Габриэль Коста

Долина золотоискателей

© Габриэль Коста, 2024

© В оформлении макета использованы материалы по лицензии © shutterstock.com

© DIGMAN, иллюстрации на обложку

© Наталья Ильина, иллюстрации

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Глава 1

Мой отец часто повторяет: «Вечно ты витаешь в облаках!»

Что ж. Не могу не согласиться. Такова, видимо, моя судьба – мечтать.

Почти все двадцать лет своей жизни я задавался вопросом, существует ли момент, когда мы свободны от мыслей? Они безостановочно, словно рой пчел, жужжат, отвлекают, не дают сосредоточиться на чем-то одном. Их десятки, сотни – и все они здесь, в моей голове! Лежа в тени дерева, слушая разговор природы: шелест листьев, пение птиц, копошение грызунов, я понимаю: тишина равносильна смерти. Ответ не приносит облегчения, а лишь запускает очередной виток мыслей.

Есть ли разница между тем, кто ничего не хочет, и тем, кто умер? Только ли биение сердца и рой мыслей отличают нас от мертвецов? Что насчет деревьев? Травы? Насекомых? Каша из вопросов в голове горька, словно сварена из полыни, а время лишь наслаивает их друг на друга. Однако небеса не спешат раскрывать свои тайны, и не важно, сколько раз я к ним обращаюсь.

Рядом неожиданно падает Рей – мой конь, рискуя переломать себе все ноги.

– Смотри, превратишься в колбасу! – Я приоткрываю левый глаз, но лишь на мгновение. Так жарко, душно, что он вновь закрывается сам по себе. И кто бы мог подумать, что в полдень солнце такое беспощадное?

Под боком раздается недовольное ржание. Если Рей вновь попытается откусить мне колено, я самолично пущу его на отбивные. Кто-то упрекнет меня в жестокости к лучшему другу, но этим сердобольным выскочкам я могу предложить провести с Реем пару дней, а уж про отвратительный характер, пожалуй, умолчу. Только мой отец и я каким-то чудом с ним поладили. Мое мнение – этот паршивец чересчур умен. Стоило кому-то обмолвиться рядом с его стойлом про скотобойни, как на следующий день Рей гарцевал так, словно собирался на выставку лошадей в Вашингтоне. Однако даже угроза стать чьим-то обедом не усмирила его в нужной мере. Ни моя сестра, ни братья не нашли к нему подход, а за глаза называют его посланником Сатаны. Шутка про то, что Рея запрягал в колесницу сам дьявол, а потом этот хитрый конь каким-то образом сбежал и очутился на нашем ранчо, – вторая по популярности среди работников. Чаще они шутят лишь про мою обкатку Рея. Ух и натерпелся я тогда: пережил пару сотен падений, не меньше! Но даже после всех наших веселых и не очень приключений, я рад, что Рея не пустили на мясо.

Кто знает, сколько бы я нежился в кленовой тени, если бы не его хвост, хлестнувший меня по лицу.

– Еще раз так сделаешь, и я отрежу твою метлу, а затем поставлю тебя в загон к пони на ярмарке! – Хотя кому я вру? Ни одна мать в своем уме не подпустит ребенка к Рею. – В следующий раз будешь киснуть в стойле. Все равно на своих двоих сюда добрался.

Снова недовольное ржание.

Я знаю, что не смогу долго отлынивать от работ в поле. Просто сейчас жаркий полдень, когда даже рабам положена передышка. Отец строг, но любит нас до беспамятства; хоть и может стукнуть по столу кулаком, однако все ранчо видит, как он ворочается с боку на бок под укоризненным взглядом совести. И все же близится час обеда.

Путь займет не меньше часа, а Рея я решил не седлать. В семнадцать лет я самонадеянно попытался прокатиться на нем без седла… Никогда так не делайте, если еще планируете пользоваться своей нижней частью тела. Братья сразу записали меня в евнухи, а сестра – в дураки.

Приоткрывая глаза, я нащупываю хвост Рея, сбрасываю с лица и щурюсь от ослепительного сияния. Черный как смоль, этот хвост лежал плотной завесой и превращал день в ночь. Я и забыл, насколько ярко светит солнце!

Я резко сажусь, распахивая глаза. Сколько раз я уже отдыхал под этим кленом? На этом холме? Не счесть. Этот уголок я люблю всем сердцем, его невозможно не любить. Да и вообще наши земли прекрасны. Трава, изумрудная, словно глаза матери в тусклом пламени свечи, простирается от моих босых ног до горизонта. Ветер пускает по ней волны, превращая изумруд в бушующий бирюзовый океан. Вот сейчас, сейчас я сделаю шаг и утону в перламутровой пучине молодой зелени. Редкие клены похожи на парусники; ветер не оставляет попыток сдвинуть их с места и иногда мне кажется, что они медленно поддаются натиску, чуть движутся. Облака фрегатами проносятся в небе и спасают от зноя, давая миру передышку. А меня настигает еще один извечный вопрос. Есть ли среди облаков близнецы, как мои братья? Или они не похожи друг на друга: свободны, легки и недосягаемы? Из года в год я пытался охватить все ранчо взглядом со своего холма-маяка, но тщетно: оно огромно. Наверное, здорово было бы обратиться в птицу и пронестись над нашей землей. Отсюда все кажется таким маленьким, а с высоты птичьего полета и подавно.

От этой мысли восторг неожиданно обращается страхом. Но Рей отвлекает меня, в очередной раз решив, что мои волосы – закуска не хуже луговых цветов.

– Пошел вон! – отмахиваюсь, повернувшись к нему.

Стоит признать, мое обращение с ним чересчур смелое. Вороной, с блестящей на солнце шерстью, Рей при желании мог бы откусить мне голову. Благо яблоки нравятся ему больше, вот только до какой поры – неизвестно. Я запускаю руку в его гриву и удивляюсь, как он, извалявшийся в траве и перешедший реку в брод, сохранил ее такой мягкой. Мои волосы, как говорит сестра, – куча палок, торчащих в стороны. А мне что, есть дело до своей прически? Нисколько. Рею пять лет, мне двадцать. Две головные боли, как называет нас отец. Он настолько верит в нашу дружбу, что раз за разом подчеркивает: «этому дьяволу» запрещено входить в дом. Но, конечно, я не настолько безумен, чтобы привести коня в комнату. А вот схватить подушку да одеяло и сорваться в ночь, к реке, – конечно! Будь моя воля – я бы соорудил там дом и жил вдалеке ото всех. Ничто так не умиротворяет меня, как журчание воды и треск костра, особенно когда друг мой, почти брат, рядом.

Рей тычется в меня носом, хотя знает: все припасенные лакомства уже ему скормлены. Я не нахожу ничего умнее, чем хлопнуть его по боку, показать язык и броситься вниз по холму.

– Последний у подножия – последний за стол!

Сколько у меня шансов обогнать молодого коня? А вечный ветер?

Но нет, я никогда не перестану пытаться.

Мне нравится то, что я чувствую в эти минуты. Счастье – слово, не способное вместить всего, что переполняет мою душу. Стук сердца отдается в висках, дыхание пламенем опаляет легкие, пот застилает глаз. Стоит отвлечься, и я покачусь с холма кубарем – а это может стоить мне жизни.

Удивительно, но сегодня Рей дал мне фору. Обычно он стрелой мчится вниз, поднимая стену пыли и подло закрывая мне обзор. Я поворачиваю голову – и, о ужас! – он бежит вровень со мной. Сказать честно, такое случается впервые. Тот миг, когда Рей смотрит на меня в ответ, я, наверное, запомню до конца своей жизни. В нашем забеге больше безрассудства, чем хотелось бы моему отцу. Он возлагает на Рея немалые надежды. Длинные ноги, грация и упрямый характер, по его мнению, должны помочь нам занять первое место на скачках, проводимых раз в три года. Поэтому, если мы сейчас сломаем ноги, это поставит отнюдь не метафоричный крест на нас обоих.

Я знаю, что перед холмом есть небольшой овраг, Рей знает. Мы прыгаем.

Мне кажется, я лечу.

Мой друг ловко приземляется и продолжает неспешной рысью сбавлять скорость. А я… Ну я проделываю все то же самое, только кубарем. Земля и небо смешались в сплошное месиво, сердцебиение и дыхание, страх и восторг, я и мир. С ближних деревьев вспархивают птицы – так громко я смеюсь.

Рей подбегает проверить жив ли я, но убедившись, что ноги и руки целы, недовольно ржет. Огромная тень от облака, подозрительно похожего на осуждающее лицо отца, накрывает меня. Запахи травы и земли пропитали одежду, волосы и душу – уже не выветрить. Остается лежать, жадно вдыхая воздух, словно через секунду пережмут горло.

Я рывком поднимаюсь и протягиваю руку к Рею. Он не заставляет себя долго ждать и подсовывает морду для ласки. Для остальных он дьявол, со мной – все тот же жеребенок, которому я таскал яблоки и сахар, ничуть не боясь. Рей ведь чувствует страх и умело пользуется этим. А я… Я вообще ничего не боюсь: ни пули, ни небес, ни… Отец не любит богохульство, и мне неловко бросать Богу вызовы даже про себя. И немножко страшно, если честно… Ох, голова трещит!

– После такой пробежки нужно в реку. – Рей задрал голову и, чертенок, уже пошел по тропе к воде. – Куда это ты? Пошли уже домой! Есть охота! Еще и вечером опять работать в поле… Эх, нам время – лишь солнце!

Рей вполне доволен. Есть он тоже любит.

Почти так же сильно, как и свободу.

Все, что у нас есть, – свобода. Слово, которое в моей голове живет тысячей образов. Это движение облаков, крылья бабочки, гроза, ветер и, главное, земля. Может показаться, что мой компас давно потерял север, что я несу детские глупости, но… осудит ли меня тот, кто ранним утром взберется на мой любимый холм, посмотрит на восток и встретит день вместе со всеми живыми существами долины? Лягушка на тропе свободна так же, как и орел, гордо расправляющий крылья, цветок – брат соснам, тянущимся к небу. Все мы живем, все мы сражаемся и настанет день, когда мы все умрем. Наш выбор – бороться или сдаться – и есть моя свобода. Защищая то, что так дорого мне, мои мысли и землю, я готов отдать последнюю рубашку и разорвать горло врагу. Отец всегда пророчил сердцу трон в моем теле, а голове, рукам и ногам – жизнь рабов. Для меня чувства – смерч, поднимающий траву и листья. Теплый воздух. Смысл вечного пути. Дорога и есть цель. Эх, вот опять… Рей уже заждался меня и близок час, когда он правда откусит мне колено.

– Эй, негодник! Ты где? – Я огляделся, но не нашел своего друга. К счастью свистеть я умею прекрасно, а Рей, подобно псу, бежит на зов. – Ты куда делся? – Я тепло улыбаюсь ему. – Пора возвращаться домой. Домой…

Дом. И как люди уместили так много смысла в одном слове? Удивительно… Буквально вселенная на кончике иглы. Даже животные, не зная языка, чутьем понимают, что такое дом. Стоит лишь закрыть глаза, и я представляю теплую еду, мерцание огня, почти беззвучное пение сестры, перешептывание братьев, шум ветра и потрескивания полена в камине.

Но мечтать нет времени – похоже, близится гроза. Надо спешить в то самое место, которое я называю домом. Хотя вся эта земля – тоже его часть; шаг влево, шаг вправо – и ничего не поменяется. Настоящая крыша для моего дома – извечные в переменчивой красоте небеса. Иногда, достигая какой-то разрушительной точки в своей любви к родным краям, я хочу в них раствориться.

Насколько претит Богу то, что я хочу стать ветром, превратиться во что-то вне времени? Это ведь не то, что уйти в мир иной. Смерть – понятие лишь для тех, кто смотрит на часы, это звонок от первого крика до последнего вздоха. Я же хочу срывать лепестки лютиков на лугах ранчо, качать деревья, поднимать пыль, запускать невесомые пальцы в волосы таких же наивных юнцов, как я сам. С моих плеч упадет груз ответственности за благополучие семьи, останусь лишь я и та секунда, что наполняет смыслом мое существование. Но это фантазии. Всегда ли мне будет двадцать? Всегда ли я буду мечтать так дерзко? Когда мой отец стал мужчиной? С появлением братьев или с утратой матери? И главное, хочу ли я знать, когда и мне предстоит повзрослеть? Я вспоминаю взгляд Рея, мчащегося с холма. Яркую картинку свободы, смутное предчувствие чего-то удивительного. Я рисковал упасть, мечтая о полете. Ох, секундой больше, и кто знает? Может, обернувшись, я бы увидел крылья.

Я смотрю в небо. Бьюсь об заклад, в моих глазах отражаются тучи. И когда только оно успело превратиться в черный шторм? Нужно успеть до дождя. Я не могу слечь с лихорадкой второй раз за лето, тем более сейчас. Все вокруг темнеет, будто ночь захотела сожрать ранчо на семь часов раньше. Я дергаю головой, отчего в ушах звенит. Молния и гром разрываются где-то вдалеке: предупреждают или наоборот, зовут стать частью бури? Наверное, поэтому мне и не хочется бежать.

Я кручу головой и вижу, как они – небеса – падают. Стена воды, готовая стереть с земли летнюю безмятежность, обрушилась на долину в нескольких милях отсюда. Начинаю свистеть, пока непогода не унесла зов куда-то ввысь. Рей вихрем несется ко мне, словно чуя беду или чувствуя мое настроение. Куда он вновь убегал? Мы встречаемся ровно на середине луга. Моя рука тянется к его гриве, но в тот же миг на большой палец падает капля дождя.

Поздно. Непогодой накрыло и меня, и весь мой мир.

Наплевав на благоразумие, я взбираюсь на Рея и ощутимо бью его пятками в бока. Ничего! На тренировках он и шпоры терпит! Однако другу не нужен призыв, он сам мчится вперед, не ища троп. Мы и правда одной крови, никогда не ходим по протоптанным дорожкам, не живем по указке, а судьба… Судьба наш враг.

Дождь беспощадно хлещет нас, и мои волосы вмиг превращаются в спутанное нечто, застилая глаза. Рей то и дело мотает головой, но упрямо летит к дому. Я слышу, как хлюпает земля, я вижу, как стелется трава, я чувствую, как счастлив. Мои пальцы вцепились в шею Рея, еще немного – и я упаду, сломав пару костей, но только этим холмам известно, сколь часто я вот так бросаю опасности вызов. По позвоночнику пробегает молния, кончики пальцев покалывает – так хочется безумств. Еще безумств! Я не в силах противиться порыву. Ноги сами сдавливают бока Рея крепче, на долю секунды я разжимаю руки – и тяну их к тучам, раскрываю глаза и успеваю сделать лишь один вдох, прежде чем вновь впиться в мокрую конскую гриву.

Уже вижу свой дом, уже представляю, как отец будет отчитывать меня, и вместе с этим перед глазами теплый камин, молоко. Я сбрасываю мокрую одежду, насухо вытираюсь полотенцем, закутываюсь в плед и спускаюсь к семье. Половицы скрипят, запах лака и дерева ласкает нос, а может, сестра успела собрать цветов. Все планы в поле отменяются, вечер мы проведем в компании друг друга. Истории, в которых ни капли правды, польются с вином, а смех зазвучит громом в гостиной. Я и не думал, насколько проголодался, пока не вообразил домашнюю еду. Руки невольно сжимают шею Рея крепче, кажется, я слышу, как бьются наши сердца. Но даже под ледяным дождем и пронизывающим ветром мне не холодно. Огонек восторга греет грудь, заставляя дышать через раз. Дом близко, совсем чуть-чуть – и родные стены проведут черту между миром и мной. Ох, как все-таки жаль, что отец не разрешает Рею ночевать в доме! Мне бы не пришлось загонять его в стойло!

В груди теплеет сильнее, когда друг упрямится и тоже не спешит прощаться. Во дворе никого, и мы предоставлены друг другу. Могут ли души животного и человека стать чем-то неделимым? Под раскаты грома и искры молний – точно. Дождь все льет, и стоило нам замедлиться, как я совсем продрог. Желание насладиться грозой точно не пойдет мне на пользу. Правильно говорит сестра: если хочешь тяжело вздыхать, смотря на склоки небес и земли, – сиди и смотри из окна.

Темные, полные грозы и тени глаза Рея блистают, как едва застывшая смола. В них бьются сила, жизнь и непокорность. Мы бы так и бежали, бежали и бежали навстречу ветру, вопреки всему. Я провожу рукой по его вымокшей гриве и сжимаю кулак, Рею все нипочем. Он чувствует в этом жесте связь, разорвать которую не под силу, наверное, самой смерти. Смахиваю с его глаз черные пряди и киваю в сторону стойла. У Рея отдельное – так как наш парень настоящий обольститель. На ранчо никогда не помешает лишняя лошадь, но ее, как и других, нужно кормить.

Рей смирно идет за мной. В стойле сухо, тепло и спокойно. Единственный сосед моего друга – только-только оторвавшийся от кобылы жеребенок Алтей. Они не всегда ладят, но Рей ненавидит оставаться в одиночестве надолго. Я открываю ему стойло, он входит и сразу опускает морду в корыто с водой. Не знаю, как он, а я напился и дождем, и чувствами.

Пока Рей утоляет жажду, решаю закинуть тюк сена для Алтея. Он пугливый, и на скачки его точно не возьмут. Такие вечно остаются в загоне, держатся тише воды, ниже травы. Зато из него получится отличный пахарь и друг. А еще он очень красивый. Вообще наши жеребцы на редкость симпатичны: что Рей, что Алтей вызывают зависть у ближайших арендаторов. Обычно в скачках и полевых работах участвуют кобылы. Они выносливее, легче поддаются дрессировке, однако наши жеребцы тоже успевают потрудиться всюду. По весне к Рею выстраивается целая очередь из кобыл. Однажды мы заплатили половину аренды за счет случек. В этом году Алтей отнимет парочку его подружек.

Я чешу Алтея за ухом и возвращаюсь к Рею. Он тоже заслужил тюк сена, собственно, как и я – теплого ужина.

– Увидимся на рассвете, дружище! – Я поворачиваюсь к Алтею и машу рукой. – И с тобой!

Теперь стоит вернуться в дом и обсохнуть перед камином. Желательно – не под градом упреков отца или сестры. Братья, к счастью, реже ворчат на меня за безрассудные прогулки под дождем.

Снимаю и комкаю промокшую рубашку. Задерживая дыхание, делаю шаг навстречу стихии. Дождливый двор и тепло лошадиного стойла – как два мира. Несколько шагов отделяют меня от спокойствия и уюта, несколько шагов – и ливень окутывает меня плащом. По груди, спине, мышцам живота тысячей змеек бежит вода. Словно пьяница, вылетевший из салуна, я делаю неуверенный шаг. О, я пьян. И не бурбоном, а этой бурей. Как выдержанное вино, природа по каплям собирала и хранила мощь, чтобы обрушить на нас. И, как все тот же пьяница, ищущий истину на дне бутылки, я стремлюсь скорее встретить заготовленное небом испытание. Я поднимаю лицо к тучам и уже не знаю, я ли стою под дождем или мой дух. Не холодно, не страшно, сердце словно не бьется, дышать не обязательно.

Жив ли я? Реален ли я?

Я так и не пригубил ни разу чашу любви к женщине, а по мнению братьев мне уже пора упиться в смерть. Но ни разу мое сердце не билось чаще ни рядом с прекрасным цветком Миры с соседского ранчо, ни под хитрыми взглядами зеленоглазых развязных женщин в салуне. Нет, видимо, сердце не способно подселить к моей страсти – моей земле – ни томный голос, ни золото волос, ни белизну кожи. Пока моей земле угрожает ежегодная аренда… мое сердце принадлежит только дому.

Повернув голову, я еще раз окидываю взглядом ничтожно маленький кусок ранчо: всего пару холмов. Улыбаюсь, нервно переступаю с ноги на ногу, чувствуя холодную сырую землю между пальцев. Рука сама тянется к груди, туда, где все же бьется сердце. Молния освещает тьму, и я упиваюсь не дождем, а миром вокруг. Будь я Богом, а не мальчишкой, вечно бы мне стоять под водами и слушать раскаты грома, ласкать глазами холмы и дышать, дышать запахом свободы. Завороженный, я не слышу, как открывается дверь в доме, и тонкая полоска света режет весь двор напополам. А вот сестру я слышу отчетливо.

– Франческо! Франческо! Негодный братец! А ну живо домой! Иначе отца позову! – Она уходит, оставляя дверь открытой. Словно намекая: тебе есть куда вернуться, вот же он, путь домой. Но вот незадача…

Все ранчо и есть мой дом. Мое сердце.

* * *

За окном все еще гроза. Честно, не знаю, насколько велико мое безрассудство, раз я вновь бросил вызов природе. Вода сотней ручейков течет с волос, спускается по лицу, шее, рукам и падает на пол. Я так и стою у входной двери, боясь пошевелиться. Как я ни прислушивался, не смог понять, есть кто на кухне или в гостиной, а может, все разбежались по комнатам, отсыпаться после длинного рабочего утра. Не все такие безумцы, как я, чтобы срываться в долину, а потом бежать наперегонки с ветром.

Я наклоняюсь и подворачиваю штаны, снимаю обувь, чтобы она, не дай бог, не захлюпала и не оставила следов на идеально вымытом полу. В кромешной темноте мне легко, я двигаюсь, как рыба в воде. Тем более за двадцать лет я изучил нашу обстановку вдоль и поперек и даже с завязанными глазами пьяный смогу добраться до своей кровати. Навык полезный, особенно, когда не хочется попадаться отцу под горячую руку. Все знают, что главное испытание для любого лазутчика – лестница. Одно неверное движение, несчастный скрип – и весь дом узнает, где ты и что делаешь, а главное, когда пришел. Я запускаю руку в волосы и зачесываю их назад: не люблю, когда они лезут в глаза. Надеюсь, гром скроет мое трусливое появление.

Сегодня странный день. Обычно я не настолько сентиментален, не испытываю столь бурных чувств к своему дому, но сегодня обращаю внимание на все. Дубовая поверхность лестницы местами уже потрескалась. В последний раз ее покрывали лаком еще при матушке. Думаю, отец сознательно закрывает на паутины трещин и сколов глаза, лишь бы сохранить чуть больше деталей, напоминающих о ней.

И черт, хорошо. Он прав.

Проводя рукой по толстым перилам, я словно ощущаю прикосновение мамы к волосам, а скрип ступенек из противного ворчания превращается в ласковый шепот, летящий ко мне прямиком из прошлого. Прикрыв глаза, я делаю шаг. Я помню, что вторая ступенька не издает звуков, куда ни поставь ногу, а вот третья – уже с сюрпризом. Небольшая выемка посередине, как растяжка для зайца в лесу, еле заметная ловушка и, что сказать… Я с легкостью обхожу ее.

Прошло много лет, но память несет меня не в обжитую уютную комнату, а вниз, в сумрак. Толкает в пучину воспоминаний, и перед глазами уже не та гроза, что ревет за окном, а та, что забрала матушку. Стоит небесам потемнеть от тяжелых туч, как воскресает тот день. Как бы мне хотелось навсегда стереть его из памяти.

Моя мать – самая прекрасная женщина в мире. Только так: я никогда не сумею сказать о ней в прошедшем времени. Она так любила живопись и поэзию! У каждого из нас в комнате висят реплики работ каких-то ее любимых художников, кажется, звали их Тициан и Ко… Корреджо? Все в нашей семье часто говорят о ней, будто через пару минут она спустится в гостиную и примется раздавать указания. О, как мне не хватает этих указаний! Я бы прополол все поля, чтобы хоть раз еще вернуться в дом, полный смеха и уюта. Сестра и отец стараются из-за всех сил, и спасибо им за это… Но их рвение лишь разбивает мне сердце. Ничто уже не будет по-прежнему. Никогда. Мы обязаны хранить о ней память, но время от времени мне кажется: я один понимаю… Матушка умерла.

Я понимаюсь по лестнице в свою комнату, но каждая ступенька дается сложнее и сложнее. Сможет ли наша семья вновь начать жить, не оглядываясь в прошлое? Неужели потока трудных дней недостаточно, чтобы хоть немного отпустить горе? Почему нельзя вспоминать мать как нечто светлое, но, увы, утерянное? Обожаю грозу – ненавижу то, что она приносит. Благо я преодолел половину пути до комнаты. Но на лестничном пролете окно, выходящее на дорогу и огромный клен с качелями. Там мы проводили все детство, там отец увидел матушку под дождем.

Тогда у одной из лошадей неожиданно началась выжеребка и все шло не очень хорошо. Некоторые помощники уже предлагали закончить страдания кобылы, но мать не привыкла легко сдаваться. Всю ночь она просидела с кобылой и по утру, изнеможенная, попала под дождь. Уже к вечеру слегла с лихорадкой. Что только ни делал отец, каких докторов ни звал, спасти ее не удалось. Нам не позволяли видеться с ней: она боялась заразить нас. И вот теперь отец не скупится на розги, стоит мне пройтись под дождем. Загоняет всех домой при первом раскате грома. В первый год после смерти матери мы даже заколотили окна. Лишь спустя пару лет нам удалось убедить отца убрать доски. Страх ведь не должен так лишать рассудка.

Я облегченно вздыхаю, стоит мне коснуться ручки двери. Коридор давит на голову, заставляя вспоминать бесконечное небо и мою долину. Там верхом на Рее я могу бросить вызов и ветру, и отцу, и даже Богу! Будь моя воля, я бы взял Рея, построил шалаш и правда ночевал бы у реки в низовье полей. Но отец скорее отправит нас обоих на убой, чем позволит своему первенцу скитаться по ранчо. И даже то, что я уже выше его на полголовы и такой же широкий в плечах, не прибавляет моим словам веса в редких спорах. Хотя что со мной могло бы случиться за два-три дня? Мне же просто не хватает времени наедине с собой и природой. Дом, хоть и родной – все равно тесен для меня.

Я открываю дверь. Бесшумно. Ярко вспыхивает молния, и я широким шагом пересекаю порог собственной спальни. На миг кажется, что я перепутал комнаты, но знакомый беспорядок ставит все на свои места. Взгляд скользит по обстановке. У меня просторно, но в меру. Матушка, расселяя нас, знала, кому как будет лучше. К примеру спальня моей сестры – просто царство шкафов с одеждой, тогда как братья, хоть и живут вместе, обходятся комнатушкой даже меньше моей. Волшебство, по-другому и не скажешь.

Я мысленно хвалю себя за то, что закрыл утром окно. Последнее, чего мне бы сейчас хотелось, это звать прислугу и слушать ее причитания во время мойки полов.

В комнате сгустился сумрак, а лампу зажигать лень. Всего шесть часов. Я раздеваюсь до белья. Бросаю одежду на полу, пускать ручейки дождевой воды по половицам. Откуда-то навалилась неимоверная усталость, и я решаю наградить себя парой часов крепкого сна. Насухо вытершись полотенцем, я делаю шаг к кровати… Тусклый луч света касается моего бедра, живота и я невольно замираю.

Что есть красота? Что думают обо мне другие? Красив ли я? Работа в поле и любовь к плаванию сделали мое тело подтянутым, рельефным. Я провожу указательным пальцем по кубикам пресса, останавливаясь на тазовой косточке, а потом веду рукой вверх, обвожу сосок и касаюсь шеи. У меня она крепкая, сильная, в то время как братьям достались тонкие, слегка вытянутые, как у матери. В скупом свете дня я кажусь себе красивым. Или, по крайней мере, ничем не хуже других парней. И, как ни странно, в полутьме я вижу больше, чем при ярком свете. Иногда один единственный луч становится ослепительным, искажающим лезвием. То ли дело тьма. Мрак перед восходом солнца учит, что такое свет.

Как же хочется спать… Поддавшись сладкому зову онемевшего тела, я делаю шаг к кровати, и ни молния, ни гром, ни тяжелые мысли не мешают мне провалиться в темноту, стоит голове коснуться подушки.

* * *

Просыпаюсь я от стука в дверь. Ровно три удара. Значит, будит меня сестра: братья не такие учтивые; как правило, они врываются ко мне с громкими криками и сразу прыгают на голову. До сих пор не верю, что мы родственники. У нас с сестрой много общего, а вот близнецы… Иногда мне кажется, что мать нашла их где-то в лесу и пожалела, решив не оставлять на съедение койотам. Кто же знал, что они сами волчата?

Я потягиваюсь и смотрю в окно. Закат. Значит, сегодня работ в поле не предвидится, и сестра позвала на ужин. Невыносимо лень, но я заставляю себя встать с кровати. Надевая первые попавшиеся штаны, подхожу к двери и замираю. Отец точно спросит, как я попал в дом и почему не заглянул к нему. Решив сослаться на невыносимую усталость, я открываю дверь и сразу ощущаю запах запеченных овощей и мяса. Сестра очень любит готовить, несмотря на наличие кухарок. Голод ведет меня песнью сирен вниз, к еде.

В нашей столовой – как и у любой не очень зажиточной американской семьи, которая хочет быть похожей на зажиточную, – горит камин. Даже летом, когда нечем дышать, отец считает своим долгом устроить нам невыносимое испытание жаром. Так, по его мнению, мы смотримся солиднее, и плевать, что нас никто не видит.

Пиршество в разгаре. Отец, как и полагается, сидит во главе вытянутого стола, по правую руку от него пустует мое место, рядом – сестра, а слева – братья.

Поздоровавшись, я занимаю свой стул. Глаза невольно цепляются за еще одно пустое место, напротив отца, на другом конце стола. Место сервировано. Стоит еда. И снова: все напоминает о смерти матушки.

– Франческо, тебе сколько лет?

Отец заговаривает басом, не смотря на меня. Дело плохо: именно в гневе он всегда избегает прямого взгляда в глаза. Я сжимаю вилку и замираю над едой, будто пойман на месте преступления.

– Сколько раз нужно повторить, чтобы ты перестал скакать в непогоду? Может, мне продать Рея?

Я неплохо владею собой, но сейчас распахнутые глаза, наверное, выдали меня с потрохами.

– Объяснись и не смей мне врать! Иначе засядешь в комнате до тех пор, пока я на этом свете.

– Мы гуляли в долине, и по дороге назад нас поймал дождь. – Я пытаюсь разбавить небольшую ложь морем правды. – Как только упали первые капли, я погнал его галопом до дома! – Мне удается собраться. – Мы вымокли совсем немного.

– В лужу рядом с Реем можно окунуться с головой. – Отец наконец смотрит на меня. Значит, оттаял. – Неужели, Франческо Дюран, твой крест так тяжел, что и головы в небо не поднять? – Он щурится. – С чистого неба вода не капает.

И все же его так просто не обмануть. Мой отец в годах, волосы его посеребрила седина, особенно после смерти матушки. Детей, неловких и наивных, он повидал достаточно и как минимум сам когда-то был ребенком.

Его карие глаза, чуть светлее моих, обводят блюда на столе.

– Ладно. Ешь.

Я чую здесь подвох. В прошлый раз отец запер меня дома на целый месяц, выпуская лишь работать в поле, а сейчас ограничился парочкой острот и недовольным взглядом. Странно… да и моя совесть не на месте. Я ведь прекрасно знаю, почему отец так недоволен. Сестра – просто копия матери, но лишь внешне. Она спокойна, рассудительна и похожа на лесную фею, которая постоянно улыбается и заплетает в волосы цветы. А вот сама мать в моем возрасте была бунтаркой. Однажды она на спор открыла загон с овцами на сотню голов. Весь Коттон-Таун потом гонял их по улицам. Близнецы похожи на мать нравом, но видят мир совсем иначе. Я единственный унаследовал ее жажду свободы. Она ведь долго противилась навязанному браку с отцом – пока не поддалась его чарам. Лишь любовь накинула на нее аркан, как на дикого жеребенка. А потом, словно цветы весной, начали появляться мы, и ей пришлось забыть о скачках на лошадях и прыжках с обрыва в воду. Она, по ее словам, никогда не жалела, что родила нас. Но теперь отец – не просто так – боится моей горячей головы и безрассудного сердца. Хотя, черт возьми, молния два раза в одно место не бьет!

– Дорогая Хелен, почему ты оставила меня с этими оболтусами? Велика вероятность, что умрут они молодыми! – Причитая шепотом, отец продолжает есть.

– Да ладно вам, отец, Джейден точно успеет принести вам внуков до скорой кончины. Будет с кем нянчиться! – Сестра посмеивается.

Тема внебрачных детей вечно всплывает за столом из-за любовных похождений одного из близнецов – Джейдена. Сколько раз он влезал в драки с отцами и братьями очередной красавицы! Каждую неделю новый синяк под глазом. Любовь разбивает не только сердца, но и лица.

– Франческо – крепкий парень, такого и удар молнии в темечко не убьет, хотя надежда есть, что исправит, – добавляет сестра.

– Патриция, вы сегодня добры как никогда! – Я вкладываю в слова весь сарказм, что у меня есть.

Патриция так легко бросает шпильки! Отец часто просит ее прикусить язык. По его мнению, замуж такой невесте не выйти – ведь она нежно улыбается в глаза, но в словах ее – яд сотни гадюк. Но я-то знаю: моя сестра – самый добрый человек в мире. Остра на язык и любит покрасоваться, да и только! А как меня змея укусила, днем и ночью сидела со мной, плакала и молилась.

– Завтра нам вновь идти в поле? – Я решаю перевести разговор. – Или день лошадей? Овец?

– Наша с Хантером очередь пасти овец, Франческо! Не надейся даже! – Джейден показывает мне язык.

Близнецы настолько похожи, что даже отец их путает. Он велит прислуге вышивать на всех их рубашках инициалы, а вот мы с сестрой легко отличаем Хантера от Джейдена.

– Да вам бы лишь полентяйничать! – Я закатываю глаза, понимая, что эти хитрецы просто собирались в очередной раз скинуть на меня работу в поле.

По необъяснимой причине отец не любит их разделять. Пасти овец на западе ранчо – дело не тяжелое, учитывая, что койоты у нас редки. Серьезное столкновение случилось лишь однажды, и то мы потеряли одну овцу. А вот лисы – проблема, лис я ненавижу.

– У вас работы как на одного человека, а отдыхаете вы оба! – Я не оставляю попыток переспорить их, хотя знаю: тщетно.

– Учитывая, что ты проводишь с Реем столько же времени, довод не засчитывается! – Хантер самодовольно улыбается.

Ну что за чушь? Рей – мой лучший друг, но, черт возьми, он конь! Конь, на котором я наблюдаю за стадом овец. Вот когда Хантер залезет верхом на Джейдена, тогда я захлопну рот. Ей-богу… у нас с близнецами точно ничего общего.

– Нашел с чем сравнить! Может, Рей без меня за овцами присмотрит? – Я машу в сторону Хантера вилкой. – Уж он-то точно будет поумнее вас!

Да, я откровенно говорю брату, что считаю его глупее коня. Хотя стоит признать, именно Хантер и отличается в нашей семье смекалкой.

– Вот как усадишь его за стол, так сразу…

– Сразу после того, как ты в стойло встанешь! – перебиваю я Хантера.

Только Джейдан и Патриция хотят влезть, как отец стучит кулаком по столу:

– А ну замолчали, все четверо!

Удивление Патриции сменяется возмущением. Ей не нравится, когда отец сгребает ее в одну кучу с нами. Он же наоборот считает это напоминанием о крепких семейных узах. Награда для всех, плеть на каждого.

– Мы идем завтра в горы. За золотом.

Лицо Патриции вновь меняется – становится испуганным. Я, пожалуй, зря заявляю, что с братьями у нас совсем ничего общего. Золото. Его поиск – то, что мы ненавидим одинаково, всей душой: адская и, главное, почти бессмысленная работа. Уж не знаю откуда, но мой отец то и дело слышит байки о тоннах золота, добываемых в других поселениях. Стоит грозе обрушится на наше ранчо, – и мы всей семьей собираемся к границе. Там начинается горная цепь; там сходит с вершин река, которую я люблю всем сердцем. Справедливости ради скажу: время от времени мы и правда находим там золото, которое отец прячет и никому не говорит куда. Это и хорошо: больше шансов его сохранить. Ведь рядом с историями о разбогатевших старателях живет не один рассказ о том, как родной сын утопил отца, одурманенный блеском самородков. А ведь у нас и так довольно неспокойная жизнь. Лишь полгода назад Калифорния официально стала частью Соединенных Штатов, и наше ранчо, расположенное прямо на границе Невады и Калифорнии, вздохнуло с облегчением. Чудом никто из нас не ушел на войну [1].

Что ж, значит завтра нам предстоит несколько часов подряд цедить ил и воду. Хоть Рея взять можно. Он, как никто другой, сгодится для перевозки наших вещей и пары грамм золота. Но как же не хочется!

– Ох и не повезло же вам, мальчики. Искренне сочувствую вашей участи! Я соберу вам чего сытного поесть! – Патриция раскрывает веер и обмахивает им себя.

В комнате как будто стало душнее – не только из-за камина, но и от кипящих мыслей каждого из нас. Мы с братьями пытаемся придумать отговорку.

– Не волнуйся о них, Патриция, ты едешь с нами.

Отец никогда не заставлял ее следить за скотом и близко не подпускал к тяжелым тюкам сена, однако золото… Золото – совсем другая история. Он считает, что даже осел при должном обучении может цедить воду, и, к сожалению, с этим не поспоришь.

– Год тяжелый. Позднее сухое лето не принесет много урожая. Я сегодня общался с управляющим, и нам необходимо усердно работать, чтобы наше ранчо пережило зиму. Иначе мы не оплатим ренту.

– Такими темпами мы до зимы не доживем, – вдруг вмешивается Хантер.

И, положив вилку с ножом, выходит из-за стола.

Вот и одно из различий между братьями. Хантер ненавидит тяжелую работу, предпочитая напрягать мозги. Он не говорит об этом, но все мы догадываемся о его желании уехать с ранчо – учиться куда-нибудь на восток страны. Новости о том, что денег не очень много, особого воодушевления ему, логично, не принесли. Джейден же, наоборот, любит физический труд, но и ему работа в поле быстро наскучивает.

Хантер поднимается на второй этаж. Я смотрю ему вслед и глубоко вздыхаю.

– Пойду поговорю с ним.

Но не успеваю я встать, как Джейден жестом велит мне остановиться:

– Братец, я сам с ним поговорю, ешь. Чтобы скакать под дождем, нужно много сил. – Джейден улыбается и тоже покидает стол.

– Дела и правда настолько плохи? – тихо спрашивает Патриция.

– Не фатально, но у нас много рабов и работников, для которых ранчо – все. Единственный кров и источник заработка. Мы не можем их подвести и не засеять поля на следующий год. И конечно, я, как глава семьи, обязан обеспечить вас куском хлеба. – Отец говорит медленно; видно, что ему тоже не нравится идея заставлять нас копаться в речном иле. – Но я верю, однажды мы отыщем достаточно золота для всех вас. – Он поворачивает голову ко мне. – И Рею тоже предстоит поработать. Нам попался отличный, сильный конь. У меня уже несколько кобыл стоят в очереди с соседних ранчо. Франческо, ты этим займешься через пару недель или месяц. Мы все должны постараться, иначе однажды мы можем проснуться уже не на своей земле.

Последние слова – удар плетью. Таков наш самый большой страх – заснуть, зная, что каждый фут земли принадлежит нам, а проснуться за забором. Времена меняются. Помню года, когда нас считали зажиточной семьей; мы даже занимали кому-то семена. Родители вложили в эту землю не только силы, но и душу. Мы все – часть ранчо, и отдать его сравнимо с потерей руки, а мне – так головы. Даже не хочу об этом думать. Хантер оттого и злится, что не видит выбора. Он ни за что не предаст ни веру отца, ни свою любовь к месту, которое его вырастило. Он разрывается между двумя желаниями: помочь родной земле и покинуть ее.

Пока я медленно, задумчиво доедаю ужин под шумное дыхание отца, сестра выходит на кухню. Я сижу спиной к камину; на стене играют тени, и я невольно пытаюсь расшифровать их танец, найти в них ответы на вопросы. Куда приведет эта дорога? Какова цена свободы? Сердце? Душа? Жизнь?

Оставшись с отцом наедине, я понимаю, почему именно я стал наследником ранчо. Не только я погибну без своей земли, но и она без меня.

Глава 2

– Будь проклят этот Лопес… [2]

Я слышу голос сестры где-то слева. Учитывая, что нас разделяет не меньше трехсот шагов, вероятно, она кричит во все горло. Благо отец где-то вверху по реке и точно не услышал и моих проклятий тоже. А сколько их сорвалось с моих губ!

Я вытираю пот со лба, хотя прекрасно знаю: через секунду он вновь градом потечет вниз до самых штанов. Но мне нужна эта секунда передышки, иначе я упаду в реку и сплавлюсь до самого океана. Хотя я по колено в воде, это совсем не помогает.

Отец обещал выгнать нас на поиски золота еще до зари – чтобы беспощадное августовское солнце не спекло всех его детей сразу. Мы наивно повелись на эту уловку и согласились на ранний подъем. Вдобавок нас подстегнуло обещание: никаких работ в поле! Жаль, никто не догадался, спросить, когда мы вернемся домой. Солнце в зените совсем не внушает надежды, что вечером я успею съездить в город. Если вообще буду в состоянии двигаться. Мышцы одеревенели. Остается надеяться на Патрицию, которая может начать жаловаться и упросить отца поехать домой скорее.

Копаясь в речном иле, я спиной чувствую надменный взгляд Рея. Повозку с нами и вещами тащили две кобылы, а он развлекался тем, что красовался перед ними. К счастью, когда на твоей шее хомут, молодой конь превращался в надоедливую муху.

Краем глаза я замечаю, что отец пристально разглядывает меня. Черт. В сотый раз наклоняясь к ситу, я вновь начинаю проклинать этого самого Лопеса. Вот взял же и откопал золото! Отец каждый раз нам припоминает его случайную находку то ли в реке, то ли в корнях лука. Стоит кому-то найти золото – и желание повторить его успех вспыхивает в округе подобно болезни. Да, отец старается ради семьи. Вряд ли одно лишь ранчо обеспечит светлое будущее сразу всем нам. Но все же.

Продолжая негодовать, я медленно опускаюсь к ситу. В кристально-чистой воде я натыкаюсь взглядом на свое отражение и на чистое небо. Еще вчера буря грозилась поглотить долину, а сегодня, будто насмехаясь, разгоняла ветром последние спасительные облака. Я пытаюсь растянуть каждую секунду, поэтому двигаюсь так, словно время вокруг меня течет не быстрее речки. После грозы она разлилась – если раньше была максимум по щиколотки, то сегодня нам всем пришлось закатать штаны. Бедная Патриция со своим платьем. Ее волосы, даже завязанные в хвост, касаются воды. Но эта вода – наше спасение. В ней черная земля иногда становится сверкающим золотом, с ней уходит тяжелый день, а без нее мир вокруг теряет краски. Я довольно улыбаюсь, погружая руки в прохладный поток.

Река берет начало на пиках гор, проходящих длинной цепью по краю нашего ранчо и долины. Только полный дурак отправится вверх по тоненькой тропе, чтобы узнать где начинается Черный ручей, впадающий в реку небольшим водопадом. Я сам видел, как неосмотрительные овцы летели вниз с этой тропы… Да, признаю, пастух из меня не лучший. В принципе, как и золотоискатель. В этом я убеждаюсь, промывая скопившийся за время моих раздумий ил. Пусто. Кто бы сомневался. Уверен, настанет день, и мы вскопаем всю долину и раскрошим цепь гор в слепой надежде отыскать сокровище. Вот только разве сама земля – не самое великое из сокровищ?

– Не знаю, что мы найдем в этой реке, золото или смерть. – Надеюсь, меня никто не услышит: просто не могу перестать ворчать. – Значит, бегать под грозой опасно, а цедить песок в ледяной воде – нет?

Стеная, я возвращаюсь к лопате под пристальным взглядом отца. Я должен делать вид, что усердно работаю и горю азартом. Ветер невесомой рукой касается моих волос и милосердно забирает сотню тяжелых мыслей, унося их куда-то вдаль.

Замечаю, как Патриция отводит взгляд и качает головой. Она давно изумляется, как в тело двадцатилетнего парня попала душонка старика, вечно думающего, вечно созерцающего и вечно топчущегося на одном месте. По мнению сестры, мне не хватает движения; течение, в которое я попал, кажется, с рождения, затянуло меня. Не вижу в этом ничего дурного.

Я опираюсь на черенок лопаты и отпускаю взгляд свободной птицей – вдоль узкого вытянутого клочка земли на юго-западе ранчо. Горные пики, как когти, царапают небеса. Над их вершинами висит туман. Если приглядеться, можно заметить дорогу, именно она и горы отделяют наше ранчо от соседнего, а также от города. Клены растут только на другом берегу. Прямо за моей спиной раскинулся луг, где пасутся кобылы с Реем. Август нежным касанием пригладил июльский цветочный ковер, наполнив мир знакомыми оттенками приближающейся осени.

Поняв, что кобыл он не интересует, Рей решил вдоволь нарезвится и набить желудок сочной травой. Однако стоит ему поймать мой взгляд, как он со всех копыт мчится действовать мне на нервы. В следующий раз нужно придумать, как обратить его неугомонность в полезное русло.

– Рей, иди гоняй бабочек на поле, отец орлом кружит над моей ленью! – Я отталкиваю его морду и, схватив лопату, начинаю вяло подкапывать какой-то куст. И почему золото не растет на деревьях?

Рей бодает меня в спину.

– А ну пошел вон! – Я в шутку замахиваюсь на него кулаком.

Он мчится прочь вдоль реки, но, заметив отсутствие погони, недовольно ржет и находит новую забаву: решает поклянчить яблок у Патриции. Заходит в воду, тянет ее за волосы, привлекая внимание.

– Франческо! Успокой ты этого дьявола! А то я приготовлю из него ужин! – кричит сестра, попутно отмахиваясь от настырного коня.

Но Рей знает: она любит его. Может, даже почти так же сильно, как я.

– Я и так устала до безумия! Лучше уж на полях ползать! – причитает Патриция. – Там я вижу, что буду есть! Или продавать!

– Согласен, нужно попросить у отца перерыв. – Кажется, мой голос пропитан ленью, как пирог кленовым сиропом. – Солнце чуть с неба, так заболеть не составит труда…

Пока я опять ворчу, Рей получает заслуженный щелбан от сестры и отступает на безопасное расстояние.

– А еще хочется есть! – добавляю я.

– Франческо, я понял, ты хочешь перерыв.

Я оборачиваюсь и вижу отца с братьями. Видимо, я потерял бдительность и контроль над языком. Джейден и Хантер выглядят не лучше меня: бледные, на лбу испарина, тяжело дышат. Они стараются держаться, но не меньше меня хотят упасть в тени дерева и проспать до вечера. Я улыбаюсь им: после вчерашней вспышки Хантера, кто-то должен сломать этот лед. Обратной дороги в полной тишине я не выдержу.

Из размышлений меня выдергивает отец:

– Ладно, сделаем перерыв. Нужно поесть и поработать еще пару часов.

– Хорошо, – говорят братья и сестра.

Я шепчу одними губами «как скажешь» и перевожу взгляд на нашу повозку.

Сейчас начнется кое-что из повседневного и такого раздражающего – драка за еду. Хотя мы держим овец, коз, птицу, взращиваем горы овощей и фруктов, ни один пикник не обходится без выяснения, кому достанется последняя ножка индейки и в чью тарелку попадут остатки тушеных бобов. Вероятно, мой отец – единственный человек на земле, который обожает их, но самое ужасное, он заставляет есть их на завтрак, обед и ужин. Скорее Америка падет, чем с нашего стола исчезнут проклятые бобы. Я обожаю овощи, особенно в свежем виде, но бобы – мой злейший враг. Матушка их, кстати, тоже ненавидела. В отместку меня вечно отправляют ухаживать за ними. Вместо того чтобы, например, пасти овец, я полю, поливаю и страдаю на бобовом поле. Уверен, именно там однажды распахнутся врата ада.

В любом случае я достаю из повозки одеяло и расстилаю под сенью одинокого клена на берегу. Этому клетчатому недоразумению уже пятнадцать лет, и оно не хуже полотна Пенелопы хранит историю нашей семьи: в каждом пятне, дырке или затянутой нитке. Но самое главное в этом старом покрывале – оно куплено матушкой.

– Франческо, иногда ты кажешься мне полной противоположностью Рея! – Джейден пихает меня в плечо, пока я неторопливо расправляю одеяло. – Постоянно думаешь, витаешь в облаках! Взгляни на своего коня! Он вообще ничего не делает, а только бабочек по полю гоняет. Иногда нужно бросаться в галоп и не оборачиваться!

Не знаю, к чему брат начал этот разговор. Видимо, вещи таскать не хочет.

– Кто знает, вдруг он, как твоя полная противоположность, живет одним днем, скачет на земле и ни о чем не задумывается?

Точно, не хочет таскать вещи. Джейден довольно ленив и, в отличие от меня, не скрывает этого. Хантер, хоть и заноза в одном месте, но намного усерднее. А вообще эти слова, сказанные братом, в первую очередь о нем самом и о Хантере. Внешне похожи как две капли воды, а вот характеры, как небо и земля.

– Франческо!

– Что? – Да, я вновь задумался. – Рей – конь. Он вообще думать не умеет. – Вру и не краснею, это животное умнее половины пьянчуг Коттон-Тауна. – Не хочешь таскать еду и вещи – не мучай мои мозги! С этим я и без тебя справляюсь!

Я иду в сторону повозки, чтобы помочь Патриции с корзинами. А все почему? Потому что Джейден в чем-то прав. Мои вызовы вчерашней буре сотканы из моих переживаний. Я бегу за Реем, бегу за ветром, бегу за кем-то, постоянно на втором месте, смотрю в спину, а порой… Порой хочется просто быть.

Мой свист раздается на весь берег – и верный друг мчится ко мне, а я кошусь на Джейдена и прикладываю усилия, чтобы не показать язык.

– Хей, как дела? – интересуюсь я. Рей ржет в ответ и толкает мордой мою руку в поисках угощения. – Обожди, сейчас чего-нибудь тебе найдем.

– Ты раскормишь его, и он отправится на соревнования для пони. – Отец, подойдя, протягивает Рею морковку. Обвинение выглядело бы внушительнее без довольного чваканья моего коня. – Пошли есть. Работы еще достаточно. Успеешь побездельничать вечером. Осталось потерпеть совсем немного.

– Ага, пару тысяч лопат земли, – говорю так тихо, что сам себя не слышу. Не люблю перечить отцу: он ведь старается устроить наше будущее, как у меня хватает наглости жаловаться? – На обед бобы?

– И на ужин тоже.

Ответ отца не удивляет и уже даже не расстраивает. Кто знает, если у меня будет четверо детей и ранчо, как я буду думать о бобах? Пока я вновь не упорхнул куда-то далеко в своих размышлениях, Патриция тянет меня за руку, зовя присесть. Все закрывают глаза, и отец начинает читать молитву. Забавно, но в эту минуту думать не получается. В моей голове ничего связанного с религией не задерживается.

А потом начинается битва.

На ранчо шестьдесят три индейки по шесть килограмм в среднем, а я сейчас кинусь на Джейдена с ножом за последний кусок. Сестра смотрит на нас как на умалишенных, размеренно пережевывая морковь. К сожалению, у Патриции проблемы с кожей. Она почти не ест сладкое, соленое и мясо, иначе на ее бледном, завораживающе красивом лице, как грибы после дождя, вскакивают угри. А Хантер просто-напросто адекватный. В итоге последний кусок забирает отец, беспощадно бросая нас в бездну с бобами и другими тушеными овощами. Но даже это не в силах испортить чувство тепла и уюта. Я люблю свою семью. Всех без исключения.

Вскоре на одеяле остаются недоеденные бобы, братья идут проверить кобыл, а отец решает вздремнуть.

– Забавно, братец…

Тихий голос сестры заставляет отвлечься от созерцания ручья и мерцающего на водной глади солнца.

– Даже не улыбаясь, ты выглядишь, как самый счастливый человек на земле. Словно своими глазами видел рождения каждого листка на этих кленах, провожал луга в осень, дрожал от холода, купаясь в горной речке по весне, бросал вызов грозам. И все равно, как в первый раз, смотришь на обыкновенный ручей.

От слов сестры ведет голову, как от бурбона.

– Что? Думаешь, только ты любуешься всем вокруг? – Она замолкает на мгновение. – Смотреть на влюбленного человека так же приятно, как и на любимого. Я восхищаюсь тобой, Франческо Дюран – дитя не отца своего и матери, а бескрайних долин.

