтобы расслышать, о чем они говорили. Охранники обсуждали что-то, связанное с Венгрией.

– Если уж Эйхман лично туда заявился, значит, будет горячо. Этот всякого достанет. У него особый нюх на еврейские морды.

– Серьезная заваруха будет. Боюсь, и нам дадут жару. Эйхман созвал в Будапешт всю свору. Вольф сказал: из Греции примчался Брюннер, из Словакии Вислицени, Даннекер из Парижа, Абромайт из Югославии, даже Зейдль из своего лагеря в Терезине.

– И Круми из Вены уже в пути.

– И берлинские все уже на месте: Гюнтер, Новак, Гюнше. Что-то будет в Венгрии, что-то будет…

Говоривший докурил и бросил окурок на землю. Они еще немного постояли и пошли прочь.

У Ревекки все валилось из рук. Она то и дело поглядывала в окно, ожидая, когда появится кто-нибудь из эффектенкамер. Уж они-то должны были знать, что происходит. А если не они, так девушки из политического уже должны были найти способ что-то разузнать.

Ревекка методично прощупывала мужской пиджак, даже не глядя на него. Он был пуст. Она бросила его в кучу уже проверенной одежды, подтянула к себе женское пальто и продолжила прощупывать. Неожиданно Ядя вскочила, ничего не говоря, подхватила ведро и кинулась на улицу. Ревекка бросила молниеносный взгляд в окно. Во дворе мелькнула Елена из эффектенкамер, тоже с ведром. Она медленно шла к колодцу, дожидаясь, пока ее догонит Ядя.

Вернувшись в барак, Ядя поставила у входа полное ведро, отпила воды и вернулась к своему рабочему месту. Следом за ней вошла капо и оглядела работавших девушек, но никто ни единым взглядом не выдал своего волнения, все сосредоточенно сортировали вещи. Ирена встала, подняла ворох проверенной одежды, затем по очереди подошла к Яде, Беате, Ревекке и другим девушкам, возле которых уже скопилась груда проверенных вещей, собрала все в охапку и понесла к общей куче возле выхода. Капо проводила ее удовлетворенным взглядом и снова вышла. Выждав минуту, девушки кинулись к бледной Яде. Ирена успела крикнуть:

– Ганночка, карауль у двери! – И повернулась к Яде. – Ну?! Что Елена сказала?

– Господи, – Ядя мотала головой, будто сама не верила в то, что собиралась рассказать, – мрак, Ирена, тьма нас ждет.

– Говори толком, что случилось, – терпеливо, но твердо приказала Ирена.

– Девушки из политического сказали, что пришел приказ из Берлина, – Ядя перевела дух, – сжечь восемьсот тысяч человек! Ты понимаешь, что такое восемьсот тысяч, Ирена?! Мать моя родом из города, который весь – чуть больше сотни тысяч. Это почти восемь таких городов, Ирена!

Глаза Яди были расширены, она смотрела в одну точку, словно пыталась представить разом восемьсот тысяч человек, стоящих перед ней.

– Полтора месяца на это отвели, – продолжила она.

Ревекка нахмурилась.

– Где столько возьмут? Нас со всеми сопутствующими лагерями столько разве наберется?

– Не нас… сжигать… слава богу, – ответила Ядя, – ждут транспорты из Венгрии.

– Это, выходит, по двадцать тысяч в день? – Ревекка посмотрела на притихших девушек.

В глазах ее застыл немой вопрос.

– Разве такое возможно? – озвучила его Беата.

Ирена нахмурилась.

– Я не верю. Такого не может быть, – замотала она головой. – Как можно на такое решиться? После такого точно бунт. Нельзя уничтожить двадцать тысяч человек за один день. Фронт столько не сжирает. Невозможно. Не верю, – она качала головой, одновременно отступая к своей куче вещей, – нет, ты, верно, что-то перепутала, Ядя, или Елена недопоняла, или девушки из политического не расслышали. Как можно уничтожить двадцать тысяч за один день? Кто может такое придумать?

Она отвернулась и склонилась над своими вещами, продолжая качать головой. Девушки молча разошлись по своим рабочим местам.

Вечером Ядя вернулась в барак заплаканная.

– Что случилось? – Ревекка с тревогой кинулась к подруге.

Ядя молча передала ей клочок бумаги. Ревекка развернула его: «Родненькая моя, Софа, девочка моя драгоценная, мы с отцом каждое утро и каждый вечер молимся о твоем здоровье. Анджей уже учится писать и теперь в календаре дни зачеркивает карандашом, ждет, когда ты вернешься и поведешь его в парк есть мороженое. Береги себя, моя любимая, нет у нас со стариком другого желания, кроме как дождаться тебя, возлюбленное наше дитя. Живи, Богом заклинаю, живи! Мама».

Ревекка подняла голову и посмотрела на Ядю.

– А нет больше «родненькой». Мне потому посылку с письмом и передали, что сегодня ночью Софа померла в ревире.

На следующее утро на один из пустырей согнали почти все мужские рабочие команды. Женщины, работавшие в поле через дорогу, видели, как те устанавливали временные бараки, потом собирали и заносили в них нары. Буквально за несколько дней на бывшем пустыре появился еще один лагерный сектор. Освободившиеся команды постепенно перекидывали на строительство путей к крематориям. Под палками и плетьми капо дорога росла быстро: через две недели она достигла караульной, еще через неделю пролегла между бараками женского лагеря и наконец достигла крематориев Биркенау, окруженных свежевырытыми рвами. Но женщины из «Канады» по-прежнему не верили в то, что рассказали их товарки из политического. Все понимали, что грядет что-то ужасное, но никто не верил в озвученные цифры.

В один из дней в «Канаду» отправили дополнительно пять сотен девушек. Они выстроились перед бараками и внимательно слушали своих капо. Ревекка не смотрела на них, она через окно провожала взглядом грузовики, медленно катящие к крематориям. Кузова были укрыты брезентом, но все уже знали, что они доверху нагружены дровами и углем.

– Думаю, сегодня начнется, – тихо проговорила всегда молчаливая Ганночка.

Женщины переглянулись и молча вернулись к работе. К полудню в бараке стало совсем душно. Ревекка стянула с головы косынку и протерла вспотевший лоб. Ирена встала, чтобы раскрыть окно, да так и замерла с поднятой рукой, устремив взгляд вдаль. Ревекка встала и подошла к ней. Встали и остальные девушки. Молча подходили они к окну и останавливались за спиной Ревекки и Ирены. И смотрели.

Разлилась широкая река. Темные воды медленно текли вдоль берегов, взятых в тиски колючей проволокой. Потоки заполонили все пространство от платформы до крематориев.

– Сколько их… – прошептала Ядя.

Это шли люди. Бескрайняя масса людей. Старики, молодые, дети, женщины, мужчины, одинокие, целыми семьями. Шли – и земля гудела под твердой поступью тысяч ног.

Глаза начали различать детали. Женщины несли на руках детей, молодые вели стариков. Отцы поддерживали под руки жен и матерей, измученных тяжелой дорогой. Вот ребенок выскочил из людского потока и кинулся за бабочкой, порхавшей у колючей проволоки, но, удивительное дело, ни один из охранников не кинулся к нему и даже не прикрикнул. Не догнав бабочку, ребенок послушно вернулся к матери и пошел дальше, в сторону красных стен и высоких труб. А Ревекка поняла, что на их лицах не было стылого ужаса приговоренных к смерти. Они были утомлены, озадачены, но не напуганы.

– Они не подозревают, – проговорила Ирена.

А люди все шли и шли. Толпа достигала развилки и делилась на два потока: основной эсэсовцы направляли к одноэтажному кирпичному домику с цветами на окнах и совсем маленький ручеек из молодых, крепких и одиноких утекал направо – в лагерь.

Женщины продолжали смотреть, люди продолжали идти.

– Отойти от окна, – раздался голос у них за спинами.

Женщины обернулись, там стояла спокойная, но бледная Манци.

– На платформу смотреть запрещено. За водой и в туалет строго по одному. Работать. Сейчас пойдет вал.

И Манци вышла.

Всем заключенным, не задействованным на работах вне лагеря, было строго запрещено покидать бараки. Остальных отправили на работы в обход платформы. Даже уборные в том месте, с которого было видно платформу, временно заколотили. Всякий контакт с прибывающими был запрещен под угрозой немедленного расстрела. Ни один из бескрайней толпы не должен был узнать, куда их ведут.

* * *

Транспорты продолжают прибывать. Платформа не пустеет ни на минуту. Не успевают уйти одни, как уже слышится протяжный свисток следующего состава, который везет новую партию венгерских мучеников. На платформе селекций нет, всех гонят в газ, только у развилки вытаскивают молодых и сильных, которые идут без детей. Их отправляют пока в цыганскую часть.

Вначале задымил четвертый крематорий. Вместе со столпом искр из его труб валит серый тягучий дым, которым молча дышит округа. Он разносится ветром по всему лагерю, пробирается в легкие, раздирая горло, заставляя слезиться глаза. И вот уже из остальных труб валят такие же грязные рваные клубы. Они соединяются над лагерем в одну бескрайнюю грозовую тучу, укутывают бараки, плотной пеленой покрывают аппель и поля за колючей проволокой, берут в мутный тягучий плен сторожевые вышки, надежно прячут от солнца проклятое место. Во всех бараках наглухо закрыты окна, все щели проложены мокрыми тряпками, но дым все равно проникает в помещения, лижет глаза, слизистую, заползает в рот, пляшет в легких. Не справляются крематории с потоками венгерской реки.

И начинает пылать во рвах.

Ревекка сидит перед вещами, раскачиваясь на месте, она смотрит перед собой, но не различает вещи, вместо ярко-зеленой вязаной кофты она видит пятно в грязном дыму. Она поднимает лицо и смотрит на Ядю. Взгляд Яди устремлен к окну, в нем нет осознанности, он безумен, как и у всех в эти дни.

За окном лагерный оркестр играет «Веселую вдову». Стылым взглядом уставились на свои инструменты музыканты. Руки перебирают струны, двигают смычком механически.

Под эти звуки движется гигантская похоронная процессия.

Люди идут и днем и ночью, освещенные бледными лучами прожекторов, которые теперь с трудом пробиваются сквозь плотную дымовую завесу. Продолжается великий исход в газовые камеры.

Работа в бараках «Канады» идет круглосуточно. Едва измученная дневная смена уходит, как на ее место тут же заступают девушки из ночной. Грузовики – те же, которые возили дрова и уголь, – привозят с платформы чемоданы, сумки, мешки и тюки. Раскрасневшиеся шоферы выскакивают, быстро помогают девушкам выгружать добро перед бараками и тут же уезжают прочь. Девушки под крики капо поспешно утаскивают все внутрь, торопясь освободить место для следующих вещей. Они знают, что новая партия уже едет.

Бараки «Канады» завалены до самой крыши. Никто уже не проверяет дотошно каждый шов и подкладку. Едва прощупав и прохлопав вещь, руки отбрасывают ее и тянутся к другой. Но все равно находят не счесть валюты, золота и драгоценностей. Девушки отдают должное венграм: те проявили смекалку – ценности находят не только в одежде, но в бутылках с мутными настойками, в банках с консервами и вареньем, в колбасах, запеченными в хлебе. Ревекка находит золотую подвеску в душистом мыльном бруске, и то лишь потому, что он лежит завернутый в меховое манто, – зачем же еще прятать мыло в мехах, если нет в нем чего-то ценного. Она кидает куски мыла в сундук, а подвеску в мусор. Осознав, встает и как чумная идет поменять их местами. Да впрочем, никто не замечает ошибок.

Между кучами снуют те, кто собирает рассортированную одежду и стаскивает к стене – там ее запихивают в мешки. Внутрь забегают девушки, которые уносят эти мешки в бараки, отведенные под хранилище. Совсем скоро мешки отправятся в рейх. Отныне ни один эшелон не уходит из лагеря пустым: прибывающие транспорты забиты людьми, убывающие – их добром. Великому рейху не на что жаловаться – вещи отменного качества. Венгерские евреи берут с собой все лучшее, что у них есть: новое шелковое белье, дорогие меха, кожаную обувь, тонкие рубашки, элегантные платья, модные шляпки и сумочки, косметику, деликатесы. «Если уж разрешено что-то взять с собой в новую жизнь, то это должно быть самое ценное», – думают они. Эти мысли угадывают и немцы, позволившие «переселенцам» брать с собой сколько угодно добра.

Рабочие тянут на спинах огромные мешки, одуревшие капо носятся между ними, подгоняя и криками, и хлыстами. Воспаленные глаза слепят прожектора и багровые отблески из печных труб. Женщины на сортировке – механические куклы с застывшими лицами, лишь руки продолжают быстро двигаться. Ревекка ворошит очередной тюк, связанный крепким узлом: много одежды, несколько книг, мешок из плотной ткани с колбасой, салом, хлебом, консервами и бутылкой настойки, обмотанной мягкой тканью. Она откладывает провиант в сторону, его тут же утаскивает проходившая мимо девушка. Ревекка знает, что та даже не притронется к еде: все они сыты более чем. Пока обычные заключенные, запертые в бараках, изнывают от голода, женщины из «Канады» в эти дни буквально ходят по еде. Колбасы, хлеба, солонина, свиные окорока, конфеты, плитки шоколада, мед, орехи, сухофрукты, кули с крупами, сахаром, мукой, макаронами, специями, банки с мясными и фруктовыми консервами, чаем и кофе, бутылки с наливками, настойками и ликерами… Все это стаскивается в отдельные бараки, но по пути теряется, просыпается, роняется, да так и остается лежать на земле, так как нет ни секунды свободной, чтобы остановиться и поднять то, чего и так уже в изобилии и что портится на продовольственных складах из-за неимоверной жары.

Ревекка нащупывает что-то твердое в одежде. Она встряхивает длинное шерстяное платье, и из него вываливается кукла. Не вставая, она поворачивается, чтобы швырнуть куклу в кучу с детскими вещами. Замирает на мгновение, вдруг вглядывается в тот ворох: платьица, рубашечки, шортики, туфельки, сандалики, куклы, медвежата, мячики… К горлу вдруг подкатывает приторный ком. Ревекка делает глубокий вдох, борется с дурнотой, но от глотка едкого дыма становится только хуже. Она кидается к выходу, едва не сбивает по пути девушку с очередным тюком одежды. Вылетев во двор, Ревекка лишь успевает отбежать от входа – сильная судорога складывает ее худое тело пополам. Она ухватывается за стену барака, ее обильно тошнит венгерскими колбасами. Не разгибаясь и тяжело дыша, Ревекка дрожащей рукой вытирает рот. И видит, что в другой руке по-прежнему зажата кукла. Широко раскрытые пластмассовые глаза не мигая смотрят на нее, яркий розовый рот расплывается в насмешливой улыбке. Ревекка швыряет куклу в лужу рвоты и бредет обратно в барак.