Сложно будет выдать Патрицию замуж. Отец не раз говорил об этом, но, возможно, я впервые понял почему. Мужчины не любят, когда женщины умнее, тверже и рукастее их. Им по неведомым законам вручили жезл правления и, казалось бы, талант ко всему. Какая глупость. За прекрасным ликом Патриции, обрамленным длинными каштановыми волосами с вплетенными в них цветами, за ее стройным станом скрываются острый разум и язык поэта. Моя сестра играет роль хранительницы очага, нежной сказочной девушки. Знаем ли мы, кто она на самом деле? Не один мужчина уже приходил к нам в дом с предложением руки и сердца, но отчего-то ни Патриция, ни отец не в восторге от кандидатов и их даров. Сестра хочет любви, а отец не намерен отпускать единственную дочь не пойми с кем.

– Просто я люблю наше ранчо. – Но просто ли? На этот вопрос я ответа не знаю. – Одному Богу известно, что бы случилось, родись я на восточном побережье. Кричал бы на площадях, зазывая покупать овощи, подметал бы улицы, гонял бы крыс по забегаловкам?

Сестра улыбается, и я отвечаю тем же. Какая она красивая.

– Вместо этого я копаю тут и там в поиске, хм… золота.

– Не бурчи, братец, пошли лучше покопаем на холме, бери лопату и свое сито! – Она хлопает меня по плечу. Ничего не остается, кроме как застонать и пойти вслед за ней. Братья лишь качают головами и продолжают что-то обсуждать вдалеке.

Рей, заметив, что мы куда-то идем, решает составить нам компанию. Холм совсем невысокий, однако с него открывается вид на ручей, долину, отвесные скалы и дорогу. И почти сразу мы замечаем впереди нечто странное.

На моей памяти только дважды на дороге появлялись путники и, как правило, это были знакомые нам люди, которые покидали город. В этот раз вереница где-то из десяти повозок тянется в нашу сторону и исчезает еще за одним холмом. Интересно, по какому такому случаю к нам едут гости? Ничего не понимаю…

Какое-то время мы наблюдаем за неожиданным караваном, а потом Рей решает толкнуть меня головой. Пока я отчитываю его за настырность, Патриция все так же мрачно вглядывается в клубы пыли на дороге. Она не любит перемены в жизни.

– Может, какие переселенцы после войны? Неудивительно, страна выросла… на целый штат. – Я невесомо касаюсь ее плеча правой рукой, а левой отвожу морду Рея в сторону. – Не переживай, сестренка. Как пришли, так и уйдут. Скоро же сентябрь.

– Каждый год одно и тоже, – тревожно бросает она. – Ладно, Франческо, начинай копать!

Быстро она взяла себя в руки. А жаль, я думал посмаковать вид, облокотившись на лопату, но нет же – копать!

– Давай, не знаю, под тем деревом? – предлагает сестра.

– Да какая к черту разница, под каким? Ни под ним, ни по другим нет золота!

Молодой кустарник стал жертвой рокового взгляда Патриции. Решив пожалеть его, я набрасываю пару лопат черной земли ей в сито, потом себе, и наконец, дружно пыхтя и причитая, мы спускаемся обратно к реке. Ну почему золото нельзя соскребать со стен, а вечно нужно возиться в воде? Ходить туда-сюда довольно тяжело, поэтому я поглядываю на сестру и стараюсь нагружать ее поменьше.

Солнце клонится к западу, и прямые лучи уже не пекут голову. Я даже подумываю надеть рубашку. Вода ледяная, сито полно камней. Улов настоящих золотоискателей! Отец продолжает спать, пока мы с сестрой воплощаем его мечты. Даже Хантер с Джейденом присоединились, роются в иле вдоль по ручью. Мы с Патрицией просто не можем усидеть на месте, нам нравится иногда взбираться на вершину холма. Но я дал себе обещание бросить сито в ближайший куст, как только небо хоть немного окрасится в закатные цвета. Рею не понравилось бегать туда-сюда, а вот топтаться на наших лунках в земле – очень даже. Так проходит еще пара часов.

Мы спускаемся в последний раз, когда отец машет нам, вероятно, призывая прекратить работу.

– После такого дня уже никуда не хочется: ни в салун, ни гулять, ни есть, только спать. – Я в сотый раз вытираю пот со лба и перевожу взгляд на сестру.

Она домывает свое сито, когда я «случайно» опрокидываю свое в ручей.

– Патриция, бросай эту ерунду и поехали домой. У тебя второе дыхание?

– Иди, я домою и приду! – кричит она, не отвлекаясь от своего интереснейшего занятия.

Махнув рукой на упрямицу, я иду к отцу: пора перевести дух. Джейден, к примеру, дрыхнет без задних ног, пока Хантер доедает бобы. На что только не толкает жизнь уставших людей. Я, скривившись, сажусь рядом, но от угощения отказываюсь. И вот то, о чем я говорил. Четыре мужика, два с половиной из которых в сознании, бездельничают, пока хрупкая девушка промывает землю! Я кожей чувствую, как отцу стыдно за нас, а ушами слышу беззаботный храп Джейдена. Может, он решил последовать собственному совету? Так или иначе, первым сдаюсь я, когда вижу, как сестра направляется не к нам, а вверх по холму. Сумасшедшая.

– Патриция! А ну живо возвращайся, пока мы не бросили тебя здесь!

Кажется, ее недовольный стон слышит вся долина. Вон пара птиц, испугавшись, взлетели. Сейчас кто-то настучит этим самым ситом мне по голове.

– Ну вы, мальчики, и слабаки!

Никто не решается с ней спорить. Вместо бесполезных склок мы бодро оттаскиваем Джейдена за ноги на траву и собираем вещи. Какой бы сильной ни хотела казаться сестра, я вижу: она тоже измотана и вот-вот уснет на ходу.

– Патриция, иди-ка ты в повозку. – Я пытаюсь вразумить сестру, но она лишь зевает и начинает таскать тарелки. – Упрямства, как в баране.

– Я все слышу!

Наконец мы кое-как укладываем вещи и запрягаем кобыл. Я свистом подзываю Рея; он, надо заметить, уже не так резво скачет к нам. Джейден и Хантер к тому времени забились в угол повозки и заснули, не успел отец стегануть лошадей. До дома ехать не меньше часа, и каждый пытается скоротать его с пользой.

Патриция сидит на краю повозки и болтает ногами. Хочется присоединиться к ней, но тело против еще одного испытания. А жаль! Закатные лучи уже ласкают изумрудную траву, а летний ветер, наполненный пыльцой луговых цветов, добавляет волшебства последним минутам дня.

Я дергаюсь, пытаясь еще раз встать, но усталость сильнее меня. Родная земля горит, реки наливаются алой кровью, и все это происходит без меня, а вот Патриция, переполненная упрямством, прощается взглядом с горами. Секунда перед кромешной тьмой окрашивается странным сиянием, исходящим от руки сестры.

Что это, задаюсь я вопросом.

А потом тьма.

* * *

Конечно же, вернувшись домой, мы никуда не пошли: ни в город, ни ужинать, ни мыться. Сразу, как есть, разбрелись по комнатам и уснули. Отцу пришлось таскать нас за волосы, чтобы растормошить после дороги и заставить отвести кобыл и Рея в стойла, подкинуть всей скотине сена и налить воды. А ведь мы знали, на что шли, соглашаясь ехать за золотом. Ни о каких гулянках речи быть и не могло после бессмысленного старательства. Однако, наученные горьким опытом, мы хоть выбили себе пару выходных. Правильнее сказать, полтора дня, потому что сегодня, я уверен, никто не выползет из спален раньше одиннадцати.

Теперь наглое солнце пытается разбудить меня изо всех сил. Не найдя спасения, я продираю глаза и в первый миг не понимаю, где я и как здесь очутился. Я поднимаюсь на локтях и оглядываю комнату. Вещи разбросаны, от меня пахнет лошадьми и землей – не самый приятный аромат. Срочно нужно смыть с себя грязь в первой попавшейся бочке, иначе я погибну прямо в своей кровати или какая-нибудь обозленная прачка задушит меня простыней. Купаться в озере – конечно, перебор, но и ходить со слоем грязи в два пальца – тоже.

Я аккуратно, чтобы не разбудить весь дом, выбираюсь из кровати и в одном нижнем белье спускаюсь на первый этаж. Никого, будто все вымерли, даже прислуги нет. Идея оседлать Рея и съездить в город одному кажется все более соблазнительной. Рей, вероятно, жаждет поскакать галопом, но моя спина не настроена сегодня на что-то быстрее легкой рыси. Я хочу узнать последние новости в «Черной кобыле», одном из моих любимых салунов. Если вы найдете в нашем штате или в любом другом название, не связанное с лошадями, золотом или Америкой, обязательно позовите меня. Главный плюс «Черной кобылы» – дочь хозяев, Элис. Симпатичная девушка, с которой всегда можно поговорить по душам. Она сочетает в себе красоту и мягкий нрав. Отец с матерью заставляют ее стоять на разливе, хотя мне-то известно, как ей хочется заниматься садом. Но ты или протираешь стаканы, или полощешь грязные простыни. И не исключено, что мои… Поэтому увольте!

Я заворачиваю за угол нашего поистине огромного дома и чуть не падаю замертво от страха. В одной из бочек на заднем дворе сидит Хантер.

– Земля обетованная! Ты чего здесь забыл?! – выпаливаю я, недоуменно его разглядывая. – Напугал до смерти! Где все?! Овцы вышли из загона и сожрали Джейдена?

– Овцы любят Джейдена… Он свой среди своих. – Хантер зевает. Он в воде почти полностью, чуть видны лишь его плечи, а волосы уже подсохли. – Отец на поле. Думаю, он испытывает чувство вины за то, что проспал вчера весь день. Патриция с Джейденом уехали в город. Они пытались достучаться до тебя и, видимо, не смогли разбудить. Так что тебе придется забраться на Рея верхом, повозка у них.

– Одна повозка на огромное ранчо. – Я фыркаю, снимаю нижнее белье и залезаю в бочку. Вода прохладная, поэтому легкая дымка сна слетает в ту же секунду. – Ничего страшного. Я собирался поехать на Рее и выкроить себе любимому хоть пару часов тишины. Почему ты остался дома?

– По той же самой причине, по который ты отправишься на Рее.

Насколько же Хантер чувствительный, прямолинейный и закрытый. Он редко выражает эмоции, но, как правило, делает это доходчиво. Вот и сейчас меня попросили замолчать. Благо я прекрасно умею прикидываться дурачком!

– И не допытывайся, Франческо. Ты и сам знаешь, почему я прячусь в бочке.

А еще брат умен и прекрасно осведомлен о моем скудном актерском таланте.

– Мы две стороны одной медали, Франческо. – Он не сводит с меня глаз. – Как вода не может понять пламя, так и ты – меня.

– Но так или иначе мы одна семья, Хантер, – мягко напоминаю я.

Может, я не понимаю брата, но понимаю, что его гнетет. Хантер Дюран, самый умный в нашей семье, жаждет другой свободы. Ему не нравится копаться в земле, собирать и упаковывать овощи и хлопок, даже выручку за них считать он не любит! Его не будоражат рассветы, не успокаивают закаты, а трава для него просто «зеленая». Он не может уехать учиться, но его мечта сияет так же ярко, как моя любовь к ранчо. Хантер не видит красот нашей земли, она для него – хомут на не расправленных крыльях. И, будь моя воля, я бы дал ему все, о чем он мечтает, но цена его мечты – табличка «продано» перед нашим домом. Ни я, ни отец не согласимся на это. Нам остается лишь смотреть, как всякий раз после бессмысленных поисков золота он забивается в темный угол и сидит в одиночестве.

– Хантер, ты можешь не отвечать, но… скажи, ты же, наоборот, любишь искать золото? Нет, я не про процесс, я про результат.

Брат отводит взгляд и опускает голову. Все. Больше он общаться не станет. Я выбираюсь из бочки, чувствуя себя не столько чистым, сколько лишним.

– Блеск золота – свет керосинового фонаря в пути на Восток.

Я бреду к дому, не оборачиваясь, и не сказать, что счастлив от своего открытия. Одеваясь, я продолжаю думать о брате.

По пути к стойлу Рея я хватаю мешок и наполняю яблоками. Я стараюсь не слишком баловать своего дьявола, иначе к осени он растолстеет похуже быка, но радовать не забываю. Завтра, несмотря на выходной, мы потренируем прыжки через барьеры. Я уверен, Рей при желании может и из стойла выпрыгнуть, но терять навыки и тонус опасно. Времени до скачек не так много.

Я открываю огромные двери, и Алтей с Реем весело ржут. Я совсем забыл про Алтея, а ведь с ним тоже нужно потренироваться, хотя бы прикинуть его потенциал. Он дюйма на четыре ниже Рея, и на ногах, кажется, стоит не так уверенно. Да, характер у него намного мягче, в нем меньше прыти. Но все равно, может, дать ему шанс? Кто я такой, чтобы судить, кому бегать, прыгать? Этим занимается Бог, а мое дело простое – прогнать Алтея по барьерам и проверить, на каком он выбросит меня из седла.

Под недовольное фырканье из соседнего стойла я кормлю Алтея яблоками, проверяю воду и сено, а уже потом иду к Рею, который наблюдает за мной с видом оскорбленной гордости. Ничего, потерпит, он сегодня хоть прогуляется.

– Не надо воротить морду, паршивец! Алтей сегодня останется в стойле, а ты второй раз на волю! – Я снимаю щеколду и выпускаю Рея из стойла. Обычно он вылетает, не успевает загон распахнуться, а теперь вышагивает грациозно, да еще и голову задрал. Вот у кого талант актера, так это у него. – Заедем в салун, проведаем Элис, а также разнюхаем новости. Будешь выделываться – вернешься в стойло, а я поеду на Алтее, ясно? Еще и яблоки ему отдам. – Я заслуженно получаю тычок мордой в плечо. Ладно, я знаю, что Рей меня любит. Это взаимно.

Дождавшись своих яблок, Рей направляется в сторону выхода, но я дергаю его за хвост, призывая остановиться. Иногда мне и правда кажется, будто он понимает человеческую речь и поступки. В его глазах полно осуждения, но я киваю в сторону седла. Путь до города не займет много времени, но отбить весь таз не хочется. Рей недовольно ржет, понимая: ему не дадут побегать всласть, сегодня он выполняет свою прямую обязанность – быть ездовым животным.

Седлание длится не больше пятнадцати минут, и то потому, что я все еще вымотан после вчерашнего. Я вывожу Рея из загона и провожаю взглядом Хантера. Дом пуст. Ему самое то. Мне ничего не остается, кроме как взять заготовленный мешок с куском хлеба, водой и запрыгнуть в седло. Рей ждет, когда я дам ему шпору на галоп, однако я еле-еле касаюсь его, приказывая двигаться рабочей рысью. Рею такое совсем не нравится, но что поделать. В отличие от него, я с кобылами не заигрывал и на лугу не пасся, потерпит. Завтра набегается.

– Хоть солнце не жарит, как вчера. – Я поднимаю глаза к небу, отмечая огромные облака-корабли, призванные ветром, чтобы укрыть долину от зноя.

Всего минут сорок пути – и мы будем в городе. Когда мой дед строил фамильное гнездо Дюран, сбежав из Старого Света, он планировал быть ближе к населенному пункту домом, а землей – дальше. Дед умер до моего рождения и не отличался излишней доверчивостью. По этой причине уже мой отец ведет себя с точностью да наоборот: доверяет каждому из нас и, что странно, никто никогда не врет ему по-крупному. Может, только желая сохранить свое спокойствие, как я позавчера.

Я невольно смотрю на поля, где трудятся рабы. Увы, у них-то выходных нет. Стараясь не слишком задумываться об этом, я перевожу глаза на дорогу, которая примыкает к нашей через насколько километров. Вспоминается вчерашний караван. Увижу ли я сейчас кого-то? Обычно эмигрантов видно сразу, пойму ли я хоть слово из их пестрых акцентов? Как правило, мне надо сначала прополоскать рот бурбоном.

Когда город уже маячит вдали, я, как назло, возвращаюсь к мыслям о Хантере. Я и подумать не мог, что он надеется все-таки отыскать золото. А ведь, в отличие от этого самого металла, все на поверхности. Цена его вновь выросла, и несколько хороших самородков обеспечило бы брату билет на Восток. Он заставил меня задуматься о вещах, которые я прежде не брал в голову и, честно говоря, не хотел. Рано или поздно мы разъедемся. Патриция выйдет замуж, Хантер найдет способ сбежать, Джейден поселится в кабаках или переберется в город, я буду с травинкой в зубах считать облака в долине, а мой старик отец… Нет, о таком думать определенно не хочется. Настоящее – это ритмичный стук моего сердца и копыт Рея, шепот ветра, потрепанная кожа поводьев под пальцами, скрип седла, запах пыли и шерсти. Я надеялся избежать пучины неприятных мыслей, они, кстати, редко заходят на огонек, однако ни рысью, ни галопом от них не спастись. Благо я пресекаю черту города, окунаюсь в его шум, вижу знакомых и отвлекаюсь. Надолго ли?

– Франческо! Привет! Когда урожай?! – Миссис Смит, лавочница, машет мне рукой.

На свой вопрос она едва ли ждет ответ. Всем известно, что в сентябре-октябре мы начнем активно завозить товар на рынки. Мы чуть ли не главные поставщики продуктов в город, а наш хлопок – уникальная для штата культура [3] – ценится далеко за пределами ранчо. Я сильнее пришпориваю Рея, желая быстрее добраться до салуна.

– Привет Элис!

Я влетаю в помещение как обычно – громко стукнув дверьми, заставив пьянчуг покоситься на меня. Недовольное ржание Рея режет слух, но я так соскучился по подруге, что не оборачиваюсь. Он в специальном стойле, у него есть вода и тень, переживет, пока я час-другой пообщаюсь и выпью. Я ищу взглядом Джейдена: со слов Хантера, он тоже в городе, и уж кто-кто, а он-то любит опрокинуть стаканчик-другой и отвесить пару сомнительных комплиментов Элис. Но брата что-то не видно.

Мне везет: посетителей немного. Они тут обычно двух типов, те, кто только пришел и с энтузиазмом ищет смысл жизни на дне бутылки, и те, кто не успел уйти со вчерашнего дня. Нет, «Черная кобыла» – не круглосуточное заведение, но некоторые пьяницы весят как отъевшиеся к зиме хряки, не разбудишь, не выкинешь. У старенького пианино сидят то ли двое, то ли трое, тень падает: не поймешь, за одним столиком кто-то спит, пара отцовских друзей общаются за кружкой пива у стойки. Я подхожу с правого фланга и прячусь в тени. От радости мне кажется, что я сейчас выпрыгну из штанов.

– Налей мне бурбона, иначе я умру прям за стойкой! – Мои глаза, наверное, горят, а деньги рассыпаются, как у нетерпеливого ребенка зажиточного ранчеро. Похоже на правду, если опустить слово «зажиточный». – После вчерашнего мне нужен литр бурбона, неделя отдыха и год тишины!

Элис усмехается и наливает мне в стакан напиток, ворча:

– Сколько раз просила не называть виски бурбоном. Да, я прекрасно знаю, что он сделан на кукурузе, но технология схожа. В прошлый раз спор, виски или бурбон, сломал стол, три стула и пять зубов! Пей что дают и не жалуйся!

– Спасибо.

Смотреть на нее и не улыбаться в ответ практически невозможно. Она невероятна: длинные черные кудри, чуть выгоревшие под калифорнийским солнцем, бронзовая кожа, светлые глаза, заостренные черты лица, пышная грудь и осиная талия. Только ружье ее отца спасает невинность Элис.

– Чем ты там вчера занимался? – участливо спрашивает она.

– Тем самым делом! – шутливо восклицаю я.

Думаю, меня слышат даже крысы под половицами.

– Тем самым… – вторит она тихо, мрачнеет и вдруг наклоняется ближе.

Мгновение я думаю, она поцелует меня, и это заставляет язык прилипнуть к нёбу. Но она лишь еле заметно косится в темный угол с пианино и понижает голос:

– Франческо… Не обсуждай это дело сегодня и сейчас. Через пару минут поясню. – Она выпрямляется и говорит уже громче: – Ты надолго?

По ее натянутой улыбке я понимаю: меня просят незаметно сгинуть с глаз. Да что с ней? А я уж думал, день налаживается!

– На самом деле нет. – Голос предательски дрожит. Неудивительно, что Хантер раскусил меня за пару секунд. Жаль, нельзя посадить Рея за стойку, он бы отлично прикинулся дурачком и еще лучше урвал когти, точнее копыта. – Я ищу Джейдена и Патрицию. После работы на поле мы договорились сходить к тебе, да вот только, видимо, для меня работа оказалась чуть тяжелее. Я проспал до обеда, а они под шумок сбежали в город. – Я отпиваю бурбон, морщусь и жду, пока Элис даст мне хлеба. – Хорош. – Я вижу, как она закатывает глаза и хочет дать мне по лбу бутылкой. – Не кипятись. Так что, не видела моих родственничков?

– Ни одного, ни второго. Салунов много.

– Но ты-то одна. – Я улыбаюсь ей.

Все считают долгом пофлиртовать с Элис. Чем я хуже? Тем более от меня ее не тошнит, по крайней мере, я на это искренне надеюсь. Краем глаза я в тот же миг замечаю, как люди у пианино – все же трое – переводят заинтересованные взгляды с меня на свои карты и продолжают разговор. Наверное, подумали, что очередной мальчишка решил попытать счастья с юной красавицей.

– Так какие новости, Элис? Кто знает, когда я смогу еще раз заглянуть в твои прекрасные глазки!

– Заканчивай цирк, Франческо. Я знаю, что ничего, кроме долины, не занимает твоей головы! – Она улыбается и для пущего эффекта бьет меня полотенцем. Все, бдительность подозрительных людей усыплена алкоголем, картами и нашей неловкой игрой во влюбленных. – Те люди спрашивали о какой-то семье Дюран. Приехали из центральных штатов, между прочим. Двое – те еще бугаи, третий поменьше. Неземной красоты, но с хитрыми глазами. – Она говорит глухо, но будничным тоном, чтобы не привлекать внимания. – Им интересна кукуруза, Франческо. И все мы знаем почему, так что допивай бурбон и езжай домой. Лучше поговорить потом.

Кукуруза. Так мы с Элис называем золото, хотя в наших краях больше выращивают апельсины, виноград, сахарную свеклу, самые смелые – хлопок. Еще выгодно выращивать алкоголиков: бурбон и вино даже не нужно никуда вывозить. После сбора урожая можно смело ходить по улицам и собирать отключившихся работяг. В нашей долине у кого-то есть рабы, но нанимают и рабочих. Хантер, поглядывая на черные спины, часто пророчит: «Будет война или восстание. Скоро». Отец только скептически усмехается: откуда знать мальчишке? По мнению отца, должно пройти триста лет, чтобы желудь учил дуб, как ему расти.

Фыркая от досады, я допиваю бурбон. Ну вот, не успел даже насладиться ни им, ни разговорами с Элис, заслуженный выходной подпорчен. Когда я встаю из-за стойки, зубы сжаты. Ненавижу золото, от него одно зло. Люди глупы: подобно мотылькам, тянутся к его опаляющему свечению и гибнут – от голода, предательского удара в спину и собственной жадности. Сколько судеб ломает надежда погреться о ледяной блеск золота? Тысячи людей ведь бросают семьи, закладывают дома, ставят на кон собственную совесть и суть – и отправляются в богом забытые края за проклятыми сокровищами. Чертов Лопес нашел две песчинки недалеко от нас, и все, жди беды! Ненавижу. Какое же счастье, что вчера мы нашли целое ничего. Пусть эти дураки перекопают всю Америку, процедят всю воду и ил, но нет. Золота. Здесь. Нет.

Я оборачиваюсь на Элис и читаю по глазам немую просьбу – уйти без разборок. Уж ей известно, как отчаянно я ненавижу золотоискателей.

– Эй, парень.

Я успеваю только коснуться дверей, когда один из бугаев встает и неповоротливо, ленивой походкой миссисипского аллигатора направляется ко мне. Я таких насквозь вижу, руки невольно сжимаются в кулаки.

– Мы новенькие здесь.

Я молчу. Он не представился, а «парней» здесь достаточно.

– Знаешь кого из семьи местных арендаторов – семьи Дюран?

– Нет. – Я поворачиваюсь к нему всем корпусом.

Он хоть и бугай, по мнению Элис, но уступает мне и ростом, и шириной плеч. Его друзья выжидают в тени. «Аллигатор» продолжает:

– Вы все здесь такие несговорчивые? – Его ноздри, раздуваются, того и гляди, повалит пар.

– Нет. – Я уже вижу, как Элис выходит из-за барной стойки, уже собираясь нас разнимать. Не нравится мне ни этот тип, ни его дружки из темного угла. Я пытаюсь понять по акценту, каким ветром его сюда занесло.

– Проблемы?

Мы одновременно поворачиваемся и видим в дверях Джейдена с Патрицией. Один из чужаков там, у пианино, тут же смотрит на сестру, как змея на мышь. Я инстинктивно делаю шаг, чтобы ее загородить. Неудивительно, что Джейден сразу вмешался: в таких местах разговоры двух мужчин редко заканчиваются полюбовно, а семья Дюран своих не бросает. Джейден ниже меня, зато удар у него поставленный.

– Франческо?

– Нет у него проблем, он как раз собирался уходить. – Элис решительно встает между мной и чужаком. – Давайте, мальчики, мы стулья колотить не успеваем. День только начался. – Она окидывает чужака взглядом. – Мистер?..

Не говоря ни слова, мужчина возвращается к своим, и все они начинают тихо перешептываться.

– Ну что за день? Франческо, уходи, бога ради! Потом лучше пообщаемся. – Элис вновь бьет меня по лицу полотенцем.

Я вскрикиваю от несправедливости и, все еще кипя, выхожу за пределы бара.

– Пообща-аемся… – тянет Джейден, передразнивая подругу.

Он ревнует: давно по ней сохнет. Но дальше флирта у меня с Элис не заходило.

– Чего хотели те ребята? – интересуется брат.

Не отвечая, иду к Рею, который с силой тянет вожжи. Неведомым образом он чуть не сломал импровизированное стойло. Несколько других лошадей безропотно пьют воду или изучают придорожную пыль.

– Франческо!

– Ну что за настырные, буйные упрямцы меня окружают! – Мой возглас предназначен и Джейдену, и Рею. – Да прекрати ты дергаться! Рей! – Он чувствует, что я не в настроении, и перестает бесноваться. – Ну наконец-то! – Я отвязываю его и иду в сторону повозки брата с сестрой. – Ничего они не хотели, Джейден. Старатели. Вынюхивали про золото и нашу долину.

– А! – Хмыкнув, брат бежит к повозке. – Так это они зря, конечно, путь проделали. Золота тут нет. Нет его! – Он запрыгивает в повозку, я верхом на Рее ровняюсь с ним и фыркаю.

– И я об этом же. Зла не хватает! – Мы движемся вперед, но кое-что мы забыли. Точнее кое-кого. – Патриция! Ты чего там встала?

Неестественно бледная сестра переводит взгляд с бара на нас.

– Напекло?

– Н-нет. – Она идет к нам. – Просто корсет туго затянула. Душит.

– Так ослабь, мы домой едем. – Мы с братом пожимаем плечами и ждем, пока она по обыкновению сядет на край повозки. – Странный денек. Отовсюду гонят! – Мы снова направляемся вперед. – Вернемся – поскачу в долину.

– Одно у тебя утешение, братец! – смеется Джейден. Он, видимо, успел напиться.

А вот Патриция до самого дома хранит несвойственное ей молчание.

Глава 3

Бывает такое, что лежишь в своей кровати, где провел не одну ночь, и вроде все обыденно, а спокойствия нет. За окном встает то же солнце, что и тысячи раз до этого, качается от легкого ветерка тот же клен, те же облака скользят в небе по своим делам, и вроде все-все тихо, мирно, но нет, какая-то паршивая мысль вцепится в тебя – и прощай спокойствие.

Я поднимаюсь на локтях и запускаю пальцы в волосы, оттягиваю их и стенаю. Я лег рано, считай, на закате, а проспал не больше двух часов. Голова, как старый чугунный котелок, отказывается работать, отказывается спать. Сегодня последний чертов выходной от отца, а я так и не успел перевести дыхание. Решено, за ужином буду стоять на своем и завтра пойду стеречь овец. Если Джейден с Хантером хоть рты откроют, – сверну в бараний рог. Нет у меня ни сил, ни настроения слушать их глупости и спорить, чья же там очередь подошла греться на солнышке.

Откидываю простынь в сторону, надеваю штаны и со злостью закрываю ставни. Только завтрак способен поднять мне настроение – и послушный Рей на тренировке. Поэтому выхожу из комнаты, ни на что не надеясь.

– Братец! Спускайся уже! Всю жизнь проспишь!

– Если бы…

Стоит покинуть свою комнату, как в нос резко бьет запах кукурузной каши, бобов и тушеных овощей. Ей-богу, этот день хочет оставить меня не только злым, но и голодным. Я терпеть не могу кукурузу и, о чудо, вся Америка – сплошная плантация кукурузы. Из нее скоро будут делать дома, оружие, седла, гробы, корабли и одежду. Какой изверг придумал есть на завтрак эту кашу? Такими темпами к зиме от меня останутся кости да кожа.

Все знают расположение скрипучих ступенек, поэтому, пока я спускаюсь, Патриция закатывает глаза и смотрит на меня койотом. Ни Джейдена, ни Хантера нет, стул отца отодвинут, а значит, он вышел по делам во двор. Сестра нагло обманула меня. Если в мире есть справедливость, то отец пошел резать индюшку, если справедливости в мире нет, то пусть прирежет меня. Хватит мучиться!

– Где все? Уже часов десять, а близнецы дрыхнут. – Я подхожу к своему месту и плюхаюсь на стул. Он жалобно стонет подо мной, и я могу поставить пять баксов, что сестра ждет, когда он разлетится на куски. Патриция не любит шум, да и, судя по выражению лица, тоже не выспалась. – Ты-то чего не в настроении? Вчера, как из города вернулись, ушла в комнату и даже к ужину не вышла.

– Неважно себя чувствовала.

Я сразу понимаю намек сестры. У нас в семье, как и в любой другой, такие деликатные вещи не обсуждают, поскорее переводят тему. Пока я сижу с максимально тупым лицом, Патриция делает всю работу за меня:

– Не обязательно каждый раз, когда твой нежный нос чует кашу, прыгать подобно пасхальному зайцу по скрипучим ступенькам. Ты вон какой лоб, мог бы уже давно и починить лестницу.

А ведь мы оба знаем, что никто к ней не прикоснется.

– Отвратительные два дня. Отец дал нам отдохнуть, а вместо этого я вчера проспал полдня и вылетел из бара трезвый! – Я смотрю на свою пустую тарелку. – Если бы не Джейден, быть драке. Те парни смотрели на меня очень недобро. Не нравятся они мне, не нравятся, надо будет разузнать, кто они и зачем пришли.

– И к чему тебе это? – Сестра сервирует стол сама. Она любит помогать с созданием домашнего уюта, но я отчетливо вижу, как дрожат ее руки, да и на ногах она стоит не совсем крепко. Ее явно что-то беспокоит. Наверное, это «что-то» связано с женскими ежемесячными недомоганиями. – Какие-то бандиты, как пришли, так и уйдут. Не наживай себе врагов. Не хватало еще похоронить тебя рядом с матерью.

– Ты не понимаешь, они пришли вынюхивать про золото.

– И что?! Что с того, Франческо?!

Я ошарашенно распахиваю глаза. Патриция редко повышает голос, и то, как правило, в шутку. Сейчас же ее плечи напряжены, губы сжаты, брови сведены к переносице, а щеки горят. Может, мне стоит пропустить завтрак? Неужели я один понимаю, что значит для нашего ранчо золото? Для Хантера это путь к мечте, для отца – дополнительный заработок, для Патриции – шанс на хорошее приданое, а я… Я-то знаю золото. Даже его крупица уничтожит нас. Ослепленные его адским блеском, старатели перекопают ранчо, уничтожат поля и пастбища.

И даже моя семья может не устоять перед соблазном.

От страха в висках стучит. Я теряюсь в пространстве и даже не замечаю, как противная каша и кофе появляются перед глазами. Этот день не мог стать хуже, но ссора с сестрой уничтожила остатки надежды. Сейчас быстро съем этот клейстер и побегу тренироваться с Реем. Скачки буквально не за горами!

– Прости, я знаю, что ты волнуешься за нас. Сестренка, ты же в курсе, что мы и на грех пойдем ради тебя? – Я говорю искренне, со всей возможной нежностью. – Ты видела их лица? Я разглядел только одного, но мне хватило с лихвой. Я стараюсь не судить опрометчиво, но этого типа наверняка разыскивает парочка шерифов! Элис сказала, что эта троица вынюхивала про нашу семью, и попросила меня смыться.

– Только одного? – Она поднимает бровь. Видимо, оттаяла. Ура! – А вот я, пока вы зубы скалили, успела немного изучить всех. Второй парень тоже кажется отъявленным бандитом, а вот третий… – Тон ее становится задумчивым. – Он не старше нас, волосы такого странного медного оттенка. – Патриция подпирает голову рукой, и я замечаю, что она не спешит есть свою кашу. Вот лисица! – И выглядит он как порядочный человек: прическа, выражение лица, сюртук, жесты. Может, это его охранники слегка перебрали? Ты и сам не мог похвастаться дружелюбием!

– Они выпытывали про нашу семью, – мрачно напоминаю я. – Конечно, я насторожился! Не знаю, что ты там разглядела во тьме, но тот, кто не представился, не заслуживает уважения. Патриция, нам надо быть начеку. Ты ведь помнишь: пока мы отмывали золото, по дороге двигался огромный караван. Черт знает, кто это и зачем они приехали. – Я со злостью заталкиваю в себя кашу, моля небеса пережить неприятный завтрак. – И вообще, что значит «медный оттенок»? Мне там зубы глазами считали, а ты переливы в волосах незнакомца разглядывала. – Я ставлю пустую тарелку перед собой и гипнотизирую ее дно, пытаясь не вернуть кашу обратно.

– Ладно, оставим пока эту тему. – Сестра машет рукой, словно отгоняя насекомых. – Вчера мы с Джейденом узнали, что скачки назначили на конец августа. Успеешь подготовиться? В прошлый раз Рей не окреп после полевых работ, да и дурости в нем играло намного большое. Но все равно слететь с седла и сломать шею проще простого. Наш отец однажды взял первое место. Готов повторить его подвиг?

Конец августа… Осталось совсем немного! Чуть меньше месяца до такого судьбоносного события! Скачки. От одного слова мною овладевают и паника, и нетерпение, и жажда, и азарт. Три года назад я лишь наблюдал это будоражащее представление. Мы с Реем еще не были готовы соревноваться. Зато сейчас оба мы в расцвете сил, обязательно поборемся за первое место и крупный денежный приз. Его хватит, чтобы покрыть все расходы по ранчо на этот год или следующий! Или – если я поговорю с отцом – отправить Хантера учиться, а Патриции организовать приданое. Сердце колотится от одной мысли. А еще три года спустя можно будет повторить успех на Алтее и стать единственным человеком, который забрал два приза подряд. К тому же после победы цена за случку с Реем вырастет в разы, вся Америка встанет в очередь. Дело за малым – победить. Сегодня я загоняю паршивца так, что сил кусаться не останется.

– Братец, проснись, хватит считать мешки с деньгами, до победы еще далеко! – Патриция дает мне щелбан. – Я понимаю, что тебе уже не терпится, да и Рей отлично справляется, но можешь оценить свои шансы… трезво?

Я громко вздыхаю. Так неинтересно, нечестно, и вообще я отказываюсь.

– Франческо!

– Выше среднего! – кричу я и икаю. Каша просится наружу, черт бы ее побрал! – Через неделю будет пробный забег. Рей прыткий, но кто знает, как он поведет себя под крики толпы. – Я откидываюсь на стуле. – Я вполне осознаю все риски и для себя, и для него, и для нас. Но не хотелось бы, чтобы ответственность стала тем грузом, который не позволит нам и с места двинуться. Для Рея это последние скачки… Через три года ему будет восемь лет – уже достаточно поздний возраст.

– Чего не скажешь о тебе. – Патриция задорно улыбается. И куда делась ее нервозность? Что-то настораживает меня ее поведение в последнее время. – Я считаю, что Джейден приемный. Несмотря на то что он близнец Хантера! Волосы, цвет кожи и глаз роднят нас… но характер! Что он за зверь вообще? – Я знаю, к чему клонит сестра. – Он работает, шутит, изредка выпивает, бегает за девчонками и много-много улыбается. А мы… Ну у нас мозги набекрень. Бедный наш отец.

– И не говори! – смеясь, отвечаю я. – Я знаю, он любит нас, но попробуй найти человека без изъяна! Как говорят, кто святой, тот бросит камень. – Я редко цитирую Библию, поэтому сестра удивлена. – Ну что? Я хожу в церковь каждое воскресенье вместе со всеми вами. И слушаю.

Собственно, а что мне еще там делать? Но это я решаю не уточнять.

– Надеюсь, послезавтра тоже послушаешь.

Я медленно киваю, вспоминая о службе. Нет, я вполне добропорядочный христианин, но ранний подъем и долгие проповеди как-то меня не воодушевляют.

Я поскорее встаю из-за стола, зная, куда может привести очередной разговор с сестрой о церкви.

– Ты куда? А десерт?

Заманчиво, но уверен: на десерт будет сладкая кукуруза. Хватит с меня на сегодня. И на ближайшие сто лет.

– Тренироваться. Рей должен быть в тонусе перед скачками. – Я вдыхаю поглубже, медлю и все же задаю неудобный вопрос: – Патриция… Ты ведешь себя странно уже третий день. Если… тебе нужно о чем-то поговорить, я так или иначе твой брат. Ты можешь сказать мне все. – Я сжимаю кулаки. – Матушка умерла, а сестер у тебя нет. – Хочется добавить «и подруг тоже», но это может ее задеть. – Спрошу в последний раз, а потом трусливо побегу к Рею. С тобой все в порядке?

– Я… – Лицо сестры на мгновение становится растерянным, но тут же она прячется за милой ангельской улыбкой. – Ну ты что? Все в порядке, Франческо. Если что-то действительно произойдет… ты узнаешь об этом первым, обещаю.

Наверху скрипят половицы: кто-то, как и я, проснулся в неважном настроении.

– Я убью Джейдена. Ну что за изверги! – Сестра вскакивает и берет полотенце на манер хлыста, а я, как и обещал, трусливо убегаю из дома.

Пока лучше сделать вид, что в ложь Патриции я поверил.

На улице свежо, я невольно замедляю бег и в итоге замираю, как заяц на мушке у охотника. Только вот я не собираюсь давать деру, а, наоборот, развожу руки в стороны, позволяя легкому ветру забраться за шиворот рубашки, пробежаться по ключицам, шее и ринуться на луг в поисках свободы. Меня пьянит свежесть, хочется вздохнуть поглубже, и я это делаю. Вот моя самая пагубная привычка, по мнению всей семьи, – желание замереть в мгновении. Лишь матушка в такие моменты улыбалась и трепала меня по голове, щедро даря пару лишних секунд для полета в облаках.

Я оглядываю двор. Никого. Даже индюки куда-то запропастились. Позади дома, справа, конюшня, рядом – небольшой склад и, если пройти дальше, начинается птичник. Овец мы держим в загоне за домом, чтобы быть готовыми к встрече с койотами. Вездесущий ветер, ласковое августовское солнце, покачивающаяся дверь, поблескивающие ворота и запах влажной древесины – так начинается каждый мой день и, надеюсь, закончится последний.

Я спешу в конюшню и с силой распахиваю двери. Алтей пятится, испуганно мотая головой, а вот Рей, наоборот, высунул морду за перегородку и не сводит с меня взгляда. Знает, что пришло время выложиться по полной. Ему не меньше моего нравится, когда легкие горят, а кровь молотами стучит в голове, до одурения хочется выбиться из сил и совершить невероятное.

Я открываю заграждение сначала для перепуганного Алтея и вывожу его из загона, чтобы подготовить к прогулке. Пока я буду мучить Рея, он должен хоть немного размяться и пощипать траву. Главный плюс Алтея – послушность.

Без страха оставив его, я возвращаюсь к своему дьяволу – готовиться к тренировке. Вскоре я веду Рея за поводья к выходу и буквально чувствую исходящую от него силу. Дверь я выбиваю ногой. Не знаю, что на меня нашло, но нестерпимо захотелось так сделать. Отец меня убьет. Рей ржет и тянет поводья.

– Так, друг, давай полегче, до поля еще доехать нужно. – Я кладу руку ему на загривок и стараюсь хоть немного умерить пыл. Рей сейчас напоминает дикого мустанга, которого я каким-то чудом приручил. – Давай не будем пугать Алтея? – Я запрыгиваю в седло, покрепче сжимая поводья Алтея, и пришпориваю Рея.

Наш путь лежит через задний двор. Дед еще восемьдесят лет назад выбрал ровное место для тренировочного поля. Кони – все для нашей страны, они нужны и в мирное время в хозяйстве, и на фронтах. В Мексиканскую войну Коттон-Таун снабдил армию множеством лошадей, хотя для большинства это стало путешествием в один конец: часть погибла, часть украли. Но с давних времен мы выращиваем лошадей, тренируем, ухаживаем за ними. Наш регион славится жеребцами, по этой же причине тут устраивают скачки. Публика съезжается за несколько дней, чтобы посмотреть на яркое шоу. Вдобавок на скачках крутятся большие деньги. Немало народу убили, заподозрив в жульничестве, а уж сколько лошадей покалечились – не сосчитать.

Мы огибаем дом, и в окнах я вижу Джейдена, Патрицию и Хантера. «Житель бочки» наконец-то пришел в себя – одной проблемой меньше. Рей не дает мне времени подглядеть за братьями и сестрой, уводя по знакомой тропе дальше.

Мы минуем блеющих овец, ждущих выпаса. Осенью придет время стрижки и убоя. Сами мы довольно редко едим баранину, чаще птицу, и иногда, когда мне не лень раскинуть сеть, – рыбу. Пара овец подходят к загону: надеются, что я вот-вот выведу их на свободу. Увы и ах, красавицы, сегодня за вами следят два дуба.

Рей упорно тянет меня к тренировочной площадке, которая представляет из себя круг в три мили и две линии. На одной из них находятся барьеры. В восточной части есть пространство без препятствий – его мы используем при максимальных нагрузках. Один из важнейших моментов в скачках – старт. Именно он часто определяет победителя. Фальстарт – мой ночной кошмар. Проиграть в начале – хуже, чем прийти последним.

– Так, Алтей, будь хорошим мальчиком и иди попасись на лугу. – Я спрыгиваю с Рея и самым красноречивым взглядом советую ему ждать на месте.

Он ржет и отворачивается, пока я веду Алтея в сторонку от поля. Вот кто умница: не летит сломя голову куда глаза глядят, не упрямится, ну просто чудо, а не конь. Я чешу Алтея за ухом и оставляю на лугу, а он, безмерно довольный, сразу принимается за сочную траву. Ну вот, за него я спокоен. Позже надо будет еще отвести и его, и Рея к реке, напиться.

– Готов к тренировке?

Рей отвечает одобрительным ржанием. Я улыбаюсь и вновь взлетаю в седло.

Хочу повторить с ним старт и позаниматься на короткой дистанции, до первого поворота. В скачках важно, чтобы конь не уснул в начале и не улетел на крутых виражах. Сперва я решаю сделать несколько кругов. Ничего изматывающего для Рея, всего лишь рысь, чтобы размяться. Ему, конечно же, этого мало. Он чуть ли не дрожит от нетерпения – рвется в аллюр. Да и мне не помешает выбросить тяжелые мысли из головы.

Судьбу Хантера, сестры, нашего ранчо могут решить предстоящие скачки. Что, если я проиграю? Когда я тяну вожжи, чтобы пустить Рея еще на один круг, мной вдруг овладевает страх. Приходиться запустить Рею руки в гриву, и без слов прося дать еще пару минут. Мой дьявол безропотно продолжает бег рысью. Наконец я чуть успокаиваюсь. Пора в галоп, время настоящих тренировок!

Оба мы, я и Рей, непроизвольно задерживаем дыхание на несколько секунд, когда становимся на старт. Я пригибаюсь, одновременно давя тазом, чтобы Рей точно понял, как ему двигаться: рефлексы у него уже выработаны. Мир вокруг замирает, даже птицы не поют, пока я пристально всматриваюсь в тонкую полоску далекой дороги, по которой шел караван. Плевать. Если я еще раз мысленно вернусь к стычке в салуне, то сойду с ума. Поэтому я сжимаю поводья, глубоко вздыхаю и цокаю языком, прекрасно зная, что последует за этим. Мы срываемся с места. И сила, известная мне уже пять лет, со свистом ветра в ушах несет нас вперед.

Я стараюсь держать позу, имитируя старт на скачках. Рей идет галопом лишь несколько секунд, пока самовольно не переходит на карьер. У меня даже не успевает пронестись в голове пару ругательств на этот счет. Я понимаю, друг, правда понимаю. Я чувствую этот поток и, честно, вряд ли смогу прожить без этого дольше трех дней. Я хочу пить жизнь большими глотками, до росы лежать на траве, спорить с грозой, чувствовать пальцами ног песок и ледяную воду ручья, трепетать от легкого щекотания травы или, как сейчас, нестись навстречу неизвестности и сотням вопросов. Кто я и зачем появился? Смотреть или делать? Любить или ненавидеть? Меч или щит?

В голове начинается буря. В сердце разрывается гром, перед глазами словно вспыхивают молнии. Мы стараемся обскакать саму судьбу. В придорожной пыли остаются наши страхи и неудачи, рокот копыт наконец-то громче тревог о завтрашнем дне. И уже нет скачек, нет поиска денег для аренды земли, нет засухи или половодья, есть я и Рей. Этого достаточно. Этого всегда будет хватать с головой. Рей – вулкан, горная река, смерч, он – природа, которую не взять под контроль.

Но любая дорога заканчивается. Бесконечный круг жизни – лишь соприкосновение десятков сотен душ. Я тяну вожжи, заставляя или умоляя Рея остановиться. В эту мимолетную секунду резкий толчок выбивает из меня весь воздух. Я хватаю его ртом, но перед глазами пляшут блики. Рей громко дышит, уткнувшись мордой в землю.

– Невероятно, – срывается с губ, и это вмещает всю палитру моих чувств.

Я даю Рею отдышаться, тяну поводья снова – и вдруг замечаю движение на краю холма. Тонкая полоска пыли вздымается и движется в сторону нашего дома. Навряд ли Джейден и Хантер успели съездить в город и вернуться, да и пыли слишком много. Спустя полминуты я понимаю: к поместью движется не меньше десятка лошадей. Сердце замирает, и я решаю прервать тренировку, хоть и рискую быть выброшенным из седла. Я разворачиваю Рея и пришпориваю, попутно высматривая Алтея.

– Хей! – по тренировочному полю летит мой свист, заставляя птиц подняться с веток. – Алтей! Домой! – Я хлопаю в ладоши и нетерпеливо сжимаю челюсти, пока испуганный конь спешит к нам с Реем. – Так, дружок, давай за нами. Понял меня? – Я не ожидаю, что он ответит, но доля понимания в его взгляде присутствует.

Я цокаю языком, и мы срываемся на галоп.

Не просто так ночь я провел без сна, комкая простыни и потея от жары. Те люди искали мою семью, и зря я надеялся, что беда обойдет нас стороной. На границе Невады и Калифорнии наше ранчо одно из самых больших; Дюран – знаменитая фамилия, и даже при небольшом желании нетяжело отыскать наш дом. Я лишь надеюсь, что это не бандиты, хотя хлопок еще не готов, денег от его продажи мы не получили. Трясти с нас в августе можно пару кочанов капусты да ненавистные бобы.

Чем ближе я к пышным кленам, тем сильнее перехватывает дыхание. Кажется, даже за милю я вижу чужих лошадей. Хочется дать Рею шпору, ведь наша скорость детская, да вот Алтей не поспеет за нами. Не хватало потом еще искать его по всему ранчо или спасать от койотов. Я сжимаю поводья и заставляю себя расслабиться. Нельзя выдавать чужакам свою панику. Около овечьего загона я еще раз цокаю языком, заставляя Рея ускориться. Овцы уж точно не украдут Алтея.

– Дыбы, – ровным тоном говорю я, когда мы огибаем загон.

Резко тяну поводья, откидываюсь назад. Когда крепкий вороной конь встает перед тобой на дыбы, да еще и ржет, впору испугаться. Несколько лошадей чужаков пятятся. Вдобавок Рей поднял огромную завесу пыли, и теперь все эти мужчины уставились на меня, как на умалишенного. И правильно, пусть боятся.

Я кладу руку на загривок Рея, прося закончить представление. Еще раз, более внимательно пробегаюсь по толпе взглядом и нахожу бугая из салуна. Он смотрит на меня, как мясник на свинью. Ничего. Я отвечаю не менее кровожадным взглядом. Наша дуэль длится меньше минуты: меня отвлекает нагнавший нас Алтей. Он жмется к нам, подозрительно разглядывая чужих лошадей. Рей же копает землю ногой, словно обозначая территорию. Я выпрыгиваю из седла, но Рей с Алтеем не отступают от меня ни на шаг. Без страха иду гостям навстречу. Не знаю, чем бы все закончилось, если бы из дома не вышли моя сестра и отец.

– Кто вы такие?! – кричу я уже из-за спины отца.

Вот так он всегда загораживал меня, что сейчас, что в детстве – когда я вспыхивал как порох, терял хладнокровие и мои кулаки чесались.

– Франческо, бога ради, замолчи, – шипит отец и умоляюще смотрит на Патрицию.

Я не успеваю ничего понять: сестра хватает меня за руку и тащит в дом. Я оскорблен, но все же уступаю и почти безропотно ухожу.

– Братец, что за представление?! Ты толком и не знаешь, кто пожаловал к нам на порог! Зачем бросаешься с кулаками? – Сестра отводит меня подальше от окон.

Возразить бы ей насчет кулаков, да слишком хорошо она меня знает.

– Хочешь нажить неприятностей всей семье?

К нам побегает Джейден, но сестра, как плотина между рассудком и безумством, загораживает входную дверь и сухо велит:

– А ну все встали на месте! – Взгляд у нее грозный и тяжелый.

– Брат, что там произошло? Кто эти люди? – допытывается Джейден.

Я поворачиваюсь к нему и тут же вижу Хантера, быстро спускающегося со второго этажа. Он подбегает к нам с ружьем в руках. Я улыбаюсь, когда Патриция проклинает весь белый свет и отнимает у него оружие.

– Так! А ну застыли, уши как у зайцев, а звуки как у мертвых! – Она замахивается ружьем, призывая всех успокоиться. – Отец сказал, что ждал гостей еще вчера.

– А зачем они пожаловали? – опасливо спрашивает Хантер.

Я смотрю на него, как на умалишенного. Патриция с ружьем – это, конечно, нечастая картина в нашем доме, но стрелять на поражение она явно не будет.

– Если бы вы сначала думали, а потом делали! – Сестра кладет ружье на стол. – Пойдемте подслушаем разговор, пока мы все не пропустили. – Она хватает меня за ухо и тянет вниз. – Ты, великан, ползи до окна на карачках!

Невероятная несправедливость: сестре почему-то орать не запрещается.

У окна пригнуться приходится нам всем. Патриция решает, что только она имеет право иногда поднимать голову, но после града вопросов о том, что происходит на улице, позволяет и нам подсматривать одним глазком.

Отец держится намного спокойнее меня. Вероятно, гостям я вообще показался человеком слегка не в себе и они не удивились, что меня силком затащили в дом. Я рассматриваю мужчин, одного за другим. Замечаю кобуру с револьвером у одного, у другого – и понимаю тревогу сестры. С другой стороны, раз они не пристрелили меня сразу, значит, пришли поговорить. Пока что. Бугай, что прошил меня взглядом, такими же сумасшедшими глазами пялится на Рея. Но мой друг не робкого десятка. Я с гордостью замечаю, что даже Алтей не сбежал в стойло.

К отцу приближаются двое: коротко стриженный темно-рыжий мужчина в дорогом костюме и парень с волосами такого же оттенка, заправленными за ухо. Наверное, это отец и сын: одинаковый цвет волос, похожие подбородки. В отличие от остальных, они кажутся джентльменами, старший еще и опирается на изящную трость. И все же недоверие не отпускает мое сердце.

– Мистер Дюран, меня зовут Дэниал Рид.

Я прищуриваюсь на мужчину в возрасте и стараюсь запомнить его имя. Чувствую, у меня будет на одного неприятеля больше. Не доверяю я этим тонким усам и хитрым… лисьим глазам.

– Я и один из моих сыновей, Колтон, хотели бы переговорить с вами насчет некоторых рабочих моментов. Это касается ранчо и закупок по хлопку и овощам.

– Хорошо, простите моего сына, он недоверчив к чужакам, в принципе, как и все мужчины на Диком Западе. – Отец резко переводит взгляд на наши окна. Уверен, он догадывается о слежке.

Моя голова чуть не отлетает от шеи, так быстро мы пригибаемся. В любом случае мне оторвут нерадивую тыкву, если к нам приехали новые закупщики хлопка, а я чуть на них не кинулся. Подслушивать остается только Патриция.

– Если вы не против, то пройдемте к нашим полям, там и поговорим. Также, надеюсь, вы не откажетесь от приватного разговора? Не люблю, когда в дела вмешиваются те, у кого горячее молодое сердце.

Я рычу, как пес на цепи, прекрасно поняв намек отца.

– Конечно же, мистер Дюран. – Мистер Рид смотрит на своего сына, потом на сопровождающих. – Всем, кроме Колтона, выехать за пределы ранчо. – Он вновь обращает взгляд на сына. – Ты выведи лошадь к границе и жди меня.

– Хорошо, отец, – ровно отвечает Колтон. Я еще ни у кого не встречал такого низкого и мелодичного голоса, от которого что-то будто вибрирует в груди.

Патриция где-то рядом беспокойно переступает с ноги на ногу.

– Мистер Дюран, пройдемте. Солнце у вас печет знатно, не то что у нас на восточном побережье.

Отец кивает на дорогу, ведущую к полям. Я же, вынырнув из укрытия, слежу за Колтоном, уходящим прочь с лошадью его отца. В голову едва успевает закрасться сомнительная идея – и сестра тут же дает мне подзатыльник. От неожиданности я дергаюсь и ударяюсь об стену лбом. Из глаз сыплются искры, с языка – ругательства.

– Даже не вздумай увязываться за ними и уж тем более дерзить!

Я слышу ее, словно через толщу воды. Ну почему она знает меня настолько хорошо?

– А вот я пойду и принесу их лошадям попить.

Джейден и Хантер тут же делают к ней по шагу.

– Не вздумайте за мной ходить! Иначе я вас придушу! Грубияны, да и только!

Кто бы говорил, сестрица!

– Зачем же так лупить? – Я с помощью Джейдена встаю на ноги. – Я просто хочу быть настороже. Лучше показать им, кто мы есть, сразу, иначе они не дадут хороших денег за хлопок!

Ворча, я наблюдаю, как Патриция на глазах превращается в настоящую леди: оправляет волосы, подол платья, манжеты. Порой я забываю, насколько красива моя сестра, и благо матушка успела научить ее настоящим манерам. Решив, что она отвлеклась, я хватаюсь за ручку и открываю дверь.

– Пойду наружу.

– Франческо Дюран!

– Да я Рея и Алтея напою и в стойло отправлю! Черт возьми, Патриция, прекрати уже гоняться за мной! Это моя работа – защищать младшую сестру! Моя, – говорю это гордо, громко, смело и сбегаю на улицу, поджав хвост. Ну чего же ей так надо выслужиться перед сыном этого мистера Рида?

На улице, не сдвинувшись с места, стоит Рей. Он смотрит на меня так же возмущенно, как я на всю эту ситуацию. Я обязан научить его по команде кусать неприятелей и давать деру.

Я беру поводья Алтея – тот задумчиво смотрит в сторону, куда удалился Колтон. Если мне не изменяет память, все чужаки приехали на лошадях, неужели он кого-то заприметил? Лошадиная драма, вот чего мне не хватает в довесок к собственной. Я с силой тяну коней к колодцу. День и правда жаркий, а Рей успел потренироваться, холодная вода ему необходима. Еще раз взглянув на дорогу, уходящую к хлопковым полям, и, услышав скрип входной двери, я ускоряю шаг.

Колодец, к которому мы держим путь, копал еще отец, когда я толком ходить не мог. Иногда он пересыхает и начинается настоящий ад с поиском воды; чую, скоро нам с братьями предстоит рыть землю. Поглядывая по сторонам, я ставлю перед конями деревянные ведра.

– Так ребятки, давайте быстрее пейте, мне еще отца караулить! – Рей меня игнорирует и тоже продолжает пялиться на дорогу. Я понимаю, он ждет продолжение обещанного марафона, но пора смириться: день идет наперекосяк. Я хватаю его за загривок и сую носом в воду. – Так, не вредничай.

Затем я веду недовольного Рея и перевозбужденного новыми знакомствами Алтея в стойла. Уже не терпится сесть в кресло на крыльце и дождаться отца. Обычно переговоры по закупкам длятся пару часов. Краем глаза я замечаю, как сестра идет в сторону колодца с двумя ведрами. И хорошо, значит, никто не будет мешать мне наблюдать. Я пожимаю плечами на недовольное ржание Рея и покидаю стойла.

Успокоив совесть обещанием тренироваться раз в два дня, я занимаю наблюдательный пост. Под моим острым взглядом Патриция направляется к выходу с территории ранчо, даже не обернувшись. Легкий румянец, вероятно, от жары, играет на ее щеках.

Братья выходят из дома и присоединяются к моему дозору. Патриция возвращается через полчаса с легкой улыбкой на губах, но никто из нас не решается спросить, что подняло ей настроение. В ожидании я успеваю задремать, а проснувшись, с удивлением обнаруживаю, что накрыт пледом. Небо уже начало отливать розовым. Я подскакиваю, ошарашенный, что переговоры затянулись так надолго, и как раз вовремя: одинокая фигура отца появляется на дороге.

– Отец! – кричу, сам не понимая зачем.

Какое-то волнение закралось в сердце. Что-то… не как раньше. Я пока не понимаю, что конкретно изменилось, но в груди неспокойно. Отец останавливается, смотрит на меня долгим пронзительным взглядом, а потом продолжает путь.

– Ну что? Чего хотел этот мужчина? – Я сыплю вопросами, хотя вижу: отец подавлен. Он проходит мимо меня. Опустив плечи, я и братья идем за ним, чувствуя: нас ждет неприятный разговор. – Пап…

В гостиной сгущается тревога. Волнуемся мы все, даже Патриция хоть и сдерживается, но заламывает руки. Ее взгляд подозрительно возвращается к входной двери, когда мы идем в столовую. Сестра зажигает керосиновую лампу, и вокруг тусклого света сразу начинает виться облако мошек. Отец проходит к своему месту во главе стола, мы следуем его примеру. И вот мы сидим на привычном расстоянии друг от друга – но без еды, без напитков, и я даже не знаю, как себя вести. Вопросы рвутся с губ, но я не смею нарушить гнетущую тишину. Хватит ли керосиновых ламп всего Западного побережья, чтобы рассеять темноту моих дурных предчувствий?

– Итак, перед тем как я расскажу, о чем говорил с мистером Ридом, прошу всех, а конкретно тебя, Франческо взять себя в руки. – Отец смотрит на меня тяжелым взглядом в надежде потушить пожар внутри. Напрасно. Он и сам знает, ничего у него не выйдет. – Мистер Рид хочет выкупить у меня права на наше ранчо.

– Что! – Я подскакиваю с места.

Голова идет кругом. К отцу не раз наведывались люди с предложением выкупить землю, но он всех отправлял куда подальше. Что теперь? Я сжимаю кулаки. Гнев бурлит в груди. Черт, стоило сразу намять бока этим проходимцам! Ни один закупщик хлопка не являлся с таким отрядом головорезов! У паршивого мистера Рида, видимо, денег куры не клюют, раз у него такая свита. Его одежда и повадки так и кричат в лицо: «Я все куплю! И ранчо! И лошадей! И душу твою на монету разменяю!» Я оглядываю остальных: Джейден удивлен не меньше моего, Хантер потупил взгляд, а Патриция, кажется, вообще мыслями не с нами.

Губы отца сжимаются в тонкую полоску. Я знаю: в нем идет какая-то мучительная борьба. Но пусть хоть молния сейчас ударит мне в темя, не понимаю я, что и с чем в нем сражается! На любой вопрос о ранчо должен быть однозначный и простой ответ: Нет! Никогда! Наша земля… Моя земля не станет вашей! Мои кости заблестят в пустыне скорее, чем я допущу мысль продать ранчо, продать свой дом…

– Франческо! – Окрик возвращает меня в реальность. – Сколько можно! Тебе сколько лет? Пять? Устроил тут представление перед гостями, толком не узнав их намерений! Что скажут о нашей семье на всем Западе, если ты будешь вставать на дыбы, подобно Рею? – Отец стучит кулаком по столу. – Мистер Рид не вытрясет из меня договор о продаже так просто! Пока он лишь поинтересовался о наших делах, сколько хлопка и овечей шерсти мы производим в год, как идут поставки и какой процент от дохода составляет торговля овощами и фруктами. Сколько у нас рабов!

Я сажусь на место.

– Он очень богат, – продолжает отец ровнее. – Он предлагает за наше ранчо сумму, превышающую аренду за двадцать лет. Двадцать лет. Мы иногда с трудом набираем на обычную ренту… Откладывать на покупку земли и вовсе не получается.

– Сколько?.. – только и срывается с губ Хантера.

Много. Я даже не могу подумать, что у кого-то на свете есть столько денег разом. Земля – такое же море, непредсказуемое и загадочное. Никогда не знаешь, как поведет себя природа: будут ли регулярные дожди, хорошо ли взойдет хлопок, как много его получится, все ли кобылы обзаведутся потомством и много ли из этого самого потомства будет здоровым и сильным. Тысячи непредсказуемых «если». Случались года, когда мы питались одними бобами и денег не хватало на самый дешевый керосин, иногда от мяса ломился стол и пили мы лучший алкоголь. Владение землей – всегда риск, это парный танец бедности и богатства, разорения и зажиточности. Кому нужно покупать нашу долину, у которой средние показатели по урожаям, да еще и за такую цену? Я запускаю руки в волосы и нервно лохмачу их. Все смотрят на мои метания с пониманием, не упрекая.

– И что ты ответил ему? – шепчу я.

– Что должен обсудить все с семьей. – Он сцепляет руки и кладет на них голову. – Но, как я понимаю, ты против, Франческо.

Я ошарашенно смотрю на него. Шутит он или говорит всерьез? Как можно продать ранчо? Я теряю дар речи. На каком языке вообще мы ведем диалог?!

– А ты… Ты что, «за»?

– Я против. – Он медлит. Я выдыхаю, но тут он добавляет: – Но, Франческо, ты не один в семье Дюран. Нас пятеро. И каждый должен высказаться. Я люблю вас одинаково и – хочу признаться здесь и сейчас – вы мне намного дороже земли, скотины и полей. Вы все, что у меня есть, и решения мы примем вместе.

Мои плечи невольно опускаются. Я прибит к полу ответом отца и не нахожу в себе смелости посмотреть на братьев и сестру.

– Раньше я просто слал всех перекупщиков к черту. Они предлагали мне жалкие… Жалкие! Деньги! Но двадцать лет аренды…

– Франческо… – начинает Хантер.

Я не хочу сейчас ничего слышать – и просто вскакиваю, а вскоре уже вылетаю из дома. Не могу, не в силах находиться там! Мысль, что кто-то выскажется за продажу ранчо, разрывает мне сердце. Возможно, это один из моих самых взрослых поступков: вместо того чтобы ссориться с родными, я влетаю в стойло и вывожу Рея. Не отдавая себе отчет, запрягаю его и взбираюсь в седло. Ночь уже сожрала остатки дня, ровно так же, как и страх – мой последний рассудок.

Я еду по дороге к хлопковым полям.

Рей не упрямится, без слов понимает шторм, который бушует в моей груди. Мы все быстрее летим навстречу тьме, путь освещает лишь россыпь звезд. Чертов день отобрал у меня последнюю свободу, убил всю радость от теплого воздуха, запаха травы и переливов кленовой листвы под тусклым светом неба. Хочется зажмурится и открыть глаза уже в мире, где моей земле ничего не угрожает.

Я осознаю, что Рей начинает хрипеть, не сразу. Когда я успел загнать его?! Как долго мы скачем по этим бесконечным дорогам? Я прихожу в себя и тяну поводья, упрашивая его замедлиться, провожу рукой по шее.

– Прости, друг… Ты не виноват. Никто не виноват.

Глава 4

Может, ночь сегодня особенная, а может, помогла пара часов под прохладным ветром, но мне стало чуть легче. Я собрался и постарался отпустить гнев. Отец, конечно же, прав: мы семья и принимать решение о продаже земли обязаны вместе.

Под размеренный стук копыт я вспоминаю наше взросление с братьями и сестрой. Какие мы все же разные. Джейден живет сегодняшним днем, не то что я, который хорохорится на публике, а в душе переживает за каждый следующий год и урожай. Джейден не помнит ни вкус первого глотка бурбона, ни первый удачный флирт с девушкой, не трясется и над прахом воспоминаний об осенних пожарах в кроне кленов. Его простодушию можно позавидовать. Чего не скажешь про Хантера. Я уверен: теперь брат не будет спать всю ночь, считая деньги и мечтая, как покинет ранчо. С такой суммой каждый из нас мог бы обзавестись домом на побережье… Но что дальше? Чем заниматься? Мы – дети своей земли, куда заведет нас эта дорога? Меня пугает сама мысль сняться с родных мест и уйти в никуда. Да что мы вообще умеем, кроме как возделывать и убирать поля? Пить вино?

Патриция же в том возрасте, когда пора искать жениха, и отец, как и сама сестра, обеспокоен этим вопросом. В нашей округе не так много достойных джентльменов – зажиточных, подходящих по возрасту, да и просто хороших собой. Богачи, как правило, стары или жадны, а молодые красавцы – с дырявыми карманами. Не знаю, что творится в голове у сестры, но за первого попавшегося парня ее никто из нас не выдаст. А пару лет спустя ей будет уже негоже быть бездетной. У нас в доме даже есть комната, отведенная под детскую или гостевую. Специально оставили, если все же будет молодой, но бедный жених. А может, Патриция сама не против отправиться с Хантером на восточное побережье в поисках мужа? С таким приданым каждый второй будет рад взять ее в жены.

И вот, нас развеет по стране. А куда девать лошадей? Накопленное добро? Или это продадут вместе с землей? Монета за привычную жизнь и душу. Сердце вновь начинает ныть, по привычке хочется дать шпору Рею, вот только… Куда? Куда скакать?

То ли от усталости, то ли, почувствовав мое подавленное настроение, Рей останавливается, и я еще с полминуты смотрю на его переливающуюся в лунном свете гриву. Лишь его подрагивающие уши и дыхание напоминает, что мы с ним не статуя, а вполне живые. С моего лба катится капля пота, огибает переносицу и срывается прямо мне на большой палец. Я гипнотизирую ее мерцание и свои намозоленные вожжами руки. Где-то неподалеку копошится в поле мышь или роется енот.

В задумчивости я поднимаю налитую тяжестью голову к небу. Ничего не смыслю в звездах: наука чтения по ним прошла мима меня. А ведь раньше люди то и дело спрашивали у них совета, бороздили моря по их подсказкам и надеялись пересчитать. Одна за одной звезды проносятся в ночном небе. Я засматриваюсь на этот полет, голова полнится странными мыслями. Все на свете относительно. Я – бог муравью, и я же – муравей для вселенной? И все мои переживания – пустота?

Но я знаю: повернувшись, я увижу то, что может меня уничтожить.

Хлопок.

Белые коробочки напоминают снег. Желтые цветки с середины весны устилают несколько наших полей непроходным ковром из снега, который потом превратится в тысячи платьев, рубашек и штанов. Через немалую часть Америки вьется лента из чудесного хлопка, опоясывает и согревает всех на земле. Но знают ли напыщенные леди и толстосумы в огромных штанах, как на самом деле красив хлопок? Океан, снежный океан плещется посреди нашего ранчо. Ну кто в здравом уме способен продать эту землю?

От легкого ветерка коробочки покачиваются из стороны в сторону, невесомые и невероятные. Когда кладешь одну из них на руку, почти и не чувствуешь веса: того и гляди оторвутся от пересохших стеблей и улетят в небо. Еще одна причина, по которой отец ненавидит бури. Они губят хлопок. Снова я вспоминаю мать: как она любила бродить меж хлопковых волн на закате. Отец всегда запрягал ей повозку: вдруг решит провести вечер, созерцая наши долины? Видимо, от матери мне и досталась великая любовь к мелочам и поиску смысла в давно знакомых цветах.

Я опускаю голову и прикасаюсь лбом к гриве Рея, он задерживает дыхание. Мир замирает. И нет ничего, кроме этой секунды, ничего, кроме запаха хлопка, ночной свежести и чувства свободы… Ничего.

Наконец я поднимаю голову и вдыхаю полной грудью, слегка толкнув Рея вперед. Наш размеренный путь продолжился. Но не успевает Рей ступить и десяток шагов, как вновь останавливается. Я все еще любуюсь хлопковыми коробочками и потому не сразу понимаю, что привлекло его внимание. Как странно… Чуть впереди на дороге маячит большая куча вырванных погибших растений, а прямо на ней как ни в чем не бывало кто-то сидит.

Я в недоумении хмурюсь. Незнакомца почти не видно за кучей, поэтому я подталкиваю Рея приблизиться. Воров в округе предостаточно; расставлять охрану по периметру всех полей – не хватит рабов. Примерно десятую часть хлопка мы теряем от постоянных набегов мелких бездельников, которые «подъедают» его по краям. Но вот чтобы один из них так нагло сидел прямо на куче компоста, – такое впервые. Я еле успокоился после разговора с отцом, а теперь сердце снова гулко застучало в груди. Я еще раз толкаю Рея: не терпится выплеснуть раздражение, наводя порядок в своих владениях. А парню, кажется, наплевать. Стук копыт его не пугает, и, вот наглец, он даже не смотрит в нашу сторону. Приходится остановиться у самой кучи, но я не спешиваюсь: вдруг придется скакать за пройдохой.

– Милейший, а что это вы забыли среди моих полей? Так можно и хлыстом получить или солью из ружья! – Я специально говорю громко, низким голосом, пытаясь напугать незнакомца. – Эй. Ты меня слышишь?

Но он все так же безмятежен:

– Да чего ты жужжишь, как муха?

Рей, возмущенный таким приветствием, трясет головой. А вот я внезапно думаю о том, что погорячился: совсем забыл, что тут не только воры, но и головорезы гуляют. И мой статус сына одного из крупнейших ранчеро на границе Невады может сыграть отнюдь не в мою пользу. Я покрепче сжимаю вожжи и несильно тяну, в надежде заставить Рея попятиться, но упертый дьявол не вовремя решил проявить характер. Не хватало только быть застреленным или лежать с проломленной головой в этом самом хлопке!

Время будто спотыкается, замедляется, и я не знаю, как поступить. Парень все пялится куда-то вдаль, полностью меня игнорируя. Лишь очередная пролетевшая в небе звезда заставляет его пошевелиться, а уж потом вспомнить о моем существовании. Он медленно поворачивает голову, и наши взгляды встречаются.

Ох, какая у него занятная внешность.

Большие светлые глаза изучают меня и Рея – так внимательно, что становится слегка неуютно. Волосы странного темного оттенка волнистым прядями ниспадают из-под кепи и колышутся на ветру. Таким губам позавидует любая девушка, а острые скулы словно выточены из скульптурного камня. Брови густые, идеальной формы. Но больше всего меня поражают веснушки: они, словно те самые мириады звезд, рассыпаны на прямоугольном лице. Вероятно, сам Бог считал их, ища заветное число, которое превратит обычное лицо в произведение искусства. Матушке с ее любовью к живописи очень понравились бы такие черты.

– Ты хозяин этих земель? – Его голос ровный, в меру низкий. Тембр созвучен с шелестом листвы. От него веет силой и свободой – то же самое я почувствовал, впервые увидев Рея; никогда бы не подумал, что подобная харизма может достаться человеку. В первый миг я теряюсь под его испытующим взглядом. Лучше бы я шел куда шел, а он пусть забирает хоть весь хлопок.

– Да, – наконец отвечаю я. Надеюсь, он продолжает летать в облаках и не замечает, как я смутился. На сегодня с меня хватит впечатлений. Узнаю, какого черта он здесь забыл, и поеду домой. Я… я соскучился по семье. – Не знаю, кто ты и зачем пришел, но это земля семьи Дюран.

– Я потерялся. – Он пожимает широкими плечами и улыбается. – Прости. Я решил прогуляться по хлопковому полю и не заметил, когда оно превратилось в море. Я не очень хорошо вижу в сумерках, поэтому я пару раз кричал кленам и кучам, спрашивая дорогу. И ты первый, кто ответил. – Он поворачивается ко мне корпусом. – Я шел по этой дороге примерно вечность и так и не наткнулся ни на какой указатель. Потом в мою голову закралась мысль, а вдруг я иду куда-нибудь на край ранчо? – Он поднимает руку и смотрит на нее, будто она его собеседник. – Я решил дождаться утренних работ.

– То есть ты просто заблудился?

Он вывалил на меня слишком много подробностей. Ну зато я почти уверен: передо мной все же не головорез, а обычный добродушный парень. Который, правда, не счел нужным представиться. Без понятия, кто их всех воспитывает, но меня отец всегда учил начинать знакомство с имени.

– Как видишь, ты шел в нужную сторону, к нашему дому… – Я неловко запинаюсь. – Меня, кстати, зовут Франческо. А ты?

– Грегори. – Он одаривает меня еще одной улыбкой.

Ровные зубы. Настоящая редкость на Диком Западе, почти такая же, как и искренность. Нет, вряд ли он хочет пустить мне пулю в лоб. На его хлопковых штанах даже нет пояса и, как следствие, кобуры. И правда, страх видит опасность повсюду.

– Так что, поможешь мне… Франческо?

– С чем? – опять теряюсь я.

– Найти дорогу домой.

А ведь он, вероятно, мой ровесник. Просто не верится… неужели в двадцать лет можно выражаться так непосредственно, искренне, держаться так доверчиво? И это у нас, на Диком Западе, где каждый день драки и перестрелки, а люди хитрее койотов? Его слова отзываются во мне печалью. С виду Грегори не кажется запуганным или попавшим в беду, руки и ноги на месте, но то, с какой легкостью он улыбается мне и просит помощи, удивляет.

Он приподнимается и спрыгивает с кучи, ловко приземляясь в хлопковом поле. Грациозен, как дикий кот, черт возьми: ни одной коробочки не падает на землю. Наконец он выходит из тени, и я могу оценить его бежевые брюки на подтяжках и белую рубашку. Классический ранчеро, не хватает только колоса в зубах.

Грегори придерживает кепи и подходит ближе. Я с удивлением отмечаю, что мы одного роста. Почему-то Рей не пытается откусить чужаку руку, даже не фыркает в его сторону. Предатель!

– Ну так что, Франческо? – Видимо, я вновь задумался: Грегори улыбается и наклоняет голову вбок, его светлые глаза мерцают в ночи. – Поможешь?

– Да. – Я медленно киваю. – Где ты живешь? Где твой дом?

– А вот тут… тут небольшая проблема. – Он засовывает руки в карманы и отворачивается, словно высматривая что-то в хлопковом море. Наконец он вновь ловит мой взгляд и признается: – Дело в том, Франческо, что дома у меня нет. – Тон его все такой же безмятежный.

– Это как? Не шути так… Грегори. – Ощущение, будто я прорычал его имя, хотя и не планировал. – Как же я смогу вывести тебя с поля, раз тебе некуда идти? – Я неосознанно сжимаю поводья, хочется вцепиться в гриву Рея.

– А, ну переночевать у меня есть где! Я не бездомный! – Он снова пожимает плечами. – Не хочу, чтобы люди думали, будто я живу на улице. – Грегори запускает пальцы в волосы на затылке и смущенно улыбается. – Иногда так может показаться.

– Грегори…

Но слова, которые мне хочется сказать, так и не срываются с губ. Никогда не задумывался об этом прежде. Кто такой бездомный? Человек, который живет на улице, или тот, кто не может назвать ни одно место своим домом? Что вообще такое дом? Грегори, даже сидя на куче компоста, в потрепанной обуви и грязной рубашке, не выглядит нищим бродягой. Скорее… не от мира сего? И вдруг я осознаю: мне интересно с ним разговаривать, хочется узнать, кто он и откуда в его словах так много тоски. Я спешиваюсь с Рея. Он, наверное, устал катать меня туда-сюда.

Грегори заинтересованно наблюдает за тем, как я, не удержавшись, запускаю пятерню Рею в гриву. Во взгляде словно играют искорки. Он напоминает… Он напоминает мать: она так же смотрела на меня, когда я впервые подошел к лошади.

– Как его зовут? – Грегори кивает на моего друга.

– Рей, – шепчу я, искренне надеясь, что легкий ветер не унесет имя.

Грегори улыбается и делает еще один аккуратный шаг к нам. Забавно, многих Рей не подпускал и на такое расстояние. Откуда такое благодушие?

– Знаешь, этот конь с характером. Не стоит…

– Все хорошо, все будет хорошо.

И Грегори бесстрашно кладет руку на голову Рея. У меня от удивления открывается рот, а этот чудак уже достает из кармана небольшое яблоко. Мой продажный конь, конечно, тут же принимает лакомство и, вероятно, отныне будет считать ночного путника лучшим другом и братом на веки. Но дело не только в угощении. Чутье на людей у нас с Реем похожее, плохих не подпустим. Один раз Рей с ходу попытался лягнуть ненадежного перекупщика. Да… Грегори странный, но вряд ли хочет нам зла. К тому же, болтая с ним, я отвлекся от тревог из-за ранчо.

Грегори достает еще одно яблоко, и я уже готовлюсь к тому, что Рей с радостью прокатит его. Вот так многолетнюю дружбу меняют на пару угощений! Будто угадав мои мысли, Рей поворачивается ко мне и мотает головой, призывая не ревновать по пустякам. И, черт возьми, он прав. Но ему легко говорить, его-то кормят яблоками!

– Ну что? Пошли? – Грегори привлекает мое внимание. – Куда-нибудь?

– Давай сначала дойдем до моего дома? – предлагаю я, и он кивает. – Тут не очень далеко, тебе почти удалось добраться до нас. Как ты вообще попал сюда?

– Я шел от города по какой-то извилистой тропинке, пока не наткнулся на хлопковое поле. – Он поднимает руки и начинает трясти, словно индюк, который хочет взлететь. – Не сказать, что его тяжело заметить. Так моя вечерняя прогулка превратилась в ночную и я… Я решил пройтись вдоль поля, как-то сократить путь. В итоге я бродил, пока не вышел на эту дорогу.

Я боковым зрением поглядываю, как он жестикулирует, помогая себе удержать нить повествования. Его голос правда похож на шелест кленов и очень располагает: столько красок и переливов.

– Я побоялся, что уйду бог знает куда. А воды у меня нет, и потерять сознание от обезвоживания где-то в пустыне – такое себе приключение.

– Ты же понимаешь, что, будь я моим отцом, сначала на пробу пальнул бы солью, а уж потом выслушивал? – Это правда, мой добродушный отец на дух не переносит бездельников и воров. – Нельзя же просто так сидеть на куче с засохшим хлопком и разглядывать небо!

– А стоять можно?

– Я не…

Грегори светло улыбается и, черт возьми, мне тяжело не поддастся его искреннему веселью. Звучит и правда так, будто сидеть на чужом поле нельзя, а вот стоять можно.

– Не нужно цепляться к словам. Я имел в виду, что на Диком Западе пересекать границы чужой территории опасно.

– А, значит, президент Тейлор угостит меня чашечкой чая, когда я завалюсь к нему в Белый дом? Франческо, ты сам вынуждаешь меня придираться к словам! – Он улыбается еще шире. Я вздыхаю так возмущенно, что Рей дергает ушами. – Хорошо-хорошо! Я имел в виду, что прекрасно понимаю тебя. – Он перестает улыбаться. – Какой-то странный тип уселся на куче компоста и считает звезды. С таким лучше не разговаривать, а пройти мимо, а то и подстрелить на всякий случай. На твое несчастье, я очень хочу пить и готов убивать за глоток воды. – Он с надеждой смотрит на меня, но я качаю головой. – Эх, я обречен на гибель.

– Прости, я выбежал из дома и даже не подумал прихватить флягу с водой. – Настала очередь Рея фыркать и показывать характер. – Не надо тут выделываться, я тоже хочу пить, – обращаюсь я к коню и слегка тяну поводья, понимая, что, в отличие от меня, который просто печалился и ругал судьбу, Рей скакал на пределе сил. – Осталось немного. Потерпи, и первым делом мы пойдем поить тебя, Рей.

– А потом меня! – восклицает Грегори, и я невольно улыбаюсь. Он – стакан, в котором намешаны наивность и ум, мне хватило десять минут, чтобы понять это. – Чем вы вообще занимаетесь здесь? Не страшно ли жить на границе? Калифорния только-только стала нашим штатом…

– Нас коснулось не так много бед. – Я показываю Грегори большим пальцем на поле. – До тех пор, пока мы кормим и одеваем армию, многие вещи обходят нас стороной. Наши поставки заблокировали по южному и западному направлению, поэтому мы двигались по единственной дороге на северо-востоке. Ничего необычного с нашим ранчо в это время не произошло. – Грегори слушает эту ересь с таким животрепещущим вниманием, что мне кажется, он издевается. Кому вообще может быть интересно, что, как и кому мы продаем? – А ты откуда и чем занимаешься?

– О, ну я как раз с востока. – Мои брови удивленно приподнимаются. – А еще с севера, и юга. Мы с семьей побывали, наверное, во всех штатах. Так далеко на запад мы еще не заходили. – Грегори облизывает губы и продолжает: – Покупаем что-то за бесценок в одном месте, где этого пруд пруди, и продаем втридорога там, где этого отродясь не видели. – Он закусывает губу. – Продаем снег в Африке.

– Перекупщики – отвратительные люди, – морщусь я, украдкой наблюдая за ним.

– Ха, это точно, мы те еще ублюдки! – соглашается Грегори, но тут же заливается смехом. – На самом деле это очень утомительно и да, зачастую аморально. Конкуренция заставляет людей продавать, например, урожай за бесценок. – Грегори щурится. – Хотя, с другой стороны… Если кому-то проще вырастить кукурузу, чем отвезти ее на другой край страны, нашей вины в этом нет.

– Ты по этой причине не знаешь, где твой дом? – Ну никак я не могу уйти от этой темы. – Из-за постоянных путешествий?

– Вроде того. – Он медлит, будто задумавшись. – Я в телеге с четырех лет, поэтому моя задница квадратной формы. – Он опять смеется. – Я не знаю, что такое дом, но… тоскую по нему? – Он резко поворачивается ко мне и спрашивает шепотом: – Франческо… Ты же не считаешь меня дураком за такие рассуждения?

– Вовсе нет, – искренне говорю я.

– Хорошо… – отзывается он и отвечает на мой долгий вопросительный взгляд.

От слов Грегори сердце опять сжалось и заныло. Оно, словно стебель к солнцу, потянулось в сторону дома. Я щурюсь, стараясь разглядеть родные стены.

Как-то незаметно мы добрались до фамильного гнезда. Подул ветер, и Грегори вцепился в свое кепи, несколько засохших лепестков хлопка взлетели и закружились на фоне луны, коробочки наклонились, но не попадали. Я все смотрю на Грегори, думая о его признании, слишком личном для короткого знакомства. Как же так? Ни разу в жизни он не стремился вернуться под крышу какого-то особенного дома? И каково это – тосковать по месту, в котором никогда не был? Мне не понять… Я неразрывно связан с родной землей и небом, с самого рождения.

А Грегори? Он, похоже, повидал всю Америку, а может, и другие страны! Птица, вынужденная перелетать с места на место, свободнее ли той, что остается в обжитых краях круглый год? Ни у одной из них нет права выбора, так им диктует природа, они такими созданы, и что же? А наши с Грегори судьбы? Хотел бы я увидеть каньон или восточное побережье? А Грегори смог бы осесть на одном месте? Ответить в силах только он сам, потерявшийся путник.

Рей какой-то совсем тихий. Обычно, стоит ему увидеть дом после изнуряющей скачки, как он сломя голову мчит в сторону колодца. И я до сих пор удивлен его дружелюбием к Грегори. Мой дьявол настолько недоверчивый и своенравный, что даже отец не рискует к нему лишний раз подходить. Нет, отец не боится Рея, даже в его возрасте он способен заарканить жеребца, дело в добром сердце. По его мнению, все в его жизни делается по любви и из-за любви. Раз Рей подпустил к себе Грегори, значит, он заслуживает какого-никакого доверия. Я отрываю глаза от седла, смотрю на нового знакомого и опять теряюсь от его пристального взгляда.

– А ты любишь витать в облаках, да, Франческо? – Почему он произносит мое имя раз за разом? Запомнить, что ли, не может? Я хмуро сжимаю вожжи. – Я звал тебя раз сто, но ты не отвечал. Пять минут нужно, чтобы вернуться с неба на землю? – Он ухмыляется и засовывает руки в карманы.

– И что ты хочешь от меня? – не очень вежливо, но уж простите. Я устал и слова подбирать не собираюсь. Было бы перед кем еще! – Иногда я отвлекаюсь.

– Иногда? – Грегори так мастерски изображает удивление, что я почти верю. А ведь он просто дразнит меня и поддевает каждой второй фразой. Жаль, на язык у нас в семье остры Патриция и Хантер, а вот мы с Джейденом иногда непроходимые тупицы. – Ладно, не мне судить. В любом случае я хотел узнать у тебя, какого черта ты забыл ночью на поле? Не время собирать хлопок. Вот через месяц-два…

– Я слегка повздорил с родными и решил прогуляться. – Я не вру, просто недоговариваю. Зачем чужому человеку знать дела нашей семьи? – А Рея мы тренируем для скачек, и он привык, что я его гоняю.

Грегори косится на Рея.

– Да, я знаю, он выглядит так, будто его замучили. Но поверь, ему нравится. Не дай бог выйти с ним по утру на луг, не угонишься!

Короткое недовольное ржание раздается рядом.

– Мне кажется, ругань с семьей – дело привычное. – Грегори пожимает плечами. – Ты же дашь мне попить?

– Конечно, – спохватываюсь я.

Мы сворачиваем к колодцам. Рей настолько выбился из сил, что позволяет ногам самим вести его. Я понимаю его, и Грегори, думаю, тоже. Сначала я даю ведро с водой Рею, потом протягиваю еще одно гостю. Грегори жадно делает несколько глотков, потом умывается. Я делаю то же и довольно вздыхаю. Свежесть растекается по телу, и, кажется, дышится легче. Я прикрываю глаза, провожу мокрыми руками по шее и сгибу локтя, чувствуя, как горячее тело остывает.

Рей толкает меня в бедро, прося еще воды. Я подчиняюсь, а стоит наполнить ведро и распрямиться, как я опять ловлю Грегори на наглом разглядывании моего коня. Он поправил дурацкое кепи, в его зубах появился колосок. В глазах горит любопытство, сквозь веснушки проглядывается румянец. Чудак все-таки, ничего не скажешь. Я вновь умываюсь и убираю прядь со лба. Перед скачками надо подстричься.

– Ну что, пошли? – Я хватаю Рея за вожжи и тяну к стойлам.

Нас встречает удивленный и настороженный Алтей. Он топчется на месте и фыркает, будто здороваясь и сопереживая Рею, который бесшумно заходит в загон. Проверив воду и сено, я машу им на прощание и выхожу.

– Грегори?

– Да, Франческо?

– Пойдем, я отведу тебя к главной улице, по которой ты выйдешь к городу. – Я повторяю и его позу: прячу руки в карманы. – Тут недалеко, всего двадцать миль.

– Сколько? Двадцать миль! – Он кричит, как петух на рассвете, и я жестом велю ему немедленно заткнуться. Он продолжает шепотом: – Франческо, да ты рехнулся. Какие двадцать миль? Максимум полмили. На большее меня не хватит.

Я в шоке от этих торгов. Он что, думает, я передвину Коттон-Таун поближе?

– Почему вы живете так далеко? Я надеялся выйти и попасть в салун!

– Чтобы никто вот так просто не мог зайти к нам на ранчо! – шепчу я в ответ. Не хватало, чтобы отец проснулся. Вот тогда точно проблем не оберешься. – Прости, но я не буду гнать лошадей и выкатывать повозку ради твоей заблудшей задницы. Придется справляться своими двумя. – Я развожу руками. – Тебе же нравится дорога. Ты постоянно путешествуешь. Попутешествуешь еще до города.

– Я ненавижу дорогу. – Он замирает на мгновение, и я уже жду, когда он вновь позовет меня по имени. – Франческо…

Во дворе повисает тишина. Даже вечно орущие не своим голосом индюшки заткнулись, а сверчки и цикады играют на скрипках перед другими домами. Я слышу только шумное дыхание Грегори. Я вижу, он устал. Еще бы! Несколько часов бродить по полю. Совесть грызет меня, как пес любимую кость. Он не мог подобрать слов вернее, чтобы надавить мне на жалость. Ну куда деться от этого умоляющего взгляда? Не могу я посреди ночи выгнать человека на дорогу, тем более если он ее ненавидит.

Я кошусь на дверь, потом опять на нерадивого путника и вздыхаю. Если отец найдет неизвестного типа у нас в доме, то солью могу получить и я!

Я поворачиваюсь к Грегори и пытаюсь вложить во взгляд всю бурю недовольства. Пусть понимает, как хочет.

– Сеновал.

– Гостевая комната, – тут же отвечает он. Я так потрясен его наглостью, что даже хватаю за плечо, желая встряхнуть. Он бесшумно смеется. – Франческо, видел бы ты свое лицо! О господи боже мой. Ну куда поведешь туда и пойду. – Он качает головой. – Хоть в хлев, хоть к свинье под бок.

– Тебе не говорили, что ты настоящая заноза в заднице? – вздохнув, отпускаю его. – И вместо того чтобы приютить, мне стоит выгнать тебя за пределы поместья, а для пущего эффекта дать пинка. – И все же я улыбаюсь, эта перепалка меня забавляет. – Пошли на сеновал, Грегори, иначе будешь спать с индюшками.

– Такой из тебя хозяин ранчо, знаешь ли! – смеется он, но на мой убийственный взгляд вскидывает руки перед собой. – Хорошо, хорошо, молчу. Тут такое дело… – Я уже делаю шаг к сеновалу, но он хватает меня за руку. – Я скормил Рею весь свой ужин, а с утра во рту ни крошки не было. Согласен на что угодно.

– Бобы? – ехидно предлагаю я и прищуриваю глаза.

Грегори сникает и морщится:

– Ладно, лучше сена пожую! – Он отпускает меня.

Мы наконец-то идем к сеновалу. Ладно, после того как он вспомнил про еду, мой желудок тоже взбунтовался. Попытаюсь пробраться на кухню и что-нибудь украсть.

– Хорошо, прилипала, – ворчу я. – Сейчас запру тебя и принесу нам перекусить кукурузного хлеба. – Он, услышав это, аж сияет. – Чего лыбишься?

– Ты решил сторожить меня?

– А ты рассчитывал, что оставлю чужака одного на своем сеновале?

Если быть честным, я просто не хочу нарваться на отца или Патрицию с утра. Чего-чего, а разговоров с ними мне сейчас не хочется. Обойдусь. Спасибо.

– Ложе не королевское, да и мыши могут залезть в штаны! – Я рад, что не только Грегори может шутить. – Однако либо так, либо пешком до города! – С этими словами я распахиваю двери нашего двухэтажного сарая и охаю от скрипа створок. Не дай бог, кто проснется.

– Ты не мог бы быть тише? – От очередной подначки Грегори я теряю дар речи. Тихо зарычав, толкаю это наглое недоразумение через порог и под возмущенные восклицания вновь запираю двери.

– Сейчас вернусь, бестолочь! – хотя так и подмывает оставит его здесь до утра, пока его не найдет кто-нибудь другой.

То, как ловко мне удается украсть с кухни пирог с арахисовым маслом и кувшин с водой, вероятно, войдет в историческую хронику. Я невероятно осторожен, не попадаюсь на глаза ни прислуге, ни отцу, ни сестре. Это даже удивляет: в свете недавних событий я полагал, что Патриция будет сидеть в столовой с чашкой остывшего кофе и дожидаться меня. Обычно после ссор она делает именно так. Если честно, то, что ее нет, немного огорчает меня. Мелькает и тревожная мысль: а не ищут ли меня мои домашние на полях или в городе?

Поборов рой сомнений, я покидаю дом и, пригнувшись, крадусь обратно в сторону сеновала. Может, я поступаю глупо, раз собрался провести ночь с незнакомцем, которого нашел на улице… но, во‐первых, за ним правда стоит присмотреть, а во‐вторых, мне по крайней мере некогда переживать из-за возможной продажи ранчо. Грегори хорошо отвлекает меня своими чудачествами.

Я останавливаюсь перед дверью, медлю и все же открываю ее. Грегори стоит, изрезанный тонкими лучами луны, пробивающимися сквозь дыру в потолке. Не сбежал, не уснул… неужели он вот так караулил меня? Боялся, что не вернусь или выдам его? Я вхожу, и он спешно закрывает дверь. Нервничает, как вор. А вот я у себя дома, хотя если отец нас поймает, то в неразберихе может накостылять обоим.

Мы погружаемся практически в непроглядную темноту. Где-то в углу шуршит мышь, впереди дышит Грегори. Я с трудом отвожу глаза от места, где, по моим предположениям, должен стоять ночной бездельник, и замечаю, как в левом углу помещения лунный свет падает на сено.

Моего плеча что-то касается, я вздрагиваю. Только присмотревшись, с удивлением понимаю: Грегори пытается отыскать меня. Он боится темноты? Или того, что прячется в ней? На секунду я и сам жалею, что остался с незнакомцем один на один, так еще и домой привел. Но ничего ужасного не происходит. Грегори просто схватился за мое плечо и ждет указаний.

– Франческо, тут так темно! Куда шагать? Ты здесь лучше ориентируешься. – Он говорит шепотом, хотя едва ли нас услышат. – Отведи меня к свету, пожалуйста.

– Ты про дыру в потолке? – зачем-то шепчу в ответ я.

– А ты про что?

А действительно, про что я? Пожалуйста, Грегори, прекрати. Какие-то слишком уж философские у нас беседы, никто и никогда не заставлял мой котелок так сильно кипятиться! Я без понятия, к какому свету он ищет дорогу, максимум, на что хватает сейчас моей выдержки да и ума, – вручить ему блюдо с пирогом, покрепче взяться за кувшин и свободной рукой потянуть его к проблеску света в углу.

Ступать приходится аккуратно, не хватало упасть и свернуть шею. Грегори беспрекословно следует за мной, будто новорожденный жеребенок за кобылой. Мы обходим корыто и пару тюков с сеном; я вытягиваю ногу вперед и на ощупь пытаюсь найти лестницу. Где-то здесь ступени, по которым мы заберемся вверх, к свету. Можно, конечно, открыть дверь, но тогда с утра она привлечет внимание отца. Я вручаю Грегори кувшин.

– Держи его, не разбей, мать еще покупала. Ясно? Я сейчас взберусь на середину лестницы и протяну руки за едой и водой. – Говорю туда, где по моим расчетам должен стоят Грегори, слышу, как шуршит под его ногами сено.

– Если упаду, скорее позволю своей черепушке разбиться, чем кувшину твоей матери!

Благо он не видит моего удивления. Это он искренне или шутит? С трудом взяв себя в руки, я карабкаюсь по хлипкой лестнице вверх. На втором этаже, ближе к дыре в потолке, света больше и ориентироваться проще. Я замечаю очертания кувшина и блюда, разворачиваясь к Грегори. Он ждет, пока я приму их.

– Так, давай сюда. – Я тяну руки вниз, во тьму. – Сможешь подняться сам?

– Лучше отнести еду к свету, а потом посмотришь. Я даже если и начну падать, то не знаю, за что хвататься.

В лунном свете я сейчас вижу его намного лучше. Грегори смотрит прямо на меня; взгляд изучающий, просто мурашки по коже, но глаза расфокусированы, словно он слеп. Его левая нога стоит на нижней перекладине, а руки нервно вцепились в лестницу. Он ждет, пока я дам ему сигнал подниматься. Ах да, у него же не очень хорошее зрение в сумерках… Видимо, придется помочь, иначе мы рискуем всю ночь играть в гляделки. Проверив еще раз устойчивость кувшина, окинув взглядом пирог, я вздыхаю и возвращаюсь. Удивительно, но я умудряюсь двигаться бесшумно, чего не скажешь про Грегори.

– Поднимайся, я смотрю.

Только после этого лестница противно скрипит и из полумрака показываются очертания кепи. Оно, к слову, старо как мир, а Грегори то и дело поправляет его. Покачнувшись, он протягивает руку, как тонущий, и я некоторое время гипнотизирую ее, не понимая, какого черта от меня хотят. О боже… Серьезно?

– Грегори, тебе сколько лет? Пять?

– Двадцать один. А что, разве с возрастом приходит умение видеть в темноте?

Я сжимаю от досады губы. Этому парню раз за разом удается загнать меня в тупик игрой слов, надо наловчиться продумывать ответы.

– Франче-еско? – нараспев окликает он, и я отмираю.

– Нет, в двадцать один появляется самостоятельность. – Я все-таки хватаю его руку и тяну вверх.

Он взбирается на второй этаж и насмешливо смотрит на меня, будя нестерпимое желание поставить подножку. Лететь тут не слишком высоко, не убьется.

– Пошли уже есть, я так вымотался за день, что скоро начну жевать сено!

Я падаю на пару растрепанных тюков, словно на кровать. Грегори, наглый Грегори, ложится в полуметре от меня и с наслаждением стонет. Перед ним весь второй этаж сеновала и огромное пятно, залитое лунным светом, но нет же! Ему обязательно уместиться где-то у меня на голове.

– Ешь, пей и давай спать. – Глаза начинают слипаться, и я хватаю кусок пирога, пока не уснул. – Как всегда невероятно, Патриция! Делать ей нечего, что ли? Успевает же готовить.

– Сестра? – с набитым ртом уточняет Грегори.

– Да, – с таким же набитым ртом отвечаю я и улыбаюсь. – У меня еще два брата есть. Семья большая.

– Хах! – Грегори забавно трясет головой. – У меня пять! Пять братьев!

Я чуть не давлюсь от удивления.

– Представляешь в какой конкуренции за игрушки рос я? И ни одной сестры. Я бы хотел иметь сестру, которая готовит так, как твоя.

Я рад, что ему понравился пирог Патриции, иначе пришлось бы убить Грегори.

– Ага, – киваю я и отпиваю воды из кувшина.

– Вот так смотришь на дыру в сеновале, и мысли такие странные… – Грегори уже прикончил пирог и вновь вытянулся на тюках сена. Его взгляд, затуманенный сытостью и усталостью, устремлен вверх. – Звезды прекрасны, непостижимы, бессчетны. Но сосчитать их невозможно там, на хлопковом поле, когда само небо – бесконечный купол, а тут? В этой дыре? При должной выдержке я могу это сделать.

Я с любопытством слушаю его.

– Лежим мы с тобой, Франческо, в полной темноте сеновала и думаем, ага, весь мир сено да чернь, и звезд всего лишь тысяча, а на самом деле их миллионы. Но это нам повезло вернуться с хлопкового поля под крышу сеновала, а если само поле и есть дыра в крыше и лишь кажется нам чем-то огромным? – Он зевает так громко, что я боюсь, он поднимает все ранчо. – Неспособность видеть шире – это спасение или проклятие?

И не успеваю я моргнуть, как он замолкает. Уснул. Потрясенный его словами, я откидываюсь назад и подкладываю руки под голову. Никогда не задумывался над этим. Я боготворю свою долину, а на самом деле это лишь… клочок земли? Грегори, если верить его словам, в телеге с четырех лет и увидел таких долин сотни и не только их, а еще горы, океан, пустыни и десятки городов. Ему нужно поговорить с Хантером. Я чувствую, что их души вибрируют на одинаковой частоте.

Пальцы сна пробегаются по моим бедрам, пояснице и груди, погружая в сладкую негу, а вот глаза, как заколдованные, уставились в треклятую дыру в крыше сеновала. Для ручной птицы клетка – целый мир, для орла в небе – жалкая точка. Я поворачиваю голову к Грегори, чтобы рассмотреть его необычный оттенок волос, который неуловимо о чем-то напоминает. Мало света, всего лишь одна прядь выпала из-под кепи. Он размеренно дышит. Вероятно, он и не рассчитывал найти пристанище в доме одного из ранчеро. Наверное, жизнь в дороге научила его одинаково радоваться ночлегу что на лугу под дождем, что под сводами дворца. Надеюсь, завтра нас застанет не отец, а кто-то из прислуги.

И я засыпаю, считая звезды и думая о словах Грегори.

Глава 5

Я никогда не спал так хорошо! Даже в кровати с новым матрасом и чистыми простынями. Солнце не резало глаза, запах противной каши не раздражал нос, и никто специально не прыгал по скрипучим половицам. Тепло, сухо и в меру мягко.

Я приоткрываю глаза и вижу все ту же дыру в потолке. Теперь в ней просто чистое синее небо. Мышцы затекли, и я двигаю плечами, борясь с ноющей болью. В груди как будто бы жжет. Сначала я не понимаю почему, а потом пелена сна спадает, и я вижу поверх рубашки руку. Я шевелю пальцами и осознаю, что кисть не моя. Поворачиваю голову – и вспоминаю, почему уснул на тюке сена, а не в своей постели.

Грегори. Мой новый знакомый, веснушчатый любитель уплетать пироги, болтать о звездах и блуждать по чужим полям. Интересно, он так же бодро несет чушь с первыми лучами солнца или приберегает сомнительную мудрость для сакральной ночи? Я коварно усмехаюсь: так и подмывает столкнуть его с тюка сена, но, к сожалению, от матери мне досталось доброе сердце.

– Грегори? – Я убираю его руку с груди и замираю.

Вчерашнее впечатление сейчас подтверждается: мой новый знакомый выглядит вполне порядочным джентльменом. Да, когда ты сидишь на куче мусора в чужом поле, тебя кто угодно примет за сумасшедшего, но здесь ошибки быть не может. Эти хлопковые штаны отличного качества, руки довольно ухоженные… Я перевожу взгляд на его лицо. Ну как же много веснушек, интересно, они у него только от солнца или зимой тоже? Я вспоминаю лицо матери: у нее такие крапинки появлялись весной, но надолго не задерживались.

Вот на что я трачу драгоценное время? Даже не представляю, который час, но уверен: мои уже проснулись. И вместо того чтобы разбудить Грегори, похлопав по щекам, я пытаюсь вспомнить, сколько веснушек было у матери. Меня выводит из размышлений шлепок по руке. Глаза Грегори открываются, а губы расползаются в улыбке.

– Франческо, невежливо рассматривать людей в упор, особенно когда они притворяются спящими!

Его глаза такого насыщенного цвета, что я не ленюсь и смотрю на небо в дыре. Нет. Его глаза светлее, ближе к серому, но их палитра удивляет меня точно так же, как и ночью. Мои просто карие. Я оскорбленно хмыкаю и шлепаю его по руке в ответ. Сейчас он у меня договорится и точно полетит «с небес на землю»!

– Да ладно тебе, я же просто пошутил! – смеется он.

– У нас на Диком Западе шуткам не учат. – Я облизываю пересохшие губы и шиплю в ответ. – Надо было дать тебе хлыста вчера и погнать до города! – Наверное, я даже краснею от негодования, разве что из ушей не идет пар. Патриция всегда утверждала: любая моя эмоция сразу читается на лице. – Если проснулся, то почему притворялся? Жить надоело?

– А что, только тебе можно исподтишка рассматривать людей? – не унимается он.

Я закатываю глаза и пихаю его в бок, вызывая радостный смех. С таким детским взглядом на жизнь… откуда ты свалился на наше поле, Грегори?

– Я проснулся за несколько секунд до твоего пробуждения, Франческо!

– Кстати, почему ты постоянно повторяешь мое имя? – ворчу я.

– Мне нравится, как оно звучит, почему я не могу повторять поэтичные слова раз за разом? – Он пожимает плечами и садится на разорванном тюке. – Еще мне нравится слово «клен», но повторять его без смысла, как умалишенный я не собираюсь. Хотя кленов у вас тут полно, на каждом шагу. Я бы то и дело сидел под ними, ловя листья и любуясь миром.

Я открываю рот от удивления.

– А осенью клены, наверное, пылают! – Он снова улыбается, но по-другому, лукаво. – Правда, не так сильно, как твои щеки, Франческо.