* * *

Уже три недели крематории работали на полную мощность. Без перерыва гудели и полыхали все печи, трещали костры во рвах. Густой дым душил и разъедал глаза всякого, кто хотя бы пытался разглядеть происходящее за проволокой. Венгерские транспорты продолжали прибывать. Ядя попыталась сосчитать количество составов за день, но после третьего бросила это дело.

– Конец света – он такой… – уставившаяся на поток людей Ядя замялась, подбирая нужное слово, – простой.

И она обернулась и вопросительно посмотрела на остальных, будто испрашивала разрешения назвать происходящее таким неуместным словом.

– Что ж за гарь вонючая? Глаза прямо режет, – Ирена в очередной раз вытерла лицо мокрым платком.

– Тела во рвах начали поливать какой-то дрянью, чтоб горело лучше, – спокойно пояснила Ядя, снова уставившись в окно.

– Куда ж еще лучше? Жара страшная, хоть бы дождик пролил. Лето поганое, эсэсовское – ни одного дня дождливого, – заворчала Ирена.

– Ветерок бы, чтоб разнесло этот проклятый дым.

– Тут и ураган не справится. Густо так, что топором рубить можно.

– Есть новости из женского?

– Тихо там, все сидят по баракам, никого не выпускают. Только штубовые за супом выходят да дежурные парашу выносят.

– Видели, у развилки поставили дополнительные таблички на венгерском? «В дезинфекцию».

– И ведь верят.

Ревекка не понимала, как можно было верить, когда каждый сантиметр в лагере пропах мертвечиной, вдоль дороги лежали штабеля дров, а у входа валялись пустые коляски и стариковские трости.

– Юрек сказал, что начальство не рассчитывало на такой вал, даже газа не хватает… – голос Беаты судорожно прерывается.

– Елену сегодня с поручением туда гоняли. Говорит, не успевают газовать, велят им ждать в березняке рядом с крематорием. Сидят на земле, словно на пикнике, едят свою колбасу, запивают компотами. Дети рядом играют, матери девочкам косы плетут, мальчикам сопли подтирают, стариков успокаивают. Ждут, господи, ждут своей очереди на смерть!

– Да как же это они не понимают?!

– Они не считают себя виновными, Ядя. – Руки Ирены, не останавливаясь, продолжали прощупывать вещи. – Думают, раз они не преступники, их не за что карать смертью.

– Но проклятые костры, вонь паленой плоти… – качала головой Ядя, уже даже не спрашивая. – И составы без конца…

Ядя с горечью смотрела на людской поток, текущий к крематорию.

– Их так много. – Беата тоже подошла к окну. – Шепнуть бы, что их ведут убивать, чтобы взбунтовались и дали отпор, а не топали покорно, – проговорила она со злостью, сведя брови.

– А нас что ж, мало? – зло усмехнулась себе под нос Ирена, продолжая прощупывать воротник очередного пальто. – Они не знают, куда их ведут. А у нас и такого оправдания нет. Все знаем наверняка, но что-то не собрались мы единым кулаком. Съешь венгерской колбасы, заешь венгерским шоколадом и уймись. Наш удел сейчас – стервятнический.

Беата обиженно посмотрела на Ирену, но ничего не ответила. Опустив голову, взяла ведро и пошла за водой, чтобы еще раз намочить тряпки, которыми прокладывали окна.

За ними уже никто не следил, и можно было снова ходить куда угодно в пределах колючей проволоки. Эсэсовцам было не до соблюдения своих же предписаний и приказов. Все их внимание было отдано бесконечным транспортам из Венгрии. Злые охранники носились на велосипедах и мотоциклах от платформы к крематорию, от крематория к другому крематорию, от барака к бараку, от канцелярии снова к крематорию, а уже от него мчали грузовики, забитые трупами. Видно было, что венгерский вал сбил с ног даже их. Осатаневшие от усталости и недосыпа, они попросту махнули рукой на постоянных обитателей лагеря.

А толпы продолжали стекаться к дымящим крематориям.

Яде как-то удалось сосчитать вагоны у одного эшелона.

– Сорок девять, – объявила она с таким уверенным видом, будто другого числа и не ожидала.

Хотя все знали, что составы всегда были разные.

– А в каждом – по сотне человек. Значит, без малого пять тысяч на состав, – подсчитала Ирена, – а если четыре транспорта, то и выходит…

– А мы не верили, что такое возможно, – сказала Ревекка.

– Быть такого не может, – все равно не могла уложить это в голове Беата, – двадцать тысяч за сутки – печи треснут.

И печи трещали, конечно, но не в том смысле. Однако наступал предел и печам, они не справлялись с нагрузкой и выходили из строя, и тогда тела снова свозили к ямам.

– Сколько еще? Разве не вся Венгрия уже здесь? – покачала головой Ирена.

– Видать, не вся. Говорят, Будапешт еще даже не трогали. Пока окраины идут.

Сумерки спустились на лагерь. Усталые женщины вышли из барака. Заиграла музыка. Женщины в отупении смотрели на мужской полосатый оркестр, играющий какой-то вальс. Девушки из эффектенкамер присоединились к ним.

– Идиот Вагнер снова заставил их играть, – пояснила Елена.

В сторону третьего крематория мчался грузовик. Проезжая мимо них, он подскочил на колдобине, но скорость так и не сбросил. Женщины уставились на труп обнаженной старухи, выпавший из машины. Седые волосы разметались вокруг посиневшей маски лица. Страшные глаза навыкате отражали ясное небо. Музыка играла. Где-то послышался звон битой посуды. Затем удар пощечины и… аккордеон.

В полной прострации женщины пошли в барак. Усталые, расселись по койкам.

В бараке молоденькие польки меряли нарядные платья, которые сумели протащить под носом у капо. Одной не подошел размер, и она уговаривала другую поменяться с доплатой на два кольца колбасы и полкилограмма сахара. Ее подруга раздумывала над сделкой. Ревекка так устала, что едва ее голова коснулась подушки, как она тут же провалилась в пустой тягучий сон. Сколько прошло времени, минута, две, прежде чем раздался крик блоковой, велящей вставать? Ревекка с трудом разлепила опухшие веки. В окно снова светило солнце. Ревекка механически заправила койку, пригладила одеяло, выровняла кант, рядом то же самое молчаливо делала Ядя. Девушки вышли из барака. Ревекка встала в первую пятерку. Показалась блоковая. И вот они снова идут, а навстречу им выплывает из дыма измученная ночная смена. Молчаливо кивают товарки и идут дальше, их ждет вожделенный отдых. Ревекка и остальные входят в опостылевший барак, забитый новыми вещами. Лишь на мгновение они останавливаются у окна, из которого видно дорогу, идущую от платформы, – людская река уже разлилась по ней и текла, не имея преград на своем пути. На лицах некоторых людей была улыбка, дети носились, догоняя друг друга, какой-то мальчик сорвал несколько цветов, росших вдоль проволоки, и, довольный, подарил их матери. А она была прекрасна в своем элегантном светло-коричневом платье, перехваченном кожаным пояском, в красивых туфельках с каменной пряжкой, ее изумительные черные волосы были тщательно уложены в красивую прическу. Мать потрепала кудри мальчика, золотившиеся на ярком солнце.

Лето было жарким.

* * *

До жилого барака работниц вещевых складов доносилась приглушенная музыка. Обезумев от венгерских богатств, которые они беспрепятственно тащили из «Канады», эсэсовцы устраивали в своей столовой один чумной пир за другим. Алкоголь тек рекой. Пили, блевали и снова пили. До беспамятства. «Чтобы не помнить того, что творят днем», – сказала как-то Ирена.

Пьяные охранники накидывали на плечи песцовые манто венгерских евреек, утирали дорогим мехом грязные рты, отрыгивали венгерскими колбасами и консервами, давили детские куклы и самосвалы, боясь прервать ошалелый угар, боясь, что в эту секунду пробьется осознание и полоснет по больному разуму. Из какого-то барака выволокли перепуганного аккордеониста и заставили играть веселые мелодии. Кто-то притащил светлую коляску с ярко-желтой бахромой и разноцветными погремушками. В нее загрузили мертвецки пьяного надзирателя и запустили в сторону двери под общий хохот. Пьяная толпа вывалилась из столовой на улицу. Один пальнул в небо и визгливо засмеялся, довольный собственной выходкой.

Женщины, привыкшие к этим оргиям, не обращали внимания, но вскоре в окно их барака забарабанили. Узницы в испуге подскочили на своих койках.

– Что там? – сонно протирая глаза, спросила Ядя.

Окно опять сотряслось от стука. Сон мгновенно сошел с Ревекки, она соскочила с койки и подошла ближе. На нее мутным взглядом уставился Вагнер. Пухлые мокрые губы разъехались в кривой улыбке. Он причмокнул и прилип ртом к стеклу. Ревекка в ужасе отшатнулась и быстро вернулась в свою койку.

– Вагнер и еще какой-то эсэс – пьяные, едва стоят на ногах.

– Эй, красотки! – раздалось с улицы. – В ворованных рубашечках вы ведь и впрямь красотки. Кто желает отдать дань великой арийской расе?

И оба эсэсовца расхохотались.

– Вот и в нас увидели женщин, – с усмешкой, презрительной и грустной одновременно, проговорила Ирена.

– Вот уж чего меньше всего сейчас хочется! Готова быть образиной, обезьяной, доходягой, кем угодно, только бы Вагнер не смотрел в мою сторону, – испуганно шептала Ядя.

– Я слышала, что охранников начали отправлять на фронт, – проговорила Беата, – вот они и устраивают каждый вечер проводы очередному ничтожеству. Пьют как в последний раз.

– Не только из охраны, теперь берут и лагерных. Тони сказал, что партию зеленых[91] уже отправили на передовую. Кто не за убийство, а за что попроще.

– Это хорошо, – произнесла Ревекка, – значит, силы у них и вправду на исходе, раз взялись за этих.

– Чтоб их там всех перебили на фронте, – с ненавистью прошептал кто-то у нее за спиной.

Ирена решила:

– Не будем им отвечать, и они уйдут.

Но Вагнер не унимался:

– Ну же, девушки, смелее! Или вам больше нравится, когда проявляют силу? Так я могу!

Снова раздался пьяный хохот.

– Не двое их там, больше! – в страхе вскрикнула Ядя.

Никто ничего не успел ответить ей. Раздался топот, и в штубу ввалились эсэсовцы. Женщины застыли под своими одеялами. Ревекка почувствовала, как ладони покрылись липким потом от ужаса. Ни жива ни мертва, она затаила дыхание, боясь хоть чем-то привлечь к себе внимание. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть навстречу эсэсовцам. Ревекка прижала руку к груди, пытаясь унять чумное биение.

Раздался крик Яди. Не ведая, что творит, Ревекка тут же сбросила с себя одеяло и села. Вагнер держал Ядю за ворот рубашки, она в ужасе отстранялась от него, тонкая ткань уже трещала. Остальные женщины молчали, натянув одеяла на головы.

– Пустите, ради всего святого! – взмолилась Ревекка.

Вагнер обернулся и посмотрел на бледную Ревекку.

– Кто тут у нас? Бриллиант, это ж бриллиант! – заплетающимся языком проговорил он. – Смотрите, она уже и в шелка для нас вырядилась!

Мигом потеряв интерес к Яде, он двинулся к Ревекке. С другой стороны уже подходили два охранника. Как загнанная мышь, она в отчаянии смотрела на пьяных эсэсовцев, не зная, что делать. Все, что она могла, это двигаться по койке все дальше, пока не уперлась спиной в деревянную перегородку.

Ядя метнулась было в ее сторону, но тут же получила от одного из охранников удар кулаком в голову и завалилась на кровать.

– Иди сюда, шелковая мышка. – Вагнер уже тянул к ней руку.

Округлившимися глазами Ревекка уставилась на его толстые пальцы, которые шевелились уже у самого ее лица. Ревекка закрыла глаза и в это же мгновение почувствовала, как пальцы Вагнера вцепились в ее плечо и дернули на себя. Ревекка закричала. Ей казалось, что ее полный ужаса крик должен был перебудить весь лагерь, но на деле из горла не вырвалось ни звука. От жгучего страха голос пропал. Ее перекошенное лицо так и застыло с раскрытым ртом.

– Пожалуйста… – наконец шепотом прорыдала она.

Ничего не слыша в пьяном угаре, эсэсовцы с громким смехом тащили ее на улицу. Койки, прикрытые серыми одеялами, выглядели словно могилы. Ни одна из застывших женщин так и не высунула лица из-под одеяла. Гурьбой вывалившись из барака, эсэсы выстроились в круг, зажав в нем обезумевшую от ужаса Ревекку. Обхватив себя руками, она втянула голову, зажмурилась и не шевелилась.

– Смотри, какая ладная! Мелкая только, небось, еще и мужика настоящего не пробовала?

В лицо ее дохнуло перегаром, но Ревекка не открывала глаза.

– В тряпках кружевных, чистая, а волосы какие отросли – шелк! Такую и по назначению можно попользовать, как считаешь, Глобке, а? Не попортим себе личное дело? – И голос Вагнера раздался прям у самого лица: – Я завтра еду ваших кончать. Порадуй вояку перед фронтом!

Снова раздался взрыв пьяного грубого смеха, гнавшего на Ревекку новую волну животного ужаса. Чья-то рука грубо сжала ее грудь.

– Убери!

Ревекка сама не узнала свой голос. Это было рычание старой собаки. Она вскинула перекошенное ненавистью лицо и уставилась на Вагнера. От неожиданности он отшатнулся, но тут же одернул себя. Переглянувшись с другими охранниками, он засмеялся.

– Смотри-ка, сука смела огрызнуться. Мне такие нравятся!