– Я понял, понял! Ты любишь клены! – Руки сами сжимаются в кулаки.

Какой же остряк! Не могу. Тянусь навстречу, подумывая дать ему щелбан, чтобы голова треснула. Не успеваю: Грегори вдруг сам делает рывок вперед, перекатывается через меня и, нависнув сверху, закрывает рот рукой. Его настороженный взгляд мечется по сеновалу. Я ошеломленно таращусь в ответ. Я, конечно, молодец, что пригласил незнакомца под свою крышу! Правда, желай он задушить меня или прирезать, – мог бы найти момент и получше. Какого черта вообще творит этот умалишенный?!

Грегори примерно одного со мной роста, весом, может, чуть меньше, вот только в силе не уступает. Я хочу вырваться и как минимум дать ему по башке за эту выходку, но не получается. Еще чуть-чуть – и он проломит моей спиной доски, и мы благополучно полетим со второго этажа. Наконец мне все же удается привлечь его внимание своим яростным взглядом и шипением. Он будто приходит в себя.

– Франческо… – Он склоняется ближе и шепчет: – Сюда кто-то идет.

После этого он расслабляется, видимо, надеясь на мое благоразумие: что я перестану дергаться. Как опрометчиво! Мне-то бояться в собственном доме некого. Так что я вмиг бью его ребром ладони по боку, и, кажется, вижу, как из глаз осыпаются искры. Больше Грегори меня не удержать! Я спихиваю его в угол. Его кепи меня бесит, так и хочется содрать. Из-под козырька выбилось еще несколько прядей. Ну все, я придушу этого наглого гостя прямо сейчас – и дело с концом!

Он снова улыбается. Он точно со своей телеги не падал? Я стискиваю его руки, завожу за голову и удовлетворенно наблюдаю, как он морщится от боли. Заслужил, и сам знает это. Я сердито фыркаю и хочу уже отпустить какую-нибудь колкость, но дверь сеновала скрипит. Не дай бог, это все-таки отец, а не кто-то из рабов. Боже, спаси! Грегори пытается освободиться, но даже это не отвлекает от панической мысли.

Только бы не отец. Только бы не отец. Только бы не отец!

– Патриция, вы уверены, что ваш отец не всадит мне картечью из ружья, если заметит на территории вашего дома?

Этот голос я узнаю легко – низкий, грубоватый, но чем-то завораживающий. Колтон Рид! И имя моей сестры… она что, здесь, с ним? Я замираю, хотя мне уже хочется подскочить и придушить мерзавца на месте. Иногда мне удавалось на скаку оставить Рея, уже этому-то козлу голову открутить не составит труда!

– Все хорошо. – Это действительно ее голос! – Сюда заходят лишь рабы, а отец заглядывает раз в год, проверить, сколько сена осталось после зимы.

Рид молчит, явно сомневаясь. А я даже не могу описать бурю своих чувств. Тон сестры какой-то… заискивающий, игривый, я не слышал у нее таких ноток прежде.

– Простите за моего брата, – шепчет она.

– Ничего. Почему вы извиняетесь за мальчишку?

Это он меня назвал мальчишкой? И погодите, сколько же сейчас времени, раз она привела мерзавца незамеченным? Думаю, уже к полудню, а отец, видимо, успел поговорить с мистером Ридом? Иначе я не могу объяснить следующие слова Колтона:

– Вы не можете дать согласие на продажу ранчо, пока вся семья не будет «за». – Он медлит, будто подбирая слова помягче. – Это логично.

– Не только Франческо дорога наша долина, – тихо отвечает сестра. – Мы все родились здесь и выросли, каждый дюйм дышит историей нашей семьи. Просто так отдать ее не сможет даже Хантер, не говоря уже о Франческо и отце.

У меня перехватывает дыхание, и я опускаю глаза на Грегори. Он смотрит удивленно, дышит медленно и размеренно. Я убираю руку с его лица и стараюсь бесшумно отодвинуться.

– Ему понадобится время, чтобы дать ответ. Ведь он любит каждого из нас.

– Мой отец предлагает большие деньги… – Колтон говорит ровно. – Раньше мы не предлагали таких никому.

Он вновь останавливается, и я уже настораживаюсь. Почему каждая его фраза наполнена таким драматизмом и паузами? Поэт или дурак?

– Теперь тут играет роль и другое обстоятельство…

– Ой, Колтон, прекратите, вы вгоняете меня в краску!

Патриция так заливисто смеется, что до меня наконец-то доходит. Этот тип, покушающийся на нашу землю, еще и флиртует с моей сестрой! Я настолько зол, что даже не знаю, как поступить. Немыслимо! Они приехали только вчера, а он набивается к ней в кавалеры и зовет на сеновал переговорить! Да где это видано? Какие слухи пойдут?! А если мерзавец об этом разболтает? Я должен убить его сейчас.

Я дергаюсь, но Грегори быстро вцепляется в меня и смотрит не менее яростно. Я не понимаю, что он хочет мне сказать.

– Кто такая Патриция? – шепчет он одними губами.

– Моя сестра, – шиплю я.

Его глаза расширяются.

– Ой…

– Ох, Патриция, так очаровательных девушек я не видел ни в одном из городов великих Штатов! Неужели ваша долина взращивает таких красавиц? – заливается певчей птицей Колтон.

Ну все, хватит с меня!

– Патриция Элизабет Дюран, какого дьявола ты творишь?!

Я взлетаю на край второго этажа, как петух на забор. Уверен, и выгляжу я так же. Красные пятна то ли от смущения, то ли от злости покрывают мою грудь под расстегнутой рубашкой, шею и лицо. Кулаки сжаты до побелевших костяшек, еще чуть-чуть – и пальцы треснут от напряжения. Я дышу так, будто меня держали головой в ведре с водой целую вечность. Воздух обжигает горло. Ноздри раздулись, а глаза вот-вот выпадут из глазниц. А уж как я взбешен, и вовсе не описать. Я не знаю, на кого злюсь больше, на ублюдка, который распушил хвост перед моей сестрой, или же на Патрицию, которая отвечает ему так благосклонно.

Стоит признать, они перепугались знатно. Сестра выронила веер, широко открыла рот и побледнела, будто призрака увидела. Рид же переводит глаза с нее на дверь. Правильно думаешь, паршивец, жить тебе осталось считаные секунды. Я смотрю на лестницу. Рид воспринимает это как угрозу и срывается с места. Однако я умнее: решаю преодолеть полтора метра одним прыжком.

Замысел воплотить не удается: я успеваю лишь занести ногу – и меня хватают за плечо. Я уже и забыл о Грегори! Брыкаюсь, но тот впился мертвой хваткой.

– Сначала я откручу голову этому любителю наживы, а потом и тебе! – рявкаю я. – А ну пусти, иначе я за себя не ручаюсь!

По собственному скромному мнению, я выгляжу устрашающе. Жаль, должного эффекта это не производит, Грегори держит меня все так же крепко.

– Да пусти же ты!

– Высоко, Франческо, ты убьешься! Он того не стоит, уж поверь мне!

Какой странный тон. Раньше Грегори так со мной не разговаривал: словно выплевывает каждое слово, боясь отравиться. На секунду это отрезвляет меня, но тут же я снова кручусь, как змей, в руках Грегори.

– Да чего ты вытворяешь! Там есть лестница!

– Да к черту ее!

С этим громогласным заявлением я оступаюсь – и падаю с края второго этажа. Грегори я прихватываю с собой, чтобы больше не занимался глупостями и не цеплялся. Кричу не только я, визжит Патриция, полагая, что мы свернем себе шеи, хотя падать здесь всего ничего. Честно признаться, я тоже боюсь закончить жизнь в собственном сарае, со сломанной спиной. Благо мы падаем прямо на лохматый тюк сена, который мы с отцом недавно разодрали для лошадей. Приземление мягкое, но постыдное. Вместо того чтобы напугать мерзавца Рида я напугал сестру и впечатался лицом в сено. Еще и Грегори своими локтями наставил синяков.

Воздух стремительно кончается, а туша на мне не собирается двигаться, поэтому вновь приходится барахтаться, как рыбе в сети. Вынырнув-таки из кучи сена, я жадно дышу. Нет даже сил обругать Грегори и все вокруг.

– Встань с меня! – ору я истошно.

– Да пытаюсь я! Пытаюсь, я застрял рукой под тобой! – вопит он в ответ.

А Колтон Рид, наверное, уже добежал до Коттон-Тауна.

Наконец я с болезненным стоном сбрасываю Грегори с себя, наслаждаясь его страдальческими оханьем и аханьем. Честно… не думал, что человеческая рука может согнуться под таким углом и не сломаться. Я, ни секунды не медля, подбегаю к Патриции, но не нахожу слов, чтобы вместить все бешенство, – и лишь начинаю бурно жестикулировать. Она смотрит на меня, как на умалишенного, и порывается схватить за руку, но я отпрыгиваю и вылетаю во двор.

Я все еще надеюсь застать Рида, и мне везет. Он только-только запрыгнул в седло и собирается пришпорить лошадь, но, обернувшись, замечает меня. Каким-то чудом – то ли мерзавец очень медлителен, то ли мне ярость придала скорости, – я в два шага преодолеваю расстояние между нами. Лошадь Рида пугается моих резких движений и становится на дыбы. Ее хозяин – явно не лучший наездник: тут же падает и с гулким ударом летит в пыль. Отец когда-то сказал, что настоящего жителя Дикого Запада даже пуля в лоб не выбьет из седла. Если Рид и сломал чего, то уж явно не по моей вине. Некоторое время я наблюдаю, как он корчится и пытается встать. Я, конечно, собирался стащить его с лошади силком и познакомить со своими кулаками, однако он сам справился с первой частью моего плана. Жаль, вторую не дает исполнить Патриция, подскочившая к нам.

– Ты неотесанный дикарь! Что ты творишь?! – Цвет кожи сестры сменился с бледного на пунцовый. Знаю, сейчас начнется яростная перепалка. И ничем хорошим не закончится. – Господь всемогущий, Колтон, вы в порядке? Прошу, простите моего брата, его в детстве конь лягнул, бывают вспышки гнева!

Глаза лезут на лоб от слов сестры! Моя гордость никогда не оправится! Чтоб я – и не поладил с конем?! Да я в пеленках и быка мог ударом свалить!

– Я сейчас его придушу и на растяжку для шкур натяну! – реву я, делая шаг в сторону Патриции.

Колтон Рид тем временем поднялся с земли. Выглядит он, мягко сказать, неважно. Его белоснежная рубашка и хлопковые бежевые штаны все в пятнах. Судя по грозному взгляду, сейчас и он готов оставить мне пару синяков. Прекрасно! Не люблю драться с детьми! Неинтересно.

Готовясь к бою, я отмечаю, что солнце и правда уже высоко. Отец, вероятно, в поле, пока его сын, главный защитник ранчо, спит на сеновале! От шага Риду навстречу меня останавливает рука на плече. Ох, опять Грегори! Клокочущий гнев не позволяет даже взглянуть в его сторону и послать парой ласковых. Отвернусь от противника – могу потерять несколько зубов. Из дома тем временем выбегает Хантер и молча становится рядом со мной, переводя настороженный взгляд с Грегори на Колтона и обратно. Мы попали в какой-то испанский тупик, только вместо револьверов навели друг на друга глаза. Неудивительно, что первой нарушает тишину Патриция, у нее храбрости всегда хоть отбавляй.

– Франческо, посмотри на себя! Ты что за цирк устроил?! Ты какого черта вообще забыл на сеновале и где мотался всю ночь? Мы, между прочим, переживали и не спали!

От ее тона мою злость задувает, словно пламя свечи ураганом.

– Колтон, – возмущенно продолжает она, – пришел поинтересоваться, что мы думаем насчет их предложения, и справиться о нашем благополучии! А ты, словно бешеная мышь, выпрыгнул из стога сена и бросился с кулаками! Где манеры, которые мать с таким трудом прививала всем нам? Под кленом зарыты?!

Патриция знает, что сказать, а главное как. Чувство вины теперь пожирает меня, как голодный Рей яблоки. И я не нахожу ничего умнее, чем сместить центр внимания с себя и своего бесноватого поведения на кого-то другого.

– Это, кстати, Грегори, я нашел его на хлопковом поле вчера ночью. Подумал, что к нам забрался какой-то бродяга.

Так и слышу недовольное: «Эй!» у себя за спиной. Странно, но почему-то Рид удивлен моим словам больше, чем сестра. Его лицо, красное и яростное, бледнеет, в глазах читается шок. Правое веко даже начинает дергаться.

– Патриция, – растерянно лепечу я. – Я подумал, твоя честь… под угрозой!

– Да как у тебя язык поворачивается нести такую чушь! Колтон – истинный джентльмен!

То, с каким рвением сестра оправдывается, говорит лишь об одном. Она совсем не против внимания мерзавца. От догадки я совсем сникаю, и Патриция атакует снова:

– Если отец узнает о твоей выходке, тебе конец, Франческо! Извинись и исчезни в доме!

– Брат, какого черта? – шепчет Хантер, и я цыкаю на него.

– И… – Я покорно пытаюсь выдаивать из себя извинения.

Благо Колтон и правда не убился, падая. Его рука поднимается, и мне уже кажется, что зубы я сейчас все-таки потеряю. Но нет, он все с такими же круглыми глазами указывает пальцем мне за спину:

– Так, какого черта ты забыл на хлопковом поле мистера Дюрана?!

Я готовлюсь все же броситься и расквасить ему нос за выпад в мою сторону, но вовремя понимаю: он обращается не ко мне, а к Грегори.

– Ты пропал аж в полдень, мы так не договаривались. План был совсем другой. – Колтон бросает на меня быстрый взгляд. – Зачем ты напугал Франческо? А если бы он пустил в тебя пулю? Кто предъявит ему за это на Диком Западе? Койоты?

За моей спиной раздается смех.

– Хах, ну, знаешь, он и без пуль острый на язык! Где хочу, там и хожу, и сколько хочу, ясно, братец? Братец?

Я медленно поворачиваюсь, как плохо смазанная стрелка старых часов. В голове щелкает. Я открываю рот, рискуя, что какая-нибудь птица совьет там гнездо и успеет вывести птенцов. Удивление, чистое, наивное, обрушивается на меня. Грегори… черт возьми! А я еще удивлялся, откуда на его ровном носу и бледных щеках так много веснушек. И может, поэтому он так любит слово «клен»: волосы-то у него цвета осенних кленовых листьев. Они отливают рыжиной, особенно на солнце, – просто оттенок более темный, чем у брата, менее насыщенный, не так режет глаз.

Грегори улыбается мне как ни в чем не бывало и заправляет одну из прядей за ухо. В руке злополучное кепи, которое вместе с темнотой ночи скрыло от меня его родство с Ридами. Грегори Рид – парень, потерявшийся на хлопковом поле и бесконечных дорогах, парень, настроение которого скачет от фатальной философии гниющей осени к надеждам и мечтаниям весны.

Наверное, я долго сопоставлял факты: Колтон успел снова залезть в седло.

– Патриция, прекраснейший цветок этой долины, прости, что мой брат пересек границу ваших полей и не сказал никому, ни вам, – Колтон фыркает, – ни нам. Прошу, если ваше прощение столь же огромно, сколь любовь к земле, не говорите отцу.

Я сердито смотрю на него, а краем глаза замечаю, как рот Хантера приоткрывается в изумлении.

– Я отправляюсь в город. – Колтон смотрит убийственным взглядом на меня, потом на Грегори. – А ты, на чем хочешь, чтобы вернулся домой в ближайшие три часа, иначе отец оторвет тебе голову!

Вновь бросив нежный… нежный взгляд на мою сестру, этот мерзкий тип все же дает шпору лошади и отправляется прочь.

– Патриция, это что сейчас было? – Не успеваю я слова вымолвить, как мои мысли озвучивает Хантер. Однако я рано обрадовался, брат переводит взгляд потемневших от ярости глаз на меня. – Но ладно сестра! Ты! Франческо Дюран, где ты был всю ночь? Вы… Ты… Что происходит, мне кто-нибудь объяснит? За день брат и сестра сошли с ума! Еще и Джейден рюмки в баре гоняет! Отец узнает, и вам конец!

– Нет! – кричим мы с сестрой так, что Хантер отступает на шаг.

– Позволь мне объяснить. – Грегори делает шаг к брату. Тот недоверчиво щурится. – Вчера я решил прогуляться по округе. Никогда мы с семьей так далеко не заезжали на запад. Пошел без лошади и воды, думал, погуляю пару часов и вернусь. В итоге я заблудился и сел на кучу с хлопком. Там меня и нашел Франческо. – Хантер смотрит на меня, я спешно киваю. – Ночью до города далеко, а одного на вашем дворе Франческо меня оставить не решился. Вот и остался сторожить на сеновале. Конец истории! А утром мы обнаружили Патрицию с моим братом за разговором.

– Хоть один адекватный человек! – Хантер, махнув руками, выдыхает. – Ладно… Отец волнуется, может, хватит уже вести себя как дети?

– Он – и адекватный? – невольно фыркаю я. – Хантер, я буквально нашел его на куче компоста! Он, сидя там, смотрел в небо без капли воды и с парой яблок в штанах! – Мне аж не по себе от того, что брат сразу встал на сторону Грегори. – Кто вообще так делает?

– Дай-ка подумать… Ты?

Перехватывает дыхание. А ведь он прав, я мог бы выкинуть что-то подобное!

– Но черт возьми, Грегори! – Аргументов против брата у меня нет, а Патриция зла, как ведьма на костре, поэтому я разворачиваюсь к волку в овечьей шкуре.

– Да, Франческо? – издевается надо мной он.

– Прекрати, постоянно называть меня по имени! – Я мгновенно вскипаю. Хантер делает шаг к нам, но я останавливаю его рукой.

– Хорошо, Франческо! – смеется Грегори, запрокидывая голову.

– Какого черта ты вообще рыжий! – Я уже понимаю, что несу чушь, но остановиться не могу. – Ты, значит, тоже пришел забрать у меня землю? Может, ты специально околачивался ночью в полях, что-то вынюхивал?

Улыбка мгновенно сходит с лица Грегори, оно становится потерянным. Хантер кладет руку мне на плечо, и я осознаю: меня трясет. Но некоторые мысли, к сожалению, не кажутся таким уж бредом. Кому захочется бродить по хлопковому полю ночью? По чужому полю.

– Говори, что ты делал этой ночью? – сглотнув, спрашиваю напрямик.

– Просто гулял и все! – Он прямо смотрит мне в глаза. – Я никогда бы так не поступил! Не нужно мне твое проклятое ранчо!

Грегори так повысил голос, что домашняя птица разлетелась с заборов и бросилась наутек. Его глаза полны обиды и разочарования.

– Я вынужден! – продолжает он. – Вынужден, понимаешь, сидеть в этой телеге! А ты дурак, Франческо! – Он бросает взгляд на Патрицию, потом на Хантера и добавляет суше: – Простите, что забрел к вам и переночевал на сеновале. – Снова он смотрит на меня. – Честь имею.

Он отворачивается, надевает кепи и, засунув руки в карманы, уходит прочь – в сторону выхода с поместья. Патриция качает головой и бежит за ним, предлагая отвезти его на телеге. Я же стою столбом, понимая, что перегнул палку. Грегори с таким стыдом прятал под кепи волосы, что очевидно: он стесняется своей рыжести и того, насколько похож на братьев. А что сделал я? Нагрубил, обвинил непонятно в чем.

Хантер убирает руку с моего плеча и идет в стойло, понимая, что так или иначе Патриция не отпустит Грегори собирать дорожную пыль. А я закрываю глаза и глубоко вздыхаю. Не доверяю я Ридам. Есть в них что-то подозрительное, хотя я пока не разобрался, насколько все серьезно. А вот дров уже наломал.

Открыв глаза, я вижу около ворот Грегори – он беседует с моей сестрой. Они ждут Хантера. Он улыбается ей: печально, сдержанно, неискренне. Я закусываю губу от стыда, но приблизиться не решаюсь. Ветер колышет ворота, и они скрипят.

Вот так я взял – и залез человеку в душу. Не постучался и не попросил зайти, а выбил дверь с ноги, нащупав брешь в идеальном полотне улыбок и веснушек Грегори. Уверен, ни Хантер, ни Патриция ничего не поняли, они обратили внимание лишь на мой гнев. А ведь да. Я начинаю вспоминать, и совесть грызет все сильнее. Грегори то и дело поправляет кепи, убирает волосы, не позволяет никому смотреть на него так, как смотрел я. В одно мгновение я поставил его в ряд с остальными братьями и отцом, обвинил в алчности. Уверен, будь его воля, он взял бы щетку и тер бы лицо, пока кожа не слезет вместе с веснушками. Черт возьми, какой же я подонок. Франческо Дюран, любовь к ранчо не должна превращаться в мушкет, из которого ты стреляешь по людям. Раны от злых слов не в силах излечить ни один лекарь. Я сжимаю кулаки и стараюсь найти лазейку для оправдания. Тщетно. Я разворачиваюсь и иду в дом, но на пороге оглядываюсь.

Грегори с грустью посматривает на меня.

– Черт, – срывается с моих губ.

* * *

Меня сослали. Позорно и без объяснений. Детей, когда пытаются научить манерам, ставят в угол или дают пару розг, меня же, наоборот, отправили в мир, где не сыщешь ни одного угла. В лесную долину стеречь овец. И даже Рея не разрешили взять.

Патриция до сих пор злится на меня. А я разве виноват в том, что у Колтона Рида трусливая лошадь? Упал и упал. С кем не бывает? Раздражает то, что я так долго ждал свою очередь стеречь овец, спорил из-за нее, а в итоге выброшен на улицу.

Прошло два дня, а Патриция не проронила ни слова. Она всегда начинает играть в молчанку, стоит нам поругаться, а отец учит уступать женщинам в их капризах. Сам он, кстати, тоже словно воды в рот набрал и ходит чернее тучи. Один Джейден без умолку воркует о девушках, урожаях и выпивке. Что-что, а его умение жить, не теряя равновесия, удивляет.

Риды на нашем пороге не появлялись, в том числе Грегори. Я отчаянно стараюсь выбросить эту семейку из головы. Они в скором времени уедут и, вероятно, я больше никогда не увижу никого из них, а уж Грегори-то с его жизнелюбивым нравом забудет о моих обидных словах рано или поздно. И все же то, как он натягивал на голову кепку и прятал волосы, раз за разом отдается уколами вины.

– Дурак ты, Франческо… Дурак.

Я смотрю на переливы кленовой листвы и вновь вспоминаю Грегори. Черт, его признание, что он любит слово «клен», въелось в память. Да, это лишь слово, но ведь дело в сути. Можно любить то, что выглядит красиво, и ненавидеть то, что скрыто под оберткой – и наоборот. Видел ли Грегори, как клен осенью загорается яркими красками и поджигает одно дерево за другим, как осень подобно кругам на воде от брошенного камня, охватывает весь Дикий Запад? Скорее всего, да. Если моя клетка – ранчо, то его – целый мир. Есть ли разница между большой и маленькой клеткой? Так или иначе ты наткнешься на прутья. Как я сейчас. Лежу и смотрю, как ветер гладит листья и верхушки леса неподалеку. С одной стороны, безграничная свобода, с другой тупик. Черт. Надо бы все-таки найти Грегори и извиниться. Перед ним так уж и быть, перед Колтоном даже на плахе не улыбнусь. Не верю я ему, и тут сам Бог не поможет.

Я приподнимаюсь на локтях и хочу засвистеть Рею, да вот только друг трудится в поле. Замечательно! Вокруг меня одни овцы, и я среди них главный баран. Обычно я мирно дремлю, пока стадо объедает все вокруг, но не сегодня. Терзаемый совестью, я сажусь, смотрю вперед. Овцы прожорливее саранчи: после нескольких выпасов необходимо перегонять их на новое место. В этот раз мне по-настоящему свезло, не нужно стоять в центре стада и наблюдать, как бы кто не забрел в лес. Отец ревностно относится к нашему скоту. Джейдену досталась пара плетей, когда он не углядел за овцой и ту загрызли койоты. А место это у меня любимое, потому что здесь есть небольшой пригорок с раскидистым кленом. Все овцы как на ладони, а лес настолько густой, что ни одна из них не променяет свежую траву под ногами на скудные островки зелени в плотной стене стволов. А еще я иногда использую Рея как пастушью собаку. Овцы, что неудивительно, боятся его, а пару лет назад я научил его по команде обегать стадо по окружности. А вот сегодня, увы, как только солнце начнет катиться за горизонт, мне придется взять палку и самому погнать их домой. Благо недалеко. Ужасно скучно. Жарко. Мучительно.

– Привет.

Услышав этот бодрый голос, я чуть не лечу кубарем с пригорка. Пара любопытных овец испуганно отбегают в сторону, и тут же все стадо начинает блеять. Я качаю головой. Что верно то верно, я их предводитель. Уже меньше терзаемый раскаянием, я поворачиваю голову в сторону Грегори, который уверенной и раздражающе веселой походкой спешит к моему пьедесталу и начинает подниматься. Судьба – злая особа, подслушивает наши мысли и подкидывает самые невероятные и зачастую неловкие обстоятельства. Я лишь пару сотен раз прогонял в голове варианты примирения – например, как случайно встречаю Грегори в баре и бросаю короткое «извини», а он улыбается, пожимает плечами и проходит мимо. Конфликт исчерпан. И уже к вечеру Риды уезжают куда-нибудь в другое место искать благодатную землю. Вдруг становится не по себе. Удивительно: Грегори уже ориентируется в нашей долине не хуже меня.

Я успеваю лишь сесть поудобнее, когда он опускается рядом. Глаза непроизвольно цепляются за его кепи, которое даже я успел возненавидеть.

– Я брожу по вашему ранчо уже два часа в поисках тебя, – говорит Грегори.

Я смотрю вперед, на овец. Слишком стыдно смотреть на Грегори. Повезло ему, не «уже», а «целых» два часа он гулял по раю, по нашему ранчо. Вот только ради чего?

– Патриция так мило рассказывала, куда ты пошел, и так подробно объясняла… я не решился признаться, что ничего не запомнил. Меня спасло, что она показала рукой направление. – Он говорит будничным тоном, но я все еще изнываю от подозрений. – Как у вас тут красиво, что днем, что ночью… – продолжает он громким шепотом. Кажется, он сейчас искренен. – Франческо!

– Да, Грегори? – стараюсь говорит непринужденно.

– Ты какой-то странный, Франческо. – Пока я думаю над ответом, он добавляет то, отчего я сгораю от стыда: – Ты не смотришь на меня из-за моего цвета волос? Тебе противны рыжие люди?

Я даже и не понимаю, сказал ли он последнюю фразу или это отголосок его мыслей.

– Нет! Конечно, нет! – Тут я и правда чуть не падаю с пригорка. Обегаю взглядом овец, проверяя, все ли на месте. И поворачиваюсь к Грегори. Точно! Овцы! – Прости, отец сдерет с меня шкуру даже за одну потерянную овцу. Они послушные и обычно не уходят в лес, но я стараюсь лишний раз не спускать с них глаз.

Мне кажется, я гений! Ну кто мог придумать оправдание лучше? Бог?

– Ты спал. Я видел, – ровно замечает Грегори.

Я прищуриваюсь и пристально смотрю на него. Он отводит глаза. Понятно. Все. Меня поймали, юлить уже нет смысла. Я поджимаю губы и глубоко вздыхаю. Думаю, я достаточно взрослый, чтобы нести ответственность за свои слова и поступки.

– Два дня назад я повел себя не лучшим образом. Я не должен был равнять тебя и твоего брата. Черт, я, честно говоря, и брата твоего не знаю. Просто вышел неприятный инцидент, и я ополчился на всю вашу семью. – Я облизываю губы, ища слова. Грегори ждет, смотрит опять с этой своей детской наивностью. – Ты не кажешься мне плохим парнем. Осмелюсь предположить, что ты лучше своего брата. – Он меняется в лице, но я не понимаю этих эмоций. Я лихорадочно продолжаю: – И конечно же, я ничего не имею против рыжих!

– Правда?

– Да, – не знаю точно, о чем он, поэтому просто киваю и зачем-то бросаю: – Твои веснушки забавные!

Какое определение можно придумать веснушкам, чтобы подбодрить человека? Забавные? Франческо, ты идиот!

– Ох, ну… Их много, – смущенно бормочет он и смотрит на мое стадо. – Стоит нам задержаться в каком-нибудь городе на полгода, как люди сразу начинают кричать в спину: «Да это один из Ридов! А какой? Да хрен их поймешь, все на одно лицо, рыжие!» Поэтому я ношу кепи, чтобы хоть как-то выделяться.

– Это неплохо.

– Конечно, неплохо! – Он поворачивается, и в его глазах плещется лукавство. – Мой брат, Майкл, побрился налысо! Под ноль! – И Грегори, как и подобает Грегори, заливается звонким смехом, стараясь выдавить из себя продолжение истории. – Правда, его понять можно, волосы вьются как у овцы! – И он снова смеется.

– Сними кепи, Грегори.

Не знаю, что такого я сказал, но переливы колокольчиков прекратились. Грегори удивленно смотрит на меня, а ветер колышет одинокую прядь, выбившуюся из-под его головного убора. А ведь мне интересно. Жутко интересно рассмотреть его волосы, цвет у них правда необычный. Но не уверен, имею ли я право о таком просить. Но ветер уже унес слова и спрятал в переливах травы. Я поднимаю руку и опускаю. Чего я делаю? Грегори тянется к своему кепи сам, хватает за козырек и медленно снимает. Пряди волнами падают ему на лоб, скулы. Самая длинная касается мочки уха. Они переливаются, путаясь между собой. А потом он, видимо, стесняясь, рукой зачесывает их назад и вдруг превращается в одного из персонажей с картин матушки.

– Не приноси сюда это свое кепи больше! – Я фыркаю от его бестолковых копошений. – Волосы как волосы.

– Спасибо, Франческо… – Его улыбка, неспокойная река, меняет настроение с застенчивого на таинственное, а взгляд становится серьезным и устремляется куда-то в облака. – Хорошо. В кепи жарко.

Мне опять хочется спросить у звезд, какой дорогой они завели Грегори на наше хлопковое поле. И как вообще я мог сравнить его с Колтоном? Не нужна Грегори моя земля – по крайней мере, не в том смысле, в котором нужна его отцу. Грегори просто нравятся наши лесные тропинки, клены, трава и хлопковое море. И животных он, судя по Рею, любит и ладит с ними.

Как же все-таки прекрасно жить с чистой совестью. Я молча смотрю, как овцы продолжают пастись. Ничего в мире не изменилось: солнце все так же на синем небе, трава такая же зеленая, да вот только Грегори без кепи.

Ладонью я рассеянно нащупываю мушкет. Всего несколько раз стрелял из него по живым существам: отгонял койотов. Им, трусам, обычно хватает пары пуль.

Грегори тоже тянется к оружию и аккуратно берет в руки.

– Стрелял?

– Редко, – говорю я и облегченно выдыхаю, когда он не наводит его на меня. – Не любитель оружия. Я, бывает, вспылю, но не так, чтобы тянуться к кобуре.

– А я вот белке в глаз стреляю с пятидесяти шагов… Если достаточно светло! – говорит Грегори так, будто сказку мне на ночь читает. И несмотря на август, по коже бежит холод. – Но тебе боятся не стоит. Я вообще не вспыльчивый человек. Стреляю хладнокровно, – а вот теперь совсем не смешно. – Просто жизнь – непростая штука.

– И не говори, – шепчу я и отбираю мушкет. – Давай сюда. – Он и не против. – Не будем разнообразить день случайными огнестрельными ранениями.

– Не случайными, – поправляет он. Он точно не на Диком Западе вырос. Его серьезное лицо в мгновение меняется, как будто художник провел влажной тряпкой по рисунку грифелем: улыбка и наивные глаза. – Тебе не скучно здесь сидеть?

– Нет, – отвечаю я искренне и подставляю ветру лицо.

Моя совесть наконец-то спокойна.

Глава 6

Я мешаю кофе палочкой клена и бессмысленно смотрю перед собой. Прошло уже шесть дней с непростого разговора о возможной продаже ранчо. И если с Хантером, Джейденом и Патрицией я объясняться не должен, то перед отцом придется. Он хранил молчание, пока я переваривал предложение мистера Рида. Однако время истекло, и мне нужно дать свой ответ, а главное, выслушать вердикт отца. Тревожит то, что он, как мне показалось в тот вечер… колебался?

Честно говоря, я догадываюсь, откуда у него сомнения, но услышать их откровенно боюсь. У моего отца стальные нервы и мягкое сердце. Момент для разговора я выбрал, конечно, удачный: братья в поле, Патриция отлучилась по делам, рабы и прислуга разбежались, словно мыши по углам. Единственный назойливый гость пока не объявился. Грегори после нашего примирения приходил ко мне каждый день и забивал голову полнейшей ерундой. Я косил траву, собирал хлопок, чинил забор, гонял Рея по тренировочному полю, а он шатался рядом и отпускал свои веские комментарии. Его восторг жизнью простого ранчеро удивлял, будто я не навоз убираю, а командую многотысячной армией. Джейден уже не раз шутил, что к двадцати годам я наконец нашел друга не среди животных! Точнее, этот друг сам меня нашел. Забавно, но Джейден прав. Друзей не из семьи у меня еще не было. А Грегори хватает настойчивости и дурости ходить за мной по пятам.

– Добрый день. – Я вздрагиваю, когда отец появляется в столовой, и резко встаю в знак приветствия. – Куда все подевались?

– Парни в поле, Патриция уехала по делам! – Услышав это, отец начинает что-то бубнить по поводу «дел» сестры, но разобрать мне не под силу. – Хочешь чего-нибудь поесть? Я позову прислугу.

– Нет, Франческо, я не голоден. Пообедаем позже, когда все вернутся.

Я киваю и усаживаюсь на место, волнуясь все больше.

– Ты достаточно остыл для взрослого разговора? Хлопать дверьми в твоем возрасте уже стыдно. – В словах отца упрек, но я-то знаю, он не стремится меня задеть. Лишь проверяет почву: стану ли я замыкаться в себе или стараться сбежать.

– Нет, я ждал тебя, чтобы поговорить, – тихо признаюсь я, наблюдая, как отец садится на свое место и сцепляет руки в замок перед собой. Так начинаются все наши серьезные разговоры. – Позволь только мне начать? – Я спрашиваю, но ответа не дожидаюсь, продолжаю: – Мне не стоило устраивать перед мистером Ридом представление, а уж тем более пугать лошадь Колтона. Я поступил глупо.

– Ну не так уж и не стоило. – Отец улыбается, и в его глазах я, о боже, нахожу одобрение. – Ты сразу показал чужакам, что с нашей семьей стоит считаться. Мистер Рид десять минут восторгался твоей верховой ездой, а еще десять – Реем. Все спрашивал, как мы вырастили такого резвого коня и есть ли очередь на случку.

– Никогда! – выпаливаю я, не успев подумать.

– Не волнуйся, Рей у нас жеребец что надо, однако водить его к невестам каждый день нет смысла. Многие ждут очереди, и уступать чужакам я не собираюсь. Однако Риды живут тут уже почти неделю. Нам надо дать им хоть какой-то ответ, сын. Их парень, Грегори, болтается на ранчо чаще Джейдена. – Отец смеется. Да, брат любит посидеть в баре. – Мальчишка наивен, как дитя.

Мое негодование от слов отца сменяется снисходительной улыбкой. Грегори не ребенок. Совсем. Он взрослый, который не забыл, как мечтать.

– Ему просто скучно, – фыркаю я.

– А косить с тобой траву весело? – спрашивает отец, и я без понятия, чего он от меня ждет. – О чем вы вообще разговариваете?

– В основном Грегори несет чепуху. – Я делаюсь серьезным. Так вот что его тревожит. – Он не спрашивает меня ни о чем таком, ни о полях, ни о доходах, ни о, прости господи, золоте. – Услышав это, отец заметно расслабляется. – Он просто чудак, который никогда не видел таких прекрасных долин.

Отец открывает было рот, но захлопывает и улыбается.

– Чего? – Я одариваю его подозрительным взглядом.

– Я думаю, Франческо, у него никогда не было друзей, которые не выросли с ним под одной крышей.

Так и хочется сказать, что у Грегори крыша дома – синее небо.

– Да, я тоже заметил, что у него натянутые отношения с братьями и отцом. – Несколько секунд я подбираю слова. – Словно у них нет чего-то общего помимо цвета волос. – Отец издает смешок. – Грегори хороший парень. Он не так прост, как хочет казаться, и все же его помысли чисты. – По крайней мере, я так чувствую. – Скажи, ты пришел, чтобы уговорить меня продать ранчо? Ты же понимаешь, я против всем сердцем.

– Я пришел, чтобы обсудить с тобой нашу семью, Франческо, – тихо возражает отец. – Даже вспоминая твою сцену с Реем, а еще с Колтоном, я надеюсь на твое благоразумие. Ведь дело касается не тебя одного… – Он медлит. Я жду. – Что ты думаешь, будет с ранчо дальше, Франческо? Какова его судьба?

– Я…

Я знаю, к чему клонит отец. Жизнь любого землевладельца ведь напрямую связана с тем, что он выращивает и продает. У нас это, прежде всего, овощи, фрукты и хлопок. Еще мы поставляем овечью шерсть и мясо, разводим лошадей. Порой плодам нашего труда приходится пересекать на повозках всю страну. Первая железная дорога появилась двадцать два года назад, и кто знает, когда ее сосуды дотянутся до наших долин. Уже давно в народе, в нас в том числе, зреет недовольство, все чаще говорят о том, что западные штаты вроде нашего и аграрный Юг кормят всю страну, но деньгами, которые мы фактически зарабатываем, распоряжается Север. Этот факт не дает покоя даже мне. Мы получаем довольно жалкую отдачу… вдобавок наша жизнь и судьба зависит от того, будет ли добра природа, земля. Это сложно. Постепенно мы ведь выбьемся из сил. Вряд ли мой отец хочет крутить барабан наполовину заряженного револьвера вечно. А мои братья и сестра? А я?..

– Я не знаю, отец. – Наконец-то я выдавливаю из себя ответ. – Только Бог знает, что будет завтра.

– Вот именно Франческо, только Бог, – шепчет отец, будто боится быть услышанным. – Ты – копия меня в детстве. Ты унаследовал мою любовь к земле, в отличие от других тебе доступен сакральный смысл любви к месту, которое есть твое прошлое, настоящее и будущее. Молодость и горячее сердце еще не раз выкрутят на полную штурвал в твоей голове, но пока ты, как компас, все указываешь на север, на дом… – Взгляд отца устремляется к месту напротив. Месту матери. – Это прекрасно и ужасно одновременно. Таков вердикт от человека, чьи волосы уже посеребрило время. – Он шумно выдыхает и опять глядит на меня. – Не позволяй своей же любви и принципам ставить тебя на колени.

– Что ты хочешь сказать, отец?

На него и прежде порой находило желание поговорить витиеватыми фразами, но сейчас мое сердце вдруг забилось быстрее, будто предвидя что-то.

– Я не хочу заставлять тебя продавать землю. Это жестоко. Однако призадумайся, Франческо. Я стар и не всегда смогу выходить в поле. Хантер стремится прочь, Патриция мечтает о муже, а Джейден – парень хороший, но ветер гуляет в его голове. Ты готов унаследовать ответственность за все ранчо?

Он кажется очень усталым, а я не могу дышать под грузом пока еще призрачной ответственности. И часто отец думает о нашем будущем в таком ключе?

– Не получится ли так, – глухо заканчивает он, – что вы четверо окажетесь на улице нищими из-за всего лишь одного неправильного решения?

– Ты поэтому так отчаянно ищешь золото? – шепчу я. Все, что связано с золотом, обсуждается вполголоса. – Ты хочешь отпустить Хантера учиться, Патрицию выдать за достойного парня, а нам с Джейденом доверить ранчо… ведь так?

Кажется, отец удивлен моей проницательностью. Хотя все это не секрет.

– Да, думаю, Хантер тоже в курсе. – Он склоняет голову. – Будь проклят этот Лопес со своим луком! Золото – зверь, способный сожрать все и всех. Никто не сможет обуздать его и заарканить. Но мы можем выжать из этой охоты максимум. Думаешь, я просто так беру лишь вас на его поиски? – Отец усмехается. – Ни одна живая душа не должна знать, удалось ли нам что-то найти. Иначе вся округа ринется перерывать землю, слухи поползут дальше, и тогда заразу не сдержать.

– Мистер Рид тоже может подозревать, что тут есть золото?

– Безусловно.

– Почему ты так уверен?

Ох. Я обязан попытаться разнюхать что-то у Грегори.

– Они предложили кучу денег – раз. И, когда я сказал про скачки, – отец смеется, – Рид заявил, что останется здесь до этой даты. – Он мрачнеет. – Нужно следить за долиной зорко, Франческо. Мы, может, и не нашли золото, а вот они… Они могут найти! – Отец пристально смотрит на меня. – Следи за Грегори.

– Ну, он пока что не скрывается, – обреченно уверяю я. – Как надоедливая мошка, вьется где-то неподалеку.

– Прекрати ворчать, Франческо, – фыркает отец. – Забавный же парень!

– Как королевский шут, ты прав.

Он лишь задумчиво улыбается. Сегодня он вообще невероятно улыбчив.

– Я не верю Ридам, но я верю тебе, Франческо, прошу, будь внимателен. И… живи. Молодость проходит. В каждом возрасте своя прелесть, нужно уметь прочувствовать ее в полной мере. – Улыбка тает на его губах, как цветущая юность с годами. – Чем вы планируете сегодня заниматься?

– Мы? – Я выгибаю бровь в немом вопросе. Ах да, конечно, Грегори, моя пиявка. – Пойдем тренировать Рея. Не поверишь, отец, Рей и Алтей приняли Грегори. И если Алтей меня не удивил, он добрый малый, то вот Рей поразил. С первого яблока продал сердце! Животные хорошо чувствуют людей. – Я отвожу глаза. – Зато теперь Алтей не смотрит на нас с Реем с завистью. В прошлый раз Грегори с успехом обкатал его и погонял рысью, пока мы тренировали галоп.

– Этот мальчик чаще ходит пешком. – Отец усмехается. – Странный он. Еще волосы такие рыжие у них всех, редко подобное встретишь. – Во дворе раздается громкое ржание, которое заставляет нас вздрогнуть. – Я думаю, твой друг вернулся или сестра. Помоги ей спешиться, если это Патриция.

– Она брала кучера! – Я встаю из-за стола и кричу приветствие, выходя из дома.

Отец прав, собственно, как и всегда. Не только Патриция приехала, но и мой любимый, настырный друг Грегори-мне-не-сидится-на-месте Рид. Старый чернокожий кучер, опустив голову, дал лошади хлыста и подвез их к дому.

Отец правильно подметил, Грегори, вопреки словам про «ненавижу дорогу», отчего-то понравилось ходить к нам в гости пешком, несмотря на приличное расстояние от города. Хоть шесть часов под августовским солнцем, дурак, да и только!

Мое внимание ненадолго привлекает кучер, с нескрываемым нетерпением ждущий, пока хозяева покинут телегу и он сможет распрячь лошадь, а потом немного передохнуть. Непонятно, от чего он устал сильнее, от долгих лет или от компании Патриции и Грегори. Тем временем рыжий подхалим, воскликнув «Спасибо, что подобрали в пути!», выпрыгивает из телеги и бросается помогать моей сестре, словно она – королева Англии. Смотрю на лицо Патриции и недоумеваю: чего это она такая довольная? Рада окончанию поездки? Нет, что-то еще таится в ее светящихся глазах.

– Учись, братец, как нужно вести себя с девушкой, иначе невеста тебе – клен в долине по осени! – Она раскрывает веер и обмахивает себя.

Не знаю, откуда вернулась сестра, но уезжала она при полном параде. Грегори изумленно смотрит то на меня, то на нее. Закрой рот, иначе туда залетит индюк!

– Ох, жара сегодня несусветная. Еще и лошадь, сколько плетей ни дай, идет с одной скоростью. Упряма, как осел. Пойду приведу себя в порядок, а вы, мальчики, не скучайте!

Я провожаю ее взглядом и сокрушенно вздыхаю, поворачиваясь к Грегори.

– Ты опять вышел к нам пешком? У тебя же есть лошадь?! Грегори!

Он широко улыбается и чешет голову.

– Все ради твоей славной компании и прекрасных глаз твоих коней!

– Столько мороки с тобой иногда, – ворчу я, просто чтобы он не заметил: на самом деле я ему даже рад. Пока его не было, я заскучал. С Грегори весело, он заполняет привычную мне тишину болтовней, в которой еще и бывают проблески интересных мыслей.

– Франческо! Ты же знаешь, Ромашка – молодая кобыла, а мы уже пересекли всю страну на ее ногах. Не могу смотреть в ее жалобные глаза! – Выражение лица Грегори становится каким-то странным, будто его отхлестали ядовитым плющом. Неужели он пытается изображать морду Ромашки? Если да, то эту кобылу немедленно нужно пристрелить, нечего животному так мучиться!

– Грегори, тебе больше нельзя гулять под солнцем, ты перегрелся, иди домой. – Я улыбаюсь, наблюдая, как на его лице расцветают удивление и обида. – Да ладно. Я просто пошутил. Игра слов это, Грегори. Я потом сам тебя отвезу! Можем даже проехаться верхом, тебе Алтея, мне Рея!

– Замечательная идея! А куда мы идем сегодня? – Он улыбается от уха до уха. Вот он – лучший ранчеро на всем Диком Западе.

– Сегодня опять тренировка, но на выносливость! – От моих слов Грегори мотает головой и стонет. – Ну что такое?

– Мы каждый второй день ходим на это поле! Тебе самому не скучно? Такая красота вокруг! Давай сегодня сходим куда-нибудь еще? – Он складывает руки в умоляющем жесте, я же, наоборот, скрещиваю их на груди.

Перед тем как бродить вместе по долине, я должен окончательно убедиться в чистоте помыслов Грегори. Меня не волнует, что подумают обо мне остальные Риды. Мне плевать. Тем временем он продолжает клянчить:

– Франческо! Ты опять в облаках летаешь?! На колени падать не буду, у вас дороги, как камень.

– Нет смысла в пустых мольбах, Грегори. Мы идем тренироваться – и точка. – Я говорю серьезно, но мне жаль Грегори. Мне жаль каждого, кто не исходил нашу долину вдоль и поперек, не искупался в реке и не вздремнул под кленом. А у Грегори еще и глаза чистые, как капли дождя, а наивности в сердце – с тихий океан. Такого стыдно мучить. – Но если ты сегодня посмотришь за Алтеем и покатаешься на нем, то сходим с тобой на ночевку на реку… Как-нибудь. – От восторга, который фейерверком взрывается на его лице, мне хочется зажмуриться. – Так, поменьше эмоций, это всего лишь река.

– А что тут такого? Во-первых, мне не придется возвращаться назад на своих двоих, а во‐вторых, ночевка звучит, как нечто невероятное! – Кажется, он сейчас подпрыгнет на месте и пробьет небесный купол головой. – Так, пошли-пошли тренироваться! Чего же ты встал, Франческо?!

И Грегори, сорвавшись с места, бежит в загон с лошадьми. Даже стоя у себя на крыльце, я слышу удивленное ржание Рея и Алтея. Конечно же, этот хитрец принес с собой немного яблок. Он всегда кормит моих лошадей сладостями и фруктами. Настанет день, и Рей не сможет взять ни один барьер, этот же день будет днем смерти Грегори. Конь сядет на ноги от ожирения. Я фыркаю и иду к нему.

И все же после предупреждений отца мне неспокойно. Я без понятия, как начать разговор о золоте, не спрашивать же в лоб об истинных мотивах Ридов. Если вдруг Грегори – идеальный шпион, он сразу заподозрит неладное и начнет водить меня за нос. Нужно быть хитрее. А это тяжело.

Конечно же, войдя в загон, я вижу, как Рей, продажная скотина, подставляет шею под ласки Грегори.

– Не знаю, кого я ненавижу сейчас больше. – Рей замечает меня, но пятерня, запущенная в гриву, мешает ему соображать. Я закатываю глаза и подхожу к Алтею. Вот кто всегда рад меня видеть, любимая животинка. – Давай, мальчик, они нам не нужны! – Алтей трясет головой и тыкается мордой в дверцу. – Сейчас-сейчас, только дам подзатыльник предателю.

И Грегори, и Рей вылупили глаза, не зная на кого падет кара. Сделать выбор оказывается просто: я замечаю на голове Грегори ненавистное кепи. Да, я знаю, он шел пешком по жаре, потом ехал с моей сестрой в телеге и стоял на нашем дворе, однако сейчас-то зашел в стойло. Мы четко договорились, что он не занимается глупостями на нашем ранчо и не носит тут свое барахло. Так что я сердито и с наслаждением срываю с него проклятое кепи, чем вызываю удивленный писк. Волосы, слегка переливающееся на полуденном солнце, кажутся ярче обычного. Луч падает прямо Грегори на макушку, превращая рыжие волны в пламя. Это снова похоже на момент с какой-то картины или строчку из стихотворения. Застыв, я успеваю даже посчитать, сколько пылинок танцует в наточенном солнечном кинжале… Я осознаю, что люди и животные, окружающие меня, – семья, лошади, горожане, Грегори, рабы, прислуга – неотъемлемая часть моего бытия. Я понимаю, что вновь задумался, а еще – что Рей облизывает мое лицо!

– Что ты удумал, наглая скотина! – Я отскакиваю под хохот Грегори. – Половину лица мне исслюнявил! Не видать тебе поблажек сегодня и яблок тоже! – Я вытираю щеку рубашкой и морщусь. – Чего ты беснуешься? Уже накормили яблоками, да? Ну ничего, они тебе еще аукнутся! – Я тыкаю пальцем в коня, потом в Грегори. – И тебе, между прочим, тоже.

– Да что ты говоришь! – Мои слова его совсем не впечатлили, выглядит он опять как придворный шут. – Кепи-то вернешь, Франческо?

– В городе отдам! А пока ее примерит мальчик, который заслужил носить только самое лучшее. – С этими словами я надеваю кепи на голову Алтея. Он даже не дернулся. Замечательный конь!

– Ну Франческо! Это мое любимое кепи! – возмущается Грегори, поглаживая гриву Рея.

Да что ты говоришь? Любимое? Мне-то не ври.

– Ладно, пошли уже, а то мы проторчим в стойле весь день, а вечером еще в поле нужно. – Я снимаю с Алтея кепи и под недовольным взглядом Грегори вешаю на ближайший столб. – Вечером заберешь! – Улыбаясь, я вывожу Алтея, пока Грегори выпускает Рея. Дружба дружбой, но я внимательно слежу, чтобы рыжий выскочка не получил копытом по лбу. Он ловит мой взгляд, и я притворно морщусь. – И бога ради, причешись уже!

– Да ты! Да я! – невнятно ворчит он себе под нос и пытается пригладить волосы. Ладно, там не все так плохо, как я пытаюсь показать.

Пока Грегори наводит красоту, Рей подходит и толкает меня в руку. Я седлаю обоих коней и открываю загон. Осмеливаюсь еще раз взглянуть на Грегори. Какой он все-таки странный. В наших местах такие добродушные чудаки долго не живут.

Но мне все равно отчего-то кажется, что Грегори намного сильнее, чем кажется.

* * *

– Твой конь скоро издохнет, Франческо!

Грегори повторил это уже в сотый раз. Я, сердясь за предательство, действительно гонял Рея по полю без малейших поблажек. Теперь он бредет, опустив голову, но не падает и даже не упрямится, а значит, беспокоиться не о чем. Своего коня-то я знаю как облупленного. И к сожалению, ему придется потерпеть такие тяжелые тренировки, иначе скачки мы вряд ли выиграем. Я напоил его и причесал, перед тем как направиться в город. Грегори сидит на Алтее, который сделал всего несколько кругов, но так же смиренно склонил сейчас голову: тонкую натуру видно издалека. Эти мысли возвращают меня к Грегори. Подняв глаза, я вспомнил о кепи у меня в кармане. Сколько он ни просил вернуть ее, я остался неумолим. После слов Грегори насчет цвета волос смотреть на нее, если честно, стыдно. Я даже подумываю незаметно потерять ее, но не могу предсказать последствий.

Я вздыхаю и глажу Рея по голове, он дергает ушами от удовольствия. Мы прошли половину пути в город, а я не задал Грегори ни одного вопроса. Пора. Но стоит мне набраться смелости и открыть рот, как он заговаривает первым:

– Как же у вас здесь красиво.

Я прослеживаю его задумчивый взгляд. Ох… да, пейзаж невероятный. Закатное солнце пустило кровавую волну по хлопковому полю, заставляя каждый фут мерцать и полыхать изменчивой палитрой вечерних оттенков. Легкий ветерок и переливы белых коробочек превращают растения в колышущийся снежный океан. Кажется, вот-вот хлопок взлетит в небо и разнесется по округе летним бураном. Вдалеке я замечаю несколько рабов, но сразу перевожу взгляд на солнце. Оно дрожит, словно руки после косы, и прячется за непоколебимый горизонт. Тени, отбрасываемые Грегори и Алтеем, сливаются и превращаются в столпы, уходящие дальше, чем мои глаза могут разглядеть.

Я вглядываюсь в рыжий затылок Грегори. Цвет его волос, оказывается, очень зависит от освещения. Из каштанового становится пламенным, из бордового – оттенком лисьего меха. А сейчас я вообще не могу этот цвет описать. Ничего подобного не видел… И прежние путаные мысли – о птицах, о звездах – лезут в голову. Так ли я свободен, как считаю?

Задумавшись, не замечаю, как Грегори повернулся ко мне и ждет, пока я вынырну из пучины дум.

– Франческо?

– Да?

– Опять в облаках летаешь?

Я оскорбленно фыркаю и даже приподнимаю подбородок. Хочется дать Рею шпору и уйти от ответа, но друг ни в чем не виноват, поэтому приходится спасаться от неловкости самостоятельно. Как бы ни сердил меня порой Грегори, я понимаю, он не пытается меня задеть. Он просто не умеет общаться иначе, у него что на уме, то и на языке. И это, черт возьми, подкупает, сам уже чуть меньше боишься выглядеть чудаком. Это тоже роднит Грегори с моей матерью. Она была одновременно и настоящей леди, душой любого общества, и загадкой, женщиной не от мира сего. Такие люди всегда иначе смотрят на мир. И к сожалению, мир тоже иначе смотрит на них.

– Грегори, ты честный человек? – решившись, спрашиваю я почти шепотом.

Тоска по матери придала мне смелости.

– Прозрачный, как родниковая вода. – Он улыбается и с интересом смотрит на меня.

– Зачем вы приехали на наше ранчо? – Мой голос ровный, лицо, надеюсь, не выдает волнения. Он ничего не должен заподозрить. – Прости, я не хочу показаться грубым и недоверчивым, но я очень переживаю за свою землю.

Грегори лишь кивает.

– У нас неплохой доход, природа к нам щедра. Однако таких ранчо тысячи и тысячи по всей Америке, тем более, тут еще неспокойно после войны.

– Я ждал момента, когда ты спросишь об этом. – Он продолжает улыбаться, но уже как-то по-другому. – Боюсь, я не знаю. – Он склоняет голову, вихри его волос падают на лоб. – Я хоть и рыжий, как хвост лисы, все равно белая ворона в нашем семействе. – Он глубоко и напряженно вздыхает. – Я же могу с тобой поделиться?

– Ты вправе делать все, что пожелаешь.

Я хотел отрыть ответы на одни вопросы, но моя лопата уперлась в сундук с сокровищами – переживания Грегори.

– Я уже говорил тебе, что ненавижу дорогу. Моя мечта – осесть в таком городе, как ваш, и копаться в земле или лежать в гамаке.

Я вопросительно выгибаю бровь.

– Я видел, как Джейден стережет овец. Он спал, сколько я ни махал и ни кричал ему приветствия. У вас вообще есть понимание, как следить за овцами? – Грегори смеется, я выжидательно молчу. – А они – моя семья – в поиске наживы. Они покупают землю на одной стороне мира, продают на другой. Ищут, где хлопок подешевле, где табак покачественней. – Он поджимает губы. – Нет, мой отец не отпетый мерзавец. Например, контрабандой, – Грегори понижает голос, – он занимался лишь пару раз. И все же. Из всех нас я один не гонюсь за богатством.

– А о чем ты мечтаешь? – Мысль, что Грегори правда хочет жить в месте, подобном нашей долине, не укладывается в голове.

– Чтобы дорога, по которой я вынужден бесконечно плестись, наконец привела меня к чему-то. – Он пожимает плечами. – Я уже достаточно взрослый, чтобы отколоться от родителей. Правда наш полубродячий образ жизни мешает. Не получается накопить и пары монет. – Я быстро пробегаюсь взглядом по его одежде. Риды явно не бедствуют. – Лучшая еда, выпивка, лошади, одежда и развлечения. Но к черту их гулянки, Франческо, к черту! Мой зад болит от телеги и седла!

Я слушаю его и наконец-то понимаю, отчего он так любит просто гулять пешком. Многие вещи становятся на места, кроме…

– Если ты любитель побродить, то на кой напросился в телегу к моей сестре? – ухмыляюсь я, пытаясь его поддразнить.

– Просто хотел добраться побыстрее. – Он смотрит лукаво. Но следующее его признание я, кажется, буду помнить до конца своих дней. – Я так устал жить. Надоело менять дома, надоело привыкать к новой обстановке, надоело дышать придорожной пылью. Я устал. Я лучше пущу себе пулю в лоб, чем еще раз сяду в нашу телегу. – Он поворачивается к хлопковым полям и замолкает.

А я больше не ухмыляюсь. Я едва дышу.

– На Севере неспокойно, – продолжает Грегори, будто и не выбил в одночасье из моей груди весь воздух своим криком о помощи. Или у него настроение меняется быстрее ветра, или я какой-то тупой и неповоротливый, вечно думаю по двадцать минут над пустяками. – Мы много путешествовали и обсуждали закупки хлопка по всему восточному побережью. Потом двинулись сюда через Джорджию, там нас вежливо послали к сатане. У них хороший хлопок, но по диким ценам. Мы решили отправиться в Неваду, и нам повезло найти вас на границе. – Я продолжаю ловить каждое слово. – Но все, что я говорю, Франческо, – лишь мои мысли. На самом деле никто, кроме матери, не знал настоящих мотивов отца. – До этого момента Грегори смотрел на макушку Алтея, но теперь поднял голову и вполоборота глядит на меня. – Я уже говорил, что пришел сюда не отнимать твою землю. Я хочу быть…

И, как я ни вслушиваюсь, не могу разобрать окончание фразы. Невероятно, но тишина природы вдруг поглощает и слова, и мысли. Ветер шелестит в поле, обдувая мою грудь под расстегнутой рубашкой, принося облегчение после тяжелого жаркого дня. Солнце спряталось за горизонт и пролило на мир баночку лазурной краски. Хлопок, секунду назад словно горевший, превратился в синеву корки льда на замерзшем озере. Ушли мягкость, воздушность и тепло, остались завораживающая хрупкость и колкий мороз. Природа, с одной стороны, так переменчива, а с другой… снег ведь не упадет на голову в июле, а солнце не разбудит тебя слишком рано зимой. С весной обязательно придет жизнь, осень накроет долину одеялом Морфея, погружая в сон до первой оттепели. Вещи меняют суть, в зависимости от того, как на них смотрят. Меч ранит и защищает. Все в мире меняется, и… это ли не постоянство?

Надо же, всего лишь зашло солнце, а мои мысли вместе с ним укатились за горизонт. И навалилась усталость; мне кажется, я делю ее с Реем пополам. Усну сегодня без задних ног и просплю до обеда.

– Франческо, ты такой странный! – Меня возвращает из мира грез голос Грегори. Он держит вожжи Рея. Неужели я выронил их, задумавшись? Позор моему дому! – Хотел бы я обвинить тебя в несобранности, да я и сам порой рассеян.

– Это я странный? Ты почти каждый день преследуешь меня! – Я пытаюсь забрать вожжи, но этот шут намертво в них вцепился. И ладно, если ему делать нечего, – пускай. Сил моих нет на эту рыжую непослушную голову. – Грегори, ну чего ты меня, как ребенка на пони, ведешь по дороге?

– Ну вообще-то не только детей так водят! – Смеясь, он больно щиплет меня за руку. – Но не надо опять проваливаться в свои тяжелые размышления, Франческо!

Он тянет Рея ближе к Алтею. Мой в прошлом верный друг безропотно, поддается – и Грегори дает мне щелбан! Я открываю рот от вопиющей наглости, а он опять отводит Алтея в сторону – чересчур грациозно и плавно для человека, который редко катается на лошадях. Ладонь Грегори, подобно змее, ползущей к птичьему гнезду, тянется к голове Алтея и треплет его гриву.

В тишине мы неспешно едем дальше, каждый – думая о своем. Уже в темноте, на подъезде к городу, Грегори поворачивается ко мне. Я ожидаю очередной глупой шутки, но нет. Его глаза – облачное небо, пейзаж грусти и сожаления. Я понимаю: он не хочет возвращаться к семье. Но как… Где привычные искры? Где игра в беззаботность? Ох… мне не посчастливилось: я попал за кулисы его души.

Мерцают звезды, стучат копыта, мое сердце отчего-то замерло. Эта ночь – волшебство, нас не видит и не слышит никто, кроме неба и хлопка. Я тянусь к Грегори, сам не знаю, зачем: ободрить его, потрепать по плечу или волосам, попросить все-таки не пускать себе пулю в лоб?

Но он спешивается и опускает голову, словно ему идти на плаху.

В эту минуту Грегори Рид мало напоминает мне живого человека.

Интерлюдия 1

Прекраснейший цветок долины

Патриция стоит напротив туалетного столика и поправляет волосы. Сегодня она, как никогда, беспокоится за свой внешний вид. Так тщательно она готовится разве что к редким поездкам в город.

Ей уже семнадцать, а свататься приходили не так часто, и даже эти смельчаки с трудом переступали порог. Отец не хотел делать из нее молодую вдову, поэтому старался вежливо спровадить женихов в места, откуда они выползли. Патриция всегда по праву считала себя красивой. У нее имелось все, что необходимо молодой леди, чтобы удачно выйти замуж: бледная кожа, густые длинные волосы, полные губы, милое личико, пышные формы и, главное, умение смеяться над самыми глупыми шутками мужчин. Спасибо матери – за все, но прежде всего за мудрые советы.

Мужчины, с их воспаленным самолюбием, хотят быть в глазах женщин невероятно остроумными и мудрыми. Только поняв это, Патриция стала замечать, как натянуто и тускло мать порой улыбается на шутки ее братьев и отца. Красота относительна и непостоянна, а вот способность удержать внимание мужчины своим умом – искусство истинно женское. Им Патриция и надеялась пленить Колтона.

Сегодня она попросила Элис передать ему письмо. Патриция ни в коем случае не хотела, чтобы пошли слухи об их слишком близком, неподобающем общении. Лучше уж кто-то из братьев задушит обоих на месте. Благо Джейден с Хантером сегодня в поле, а Франческо с лошадьми и Грегори мотает круги.

Стук в дверь отвлекает Патрицию от мыслей. Она поправляет цветы в волосах и бросается вниз, взглянув на комод.

– Ох, я пришел, как только получил ваше письмо…

Когда Патриция открывает дверь, Колтон предстает перед ней во всей красе. Он в белой рубашке и темных брюках; его волосы уложены и блестят на солнце. Этот оттенок рыжины нравится ей больше, чем у Грегори. Она качает головой, давая понять, что дома никого, и Колтон переступает порог, аккуратно прикрыв за собой дверь.

– Дорогая Патриция, как же сложно улучить момент для встречи… – Он проводит тыльной стороной ладони по ее щеке. – Вы прекрасны и в свете дня, и в сумерках. Никогда не встречал таких острых скул и пронзительных глаз.

– Ох, вы заставляете меня краснеть, Колтон! – Она, театрально смущаясь, отстраняется, но не так далеко, чтобы он не мог дотянуться снова.

Мужчины быстро теряют интерес к легкой добыче.

– О, какая это честь – заставить краснеть прекрасный цветок! – Колтон и правда тянет руку, чтобы выхватить небольшой бутон розы из ее волос. – Но вынужден сообщить, что мое пребывание в вашем славном доме ограничено. Отец отпустил меня ненадолго, лошадь я гнал галопом. Случилось нечто срочное? Мой братец…

– Грегори и Франческо не будет до заката. – Патриция складывает руки на животе и кокетливо потупляет взгляд. – Боюсь, я побеспокоила вас по пустяку, Колтон. – И снова она поднимает подбородок, стараясь выбрать такой поворот головы, чтобы на ее лицо как можно живописнее падал луч света из полузашторенного окна. – Я просто соскучилась.

– О нет! Это важная причина! Более чем!

Воскликнув это, Колтон делает шаг к Патриции и, слегка наклонившись, дарит ей короткий поцелуй. К сожалению, правила приличия нарушать опасно, даже это – дерзость в глазах общества. Но Патриция еле стоит на ногах даже от такого поцелуя – невесомого, словно бабочка, на мгновение севшая на губы и упорхнувшая в неизвестность. Колтон все еще стоит близко, так, что она чувствует жар его кожи и запах пыли, может всмотреться в голубые глаза. В доме никого, кроме них. Никакой Франческо не упадет со второго этажа и не бросится на долгожданного гостя с кулаками.

– Что еще можно желать от жизни, как не увидеть столь прекрасную нимфу, Патриция… – Он склоняется ближе, румянец играет на щеках. – Жаль, волнение не позволяет мне вдоволь насладиться чувствами, переполняющими сердце. – Он делает шаг в сторону и с тревогой смотрит за окно.

– Что посмело нарушить ваш покой? – Она хочет сделать шаг, но останавливается, самая не зная почему.

– Перемены, Патриция, перемены. – Он качает головой. – Наши отцы договорились немного подождать. До скачек. Совсем близко, если так подумать.

Патриция ловит каждое слово.

– Если Франческо победит, ваш отец едва ли продаст ранчо даже за такие деньги, и наша семья покинет ваши края. – Колтон поворачивается к ней. – А я буду вынужден попрощаться с вами, мой прекрасный цветок.

– Это несправедливость ранит меня!

Патриция слегка повышает голос, но для леди это непозволительно. Ей приходится взять себя в руки. Она прекрасно понимает, что значит для Франческо победа на скачках и ранчо в целом, но… как же она и ее едва вспыхнувшие надежды найти себе достойную партию?

– А нет никакой возможности вам обосноваться здесь? – шепчет она. – Есть несколько ранчо неподалеку. Я слышала, вы постоянно путешествуете…

– Слово «несправедливость» не вместит всю горечь наших лишений, Патриция. – Он качает головой. – Ох, а ведь я мечтал… мечтал, что отец оставит ваше ранчо мне и двинется дальше в поиске хороших вложений. – Колтон тоже начинает говорить тише, словно таясь от кого-то. – Мы бы могли остаться с вами здесь… построить дом на другом краю долины, там, где течет река, а ваш отец жил бы здесь! – Колтон всплескивает руками. – И Франческо тоже! Однако… – Он вновь вглядывается в окно, продолжая уже совсем шепотом. – Было бы хоть что-то… отец бы без страха предложил и бо`льшие деньги за ранчо! Но что?

– Может, и найдет нечто, кто знает, Колтон? Давайте дождемся скачек? На них может случиться что угодно, и Франческо ведь еще не победитель.

Патриция скорее успокаивает Колтона. Она-то прекрасно знает, как ее брат готовится. Да и Рей – конь с невероятной родословной и стальными ногами; ветер – отец ему, а мать свобода. Так что она практически уверена, что останется без мужа и в этот раз. Колтон выводит ее из горьких мыслей, погладив по щеке и улыбнувшись.

– Не жалею ни секунды, что стал гостем в вашем доме. – Он целует ее в лоб и, отступив на несколько шагов, открывает дверь. – Но вынужден откланяться. Я снова появлюсь на вашем пороге, как только помогу отцу уладить несколько важных дел. Разлука ранит мое сердце больнее кинжала, прекрасная Патриция. – Он задерживается на пороге и смотрит куда-то в небо. – А ведь все это могло бы быть нашим… – С этими словами Колтон выходит и ловко вспрыгивает на лошадь, щиплющую траву около дома. – Что ж. До скорой встречи, дорогая!

Он машет ей рукой и шпорит лошадь.

– До скорой… – тихо отзывается Патриция.

Стоило Колтону проронить лишь пару слов о возможном будущем, как сердце ее застучало быстрее. Жить в родной долине, в своем доме, с таким мужем – о, какая же удача! Колтон невероятен: умен, щедр и милосерден, раз предложил остаться в доме и Франческо с отцом! Наверняка и для Джейдена найдется местечко, один Хантер сбежит прочь, лишь появится возможность! Разве это не счастье для всех? Франческо боялся потерять землю, вот, сама судьба в лице того, на кого он кинулся с кулаками, предлагает ему остаться и дальше лежать под своими кленами, смотреть в небо. Дело за малым: либо брат должен проиграть скачки, либо в долине должно найтись нечто… особенное. Повышающее ее цену.

Патриция, закусив губу, возвращается в дом. Колтон уже пять минут, как скрылся из виду, даже придорожная пыль успела улечься, пока она мечтала о будущем.

– Что-то такое, что заинтересовало бы мистера Рида?..

Медленно, осторожно она идет наверх, так же, как и все дети дома семьи Дюран, избегая ненавистных скрипучих половиц. Быть дома одной ей нравится: не так много шума, но и совсем расставаться с братьями и отцом она не желает. Кто бы что ни говорил, она любит свою землю и семью. Просто, в отличие от братьев, она не свободна в выборе. У нее одна судьба: найти мужа и обустроить семейный очаг.

Патриция идет к спальне медленно, мимо чужих дверей. Ее комната рядом с родительской: сначала за ней следила матушка, теперь приглядывает отец. Она улыбается, окрыленная надеждой скоро съехать в чудесный дом ближе к реке.

Зайдя, она сразу запирает дверь на ключ, подходит к окнам и зашторивает их так, что комната превращается в темницу. Патриция делает несколько кругов по комнате, подходит к трюмо и нервно прикусывает кончик пальца. Идет к шкафу. Делает еще круг по комнате. Нет, она не сдастся просто так. У нее есть что предложить этому миру. Она глубоко вздыхает и прикрывает глаза, подойдя к комоду с нижним бельем. Накатывают воспоминания: как она заметила Франческо, вымокшего под дождем, как на следующий же день отец погнал всех на реку.

Патриция открывает ящик, опускает глаза и на выдохе произносит:

– Колтон…

Глава 7

Церковь. Одно слово – так много значений. Но в это непозволительно ранее воскресное утро сидеть здесь – сущая пытка.

Для человека, который часто выходит в поле, когда солнце лишь выглядывает из-за ширмы горизонта, сегодня я подозрительно сильно хочу спать. Патриция клялась, что они с братьями вынесут мне дверь, если я не поднимусь в ближайшие полчаса. К сожалению, у меня, как всегда, не нашлось причины усомниться в угрозе, и, приложив все силы мира, я встал с кровати, попутно чуть не шлепнувшись на пол.

Служба начинается в восемь, но отец, следуя кодексу дружелюбного соседа, всегда приходит на полчаса раньше – переговорить с друзьями и их женами. К его учтивости стоит прибавить подготовку повозок и дорогу. В общем, времени поспать и вовсе нет. Благо отец знает мое отношение к церкви, поэтому давно разрешает занимать самый последний ряд в углу. Там, если я вдруг засну на службе, мой позор заметит разве что Бог. С другой стороны, мне тоже видно, кому из прихожан не хочется тратить три часа, чинно просиживая штаны на твердых лавочках.

Патриция, просто воплощение святости, сидит в первом ряду. Джейден и Хантер устроились позади нее и тихо переговариваются. Служба вот-вот начнется, и я уже готовлюсь вздремнуть. Впереди еще четыре пустых ряда, вокруг – тоже пустота. Но тут я поднимаю глаза от своих ботинок и вижу их. Ридов.

Их не узнать просто невозможно: эти рыжие волосы, особенно сразу у пяти человек, привлекают внимание. Шестой – лысый.

Младшие Риды устраиваются на втором ряду. Я вижу, как их отец здоровается с моим. Колтон отчего-то сел на край ряда и, не отрываясь, смотрит на церковные витражи.

Мистер Рид возвращается к сыновьям. Забавно: рыжее семейство уселось на правом ряду. И это опять уводит меня в какую-то философию: о том, что у каждого луча есть тень, у левой стороны – правая, у добра – зло. Мы познаем суть одних вещей, отторгая другие. Правда, даже я не понимаю, отчего решил, что на левой стороне сидят хорошие парни. Может, потому что здесь сижу я? Но яркое рыжее пятно режет мне глаза в свете тусклого пламени свечей. Какова вероятность, что отец заметит мое отсутствие? Я сокрушенно вздыхаю и опускаю взгляд. Это будут очень долгие три часа. Но пока я смотрел на пять рыжих голов и одну бритую, меня не покидало чувство какой-то… неправильности? Что-то тут не то, вот только утром с меня гениальных мыслей не дождешься.

Устав сутулиться, я откидываюсь на спинку лавочки. И чуть ли не верещу, как голодная коза перед стогом свежескошенной травы, когда прищемляю чью-то руку.

– Ай! Франческо! Больно же! Как дела?! – Грегори отдергивает ладонь.

Стоит взять еще пару уроков арифметики. Одно рыжее недоразумение ведь рассказывало, что оно – шестой сын в семье. А я насчитал только шесть Ридов! Грегори с отцом не было. Честно, удивлен, что забыл о его невыносимом величестве. Он, как правильно, не дает о себе забыть ни на секунду. Вчера, пока Грегори где-то гулял, я то и дело оглядывался в поисках его глупой веснушчатой физиономии. Патриция только вздыхала и закатывала глаза, потешаясь надо мной, но учитывая подавленное настроение Грегори при нашем расставании, его пропажа меня невольно встревожила. К вещам, которые раздражают тебя из-за дня в день, привыкаешь, и их исчезновение порой злит еще больше. И вот я прищемил ему руку. Считаю, он, заслужил это за свой чересчур довольный вид. Церковь! Воскресенье! Утро!

Я прикрываю глаза на невероятно долгую секунду. Церковь дурманит меня своим запахом, зыбкой тишиной и спокойствием. Среди сотен прихожан я ведь чужой, я не отношусь ко всем этим помпезным обрядам так серьезно, я вообще часто не понимаю, как отношусь к Богу. Разве вера – не ответственность, которую мы сами взваливаем себе на плечи? И кто же тогда не дает мне встать и уйти? Я открываю глаза, полный вопросов без ответов.

– Грегори, а ты…

«…веруешь ревностно, как подобает?» Но я не договариваю.

Возвращаю взгляд к алтарю, потом смотрю на остальных Ридов. Нет. Едва ли. Грегори другой, не удивлюсь, если он так же далек от Бога, как от своей семьи.

Пламя свеч золотит его лицо, окутывает тенями, блестит в глазах. Веснушки подобны восковым слезам все тех же свечей. Я неожиданно замечаю, что на голове Грегори нет кепи. Я почту за честь, если помог ему перестать стесняться самого себя. Волосы вихрящимися, пламенеющими потоками обрамляют его лицо. Правильно матушка говорила, есть люди, сияющие и без солнечного света. Правда… можно вспомнить и Икара, вместе с крыльями получившего от отца погибель. Внутренний свет Грегори – благо или проклятие? Согреет или сожжет дотла?

– Ты чего не с братьями и отцом? – шепчу я. Никто на нас не смотрит, никому мы не интересны, и все же, все же… все же не хочется мешать Богу.

Улыбка остается на лице Грегори, а вот брови задумчиво приподнимаются.

– А когда это я был с ними? Лучше посижу с тобой.

И правда… В голове звенит пустота. Между нами повисает тишина, но в ней нет неловкости.

– Не люблю церкви. У меня очень-очень много вопросов к Богу и один из них – его желание слушать нас с утра. – Грегори широко зевает, прикрывая рот рукой.

– Да. Слишком рано.

– Открою тебе страшный секрет. – Он смотрит по сторонам, комично изображая опаску. А ведь нас от всех этих праведников будто отделяет стена, мы можем шептаться, о чем вздумается. – Мой отец ходит сюда, чтобы строить из себя святошу. Нет, он правда верит, но не настолько, чтобы сидеть тут три часа. – Почему-то я не удивлен. – Братья примерно такие же. – Голос Грегори почти незаметно срывается, словно у него в горле комок. – Мать верила.

– Моя тоже.

Как же между нами много общего. Он прежде не рассказывал о матери ничего конкретного. Хотел бы я посмотреть на женщину, которая родила целых шесть мальчиков. А еще интересно… посещают ли голову Грегори вопросы о бессмертии души? Страх ошибиться в своем пренебрежении к церковным таинствам и вечно молить о прощении в чистилище? Эта грань – между «верить в Бога» и «прилежно таскаться в церковь ранним утром, чтобы эту веру доказать» – всегда меня смущала.

Я краем глаза смотрю на Грегори, а его взор обращен вперед, к алтарной статуе Христа. Она и впрямь завораживает. Вот только почему-то я готов биться об заклад, не о Боге сейчас думает Грегори. Я знаю его всего ничего, однако с легкостью замечаю, как серые, словно осеннее небо, глаза становятся бездной, полной грусти. Обычно он такой, когда разговор заходит о семье. Что не так сейчас, Грегори?

– Устал я от всего, Франческо… – шепчет он. Такое ощущение, что он не ко мне обращается, а к статуе. – Хотя разве может человек, вставший раньше солнца, чувствовать себя по-другому?

Мне кажется, я кожей, всем нутром чувствую, как ему хочется оторвать взгляд от алтаря, но Грегори терпит неудачу.

– Франческо, во мне нет сил двигаться. Я останусь в этом городе живой или мертвый, но с места уже не двинусь. Никогда.

– Грегори… – Я шумно сглатываю, и, кажется, вся церковь слышит это. – Я тоже устал. Много работы, много обязанностей, много мыслей. Церковь – место куда люди приходят поговорить не только с Богом, но и с самим собой. Я чем-то похож на… – В глотке замирает фраза «на твоего отца», не хочу быть похожим на мистера Рида. – Во мне, наверное, не так много веры, как должно быть. Зато сегодня я впервые здесь не одинок. Спасибо, что ты сел со мной.

И вот я сказал это! Как вообще у меня хватило духу? Но ведь это правда. После предложения мистера Рида я не нахожу себе места. Кичусь, задираю нос к небу, поступаю необдуманно – а на самом деле меня пожирает страх за свою долину, будущее и семью. И пора признать: я почему-то успокаиваюсь рядом с Грегори, слушая его простые слова, что сквозят тоской. Я правда рад, что он здесь.

– Итак, начнем, – громко объявляет священник.

Господи, прошу. Дай пережить эти три часа и не уснуть.

– Сегодня мы поговорим о стяжательстве и алчности. Десятая заповедь гласит: «Не желай дома ближнего твоего; не желай жены ближнего твоего, ни раба его, ни рабыни его, ни вола его, ни осла его, ничего, что у ближнего твоего».

Сложно мне слушать про алчность, когда вся наша семья раз за разом промывает ил в реке, ища золото. Читать такие проповеди в местах, где кого-то уже ослепил золотой блеск, – пустая трата времени и сотрясание воздуха. И вообще, я думаю…

– О, если Господь мой спаситель, то почему я сижу здесь и слушаю то, чего слушать не хочу?

Я смотрю на Грегори и с удивлением понимаю: он злится, и куда сильнее, чем я. После давней ссоры он почти не позволял себя даже в шутку хмурить брови, а сейчас сидит и плюется словами, словно какой-то туземец – ядовитыми дротиками. А целился он непонятно в кого. В священника? В Библию? В Бога?

– Они все – лицемерные мерзавцы, слушают заветы, которым не следуют. – Слова Грегори – эхо моих мыслей. – Думаю, просто замаливают грехи, страшась кары. Трусы. Почему половина не может просто встать и сказать: «Да, я – вор, насильник, стяжатель»? Это хотя бы честное покаяние… Ведь быть щедрым и милосердным – не про людей.

Мне уже по-настоящему страшно. Никто на моей памяти так откровенно не богохульствовал прямо в церкви. Отец не позволяет нам вслух усомниться в Писании даже дома, впрочем, не запрещая колебаться в мыслях. А вот за такие рассуждения я бы уже получил по губам, а то и хуже! Порку! И тут мне становится ясно: если я сел сюда, чтобы подремать пару часов под размеренный монолог священника, то Грегори прячется от взора Бога. Да и уши верующих отвалились бы, услышь они его слова.

Но стоит признать: в его речах Грегори немало смысла. Неужели Бог и правда нуждается в нашем постоянном внимании? Не думаю. Нуждаемся лишь мы сами, а вот Всевышнему не нужно ничего. Он есть отражение всего и вся в каждой бесконечной секунде. Это нам вечно хочется падать на колени и просить, просить, просить прощения за необдуманные, часто жестокие поступки. А Грегори? Будет ли он молить о помощи, прощении, милости того, о ком так говорит? А что сейчас ответить мне, виноват ли я в том, что согласен с горькой отповедью? Черт его знает. Этот поход в церковь, видимо, будет богат на вопросы без ответа. Спасибо, Грегори!

– Раз ты в таких неладах с Богом, зачем пришел сюда? – Я задаю вопрос, хотя, думаю, уже знаю ответ. – Понимаю, так… принято, у нас, например, это еще и дань традициям. Моя мать верила, отец очень ее любил, и этими походами мы чтим ее память. Иногда мне кажется, что я предам ее, если однажды не приду на службу со своей семьей. Так почему здесь ты?

– Потому что Колтон сказал, что Патриция придет.

Лицо Грегори наконец-то смягчается, и я уже не так сильно опасаюсь, что он убьет священника, разнесет статую и подожжет Библию. Но ответ никак не вяжется с тем, что я спрашивал. При чем тут моя сестра? Однако Грегори не заставляет меня долго теряться в догадках.

– Я сверну твоему брату шею в ту же секунду, если он обидит мою сестру, – на всякий случай обещаю я.

– Не успеешь… – Он улыбается, но как-то хищно. – Я первый сверну ему шею.

– Рад, что мы сошлись во мнении насчет твоих родственников.

Он лишь качает головой, и я вижу, как ему хочется рассмеяться.

– Ты и на два шага не отойдешь от сестры, пока Колтон крутится где-то неподалеку. А церковь очень популярное место, знаешь ли.

Я задерживаю дыхание. Если быть точным, это Патриция вынудила меня пойти в церковь, но мысль Грегори правильная. Я прожигаю Колтона взглядом.

– Я знал, что ты будешь тут. Но не знал, что выберешь такое интересное место для службы. Приятно удивлен, Франческо.

– Не знаю, я выбрал это место или место выбрало меня. – Этот вопрос настигает меня впервые.

– Мы там, где нам суждено быть, мы делаем то, ради чего появились на свет. Встаем в поток событий, шестеренкой в часах. И рано или поздно наше время наступит.

Удивительно: мысли Грегори иногда облачаются в свое рода предзнаменования. Еще удивительнее то, как он прямолинеен в своих чувствах к миру, как не боится показаться дураком. В этом есть мудрость. Если Грегори хочет есть, так и говорит, если хочет в туалет, то обязательно оповестит меня, если хочет признаться в том, что уничтожен своей жизнью, своей долгой дорогой, то говорит, что не сдвинется более с места. Голос ровный, уверенный и спокойный, а душа, душа у него горит. Я украдкой касаюсь его плеча, ободряя.

– Мне нравится приходить к вам на ранчо, – тихо продолжает он. – Я знаю, что ты считаешь меня чудны`м, но мне с тобой весело… Патриция тоже ничего. Да и Алтей и Рей стали мне настоящими друзьями.

Он смотрит на свод церкви потускневшим, печальным взглядом.

– Жизнь многогранна, Франческо, в ней у всего есть обратная сторона. – Он словно подслушивал мои мысли полчаса назад. – У неба ночью есть луна, а днем солнце, клены летом зеленые, а зимой голые, с черными ветками…

Он не договаривает. А я все жду, словно мне вот-вот раскроют великий секрет вселенной или превратят воду в вино. Но Грегори лишь вздыхает, качая головой. Безнадежно. В какую игру он играет? Со мной? С миром? С Богом? И что на самом деле так его тревожит?

Вдруг очнувшись, он хлестко поднимает руку. Тянет вперед, словно пытался ухватить свою судьбу за хвост. Резко сжимает кулак.

– Время еще не пришло. Но переменам – быть, я чувствую. Знаешь, Франческо…

Шестеренки, заскрипев, встали намертво, выбивая сотню всполохов искр.

А что ты знаешь, Франческо? Ты вообще хоть что-то в этой жизни понял?

– Что…

Он приоткрывает рот, видимо, чтобы перевести тему или дух, но тут в церковь забегает мальчишка и заставляет нас подпрыгнуть на месте истошным криком:

– Пожар! Пожар! Поле Дюранов горит! Пожар! Хлопок горит!

Джейден и Хантер перепрыгивают через первый ряд, чуть не повалив старушек впереди и сестру. Я перепрыгиваю через Грегори, и мы втроем вылетаем из церкви.

Что ж, служба, видимо, закончится вполне реальным адом…

* * *

Я выбегаю из церкви, которая стоит чуть ли не на самом краю города, и смотрю в небо. Еще пару часов назад оно раздражало меня безоблачной, чистой синевой, а сейчас вселяет ужас. Мальчишка не ошибся, наши поля действительно горят. И будь проклята служба: будь мы дома, увидели бы быстрее! А что, если бы какой-то случайный ребенок не заметил дыма? Ладно, честно говоря, не заметить такое может лишь слепой, и даже он бы почувствовал запах гари. Хлопковые поля вспыхивают, как паутина: раз – и ее уже нет в твоих руках.

Небо затянуто черным смолянистым дымом. Благо он не успел опуститься и накрыть город по самые верхушки домов. В этом хаосе не понять, с какой стороны идет огонь. Нужно вернуться к дому. Наше поле прямоугольное и начинается на востоке. Жара последние дни стояла неописуемая, но рабы начеку: в случае возгорания дружно окапывают поле или, если могут, тушат пламя. Мы все живем на этот чертов хлопок, и, если его не будет, откуда возьмутся деньги на аренду? На еду? На что угодно! Да и Коттон-Таун не загибается только потому, что сюда приезжают торговцы и переселенцы.

Меня выводит из остолбенения легкий толчок. Это Джейден, не рассчитав скорость, врезается в меня. Сказать ему «спасибо» или треснуть по башке?

– Франческо?! Что ты встал как вкопанный? Надеюсь, рабы уже кинулись спасать поле, нужно им помочь!

Он говорит четко, без паники. Охваченный страхом, я лишь киваю. Хорошо, что мы приехали верхом.

– Давай по коням, дальше прикинем, кому куда скакать и чего делать, – продолжает распоряжаться Джейден.

Я, не чувствуя ног, бегу к Рею. От запаха дыма все лошади сошли с ума: то и дело пытаются порвать поводья, выдрать из земли бревно, к которому привязаны. И только мой дьявол стоит спокойно, дожидаясь меня. Обычно в общих стойлах он донимает кого-нибудь или, скучая, разглядывает землю, но сейчас – почуял беду, – уже в нетерпении копает копытом землю.

Надеюсь, рабы и правда уже окапывают необходимые участки земли, отсекая пламя. Если нет – им не поздоровится. Руки трясутся, когда я отвязываю Рея и пытаюсь собраться. Я знаю, мы в беде, я знаю, что Джейден и Хантер уже ускакали и нужно их догонять, но запах гари и кипящая кровь не позволяют даже вскочить в седло. Пожалуйста, несколько секунд, я прошу всего несколько секунд. Я жмурюсь, но в то же мгновение чья-то рука ложится на плечо.

– Франческо, все будет хорошо. Франческо, дыши. Ты должен собраться и помочь своим, ты слышишь, Франческо? – Я не открываю глаз, но только один человек может раз за разом называть меня по имени без особой необходимости. Он обращается ко мне снова: – Ты нужен своей земле.

– Грегори… – Я все же всматриваюсь в него.

– Скачи, Франческо, я последую за тобой. Я без лошади, не теряй времени, оно у вас ограничено! – Он кидает взгляд на Рея. Мой конь начинает дергать поводья, словно и вправду понимает, о чем идет речь. Чудеса, да и только!

– Жду тебя, – киваю я и уже с какой-то невероятной легкостью и решимостью седлаю Рея. Даю ему шпору, и мы, подняв клубы пыли, несемся спасать наши поля.

* * *

Где-то на полпути все становится яснее. Поля горят с трех разных сторон. Странно. Обычно, если пожар и начинается, то в одном месте, большим очагом. Складывается впечатление, будто меня и братьев пытаются разделить. Через полмили нас и правда ждет развилка из трех дорог: одна поведет к дому, а две другие, поменьше, в восточную и западную части хлопкового поля.

Не говоря ни слова, Хантер кивает нам с Джейденом и скачет в сторону дома – там он сможет подойти к южной части поля и задействовать в тушении пожара оставшихся рабов и прислугу, если они сами еще не бросили свои дела.

Джейден сжимает зубы сильнее и скачет на восточную часть поля, туда, где дыма больше всего. Никто не знает почему, но его всегда тянет к огню. Джейден ни капли не испуган, как всегда, не думает отсиживаться в безопасности. Напротив! Он летит в самое пекло, не думая о последствиях. Отец уже дважды вытаскивал его из огненного кольца! Дважды! А он все копал и копал, борясь с огнем! Правильно тогда сказал Хантер: что он рыл себе могилу. Мне страшно за брата. Но, если упустить момент, когда пламя разойдется на западе, то мы обречены.

– Да что ж за день такой?! – Я не знаю, зачем кричу, да и почему тоже.

Грегори снова кладет руку на мое плечо. Когда только он меня нагнал?

– Ничего, справимся! – бодро кричит он и даже улыбается.

Ему, кажется, ни земля, ни небо, ни Бог не указ. Как ему удается сохранить спокойствие? Ах, точно, не его же поле горит! Не отвечая, я отчаянно машу рукой в сторону столба дыма. Горит не только хлопок, горит в адском пламени моя душа.

– Я, между прочим, летел изо всех сил! – продолжает Грегори. – Смотри, я даже лошадь взял свою! Знакомься, это Ромашка! Моя красотка!

Я окидываю равнодушную лошадь взглядом. Вероятно, у меня постоянно такое же выражение лица, когда Грегори начинает нести ерунду налево и направо.

– Франческо, мой дорогой друг, Франческо, мы поедем спасать поле или ты так и будешь трястись как кленовый лист? – спрашивает с издевкой Грегори.

И как он вообще посмел… Ох!

Я даю шпору Рею. Черт, вот бы мой дьявол откусил приставучему дураку колени. Пусть попытается угнаться за мной на своей Ромашке! Но Рей уже несется вперед – так, словно финишная черта на скачках в паре футов от нас.

Клубы пыли растут, и я уже могу рассмотреть впереди других лошадей. Горожане тоже кинулись помогать. Черные силуэты мелькают тут и там на фоне белоснежного моря. Сбежались все кто мог. Но пожар по-прежнему так далеко, что кажется, будто я скачу в обратную сторону. Я облегченно вздыхаю, поняв: ветра нет. Иначе конец и хлопку, и нам. Справиться с пожаром, пока бушует природа, невозможно, легче развернуться и сразу идти собирать вещи.

Я оглядываюсь. Грегори лишь немного отстает от нас. Его Ромашка хороша для лошади, которая то и дело простаивает. Лошади нужно бегать, и я обязательно отчитаю его после того, как мы справимся с огнем.

Как только дым забивает нос, я перестаю оборачиваться. Пригибаясь, бью Рея по бокам: нужно ускориться, если это еще возможно. Наконец, приблизившись к пожару, я спрыгиваю с коня. Тут же сзади слышится чей-то недовольный выкрик.

Мой дьявол копает ногой землю, все рвется вперед.

– Рей! Ни подходи к пламени! А ну пошел вон отсюда! Держись позади меня и готовься скакать! Ясно тебе, упертая дубина?!

Фыркнув, он слушается меня, потому что в этот раз я полностью серьезен. Не хватало еще тратить воду, чтобы затушить его буйную голову в самом прямом смысле.

– Ты спятил? На полной скорости спрыгнуть с галопа? Ты чуть ноги не переломал! – Грегори делает примерно то же самое, а именно спрыгивает с рыси, и я раздраженно отмахиваюсь от него. – Эй! – Он хватает меня за руку. Глаза у него пылают ничуть не слабее пожара. – Остор-рожнее!

Прекрасно! Я дружу с чудаком, у которого замашки псины.

– Потом, Грегори, потом! – Я вырываю руку и, кажется, чуть не ломаю. Откуда в нем такая силища? – Пошли, пора помочь рабам.

Не знаю, тушил ли Грегори хоть раз пожары, но времени что-то ему объяснять нет. Это уже четвертое возгорание на моей памяти, и благо мы с семьей знаем, что делать. Хлопок пылает так, что в считаные секунды ночь превращается в день, а жар вокруг такой, что Сатана показывает рога. Никакая вода здесь не поможет. Да и откуда она в таком количестве посреди поля? Если только океан накроет всю Америку разом. Засыпать землей – тоже не вариант: за лето она где-то становится песком, а где-то от дождей слипается с глиной, и ее топором не возьмешь, не то что лопатой. Единственный способ спасти целое поле – отрезать горящую часть. Причем огонь пожирает хлопок очень быстро, так что приходится вырубать и вырезать растения не меньше, чем футов за шестьсот. А потом… потом смотреть, как горят деньги. Не знаю, отчего Бог решил устроить нам вместо трехчасовой проповеди такую встречу с адом, но приходится мириться. Я лишь надеюсь, что это не из-за того, что мы с Грегори недостаточно почтительно слушали священника. А впрочем… нет. Что-то здесь не то, все выглядит подозрительно. Пожар сразу в трех местах? Равноудаленных друг от друга? Я смотрю на Грегори и задерживаю взгляд на рыжих волосах. В его руках уже коса, и он умело помогает рабам. Но этот цвет не дает покоя. Пламя. Цвет Ридов. Которых здесь нет.

– Молодой господин! Молодой господин! – Ко мне подбегает темнокожий парень и кланяется, я быстро киваю. Нет времени на формальности, сейчас сгорим вместе с хлопком. Я совсем не помню его имени. – Мы, клянусь Богом, были на поле, когда появился дым! Мы сначала и не поверили. Ветра нет, утро ранее и тут раз, пожар! Господин, мы не виноваты! Мы очень быстро кинулись кто за чем! – Он машет руками, говорит быстро. В общем гаме я вообще еле могу разобрать его речь. – Мы смогли отсечь больше половины, пока вы скакали сюда, молодой господин!

– Что по остальным направлениям?

– Не знаю, молодой господин, работаем, не разгибая спины!

Я вскидываю голову, пытаясь прикинуть размах беды. Нет, ни черта не получается, небо – сплошь сверкающий уголь. Ладно, остается только присоединиться к остальным и довериться Хантеру с Джейденом, скоро подоспеют отец и горожане. Надеюсь, раб мне не наврал.

– Понял, показывай, куда идти, чтобы начать отрезать поле с другой стороны. Сойдемся на середине. Так меньше шансов попасть в огненное кольцо!

Раб кивает, слушая мои решительные приказы. Я смотрю на Грегори – и поражаюсь быстроте его действий. Всех рабов он уже организовал. Мне остается лишь мысленно его поблагодарить и отпустить с Богом, если Бог на нас зол. И все же напоследок я не могу его не окликнуть. И кто из нас еще прилипала!

– Грегори!

Он распрямляет спину и с тревогой смотрит на меня. Я с усилием улыбаюсь:

– Не подпали хвост.

– Хорошо, – одними губами шепчет он.

А теперь нужно браться за косу или серп. В отличие от многих южных господ, наш отец считает, что любой уважающий себя ранчеро должен уметь возделать поле. В особенности мужчина. Тем более, как уверяет Хантер, это помогает сделать хлопок чуть дешевле. Не знаю, правда ли мы помогаем толпе рабов в поле, но пытаемся.

Я бегу за темнокожим парнем, уворачиваясь от других рабов. Спасать поле вышли все, и женщины, и старики. Каждый пытается помочь. От этой мысли – прямо сейчас все мы едины, множество душ – екает сердце. Но умиляться времени нет.

Мне протягивают косу, и я велю всем имеющимся в распоряжении рабам быстро-быстро убирать срубленный хлопок, не мешаться под ногами. Не хватало им вместо белоснежных коробочек ноги свои в руках уносить! Одному мужчине я приказываю взять серп и идти ко мне навстречу с середины расстояния между мной и Грегори: так мы ускорим процесс. Пламя пока далеко. Увы, костер ничем не хуже дождя, быстро уничтожает следы преступления. Но меня не покидают мрачные догадки. Как же все так… вспыхнуло? Надо поговорить с Грегори. Серьезно.

Я орудую косой так, как не работал вероятно, весь год. В стороны летят хлопок, ветки, насекомые. Чем чаще я замахиваюсь, тем больше ухожу в себя. Чувство общности – с землей, с теми, кто ее спасает, – пульсирует в голове. Все звуки слились в гул, стали единым голосом белых и темнокожих, рабов и господ. Небо переливается, напоминая отчего-то витражи церкви, а жар подступающего пламени, хоть и заставляет бурлить кровь, но не идет ни в какое сравнение с жаром моей души.

Перед глазами все плывет. Кажется, огонь подползает и пытается цапнуть меня за ногу. Воздуха уже недостаточно, дым скребет легкие. Хочется, смертельно хочется покашлять, но тогда остановишься, а останавливаться нельзя. Оживает вспышкой воспоминание. Мать… мать ужасно боялась огня. Пожар для нее значил катастрофу. И вот теперь Джейден бесстрашно лезет в самое пекло. Как и все мы.

Я замахиваюсь еще раз, с такой остервенелой силой, что коса вот-вот треснет вместе с моей костью, но кто-то перехватывает руку. Я дергаюсь, не поднимая глаз, но хватка становится лишь сильнее. Последние остатки разума уходят. Какого дьявола происходит?!

Я рывком вскидываю голову, вдыхаю еще немного удушливой гари и вижу Грегори. Ну кто еще, не рабы же рискнут приблизиться ко мне, пока я машу косой направо и налево. Его лицо не рассмотреть из-за дыма. Пламя подобралось вплотную. Если бы он не перехватил мою руку, я бы порубил раба.

Кажется, мы отсекли поле от огня, но осознать это я не успеваю. Кто-то кричит, и мы с Грегори резко разворачиваемся. Мальчик лет тринадцати попал в кольцо огня и потерялся в дыму, не видит, куда бежать. Я понимаю: нужно собраться, отдышаться и как-то вызволить его. Вот только ноги приросли к земле. Три невероятно долгие секунды и несколько вздохов понадобилось мне, чтобы дернуться в его сторону. Но тут же меня окутывает тьма, резкая боль пронзает бедро. Я падаю, тут же с усилием поднимаю голову – и смотрю на место, где секунду назад стоял Грегори. Но там его уже нет.

– О мой бог, – шепчу я и поворачиваю голову туда, где раб метался в кольце пламени.

Конечно же! Грегори летит прямо в огонь, ему на помощь. Бесстрашно врывается в пламенную пасть, хватает мальчишку, уже теряющего сознание, на руки. Я все смотрю и смотрю на них. Волосы Грегори колышутся, словно он прыгнул не в костер, а в воду; рубахи нет; штаны обуглены и превратились от дырок в сито. Кожа в саже, алеет пятнами будущих ожогов, но как сверкают глаза! Что удумал, дурак… Не дал мне самому вытащить из беды моего раба. Сделал подлую подножку и толкнул на землю, как свинью! Неужели так хотел погеройствовать? Ничего, я его еще подергаю за кудри, когда вернется. Лишь бы они не сгорели…

Но ничего его, похоже, не берет! Он так же ловко выходит из огненного кольца, лишь кашляя. Ребенка вручает, по всей видимости, отцу и подходит ко мне. А я… я лежу на сухой пыльной земле, среди пепла и веток хлопка, и смотрю на него снизу-вверх. Уж не знаю, чем заслужил такой подарок судьбы, но сейчас голова отказывается думать. Вероятно, я просто надышался дыма. Ведь не может Грегори вот так сиять, словно его маслом нарисовал талантливый художник. Перед глазами плывет.

– Тебя тоже поднять на ручки, молодой господин? – Он мягко посмеивается, а я не могу даже уследить за цепочкой его мыслей. Дурак.

– Ручки, – говорю я медленно, – оторвутся.

– Ох, Франческо, – шепчет он, мрачнея и склоняясь. – Надо уносить тебя. Да?

– Да, – шепчу я.

– Рей! – Грегори зовет моего… моего коня! Подлец, свистит, в точности подражая мне. Дома, что ли, тренировался, гад?

Рей летит к нам так, будто моя голова превратилась в большое яблоко. В сущности, так и есть.

– Франческо? – Грегори проверяет, слышу ли я его. Не уверен.

Я смотрю на него левым глазом, правый полузакрыт. Мое сознание зависло между темнотой и светом. Я уже мало что осознаю, когда он усаживает меня на Рея. Друг волнуется. Я чувствую.

– Пошли домой. Боюсь, наши беды только начинаются.

Я не понимаю.

Понимаю.

Теряю сознание.

Глава 8

Я определенно лежу в своей кровати. Как я это понял? По матрасу – он достался мне, видимо, еще со времен Американской революции, вся его правая сторона в неровностях и буграх. Спать невозможно, но я все откладываю его замену.

По своей воле я никогда бы не лег на несчастную правую сторону, а значит, до кровати я добрался не на своих ногах. Попытавшись вспомнить хоть что-то, я натыкаюсь лишь на фрагменты образов. Я стоял в поле, а с неба летел пепел и устилал все черно-белым полотном. Вид и завораживающий, и ужасный. Пожар! На ранчо случился пожар, мы пытались спасти хлопок, а дальше – тьма. Воспоминания обрывистые и какие-то мутные. До меня доходит простая истина: я еще сплю. Поэтому никак не удается сосредоточиться и начать нормально думать.

Усилием воли я распахиваю глаза и глубоко вздыхаю, панически разглядывая потолок. Со стоном перекатываюсь в сторону – и в кого-то врезаюсь. Когда это у меня появился сосед по комнате, да еще и по кровати?

– Проснулся, Франческо?

Ах… Ясно. Понятно. Четкость воспоминаний такая, словно нерадивый художник вылил на холст моего сознания всю палитру красок и неумело размазывал их. Я бросаю взгляд за окно. Ночь. Значит, я потерял сознание, надышавшись дыма и перетрудившись с косой, а потом Грегори погрузил меня на Рея, и мы отправились домой. Я, конечно, скажу «спасибо» этому герою, однако вот оставаться в моей комнате до пробуждения не стоило. Я приподнимаю бровь в раздражении, когда вижу на нем одну из своих рубах. И плевать, что, вероятно, от его одежды остались лоскуты.

– Моя рубаха, Грегори… – шиплю я, боясь повысить голос, будто кто-то может нас услышать. Нет, это невозможно, даже если я прямо сейчас выброшу своего чертова спасителя из окна. Никто и никогда не позволял себе врываться в мою комнату. Орать под дверью, стучаться или пытаться поджечь – это да, но заходить без разрешения – нет. – Кто тебе позволил таскать мою одежду?

– Не понимаю я тебя, Франческо. – Он строит невинное лицо. Обманщик! – Моя обуглилась до тряпок в пожаре. Голым лежать в чужом постели – дурной тон, Франческо, тебе ли не знать?

– Грегори, я слишком слаб, чтобы проклинать тебя даже мысленно, – морщусь я. – Ладно… расскажи, что случилось после того, как я потерял сознание? Мы вообще спасли хоть наш кусок поля?

– Да, спасли, – кивает он, но я вижу: он чего-то не договаривает. – Я привез тебя к семье. Тут мы тебя раздели, уложили в кровать и дали выспаться. Ты проспал всего шесть часов. Только-только наступила ночь. – Он пожимает плечами. Я тщетно вожусь на своей половине, пытаясь найти удобное место. Прямо как в жизни. – Не забудь зайти к Рею. Клянусь, у этого коня человеческие мозги. Он пошел за тобой на второй этаж, но Патриция так отчаянно била его по упрямой морде тряпкой, что ему пришлось удалиться. Мы волновались. – Последнее он говорит шепотом.

– И чем ты занимался все эти шесть часов? – Я пытаюсь подняться на локтях, но слабость мешает. Удается лишь забраться повыше на подушку.

– Ничем. – Он так довольно сообщает об этом, будто пялиться в стену – самое захватывающее дело на свете. Помедлив, Грегори переводит взгляд на меня и чуть наклоняется. – А вообще… думал.

– О чем?