На последних словах он размахнулся и влепил Ревекке пощечину. Голова ее запрокинулась назад как у тряпичной куклы. Казалось, тонкая шея не способна выдержать подобного удара и должна переломиться, но Ревекка тут же выпрямилась и вновь с ненавистью уставилась Вагнеру прямо в глаза. Сухой ночной ветер трепал ее белую рубашку, тонкая шелковая ткань облепила худое тело, босые ноги утопли в грязи от подтекавшего поблизости колодца, бледные щеки казались совсем ледяными в холодном свете прожекторов… Из разбитой губы сочилась темная кровь. Вагнер посмотрел на приятелей, те почему-то замолчали. Смех заглох. Один и вовсе отвернулся и с тревогой посмотрел на административный корпус.

– Откуда рубашка? Ворованная? – неожиданно зло проговорил Вагнер. – Шелка тут еврейским сукам не выдают.

Ревекка ничего не ответила. Отрицать было бесполезно. Вагнер размахнулся и снова ударил ее по лицу. На сей раз она не устояла и рухнула в грязь. Упершись руками в мокрое черное месиво, Ревекка замерла, ожидая, когда в голове прояснится. Когда ей снова удалось сфокусировать взгляд, она подняла голову и уткнулась в дуло. Вагнер направил оружие ей прямо в голову.

– Приговариваю тебя к смертной казни за воровство. – И Вагнер сплюнул прямо на Ревекку.

Она не отклонилась, лишь закрыла глаза, почувствовав горячую вонючую слизь на лице.

– Не дури, – тихо проговорил Вагнеру охранник, который с тревогой смотрел в сторону административного, – проблем не оберемся. Эти суки из барака точно смотрят, да и куда ее потом в ночной рубашке с побитой мордой?

– Бросим на проволоку, и дело с концом, – рявкнул Вагнер, не отводя взгляда от Ревекки.

Другой охранник положил руку ему на плечо и повторил:

– Не дури. И смена не наша.

Но Вагнер словно не слышал их.

– Слышишь, сука?! Я здесь власть, и власть вынесла тебе смертный приговор.

И Вагнер спустил курок.

Ревекка шла по парку, над ней дрожало кружево зонтика. Ветер теплый, южный, он обволакивал ее, мягко возносил и кружил, облегчал шаг, делая его воздушным, еще секунда – и она воспарит. Ей было не больно, не страшно, не голодно, она шла упокоено, бестрепетно. Ей было хорошо. Она была в мире. «Они не проберутся в этот мир, мой мир. Им тут нет места». Длинные волосы трепетались на ветру в одном ритме с кружевом. Лицо было согрето теплым весенним солнцем, заливающим ее святой мир, где было место только свету и полному упокоению.

Шаги легкие, стремления светлые, душа – средоточие счастья.

Ревекка открыла глаза: мрак. Она была в лагере, в ненастоящем мире ненастоящих людей. Когда-нибудь он обязательно развеется, как черная дымка после пожара. Когда-нибудь, но не сейчас… Главное, дотерпеть. А для этого время от времени надо возвращаться в настоящий, прекрасный мир.

Ревекка снова закрыла глаза. Настоящее там, в грезах, но не здесь. Главное, поверить в это. Настоящее там… Здесь – марево, больные фантазмы больных людей.

Ревекка сидела в грязи и смотрела, как охранники, шатаясь, удаляются прочь. Она не шевелилась, не пыталась встать, не вытирала лицо. Остекленевшие глаза просто уставились в ненавистные спины. Ревекка не ощущала холода, не ощущала страха, не ощущала себя. Ничего. В грязи сидело опустошенное нутро. Выхолощенная оболочка, внутри которой все было выжжено ужасом дотла.

За спиной раздался скрип барачных дверей. Сразу несколько пар женских рук подхватили Ревекку и быстро потащили в барак. В темноте с нее стянули грязную мокрую рубашку, замерзшее тело начали растирать одеялом. Ревекка не сопротивлялась, ее застывшие глаза по-прежнему смотрели прямо.

– Вагнер – мразь страшная, – тихо произнесла одна из девушек, растиравших Ревекку. – Знаете, кем он был до лагеря? Мельником!

* * *

Склады, пухнувшие от вещей удушенных газом, быстро затмили собой события прошедшей ночи. Уже к обеду следующего дня перед глазами Ревекки стояло не оплывшее, искаженное ненавистью лицо Вагнера, а сотни пальто, свитеров, платьев, рубашек, брюк и игрушек. От тканей разных видов и цветов рябило в глазах. Она то и дело устало закрывала их и работала вслепую, быстро прощупывая швы. Голова отключалась, но руки работали добросовестно, не вызывая нареканий Манци. Последние часы дались особенно тяжело, Ревекка едва не падала на гору вещей, высившуюся перед ней. Хотелось только одного: добрести до койки. Ревекка считала минуты, и вдруг раздалась тревожная прерывистая сирена.

Побег! Новость со скоростью света летела от колонны к колонне. Всех разогнали по баракам. Женщины сидели на койках, с беспокойством ожидая новостей. Вскоре в барак проскользнула запыхавшаяся Ядя, которую Манци оставила при себе на случай срочного поручения.

– Что я вам сейчас расскажу!

Она остановилась и уперлась руками в колени, пытаясь восстановить сбившееся дыхание.

– Да не томи ты! Что случилось? – женщины обступили ее.

Ядя сделала еще несколько глубоких вдохов и выпрямилась. Глаза ее восторженно сверкали.

– Помните еврейку Малку из бельгийского транспорта?

– Которая переводчица, что ли, бегает на посылках у оберки? – спросила Беата.

– Она самая! – кивнула Ядя. – Она сбежала! Вместе со своим любимым Эдеком!

И Ядя умолкла, наслаждаясь впечатлением, которое произвели ее слова.

– Да иди ты! – пораженно проговорила Ирена.

– Правду говорю! Оберка носится по лагерю с выпученными глазами, брызжет ядом направо и налево. Охрана уже начала переворачивать все бараки, ищут тех, кто им помогал.

– Матерь Божья! Теперь бед не оберемся! – Ирена перекрестилась и прижалась губами к сложенным пальцам.

В лагере только и говорили, что о бегстве влюбленных.

– Эдек заранее раздобыл форму и пропуск. И сам вывел Малку словно он конвойный. Часовой своими руками открыл им ворота и выпустил! Вот так цирк!

– Говорят, даже на пропуск не взглянул.

– Пропуск-то Маля украла, она во многие кабинеты вхожа была.

– Вот это любовь! Бежали вместе из лагеря, ну надо же!

– Крамер, говорят, лютует. Всем полицейским постам телеграфировали приметы Эдека и Мали.

– Господи, помоги им!

– За кого просишь, дура? Знаешь ведь: один за проволоку – десятерых из его барака к стенке, чтоб остальным неповадно было. И Малка с Эдеком знали это. Они сейчас где-то на свободе разгуливают, а девушек, которые с Малкой угол делили, в штрафную команду отправили! А это все равно что в расход! Чудо, что не сразу в петлю – нам в назидание.

– А главное, будто хуже всех жилось Малке! Не надрывалась ведь на работах, как остальные, всегда сытая, чистая, на побегушках у эсэсов, знай переводи да на рожон не лезь. Чего еще не хватало?

– Любви! Эдек ей нужен был каждую минуту! Любовь, понимаешь?

– К черту вашу любовь! Людей на смерть отправляют из-за вашей дрянной любви, – и какая-то заключенная сплюнула с такой яростью, что попала в стоявшую поблизости соседку. Завязалась драка…

После побега влюбленных внеплановые вечерние поверки шли одна за другой. То и дело раздавались крики разъяренных блоковых:

– Всем вон из барака!

Едва последняя женщина выскакивала, как внутрь уже врывались эсэсовцы, крушившие все на своем пути. Они стаскивали с нар тюфяки, рвали их, пинали, швыряли котелки и ложки, которые женщины не успевали в панике схватить, в разные стороны летели колодки, по неосторожности оставленные в бараке, опрокидывались ведра, приготовленные на ночь. Пока продолжалось это варварство, уставшие женщины, еще несколько минут назад собиравшиеся лечь спать, стояли перед бараком, обхватив свои полуголые тела. Многие были босиком. Так ничего и не найдя, охранники бежали к другому бараку, сами не понимая, что ищут. Обозленные, они часто заставляли обитательниц выбегать на улицу и вставать на колени. Те молча подчинялись, с завистью глядя на товарок из уже проверенного барака, которые наконец-то могли вернуться и улечься.

К счастью, барак работниц «Канады», эффектенкамер и девушек из политического эта доля миновала.

– Вот вам и любовь лагерная, – с грустью проговорила Ирена, наблюдавшая за стоявшими на коленях измученными женщинами.

Жар из печей и рвов постепенно иссушил человеческие реки, которые весь май и июнь текли от платформы к крематориям. Транспортов с каждым днем становилось все меньше. Постепенно начали расформировывать дополнительные рабочие команды, собранные впопыхах для сортировки на вещевых складах. В бараке, в котором трудилась Ревекка, стало свободнее. Дым уже не висел плотным тяжелым облаком, а быстро разносился летними теплыми ветрами. Женщины наконец-то смогли распахнуть окна настежь.

Ирена вошла в барак и поставила полное ведро воды. Утирая на ходу вспотевший лоб, она сказала:

– Януш, который в административном на корреспонденции, передал девушкам из эффектенкамер, что телеграмму сегодня получили. Арестовали наших голубков.

И без пояснений все поняли, что речь о Мале с Эдеком.

– Батюшки, что ж теперь с ними будет?

– Вернут, понятное дело, а там помоги им бог…

Уже вечером в бараках обсуждали узнанные невесть каким образом подробности.

– Говорят, им какой-то вольняшка помог. Дал у себя отсидеться.

– Есть еще люди за проволокой.

– После они собирались в Закопане к родственникам Мали.

– Не говори ерунды. В сторону Словакии они пошли: там ее родственники живут.

– Я слышала, в Бельске их взяли.

– А как поймали?

– Патруль остановил Малку, мол, проверка документов. Эдек, говорят, мог убежать, да не бросил Малю.

– Говорят-говорят, меньше слушай, что говорят. В поезде их задержали.

– А ты будто из первых уст знаешь! Тоже уши развесила. В Кракове их схватили, в ресторане.

– В рестора-а-ане…

– Еще чего! Дураки они, что ли, после побега по ресторанам ходить? В гостинице в Катовице их взяли, когда они пытались расплатиться ценностями из «Канады». Хозяин заподозрил неладное и вызвал полицию. Те увидели бритую голову Эдека и смекнули, в чем дело.

– Странно, шепчут, что они до Словакии добрались и только на границе их задержали. А сейчас они где?

– Ясное дело, в одиннадцатом блоке. В разных камерах.

Девушки из политического рассказывали, что беглецов каждый день водили на допросы. Все понимали, что означали лагерные допросы.

– Маля никого не выдала, ни единой душеньки из тех, кто помогал им. Из нее там все соки выжали, места живого нет, а она – молчок. Не говорит: ни кто форму им эсэсовскую достал, ни кто пистолет дал.

– Вот уж Господь дал сил девочке. А Эдек что?

– Про Эдека ничего не знаю. Его никто не видел.

– Может, и неживой уже?

– Живой. Люди слышали, как он пел для Мали через стенку.

– Пел… Господи.

Но вскоре новые события затмили тему Малки и Эдека.

Ревекка торопливо проскользнула в барак за несколько минут до отбоя. Женщины столпились у печки. В центре находилась бледная Ядя, Ирена гладила ее по спине.

– Что произошло? – с тревогой спросила Ревекка.

Ирена обернулась и тихо проговорила:

– Из мужского записка пришла: в Варшаве восстание.

Ревекка радостно прижала руки к груди:

– Но разве это не чудесно? Значит, там борются!

– Чем бороться? – Ядя вскинула голову и вымученно посмотрела на Ревекку. – Сил у них не больше нашего. Кто пойдет против танков и автоматов? Все мужчины либо тут с нами в лагере гниют, либо в партизаны ушли. Вся Варшава теперь – старики, женщины и дети.

Слезы вновь потекли из глаз Яди, и она прошептала еще тише:

– Езус Мария… Мама, папа, Агнешка, Тадек…

Ирена крепко сжала руку Яди. Ревекка подошла ближе и тоже погладила ее по плечу.

– Обойдется, Ядя, обойдется. Их не тронут, они не партизаны, не евреи. Припугнут, и будет с них. Утри слезы, все обойдется. А Варшава борется, это хорошо.

Ирена едва заметно качнула головой, сделав Ревекке знак замолчать: все понимали, чем закончится борьба обескровленной Варшавы.

Ревекка в ужасе распахнула глаза. Ночной кошмар не отпускал. Выстрелы, которые она слышала во сне, продолжали звучать у нее в голове. Она села, пытаясь унять колотившееся сердце. Рядом зашевелилась Ядя. Ревекка вдруг поняла, что выстрелы звучали наяву! Страшные хлопки: иногда одиночные, иногда – рваными скорыми очередями, некоторые глухие, словно стреляли в глубине барака, а другие громче – на улице. Выстрелы перемежались громким детским плачем и женскими криками. Ревекка боялась пошевелиться. Широко раскрыв глаза, она уставилась в окно. Страшный шум нарастал: топот, удары, крики, выстрелы, проклятия, звуки отчаянной борьбы. Набравшись смелости, Ревекка привстала и подалась ближе к окну, пытаясь разглядеть, что происходит. Одновременно с ней повставали со своих мест и остальные. Все сгрудились и припали к стеклу. Растрепанная Ирена и некоторые другие судорожно прижимали к груди свои ботинки.

– Что там? Селекция?

– Кажется, это в цыганском лагере…

– Прямо в жилых стреляют?

Ревекка не могла поверить в то, что СС начали расправляться с узниками в бараках на виду у всего лагеря.

– Не ясно, ничего не ясно пока…

Ревекка вернулась в койку. Закрыла глаза, но шум выстрелов и крики не прекращались. Она облизнула пересохшие губы и закрыла уши ладонями. Звуки стали глухими, не такими страшными, но уснуть было невозможно. Раздался злой окрик блоковой:

– По местам! Кто разрешал вставать посреди ночи?! – За злобой в ее голосе можно было легко различить страх. Открытая расправа всех привела в ужас.

До утренней сирены Ревекка так и не сомкнула глаз. И не только она. Едва над лагерем раздался протяжный вой, как женщины тут же вскочили со своих коек без привычных нескольких минут на то, чтобы отойти ото сна. Никто доподлинно не знал, что произошло на самом деле, но все жаждали узнать. К вечеру весь Биркенау был в курсе, что ночью ликвидировали цыганский лагерь. Без малого три тысячи цыган были отправлены в газовые камеры. Те самые, которым завидовали, что их не разлучали с детьми и стариками.