– О том, что не встречал прежде человека, который так дорожит своим домом, – говорит он хрипло, задумчиво. – Мне этого не понять. Кажется, твоя любовь к земле – язык, которому нельзя научиться, сколько ни живи на твоем ранчо. То, с каким остервенением ты боролся за хлопок, как смело спрыгнул с коня на скаку, и твой взгляд… у тебя был взгляд человека, познавшего чувство больше, чем любовь. Этого слова мне было мало, когда я смотрел, как ты бросаешься в пламя. Бездумно, отчаянно, вдохновляюще.

В очередной раз он поразил меня – искренностью, непредвзятостью и бесстрашием говорить что вздумается. А ведь этот пожар, каким бы страшным ни казался, – моя обыденность. Я даже не думал, что могу погибнуть. Но в темноте комнаты, похоже, оба мы попали в круговорот тревожных воспоминаний.

Ночь… У ночи свои краски, и ее кисти аккуратно рисуют на лице Грегори таинственные тени. Да, все, как в минуты нашего знакомства: странный философ с хлопковой кучи, только теперь мы не на пыльном сеновале, а в моей комнате. Мы пережили большой страх. Мы чуть не погибли. Но почему-то от задумчиво-мечтательного вида Грегори мне хочется рассмеяться в голос. Возможно, это нервное облегчение и лихорадочная радость: мы живы. Вот и все.

– И чего ты ржешь громче Рея! – Он толкает меня в плечо, и я подумываю скинуть его с кровати. – Франческо!

– В первую ночь ты сказал, что сеновал тебя не устраивает. – Он приоткрывает рот, но тут же веселье расцветает на его лице. – И вот! – Я слабо машу рукой. – Ты, чертов наглец Грегори Рид, в моей комнате, в моей кровати, в моей рубашке!

– И в твоих штанах! – весело сообщает он. – В твоих…

– Ой, заткнись, бога ради, заткнись!

Он смеется, хватаясь за живот. И неожиданное осознание накрывает меня, как ураган. До сегодняшнего дня я не думал о нем как о возможном друге, в моей голове он существовал с табличкой «тот странный и порой раздражающий парень, который говорит непонятные вещи». Да, у него необычная внешность… Но у всей его семьи необычная внешность для нашего городка. Шесть чужаков с рыжими волосами и один лысый! И только он заставил меня задуматься о вещах, прежде чуждых. Встряхнул мой мирок, довольно тесный, стоит признать. Что у меня есть? Мое ранчо да город, моя семья да конь. Я жил так, словно дальше, за неровной цепью гор, венами рек, стеной деревьев и бескрайними полями ничего нет. Долина невероятна, но насколько же она мала по сравнению с целым миром. А вот Грегори… Грегори видел этот мир и, о парадокс, поклялся в церкви больше никуда не переезжать. Так кто прав? Судьба какой птицы лучше? Кажется… Грегори неумолимо становится частью моей жизни. Он оживил мой мир и раздвинул его границы всего за несколько дней. Он показал мне, что птица, вольно расправляющая в небе крылья, зачастую бывает голодной и одинокой.

Мой поток открытий прерывает желудок, начав громко бурчать.

– О, я как знал! – Грегори поднимает с пола тарелку с лимонным пирогом и небольшой горкой бобов. – Вот немного еды. Твой отец велел затолкать в тебя каждый боб, до последнего. Прости, я гость, и лучше тебе съесть их по своей воле. – Он выглядит почти испуганным. Неужели отец провел с ним поучительную беседу о полезности бобовых? Ужас. – Приятного аппетита.

– Тут бобы, придержи свои пожелания. – Я закатываю глаза и начинаю медленно есть. Рука плохо слушается.

– Немощный старик, – поддразнивает Грегори.

– Закрой рот по-хорошему.

– Попробуй заставить меня по-плохому! – Услышав это, я грозно поднимаю вилку. – Да молчу я, молчу! Ешь уже!

– Ты лучше расскажи, как дела у остальных-то? – спрашиваю я с набитым ртом, иначе Грегори опять будет нести чушь. Он отчего-то молчит. Я вопросительно хмурюсь, но ответа все нет. – Грегори?

– Франческо…

От его враз переменившегося тона мое сердце ухает куда-то на первый этаж.

– Ты только не волнуйся, все живы, но… не до конца здоровы. – Он старается улыбаться так, чтобы поддержать меня и успокоить, но у него не получается. Эта улыбка мне совсем не нравится, как гость, от которого ждешь только беды! – На восточном участке бороться с огнем было сложнее. – Он говорит тихо, поэтому мой испуганный вдох громом разносится по комнате. Я помню, кто с остервенением поскакал на восток. – Джейден пострадал.

Ловя каждое слово Грегори, я с ужасом распахиваю глаза.

– Он взял на себя самую большую часть. Патриция рассказывала, что там творился настоящий ад.

– Но в целом… В целом-то он как, Грегори?! – Я все смотрю на него, а в груди полыхает желание подорваться к брату. – Он, я… я не должен был оставлять его! Рабы бы справились с моей частью пожара. Джейден всегда отличался нездоровой любовью к огню, понимаешь? – Грегори неуверенно кивает. – В детстве он иногда мог пойти на луг и развести костер. Один. Совершенно один. Хантер в это время читал в комнате, а Джейден разжигал пламя и просто часами подбрасывал туда ветки. А теперь перед ним разыгрался настоящий карнавал из языков огня…

– Вы все очень странные, даже то, что у меня пять братьев и все мы рыжие, меркнет по сравнению с этими странностями. – Грегори качает головой.

Мне хочется продолжить расспросы о Джейдене. Но заминка Грегори дает мне пару лишних секунд, пару лишних вздохов, чтобы собраться.

– Хантер вечно раздраженный и время от времени утыкается в книги так, что не дозовешься; Джейден, оказывается, помешан на огне, а ты… ты одержим лошадьми и своей долиной. Вы, парни, на чем-то вечно зацикливаетесь. – Я как будто теряю опору от этих слов. Проницательность Грегори все же пугает. – Наверное, только Патриция, как цветущая роза, – нежна и благоразумна.

– У каждой розы есть шипы, – фыркаю я. Нашелся мне тут мудрец! – Присмотрись! То, с каким остервенением она ищет себе мужа, пугает меня.

Я отворачиваюсь и смотрю на дверь, прикидывая, как много сил придется приложить, чтобы выйти за пределы комнаты. Очень хочу увидеть Джейдена и по возможности дать ему по голове чем-то тяжелым. Слышу печальное хмыканье:

– Франческо, а что ей еще остается? – Не поворачиваясь, чувствую, как Грегори возится на кровати. – В ее возрасте девушка уже должна быть замужем, а через год-другой родить первого ребенка. – Продолжаю упрямо смотреть на дверь, но Грегори не отстает: – Ты хоть раз спрашивал Патрицию, чего хочет она? Может, она, как и Хантер, желает сбежать с ранчо? Франческо?

– Ну что еще? – раздраженно бросаю я, поворачиваясь. Душу вымотал, не могу! А то я не знаю, что там у Патриции на сердце.

– Ты слушаешь меня? – Он улыбается и ставит мне безболезненный щелбан.

Убью. Сердито перехватываю его руку. Он нагло приподнимает левую бровь и зевает:

– Какие-то проблемы?

– Прямо сейчас – ты, – фыркаю я. – Лучше помоги.

С его поддержкой я наконец встаю, но тут же тяжело опираюсь на спинку кровати. Грегори испускает недовольный вздох, пошатнувшись вместе со мной. Так тебе и надо.

– Грегори, ты так и не сказал ничего конкретного про Джейдена.

– Он живой, покалеченный слегка, но с ним все должно быть хорошо. – Грегори улыбается. – На самом деле я думаю, он тоже должен в скором времени проснуться. – Его улыбка тускнеет. – Ожоги… да, он получил несколько ожогов, бедолага. Это ведь адские муки: каждые пару часов ты будешь просыпаться от боли и желать снять с себя кожу. – Он закусывает губу. – Проходили, знаем.

Я опускаю взгляд на свою ногу с небольшим ожогом.

– Да, тоже опыт есть.

И мы замолкаем. Сколько висит тишина? Иногда дни летят незаметно, иногда секунды тащатся медленнее улитки. В компании Грегори время тоже изменчиво, словно погода над долиной. Собрав еще немного сил, я перевожу взгляд со своей ноги вновь на дверь и спрашиваю:

– Ты же поможешь мне дойти до Джейдена?

– Конечно, Франческо, конечно, – шепчет Грегори, но, судя по отстраненному взгляду, он плавает где-то в своих мыслях. – Я тут и нахожусь, чтобы помогать. Патриция с Хантером приглядывают за Джейденом.

– Да уж, свалился ангел-хранитель на голову. – Я улыбаюсь, но в этот раз по-доброму, не поддразнивая. – Знаешь… Ты не обязан был бросаться спасать моего раба вместо меня. – Если я сконцентрируюсь, то смогу вспомнить привкус пепла и земли, когда Грегори меня опрокинул. – Ты сам чудом не пострадал. Не стоило рисковать ради моей шкуры и уж тем более ради шкуры раба.

– Жизнь раба ценна, Франческо, – возражает он ровным голосом, но его интонация вновь похожа на второе дно в сундуке. Как и всегда, я могу лишь гадать, какие эмоции, а главное, подтексты Грегори прячет в своих полутонах и жестах. Ничего, скоро… скоро разберусь. – И вообще странно звать жизнь человека шкурой… – Слово он выплевывает презрительно, с упреком. – Ты бы бросился туда и угорел вместе с тем ребенком. Да я тебя еле пнул, а ты уже как молодой клен согнулся, сломался и рухнул на землю.

– Вообще-то я сильнее тебя! – тут же возмущенно заявляю я.

Грегори не спорит, не отпускает ни одной шуточки, и я решаю не кипятиться. Мне что, вновь пять лет? Зачем я меряюсь с ним силами?

– Не важно. Главное, я должен сказать тебе «спасибо». – Я кладу ему руку на плечо и пытаюсь унять горечь вины от всех предыдущих слов. – Без твоей помощи мы могли и не справиться с пожаром. И да, за геройство тоже спасибо.

Чертов пожар, чертова слабость. Только бы не упасть. Голова идет кругом, и Грегори поддерживает меня крепче.

– Франческо? – В его голосе тревога. Выгляжу я, похоже, не очень. – Мне неловко принимать благодарность за спасение как твоей жизни, так и жизни того… мальчика. Я лишь сделал то, что считал верным. Я рад, что ты в порядке, я в порядке и даже Джейден не погорел. Но думаю, тебе стоит побыть с семьей. Мне не очень хочется возвращаться, однако уже темно и пора домой. А не то за мной приедет кто-то из братьев. – Он треплет меня по волосам так, как обычно гладит Рея. Будто хочет придать мне сил. – Я отведу тебя к брату и пойду домой. Не против, если Хантер потом поможет тебе вернуться в кровать? – Он смотрит на меня, а в глазах вины с Тихий океан. – Я завтра приду.

– Как и всегда. – Я усмехаюсь и качаю головой. – Конечно… – Я с трудом поворачиваюсь к двери. – П… пошли к Джейдену.

Несмотря на смертельную усталость, я отстраняюсь от Грегори и делаю шаг сам. Он снова протягивает ко мне обе руки, и, покачнувшись, я все же цепляюсь за них, как немощный старик. И хотя стоять я уже могу без его помощи, что в целом неплохо, попытавшись сделать еще шаг, я сразу спотыкаюсь и инстинктивно ищу в Грегори опоры. Он быстро ловит меня. Как же я устал…

Я в одном белье, но сейчас не до приличий и хороших манер. Я лучше застрелюсь на месте, чем позволю Грегори одеть меня. В конце концов, если в комнате будет Патриция, попрошу ее прикрыть глаза.

– Грегори, пошли… Мне нужно к брату, а ты…

Я держусь в сознании только силой воли, даже не могу договорить.

– Позволишь не заходить в комнату к Джейдену? Не хочу лишний раз вмешиваться в ваши семейные дела.

– Конечно… Хоть когда-то у тебя просыпаются стыд и понимание, лис, – ворчу я и опять пытаюсь отстраниться. И правда, Грегори не только волосами – всей мимикой и повадками смахивает на лиса. Учитывая, что он в первую же ночь знакомства пролез ко мне в сеновал, сравнение более чем обосновано.

– Лучшего прозвища мне и не придумаешь.

Мы выходим в коридор, и я оглядываюсь по сторонам. Никого.

– Тук-тук, – говорит Грегори и стучит. – Джейден, это Франческо!

– Заходи, – приглушенно доносится из комнаты.

– Дойдешь сам до стула? – уточняет Грегори у меня.

– И даже мог бы спустить тебя с лестницы, если бы захотел, – слегка кривлю душой я. – Иди уже домой. Завтра чтобы к полудню был у нас. Ясно?

– Принято, сэр! – Он выпрямляется, изображая солдата, и шепчет: – До встречи, Франческо…

Через секунду Грегори растворяется в темноте коридора, как туман с восходом солнца. Я глубоко вздыхаю и открываю дверь.

Едва войдя к брату, я ощущаю облегчение. Даже не знаю, по какой точно причине: потому что Грегори наконец-то не кудахчет надо мной как наседка или потому что в комнате брата никого, кроме него, нет. Джейден еще с детства не любил излишнее внимание во время болезни; он как пес предпочитал сбега`ть в укромное место и отлеживаться. К сожалению, и Патриция, и зачастую его недуги не позволяли баррикадироваться в комнате. Сестра с завидным упорством рвалась заботиться о нас, не боясь ни подцепить заразу, ни услышать пару проклятий в свою сторону. Непрошибаемая. Скорее всего, сегодня Джейден лишь криками заставил ее покинуть комнату хоть на пару часов.

У меня – из-за лунного света, скудно проникающего в открытое окно, – не было таких потемок, а вот в комнате брата я боюсь и шаг сделать. На слабых ногах, то и дело спотыкаясь, я начинаю двигаться к окну. Джейден молчит, а значит, я точно не обрадуюсь, когда все же сумею разглядеть его в темноте. Думаю, он вообще впустил меня лишь потому, что хотел справиться о моем самочувствии лично. Облизав губы, вспомнив, что так и не съел бобы, я распахиваю шторы.

Зачем, Франческо? Зачем ты это сделал?

– Ну начинается! – фыркает Джейден и закатывает глаза. Точнее, глаз, потому что правый скрывает повязка. – Живо убери это жалобное лицо, иначе я тебя выгоню.

О каком жалобном лице он говорит?! Да я в ужасе, черт возьми!

Брат лежит весь в бинтах. Свободны от повязок только правая нога, левая кисть и один глаз. Ох, Джейден, чертов дурак и безумец! Я очень… очень надеюсь, что Патриция просто перестаралась, испугавшись осложнений.

Джейден выглядит злым и потрепанным. Я снова думаю об этом: он мог и погибнуть там, в поле! И последним моим воспоминанием о брате стало бы то, как он мчится в сторону пожара. Теперь не только слабость, но и страх за Джейдена подрубает мне ноги. Я еле-еле добираюсь до табурета около его постели и сажусь. Устало выдыхаю. Брат хмыкает и отворачивается. Диалог явно будет пропитан сарказмом, а моя голова – истыкана шпильками. В тяжелые минуты Джейден становится еще невыносимее Хантера. А его придется позвать, чтобы помочь мне вернуться в кровать. Луна принесла с собой не только свет, но и ужас. Может, и зря я отпустил Грегори. Мне нужна моральная поддержка. Джейден выглядит плохо, мне очень страшно. Это стоит признать и не заниматься самообманом.

– Ты чокнутый, Джейден, – выплевываю я так резко и злобно, что сам пугаюсь. Удивительно, но вспышка успокаивает меня.

– Иди к черту, Франческо! – отвечает он с еще бо`льшим гневом и сжимает зубы, поэтому следующая фраза звучит уже приглушенно. – И без тебя знаю. – Он отводит глаз, смотрит в окно. – Мне не повезло. Мое возгорание оказалось самым большим, а помогали мне самые тупые рабы. Много… много хлопка сгорело. Я старался, как мог, но, если у вас с Хантером поле горело по углам… то мое полыхало сплошной стеной. – Его кулак сжимается. Несведущий примет это за злость, но я-то знаю: Джейдена грызет вина. Он переживает из-за хлопка, ведь хлопок – наше будущее.

Вот только Джейден вообще-то тоже, черт бы его побрал.

– Это какой-то кошмар… – Я сижу как в полусне, хотя спать и не хочется. Думаю, Джейден хотел бы сейчас вскинуть бровь, но ее закрыло бинтом. – Джейден… брат. Больно? – Я киваю в сторону повязок. Он знает: если я называю его «брат», то по-настоящему волнуюсь. Он вздыхает.

– Ну так, немного.

В переводе с языка Джейдена: «Адски. Я сейчас помру».

– На что нам только не приходится идти, Джейден! – Слова рвутся с губ сами. – Ни одно поле не стоит твоей жизни! Ни одно! Мы можем посадить новый хлопок, но вот что нам делать, если ты умрешь? Нет, братец, ты больше и шагу не сделаешь к огню. Даже к костру. Ясно тебе? Иначе я научу Рея оттаскивать тебя в сторону и тушить подожженные веточки!

Я угрожаю брату скорее по привычке. В моих словах нет злобы, только страх. Ведь Джейден мог лечь в могилу слишком рано. Он, конечно, тот еще сорвиголова, но… любимый сорвиголова.

– Еще этот придурок Грегори говорил так драматично! – продолжаю кипеть я. – Я думал, откинусь, пока слушал его и представлял, что ты… что ты… В общем, я рад, что ты живой, но еще раз бросишься в костер – и погубят тебя уже мои руки.

– А я, знаешь, рад, что у тебя появились друзья помимо Рея. – И впервые за наш тяжелый разговор Джейден вдруг улыбается.

Я слегка прищуриваю глаза. Что он пытается вложить в свои слова?

– И что это кто-то не из нашей семьи. Настолько на нас не похожий, рыжий как затухающие угли, а веснушек на щеках больше, чем мошек по весне. Франческо, он вообще настоящий?

Я удивленно поднимаю брови. Неужели все считают веснушки на лице Грегори? Вот только… Джейдену не отвлечь меня от главного.

– Складывается ощущение, что мы не знаем, ради чего бросались в огонь, – шепчу я, и Джейден удивленно смотрит на меня. – Нет, в глобальном смысле я понимаю. Деньги, наше будущее… Я, конечно, верю в Рея, но хочется надеяться не только на его дьявольскую прыткость. – Моя голова понуро склоняется, не только от слабости. Тревога и неопределенность давят на плечи. – Но удивительно: мы совсем друг на друга не похожи. Ты, я, Хантер и Патриция… Я вот врос в эту землю. Иногда мне кажется, что я дышу нашими кленами, утренней росой на траве, пылью на полях, закатами. Что жизнь струится, как грива Рея сквозь пальцы, и несет, словно его ноги. Что лиши меня ранчо, и все – смерть. Мучительная, тоскливая, неизбежная. Я готов сделать для своей земли все, вопреки рассудку. – Воздуха не хватает, но я стараюсь закончить мысль. – Долина – часть меня, а я – часть долины и никогда… никогда в моей жизни не будет по-другому. Я… клянусь! – выкрикиваю я из последних сил. И голова совсем поникает.

– Думаешь, мы не видим, Франческо? – так же шепчет Джейден. Он слегка дрожит. – Я мало знаю в этой жизни… да как и ты, собственно. Мы зеленее листьев по весне и все же, если я и понял хоть что-то в потоке неспешных дней… Мы ничтожны, но способны на многое. Пережить приветствие и прощание, бедность и богатство, мы клянемся, зарекаемся и ломаем шею от неудачной шутки. Если вечные небеса так изменчивы, то что до наших планов?

– Я… – Мысль обрывается. Мне нечего возразить Джейдену. Хочется поднять голову, но сил нет. И желания.

– Франческо, думаешь, мы не понимаем? – продолжает он. – Иногда вещи становятся правдой, лишь когда их произносишь в слух. И видимо, в сложившихся обстоятельствах с нашествием рыжих я вынужден озвучить правду… – Брат осекается, тихо шипит. Наверное, небольшой ожог на губе острой болью напомнил ему о себе. – Мне больно. Да. – Он говорит сухо, попутно набирая в легкие воздуха, и я дергаюсь, силясь посмотреть ему в глаза. – Устал я копаться в земле. Я люблю тебя и всю нашу семью, но с удовольствием бы променял чертовы поля на другую работу, жену и нескольких детей в будущем. Прости, но… мне бы хотелось продать наше ранчо и уехать на восточный берег вместе с Хантером. Нет, мозгов для учебы у меня нет, и все же у нас, у всей семьи Дюран, любовь к свободе в крови. – Я наконец поднимаю глаза. Джейден вновь шипит и облизывает ожог на губе. – Знаю я про твои скачки под бурей. Все знают! И как ты в реке купаешься часами и бегаешь наперегонки с Реем. Франческо… Иногда я не могу найти разницы между мной с Хантером и нашими рабами.

– Что?! Почему? – Потрясение вспыхивает молнией в груди. – Что ты такое говоришь?! Какие рабы? А Патриция? Отец?!

– Ну, во‐первых, Франческо, Патриция мечтает выйти замуж. И, если все сложится удачно, она уедет отсюда далеко-далеко, если не очень удачно, будет жить по соседству. – Джейден нервно хмыкает. – Да, ее кожа ссыхается под нашим солнцем. Она вся трескается и лопается, стоит перестоять на жаре. А хлопок любит жару, а пламя отчего-то нет. Отец… – И вновь Джейден задерживает дыхание.

Тяжело говорить подобное. Я, к сожалению, догадываюсь, что услышу.

– Отец не отпустит память о матери. Не могу представить сил могущественнее, чем его любовь к ней. Но… она мертва. – Он говорит с такой горечью, словно на язык попал пепел. – Я тоскую по ней. Как и все мы. Но каждый раз, проходя мимо ее могилы, я понимаю… Мы можем измениться, переехать или пропасть без вести, а она – и не важно, будет могильная плита или нет, – никуда не денется из наших сердец. А вот наш отец другой. Не представляю, ради чего он может оставить ее могилу. – Он пытается запустить руку в волосы, но их по большей части скрыли бинты.

Я все молчу, покорно слушаю. Джейдену больно. Похоже, в том пожаре он рассмотрел свое будущее.

– А мы похожи на рабов, потому что так же привязаны к земле. Они словно на цепи, им некуда пойти, но разве мы другие? – Он шепчет, но шепот его – тяжелый, давящий гром. – Откуда нам взять деньги на наши мечты? Хантер, хоть и Богу не даст вставить слово в разговоре, не кошель с долларами. Его карманы пусты, а у меня пуста и голова. Мы как две капли воды, упавшие в разные реки. У нас свой путь, который, возможно, судьбоносно закончится здесь. – Он усмехается. – До тех пор, пока Патриция не найдет мужа, отец не перестанет держаться за мать, а ты не разлюбишь ранчо, мы никуда не двинемся, ни вперед, ни назад.

Я не слышу в голосе брата упрека.

– Все потому, что мы любим вас больше себя. И я не сетую… я хвастаюсь. – На губах Джейдена вновь появляется болезненная улыбка. – Я люблю своего брата, чудно`го и слегка дурачка. Мое сердце не преисполняется радостью больше, чем когда я смотрю на тебя, бегущего с холма с Реем. Не буду говорить за ворчуна Хантера, но я счастлив. – Улыбка становится лукавой. – Прости меня за откровения… Просто, когда у тебя по всему телу ожоги, ссадины, а брат-близнец водит тебя в туалет, – жизнь не мед! Тяжело сохранять в сердце любовь, когда тебя кормит с ложки не красавица со светлыми глазами, а черт с острым языком.

– Патриция красивая, и она иногда кормит тебя! – Я говорю чушь, лишь чтобы преодолеть неловкость и чуть успокоить сердце. Задумывался ли я о жертве брата? Нет, кажется, думал я лишь о ранчо. – В следующий раз я задушу тебя. Тебя или Грегори. Сил пока на одного из вас! – Я фыркаю, заставляю себя усмехнуться. – Оба безумцы. И на кой вы свалились на мою голову?

– Ты нашел Грегори на куче компоста, Франческо. – Джейден скептически качает головой. – Ты буквально сам привел его на сеновал, и, о удивительно, он теперь носит тебе еду в комнату! Не жалуйся! – Он щурит глаз. – Патриция бьет меня ложкой по голове, когда я не успеваю жевать и глотать. А он что? Хвалит тебя за каждую съеденную ложку? – Он смеется, хоть и беззвучно. – В любом случае я тоже рад, что мы живы, это главное. Остальное мы обдумаем.

– Скажу Патриции, что ты соскучился по бобам. – Мести ужаснее я уже не придумаю. Пусть ест бобы, шутник, разбередивший мне душу.

– Жестоко, – ворчит Джейден.

– Бобы полезные, – раздается за моей спиной.

Отец.

– Я рад, что недалекие собрались в одной комнате. – Он вымученно выдыхает.

Видимо, это он про нас. Интересно, а отец осознает, что тоже находится в этой комнате?

– Один мой сын чуть не сгорел заживо, другой чуть не задохнулся! – рокочет он, переступая порог. – Вы в своем уме вообще? Вам сколько лет? Пять?! И нет, я бы понимал вопрос жизни и смерти, но просто бросаться в дикое пламя, Джейден, уже верх безрассудства! – Дальше следуют угрозы похлеще моих: – Не дай бог, увижу, как ты подходишь к костру ближе, чем на три шага, – привяжу к Рею за ногу и пущу по полю!

Замолчав, отец переводит взгляд на меня, но я все еще в каком-то оцепенении. Не могу даже его поприветствовать.

– Франческо! Ты не представляешь, что мне рассказали о нашем герое рабы! Знаешь, почему он весь в ожогах? Он… дважды прыгал через стену пламени и во второй раз увяз в хлопке, поджег штаны с рубахой! – Глаза отца горят яростью, и я могу его понять. Черт! Таким Джейден решил со мной не делиться. – Благо у рабов нашлось покрывало, в котором его с подпаленной задницей доставили домой.

– Джейден, черт тебя подери! – рычу я на брата.

– А что, по мне сразу не заметно? Случились некоторые неурядицы! – Глаза отца лезут на лоб, как у раздавленной лягушки, и брат мгновенно меняет тон с ехидного на покаянный: – В смысле, беда случилась, ой, какая беда…

Если бы не ожоги по всему телу, отец дал бы ему подзатыльник. Иногда у самого руки чешутся помочь мозгам брата занять правильное положение.

– Да и ты, Франческо, хорош, – мрачно продолжает отец. Обычно он непрошибаемо спокоен, однако все, что касается нас, воспринимает близко к сердцу. – Врывается, значит, к нам в дом Грегори с тобой на руках и орет, как индюк на плахе. Мне казалось, падать в обморок подобает Патриции, но нет! У нее и брат прекрасно справляется! – Отец трет лоб и переносицу. – Вы оба помотали мне сегодня душу. Последние волосы выпадут через два дня! Благо хоть один из вас троих с головой на плечах. Хантер не только смог отсечь поле, но и вернулся на своих двоих.

– У него возгорание было поменьше… – начинает Джейден, но отец сердито его перебивает:

– Да ты бы и о спичку обжегся всем телом! Лежи и думай, чего говоришь, иначе я заткну тебе рот тряпкой!

Джейден хмурится, сжимает губы и отворачивается, но больше не ерничает: отца мы чтим и любим. Рядом со мной раздается, вероятно, сотый за этот день обреченный выдох.

– Я рад, что с вами в итоге все в порядке. – Отец скупо улыбается. – Теперь уж точно никто не будет путать Джейдена и Хантера. – Он трогает себя за губу, и я понимаю: вероятно, у брата останется шрам на лице. Да и по всему телу…

– Ну вот видишь, отец, что-то хорошее можно найти во всем. – Джейден пытается пожать плечами, но морщится от боли и бросает эту затею.

Кажется, поучения закончены: отец больше не ворчит на него. Наконец-то, если честно, силы стремительно покидают меня. Я пытаюсь подвигать пальцами, но они как-то не очень хорошо меня слушаются.

– В любом случае, – снова отец нарушает тишину, – я пришел сюда, чтобы поговорить с вами серьезно.

Ох, рано я расслабился. – Боюсь, этот пожар не был случайностью. Кто-то… кто-то поджег наши поля.

Несколько секунд мы молчим, потом я нарушаю тишину первым, выпалив:

– В смысле? Кому это нужно?! Половина города живет за счет наших урожаев и не только! – Меня трясет, но нет сил даже поднять голову. – Какие доказательства есть? Поля вспыхивают с регулярностью в два года.

Но в моей тираде нет смысла, это скорее отчаяние, чем шок. Я ведь думал об этом и сам. День выдался нежарким, и чтобы сразу в трех местах…

– Раб видел какого-то парня у окраин, когда мы сидели и ждали священника, – отвечает отец. – Этот раб и нашел потом на куске, который отсекал Хантер, факел. Его плохо смазали маслом и бросили не в горящее поле. Не удивлюсь, если это провокация. А улик было бы больше, будь мои два других сына поумнее и повнимательней. – Отец вновь устало трет переносицу. – И это еще не все…

– Ну что еще? – не в силах сдержать гнев, рыкаю я, но мгновенно себя одергиваю. – Прости, отец, я не хотел. Голова не соображает.

– Сделаю вид, что не слышал этого, – фыркает он и мрачнеет сильнее. – Овцы. Загон с овцами сломан на востоке. Мы потеряли пятую часть голов. Рабы хоть и ищут их по лесу, но вы и сами в курсе, насколько бараны упрямы. – Даже сообщая плохую новость, отец не упускает возможности поддеть нас лишний раз.

– Франческо, ты серьезно задаешься вопросом, кто устроил разруху на ранчо? – Джейден, что удивительно, отлично выражает эмоции, используя всего лишь один глаз и губы. Ему в бродячий цирк нужно, а не хлопок возделывать, это уж точно. – Конечно, за этим стоят Риды! Кому еще может прийти на ум поджигать чужое поле, а уж тем более выпускать овец? Пусть мне молния в голову попадет прямо сейчас, если овцы сами научились задвижки открывать и прыгать на полтора метра!

– И зачем Ридам это делать? – опять вспыхиваю я. – Джейден, что за бред? Во-первых, зачем разрушать то, что ты планируешь покупать? А во‐вторых, все Риды пришли в церковь! Кому ее поджигать?

Мне стоит сходить к доктору. Неужели я сейчас защищаю Ридов? Хорошо, одного конкретного Рида.

– Зато я вижу, – в комнату заходит Хантер. Вид у него мрачный, если не сказать злой. Ему тоже хочется рыкнуть на меня и Джейдена, но брат сдерживается. – Им нужно ранчо. Им нужна земля, а не то, что на ней растет. Чем меньше у нас будет шансов расплатиться с рентой, тем в более ужасной ситуации мы окажемся. Прибыв в наш город, он предложил отцу двадцать ежегодных выплат, завтра предложит пятнадцать, а то и десять. Он подталкивает нас к пропасти. По моим скромнейшим подсчетам, сгорело не менее десятой части хлопка и, как сказал отец, пятая часть овец разбежалась койотам на корм. Мы подходим к черте, когда будем вынуждены продать все имеющиеся запасы в попытках сохранить ранчо.

– Грегори не такой… – зачем-то говорю я, признавая тем самым правоту Хантера. Ужасно хочется поговорить с Грегори. Да вот только… Вряд ли он в курсе.

– Мы знаем, – шипит Хантер. – Он себе на уме. Ходит за тобой, болтает чушь, плюет на то, чем занимается остальная семья. Странный парень, но в нем я почему-то не сомневаюсь. А вот братья его…

Я не успеваю ничего понять, не успеваю дослушать. Перед глазами пляшут разноцветные круги, голова отказывается работать – и я просто начинаю падать. Я лечу на пол, даже не пытаясь удержать онемевшее тело.

Сильные руки отца и Хантера подхватывают меня до того, как зубы разлетелись бы по углам комнаты Джейдена. Они что-то говорят мне, но, осознав бессмысленность попыток достучаться до затуманенного сознания, подхватывают и куда-то несут. Как же странно наблюдать за всем, словно со стороны.

Зрение после вспышки фейерверков приходит в норму. Я осознаю: они донесли меня до спальни, уложили на кровать и оглядывают с ног до головы. По губам я разбираю пару бранных слов, а дальше перестаю всматриваться. Потолок пляшет в диком танце. Перед тем как упасть в бездну, я клянусь себе в двух вещах. Первая – ни за что больше не бросаться так отчаянно тушить пожары. Вторая – увидеть Грегори.

Мне нужно убедиться в его невиновности.

Нужно.

А следом меня настигает тьма.

Глава 9

Я смотрю на последствия пожара своей части поля и качаю головой. Это ужас, самый настоящий. Если Джейден не бахвалится, что ему пришлось отсекать больший кусок, чем мне и Хантеру, то его смелости стоит позавидовать. Рабы уже расчистили и проверили пепелище, надеясь избежать повторного возгорания. Оно возможно: жара опять несусветная, такая, что хочется прыгнуть в реку или забраться под камень.

Вокруг лишь пепел. Контраст между ним и белым хлопком режет глаз. Рей аккуратно ходит между рядами коробочек и водит мордой. Не знаю, что у него на уме, но гадать об этом не входит в мои планы. Я и в своих-то намерениях не разобрался. Пришел сюда, опираясь на палку, – оценить ситуацию, – перепугался и больше с места сдвинуться не могу.

С пожара прошло два дня, а от Грегори ни весточки. И куда пропал? Даже сердце сжимается, одно успокаивает: Грегори просто так не возьмешь. Не могу выбросить из головы рассуждения Хантера и Джейдена о Ридах. Хорошо, Грегори нет причин ни в чем подозревать, но весь этот хаос вокруг ранчо не дает покоя. Такой борьбы за нашу землю я не припомню. К сожалению, прямых доказательств поджога нет, а без них я даже смотреть на Ридов с осуждением не могу. В том числе поэтому я так жду Грегори. Он может хоть на что-то пролить свет.

От размышлений меня отвлекает Рей: он только что громко заржал и ринулся куда-то.

– Ты куда? Весь хлопок переворотишь! Рей!

Я разворачиваюсь, подумывая запустить в бесноватого коня палкой, но тут же замираю. Картина вроде непримечательная, я бы даже сказал, знакомая. Грегори бредет к нам, черт знает какими окольными путями. Его дурацкая привычка ходить не по главной дороге, а тропами рабов, иногда доводит меня до кипения.

Я глубоко вдыхаю, готовясь осыпать его проклятиями, но сдуваюсь через пару секунд. Обычная картина? Нет, что-то не так. Как правило, Грегори машет мне рукой издали. Да еще и кричит приветствия во все горло.

Но не сегодня.

Рей получает от него лишь одно ласковое прикосновение к гриве. Головы Грегори не поднимает и вдобавок хромает. Я замечаю это, стоит ему подойти ближе: он шагает с трудом, не поднимая глаз от хлопка.

Сердце начинает биться рвано, когда он рукой показывает мне на ближайший клен у кромки поля. Там тень, это насиженное место, скрытое от посторонних глаз и хлопком, и другими деревьями. Островок спасения. Например, Хантер частенько там прячется, негодяй.

По пути к клену Рей оставляет Грегори, дав нам возможность поговорить без его настырного вмешательства. А сам он, думаю, пока пересчитывает всех бабочек и стрекоз на поле.

– Грегори… Грегори, что случилось?! – Одно слово я шепчу, другие – кричу. Страх накатывает волнами. Может, я просто заразился его печалью?

Сгорбленные плечи, поникшая фигура, опущенная голова… и в целом Грегори выглядит грязным и помятым. Еще бы! Думаю, путь в несколько миль по жаре доконал его. Все больше паникуя, я хватаю его за руку и заглядываю в глаза.

– Пожалуйста, ответь, что случилось?.. Ты пугаешь меня. Грегори!

Но он лишь падает на колени – как подкошенный болезнью, как грешник перед Царством Божьим. В этой позе ни капли надежды. Рубаха натянулась от того, как он ссутулил спину; кулаки сжались; волосы спутались в колтуны. Но даже в отчаянии от него веет силой. Не знаю почему, но я еле могу подавить страх и желание отступить.

Взгляд цепляется за небольшую дыру на рубахе Грегори, потом – за порванные у голени штаны и кровь. Я так удивлен, что могу лишь бездумно моргать. Открываю рот. Нет, не знаю, о чем спрашивать. Моя рука опять тянется навстречу, но опускается. Я робею. Неужели он нарвался на каких-то головорезов, пока шел сюда? Или что стряслось?

Не знаю, как бы я набрался смелости и выжал из себя хоть слово, но Грегори нарушает тишину сам. Он вдруг бьет кулаком по стволу дерева, потом еще раз и еще, все яростнее, а я не смею его останавливать. Когда рука краснеет и начинает кровоточить, он раскрывает ладонь и вцепляется в кору, царапая ее ногтями.

– Это мы… Франческо, это мы, – наконец шепчет он.

Неужели этот пугающий голос принадлежит моему доброму Грегори? Не верю. Это дурной сон.

– Что… вы?

Но сердце, кажется, знает, о чем он говорит.

– Мы подожгли ваши поля и выпустили овец.

И он падает на траву, как подрубленный. Я практически чувствую боль, пронзившую его плечо от этого падения. Грегори разворачивается ко мне. Я будто цепенею – вижу на его скуле огромный синяк. Правая бровь в крови – ее, видимо, рассекли; кровь также запачкала волосы, губа разбита, а на рубахе нет половины пуговиц. Штаны держатся на честном слове, ей-богу!

Я робко сажусь рядом и тяну к нему руки, но он, морщась, подтягивает к себе ноги и будто сжимается. Недолго смотрит на меня – и утыкается в свои колени лицом. Знал бы он, что мы сами догадались обо всем, – может, не так бы мучился. А мне куда больше хочется спросить, кто его так поколотил и за что, нежели наброситься и вытрясти душу, выясняя, какого черта Риды вредят нам. То, с какой легкостью я отсек Грегори от остальной его семейки, поражает.

– Не хочу смотреть на тебя, – тихо говорит Грегори, и снова я лишь бессмысленно открываю рот. – Не хочу видеть ненависть в твоих глазах.

Кажется, я слышу всхлипы и спешу отвернуться, чтобы его не смущать.

– Мне так стыдно. – Его голос дрожит, у меня дрожит сердце, мир застыл вокруг нас. – Я… Моя семья попыталась уничтожить все, что дорого тебе. Вероятно, все, что тебе нужно в этом проклятом мире, Франческо! Отвернись и позволь уйти, а лучше сам… Сам уходи!

– Грегори…

– Франческо, ну пожалуйста, уходи. – Его костяшки бледнеют.

А я что? А я остаюсь на месте. И даже заставляю себя улыбнуться.

– Дураком родился, дураком помрешь. Я никуда не уйду, а ты убежать не сможешь. Рей запряжен. Будем преследовать тебя, пока ты не упадешь без сил. – Я горько усмехаюсь. – Почему я должен оставлять тебя? – Склоняюсь чуть ближе. – Посмотри на меня. Ненависть – последнее в списке моих чувств сейчас. Ты пришел напугать меня?

– Нет, – шепчет Грегори уже тише. Но смотрит он в сторону.

– Тогда чего ты хочешь Грегори? Чего ты хочешь добиться, прогоняя меня?

– Хочу защитить вашу семью! – громом срывается с его губ. – Франческо, я лучше заживо сгорю, чем позволю причинить вам вред. Пусть меня разнесет по долине пеплом и прахом! Зато я смогу навсегда остаться здесь!

Он кричит так громко, что становится понятно: Грегори не со мной говорит. С миром. С Богом. С судьбой. Он наконец поднимает глаза, но смотрит куда-то сквозь меня.

– Простишь мне поле? – шепчет он.

– Да за что тебя-то прощать… – падает с моих губ.

Нас накрывает мягкая тень Рея.

– Что? – Грегори поднимает голову. А мой дьявол явно недоволен, не понимает, какого черта мы орем. У меня никогда не было собаки, но Рей смог заменить всех домашних животных разом. Грегори лучше вести себя поспокойнее, иначе ему откусят голову. – Рей, мы просто шутим. Не собираюсь я бить твоего хозяина. Он пока что единственный, кто машет кулаками!

– Эй, когда?

– Ты скинул меня с сеновала! Ты прыгал как новорожденный теленок! – напоминает Грегори, смотрит на Рея уже серьезным взглядом и тихо добавляет: – Нет. Я ни за что его не обижу, Рей, и никому не позволю. – Он вздыхает. – Никогда.

И все-таки некоторая театральность у Ридов, видимо, в крови, если вспомнить Колтона.

– Ты драматизируешь, – отмахиваюсь я от громких слов. Куда важнее мне услышать, что за неприятности приключились с этим недоразумением. Рей фыркает на нас и вновь удаляется гулять по полю. – Может, вернемся к разговору по делу?

– Может, мне нравится нести бред, – вздыхает Грегори и пытается улыбнуться. – Ладно. Я только попрошу тебя взять себя в руки и выслушать меня, как подобает разумному человеку, Франческо.

Теперь он уставился на меня нечитаемым взглядом. Но мне есть что ответить.

– Единственный, кто устраивает необъяснимые истерики здесь, – ты, Грегори. К слову, мы почти сразу догадались о причастности вашей семьи. Доказательств, конечно, нет, и лично я считал все фантазиями братьев… до вот этой встречи с тобой. – Я сажусь рядом с ним под клен, переводя дух. – Расскажи, во‐первых, как ты узнал, а уж потом, кто тебя поколотил.

– А ты, я вижу, не догадываешься, кто намял мне бока? – Он довольно поднимает бровь и даже ухмыляется. Я ерошу ему волосы, вызывая возмущенный возглас. Грегори морщится. – Конечно же, братья. И, представляешь, в первый раз за все наши драки они действовали сообща. – Он хмыкает. – Ну а я обучен скорее сбегать, чем драться. Перевес сил никогда не был на моей стороне, Франческо.

– Ох, – собравшись, отзываюсь я. – Мне не понять, о чем ты. Да, Хантер и Джейден устраивали мне подлянки и в драках действовали, как тени друг друга, но и Патриция не оставалась в стороне. Наша скалка не только тесто раскатывала на своем кухонном поприще, но и спины братьев… Думаешь, откуда у меня такая осанка? – Я пытаюсь пошутить. – И все же мы дружная семья и всегда приходим на помощь. О том, чтобы серьезно друг друга лупить, никто никогда не задумывался.

– А вот я всегда был белой вороной среди них. – На его улыбку ложится тень не только клена, но и грусти. – Иногда я завидую твоей связи с семьей. Возможно, это одна из причин, по которой я так часто к вам прихожу. Мне не хватает вот такого тепла. – Его голос начинает дрожать, и я понимаю: сейчас я услышу что-то очень личное. – Я умираю от одиночества. Оно невыносимо.

– Ты не один, по крайней мере, среди нас. – Я кладу руку ему на плечо, и он устало закрывает глаза. Постепенно его печальное лицо светлеет, а тело расслабляется. Наконец-то. – Как минимум Алтей всегда с нетерпением ждет тебя, да и Рей изредка поглядывает на дверь, хотя я уже в конюшне. – Я поворачиваюсь к Рею. – Предатель…

– Меня только лошади и ждут, – не открывая глаз, упрекает меня Грегори.

– Не только. Еще пара индюков.

Какое-то время мы молчим. Я внезапно думаю о том, как же тяжело заглядывать в будущее. Сотни людей надеются стать богачами и прослыть на всю Америку героями – а умирают где-то в пустыне, чтобы койоты разодрали их кожу и растащили по всему югу кости. Знал ли я, что буду сидеть со странным чужаком под кленом и трястись за свою долину? Нет. Мне больше не страшно. Тающий август пропитывает мысли медом, согревая и исцеляя сердце. Риск потерять дом заставил меня посмотреть на многие вещи по-другому. Я еще никогда не стоял между выбором: ранчо или мечты моей семьи. Я не видел океана, хоть живу достаточно близко… но наслышан, как быстро там меняются погода и направление ветров. По секрету самому себе я могу признаться: впервые в жизни я обретаю необъяснимый мир с самим собой. Листья, хлопок, плывущие стаи облаков, задумчивый взгляд Грегори и далекий силуэт Рея – все это проходит сквозь меня вереницей ускользающих образов.

Мои глаза закрываются сами, уже показывая картинку сна. Но тут Грегори начинает шевелиться.

– Я бы с превеликим удовольствием полежал вот так, пока солнце не начнет катиться за горизонт, но предлагаю тебе все же меня выслушать, Франческо. – Грегори открыл глаза, но, похоже, скоро вновь их закроет. Сон подкрался незаметно. – Я еле удрал от братьев. Они у меня дикие. Да еще и идиоты. Честно, мне кажется, отец надеялся получить хоть одного нормального сына. Захожу, значит, я домой, громко сообщив: «Бестолочь Грегори дома». А они сидят, бурбоном красят стаканы и заливают души. Видимо, покер показался им намного интереснее меня. – Он облизывает губу. – И разговор, конечно, был не о хорошем. Они злорадствовали, как приблизили ваше ранчо к развалу. – Он затихает, ожидая моей реакции.

– Продолжай.

– Ну так вот. Я потерял дар речи. Сам понимаешь. Я тут, значит, махал косой, спасая ваше поле, а они его подожгли! Стою, один сапог у меня в руке, другой на ноге. – Я быстро бросаю взгляд на его голую ногу. Как я раньше-то не заметил? – И в одно мгновение мне приходит замечательная идея, даже не знаю, где она раньше была! Запускаю я сапогом, а он у меня с набойкой стальной… Эта ваша сыпучая почва, гадость. – Он вздрагивает. – И если мне моя набойка помогала твердо стоять на ногах, то Карлу помогла полететь на пол… я попал ему прямо в голову! – Он улыбается. – Они все опешили, и я решил действовать быстро. Схватил их бурбон и дал Рику по хребту! – Мои глаза удивленно распахиваются. – Я хорошо им навалял. Всегда мечтал об этом. К сожалению, и сам получил. Смотри, чуть ребра не переломали и череп в крошку не смололи! – Он вздыхает. – Запомни, Франческо, убегать в одном сапоге от трех с половиной человек – не самое веселое занятие. Кайл не очнулся, а вот Рик… Надо было Рику бить по голове, хах!

– То есть ты узнал о поджоге и решил расправиться сразу со всеми братьями? Грегори ты один, их пятеро! – восклицаю я, намекая на бессмысленность геройств. – Ты чудом удрал.

– Я самый быстрый из них вообще-то, не забывай! – Когда это говорит побитый парень в одном сапоге, верится с трудом. – И я умею считать, до пяти так точно! Я просто не сдержался, понимаешь? Ты так дорожишь своей долиной, вы столько трудитесь, а они что? Решили отнять и изуродовать ее? Да надо было снять сразу два сапога! – Он скрипит зубами от злости. – А еще я в очередной раз убедился, что… я лишний в семье. Мне даже не сказали об этих планах! Я ни черта не знал! – Он вздыхает снова, совсем тоскливо. – Теперь идти мне некуда, останусь тут под кленом. Ненавистная дорога сидит у меня комом в глотке. Нет, дальше вашего ранчо я не двинусь. Все, вырос, пора вылетать из гнезда.

– Орел недобитый, у тебя всегда есть сеновал! – Я легонько хлопаю его по плечу. – Ты поступил очень мужественно. Спасибо, что встал на защиту моей земли, но теперь я сам хочу попрактиковаться в математике и посчитать зубы твоим братьям. Даже Джейден уже на ногах. – Грегори округляет глаза. – Да, Патриция, как всегда преувеличила. На нем три серьезных ожога, остальное мелочь. Ничего смертельного. Он уже наблюдал сегодня за овцами. Хромает иногда.

– Все не так просто… – начинает он, но я, устав от этих терзаний, закатываю глаза.

– Ой нет, Грегори, все проще, чем кажется. – Мотнув головой, я отбрасываю волосы с глаз. – Даже если бы сгорел весь хлопок, а койоты нарядились в шкуры наших овец, у нас всегда есть и другие поля, а главное, вот такое сокровище. – Я киваю в сторону Рея, который спорит с куропаткой в хлопке. Дурачок потомственный. – У Рея хорошие шансы спасти наше ранчо. Если все пойдет гладко, то твоим родственникам придется вновь залезать в телегу, – я делаю паузу, – а ты можешь остаться где-нибудь у нас на сеновале.

– Ну да, конечно, на сеновале, – с напускным недовольством хмыкает он, но тут же опять мрачнеет. – В этом и проблема, Франческо. Они знают про Рея… И, боюсь, могут пойти и на такое преступление.

Холодный пот проступает на лбу.

– Именно, – продолжает Грегори. – Они видят, что Рея объективно не победить на скачках ни одной лошади. Нужно его спрятать… есть у тебя на примете надежное место?

– Есть. – Я закрываю глаза и стараюсь преодолеть панику. Ставки повышаются. – Конечно, мы что-нибудь придумаем, я не дам никому навредить моему другу, семье и даже тебе, Грегори. Скачки через пару недель. Считай, вот-вот.

– Ты и себя должен спасти, слышишь?! – нервно выдыхает Грегори.

Я недовольно прожигаю его взглядом: опять этот драматизм!

– Не только Рей скачет, но и ты, – настаивает он. – Не дай бог, они подкараулят тебя или наймут кого-то! Со сломанной ногой ты не оседлаешь Рея, а Рей никому не поддастся. Поэтому я и пришел. Бери Рея и прячься где-то. Если вы победите в скачках, у отца не будет иного выбора, к тому же весь оставшийся урожай уйдет на следующий год.

Меня поражает то, как мир меняется в одночасье. Точнее, меняется мое отношение к нему. Планета огромна, Калифорния огромна, наше ранчо огромно, но сейчас ничего нет за пределами белой окаемки хлопкового поля. Есть только я и надвигающиеся проблемы, Грегори, Рей и клен. Это пугает и одновременно будоражит.

– Понимаю, Грегори я понимаю, – наконец отвечаю я. – Пойдем домой. Там мы решим, что делать и с тобой, дурной головой, и с твоими родственничками.

Куда же ты движешься, Франческо? Не пожалеешь о проделанном пути? Сейчас ответ на этот вопрос знает разве что Бог.

И небеса.

* * *

– Как ты себя вообще чувствуешь, бедолага? – Я хлопаю Грегори по плечу сильнее необходимого. Он морщится, но кривит губы в натянутой улыбке. – Выглядишь так, словно дойдешь до дома и развалишься.

– Ты преувеличиваешь, Франческо. – Он качает головой, продолжая улыбаться. – Жить буду. Дашь мне миску супа и пару часов посидеть – я буду готов ломать головой стены. И заметь, если сравнить весь урон, который нанес им я, и тот, что они нанесли мне, звание бравого парня – у меня! – Улыбка угасает. – Правда, возвращаться – самоубийство, проще уйти жить в лес. Отец не простит мне предательства. Ему плевать на драку, а вот риск, что я подпорчу планы… нет, этого он не спустит. Не умеет он играть честно, поэтому пусть не удивляется. Во мне, так или иначе, течет его кровь.

– Благо хоть мозги свои собственные, – утешаю его я.

Мы почти дошли до дома. Как же неприятно возвращаться с такими вестями. Даже не представляю, как рассказать все отцу, чтоб его не хватил удар! Да меня самого трясет от злости. Там в поле, под кленом, меня по всей видимости, оглушил шок, но сейчас смысл фраз Грегори начал постепенно доходить. Его отец правда пытался сжечь наше поле дотла и даже не думал о риске нашей гибели!

– То, что попытался сделать твой отец, ужасно, – снова нарушаю молчание я. – Если узнают в Коттон-Тауне, ему не поздоровится.

Рей рядом недовольно ржет.

– Да, да, мальчик, он мерзавец, но ему никто не позволит нам навредить, не злись! – Грегори гладит Рея по гриве, шепча всякую чушь.

– Еще предстоит решить, куда нам деть этого неугомонного коня. – Я скептически наблюдаю за их сюсюканьями из-под отросшей челки. Удивительно, но я уже даже почти не ревную. – Никто и никогда не угрожал нам расправой.

– Вам и сейчас никто не угрожал. Это все – лишь мои предположения. – Грегори наконец отрывает взгляд от Рея и снисходит до меня. Спасибо! – Франческо. Я знаю отца, вот только без понятия, что ему надо. Надеюсь, твоя семья не решит выгнать меня на улицу. И да, Франческо, я согласен на сеновал. Так уж и быть. Все лучше телеги.

Я толкаю его в плечо за глупые шуточки.

– Предлагаю поступить умнее. Спрятать тебя и Рея в лесу и переждать. Ранчо без вас протянет пару недель, а вот ты без него и дня не проживешь.

– Меня поражает и пугает, насколько хорошо ты иногда понимаешь мир вокруг. – Я говорю шепотом, скорее ветру, чем Грегори, и все же он слышит.