– Значит, верно слухи ходят, что продовольствие на исходе.

– Говорят, они сражались. До последнего. Всем, что нашлось в бараке: ножами, ложками, камнями, какими-то обломками. Врукопашную шли против автоматов! Настоящую бойню устроили.

– Когда наверняка знаешь, в какой «душ» эсэсы ведут, то врукопашную и против танка попрешь. Бог миловал, что цыган выбрали.

– Вчера за цыганами пришли, а завтра за нами придут.

В блоке воцарилась тишина. На Ревекку, сказавшую это, разом уставились десятки пар глаз. Никто не произнес ни слова.

Ревекка развернулась и вышла из барака.

Женщины продолжали жадно ловить каждую новость о Варшаве. Девушки из политического, рабочие бригады из мужского, эффектенкамер – все стали источниками вестей о столице Польши.

– Больше месяца уже, господи, больше месяца держатся, – качала головой Ирена.

– Какими силами, непонятно… – с тревогой шептала Ядя, уставившись в окно. – Мама, папа, Агнешка, Тадек…

Судя по обрывочным сообщениям, город постепенно стирали с лица земли. Немцы методично разрушали улицу за улицей, подбираясь к очагу сопротивления. Но Варшава все еще стояла.

– Держится, Ядька, держится! Не реви, еще воспрянет, – говорили напоследок девушки из политического, сообщив очередную весть, подслушанную в разговорах в кабинетах или по радио.

После обеда Ирена снова отправилась «за водой» в надежде, что удастся узнать новые сводки о Варшаве, но вернулась с совершенно иными новостями.

– Сегодня казнят Малю и Эдека! – выдохнула она, едва войдя в барак.

День прошел в напряжении. Каждую минуту женщины ожидали, что их погонят смотреть на казнь Мали. Никто не верил, что СС упустят возможность устроить устрашающе-показательную акцию. Но вот пришло время вечерней поверки, а про Малю и Эдека по-прежнему не прозвучало ни слова. «Может, на завтра перенесли», – порхал легкий шепоток среди выстроившихся колонн. Однако поверка закончилась, но привычного «по баракам!» не раздалось.

– Всем к бараку номер четыре! – властный голос оберки Мандель пришиб и без того испуганных и притихших узниц.

– И там в круг вставайте, чертовы суки, – громко добавила Дрексель, она же Зубатая Сука.

Ее злобный голос вывел узниц из оцепенения. Застучав колодками, женщины молча и суетливо двинулись к указанному бараку. Погнали и девушек «на должностях». Виселицу уже подготовили. Было ясно, кого сейчас приведут. Заключенные в полнейшей тишине образовали ровный круг с виселицей в центре и уставились на раскачивавшуюся петлю. «Ведут!» – свистящий шепот молниеносно пронесся сквозь полосатую толпу. Бритые головы как по команде повернулись в указанную сторону. Ревекка даже привстала на цыпочки, силясь внимательнее рассмотреть женщину. Осунувшаяся, бледная, прихрамывавшая на одну ногу, но она, определенно она: те же густые темные волосы, прямой нос, огромные красивые глаза, брови круглой дугой, нижняя губа, чуть выдававшаяся из-под верхней. Ревекка сталкивалась с Малкой не раз, но сейчас словно видела впервые. В голове не укладывалось, что этой невысокой хрупкой женщине оказалось по силам вырваться из лагерного ада на целый месяц. Хватило смелости пойти против эсэсовского террора, давно и прочно ставшего частью их жизни. Тысячи глаз провожали Малю на пути к виселице. Дождавшись, когда женщину подведут ближе, Мандель, даже не удостоив ее взглядом, развернула лист и начала читать приговор. Демонстративно не смотрели на Малю и эсэсы, будто желали выразить свое презрение той твари, которая не оправдала высочайшего доверия и неблагодарно сбежала. На бледное, искаженное болью лицо смотрели лишь узники. Вдруг Маля медленно подняла руку и запустила себе в волосы, словно пыталась поправить сбившуюся прядь. Еще мгновение, и в руках ее что-то блеснуло. Глаза Ревекки расширились. В ужасе она замерла, следя за каждым движением Мали. «Разве возможно?» – едва успело пронестись в голове Ревекки, а по руке Мали уже стекала кровь. Крупные капли падали у ее ног, тут же впитываясь в землю. Едва заметная улыбка искривила побелевшее лицо Мали. Она запрокинула его к небу и пошатнулась. Никто из узниц не проронил ни единого звука, но что-то было такое на их лицах, что эсэсовцы как ко команде повернулись в сторону Мали. Первым очнулся рапортфюрер Таубе.

– Черт бы побрал!

Он кинулся к Мале и схватил ее за окровавленную руку, повисшую безжизненной плетью.

– Дай сюда, сука! – прорычал он, пытаясь отобрать у нее лезвие.

Страшная улыбка на лице слабеющей Мали стала еще шире. Она вскинула другую руку… и что было сил ударила Таубе наотмашь. Еврейка ударила эсэсовца в самом сердце концентрационного лагеря! Ревекке показалось, что земля уходит у нее из-под ног. Сквозь туман, заволокший ее разум, она услышала отвратительный хруст. Мале сломали руку. Голова у Ревекки закружилась, но кто-то удержал ее, крепко схватив за плечо. Ядя, конечно же, лицо которой было пронизано тем же священным ужасом. Крепко сплетя руки, они наблюдали, как эсэсовцы повалили Малю на землю и начали избивать ногами. Громко закричала Мандель: «В крематорий! Сжечь тварь! Приказ есть!»

– По баракам! – разнесся поверх бритых голов зычный крик Зубатой Суки.

Сбившись и утыкаясь в спины друг другу, узницы попытались быстро выстроиться в колонны. Нарастали шум и сутолока. Чувствуя, как ее толкают другие заключенные и тянет за руку Ядя, Ревекка никак не могла сдвинуться с места. Глаза ее по-прежнему были устремлены на хрупкую окровавленную фигуру, лежавшую в пыли у ног эсэсовцев. Маля уже не шевелилась. По чьему-то приказу к ней уже неслись две медсестры из лазарета. Вот они склонились над узницей, переглянувшись, достали тряпки, заменявшие им бинты, и начали перевязывать окровавленную руку.

– Быстрее! Чтоб не сдохла до крематория! – проорала Мандель.

Ревекка поняла, что теперь несчастную хотели сжечь живьем. Кровь продолжала сочиться по руке Мали. Невзирая на крики оберки, медсестры не торопились. Или Ревекке так казалось. Все начало искажаться в ее восприятии. Она ничего не замечала вокруг, только видела избитую окровавленную Малю, поруганную в своей любви, затоптанную пыльными высокими сапогами – но решившуюся.

– Эй вы! В тележку ее, мигом!

Ревекка не сразу поняла, что обращаются к ней с Ядей. Остальные узницы уже отдалились, остались только несколько женщин. Мандель отвернулась и снова смотрела на Малю, которой заканчивали перевязывать руку.

– Дождалась, теперь проблем не оберемся, – зашипела Ядя и потащила Ревекку вперед.

Та послушно следовала за ней. Вместе с ними шли еще две заключенные, не успевшие убежать. Подкатили тележку, одна из узниц ухватилась за ручки. Ревекка и Ядя нагнулись и подхватили Малю за руки и ноги. Та не шевелилась, даже глаза не открыла.

– Видать, все, – прошептала Ядя.

Ревекка с облегчением выдохнула.

Они уложили обмякшее тело в тележку. Мандель с сопровождающими уже шла в сторону крематория. Покатив впереди себя тележку, узницы заторопились следом. Тонкие колеса подскакивали на неровной земле. Голова Мали билась о стенку тележки. Ревекка осторожно подсунула ей ладонь под голову. Ядя заметила.

– Не старайся, она уже… – договорить Ядя не успела.

Маля открыла глаза. Не мигая, она смотрела в чистое вечернее небо, плывущее над ее головой. На сухих губах заиграла улыбка. Она что-то прошептала. Стараясь не сбиться с шага, Ревекка наклонилась, чтобы попытаться разобрать слова.

– Нельзя забывать, – с большим трудом Маля чуть повернула голову в сторону Ревекки, – главное, не забудь ничего, что они сделали. Расскажи правду.

Земля поплыла под ногами Ревекки, все вдруг посерело и смазалось. Крупные соленые капли потекли по щекам, оставляя борозды на пыльном лице. Из-за слез она ничего не могла разобрать, шла, держась за тележку. Незаметно утерев глаза, она посмотрела на руку Мали – повязка разошлась, кровь продолжала течь. Ревекка вдруг поняла, что медсестры сделали это нарочно. Они хотели, чтобы Маля успела истечь кровью прежде, чем ее живьем кинут в печь крематория. Но ведь не успеет. Ревекка отчетливо ощутила, как много еще сил оставалось в этом изнывающем от боли теле. Оно отчаянно хотело жить и любить вопреки всякой действительности. С такой же отвратительной отчетливостью перед глазами Ревекки вспыхнули яркие языки пламени, лижущие это тело, заставляющие испытывать его непереносимые муки, корежащие и убивающие в самой страшной пытке. Ревекка в бессильном ужасе посмотрела на Ядю, но та лишь покачала головой. Тоже все понимала. Отчаяние было столь велико, что, будь у нее в руках нож, Ревекка не задумываясь полоснула бы им по шее Мали, а там будь что будет. Но в ее руках не было ничего.

Тележку остановили. Ядя схватила Ревекку за руку и быстро потащила прочь от крематория.

Малю сожгли.

– Живьем?!

– Говорят, еще в тележке отдала богу душу.

– Ее счастье.

– Да уж, счастье…

Помолчали.

– Когда Маля хлестнула Таубе по роже, я сама от страха чуть богу душу не отдала.

– Впервые в моей никчемной жизни увидела, как лагерная еврейка подняла руку на эсэса. Еще б разок на такое чудо посмотреть – и помирать можно.

– А сама не желаешь? Все равно помирать собралась.

– А ты, я смотрю, уже бежишь хлестать Таубе по морде? Аж вши в разные стороны летят!

– Не бегу и не побегу никогда, чего уж там лукавить. Нет у меня столько отваги. Или дурости. Уж не знаю, чего там больше было.

– Не лучше ли восстать и умереть геройски, как Маля, чем вот жить как мы? Существуем в этих бараках, не люди вовсе, а так…

– Восстать – верная смерть. А так, хоть и существуем, но шанс имеем.

– Мы как черви… Никто нас не вспомнит. Еще и намучаемся перед смертью своей червяковой. А Маля ушла как герой: ярко и достойно. Долго еще о ней говорить будут. Как и об Эдеке.

– А Эдек-то… правда, Эдек под стать своей женщине.

– А что было? Я не знаю ничего.

– Я знаю, расскажу. Тоже ему виселицу в мужском поставили. А он, как и Маля, не хотел принимать смерть от рук эсэса. Сам, значит, на помост встал, потом на скамейку. А после, пока читали приговор, он голову в петлю сунул и оттолкнулся. Хотел самостоятельно повеситься! Но его капо поймал за пояс и – обратно на скамью. Так и держал, пока не дочитали. А как немец свою хлеборезку прикрыл, Эдек заорал: «Да здравствует Польша!» – представляете?

– А правду говорят, что в толпе кто-то из четвертого блока крикнул по-польски: «Шапки долой»?

– Я тебе больше скажу: не только крикнул, так ведь и поснимали козырьки все, кто имел. Ни один не побоялся.

– Представляю, как охрана лютовала.

– Говорят, всех разогнали, но до смерти никого не забили…

Несмотря на угрозы охранников, капо и блоковых, пресечь разговоры о Мале и Эдеке не удавалось.

* * *

Девушки застилали койки, готовясь выходить на работу, как вдруг в барак влетела бледная Ирена.

– Девочки! Беда! Принимаем Варшаву!

Ядя змеей кинулась к Ирене.

– Как принимаем Варшаву?! – испуганно закричала она и, не дождавшись ответа, тут же выскочила из барака.

Ирена смотрела ей вслед.

– Ирена, скажи толком, кого принимают? – спросила Ревекка. – Гражданских, партизан, евреев?

Но Ирена лишь чертыхнулась:

– Что там говорить, идите сами смотрите.

Позабыв об одеялах и койках, женщины высыпали из барака и заторопились в сторону проволоки, но, не дойдя до забора, остановились – и отсюда была видна очередная людская река, текущая вдоль колючей проволоки. Медленно шли женщины с детьми и старики, на спинах они тащили сумки, тюки, саквояжи и рюкзаки. И спрашивать не стоило – это были не партизаны, а гражданское население. Молодых мужчин среди них почти не было. В отличие от венгерского вала, эти были измучены и испуганы, они смотрели по сторонам настороженно и устало вздыхали. Многие дети жалобно просили воды. Матери молчали.

– Ядя домой хотела. Вот он ее дом, весь здесь, – тихо проговорила Ирена. – Пойдем попробуем организовать им хотя бы воды.

И женщины пошли в сторону бани, где эффектенкамер принимали варшавян[92].

На следующий день Ядя пристально всматривалась в толпы, бредущие от платформы. Металась между женщинами, которые прошли селекцию и были отправлены в лагерь, спрашивала то одну, то другую:

– Вы не знаете, что с Вольской улицей? Были там бои? Что с домами?

– Нет там больше домов, руины одни.

– На Вольской?! – в ужасе переспрашивала Ядя.

На нее смотрело очередное измученное лицо, и усталый голос повторял:

– Что ж ты глупая такая, не понимаешь? Варшава уничтожена. Нет больше ни Вольской, ни Центра, ни Жолибожа, ни Мокотува, ни Опачевской, ни Фильтровой, ни Вавельской, ни Слупецкой – ничего нет.

– А люди куда делись… с Вольской? – как заведенная повторяла Ядя название улицы, на которой выросла.

На нее смотрели уже с откровенной злостью:

– Здесь мы, оглянись, дура! А кто не здесь, так остался лежать под развалинами на твоей драгоценной Вольской. Полгорода убили, вторую половину угнали в рабство, а она пристала со своей Вольской!

Подошла Ирена и попыталась увести Ядю. Та не сопротивлялась, припала на плечо подруги, ловя ртом воздух, не в силах ничего сказать, рыдания душили ее. На помощь поспешила Беата, и вместе, поддерживая шатавшуюся Ядю, они повели ее в барак. Упав на койку, Ядя зашлась в плаче. Женщины терпеливо успокаивали ее.