– Ты так говоришь, будто для кого-то это секрет. – Он вновь прикрывает глаза и качает головой. Неужели я настолько банален? Инфантилен? Что он пытается этим показать? – Франческо… Ты хоть представляешь, сколько раз я звал тебя, а ты молча глядел вдаль? Кто с кем гуляет, не пойму? Я с тобой или ты с ранчо? – Волосы спадают ему на лоб. – Каплей твоей любви к ранчо можно напоить весь мир.

– Грегори…

– Земля твоя… долина впитала каждую каплю. Остальным досталось лишь одно чувство – жажда.

Я опять поражен этой искренней печалью, но на бурю чувств времени нет.

– Грегори, мы можем сосредоточиться на более насущном? Мы должны поговорить с братьями и Патрицией. Потом – с отцом и придумать план действий. Я не собираюсь бездумно начинать вражду из-за поджога. За Джейдена я бы пару раз проехался кулаками по лицам твоих несносных братьев, однако бог с ними. Мы еще выгоним их с позором!

Наверное, я сейчас выгляжу злым, как сам дьявол.

– Я, между прочим, говорил скорее с полем, что украло все твое внимание, нежели с тобой, Франческо. – Грегори улыбается мягко, хотя и слегка вымученно. Его настрой явно стал лучше. – Главное, ты меня не прогоняешь. А остальное не важно. Я, как клен, могу просто молчать и не привлекать внимание.

– Не можешь! – Я показываю ему язык и смеюсь. – Ты привлекаешь внимание всем, начиная от внешнего вида, заканчивая последним словом в каждой фразе. Грегори, ты странный, и в этом твое величие.

– Мне нечего на это сказать, Франческо! – Его пораженное лицо я запомню надолго.

– Вовремя я заставил тебя заткнуться. – Я усмехаюсь.

Родной дом встречает нас какой-то зловещей темнотой. Обычно Патриция раздвигает все занавески, впуская солнце, или зажигает лампу. Еще и тишина… Встревоженный, я жестом останавливаю Грегори. Я прекрасно знаю и свой дом, и прислугу, и сестру. Что-то не так. Светлые глаза Грегори с удивлением глядят на меня. Я прижимаю палец к губам.

– За мной. – Я кивком показываю направление и молюсь, чтобы этот храбрец не решил идти впереди. Благо хоть сегодня он стал благоразумным молодым человеком или же еще не отошел от потасовки с братьями.

Зайдя в столовую, я тревожусь еще больше. Никого, кроме Патриции, тут нет. Она сидит, как всегда прекрасная: пышное золотистое платье, колье на шее, слегка накрашенное лицо и какая-то магия вместо обычной прически. Моя сестра превратилась из маленькой принцессы в настоящую королеву. Но то, что она сидит в полной темноте за обеденным столом, без еды, одна, меня пугает. В полумраке я еще и вижу дорожки слез у Патриции на щеках. Она заламывает себе руки и пытается скрыть рвущиеся рыдания. Нет, Патриция любит поплакать, – но скорее добиваясь своего от нас, чем из-за настоящего горя. Она почти не плакала, даже когда умерла мать. Я в те дни обливался слезами, а вот женщины в роду Дюран все славились несгибаемостью. Что же произошло? Обернувшись, я рукой мягко упираюсь в грудь Грегори – призываю отойти на полшага и помолчать, пока мы с сестрой объяснимся.

– Патриция, дорогая моя. – Я натягиваю улыбку. – Ты чего сидишь в темноте?..

– Я все разрушила. Это я во всем виновата, – шепчет она, не поворачиваясь ко мне и горбясь еще сильнее. – Франческо, прости меня. Прости. Я глупая, жалкая, и не видать мне счастья! – И вот она вновь рыдает, но уже в голос. Мое сердце сжимается. – Прости меня!

– Дорогая моя, да за что ты каешься! – Я подбегаю и сажусь рядом. Сжимаю плечо, но она отчего-то шарахается в сторону. В груди колет все болезненнее. – Патриция, – я заставляю себя дышать ровнее, – давай по делу. Что случилось? Мы обязательно решим это вместе!

Краем глаза я замечаю, как Грегори аккуратно обходит стол и занимает наблюдательную позицию где-то в комнате. Он уже почти не хромает. Чего он хотел? Супа? Подождет.

– Ранчо подожгли из-за меня! – восклицает сестра, все так же смотря на стол перед сбой. – Риды, проклятые Риды подговорили пьянчуг поджечь наше поле и сломать загон с овцами! Ненавижу их!

Она все сыплет проклятиями, а я спиной чувствую, как напрягся Грегори. Он ведь и без того стыдится семьи. Почему Патриция ничего не говорит в сторону Грегори?

– Прости меня, – сдавленно повторяет она.

– Это не новость… Грегори уже все мне сообщил, – мягко говорю я, а потом разворачиваюсь к человеку в тени. – Я думал, это секрет, и ты только-только узнал? Каким образом Патриция уже в курсе? Тебя поколотили совсем недавно. – Толика подозрения закрадывается в мою голову.

– Думаю, тебе лучше спросить у нее самой, – спокойно отзывается Грегори. – Я примчался к тебе, как только смог. – Он медлит. – Патриция, прости за то, что моя семья приносит вам лишь несчастья.

– Грегори тут ни при чем, – резко бросает она. – Он единственная белая овца в стаде черных баранов! – И опять ее рыдания похожи скорее на гневные проклятия. – Виновата в поджоге только я и никто больше! – Мы опять встречаемся взглядами. – И в особенности мерзавец Колтон. Ненавижу.

– Так, немедленно объясни, что случилось-то! – Я уже теряю терпение. Ну а Колтона готов закопать и без выяснения причин.

Грегори, подойдя, садится за стол. Убедившись, что его ни в чем не винят, он, кажется, расслабился.

– Клянусь, я хотела, как лучше. – Патриция вновь переходит на шепот. – Думала, так сохраню ранчо, отправлю Хантера учиться и обеспечу Джейдену беззаботное будущее. А тебе, тебе Франческо, я отдам твою долину. – Она закрывает глаза, краснея. – Я просто наивная идиотка, ослепленная желанием выйти замуж.

Я не успеваю повторить отчаянный вопрос. Гром гремит в комнате: на стол падает самородок золота.

Он не больше трех дюймов, но удивительным образом будто освещает всю комнату и наши лица. Я неверяще смотрю на золото, не в силах даже помыслить, что Патриция где-то откопала его. Мечта отца лежит прямо передо мной. Значит, в нашей долине… правда есть смысл что-то искать? Я пока не могу точно связать все события, но кое-что уже получается. Да и воображение подбрасывать не самые радостные сюжеты будущего. Моя дрожащая рука тянется к небольшому самородку – хочу лишний раз убедиться в его реальности. Жадность, желание и злоба – и все это в кусках металла? Моя бы воля – уничтожил бы все до единого и забыл, как страшный сон.

Видимо, отец был прав. Ридам нужна не просто наша земля.

Я возвращаю самородок на стол и чешу ладони. Хочется помыть руки и вытряхнуть сознание, как старый половик. Я чуть не подпрыгиваю, когда рука Грегори ложится мне на плечо. Этот поддерживающий жест выбивает из меня весь дух.

– Как же так, Патриция… – Я запинаюсь. – Я до сих пор не разобрался насчет Колтона, но, черт возьми, золото! Золото! Почему ты сразу не сказала, что нашла самородок? Ты же знаешь, насколько это в первую очередь опасно для тебя самой и ранчо в целом? – Я едва держу себя в руках. – Давай по порядку… Когда ты нашла золото? Давно?

– Когда мы в последний раз отправлялись на его поиски. – Она уже говорит ровно, но меня не проведешь. Душа ее трясется. – Я нашла четыре самородка за то время. Этот самый большой. После грозы река разошлась и, видимо, какие-то залежи вышли наружу.

Звучит логично. Буря за день до этого была грандиозная, и неудивительно, что река явила миру проклятие.

– Значит, – продолжает Патриция, – все же оно тут есть. С этим фактом поспорить мы не можем.

– Да как ты предлагаешь спорить с фактом, пока самый настоящий самородок лежит на нашем обеденном столе, Патриция? – Я выдыхаю. – Золото – это конец. Но я так и не понял, каким боком с ним связан Колтон?

– Я рассказала ему…

– Что?! – ору я так, будто кто-то отпилил мне ногу ржавой пилой. – Ты что сделала?! Патриция, ты в своем уме вообще была?! – Меня бросает в холодный пот, глаза лезут на лоб. Я натурально забыл, как дышать, и не знаю, что делать. Паника и гнев кружат мою голову, как корабль шторм. – Боже всевышний! Как же ты могла? Я люблю тебя, но ты скажи как! Как ты могла?

– Влюбилась, – просто и прямо признается она. – Видит яснее тот, кто ослеплен мечом, чем сердцем, Франческо.

Эти слова – как ведро ледяной воды поутру: раз – и ты бодр. Я отвожу глаза. Хорошо, Патриция, ты уложила меня на лопатки и я не посмею слова против тебя сказать. Любовь переворачивает мир с ног на голову, меняет лево на право, мерзнешь летом и мокнешь без дождя. Вот я, Франческо Дюран, люблю свое ранчо, семью и Рея, на что я только не готов ради всего этого? Патриция поступила опрометчиво, однако сейчас я должен дослушать ее историю и понять, как поступить дальше. Грегори тоже молчит. Он сложил руки в замок перед собой и опустил на них голову. Его глаза накрыла какая-то непонятная пелена.

– Хорошо. А что сказал Колтон? – Я разрываю неловкую тишину.

– Что я ему не интересна! – звучит резко, как выстрел. – Этот мерзавец! Ты бы видел его глаза, Франческо! Он обезумел при виде самородка! Только и делал, что допытывался, откуда я взяла его, не украла ли, не купила ли? Я попыталась вразумить его, но он изменился до неузнаваемости за одну минуту. Я искала с ним встреч после, но в церкви он даже не взглянул на меня, и я не могла перед лицом Бога начать задавать вопросы… А потом! Потом случился пожар, и мне все стало ясно. – По ее щекам опять текут слезы. – Сегодня я встала и пошла к ним, к Ридам, спросить напрямую. А он, подлец, сказал, что я падкая до мужчин сука и жениться на такой, как я, он не станет. Я… Франческо! Я… – Она всхлипывает особенно горько и падает ко мне в руки.

– Что он сказал? – переспрашивает вместо меня Грегори.

Я держу сестру в объятиях и не могу успокоить ни сердца, ни шума в ушах. В голове не укладывается, что в наше время так можно оскорбить одну из самых невинных девушек во всей Калифорнии! Я беспомощно и яростно смотрю на Грегори. Он тоже белее мела. А потом происходит нечто, чего и стоило ждать.

У меня в груди будто ревет огненный шторм. Если секунду назад кончики моих пальцев заледенели, а сердце сковал ужас, то сейчас ярость лесным пожаром расползается по жилам. Меня мелко трясет. Грегори охает от неожиданности и, подскочив со стула, опрокидывает его.

Сверху тут же слышится топот. Значит, братья уже дома. Это хорошо, не придется их искать. Джейден перепрыгивает чуть не половину лестницы, он все еще в бинтах, но выглядит даже лучше меня. Глаза горят, грудь вздымается. Хантер почти кубарем скатывается за ним следом.

Я отстраняюсь от сестры и аккуратно помогаю ей снова сесть на стул. Она перестала плакать.

– Ничего, моя дорогая, все будет хорошо, – мягко обещаю я и смотрю на братьев. – Вы слышали.

– Каждое слово, – рычит Джейден.

– Тогда вы знаете что делать. – Я бросаю взгляд на Грегори. – Возьмешь Алтея. – С этими словами я подскакиваю с места, словно ужаленный, и вылетаю на улицу. – Рей! – Мы оставили его около дома, но он отошел исследовать загоны с индюками. – Рей! Сюда! Нам нужно разделаться с мерзавцем!

И по двору, полям, долине летит мой громкий свист.

Глава 10

– И что ты планируешь делать, Франческо? – Грегори, прихрамывая, бежит за нами, пока мы ровным и не очень-то быстрым шагом направляемся в «Черную кобылу». На нее нам указали несколько прохожих, да и чем заниматься бездельникам и ворам вроде Ридов в шесть часов вечера? Правильно! Напиваться и красоваться перед местными. – Ты уверен, что некоторые вещи можно произносить вслух?

– Мы не идем разговаривать Грегори, мы идем бить морды, – бросаю я с преувеличенным спокойствием.

На самом деле душа и тело дрожат и требуют крови! Руки так и чешутся ухватить Колтона за горло и переломить его, как тростинку. Он, конечно, не дохляк, но до меня – как в горы, стоя на руках. Даже Джейден, весь перевязанный, может уложить парочку Ридов. К сожалению, они берут числом и подлостью. Я оборачиваюсь и напоминаю:

– Грегори, никто не просит тебя участвовать в потасовке. Ты и так получил достаточно за этот день. Лучше остался бы дома. Лучше даже не заходи в салун.

Я хочу удавить семейку Ридов не только из-за сестры, но и из-за этого рыжего недоразумения, упорно плетущегося позади. Они избили брата за то, что он отказался быть подонком! Колтон втирался в доверие к Патриции, чтобы узнать про золото. Отец был прав, предостерегая меня. Несложно догадаться: как только полетела молва, жадные до денег люди кинулись на разведку. Конечно же, тот, кто первый доедет до благодатных земель, получит самую большую часть прибыли. Однако Ридам не повезло. Большая часть той реки, куда, по всей видимости, вымыло золото из залежи – наше ранчо. Еще бы понять, откуда его так много и где копать. Действовать как Лопес – явно не очень хорошая затея. Патриция разок поступила иначе и нашла несколько самородков. Уверен, ублюдок Колтон наговорил ей много сахарных вещей, от которых мозги сестры перестали работать. Конечно же, Колтон пообещал ей и денег дать, и позволить нам остаться на ранчо, и всего того, что нормальные люди предлагать не станут. Она прыгнула за птицами, а в итоге разбилась о скалы. И… она нашла золото. Эта мысль до сих пор не укладывается в голове.

– Я про сверкающее, Франческо. – Я слышу, как он запыхался.

– Грегори, сейчас речь не об этом. Дальнейшие планы обсудим потом. – Я прищуриваюсь: мы почти подошли к салуну. Лошадей мы предусмотрительно оставили за пару улиц отсюда, у знакомого. – Мы на месте. Не пойму, это лошадь Колтона? Не узнаешь лошадей своих братьев?

– Да. Их тут четверо, – шепчет Грегори, глубоко вздохнув. Однако ничего не говорит, знает: бесполезно.

Мысли о золоте на самом деле преследуют меня роем пчел. Каждая только и мечтает вонзить жало в остатки моего мозга. Стоило Патриции показать пару самородков – и, кажется, я увидел, как рушится моя жизнь. Все… все, уже ничего не надо: ни хлопка, ни овощей, ни животных – ничего. Несколько кусков золота могут заменить месяцы напряженной работы, а учитывая, что никто не копался в наших землях основательно, здесь, вероятно, много спрятано. Мистер Рид предложил нам сумму, в двадцать раз превышающую аренду земли! Огромные деньги, а Колтон только-только начал втираться в доверие к сестре. Поразительно, насколько они с Грегори разные. Приходил ли к нам Колтон с желанием уже тогда очаровать Патрицию? Уж навряд ли Грегори сидел на куче компоста и поджидал меня. Чистое совпадение. С другой стороны, кто-то отвел меня от проклятия, и золота я не видел в глаза.

– Стой позади, – бросаю я тихо, толкая двери.

Шумный мир, полный пьяниц и перестукиваний посуды, замолкает. Только Элис смотрит на меня и улыбается, помахав рукой. Городок у нас небольшой, а слухи похожи на чуму. Стоило Колтону отказать Патриции так скандально – и вот, прошло полдня, но каждая псина блохастая в курсе. Не моргая, я смотрю на шайку Ридов. Я не обращаю внимания на то, как здоровые мужики бросают деньги на столы, спеша покинуть салун. Не знаю, до каких размеров разрослись сплетни и кто там прав, кто виноват, однако всем известно – кровь Дюранов горячая, как жаровни кузнеца. Всем, кроме Ридов. Считаю, это их главная проблема. Прежде чем поступать так отвратительно с самой милой и прекрасной девушкой во всех Штатах, стоит вспомнить, кто ее родственники. Улыбка Элис тает на глазах. Ей повезло, она еще не наслушалась яда от чужаков. Сейчас меня беспокоит мысль, о чем они вообще думали?

Салун опустел. Элис решительным шагом покинула стойку и скрылась в доме. Я искренне надеюсь, что наш пьянчуга шериф и сегодня не отлипает от бутылки и игнорирует проблемы городка. С таким стражем закона самосуд – нередкое явление. Остались только мы и Риды, которые самым наглым образом сидят в центре помещения. Я облизываю губы, прикидывая, в кого мне лучше сначала вцепиться. О… они еще и без оружия. Тем лучше. Просто прекрасно.

– Ах ты рыжая крыса, Колтон! – рыкаю я. – Я тебе нос сломаю так, что его впору будет отрезать! Плевать, что вы подожгли наши поля… – Я набираю воздуха в грудь и ору так, что стаканы дрожат: – Но за сестру, ублюдок, я тебя в землю закопаю! Встань и посмотри в мои глаза!

Я делаю шаг вперед. Риды почему-то не реагируют. Хорошо, не гордый, сам подойду.

Я выше Колтона на полголовы. Из всех Дюранов я самый крепкий. Джейден и Хантер всегда работали слегка из-под палки, я же рвался в поля сам – копать, сгребать, носить. Бегал, плавал, влезал в драки с мальчишками. А уж сколько сил и выносливости нужно для работы с лошадьми! К тринадцати годам моя спина стала шире, чем у любой лошади, и я мог выломать дверь с полпинка. Да и смелости мне было не занимать.

Грегори, конечно же, не последовал совету и тоже зашел в салун, но стоит позади нас. Его рука сжимает мое плечо, стоит мне ринуться вперед. Желание поднять мерзавца за шиворот и припечатать головой об стол невыносимо. Они что? Собрались праздновать победу над нами? Я пытаюсь стряхнуть руку Грегори, но тот впился намертво.

Гнев все сильнее: Колтон сидит ко мне спиной и будто не слышит угроз. Сил терпеть уже нет, поэтому я все-таки отпихиваю Грегори, в два шага оказываюсь рядом с Ридами и, не успевает Колтон среагировать, бью по ножке его стула. Та отлетает в сторону. Мне-то известно, что качаться на гнилых, старых стульях Элис опасно для жизни. Нога ноет от боли, но игра стоила свеч: рыжая крыса распласталась на полу и наконец соизволила на меня взглянуть. Смотрят, пока не двигаясь, и его родственнички. На несколько мгновений повисает тишина.

– Колтон, я же по-хорошему сказал, снизойди до меня, – говорю я так нежно, что у самого мурашки по коже. – А теперь живо рассказывай, чем для тебя недостаточно хороша моя сестра? Давай, жду внятных ответов, прежде чем раскрошу твой череп.

Но таким уж напуганным он не выглядит. Сплевывает кровь с разбитой губы и с омерзением бросает:

– Тем, что с таким же успехом она, блохастая шавка, будет вешаться на любого кобеля поблизости…

На мгновение я теряю дар речи: не ожидал от этого хлыща таких смелых слов. Он самоубийца или безумец? К сожалению, ответ находится быстро: Колтон хватает обломок стула и с силой бьет им прямо по моему колену. В глазах вспыхивают звезды, которым и ночное небо позавидует. Задыхаясь от боли, я теряю равновесие. Остальные Риды вскакивают, явно готовясь меня добить. Но Джейден с Хантером уже несутся на помощь.

Хантер ударом ноги подсекает кудрявого парня, имени которого я отродясь не слышал, а Джейден сцепился с лысым. Грегори как-то упоминал о нем, но есть ли в мире информация более бесполезная? Тем временем я пытаюсь откатиться в сторону. Боль сковала не только мое тело, но и разум. Я совсем не боюсь Колтона, но что, если он сломал мне коленную чашечку? Остаться хромым на всю жизнь не входит в мои планы.

Численный перевес Ридов дает о себе знать. Распахнув глаза, я вижу нависшего надо мной Колтона, все с той же ножкой стула, на конце которой блестит ржавый гвоздь. Похоже, он решил превратить простую салунную драку в смертоубийство. Сжав зубы до скрежета, я вновь откатываюсь в сторону, уклоняюсь от удара.

– Куда же ты, Франческо, разве не хочешь драться? – яростно кричит Колтон.

И дураку понятно, он ждал этого момента давно. Вероятно, с того дня, когда я скинул его с лошади и опозорил перед всеми. А еще Колтон боится меня, прекрасно понимая, через полминуты нога пройдет, и я откручу ему голову, как штопор – пробку от вина. Вот только, к сожалению, у меня нет времени на передышку.

В какой-то момент я с ужасом осознаю, что загнан в угол – точнее, упираюсь лопатками в пианино. Вот и спета песенка, черт возьми.

Я думаю о том, что Рей расстроится, когда мне продырявят голову ножкой от стула, но спасение приходит откуда не ждали. Или с точностью да наоборот? Грегори быстро, без тени сожаления на лице, обрушивает брату на спину стул. Конечно же, очередной кусок рухляди сразу превращается в опилки. Но Колтону этого хватило за глаза, стулом по горбу мало кто выдержит. Он падает. А Грегори стоит над нами с таким выражением лица, словно зашел в лавку со списком продуктов и решает, чтобы еще купить. Его безмятежность в некоторых вопросах поражает. Без должной нежности он откатывает Колтона в сторону, как мешок с овощами.

– Грегори, ты только что пришиб брата стулом. – Я шепчу это, потому что сила голоса до сих пор не вернулась ко мне.

Грегори, пожав плечами, наклоняется ко мне – тоже побитый, усталый, хмурый. Его волосы кроваво бликуют на солнце, пускающем алые лучи в приоткрытую дверь. Серые глаза блестят и, вторя закату, все сильнее наполняются азартом и решимостью.

– Не позволю. – Его голос хрипит. – Моя семья больше не станет причиной чужой боли.

Последнее он шепчет. Такие вещи нельзя кричать. Это его обещание собственной совести.

Я хватаюсь за его руку и поднимаюсь. Нога еще ноет и пульсирует, но терпимо. Колтон на полу похож скорее на мирно заснувшего младенца, чем на ублюдка, которому зарядили стулом по хребту. Главное, жив, а с другими последствиями мы разберемся. Как и ожидалось, Дюраны взяли вверх, несмотря на численное превосходство противника. Джейден только что пнул в живот лысого. Хантер уже перекинул другого из братьев Грегори через стол. Никогда не думал, что буду извиняться перед Элис за разгромленный салун и бешеные выходки. Но такие ли бешеные для Дикого Запада? Мы пришли восстановить справедливость.

Я опускаю взгляд на Колтона. К сожалению, он точно не очнется в ближайший час, а тащить его кому-то придется. Я вынужден остановить Хантера и Джейдена, иначе выйдет морока: сначала мы побили Ридов, а потом их домой понесем? Черта с два. Только я собираюсь покинуть салун, как двери снова распахиваются. В помещение влетает… отец.

Он окидывает нас таким взглядом, что впору притворяться мертвыми. И это еще не самое страшное. За его спиной стоит мистер Рид и с ужасом рассматривает погром и своих побитых сыновей. Запоздало припоминаю, что отец собирался в город еще днем. Досадный факт.

– Так, – медленно начинает отец. – Звереныши, а ну попытайтесь объяснить, какого черта вы здесь устроили? Джейден, Франческо, вы бесы, еще понимаю, но Хантер! Ты-то куда?!

Первым отец настигает Джейдена и отвешивает ему такую затрещину, что брат чуть не улетает за одним из поверженных Ридов через стол. Хантер впервые за день вспоминает, что у него есть мозги, и отбегает в сторону. Взор отца тем временем обращается на меня и на Грегори, который, вот же чудак, встал впереди.

– Франческо? – ревет отец. – Это же ты, да?

– Да, я! – признаюсь я громко, удивляясь тому, что почти сумел перекричать стук своих зубов.

Я уважаю отца и не смею перечить ему, но ведь он в неведении по поводу Патриции. Знай он, как плюнули на нашу честь, – уверен, с радостью бы присоединился к разборкам. И сейчас он все поймет.

– Выслушай меня! Это Риды, Риды подожгли наше поле и выпустили овец!

– Что?! – Отец уже и не знает, куда направить гнев. Он смотрит на мистера Рида таким испепеляющим взглядом, что тот отступил на шаг. – А ну-ка постарайтесь объясниться! О чем таком говорит мой сын?!

Мистер Рид чуть бледнеет, но оправдывается твердо:

– Это клевета, мистер Дюран. Мальчик просто переживает за наш договор, вот и все. Нет никакого смысла поджигать ваши поля и кормить койотов овцами!

Вот только я вижу испарину на его лбу и до боли закусываю нижнюю губу, чтобы не начать сыпать проклятиями. То, что Грегори выбрал нашу семью, предупредил об обмане… Это точно не входило в планы мистера Рида. Я мог бы объяснить отцу, откуда все узнал, но не имею никакого морального права сам выдавать нашего внезапного союзника.

– Прекрати, отец… – Пока я трясусь от гнева, шепот Грегори летит по салуну. – Я слышал разговор братьев. Вы подожгли поля и выпустили овец, чтобы мистер Дюран был вынужден продать вам ранчо, да еще по цене ниже оговоренной.

От того, как резко захлопывается рот мистера Рида, все во мне торжествует. Правда, с этой минуты у Грегори нет фамилии, нет рода… но не уверен, что потерять подобное клеймо ужасно. Это скорее освобождение. Грегори горько продолжает:

– Я никогда не думал, что, проделав такой длинный путь в проклятой телеге мы… нет ты! Ты пойдешь на такую низость! Захочешь погубить одну из самых честных семей в Калифорнии.

Повисает тишина. Жаль, недолгая.

– Значит, это правда, – шепчет мой отец. А в следующую секунду, стремительно подступив, бьет мистера Рида по лицу.

Удар намного слабее, чем может позволить себе человек, своими руками возделывающий поля. Так бы мерзавец присоединился к Колтону на полу. По салуну гремит крик:

– Мой сын чуть не сгорел в пожаре! Второй чуть не задохнулся! – Отец хватает мистера Рида за ворот сюртука. – Выродок! Твой! Твой сын чуть не пострадал в пламени, и такова цена моего ранчо? Жизнь наших детей? – Это он говорит уже тише, но веет от него угрозой. Статус и возраст не дают ему устраивать такие драки, как нам с братьями. – Франческо. – Он обращается ко мне. – Лично вобьешь каждый гвоздь в новые стулья и столы здесь. Понял? – Под тяжелым взглядом я судорожно киваю. – Молодец, сын, горжусь тобой.

– Отец… – Я, ободренный похвалой, выступаю вперед и сжимаю кулаки. Есть вещи, которых он пока не знает. – Это не все, с чем нам нужно разобраться. – Я готов кинуться на мистера Рида в любую секунду. – Колтон окрутил Патрицию, чтобы узнать о… – Я осекаюсь: не время разговаривать с отцом про золото. Меня прошибает ледяной пот. Страшно. Что подумает отец, а главное, что сделает после того, как узнает?

– Что значит окрутил?! – ревет отец, к счастью, не заметив заминки.

– Он…

Я знаю: никого и никогда в жизни отец не защищал так яростно и безрассудно, как свою жену и единственную дочь. После смерти матери он стал уделять Патриции все свое время, зная: мы-то, три здоровых лба, не пропадем. Следующей фразой я разрушу репутацию Ридов в Коттон-Тауне раз и навсегда. Я чувствую себя почти всемогущим: наконец-то. У меня получится – защитить дом, отца, братьев, сестру… И, наблюдая за тем, как постепенно приходит в себя Колтон, как кружатся пылинки в закатном солнце, как тяжело и часто дышит мистер Рид, я говорю:

– Он пообещал Патриции жениться на ней. Ухаживал, всячески добивался расположения. Боюсь предположить ради чего.

Взгляд мистера Рида начинает метаться с меня на Колтона. Он в ужасе, не понимает, к чему я веду. Да, краски я сгустил, ну и плевать. Конечно же, он в первую очередь переживает за золото – не за Колтона, не за Патрицию. Жадный ублюдок.

– То, что я застал их в первый раз на сеновале, – может, и пора заткнуться, но я не могу, мной все еще владеют гнев и уязвленная гордость человека, которого чуть не лишили дома, – говорит само за себя! Что бы было, если бы я не появился? Отец, их нужно гнать взашей! Желательно поколотить!

– С последним ты уже и без меня справился, – холодно бросает отец и начинает поворачиваться к мистеру Риду, который судорожно о чем-то думает.

Меня тянет за рукав Грегори, привлекая внимание. Я пытаюсь отмахнуться, но он слишком настойчив. Я разворачиваюсь к нему, чтобы шикнуть и призвать оставить меня в покое на пару минут, но испуганное выражение его лица отрезвляет меня. Кажется, он пытается предупредить меня о чем-то?

– Я даю вам сутки, чтобы убраться восвояси, – продолжает тем временем отец. – Не хочу видеть ваших поганых рож в городе. Твой сын принесет публичные извинения перед Патрицией, и я подумаю над тем, чтобы не пустить в него горсть дроби. – Отец пугает своим спокойствием. – Такую грязь на Диком Западе не потерпят. Здесь умеют себя защищать и знают цену чести.

То в каком бешенстве он влетел в бар и как говорит сейчас, – небо и земля, голос ледяной. Но и мистер Рид уже заметно успокоился и весь подобрался.

– То есть я правильно вас понимаю, мистер Дюран, – начинает он вкрадчиво, – что наши дети вносят смуту в умы взрослых и не позволяют держать слово, превращают слухи в порочащие имя слова? Таков ваш штат? Это ваша гордость?

– По нашим законам, я должен вызвать вас на дуэль, мистер Рид, но из уважения к вашей почившей жене, да и к моей, если честно, я предлагаю вам просто покинуть город. – Отец останавливается на мгновение. – А перед этим извиниться. Я два года не стрелял по людям, однако уверяю вас, этот навык въедается под кожу. Даю вам минуту, чтобы взять слова насчет нашего штата назад. Иначе он покажет свой дух на примере.

– Нет никаких доказательств, что мы подожгли ваше ранчо, кроме слов Грегори, подлеца, подставившего всю семью. – Мистер Рид говорит о сыне так, будто его и нет на белом свете. – Две горячих головы не поделили девушку, вот и подрались! Колтон всегда был на шаг впереди Грегори, вот он и захотел поквитаться.

Я не смотрю на отца, но чувствую тень его сомнения. Я уже готов взлезть в разговор, заведомо зная, что получу по шее, но не успеваю. На этой наглой лжи – о девушке, которую Грегори и Колтон якобы делят, – мистер Рид смотрит на меня. В его глазах горит угроза. Вот о чем меня предупреждал Грегори недавно – со мной могут и расправиться. Грегори пытался оттянуть меня подальше от двух спорящих взрослых, чтобы мистер Рид не сунулся ко мне… Увы, я не такой смышленый, особенно, когда пылаю от ярости.

– Вероятно, это я должен вызвать вас на дуэль, мистер Дюран. – От слов мистера Рида я резко вздыхаю, и мир вокруг предательски кружится.

Нет. Его мысли, его планы останутся при нем, он никого не тронет, пока есть возможность получить желаемое более легким, менее шумным путем. Слишком он хитер и осторожен, чертов янки. Но он не сдастся, и я знаю причину. Золото.

Единственное, о чем мечтает человек, охваченный жадностью и ослепленный блеском, – это еще больше золота. Да что там, я видел, как горели глаза даже у моих братьев, когда это слово хрусталем разбилось о стены нашего дома. Ну почему только я вижу в золоте больше угрозы, чем спасения? Как будто только мне известно, почему Колтон стал обхаживать сестру, почему Риды не сидели на месте, почему они хотят выкупить ранчо. Но отец прав. Нас так просто не взять. Дикий Запад даже более горд, чем Юг. У нас есть воля, и эта воля спрятана в нашей земле, реках, горах.

– Мистер Рид, вы соскучились по своей покойной жене? Вы когда в последний раз видели револьвер? Пожалейте своих сыновей. – Мой отец усмехается. Не могу понять, то ли ярость его отступила, то ли, наоборот, он прямо сейчас прихлопнет мистера Рида. – Я даю вам последний шанс убраться. Повторять в третий раз не буду.

– Вы, мистер Дюран, ослеплены гордыней, – шипит мистер Рид. Он унижен, но глаз не отводит. Его следующие слова сочатся ядом: – Однако мне ясно видно, как вы бравируете. Кичитесь своей силой, боитесь признать слабости.

Вот что он задумал. Его цель – уязвить нашу гордость… гордость. Я открываю рот, чтобы вмешаться… но как? Калифорния, дикая, вольная, богатая – и мой дом тоже, я не собираюсь слушать насмешки янки.

– Я путешествую по Америке много лет, – тихо продолжает мистер Рид. – Больше лет, чем вашему старшему сыну, мистер Дюран. И уже трижды связывался с такими дикарями, как вы. И с южанами, и с вашими соседями поближе… Штаты меняются, а ваша гордыня нет. Язык честного американца не повернется назвать это гордостью. Фрукты, кобылы, металлы, хлопок, табак, сахар… Вам кажется, что богатство ваших краев возносит вас над Севером. Янки… вы называете нас янки, смеетесь за нашими спинами! Но правда проста. Вы все – наша дойная корова.

Я понимаю, что отец в шаге от убийства. Все фигуры речи в моей голове на глазах превращаются в явь. А самое ужасное, что и я готов разорвать этого янки на куски и закопать под кленами. Он за минуту облил помоями все, во что мы верим, и безнаказанным уже не уйдет. Весь город через полчаса будет в курсе этой ссоры, и отец ни в коем случае не спустит такое оскорбление. Я кидаю взгляд на Грегори. Он отошел на шаг назад, в темноту, и я уже не могу нормально различить черты его лица, лишь волосы потухшим костром цепляют взгляд. Его поглощает тьма.

Мы вчетвером ведем каждый свою войну. Я за землю, отец – за гордость, Грегори – за свою душу, а мистер Рид – за ненавистное золото. Только судьба и время рассудит, кто из нас прав. Интересно, на какие же уловки пойдет теперь мистер Рид, чтобы продолжить свое сражение?

– Вы, мистер Дюран, такой же, хотя казались куда умнее.

Мой отец открывает рот – возможно, чтобы пресечь вопиющую лесть, – но мистер Рид не позволяет.

– Вы, конечно, управляетесь с револьвером лучше моего, а что насчет лошадей?

Я вижу, как отец чуть ли не задыхается от возмущения. Он занимался лошадьми всю жизнь, научился ездить верхом до того, как ходить!

– Мы провели всю жизнь в дороге и участвовали в десятке скачек. Что думаете, мистер Дюран? Готовы побороться за честь вашего штата там, где вы хвастаете больше всего?

– Да ржавая подкова моих лошадей скачет во сто крат лучше ваших кляч. – Отец качает головой. – На вашем месте я выбрал бы смерть.

– Смерть сама разберется, кого ей прибрать, – холодно бросает мистер Рид, медлит и чуть тише продолжает: – Предлагаю увеличить ставки, раз вам так хочется крови, мистер Дюран. Конечно же, если ваши лошади настолько хороши.

– Валяйте.

– Ранчо, – ровно говорит мистер Рид.

Кажется, в это мгновение мое сердце останавливается.

– Если Колтон одержит победу в скачках, вы отдадите мне ранчо за один цент. – Он ухмыляется, мой же отец стоит с каменным лицом, будто каждый день рискует всем. – Если ваш сын придет первым, то мы уедем из города и оставим сумму в пять раз больше годовой аренды, а Колтона я велю выпороть на площади. И будем квиты.

– Часть, где вы воспитываете своих детей, мне нравится больше всего. – Отец поводит головой так резко, что хрустит шеей.

– По рукам. – И мистер Рид протягивает ладонь.

Мой отец с трудом сдерживает гримасу омерзения, отвечая на рукопожатие. А потом, не глядя на нас всех, велит:

– Вы, трое балбесов, домой. Живо. Потом поговорим.

– Но…

– Франческо. – Он сердито смотрит на меня. – Домой.

А я всего лишь хотел спросить, что нам делать с Грегори? Он остался не при деле. Если мы дикари, а Риды – просвещенные северяне, то кто эта потерянная душа? Разве наша добрая земля не приютит еще одного человека? Почему мне кажется, что за моей спиной умирает надежда, а страх разрастается подобно сорнякам после дождя? Я готов вырывать их руками, до кровавых мозолей, и в грозу, и в зной, чтобы ни одного не осталось. Я не буду перечить отцу, но не могу и бросить вот так Грегори, который поступился семьей ради нас. В буре мыслей я вижу, как Джейден и Хантер покидают бар, как Элис возвращается за стойку, как мистер Рид пытается привести в чувство своих детей… А еще я слышу дыхание Грегори. Он волнуется, я знаю. Секунда решает все. Мой отец делает шаг к дверям, и у меня не больше мгновения.

Грегори стоит с опущенной головой и смотрит себе под ноги, но, будто почувствовав мой взгляд, наконец медленно отрывает глаза от вздувшихся досок. Как мне без слов сказать ему: «Ты можешь вернуться на сеновал через пару часов»? Я на Рее, а у него нет лошади. Пока Грегори доберется до ранчо, я успею поговорить с отцом, утешить Патрицию и хоть чуть-чуть прийти в себя.

Я смыкаю ладони, а потом расставляю пальцы, изображая дыру в потолке нашего сеновала. Господи, надеюсь, Грегори понял. Он кивает и, возможно, впервые за все это время выдыхает.

Мне не хочется оставлять его, но я ухожу.

– Отец убьет нас, – шипит Хантер, едва я выхожу из салуна. – Он не ответил ни на один из моих вопросов. Франческо, он не знает о самом главном… Слухи дойдут до него, и тогда нам крышка! Если он узнает, что именно нашла Патриция и из-за чего вся суматоха, он закопает нас на заднем дворе.

– Не паникуй. – Я оглядываюсь на салун. Мы успели отойти совсем недалеко, на пару кварталов. – Надеюсь, с Грегори все будет в порядке…

– Да что ты заладил о своем Грегори? – хмурится Джейден. – Он разве не один из них?

– Он ничей, Джейден. – Я глубоко вздыхаю и подхожу к Рею.

Он, чудится мне, не отрывает взгляд от салунных дверей. Я отвязываю его, но мой дьявол вдруг начинает ржать и вырываться.

– Прости, сейчас нам надо уйти, – успокаивающе шепчу я, но думаю вовсе не о своем коне. – Мы еще увидимся сегодня, обещаю.

Солнце скрылось. Небо опустело. Семья двинулась домой, а я стою с Реем на месте. Силы вдруг покидают меня.

Подняв голову, я смотрю в небо. Как же хочется дождя, чтобы унесло все: и город, и Ридов, и ранчо, и меня. Я никогда не сталкивался с подобным. С такими подлецами. Весь мой мир трещит по швам и грозится развалиться на части. Потерять ранчо для меня – смерть. Поэтому если они обидят кого-то из нас снова, я лучше порешу их, и пусть меня хоть повесят. Я не отдам им ни горсти моей земли.

Голова клонится вниз, как у марионетки, которой перерубили нити. А потом мои глаза встречаются с глазами Грегори. Он успел выйти из салуна и стоит посреди дороги, за его спиной Риды выползают кто как и бредут к лошадям. Я чувствую, что предаю его. Бросаю, как и остальные, но сейчас выбора нет. Он кивает мне в сторону дороги, призывая двигаться вперед. И я иду.

Я должен спасти ранчо. И я попытаюсь.

* * *

Я сижу на куче сена. Вот все мое эмоциональное состояние. Если бы кто-то подошел и спросил, почему мое лицо такое напряженное, я бы ответил: «А факта, что я сижу на куче сена, недостаточно для объяснения?»

Семейные разборки затянулись на четыре часа, и в них отец так и не узнал про золото. Каким-то образом никто из нас не проболтался, а Патриция только плакала, сколько бы отец ни допытывал ее о мерзавце Колтоне. Я видел, как часто он закрывал глаза и отворачивался к окну. Так он делал, когда вспоминал о матушке. Только она понимала девичье сердце Патриции. В итоге отец разогнал нас всех спать и назначил семейный совет на полдень завтрашнего дня, отменив всю работу. Даже рабы получили выходной. Но я-то знаю, никто глаз до рассвета не сомкнет.

Я встревожился, когда не нашел Грегори на сеновале или поблизости. И вот я жду его, жду в полном одиночестве, а отвратительные мысли вцепились в меня когтями с новой силой. Да где же Грегори? Я уже готов идти за револьвером, а затем к Ридам: что, если они…

– Что с лицом, Франческо? – разносится в ночи знакомый голос.

Голову мне поднимать отчего-то страшно. Какой там ответ я заготовил?

– А то ты не понимаешь! – щетинюсь я и все же вскидываюсь. Впрочем, почти сразу приходится умерить пыл. Грегори выглядит потрепанным, уставшим и потерянным. – Что с тобой случилось? Тебе досталось? Опять…

– Нет, – качает головой он. – Пройдемся?

– Конечно.

Грегори, кажется, не прочь уснуть на ближайшие сто лет. Таким замученным я его никогда не видел. Я то и дело посматриваю на него, пока мы бредем к хлопковому полю. Я просто не знаю, о чем заговаривать.

Он тоже молчит. А ведь Грегори редко молчит. Прежде его праздная болтовня меня страшно раздражала, но сейчас я с нетерпением жду какой-нибудь глупости. Мне уже кажется, что мы вообще уйдем непонятно куда, но тут он резко сворачивает – и шагает в один из рядов хлопка. И вновь вокруг нас смыкается тишина. Мы идем дальше. Сколько в ногах Грегори сил? Он как перекати-поле, неприкаянный.

Наконец он снова останавливается – буквально в паре шагов от меня – и вытаскивает руки из карманов. Проводит ладонью по коробочкам хлопка, потом по своей шее – и тянется к луне, такой яркой и ослепительной сегодня.

– Как прошел разговор с семьей? С Патрицией все хорошо? – Он шепчет, но я отчетливо слышу каждое слово.

– Нет, не хорошо. Она плачет. Просто без конца плачет. Джейден дважды порывался взять ружье. – Я улыбаюсь. – Ты где был все время? Я думал, что приду на сеновал позже тебя.

– Я ходил по ранчо и думал. – Он запускает пальцы в свои волосы, сжимает их. – Как же я устал думать, Франческо! – От этого отчаянного вскрика даже птицы взмывают с земли. Теперь понятно, почему мы ушли так далеко.

Он разворачивается ко мне, и в его глазах стоят слезы. Эта горестная тьма стала сгущаться еще там, в салуне, когда солнце перестало касаться лица Грегори.

– В день, когда я познакомился с тобой, мне стоило сразу пойти домой и соврать, что никакого золота здесь нет. Что вы искали его и не нашли. Тогда, возможно, мой отец плюнул на затею, и мы вновь бы поехали по стране в поисках легкой наживы… Мне стоило соврать! – Первые слезы бегут из его глаз. Хотел грозу, Франческо? Гром – слова, слезы – дождь. – Какой же я трус и слабак… И теперь ты и твоя семья попались в силок моего отца. Все, что ты так сильно любишь, Франческо, под угрозой из-за меня! Я виновен! Я виновен! Я…

– Мы этого никогда не узнаем, – отрезаю я.

– Но…

– Никаких но, Грегори. – Я должен развеять эту грозу. Ведь кое о чем Грегори будто забыл. – Неужели ты думаешь, что я и Рей можем проиграть никчемным лошадям твоего отца? – Он открывает рот, не зная, как крыть эту карту. – Рей может дать фору вашим клячам в полминуты и все равно придет первым. Пойми же ты! – Я улыбаюсь. – Нет коня лучше, чем мой дьявол! Тебе не стоит бояться за нас и за наше ранчо. Да, вышло с этим спором паршиво, но, черт возьми, Грегори, я – дитя своей земли! Черт с ним, с силком, я хочу проверить твоего отца на прочность. – Я делаю к Грегори шаг. – А тебе я хочу задать всего один вопрос.

– Франческо…

– Когда я давал тебе повод сомневаться во мне и моем коне? – упрямо перебиваю его.

– Никогда, – шепчет Грегори. – Никогда. Честно говоря, Рей пугает меня до сих пор. Он правда дьявол, все не может насытиться бегом и волей. Рей и без тебя в седле сможет выиграть эти скачки. Тут ты прав. Коня лучше не сыщешь. Но как же золото? Франческо? Что же будет с вашим ранчо?

– Вот здесь сложнее. – Я качаю головой. Так далеко я не заглядывал. – Золото в нашем случае – кошмар наяву. Все зависит от того, насколько много его здесь. Надо это, кстати, проверить. Может, Патриция нашла все, что есть на целом ранчо и мы трясемся зря.

– Ты… – Грегори запинается, – да откуда у тебя такая безмятежность и безрассудство? Ты пошел драться за Патрицию к моим братьям, а их было больше. – Он смущенно улыбается. – Ты мог хромать до конца всей жизни, если бы я не опустил стул на спину брату.

– Я пошел драться не только за Патрицию. – Я облизываю губы: на хлопковом поле всегда суховей. – Гордость Дикого Запада, помнишь? – Я взглядом обвожу бескрайние поля, лес вдалеке, небо и останавливаюсь на Грегори.

– А я получил по хребту не только за твою сестру, Франческо. – Он усмехается. – Прости, что так упал духом. Я просто уже разрушил одну жизнь и не хочу сделать подобное еще с одним человеком.

– Когда ты успеваешь рушить чужие жизни, Грегори? – Невольно я смеюсь. – Пока я доедаю завтрак? – Но его лицо все еще мрачное, это тревожит. – Что? Я думал, мы уже все решили. Кому ты успел разрушить жизнь?

– Себе, Франческо. Себе.

– Грегори, ты не…

– Могу. Я могу так говорить. Особенно если процитировать моих родных. – Он качает головой и проводит рукой по лицу. – Ты понимаешь, что я уже никогда не вернусь к ним? И знаешь, в чем настоящая причина? – Его палец накручивает рыжую прядь. – Они гниль.

– Твои волосы… Они не гниль.

– Конечно, нет. – Он заливается смехом. – Они хороши. Лучше, чем у братьев. Нет. Я говорю про суть нашей семьи: воры, мошенники, лжецы. Я бы состриг эти волосы, но понимаю: пока я слышу храп своих братьев в соседней комнате, ничто не сведет клейма Ридов с моей души. Я никогда к ним не вернусь. – Это он повторяет как заклинание. – Мне плевать, что будет дальше, но «дальше» с ними не будет. Твои люди не дадут мне лопатой по голове, если я останусь спать где-то… здесь? – Он обводит рукой поле.

– Ты дурак? Или тебя сегодня сильно приложили головой? – Я закатываю глаза, сложив руки на груди. Я немного смущаюсь проявлять заботу, будь то к семье, к незнакомцам, и уж тем более к Грегори. Исключение – лошади. – Ты пойдешь со мной. В дом завести не могу, но на сеновал – без проблем. Боюсь, если отец увидит рыжие волосы на нашей земле ночью, а уж тем более дома, будет стрелять на поражение. Без разбора. Дай угадаю, ты еще и есть хочешь, да?

– Так сильно, что готов ловить куропаток. – Понизив голос, он делает шаг мне навстречу. – Я бродил все это время по полям, по вашей долине и смотрел, смотрел, смотрел. Но, самое ужасное, я думал. Все здесь лучше сжечь, чем отдавать моей семье. А потом я вспомнил, что их не интересуют ваши красоты. Их интересует золото и ничего более.

– Да… Золото. – Я медлю. – Честно говоря, мой отец тоже одержим идеей золота. Мы по заветам Лопеса часто едем вымывать его из ручья на границе ранчо. Тяжелая и, как оказалось, благодарная работа. Патриции повезло…

– Повезло ли, Франческо?

На этот вопрос я решаю не отвечать, зато вспоминаю еще кое-что важное.

– То есть ты вел меня сюда, весь побитый и разбитый, почти час, чтобы усомниться в Рее, во мне, в себе и облить помоями свою семью? Почему нельзя было заняться этими глупостями на сеновале? С куском пирога и кувшином молока? Я просто не понимаю! – Фыркнув, я указываю в сторону поместья. – Нам же возвращаться целую вечность!

– Я переживал! Думал, если ты обвинишь меня во всех несчастиях, я не сдержусь и разрыдаюсь! А мне еще дорого мое мужское достоинство! – Грегори широко улыбается, говоря это. – Я же привязался к тебе, знаешь?

– Ой, иди ты куда подальше со своими сантиментами! – Я машу на него рукой, разворачиваюсь, чтобы он не увидел мою улыбку и иду к дому. – Надо было брать Рея…

– Не хочешь меня понести? – летит в спину.

– Нет!

Но почему-то я продолжаю улыбаться во весь рот.

Интерлюдия 2

Мальчик на берегу океана

Атлантический океан всегда будет ассоциироваться для Грегори с лучшими воспоминаниями. Соленый запах морской воды, водоросли, которые то и дело выбрасывало на берег, яркое солнце в июле прочно засели в его сердце. Первый штат, где они задержались на год. Нигде до этого их семья не оставалась дольше, чем на несколько месяцев. Восьмилетний Грегори даже успел обзавестись парочкой знакомых мальчишек, с которыми втайне надеялся подружиться. Ему уже надоело целыми днями бродить по пляжу в одиночестве и тыкать палкой в выброшенных медуз и рыб.

Сейчас же, в октябре, на него накатывала тоска. Грегори мог подолгу всматриваться в горизонт, на темно-синий океан, который окрашивался закатом в розовый цвет через призму тяжелых серых облаков. Птицы летели против слабого ветра, кричали и бросались камнем в воду.

Они жили на отшибе. Неудивительно. Они практически всегда живут или в заброшенных домах, или где-то на окраине. Бостон был красив, а еще – вдохновлял историей. Именно здесь началась Американская революция.

Независимость… ее желал и Грегори. Несмотря на скверную репутацию, никто не приходил к отцу выяснять отношения с помощью кулаков. Всего пара стычек за год. Для их семьи – редкость, но сегодня… сегодня, кажется, опять?

Грегори задавал время от времени вопросы маме, но та лишь печально улыбалась и отводила взгляд. И как она ни старалась скрыть грусть – не могла. Грегори видел всю бурю ее переживаний. Кажется, только им двоим в семье и не нравилась постоянная дорога, вечная смена мест. Другие братья Грегори хорохорились и лезли в драку, особенно Морган – старший. Именно поэтому домой возвращаться не хотелось. И домой ли?

Ночь, не жалея солнца, топила его в океане, Грегори, не жалея себя, мерз под холодным ветром. Он не знал, когда же уйдут чужаки – если так можно называть горожан. Нарываться на разборки, а уж тем более участвовать в них нет никакого желания. А выслушать за свою трусость все же придется. Он всегда слушал. Слушал и молчал. Спорить – путь к бо`льшим страданиям. Все его естество желало кричать громче хора голосов братьев и отца, но его реальностью оставались плотно сжатые губы и поникшая голова. У него такие же рыжие волосы, бледная кожа и светлые глаза, однако характерами она разительно отличались. Только ему солнце подарило россыпь веснушек, чтобы никто не путал его с другими Ридами.

Палка, которой Грегори изучал местную живность, выпала из его рук и стукнулась о камень. Он распахнул глаза, понимая, что наступила ночь. Сегодня звезд не видно из-за навеса облаков. Обычно на берегу их больше, чем в городе. Грегори знал – вещи, сокрытые от глаз, не перестают существовать. С такой верой и надеждой он относился и к порядочности своей семьи.

Ветер сегодня решил всех разогнать, поэтому Грегори направился домой, скрестив руки на груди и вжав голову в плечи. Идти недалеко. Каких-то пять минут, и он вновь окажется дома. Песок набился в ботинки, в уши надуло, рубашка отсырела от долгой прогулки. Еще не хватало нарваться на каких-нибудь ночных диких животных.

Показавшийся вдали дом с одним горящим окном не вызвал в нем радостных чувств. Грегори превратился в мотылька, что летел на тусклый свет керосиновой лампы. Разница между ними незначительна: оба, вероятно, обожгут крылья.

На мгновение он остановился. При виде дома – на три комнаты, с тонкой полосой дыма из трубы, разрушенным каменным крыльцом и пошарпанными оконными рамами – Грегори вдруг почувствовал с ним солидарность. Керосиновая лампа – что его душа. Не светит ярко, но не гаснет. Он знал, даже такое слабое пламя способно изменить многое.