– Не я домой вернулась, а дом ко мне пришел… И в страшном сне такого представить не могла, господи, Варшава здесь…

Партии продолжали прибывать. Вперемешку шли гражданские и партизаны. Кто придерживал детей, кто – свои раны, которые им даже не позволили перевязать. Запеклась кровь на руках, головах и лицах, застыли взгляды. Дома у них больше не было, это они знали наверняка, не догадывались лишь о том, что вслед за домом скоро отнимут и жизнь.

Ядя перестала выспрашивать каждого встречного о Вольской. Теперь она каждую свободную минуту тратила на то, чтобы организовать для земляков, прошедших селекцию, воду, хлеб и что-то из одежды.

– Добегаешься, – качала головой Ирена, – в штрафкоманду и за меньшее отправляли, а ты, как Красный Крест, носишься здесь с гуманитарной помощью.

– Себя вспомни в первые дни, – устало отмахивалась Ядя, – помочь надо, пока не освоятся.

– Нам никто не помогал, – жестко оборвала Ирена.

Ядя, хоть и не задавала больше вопросов, продолжала внимательным взглядом прощупывать каждую прибывшую партию. Она ежечасно бегала к колодцу, возле которого подолгу стояла с пустым ведром, разглядывая понурых варшавян, бредущих от платформы. Позабыв про воду, она возвращалась с пустым ведром, рискуя получить нагоняй от Манци, и вновь садилась за работу. Гора вещей перед ней росла медленно: Ядя то и дело отвлекалась, чтобы посмотреть в окно, а уцепившись взглядом в людей, идущих вдоль проволоки, уже не могла от них оторваться. Ревекка тревожно переглядывалась с Иреной, но поделать они ничего не могли.

Раз завидев очередную партию, Ядя вновь кинулась за ведром и убежала на улицу. Идя к колодцу, она продолжала смотреть вдаль. Неожиданно Ядя замерла, затем, сузив глаза, медленно подалась вперед. Рука разжалась сама собой, пустое ведро с грохотом покатилось по сухой земле. Ядя медленно сделала один шаг, затем второй и вдруг, сорвавшись, понеслась вперед.

– Мама! – с надрывом плывет над бараками.

Ревекка испуганно вскидывает голову и смотрит на Ирену. Та уже бежит к окну. Бледная Беата торопится следом. Но Ревекка, и не глядя в окно, все понимает. Она бросает вещи и мчится во двор. Не чувствуя земли под собой, она бежит за криком Яди, который раздается уже у самого забора. Испуганные люди смотрят на женщину в комбинезоне с безумным веснушчатым лицом, припавшую к проволоке.

Добежав, Ревекка хватает Ядю за руки и тащит обратно, но та вырывается.

– Мама!

– Ядвига! Яденька!

Сквозь толпу уже пробирается невысокая полноватая женщина. Вытянув шею, она пытается разглядеть через головы людей свою дочь. Следом за ней, не отставая ни на шаг, торопится девочка лет десяти в круглых очках на круглом же лице, сплошь усыпанном веснушками, – Ядя в миниатюре. На помощь Ревекке уже подоспели Беата и Ирена, остальные девушки, не решившиеся выйти из барака, со страхом наблюдают за ними из окна. Испуганным взглядом Ревекка цепляет и перекошенное от злости лицо Манци.

– Ядя, Ядя, нельзя, надо уходить, – шепчет Ирена, пытаясь ухватить Ядю за руки, а та бессознательно, но ловко их вырывает, – ничего нельзя сделать, ничего, понимаешь? Смириться надо, погубишь себя. Мы ничего не можем сделать.

Ядя бросает безумный взгляд на Ирену, потом снова смотрит на мать, которая уже тянет к ней руки из-за проволоки.

– Яденька, Варшава… ее больше нет, дома больше нет, нас всех сюда… Агнешка вот со мной, – женщина хватает девочку за грязную ладошку и притягивает к себе, – Тадек где-то с отцом… Молюсь, чтобы был с отцом… Я их не видела уже больше недели. Может, и они здесь, может, еще привезут, и будем все вместе. Это ничего, что здесь, зато вместе. Яденька, доченька моя родная, господи, вижу тебя наконец! Это же ты, счастье мое, красавица моя, ребенок мой ненаглядный! Придвинься ближе, дай вдохну тебя!

По лицу женщины текут слезы. Трясущейся рукой она гладит Ядю по щеке через проволоку. Ирена, Беата и Ревекка отступают. В стылом ужасе они смотрят, как Ядя припадает к забору и молчит. На лице ее нет более ни кровинки, страшное белое полотно.

– Ядя, нам велено в баню на дезинфекцию идти, а после где мы встретимся? – спрашивает девочка, прижавшись к матери. – Нас покормят?

За стеклами круглых очков хорошо видны красивые недетские глаза в обрамлении темных кругов на тонкой, почти прозрачной коже. Они выжидательно смотрят на старшую сестру. Ядя уставилась на девочку. Никогда еще Ревекка не видела такой страшной муки на лице у живого человека.

– В дезинфекцию… Агнешечка… мама… – шепчет Ядя.

– Да, моя дорогая, как же хочу обнять тебя! Дадут нам после бани увидеться или только вечером? Знаю, порядки тут строгие.

– Мамочка…

Ядя с огромным трудом проталкивает сквозь горло едва различимые звуки.

Она судорожно цепляется за решетку так, что пальцы белеют. Женщины, стоящие у нее за спиной, по-прежнему не двигаются. Им страшно представить, что испытывает Ядя.

– После бани, – шепчет она и вдруг покачивается, едва не падая.

– Ядя! – испуганно вскрикивает мать.

Ирена и Ревекка тут же подхватывают подругу под руки.

– Она с раннего утра на ногах, много работы, – проглотив ком в горле, выдавливает из себя Ревекка.

– Значит, после бани, – кивает женщина. – Мы будем ждать тебя, девочка моя!

Поток людей, двигающийся к крематорию, подхватывает их и увлекает за собой.

Ядя бессознательно подается вперед и снова припадает лицом к решетке, но материнских рук уже нет.

– Мама, – голос наконец-то возвращается к ней, – мамочка! – кричит она. – Я люблю тебя! Слышишь?! Мама, я люблю тебя! Мама, родная! Я люблю тебя!

– Я тоже люблю тебя, девочка моя! – ветер разносит слова над людскими головами. – Будь сильной, родная, совсем скоро увидимся!

Ядя застывает. Взгляд вцепился в полноватую фигуру, не отпускает. Не мигают глаза, полные ужаса и… надежды. Женщина с девочкой близятся к развилке, возле которой происходит разделение. Эсэсовец безразличным взглядом скользит по ним и указывает направо.

Ядя разворачивается и без сил падает на руки подруг. Беата и Ирена тащат ее в барак. Ревекка оборачивается и бросает еще один взгляд на толпу варшавян – вдалеке полноватая женщина с маленькой девочкой суетливо проталкивается сквозь толпу к крематорию: она торопится попасть в дезинфекцию с ближайшей партией, ведь после нее она надеется встретиться со своей старшей дочерью. Ревекка стоит и молча наблюдает, как мать настойчиво пробивает себе путь в газовую камеру и ведет за собой свою дочь.

Неожиданно недалеко от решетки один парень из толпы вскидывает руку, призывая внимание идущих рядом с ним приятелей. Они что-то уже некоторое время с жаром обсуждают. Вскинувший руку – уже не мальчик, но еще и не мужчина, кудрявый юноша с блестящими глазами и полными губами:

– Но послушайте, это вздорные слухи! Ерунда! Вот мы дышим, а через минуту уже мертвы ни за что? Такого не может быть! Вздор все это!

– Вздор! – слышатся слабые голоса отовсюду.

– Вздор! – крепнут голоса.

– Вздор, – шепчет Ревекка, отворачивается и идет за подругами. Возле входа в барак стоит Манци. Не проронив ни слова, капо входит следом и кивает на кучу с одеждой. Ядю кладут на нее. Беата бежит за водой. Ядя долго не приходит в себя. Едва открыв глаза, она снова закатывает их и откидывается на ворох одежды. Лишь через несколько часов девушкам удается привести ее в чувство. Она встает, молча подходит к окну и смотрит на опустевшую дорогу. Затем медленно переводит взгляд на трубу крематория, из которой валит дым. Там горит ее мать. Там горит ее красивая младшая сестра. Там горят другие люди.

Рухнув на пол, Ядя страшно завыла.

* * *

За Ядей ухаживали по очереди. Умывали, кормили и переодевали. Как малое дитя, она безвольно принимала все, ничем, однако, не помогая. На работу она продолжала ходить, добросовестно перебирала и сортировала вещи, но ни в одном разговоре больше не участвовала. Ничего ее больше не интересовало: ни судьба горячо любимой Варшавы, ни прибывающие транспорты, ни люди вокруг. Она приходила, садилась и, уставившись в одну точку, добросовестно прощупывала вещи, отбрасывая проверенные в сторону.

– Слышали, куда теперь стали селить варшавянок? – тихо спросила Беата.

Ирена с опаской покосилась на Ядю, но та никак не отреагировала, словно и не было ее тут. Ирена кивнула.

Первые партии молодых варшавянок, которые прошли селекцию, не долго задержались в лагере: их сразу отправили в Германию на производства, даже не выбив на их руках вечные номера. Теперь же что-то надломилось в работе хваленого немецкого транспорта, который больше не способен был с прежней бесперебойной неутомимостью изрыгать толпы обреченных на платформы и увозить такие же толпы на работы. И варшавянок стали экстренно селить в отдельный лагерь, который заключенные из мужского так же экстренно построили весной на пустыре.

Беата обернулась, убедилась, что Манци не было поблизости, и торопливо продолжила:

– «Мексика»[93] – дрянь. Им не провели ни свет, ни воду. Одни голые бараки, полов и тех нет. И нары не во всех. Все равно что палатки, только стены деревянные. Женщины там как в клетке – ничего не организуешь. Кухни даже нет. У некоторых и тряпки нет, чтоб прикрыться, совсем голые ходят. Не вру, сама видела! Манци с поручением отправляла. Сидят голые прямо на земле.

– У нас тут бараки ломятся от добра, а мы им и единого чулка передать не можем, – грустно проговорила Ревекка.

– А самое поганое, что это добро, которое у них же и отобрали! Отправится проклятым фрау в рейх, – Ирена в бессильной ярости сжала очередное платье, оказавшееся в ее руках.

Беата подалась ближе и с жаром зашептала:

– Великий блядский рейх трещит по швам! Союзники близко, русские уже одной ногой в Польше и идут сюда, англичане и американцы поджимают с другой стороны.

Слушая подругу, Ирена смотрела в окно, в котором видны были бараки, полные людей. За ними высились крематории. В эти дни дымили уже по очереди, однако по-прежнему не было ни дня, чтобы простаивали все четыре.

– Никакие новости не способны заставить ублюдков прекратить уничтожение, – проговорила Ирена.

– Сами уже на костре, но продолжают. Хоть бы из чувства самосохранения остановились бы, – покачала головой Ирена.

– Сегодня ночью опять снаряды грохотали, слышали?

– Конечно. Фронт близко, осталось чуть-чуть продержаться, со дня на день союзники будут здесь.

– Почему они не бомбят крематории? Железные дороги, по которым людей везут в лагеря?

– Да как же попадешь в крематорий? Нас заденут, и капут!

– Зато других сюда уже не повезут! Вон сколько самолетов пролетают над нами каждый день, летят ведь куда-то, почему не к нам?

– Не до нас сейчас. Они воюют. У их генералов перво-наперво военные задачи, победить хотят скорее. Некогда им на лагеря отвлекаться.

– Победить хотят на благо людей. А мы разве не люди?

– И как ты здесь столько протянула, ума не приложу. Ни на что не надейся! Ничего не жди! Они не хотели пускать нас к себе, когда еще была возможность, закрывали свои границы, гнали обратно тех, кто все же сумел пробраться. А что ж ждать от них теперь? Будто они позабудут, что им важнее, и кинутся нас спасать? Никогда в это не поверю. Да и никому теперь не верю. Все убивают.

Позабыв о вещах, которые нужно было сортировать, женщины с жаром обсуждали происходящее. Лишь одна Ядя молча продолжала работать, не участвуя в общем разговоре.

– Ладно военные, а церковь? Почему церковь молчит? Ватикан, папа римский? Чешский лагерь уничтожили, цыганский тоже, скоро за нас примутся! Ведь прикончат нас быстрее, чем союзники появятся в лагере! Немцы сами подохнут, но нас наперед отправят.

– А ты в христианство, что ли, перешла, чтобы за тебя надрывался Святой престол?

– Да разве он может выбирать, за чью жизнь надрываться, а на чью наплевать? Где его святость-то тогда, престола?

– Верно. Вот эсэсовские собаки не только евреев бьют. Отчего же папа не пригрозит им отлучением от церкви? Они же католики, многие верят по-настоящему, глядишь, задумались бы. Тысячу лет церковь существует, а чего ради? Хоть бы один транспорт спасла от газа, уже бы оправдала себя и то, что люди столько лет в нее верят.

Все умолкли, размышляя над сказанным.

– Не ищи оправдание там, где его нет, – прозвучал чей-то голос в тишине.

Женщина говорила по-немецки с сильным итальянским акцентом. Это была новенькая, которую взяли в рабочую команду в разгар варшавского вала и оставили тут.

– Я из Рима. Охота на нас началась прошлой осенью. Хватали на улицах, в квартирах, в кафе, на работе. Меня вытащили из дома во двор, там уже стояли соседи. Мы все были в домашних тапках и халатах, нас всех затолкали в грузовик. Но я знала немецкий: я поняла, что говорили солдаты, пока нас везли. Даже они были уверены, что теперь папа не будет молчать. Ждали, что он публично, на весь мир проклянет тех, кто отправляет на смерть прямо из христианской столицы мира. Солдаты говорили, что это просчет фюрера и теперь его точно отлучат от церкви.

Она обвела взглядом всех девушек и вдруг повысила голос чуть не до крика:

– Но папа промолчал! Если бы он выступил! Если бы хоть что-то сделал! Хотя бы предупредил, что идет беда и он не станет защищать нас! Мы бы успели сбежать и затаиться! Но Святой престол молчал! Якобы, говорят, он велел открыть монастыри – там мы могли спрятаться, но кто знал, что нам нужно прятаться?! Мы до последнего верили, что под крылом Ватикана нас не тронут.

– Папа опасается, что советские одержат победу, – сказала Беата итальянке, – и тогда они сотворят с католической церковью то, что сделали в России с православной. В Ватикане ненавидят нацизм, но и коммунизма боятся, – проговорила она и посмотрела на Агнессу из Пшемысля, у которой муж был русским. – Это из-за ваших он боится.

Агнесса встала и подошла к Беате.

– Грош цена такой святости, если она полна трусости, – спокойно, но жестко произнесла она, глядя той прямо в глаза.

Беата не отстранилась, но молчала. Ревекка хотела уже встать между ними, но неожиданно послышался смех Яди.

И Ядя закричала вдруг дурным голосом:

– Вдыхай сожженных людей! Жри их колбасу! Надень их меха и браслеты! Смотри, как гибнут, и ничего не делай! Смотри, как наци жгут твою мать, мужа, ребенка! Смотри, как заканчивается человек! Смотри и дыши дальше!

Ядя вскочила и подбежала к куче с одеждой. Размахнувшись, она пнула ее – вещи разлетелись в стороны. Ядя нагнулась и подхватила меховое манто, накинула его на напряженные плечи.

– Ах, какое, глядите! Носи их одежду! Для того и душили! Наслаждайся, что позволили пожить! Прет богатство! Прут шелка! Прут меха! Прут хлеба и шоколад!

Ядя принялась кружиться по бараку. Глаза ее расширились, она улыбалась, расставив руки, будто обнимала одного ей видимого партнера. Уверенно перебирая ногами, она ловко перескакивала одежду и обувь, в беспорядке валявшиеся на полу. Голова ее была склонена, глаза лихорадочно сверкали, а улыбка все ширилась, превратившись наконец в страшную гримасу злого шута.

– Дыши сожженными людьми! Жри их колбасу! Надень их меха! Танцуй, еврейка, пока позволили жить! Танцуй, полька, в шелках, пока мать горит! Пока сестра корчится от газа! Пляши, русская, на их костях, пока позволено жить! – хрипло выкрикивала Ядя.

Перепуганные женщины застыли, наблюдая за ее помешательством. Первой очнулась Ирена. Вскочив, она кинулась к Яде и попыталась обхватить ее сзади руками, но та ловко извернулась и продолжила свой чумной вальс.

– Да хватайте же ее! – закричала Ирена.

Агнесса и Беата уже пытались ухватить полоумную Ядю за руки, но та с необычайной проворностью ускользала. Манто съехало с ее плеча и повисло сзади. Она продолжала кружиться в дурмане помрачения.

– На проволоку! На проволоку! – весело закричала она и кинулась к выходу.

– Да держите ее, Езус-Мария-Йозеф!

Уже все женщины кинулись вслед Яде и настигли почти у самых дверей. Несколько пар рук обхватили ее одновременно и, наконец, повалили на гору одежды, с трудом справившись с небывалой силой, вдруг оказавшейся в хрупкой рыжеволосой девушке. Больше Ядя не сопротивлялась. Уткнувшись лицом в вещи, она тяжело задышала. Плечи ее подрагивали, на шее и спине выступила испарина. Ревекка сорвала с нее манто. Беата уже подавала воду. Но Ядя не шевелилась. Женщины умолкли. И только в полной тишине они расслышали глухие рыдания.

Ядя наконец-то плакала.

Ирена осторожно гладила ее по трясущимся плечам.

– Не выдержала, – с грустью прошептала она, – тронулась.

Ревекка качнула головой:

– А может, она, наоборот, нормальной стала. А мы все продолжаем пребывать в безумии, раз видим, что делается, и продолжаем спать, есть, разговаривать… И мечтаем вернуться к прежней жизни.

– Арбайт махт фрай – крематориум драй[94], – тихо проговорила Беата и грубо выругалась.

* * *

Снова начали прибывать транспорты. Везли итальянцев, французов, югославов, заключенных из польских тюрем, евреев из Вены, советских военнопленных, в начале августа пошли потоки из лодзинского гетто. В отличие от сытых, ухоженных и зажиточных венгерских евреев, заваливших лагерь горами деликатесов и ценных вещей, транспорты из гетто лишь пополнили лагерные запасы вшей и блох. Голодные, истощенные, с такими же потемневшими черепами, обтянутыми прозрачной пятнистой кожей, они и не думали выспрашивать, куда их привезли, лишь безразлично глядели себе под ноги. Мало кто из них способен был работать: слишком долго они голодали в гетто, а потому почти все медленно двигались в сторону крематориев.

Карусель человеческого ужаса закрутилась вновь.

Ревекка застилала кровать, аккуратно разглаживая одеяло так, будто утюгом прошлись. Некоторые женщины уже выходили на улицу, им навстречу в барак протиснулась какая-то незнакомка. Тревожно озираясь, она подошла к одной из работниц и что-то тихо спросила. Та оглянулась и кивнула на Ревекку. Замерев, Ревекка с опаской ждала.

– Бекки Вернер? – совсем тихо спросила женщина.

Ревекка ее никогда не видела. На вид ей было лет тридцать, опрятная, не истощенная, платье застиранное, но не тряпье – очевидно, на должности, во всяком случае работает под крышей. Все это Ревекка определила, бросив на нее всего один мимолетный взгляд, и тут же кивнула. Женщина торопливо проговорила:

– Я из картофельной. Меня в женский по надобности отправили, так мне заодно записок напихали. Не уверена, что это точно твоя, уйма у меня их, но ты погляди…

И она вложила в руку Ревекки смятый клочок бумаги. Ревекка развернула его: «Ганка совсем плохая. Если удастся таблеток или замолвить о переводе под крышу…»

Ревекка посмотрела на женщину из картофельной команды и растерянно спросила:

– Кто такая Ганка?

Та молча забрала у нее клочок бумаги, вытащила из-за пазухи другой и снова вложила в руку. Ревекка развернула: «Селекция. Кася не прошла. В газ».

Все поплыло перед глазами. Кривые Зофкины каракули начали разъезжаться. Ревекка стала задыхаться, будто кто-то подло ударил прямо в грудь. Подло! Сейчас, когда она вновь начала дышать.

– Ты чего? – женщина из картофельного ухватила заваливавшуюся Ревекку и усадила на идеально заправленную койку.

Ревекка не замечала встревоженного лица перед собой, пока не почувствовала звонкую и увесистую пощечину. Взгляд постепенно начал фокусироваться на этом лице. Рядом с ним возникло другое.

– Что с ней? – торопливо спросила Ирена.

– А я почем знаю? – испуганно ответила работница из картофельной. – Записку передала – она прочитала и начала отъезжать.

И она с тревогой оглянулась.

– Пойду я, и так подставляюсь с этой почтой.

Ирена с трудом разжала пальцы Ревекки и вытащила бумажный клочок. Развернув его, быстро прочитала и с грустью посмотрела на Ревекку.

– Сестра? – понимающе проговорила она.

Ревекка молчала. Как быстро чистая койка, шелковая рубашка и еда затмили все. Все истинное в ее горькой, беспросветной жизни тут. Хоть бы раз задумалась, за какие заслуги перевели ее в этот лагерный рай. А если есть хоть капля справедливости на земле, разве не Касю должны были перевести сюда? Которая терпела побои, насилие и ежечасную угрозу смерти, только бы иметь шанс добыть луковицу для умирающей подруги.

– Ненавижу себя, Ирена, – еле слышно выдохнула Ревекка, – ненавижу… Вот такие мы – за краковскую… Оттого зло силу и набрало…

Ирена ничего не понимала.

– Что ж тут поделаешь? Ничего уже… смириться только, – она нежно гладила Ревекку по руке, пытаясь успокоить ее, – мы уже ничем ей не поможем. Тут ничего нельзя сделать, понимаешь? Не изводи себя, только хуже будет… Смирись, легче будет. Посмотри на Ядю, вся семья вылетела в трубу у нее на глазах, но держится, может, еще и вы́ходим…

Ревекка с тоской смотрела на Ирену. Ей хотелось оттолкнуть подругу, отхлестать по щекам, встряхнуть и плюнуть прямо в лицо за призыв к смирению. Но разве не тому же ее учила и Кася? Хочешь выжить в этом месте – опусти лицо к земле, смирись, забудь в себе человека… Кася!

Ревекка вскочила и, оттолкнув Ирену, кинулась к выходу. Та смотрела вслед, безнадежно качая головой.

Выскочив на улицу, Ревекка как полоумная начала озираться – в какой крематорий могли отправить партию из женского? Если ночь держали в двадцать пятом блоке, то во второй и третий ближе всего. Значит, мимо четвертого крематория, бежать по земле, в которую пепел закапывают, потом между складских бараков. Там не спросят: там решат, что на работу бежит. А дальше? Как перебежать до второго и третьего? Ограждения, проволока, вышки – что сказать? С поручением отправили? Она чистая, опрятная, в косынке, в хорошем платье, заметят: на должности. Может, и поверят, но что потом, возле крематория? Даже если Касю еще не удушили, если все еще ждет, что делать? Ревекка бежала так, что мысли не поспевали. Делала, не думала. Пожирала летящими шагами землю, удобренную пеплом и костями. Сердце колотилось как сумасшедшее от страха и напряжения. Вот уже показалась дымящая труба. Коптила ли Кася уже небо собою? Освободилась ли?

И вдруг сильный удар в спину и темнота. Но сознание Ревекка не потеряла. Быстро рассеялось перед глазами, и она перевернулась на спину, в отчаянии уставившись на высокую фигуру перед собой. Внутри все оборвалось – эсэс, высокий чин, судя по погонам. Что-то подсказывало Ревекке, что у этого, в отличие от Вагнера, рука не дрогнет.

«Что ж, Касенька, вместе будем небо коптить… Жаль только, что я, тварь последняя, неблагодарная, одна перед смертью наелась шоколада да краковской…»

Ревекка не шевелилась. Была уверена, что прямо тут и застрелит. И рука его уже потянулась. Улыбнулась Ревекка про себя: от пули – это ничего, это хорошо, не так страшно и больно, как от газа. Она медленно закрыла глаза…

Выстрела нет. Тишина глушит. Боль в спине от удара по-прежнему ощущается, значит, жива. Что ж он медлит, зверь, поиздеваться хочет, насладиться ее ужасом? Так наслаждайся, нелюдь!

Ревекка открывает глаза и смотрит на него. Он наклоняется… и протягивает ей руку. Ревекка в ужасе вжимается в землю – лучше земля ее поглотит прямо тут же, только бы не отдавала эсэсу.

Видя, что она не пытается ухватиться за его руку и встать, он наклоняется еще ниже, хватает ее за плечи и поднимает силой. Ничего не соображая, Ревекка утыкается лицом в китель. Не дышит. Он не отходит. И тоже не дышит. Держит ее за плечи, не отпускает. Ревекка понимает, что тронулась умом. Новость про Касю повредила ее разум окончательно, и он начал выдумывать несуществующие картины. Где она сейчас? Может, все еще бежит во второй крематорий? Или лежит мертвая между бараками, а он стоит над ней и аккуратно вытирает об нее сапог, забрызганный кровью? Если так, то где же ожидаемое облегчение за все перенесенные страдания? Вроде же было обещано им упокоение после всего?

Медленно Ревекка поднимает голову. Он смотрит на нее.

Она узнает его в ту же секунду. Хоть бы и двадцать лет прошло, тридцать, вся жизнь, все равно бы узнала.

И где же ненависть? Жгучая, самая лютая, самая страшная, всепожирающая? Где желание уничтожить зверя?

Ревекка опускает лицо. Вместо всего она ощущает… стыд. Стыд от того, в каком виде она перед ним. Посеревшая, постаревшая, с убожеством на голове.

В убожество он и утыкается губами.

«Умру, – осознает Ревекка. – Ни одному человеку не под силу вынести это».

Он силой поднимает ее лицо, впервые рассматривает так близко: бледная, болезненная кожа, морщины на лбу, бурые круги под глазами и сами огромные запавшие глаза – звериные, первобытные, блестящие. Больной блеск, нездоровый, страшный. И все равно он не знает никого прекраснее. Даже сейчас.

– О чем ты думала? Какого черта бежала сюда? – шепчет Виланд прямо в ее обезумевшее лицо.

– Там… – наконец бормочет она, махнув в сторону крематория.

– Где там? Кто?

– Кася, подруга… селекция была…

Виланд встряхивает ее так, что голова запрокидывается назад.

– В своем уме? – рычит он прямо в застывшие потерянные глаза. – Помчалась сюда из-за какой-то ев… из-за какой-то подруги?! Нет здесь подруг!

Ревекка мотает головой. Взгляд ее наконец-то становится осмысленным. Она смотрит на него самыми болящими глазами, в которых нет ни одной слезы.

– Она меня с того света…

И она снова трепыхнулась в сторону крематория, но Виланд крепко держит. В любую минуту может появиться кто-то из охранников.

– Иди на работу, – говорит Виланд.

– Кася…

– Номер?

Ревекка торопливо называет номер Каси.

– Теперь уходи, быстро!

И он буквально швыряет ее в сторону складских бараков. По-другому бы не оторвал от себя.

Не оглядываясь, Ревекка бредет в «Канаду».

Сегодня она уже умерла дважды, а было только раннее утро.

Рекомендуем книги по теме

Жестяной барабан

Гюнтер Грасс

Дети в гараже моего папы

Анастасия Максимова

Мой дед расстрелял бы меня. История внучки Амона Гёта, коменданта концлагеря Плашов

Дженнифер Тиге, Никола Зелльмаир

Репортаж с петлей на шее

Юлиус Фучик

Сноски

1

КБ (от нем. Krankenbau, KB) – больничный блок. – Здесь и далее примечания автора.

2

Блоковой – старший по бараку.

3

Зондеркоманды – название ряда различных формирований специального назначения в нацистской Германии. Здесь: особое подразделение заключенных, которое работало в крематориях.

4

Сотрудники лагеря состояли из представителей СС и СД. Исключение составлял политический отдел: там работали сотрудники гестапо. В ведении политического отдела находились все допросы и казни.

5

Равенсбрюк (от нем. Ravensbrück – Вороний мост) – крупнейший нацистский женский концлагерь, располагавшийся в 90 км к северу от Берлина, около одноименной деревни. Сейчас входит в состав города Фюрстенберг.

6

Йоханна Лангефельд (1900–1974) – главная надзирательница Равенсбрюка.

7

ВФХА и РСХА – Главное административно-хозяйственное управление СС и Главное управление имперской безопасности.

8

Гросс-Розен – нацистский концлагерь в районе села Гросс-Розен в Нижней Силезии (1940–1945).

9

Освенцим (нем. Аушвиц) был комплексом из трех основных лагерей: Аушвиц I – главный лагерь, в котором располагался административный центр, Аушвиц II – Биркенау, в котором происходило непосредственное уничтожение в газовых камерах, Аушвиц III – рабочий лагерь Моновиц, созданный и функционировавший для компании «И. Г. Фарбен», и ряд других, менее крупных, рабочих лагерей для фабрик и шахт.

10

Ландверовец – служащий ландвера. Ландвер – регулярные части армии Австрийской империи, применялись в боевых действиях в 1809–1859 гг., позже переведены в режим ополчения. К началу ХХ в. – второочередные войсковые формирования в Пруссии, Германии, Австро-Венгрии и Швейцарии, а его служащие – военнообязанные запаса 2-й очереди.

11

Зигмунд Рашер (1909–1945) – гауптштурмфюрер СС, врач в концлагере Дахау. Проводил в лагере медицинские эксперименты над людьми, признанные на Нюрнбергском процессе над врачами бесчеловечными и преступными.

12

Одило Лотарио Глобочник (1904–1945) – группенфюрер СС, с июля 1941 по январь 1942 г. уполномоченный рейхсфюрера СС Гиммлера по созданию системы концлагерей на территории генерал-губернаторства (оккупированной Польши). Был непосредственным руководителем люблинских лагерей смерти Белжец, Майданек и Собибор, а также Треблинка. В них реализовывалась «Операция Рейнхардт» – программа по уничтожению еврейских и цыганских узников генерал-губернаторства. В ноябре 1943 г. Глобочник отчитался Гиммлеру о завершении операции, после чего лагеря были ликвидированы.

13

Фридрих Вильгельм Крюгер (1894–1945) – обергруппенфюрер СС, начальник СС и полиции генерал-губернаторства. В мае 1942 г. специально для него был учрежден пост статс-секретаря по вопросам безопасности в правительстве оккупированной Польши. Фактически являлся личным представителем Гиммлера по укреплению германской нации в генерал-губернаторстве.

14

Кристиан Вирт (1885–1944) – гауптштурмфюрер СС, комендант Белжеца, в 1941 г. создал центр эвтаназии в Люблине.

15

Разделяй и властвуй (лат.).

16

Judenrein (нем.) – «свободный от евреев» – понятие, употреблявшееся нацистами для обозначения области или города, еврейское население которых было полностью уничтожено или вывезено в концентрационные лагеря.

17

Аппельплац (от нем. Appellplatz) – широкая площадь в центре лагеря для перекличек. По утрам на ней строили заключенных для развода на работы, вечером – для проверки.

18

Пауль Блобель (1894–1951) – командир зондеркоманды, входившей в состав айнзацгруппы C, осуществлявшей массовые убийства на восточных территориях. В марте 1942 г. команда Блобеля занималась эксгумацией и сжиганием останков тел убитых в оккупированных районах. Соответствующий приказ был отдан, когда стало ясно, что Германия не может удержать все занятые территории на Востоке, и возникла необходимость удалить следы совершенных преступлений. Однако завершить операцию полностью не удалось из-за быстрого продвижения Красной армии.

19

Глинковские гвардейцы – служащие глинковой гвардии, организованной словацкой народной партией (1938–1945). Гвардия названа в честь словацкого католического священника и политика националистского толка Андрея Глинки.

20

Здесь: Лагерштрассе (от нем. Lagerstraße – лагерная улица) – главная улица лагеря.

21

«Фольксдойче миттельштелле» (от нем. Volksdeutsche Mittelstelle) – ведомство, занимавшееся организацией нацистской пропаганды среди этнических немцев, которые жили за пределами Германии (так называемых фольксдойче), и переселением их в Третий рейх. В числе прочей помощи иногда отправляло переселенным одежду.

22

Освальд Поль (1892–1951) – обергруппенфюрер СС, начальник Главного административно-хозяйственного управления СС.

23

Рудольф Брандт (1909–1948) – штандартенфюрер СС, юрист, личный референт Генриха Гиммлера, начальник канцелярии Министерства внутренних дел Германии.

24

Галеаццо Чиано (1903–1944) – министр иностранных дел в правительстве Бенито Муссолини, по совместительству зять дуче (был женат на его старшей дочери Эдде).

25

Остарбайтер (от нем. Ostarbeiter – работник с Востока) – так в Третьем рейхе называли людей, добровольно или принудительно вывезенных из Восточной Европы с целью использования в качестве бесплатной или низкооплачиваемой рабочей силы. Остарбайтеры обязаны были носить нагрудный знак «OST», зачастую проживали под охраной в специальных лагерях, обнесенных колючей проволокой, выходить за которую могли только ради работы и под присмотром. За малейшую провинность жестоко наказывались.

26

Шталаг (от нем. Stammlager) – лагеря вермахта для военнопленных рядового состава и нижних чинов. Офицеры располагались отдельно в офлагах (от нем. Offizierslager). Свои лагеря для военнопленных имели также люфтваффе (военно-воздушные силы) и кригсмарине (военно-морские силы), они назывались соответственно люфтлаги (от нем. Luftlager) и марлаги (от нем. Marinelager).

27

Приказ № 270 Ставки Верховного Главного командования Красной Армии «О случаях трусости и сдачи в плен и мерах по пресечению таких действий» от 16 августа 1941 года. Из текста приказа: «1. Командиров и политработников, во время боя срывающих с себя знаки различия и дезертирующих в тыл или сдающихся в плен врагу, считать злостными дезертирами, семьи которых подлежат аресту как семьи нарушивших присягу и предавших свою Родину дезертиров. Обязать всех вышестоящих командиров и комиссаров расстреливать на месте подобных дезертиров из начсостава. 2. …Обязать каждого военнослужащего, независимо от его служебного положения, потребовать от вышестоящего начальника, если часть его находится в окружении, драться до последней возможности, чтобы пробиться к своим, и если такой начальник или часть красноармейцев вместо организации отпора врагу предпочтут сдаться в плен – уничтожать их всеми средствами, как наземными, так и воздушными, а семьи сдавшихся в плен красноармейцев лишать государственного пособия и помощи».

28

Ни в Люксембургских соглашениях (1952) о реституции и компенсациях жертвам нацизма, ни в Лондонском соглашении о долгах (1953) СССР и восточноевропейские союзники не участвовали. Предусматривалась возможность присоединиться к этим соглашениям в течение десяти лет, но и этим пунктом СССР не воспользовался, уклонившись от переговорного процесса по компенсациям и за геноцид еврейского населения, и за подневольный труд насильно угнанных рабочих. Это решение лишило пострадавших граждан СССР права претендовать на возмещение всякого ущерба вплоть до 1990-х гг., когда большинства из них уже не было в живых.

29

Только в 1991 г. начались официальные межправительственные переговоры между СССР и ФРГ, этапы которых время от времени переносились (например, из-за августовского путча). В 1993 г. была наконец достигнута договоренность о создании в России, Украине и Беларуси так называемых фондов «Взаимопонимания и примирения», на счета которых ФРГ обязалась перевести общую сумму 1 млрд немецких марок. Следующая проволочка была вызвана тем, что фонды не могли долго выработать уставы, а также поделить между собой будущий миллиард. Лишь спустя семь месяцев, когда возникла угроза отмены всех договоренностей из-за срыва сроков, стороны пришли к соглашению. И только в августе 1994 г. в России (немногим ранее в Украине и Беларуси) начались первые выплаты тем, кто соответствовал «Положению об условиях и порядке выплаты компенсации лицам, подвергшимся нацистским преследованиям», выработанному фондами, а также мог подтвердить это соответствие документально (к рассмотрению принимались подлинники документов или заверенные копии). В среднем процедура рассмотрения заявки Экспертной комиссией фонда занимала от четырех до шести месяцев. Стоит отметить, что положение не распространялось на тех, кто уехал на работы в Германию добровольно (что с бесспорной достоверностью установить было невозможно), на военнопленных, на «внутренних перемещенных лиц» (то есть угнанных из дома на работы в пределах СССР).

30

Эрнст Фридрих Кристоф «Фриц» Заукель (1894–1946) – обергруппенфюрер СС, генеральный уполномоченный по использованию рабочей силы в нацистской Германии. Отвечал за массовую поставку в Германию иностранной рабочей силы (прежде всего советской – так называемые остарбайтеры). Его люди использовали как методы вербовки, так и насильственное принуждение, фактически угоняя людей в рабство.

31

Здесь: Арбайтсамт (от нем. Arbeitsamt) – отдел по вопросам трудовой повинности.

32

Эрнст-Роберт Гравиц (1899–1945) – обергруппенфюрер СС, доктор, начальник медицинской службы СС, надзиравший за массовым уничтожением в Освенциме.

33

Г. Чиано, «Дневник фашиста». Потрясающий документ своего времени. Зять Муссолини с невозмутимостью и бесстрастностью описывает грязные схемы и провокации, осуществленные Италией и ее союзниками в тот период. «1 апреля 1939 года. Завтра албанский король получит новый проект договора. Или он его примет и в этом случае я поеду в Тирану, чтобы присутствовать на торжественной церемонии подписания договора, или же он откажется. Тогда во вторник по всей Албании вспыхнут беспорядки, вызывая с нашей стороны необходимость вооруженного вмешательства» (Здесь и далее в сноске курсив мой. – О. К.). «10 апреля. Новости из Албании хороши; военная оккупация проводится по плану и беспрепятственно». Через неделю албанская корона была передана Италии. «1 сентября 1940. Разговор с Дуче. Он заявляет, что рад тому, что война продолжится еще в течение этого месяца, а может быть, и в течение зимы, потому что это даст Италии время принести большие жертвы и, таким образом, даст ему бóльшую возможность предъявить наши права (Чиано имеет в виду права при дележе среди победителей. – О. К.). Сегодня утром Дуче был сильно раздражен ничтожностью потерь в Восточной Африке (солдаты скорее предпочитали сдаваться в плен, чем умирать). В ноябре убитых было 67, а сдавшихся в плен – 10 000. Не приходится слишком долго размышлять, чтобы понять, что означают эти цифры».

34

Цитата из выступления немецкого пастора Мартина Нимёллера, бывшего узника нацистского концлагеря: «Когда нацисты хватали коммунистов, я молчал: я не был коммунистом. Когда они сажали социал-демократов, я молчал: я не был членом профсоюза. Когда они пришли за мной – заступиться за меня было уже некому». В этом выступлении Нимёллер осуждал бездействие немцев и их непротивление нацистам.

35

Отто Молль (1915–1946) – гауптшарфюрер СС, ответственный за все крематории в Освенциме. Отличался особой жестокостью к заключенным. Согласно расследованию историка Джереми Диксона, по приказу Молля обнаженных женщин ставили перед кострами, где горели тела мертвых заключенных, и он стрелял женщинам в живот, делая предположение, от чего они умрут быстрее: от падения в костер или ранения. Также развлекался тем, что подвешивал заключенных за руки, раскачивал и стрелял по ним, тренируя меткость.

36

Йозеф Крамер (1906–1945) – с мая 1944 г. комендант Биркенау. Сменил на этом посту Фридриха Хартьенштайна, который, в свою очередь, был переведен в лагерь Нацвейлер-Штрутгоф на место Крамера. Во время отправки венгерских евреев в Аушвиц Крамер руководил работой крематориев. В декабре 1944 г. переведен на должность коменданта лагеря Берген-Бельзен.

37

Готтлоб Бергер (1896–1975) – руководитель Главного управления СС. По своим полномочиям и обязанностям фактически являлся одним из заместителей рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера.

38

Здесь: Ревир (от нем. Revier – участок, санчасть) – лазарет, лагерная больница.

39

«Кролики» – особая категория узниц, которых использовали в медицинских экспериментах. В ходе этих экспериментов совершенно здоровых женщин намеренно калечили якобы для изучения свойств организма в интересах военной медицины. Иногда, чтобы травмы, которые наносили «кроликам», были похожи на боевые, врачи специально инфицировали их раны, заставляя тех страдать еще больше. Многие погибли в ходе экспериментов, те, кто выжил, остались инвалидами на всю жизнь. Из показаний на Нюрнбергском процессе над врачами: «На икре женщины делали надрез, в рану вводили бактерии и зашивали. По мере продолжения экспериментов выбирались все более серьезные бактерии: стрептококк, газовая гангрена, столбняк. В рану добавляли мелкие щепки, опилки или стеклянную крошку и останавливали приток крови, перевязывая сосуды по обе стороны раны…»

40

Ваффен-СС (от нем. Waffen-SS) – военные формирования отрядов охраны (СС). В ходе войны эти части находились под личным командованием Гиммлера. Части войск СС принимали участие как в военных действиях, так и в карательных акциях айнзацгрупп. Дивизии войск СС внешне походили на дивизии вермахта, но имели некоторые организационные отличия, в том числе имели больше личного состава и вооружения.

41

Кубик маргарина – десять порций маргарина. Одна порция составляла около 25 граммов, то есть кубик равнялся 250 граммам.

42

Конрад Морген (1909–1982) – оберштурмбаннфюрер СС, судья, вел расследования случаев коррупции и злоупотребления властью в концентрационных лагерях.

43

Артур Небе (1894–1945) – группенфюрер СС, начальник уголовной полиции Третьего рейха. С июня по октябрь 1941 г. был начальником айнзацгруппы В, действовавшей в Белоруссии.

44

Каринхалл (от нем. Carinhall) – имение рейхсмаршала Германа Геринга, находившееся в лесном массиве Шорфхайде на севере современной земли Бранденбург. Названо в честь первой жены Геринга, баронессы Карин фон Канцов, умершей в 1931 году. Имение поражало своими размерами и роскошью: в нем было несколько залов для приемов и празднеств, столовая на семьдесят персон с колоннами из черного мрамора, огромные кабинеты, залы для игр, конференц-зал для совещаний с начальниками штабов и промышленниками, картинная галерея, в которой размещалась богатая частная коллекция Геринга, состоявшая преимущественно из награбленных (якобы трофейных) произведений искусства, библиотека, музыкальный салон и т. п. Во многих помещениях были подогреваемые полы, окна открывались и закрывались при помощи электромоторов. В подвале была обустроена специальная комната для львов: начиная с 30-х годов Геринг брал в Берлинском зоопарке львят для забавы. Когда те подрастали, осуществлялся обмен на новых. В подвале были бассейн площадью 66,5 м^2, в котором круглогодично поддерживалась температура выше 25 ℃, сауна, массажный и спортивный залы. На территории находились несколько конюшен, соколиный двор, гаражи для машин, ангары для лодок, лесные шале, охотничьи домики и частный аэропорт для личного самолета Геринга. Чтобы обслуживать весь этот комплекс, в Каринхалле содержалось огромное число слуг, администраторов и адъютантов, только на охрану было выделено 80 человек. Когда в январе 1945 года началась эвакуация из Каринхалла, понадобилось три специальных железнодорожных состава, чтобы вывести только основные ценности: картины, гобелены и скульптуры.

45

Максимилиан Грабнер (1905–1948) – унтерштурмфюрер СС, начальник политического отдела концлагеря Освенцим. В ноябре 1943 года отстранен от должности и арестован по обвинению в крупных хищениях и в казни 2000 заключенных без приказа от РСХА.

46

Sonderbau – специальное здание (нем.).

47

Летом 1942 года студенты Мюнхенского университета организовали подпольную группу сопротивления нацистскому режиму. В феврале 1943 года в ходе распространения листовок с призывами к восстанию гестапо арестовало членов группы Ганса и Софи Шолль. 22 февраля, после нескольких дней допросов и пыток, их казнили вместе с еще одним членом подполья, Кристофом Пробстом.

48

4 октября 1943 г. Генрих Гиммлер выступил в познаньской ратуше перед партийным руководством и представителями командования СС в Польше. Основная часть трехчасовой речи касалась осложнившейся ситуации на Восточном фронте, неполноценности славянской расы, размышлений о том, как немцы будут управлять ею после окончательной победы. В частности, именно в этой речи было произнесено знаменитое: «Меня интересует, живут ли нации в процветании или умирают от голода, лишь постольку, поскольку они нам нужны как рабы для нашей культуры. В остальном это меня не интересует. Если десять тысяч русских женщин упадут от изнеможения во время рытья противотанковых рвов, то это будет интересовать меня лишь в той мере, в какой будет готов этот противотанковый ров для Германии». Всего около двух минут из речи касались непосредственно уничтожения евреев, но именно эти две минуты стали впоследствии одной из самых важных частей выступления, поскольку впервые рейхсфюрер в открытую заявил о массовом уничтожении, не используя каких-либо иносказаний. Массовые расстрелы, гетто и лагеря смерти были представлены исторической обязанностью арийской расы по отношению к будущим потомкам: «Между собой мы будем говорить совершенно откровенно, но публично никогда не будем упоминать об этом… Я сейчас имею в виду эвакуацию евреев, истребление еврейского народа. О таких вещах легко говорится. „Еврейский народ будет искоренен“, – говорит каждый член нашей партии. И это вполне понятно, ибо записано в нашей программе. Искоренение евреев, истребление их – мы делаем это. ‹…› Большинство из вас знает, что такое 100 трупов, лежащих рядом, или 500, или 1000. Выдержать такое до конца и остаться при этом порядочными людьми, за исключением отдельных случаев проявления человеческой слабости, – вот что закаляло нас. Это славная страница нашей истории, которая не написана и никогда не будет написана. Ведь мы знаем, какое зло причинили бы себе, если бы у нас и сегодня в каждом городе – при налетах, при тяготах и лишениях военного времени – оставались евреи в качестве тайных диверсантов, агитаторов и подстрекателей. Вероятно, мы вернулись бы теперь к стадии 1916–1917 гг., когда евреи еще сидели в теле германского народа. У нас было моральное право, у нас был долг перед своим народом уничтожить этот народ, который хотел уничтожить нас. ‹…› В целом же мы можем сказать, что выполнили такую тяжелейшую задачу из любви к своему народу. И это не причинило никакого вреда нашей внутренней сущности, нашей душе, нашему характеру».

49

Ирмфрид Эберль (1910–1948) – оберштурмфюрер СС, доктор медицины. Будучи директором клиники в Бранденбурге, реализовывал программу эвтаназии «Т-4» (уничтожения душевнобольных и инвалидов), в ходе которой под его непосредственным руководством в феврале – сентябре 1940 г. было убито 9772 человека. После перевода в Бернбург продолжил начатое, уничтожив еще 8601 человека. После открытия лагеря смерти Треблинка был назначен его первым комендантом.

50

Гюстав Лебон (1841–1931) – французский психолог, социолог, антрополог, историк. Изучал психологию толпы и механизмы манипуляции массовым сознанием. Считал, что в толпе происходит снижение уровня интеллекта, падает ответственность, самостоятельность, критичность, исчезает личность как таковая, что человеком, попавшим в толпу, начинают править бессознательные инстинкты.

51

Леонардо Конти (1900–1945) – статс-секретарь Имперского министерства внутренних дел по санитарной службе и народному здравию, имперский руководитель здравоохранения, начальник Главного управления народного здравия НСДАП, руководитель Национал-социалистического союза врачей.

52

Зеленые треугольники (винкели, от нем. Winkel – угол) носили обычные уголовники: убийцы, грабители, вымогатели и пр.

53

Пипель – так называли подростков, обслуживавших капо и старост. Некоторые заключенные еще называли их «подкапниками».

54

Розовые треугольники носили заключенные, осужденные по параграфу 175 за гомосексуальные контакты (в том числе и с несовершеннолетними), а также за сексуальные контакты с животными.

55

Дора-Миттельбау – концлагерь в 5 км от города Нордхаузен в Тюрингии. Открыт как одно из подразделений концлагеря Бухенвальд. Его заключенные работали в специально прорубленных в горе тоннелях, там же они и жили. Отопления в жилых штольнях не было, и постоянная температура держалась около 8 градусов. По условиям работ и содержанию это был один из наиболее страшных нацистских лагерей.

56

Эльрих – филиал концлагеря Дора-Миттельбау.

57

В уже упомянутой речи в Познани от 4 октября 1943 г. Генрих Гиммлер призывал слушателей не поддаваться личным симпатиям к отдельным евреям и помнить об общем искоренении этого народа: «И вот они приходят – 80 миллионов честных немцев, и у каждого есть свой порядочный еврей. Конечно, все другие – свиньи, но данный еврей – первосортный еврей». В некоторых переводах вместо «первосортный еврей» фигурирует «хороший еврей».

58

Нашивка в виде черного треугольника. Им помечались лица с асоциальным поведением: бездомные, попрошайки, тунеядцы, алкоголики, проститутки, сутенеры и т. п.

59

Точная цитата Л. Н. Толстого из статьи «Обращение к русским людям: к правительству, революционерам и народу» (1906): «Только перестаньте… повиноваться правительству, служить ему – и уничтожится власть правительства, а с уничтожением этой власти сами собою уничтожатся те условия рабства, в котором вы живете, потому что поддерживаются эти условия только насильнической властью правительства. А насильническую власть составляете вы сами».

60

Роберт Сапольски (род. в 1957 г.) – американский нейроэндокринолог, приматолог, профессор Стэнфордского университета. Автор многочисленных исследований и научных работ.

61

Ангедония – спектр психологических нарушений, включающий потерю радости жизни, способности получать удовольствие. Зачастую при этом нарушении человек теряет мотивацию к деятельности.

62

Кёнигзее – озеро на юго-востоке Баварии в районе Берхтесгаден, расположенное в окружении высоких гор.

63

Книга включена в Федеральный список экстремистских материалов.

64

Штубовые – помощники блоковых (старост), низшая ступень в так называемой лагерной полиции из заключенных. Были ответственными за порядок в отдельных отсеках барака – штубах (от нем. Stube – комната). Как правило, барак состоял из двух штуб, разделенных помещениями для привилегированных заключенных, находящихся «на должностях»: писарей, блоковых, капо и т. п.

65

Десятницами называли надзирательниц за рабочими командами. Заключенные нередко называли их анвайзерками (от нем. Anweiserin – распорядительница). Вообще, слово «анвайзерка» использовалось для обозначения лагерных надзирателей разного уровня – от надзирательниц-заключенных (капо) до представительниц СС.

66

Колодки – обувь заключенных. Представляли собой ботинки на деревянной подошве с брезентовым (иногда картонным) верхом. Ступня в них не сгибалась и часто стиралась в кровь. Ходить в колодках было неудобно: чтобы они не слетали, приходилось шаркать, не отрывая ноги от земли. Многие заключенные сравнивали манеру ходьбы в колодках с движениями лыжника. Бежать из лагеря в такой обуви было невозможно.

67

Блокфюрерштуба – пост охраны СС у ворот.

68

Штрафная команда – провинившиеся заключенные, которых в наказание заставляли выполнять самые тяжелые работы. В отличие от остальных заключенных, штрафники не имели перерывов во время рабочего дня, который к тому же длился дольше. Зачастую их лишали и питания, а эсэсовцы и капо регулярно применяли к ним физические наказания и заставляли передвигаться бегом. Смертность в этих командах была намного выше, чем в обычных рабочих командах. Как правило, штрафники содержались в отдельных бараках.

69

Оберка (от нем. Oberaufseherin) – старшая надзирательница в лагере.

70

Хефтлинг (от нем. Häftling) – пленник, заключенный, арестант, узник.

71

Цуганг (от нем. Zugang – прирост, приход, приток) – заключенные-новички, которых только что пригнали в лагерь.

72

Фатерланд (от нем. Vaterland) – отечество, родина, отчизна.

73

Пуффмутти – от нем. Puff (бордель, публичный дом) и Mutti («мамочка» на сленге).

74

Ауфзеерка (от нем. Aufseherin – надзирательница, надсмотрщица) – так в концлагере называли надзирательниц.

75

Бибельфоршер (от нем. Bibelforscher – исследователь Библии) – так в некоторых лагерях называли представителей религиозных объединений, основанных на толкованиях христианских текстов. Их отмечали лиловым треугольником (винкелем).

76

В 1555 г. папа Павел IV издал буллу, согласно которой для евреев, проживавших в папских землях, должны были отвести специальные территории и оградить их стеной, за которую те могли выходить только днем, надев особую желтую шляпу. В дни христианских праздников им запрещалось выходить за пределы даже днем. Сам же термин «гетто» возник еще раньше, в Венеции: за сорок лет до издания буллы для венецианских евреев выделили участок земли, окруженный каналами, и селиться и работать они могли только там.

77

Спор о том, какой хлеб – пресный или квасной – использовать в таинстве евхаристии, стал одним из формальных причин раскола Церкви в IX в. на Римско-католическую на Западе и Православную на Востоке. Православие придерживается традиции использования дрожжевого теста (квасного), католики – бездрожжевого (пресного).

78

Неточная цитата из книги Екклесиаста (Еккл. 1:9). Автором считается царь Соломон.

79

Сhair à canon – пушечное мясо, мясо для пушек (фр.). Выражение в его общепринятом смысле впервые употреблено в исторической хронике Уильяма Шекспира «Генрих IV» в отрывке, в котором сэр Джон Фальстаф ведет разговор с принцем Уэльским. В оригинале в этом отрывке он называет солдат «food for powder» – «пища для пороха», в современном английском языке выражение звучит как «cannon fodder» – «пушечный корм». В настоящее время выражение обозначает солдатскую массу, обреченную на бессмысленное уничтожение.

80

Нахтваха (от нем. Nacht – ночь) – ночная санитарка в ревире.

81

Лейхенкоманда (от нем. Leichen – трупы, мертвецы) – команда, собиравшая трупы в лагерных бараках и отвозившая их в крематорий.

82

«Двадцать пять» – двадцать пять ударов палкой – лагерное наказание.

83

На воротах многих нацистских концлагерей была размещена надпись «Arbeit macht frei» – в пер. с нем. «Труд освобождает».

84

Одна из мыслей религиозно-философского трактата Л. Н. Толстого «В чем моя вера?». В этом трактате писатель изложил основы своего мировоззрения. Сразу же после публикации в 1884 г. трактат был запрещен Цензурным комитетом. Весь тираж должны были уничтожить, но ни один экземпляр не пострадал, так как все они разошлись по частным рукам после индивидуальных запросов. Отказать просителям надзорный орган не мог, так как среди просителей были высшие чины вплоть до министра внутренних дел и шефа жандармов графа Д. А. Толстого. Сам Л. Н. Толстой в 1901 г. был отлучен от церкви Святейшим Синодом.

85

На лагерном жаргоне «организовать» значило раздобыть что-то из еды, одежды, предметов обихода, лекарства и т. п.

86

«Мусульманин» (на лагерном жаргоне) – заключенный, находившийся в крайней степени физического и эмоционального истощения.

87

Лойферки – женщины-заключенные, выполняющие в лагере обязанности курьеров.

88

Бауэр (от нем. Bauer) – фермер, крестьянин, земледелец.

89

Ауссен-команда (в пер. с нем. aussen – снаружи, извне) – так заключенные называли рабочие команды, трудившиеся за пределами лагеря.

90

Эффектенкамер (от нем. Effektenkamera) – склад, куда попадали вещи, ценности и документы заключенных, прибывших в лагерь. Приемку и опись вела женская команда, работавшая на этом же складе. Подразумевалось, что при освобождении заключенные получат свои вещи обратно согласно описи.

91

То есть заключенных, имевших зеленый винкель. Зеленым треугольником помечали обыкновенных уголовников.

92

2 октября 1944 года, спустя 63 дня после начала восстания, Варшава капитулировала. 85 % города было полностью разрушено, 150 000 жителей убито, 200 000 отправлены на принудительные работы и в концлагеря.

93

«Мексика» – один из лагерей в составе Биркенау (Аушвиц II), строительство которого не было завершено, но это не помешало руководству лагеря заселить его заключенными. Узниц этого лагеря даже не регистрировали, планируя в скором времени отправить на работы в Германию. Всего в рамках лагеря Биркенау планировалось застроить четыре участка, но успели только три: участок I (мужской и женский лагеря), участок II (еще один мужской лагерь вместе с карантинным и больничным секторами, цыганский и семейный лагеря, складские помещения), участок III («Мексика»). Из-за стремительного приближения фронта и нехватки материального обеспечения к участку IV так и не приступили.

94

Arbeit macht frei durch Krematorium drei – в пер. с нем. «Труд освобождает через третий крематорий». Так заключенные Освенцима с горькой иронией переделали лозунг, нанесенный на главные ворота лагеря: Arbeit macht frei (в пер. с нем. «Труд освобождает»).

Content

Оксана Кириллова
Инспекция; Число Ревекки

Инспекция роман

Число Ревекки роман

Рекомендуем книги по теме

Сноски