– Грегори?

Его позвали – так ему показалось. Ибо скрип двери мог заглушить и оклик, и его мысли. Днем все было нормально.

В комнате, которая служила и столовой, и кухней, сидела матушка. В тусклом свете лампы разглядеть ее было практически невозможно, весь ее силуэт дышал магией и тайной. Матушка любила платья с пышными юбками – они напоминали ей о годах, когда она еще значилась одной из дочерей уважаемого, но беднейшего арендатора. Мнимые аристократы, задиравшие носы к небесам. Карманы их, увы, обычно пустовали, а слава от заслуг делилась между отцами, братьями, кузенами и всеми, кто не стеснялся бахвалиться одной лишь фамилией. Матушка не была такой. Длинные светлые волосы она всегда собирала в косу, лавандовые духи – то без чего она не появлялась на людях. Она сидела с ровной осанкой, смиренно клала руки на колени, редко смотрела собеседнику в глаза и постоянно улыбалась. Грегори всегда поражало, как, не меняя выражения лица, она демонстрирует разные эмоции. Ему хотелось быть похожим на маму. К счастью, она была только за.

– Не бойся, Грегори, отец и братья уехали по делам. – Нежный голос немного в нос позволил ему расслабиться. Значит, дома никого, кроме них. – Садись за стол. Ты голоден?

Он лишь покачал головой и уселся на стул.

– Матушка, мы скоро опять переезжаем?

– Скорее всего, Грегори… – не стала обнадеживать его она.

Он знал, что ничего не длится вечно: рано или поздно «дела» отца вновь усадят их в телегу и погонят по всей Америке. И вновь будут пустыни, поймы рек, города, деревни, долины, леса – все то, что осточертело Грегори. Захватывающие пейзажи лишь раздражали и вызывали отвращение. Красота, которой наслаждались другие, стала для него омерзительна. Он только-только привык к океану, а океан привык к нему. Возможно, его первый настоящий друг. Оставалось надеяться, что они пойдут вдоль восточного побережья и с ним не придется расставаться надолго.

Грегори оперся спиной на спинку стула и расслабил плечи. Матушка молчала, пребывая в своих невеселых мыслях. А он вновь не знал, что ему делать. Пойти спать до возвращения отца нельзя, вдруг придется спешно собираться в ночи, а Грегори не любил суматоху. Да и братья могли намять бока за очередной побег.

– Матушка, почему мы не можем быть как все? – тихо спросил Грегори. Ее взгляд с керосиновой лампы обратился к нему. Улыбка, легкая, до боли знакомая, расцвела в тусклом пламени. Грегори потерял надежду услышать правду. – Мы постоянно переезжаем с места на место. Нам постоянно не рады, спустя пару недель с нами никто не здоровается. Почему? Почему из города в город одно и то же?

– Потому что ничего не меняется. И люди, которые прибывают в город, и те, которые там живут. Если ты поступаешь одинаково из раза в раз, то и реакция на твои поступки не меняется, – мягко сказала она и посмотрела в окно. Там тьма. Как и дома. – Мне нравится морской воздух, Грегори. Он не так сушит кожу рук, дышится легче, чем в городах… Не хочу в пустыню.

– И мне тоже нравится океан…

Грегори опустил взгляд. Пара тарелок, столовых приборов, кусок хлеба и карты. Отца нельзя было назвать заядлым игроком, но дважды им выбивали окна за долги. Нет ничего плохого в карточных играх, все дело в отвратительных игроках. Колтону едва исполнилось десять, а он уже неплохо в этом разбирался, хотя его еще не звали за стол к взрослым. Смотреть разрешали. Скорее всего, сегодня отец опять проиграл. Грегори надеялся, что все разойдутся полюбовно и новых проблем не возникнет. Однако скрипящая дверь, качающийся стул и печальное лицо матушки призывали не обманываться. Их спокойное время в очередной раз ушло. Его ускользающие мгновения закончатся с прибытием отца и всем знакомой фразой «собирайте вещи».

Грегори знал, что отец ведет себя непорядочно. По крайне мере, не так, как учила Грегори матушка. Он подслушивал разговоры и отца, и братьев, которые никогда не посвящали его в свои дела. Словно приведение, он мог подслушивать, хоть стоя в паре шагов от них. Отец хотел разбогатеть. Как и все, наверное. Раз за разом он говорил матушке, что обещал ее отцу дать ей все самое лучшее. Она же просила не денег, а немного покоя. А связи с контрабандистами, спекулянтами, бандитами вряд ли могли обещать какую-то стабильность. Быстрый заработок и тюрьму – да. По этой причине они частенько путешествовали по восточному побережью. Последний раз им пришлось бежать из Вирджинии из-за проблем с законом. Отец тогда всю дорогу клялся, что никогда не будет связываться с перепродажей хлопка.

– Не переживай, мой дорогой Грегори, рано или поздно мы все найдем свое место. Когда ты подрастешь, сможешь выбрать, как и где жить. – Она говорила так тихо, что ему приходилось прислушиваться. – Я вижу… Ты другой. Ты не похож на братьев. Тебе не хочется куда-то ехать, всюду искать выгоды. Я вчера смотрела, как ты любовался закатом и океаном. Не думаю, что твои братья хотя бы знают его название.

– Нужно иметь сердце размером с океан, чтобы вместить любовь к нему…

На шепот Грегори матушка распахнула глаза. Она ведь и сама это говорила. Да, они с Грегори были похожи, но, к сожалению, не могли перечить остальной семье. Все решал отец. Братья разделяли его интересы. Грегори и матушка были невольниками чужого выбора и желаний. Даже сейчас, когда все стало налаживаться, не обошлось без очередного провала в картах и пари. Азарт и жажда наживы гнали отца хлыстом навстречу беде. Жаль, он не мог отправиться к ней один.

Матушка встала со стула и подошла к Грегори. Он поднял глаза.

– Ты такой красивый и умный у меня. – Она заправила одну из его прядей за ухо. – Твои волосы… Веснушки и такие честные, добрые глаза. Грегори, мой милый, Грегори, прошу тебя, стань счастливым. Я… Понимаю, у нас с тобой долгий путь к той самой жизни, но мы должны постараться.

– Матушка…

– Пообещай мне найти то место, что сможешь назвать домом. – Она взяла его за щеки и слегка потрепала, улыбаясь уже счастливо. – И не позволишь никому отнять его у тебя. Не отдавай то, что даст тебе покой…

– Хорошо матушка…

А потом вернулся отец. Побитый и мокрый. Братья тоже не горели желанием драться и ругаться. Их неплохо поколотили. Ночь, долги и страх погнали их из Бостона уже на рассвете.

Грегори прощался с Атлантическим океаном: смотрел ему вслед так долго, как мог. Порывался выпрыгнуть из телеги и бежать, пока опять не почувствует горячий песок под ногами, пока не услышит крики птиц и шум волн. Ужасно то, что, сделай он так, всем было бы плевать. Лишь матушка внимательно следила за ним, понимая его печаль и отчаяние. А он не мог оставить ее одну. Так штат Массачусетс запомнился Грегори. Волей к борьбе, тоской по неосуществимому, тусклой керосиновой лампой, шепотом раскаяния и просьбой матушки.

Он еще вспомнит пророческие слова, когда болезнь погубит ее. Спустя три года матушка резко начнет кашлять и чахнуть на глазах. Из цветущего цветка, гордого и прекрасного, она превратится в беспомощную женщину. В день смерти только у Грегори хватит смелости проститься с ней и разделить последние мгновения.

Ему будет казаться, что в смерти она не увидела кары или злого рока, лишь разглядела то самое место… где могла бы почувствовать покой.

Грегори отпустит ее на небеса, но не из своего сердца.

Глава 11

Я жую кашу с таким отвращением, будто мне наложили навоза. Позавчерашний разговор до сих пор отдается горечью и болью в сердце. Отец вчера выпорол нас за драку. Похвалил за то, что заступились за сестру, и выпорол. Точнее, выпорол меня и Хантера, а Джейдену обещал заслуженные пять плетей, когда тот окончательно оправится от ожогов. Благо били нас не сильно и по спине. Не знаю, получил ли хоть кто-то из Ридов подобную выволочку, но пять плетей за то, что я выбил стул из-под задницы Колтона, – пустяк.

С Грегори мы, логично, не виделись, ибо подняться с кровати не нашлось сил, а он не решился пробраться ко мне в комнату. Я лишь надеялся, что он украл какую-нибудь еду и не голодал. Он призраком прячется на ранчо, избегая отца по логичным причинам. Сестра и братья не упоминают его, не спрашивают меня о его судьбе. Патриция вообще мало разговаривает, но хотя бы успокоилась. Отец ушел в дела – так глубоко, что про золото пока не узнал. Шторм еще обрушится, однако мне хочется задержать непогоду.

– Спасибо, Патриция. – Я встаю из-за стола и смотрю на сестру. Она не отвечает, даже не поднимает глаз, братья тоже едят молча. Отец уже куда-то ушел, но на столе мирно остывает лишняя тарелка с кашей. Обычно такую сервируют для матери, в память о ней, но порция стоит чуть ли не посередине стола. – А это кому? У нас гости?

– Это порция для сеновального чучела, – бросает Хантер, усмехнувшись. – Возьми еду Грегори и скажи, что, если в следующий раз я не досчитаюсь яиц и отец спросит с меня, он их, как змея, глотать будет целиком.

– Отстал бы ты от него, и так парню не повезло, – смущенно ворчу я, стараясь скрыть удивление.

Значит, то, что Грегори прячется у нас, не секрет. Можно аккуратно провести его сегодня домой. Сено – неплохая кровать, но перина – совсем другое дело.

– Спасибо, Патриция, – снова говорю я сестре.

– Это Джейден вообще-то, – уточняет Хантер. Патриция и Джейден подозрительно молчат. – Иди ты уже к своему дружочку, смотреть на твою кислую мину противно. Вам надо натаскать Рея так, чтобы он успел сделать два круга, пока проклятые Риды плетутся позади. – Темные глаза брата прожигают во мне дыру. – Не смей проиграть, Франческо.

– Ты пьян? Чтобы я проиграл? Проспись и подумай над своими словами! – Я гордо задираю подбородок, беру тарелку и кусок хлеба для Грегори и, не смотря на брата, иду прочь с видом оскорбленного достоинства.

– С порожка не упади! – кидает вслед Хантер.

Иногда мне самому не терпится отправить брата куда-нибудь чему-нибудь учиться. Его саркастичная рожа так и просит пару крепких ударов кулаком.

Во дворе я осматриваюсь в поисках отца. Будет подозрительно, если я пойду с тарелкой на сеновал. Однако на улице ни души. Даже рабы куда-то подевались. Солнце довольно высоко, а значит, необходимо вывести Рея на пробежку, а то забудет, как гарцевать. Отец сознательно порол меня несильно, чтобы не травмировать перед скачками. Раны почти не доставляют неудобств. Я надеюсь выжать из Рея максимум и сам не собираюсь отставать от него.

Я захожу на сеновал, стуком дав понять Грегори, кто здесь. Конечно, зачем мне стучаться в двери своего же сеновала? Логика железная. Зайдя внутрь, я не вижу торчащую из сена довольную голову, и это тревожит: как бы кто-то из рабов не пустил случайно в эту наглую задницу вилами. Такое вероятно.

– Грегори, ты где? Неужели еще спишь? – Я озираюсь и не замечаю ничего подозрительного. А потом рыжая копна волос показывается прямо из дыры в потолке. – Ты что, дурень, залез на крышу?! А ну слезай! Если кто из рабов или, не дай бог, отец заметит тебя, нам конец!

– Не переживай, Франческо, – гремит знакомый голос. А вот губы Грегори не двигаются. И тут до меня доходит… – Я уже заметил этого дурня и позвал помочь мне починить крышу. Как это так, он спит на сеновале… а вдруг дождь пойдет? Нехорошо, так с гостями не поступают, Франческо.

– Да, я попался, – подытоживает Грегори.

Из моих рук выпадает тарелка. К черту кашу. Как он мог так легко попасться? Я же просил его не высовываться! Ладно. Сейчас я заберусь на крышу и столкну его с нее. Хотя, если отец еще не зарядил в него солью из ружья, возможно, у нас есть шанс выйти сухими из воды.

Я выхожу на улицу, хлопнув дверью, и огибаю сеновал по дуге. Да, зрение и слух меня не подвели, отец и Грегори с инструментами на крыше. Я бросаю пару ругательств – тихо, чтобы даже Бог не услышал, – и лезу к ним. Я не планирую чинить крышу. Раз попался, пусть теперь отдувается сам. В конце концов, даже рабы работают тут за еду.

Полдень близится, и солнце уже припекает. Мой отец и Грегори стоят без рубашек и обливаются потом. Грегори оказался не таким доходягой, каким я его представлял. Хотя по сравнению со мной – жертва голодовки.

– Отчего-то мне кажется, ты не помогать нам пришел, сын. – Отец усмехается. – Ничего, я нашел себе помощника. Хантер слишком много умничает, а Джейдена днем с огнем не сыщешь. Почему у меня не такие покладистые сыновья, как Грегори?

– Потому что они не паршивые янки, отец. – На мое замечание Грегори возмущенно фыркает.

– Ах да точно, совсем забыл, – смеется отец.

Грегори строит мне недовольную гримасу, но молчит.

– Как спалось? До скачек пять дней вместе с этим. Нужно держать Рея в тонусе, но не загнать до смерти. Дай ему пару дней отдохнуть перед забегом. – Отец прекрасно знает, что я в курсе таких прописных истин, но считает долгом напомнить. – Отведи Грегори сегодня в гостевую комнату и покорми нормальной едой. Он у Хантера все яйца перетаскал!

– С удовольствием поделюсь с ним бобами. – Моя улыбка еще никогда не светилась таким ехидством. – Хорошо. Вижу, вам тут и без меня работается здорово. Не буду терять времени и пойду побегаю с Реем. Грегори, как закончите, приходи с Алтеем на поле. Ему тоже надо ноги размять.

– Хорошо.

Каждый раз, когда он скуп на эмоции, я подозреваю неладное. Однако сейчас я понимаю, почему Грегори так себя ведет. Чем больше хочешь спрятать, тем меньше говоришь, думаешь и делаешь. Пока отец выбирает, какую доску прибить, Грегори не сводит с меня глаз. Его слипшиеся от пота волосы потемнели. Он сжимает молоток и облизывает губы, протирая тыльной стороной руки лоб и глубоко дыша. Жарко. На этой крыше определенно жарко и мне тоже, уже пора заняться делом. Я решаю отключить голову до блаженного прохладного вечера. Главное, я понял, что Грегори не нужно прятаться по углам и пока никому ничего не угрожает.

Когда я вхожу к Рею и Алтею в конюшню, они оба демонстративно отворачивают морды. Обычно я вывожу их из загона с рассветом и возвращаю только к закату, а сегодня, измотанный разборками с Ридами, проспал. Если Алтей, более продажная скотина, может поменять свое мнение ради морковки, то Рей будет фыркать, пока я не загоняю его до хрипоты.

С Алтеем я разделываюсь быстро, предложив сочное яблоко, – и вот конь уже нетерпеливо бодает дверь, спеша на волю. Рей капризничает: от яблока он отворачивает голову, всем видом показывает, что преграды для него – мелочь и он лишь из уважения ко мне еще не вышел на улицу сам. Его ум и мимика в очередной раз поражают меня. Словно человек, словно еще один непутевый, но оттого не менее любимый брат. Я, как обычно, просто открываю ворота, ставлю воду и жду, пока он сменит гнев на милость. Времени у нас немного, но, честно говоря, Рей готов к скачкам. Он обожает соревноваться с другими лошадьми, а Алтей ему в этом не помощник. Он резвый, молодой конь, но соперничать с моим дьяволом бы не смог.

– Ладно, дружище, я понимаю, что немного запоздал, но и ты должен простить меня! Мне пять плетей дали! Вся спина до сих пор горит, как от укусов муравьев! Я должен был отлежаться, – говорю я. Рей все не поворачивает ко мне голову, хотя глазами косит в мою сторону. – У нас с тобой великая цель, дружище, нам надо спасти ранчо от проклятых крыс. Мы же не любим крыс?

Он ржет так, будто понял, о каких крысах речь. Еще немного – и запрягут меня, а Рея посадят сверху. Дожили! Благо никто не видит, как я уговариваю коня на тренировку.

– Мы обязаны прийти первыми, понимаешь? Теперь на кону не только год оплаченной аренды, но и судьба всей нашей земли. – Он поворачивает голову, а я продолжаю говорить. – Да. Не будет зеленой травы, речки по вечерам. Забудем о вкусной еде, и ночлег станет волей случая. Дорога превратится в дом. – Я говорю серьезно и вижу, как Рей выходит из стойла.

Зато меня накрывает паника. Я по-настоящему понимаю, о чем говорю. Позавчера я переживал за сестру и ее девичью честь, вчера – за свою задницу, а сегодня я переживаю за свой мир. Проиграв скачки, мы будем вынуждены уехать. И нет, мы не получим за ранчо и цента. Скорее всего, нам придется распродать всю утварь, драгоценности матери и Патриции. Я бросаю взгляд на Алтея, потом – на Рея. И лошадей тоже придется продать? Своих друзей? Ни за что! Я лучше поубиваю одного Рида за другим, чем отдам Рея другому человеку. Друзей не предают и не продают на аукционе. Я поднимаю голову на крышу. Ее давно стоило заменить, но даже эти гнилые доски слишком дорогие для Ридов. Все. Они не достойны топтать наши поля, смотреть на долину и ни в коем случае не должны одержать верх. К черту золото. Мое сердце принадлежит этой земле, и я буду ее защищать… Я закрываю глаза, прокручиваю в памяти последнюю пару недель. Враг – искупление, друг – кара, медь – кинжал и, по всей вероятности, я сам на него напоролся. Но крови не будет: медь – мягкий и податливый металл.

Рей фыркает. Я опять забыл о нем. Забыл обо всем, кроме долины.

– Иду я, иду.

День больше не кажется знойным. Не знаю, что на меня нашло на крыше, может, какое наваждение, но пока мы с Реем добрались до тренировочного поля, я даже немного продрог. Солнце закрыли облака, мой разум – жажда мести. Разминка длится чуть больше обычного. Не стоило мне пропускать вчера тренировку. Мышцы, как механизм: чуть постоят без дела и уже скрипят. Зато после разминки пыль опять поднимается столбом и не оседает, пока мы носимся от старта к финишу. В какой-то момент я понимаю: мне тренировка нужна чуть ли не больше, чем Рею. На несколько часов я перестаю думать о цене проигрыша и полностью отдаюсь бешеной скачке. Спина после порки болит с новой силой, но боль лишь подстегивает меня. Она вообще действует на меня иначе, чем на других: заставляет яростнее драться, кричать, бороться. Я давно заметил, что стоит моему телу разнежиться, как мысли улетают куда-то в небеса. Поэтому порку я воспринял, как встряску, а не как наказание.

– Так, парень, давай полегче. Перерыв. – Я осаживаю Рея. Не хватало правда загнать его перед скачками. Я чувствую, как он против, как дрожит в нетерпении, но главный тут я. – Нет. Иди попасись и попей воды из ручья, иначе оба издохнем.

Он фыркает, но идет выполнять мои указания. А я, едва спешившись, понимаю, что ноги против моей воли стали колесом. Бедра и колени дрожат. Я прижимаю ко лбу ладонь, не понимая, почему меня бросает то в холод, то в жар. Душно. Опять душно. Единственное слово, которое крутится в моей голове, хотя солнце все так же укрыто шалью из неплотных облаков, а листья колышутся под пальцами ветра.

Я стаскиваю с себя рубаху и подворачиваю штаны до колен. Мелькает шальная мысль вообще раздеться, но последние остатки достоинства напоминают: нечего тут разгуливать голышом. Я смотрю на свою грудь и живот. Я редко оцениваю себя, но насколько я привлекателен, интересно? Девушки в городе все чаще задерживают на мне взгляд. Я не только крепкий, но и достаточно высокий. Это, как мне кажется, даже хорошо, делает мое сложение гармоничнее. Я вытягиваю руки вперед и напрягаю мышцы. Впрочем… сейчас точно не до поиска жены и не до таких размышлений. Тут бы сохранить дом, а то кому нужен бродяга?

– Себя разглядываешь? Как неприлично, Франческо, как неприлично. – Я вздрагиваю от неожиданности, когда в паре метров от меня раздается ехидный голос Грегори. – Давно ты стал нарциссом?

– С тех самых пор, как меня поколотили, отстегали и укатали до смерти. – Я не знаю значения слова «нарцисс», но прикидываю и стараюсь дать максимально верный ответ. По всей видимости, я сбил Грегори с толку: он изменился в лице. – Что?! Не смотри на меня так. Не знает такой деревенщина, как я, что такое нарцисс.

– Ты не деревенщина…

Он, кстати, пришел без рубашки. Только-только, видимо, освободился. Мой отец умеет занять рабочие руки.

– Ты ранчеро.

– Спасибо, это помогло. – Я закатываю глаза. – Что не так, Грегори?

– Все еще болит? – спрашивает он так тихо, что мне приходится с боем отнимать у ветра эту фразу.

– Сейчас немного. Я потревожил кожу, хотя Патриция щедро обработала меня мазью. – Я вздыхаю. Волнуется, что мне досталось из-за него? – Эти раны не твоя вина. Патриция плакала вчера полчаса, пока занималась со мной, прошу, новых стенаний я не переживу.

– Я не собираюсь стенать. – Он говорит это с нажимом, вкладывая какие-то свои эмоции, отдающие привкусом тьмы и гнева. – Покажешь?

– Вот. – Я поворачиваюсь к нему спиной. – Ничего такого.

Просто-напросто пять полос. Отец правда бил не в полную силу, я бы даже сказал, меньше чем вполсилы. Поласкал хлыстом, если так вообще можно говорить. Я с утра смотрел в зеркало, и они выглядели сносно. Сейчас, вероятно, проступила кровь и где-то припухла кожа. Не вижу лица Грегори, но, боюсь, для него меня раскромсали и измучили, как Христа. Я заметил одну трогательную, но немного тревожащую черту его характера – желание взять ответственность за все грехи своей семьи на себя. Это слишком, как по мне. Человеку бы хоть свой крест донести до смерти, а он умудрялся взвалить на себя груз целого рода. И не повезло же ему иметь пять братьев! Я выдыхаю, решая больше не огорчать Грегори видом своей спины, и вновь разворачиваюсь к нему лицом.

Конечно же, он выглядит, как привидение.

– Ты перегрелся? – поддеваю его я. Он сглатывает и переводит глаза с небольшого, я бы сказал, крохотного рубца на моих ребрах на меня. Так и хочется встряхнуть его, чтобы взял себя в руки. – Грегори, скажу это один раз. Хотя чувствует моя душа… – Его взгляд чуть проясняется. Ура! – Мне не больно. А ты тут ни при чем вообще. Я пошел бить морду Колтону за свою сестру, и все на этом. Не ты обманул Патрицию, не ты выбил из-под брата стул. Заканчивай смотреть на меня и моих родных побитым щенком. Особенно на Хантера, который то и дело подтрунивает над тобой! Не произошло ничего ужасного. Пока что…

– Вот именно «пока что», – эхом отзывается Грегори. – Надо быть начеку. Я… – Он сжимает кулаки. – Франческо, ты вообще понимаешь, что между нами пропасть? – Я склонил голову в немом вопросе. – Ну. – Он машет рукой куда-то за спину и берет с земли камень. – Тебе есть что терять. Твоя семья, твоя долина, твои лошади и все, все, все. Вчера Бог, сегодня бродяга. Огромные ставки.

– Я не проиграю скачки, – выпаливаю я, не дожидаясь конца его монолога, и смотрю на камень. – Ни за что!

– Не проиграешь, – уверенно говорит он.

– Хорошо.

– Но я о другом. Я… Я о себе, Франческо. Я уже бродяга. Даже если мне дадут землю, дадут дом больше вашего, я – бродяга, и никем другим мне не быть. – Он подбрасывает камень и ловит. – Даже этот жалкий камень ты любишь больше, чем все места, которые я провожал глазами по дороге сюда. Мне важно, что будет с вашей семьей. Мне нечего терять, но я ни за что не позволю тебе потерять что-либо.

– Ты можешь жить здесь! Мои явно не против, даже Хантер! Да мы вдвоем ему… – Я восклицаю это так воодушевленно, как только могу. На самом деле я пытаюсь заглушить истину, которую громом обрушил на меня Грегори.

Он не я. Земля ничего не значит для него, но что имеет для него значение? Что?

– Уверен на все сто, что я и в одиночку могу справиться с Хантером. – Он лукаво прищуривает глаза и улыбается. Нет. Он не станет больше делиться тоской. – Особенно, если подкрадусь к нему со спины и дам под зад! – Он указывает подбородком мне за спину. На наши крики и споры Рей решил проверить, чем мы тут опять недовольны. – Твой конь – это нечто. Все чаще кажется, будто он человек.

– Думаю, так и есть, – фыркаю я и, отвлекаясь от ухмыляющегося лица Грегори, запускаю пальцы в густую гриву Рея. Он ищет в моей свободной руке яблоко, но уж прости, дружище, от своего ты отказался в конюшне.

– Вот… именно это я и имел в виду.

Грегори прав. За последние десять лет у меня случилось всего два знаковых события. Первое – смерть матери, которая забрала часть моего сердца с собой. Я никогда не смогу оправиться после потери, хотя сейчас, к своему стыду, намного реже вспоминаю о ней. Но боль не ослабевает. И второе, полная противоположность, – появление в моей жизни Рея. Как сейчас помню, худой, весь мокрый, но уже наглый и упертый, он появился на свет пять лет назад. Обычно жеребята встают на ноги спустя пару часов после рождения. Рей же, как истинное исчадие ада, уже через полчаса мучил кобылу и не знал, до кого ему еще докопаться. Тогда-то мы и встретились, встретились и больше не расставались. Отец сразу заметил особую связь между нами и подарил его мне. Дружба с Реем помогла мне пережить утрату матушки. Он и моя долина.

Поэтому, когда в ушах вдруг гремит гром, а в паре шагов от меня словно взрывается земля, я на миг решаю, что пришел мой час покинуть этот мир.

Ох, может, лучше бы было так. Рядом столбом поднимается пыль.

– Франческо! Франческо!

Слова Грегори еще сильнее бьют по ушам, и меня наконец-то выдергивает из оцепенения. Паника перекосила лицо Грегори, взгляд его мечется от неба к земле, от одного дерева к другому, от моих ног к моим глазам. Рей ржет и, встав на дыбы, летит галопом в сторону ранчо. Мне хватает полминуты, чтобы все осознать.

В нас стреляли.

Кровь все громче шумит в голове, и я обнаруживаю, что Грегори с силой сжал мою руку. Я морщусь. Он пытается оттащить меня в укрытие, но я отчего-то застыл. Грегори толкает меня и повышает голос:

– Франческо! Очнись!

Гремит еще один выстрел, но где-то вдалеке. Грегори, видимо, поняв, что меня трясти нет смысла, резко разворачивается. Тот, кто стрелял в нас, выдал себя. Мой рыжий защитник заметил в сотне футов от нас копошение в кустах и, долго не раздумывая, решил показать и мне, и стрелку, что он тоже не промах. Совершенно в буквальном смысле.

Он подхватывает с земли камень и, размахнувшись, запускает – с такой силой, что тот свистит в воздухе. Из кустов слышится чей-то вой. Это помогает мне окончательно прийти в себя. Я хватаюсь одной рукой за свою голову, а второй – за плечо спасителя. Только что нас чуть не застрелили, а я, как чучело огородное, замер в ожидании. Грегори поворачивается ко мне, и на дне его глаз блестят ужас, азарт и безумство. Он явно доволен тем, что смог угодить камнем точно в цель. Прежде чем я бы что-то сказал, он снова хватает меня за руку и тянет в сторону, куда смылся Рей. Я медленно делаю шаг и слышу, как Грегори рычит:

– Беги, мать твою, беги!

Он толкает меня. И я бегу.

Мелькает мысль остаться и посмотреть, в кого же попал камнем Грегори, но она не самая разумная.

Мы бежим, не оглядываясь и прислушиваясь к каждому шороху, но нас не преследуют, выстрелы больше не звучат. От страха дорогу, обычно занимающую минут сорок, мы преодолеваем в четыре раза быстрее. Мы сбавляем обороты, только заметив забор поместья вдали. Мои легкие горят адским пламенем, в горле полыхает. Будь передо мной лужа, откуда пьют свиньи, я бы упал в нее не задумываясь.

Я в панике смотрю на Грегори. Он, убрав прилипшую прядь со лба, нагоняет меня, крепко хватает за плечи, но лишь смотрит, не в силах вымолвить и слова. Дышит он глубоко и часто, глаза бегают по моему лицу, словно он видит его в первый раз и пытается запомнить. Наконец Грегори отступает. Проводит по волосам рукой, прикрывает глаза. Опасность миновала, но, к сожалению, никуда не делась. Я открываю было рот, но Грегори опережает меня:

– Пойдем в дом? – Он задыхается, слова даются ему тяжело. – Кажется, я понял, что к чему, но я умру, если не попью воды. – Это он уже хрипит, как загнанная лошадь. – Франческо?

– Да, все хорошо. Относительно хорошо. – Я осматриваюсь по сторонам и цокаю языком. – Рея нигде нет. Ты иди в дом и расскажи всем, что случилось. Я пойду поищу Рея и приду в себя немного. Хорошо?

– Давай я пойду с тобой! – Он делает шаг вперед.

– Не стоит. Если он напуган, то мы никогда его не отловим. Он успел привыкнуть к тебе, но давай не будем забывать, что Рей все же конь. – Я улыбаюсь Грегори и в шутку щиплю его за щеку, вызывая громкое «ой». – Постарайся рассказать кратко и без лишнего драматизма. Он сейчас ни к чему.

– Ой, это ты постоянно где-то в облаках летаешь и все думаешь о своей земле и лошадях! – оскорбленно ворчит Грегори, дергает меня за волосы и, не дожидаясь ответных мер, спешит в сторону дома.

– Молча, Грегори, я делаю это молча! – кричу я вдогонку, а он лишь качает головой. Я, еле ворочая ногами, бреду в сторону конюшни. Скорее всего, Рей, испугавшись, не нашел места безопаснее, чем загон.

День из прохладного обратился в само слово «жар». Я уже не трачу сил: не стираю пот со лба, шеи, плеч и груди.

Странно: дверь конюшни качается на ветру, хотя я вроде прикрывал ее. Надеюсь, Алтей не сбежал со скуки из-за того, что кое-кто забыл его. Перед тем как проверить это, я подхожу к бочке с ледяной водой и опускаю туда голову. Пить не решаюсь: однажды Джейден купал курицу в такой же бочке. И пусть ему уже не семь, многие привычки брата не изменились. Я устал после тренировки, а уж после забега до дома окончательно растерял силы и плохо соображаю. Ледяная вода меня взбодрила, но, чувствую, это ненадолго.

– Ну, дружище, или я забывчивый дурак, или ты чересчур умный конь. – Я захожу в конюшню. Алтей с интересом разглядывает меня, в его глазах нет упрека из-за сорвавшейся прогулки. Даже хорошо, что Грегори забыл о нем: уберег от риска попасть под пулю. – Ну же, Рей. Покажись! – стоит мне назвать его имя, как черная голова появляется над дверцей загона. Вот умница! Пригнулся! – Ты меня, дружище, поражаешь! Как ты?

По его бешеным глазам и нервному подергиванию головы понятно, что не очень хорошо. Он что, ни разу не слышал сигнального выстрела? В конце концов, мы живем на Диком Западе, и перестрелки тут случаются намного чаще, чем того хочет шериф. Я вспоминаю о сложном разговоре под крышей дома и понимаю: ждать некогда. Я подхожу к Рею, но тот начинает пятиться и ржать. Пораженный, я застываю.

– Эй, дружище. Ты чего? Это я, Франческо. Твой друг. – Я делаю еще шаг к нему, и он, о чудо, больше не шарахается. – Ты не пугай меня так. Я же люблю тебя и ничего не сделаю. – Я улыбаюсь. Он все так же настороженно и внимательно следит за моими движениями. – Давай я не буду нервировать тебя? Ты заслужил яблоко и немного отдыха.

Я поворачиваюсь на месте. Медленно. Плавно. Бесшумно. Я ищу глазами ведро с водой. После тренировки и галопа до дома Рей измотан, и ему жизненно необходимо попить. Как и мне. Но сначала Рей. Заметив воду, он начинает нетерпеливо перебирать копытами и, кажется, совсем успокаивается. Хорошо. Я давно так не нервничал. Да я пули так не испугался, как реакции Рея на меня! Он ведь мое самое родное существо, в чем-то даже роднее братьев. Позор на мою голову, но это так.

Я ставлю ведро и запускаю руку в гриву Рею, пока он с жадностью пьет. Алтей смотрит на яблоки в другой моей руке, как на последний оплот справедливости. Улыбаюсь и, пока Рей утоляет жажду, даю Алтею откупное яблоко.

– Не злись, сам знаешь, Грегори дурень. Что с него взять? – рядом слышится фырканье. Вот теперь я узнаю Рея: недовольный и наглый. – Не действуй на нервы. Вот твое яблоко, ешь и не пугай меня больше. – Сначала это исчадие ада съедает угощение, а потом бодает меня в плечо и мотает головой. – А я-то тут при чем? – Он смотрит в сторону выхода. – Ты что… о боже! Ты волнуешься за Грегори? Или опять хочешь на тренировку? Отвечаю сразу на два вопроса. С ним все хорошо, и сегодня ты в стойле, для безопасности. – Я треплю его по гриве и выхожу из конюшни. – Прикажу рабам почистить тут и дать вам поесть.

Я выхожу из душного стойла и оставляю дверь приоткрытой, чтобы кони не задохнулись. Пара рабов как раз прохлаждается неподалеку. Отлично, я нашел им работу.

Я подхожу к ним с хмурым видом. Думаю, по моему взгляду все ясно и без слов. Но парни, явно не старше меня, смотрят куда-то мимо своими бестолковыми глазами и продолжают болтать. Немыслимо. Обычно рабы заискивают до преклонения, а эти, наглецы, еще и держат спины на манер господ.

Не то чтобы я удивлен. В последнее время ходят слухи, что рабы стали наглее: больше ленятся, чаще дерзят хозяевам. Глаза на лоб лезут, когда я слушаю рассказы других арендаторов и тех, кто приезжает по делам из южных штатов. Плантаторы, конечно, не гнушаются пустить в ход хлыст и пулю. Пара десятков плетей, неделька без еды – и, наверное, рабы как шелковые. У нас полегче, но все равно… это ведь из-за янки. Янки вбивают в головы рабов всякие глупости о свободе. Не понимают, что стоит упасть нашему укладу – особенно на Юге, – как упадет Америка.

Ну а я точно не допущу подобного поведения на своем ранчо! Все и так катится черт знает куда.

– Почему в стойле пахнет так, будто вы забыли, с какой стороны лопату держать? – Я рявкаю на них, что индюки в загоне спешат спрятаться в своих домиках. Индюки да, а вот эти дурни так и смотрят. – Вы чего вылупились?! Я спрашиваю, какого черта стойла нечищеные? Меня не было несколько часов!

– Хозяин, простите, приказа не было, – подает голос один из них. Одинаковые, словно близнецы. Даже не понял, кто мямлит.

– А я что, похож, по-вашему, на газету? – Не знаю, что на меня нашло, но я не могу сдержать злость. – Должен обходить каждого и новости рассказывать, поручения давать?! Вам приказано следить за чистотой на ранчо, а туда зайти невозможно! – Я браню их так, как обычно бранит отец. – Почему вы еще здесь?!

– Мы назначены не для того, чтобы чистить за скотом…

Я бью его по лицу. Видимо, зубов ему не жаль. Хотя я сдержался, раб падает, а второй отходит на шаг. Я смотрю на корчащегося в пыли парня. Как он посмел вообще рот открыть? На их штанах нет дыр, их кожа не обвисла от голодухи, а глаза не погасли от непосильных трудов. Мы даем им выходные, мы куда мягче южан! А он вместо того, чтобы молча побежать за лопатой, учит меня, кто и чем тут занимается. Не моя работа. Моя работа – сделать так, чтобы этот щенок не сдох от голода и не замерз на голой земле!

Ярость разгорается все сильнее, и я заношу ногу, чтобы пнуть его под ребра, но в тот же миг рядом падает на колени тучная женщина, рыдая навзрыд. Из ее глаз дождем льются слезы, а как оглушительно она воет! Моя нога опускается.

– Господин, простите моего сына! – молит женщина. – Он несносный мальчишка! Господин, пощадите, умоляю! – Она кричит так, будто я за сто миль от нее. Мне плевать на всю эту грязь, но упасть в нее лицом я не хочу.

– Двадцать плетей. Сегодня на закате, и я сделаю вид, что не слышал, – бросаю я, и она начинает кричать еще пронзительнее.

– Господин, он слабый. Он помрет сразу! Он дурак! Дурак! Сжальтесь, я вас прошу! Дайте мне эти двадцать плетей! Я мать! Я заслужила! Я вынесу!

От ее горестных возгласов я, кажется, глохну. Боже… Хватит. Я морщусь, но совсем не смягчиться не могу.

– Ты-то знаешь, как нужно говорить со своим господином, – смотрю на нее сверху вниз. – А вот сына не научила. Десять плетей. И не плетью меньше. Не перестанешь клянчить помилование – дам тридцать. Ясно?

– Да, господин… – шепчет она.

– Франческо, – тихо раздается за спиной.

Я мгновенно забываю о рабах. На крыльце стоит Грегори, уже одетый в рубаху и причесанный. Когда успел? Теперь я бродяга, а он уважаемый ранчеро? Что-то не нравится мне его выражение лица. Не видел подобного прежде. За последние десять минут слишком много странностей: сначала Рей испугался меня, теперь Грегори смотрит, будто увидел призрака. Я трогаю свое лицо, волосы и не замечаю ничего необычного. Но взгляд Грегори…

Облака окончательно затянули небо. Серое, хмурое, оно будто отражает мое настроение. Я пристальнее всматриваюсь в Грегори. Он осуждает меня за внешний вид? За то, что опоздал? Прикрываю глаза, пытаясь взять гнев под контроль. Я и так сорвался на рабах, которые, кстати, сбежали. Ничего, я запомнил парнишку. Отец их поголовно знает, найдет нужного.

Я прохожу мимо Грегори, не смотря на него и не отвечая. Он, тоже молча, идет за мной – я слышу лишь шумный вздох.

– Франческо?! Как ты? – В столовой, где собралась вся семья, Патриция наконец разбивает напряженную тишину. – Грегори сказал, что на вас напали! Ты не ранен? Как Рей? – Она оглядывается на отца. – Не стоило тебе стегать Франческо!

– Я, Патриция, еще в будущее смотреть не научился. Что сделано, то сделано. Он на ногах, а не на носилках, и все на этом, – громогласно отрезает отец.

Я и не посмел бы усомнится в его решении. Тем более я в порядке. Украдкой я слежу за Грегори, который не подходит к нам близко, но опирается о лестничные перила. Они скрипят, как и мои зубы от злости.

– Забудем, – киваю я отцу.

– Что случилось, Франческо? Ты что-то заметил? – Он переводит разговор.

– Ничего я не видел. Выстрел был со спины, в нас не попали. Рей испугался и дал деру, Грегори и я тоже испугались, просто чуть позже. Летели до ранчо, будто безумные. – Я понимаю, что только раз посмотрел на те кусты, откуда в нас стреляли. – Думаю, это подстроили Риды… – специально выделяю фамилию, чтобы подчеркнуть: Грегори больше не часть этой семьи. – Целились в нас. Ну, наверное, в меня, так как я должен скакать. Нет жокея – нет проблем.

– Не думаю, что убийство человека – это «нет проблем», Франческо, – встревает Грегори, не глядя на меня. Вот дурень! – Все знают, что у моего отца зуб на вас. Никаких скачек не будет, если им предъявят обвинение в убийстве.

– Слишком рискованно связываться с подобным, – соглашается отец. И почему он опять на стороне этого рыжего недоразумения? Риды ко всем так быстро втираются в доверие или же только к Дюранам? – В любом случае до скачек совсем немного.

– Может, он целился в тебя? – с вызовом спрашиваю я Грегори, и, о чудо, он поднимает глаза, улыбается. Мне не нравится эта улыбка – злая, вымученная, а уже через мгновение он потупляется. Боже. Да куда делся «тот самый Грегори»? – Что такое?

– Очень похоже на моего отца. Вполне возможно. – Он скрещивает руки на груди, и я вижу, как он сжимает кулаки. Злится? Беспокоится?

– Идиоты! – вдруг рычит Хантер, но взгляд отца заставляет его быстро поправиться. – Дураки… вы все дураки. Он не целился ни в кого из вас. Он целился в Рея! – Я открываю и закрываю рот на заявление брата. – Признаю, Франческо – лучший жокей в этой комнате, но даже белка, сидя в седле на Рее, сможет победить. Этот конь – дьявол. Ему никто не нужен. Посади Франческо на того же Алтея, и будут проблемы. – Хантер смотрит на отца. – Они целились в Рея. Плюс за его убийство ничего серьезного не будет.

– Кроме того, что я сверну им шеи, всем по очереди. Медленно, с удовольствием. – Я чеканю каждое слово. – Я не позволю им тронуть Рея! Он не только наше спасение, он мой… наш друг и член семьи! Да он умнее Джейдена! Отец!

– Эй! – возмущается Джейден.

– Кто тебе сказал, что я не согласен? Не надо меня убеждать в очевидных вещах, сын, и хватит оскорблять брата. – Отец вздыхает. – До скачек всего ничего. Нам надо продержаться, а там уже никому не будет дела до диверсий. Есть предложения?

– Пусть уведут Рея в горы, – предлагает после недолгого молчания Джейден.

Я резко поднимаю на него глаза.

– Что, думал, я идиот? Не надо меня недооценивать. – Он самодовольно и скорее в шутку задирает подбородок, продолжая: – А если серьезно, лучшего места, чтобы переждать бурю, нет. Там были единицы, и мало кто пойдет туда искать. Я видел тропу вверх.

– Ты по ней ходил?! – спрашиваю я, чуть не срываясь на визг.

– Нет. Ну вот и посмотришь, что там. – Джейден усмехается. – Тропу видел, а еще видел разлом в скале. Дальше не гулял. Я, между прочим, тоже люблю нашу долину и изучаю ее время от времени. Там безопасно. Уверен.

– Хорошая идея. Риды уж точно не знают о расщелине, – кивает Хантер. Он смотрит на Грегори, и у меня закрадывается мысль, что брат так и не научился ему доверять.

– Это же всего на пару дней? – спрашивает Грегори.

– Да, – подтверждает мой отец. – Потом вы приведете Рея в конюшни для скаковых лошадей, и там за ними будет круглосуточный строгий надзор. Убийство лошадей не ново в наших кругах, и там их хорошо стерегут. А тут не ровен час, сожгут вместе с поместьем. А рабы, как обычно, все прозевают.

– Кстати, отец! О рабах! – вспоминаю я и морщусь. – Один посмел мне дерзить, когда я выбранил его за лень. Я наказал его десятью плетьми. Имени не знаю. Мать толстая, кричит постоянно. Не хватало, чтобы рабы еще отбились от рук.

– Хорошо, я исполню. – Отец мягко кивает. – Знаю, о ком ты, пора бы всыпать ему. Точно десять? Не больше?

– Мать молила за него такими воплями, что в ухе до сих пор звенит. – Я криво усмехаюсь. – Дай десять. Сдержу обещание. У моих слов должен быть вес.

– Хорошо, – вздыхает отец. – Закрыли тему. Это всего лишь рабы. Как я понимаю, ты одобряешь идею Джейдена? Я, если честно, без понятия, куда вас деть до начала скачек.

– Везде могут быть предатели, – бросаю я. – Хорошо. Тогда отправимся с закатом, ждать нет смысла. Сейчас они не сунутся сюда, но кто знает, что будет завтра или даже ночью. Нужно собраться. Возьму Рея. – Я смотрю на Грегори. – И Алтея и отправлюсь в горы на три дня. Предупреди организаторов, что к скачкам я буду.

– Думаю, Джим, мой друг, который там всем заправляет, поймет. – Отец встает из-за стола. – Патриция, иди на кухню. Пусть рабы собирают сумку с едой на три дня. Франческо, надо хорошо есть перед скачками. Не хватало ему упасть в голодный обморок. – Отец поворачивается к братьям. – Вы, не ругаться, соберите им палатку, несколько факелов подготовьте. Идти придется ночью, хоть и под полной луной. А вы, – он поворачивается ко мне и Грегори, – живо спать. Вам выдвигаться через несколько часов. Уснете на горной дороге – сорветесь с нее. Грегори, не против сопроводить моего сына?

– Конечно, нет, сэр. С радостью составлю ему компанию и поведу Алтея. Мы с ним подружились. – Грегори улыбается и зевает. – Вы не против, если я прямо сейчас отправлюсь на боковую? – Отец благодушно качает головой. – Спасибо.

– Отец, приставь кого-то к лошадям, не дай бог, что-то случится, – прошу я торопливо, а взгляда не отрываю от поднимающегося на жилой этаж Грегори. Я во что бы то ни стало должен его догнать. Зачем? Черт знает. – Я пошел. Тоже засыпаю на ходу.

– Хорошо, – кивает отец и смотрит на остальных. – А вы чего встали? А ну быстро подобрались. А я пока к рабам схожу…

Я уже не слушаю их. Я отстаю от Грегори на пару ступенек, а кажется, будто на пару десятков лет. Почему он так странно держится? О чем он задумался? Неужели перестал верить в меня и мою победу? Что произошло? Будто совсем другой человек, чужой, замкнутый, холодный.

Мы замираем с ним около моей двери и, не говоря ни слова, расходимся по комнатам. Усталый разум отказывается обдумывать события дня: слишком много потрясений. Я достаю из шкафа полотенце и наспех вытираюсь. Все липнет к коже, я в пыли, это страшно раздражает. Я бреду к кровати и падаю на нее плашмя, утыкаясь головой в подушку. Как же я вымотан и взвинчен! Почему ничего не может быть, как прежде? Работа в поле. Драки с братьями. Поиск жениха Патриции. Безрезультатные поиски золота. Эти мысли терзают меня перед сном. И позже, когда мы собираемся в путь.

Мои братья и сестра отлично нагрузили наших коней. Даже Рей не брыкается и не фыркает, резко превратившись из скакуна в грузового осла: он любит прогулки в любом виде.

Грегори молчит, но все же сон явно пошел ему на пользу. Какую-то душевную бурю он пережил, загнал поглубже. Тем лучше. А вот мои мысли все еще в плену ненавистного золота. Я ухитрился забыть, что отец еще не в курсе и, наверное, узнает уже без меня. Тоже неплохо. Хватит на сегодня потрясений.

Когда прощальный свет солнца разливается в небе над ранчо, я вспоминаю ту последнюю, роковую поездку за золотом. Сквозь сон я ведь заметил нечто поблескивающее в руках Патриции, но принял за наваждение от усталости после долгого дня. Наверное, я мог спасти все: и честь Патриции, и отца от глупого пари. Я бы не поставил судьбу ранчо на кон и не бил в грудь кулаком с криками, что спасу его. Я должен был быть осмотрительней, внимательней, а теперь я держу путь вверх в горы, с парнем, которого едва знаю.

Мы покидаем поместье под мерцание первых звезд, под взволнованными взглядами моей семьи и…

И под звуки хлыста.

Глава 12

Не так я представлял себе наш путь к расщелине. В моем воображении Грегори постоянно спрашивал меня о месте, куда мы направляемся, удивленно озирался, шутил и заполнял тишину болтовней. На деле же мы движемся молча. Природа никогда не замолкает, но сейчас, кажется, я слышу, как летает назойливый комар где-то за сотню миль отсюда. Два чертовых часа и одна моя фраза: «Следуй за мной». Кто знает, может, именно эту тактику выбрал Грегори, чтобы вывести меня на какой-то… откровенный разговор? Одна мысль об этом заставляет крепко сжать челюсти и губы.

До ущелья всего ничего, и усталость от длинного дня даже после непродолжительного и неспокойного сна тяготит. Рей тоже притих, смиренно перебирает ногами. Может, я просто накручиваю себя? Перед глазами почему-то встает давнее воспоминание: матушка разговаривает с Патрицией. Учит ее, что с мужчиной спорить при гостях нельзя и что ему вообще лучше не перечить. Мудрее обождать и в определенный момент подтолкнуть мужчину в нужную сторону. Разговор так въелся в память, что после этого я с подозрением отношусь к действиям и словам всех женщин. Но, может, стоит воспользоваться хитрым советом? Я прокашливаюсь.

– Жаль, что темно… – Я не поворачиваюсь к Грегори, но боковым зрением замечаю, как он вздрогнул. Слушает. – Мы идем как раз к тому месту, где Патриция нашла золото. Мне интересно, почему мы столько времени не могли найти почти ничего, а тут раз, и несколько самородков вымыло…

– Мы можем с утра оставить коней в безопасном месте и проверить, – предлагает Грегори. Тон у него ровный, мирный. Я все больше склоняюсь к мысли, что он просто устал, а я навыдумывал себе всякого. – Я сегодня слишком наработался, набегался, напереживался, чтобы лазить в ледяной воде ночью.

– Я не говорил, что золото было в воде, – с удивлением подмечаю я и слышу смешок. Алтей наконец-то поравнялся с Реем, и великий Грегори изъявил желание скоротать путь за разговором.

– Я вижу, ты совершенно не знаком с добычей золота? – Он самодовольно улыбается, давая мне понять, что так оно и есть.

Отец никогда не рассказывал подробностей, а я не спрашивал и делал, что говорят. Вдруг Патриция нашла самородки потому, что искала, в отличие от меня с братьями? Я замираю на мгновение, наблюдая, как лунный цвет серебрит волосы Грегори. Темная ночь полна красок.

– Молчание сочту согласием. Золото добывают в основном из горных пород или промывкой большого количества грунта. Там много деталей, которых я тоже не знаю. Уровень его залегания, механизмы… Однако вряд ли твоя сестра размахивала киркой и часами выбивала золото.

– Возможно, моя сестра просто не знает, что такое кирка. – Я усмехаюсь. От таких вещей Патриция далека, как я от швейной иглы. – Я все еще питаю надежду, что она нашла первый и последний самородок. Я молю небеса об этом.

– Почему? Разве трудиться на ранчо намного проще, чем добывать золото? – Грегори искренне удивлен. – Насколько я понимаю, ранчо и долина считаются одним целым и годами принадлежат вашей семье? Даже десятая часть заработка с богатого месторождения золота сделает твою жизнь беззаботной, Франческо. Сможешь растить лошадей не для скачек или армии, а ради удовольствия, не нужны будут бесконечные поля и рабский труд. Просто лежи в кровати и потягивай бурбон.

– Так вся жизнь пройдет от похмелья к похмелью, Грегори. – Я качаю головой и замечаю впереди столб, который мы с Джейденом вбили, обозначая путь к реке. – Долина – не только место для заработка. Это дом, а овощи, хлопок, все прочее – то, чем занимался мой отец, мой дед и то, чем буду заниматься я. Никто и не говорил, что вести ранчо просто, но наслаждение, с которым я просто гуляю здесь, дыша воздухом, слушая звуки природы… Оно ни с чем не сравнимо. Такого не будет ни в одном месте. Золото уничтожит все. Оно, как пламя, пожирает души людей и все, что им дорого. Убийства, кражи, раздоры – вот что такое золото. И уже нет никакого покоя и наслаждения, лишь вечный страх, что кончится рудник, река иссохнет или какой-нибудь бандит прирежет тебя в постели. Этот страх…

– Но ты же сам боишься потерять ранчо! Что будет, если вы не уплатите аренду? Что тогда? Золото не спасение?

– Я лучше возьму у государства ссуду и буду работать в три раза усердней. – Наши взгляды сталкиваются. – Ни ты, ни я не сталкивались с золотом лицом к лицу. Но посмотри на наших отцов. У них разные цели, мораль, а золота они хотят одинаково. Разве это не ужасно? Оно по щелчку пальцев поставило наших отцов рядом.

– Думаешь твой отец способен на… все то, что ты рассказываешь? – шепчет Грегори. Наконец-то он хоть немного похож на прежнего себя.

– Не хочу проверять. Лучше раз отказаться от соблазна, чем всю жизнь кормить грех, – закрывая тему, киваю вперед. – Разве то, что ты видишь, не прекрасно? Скажи мне, Грегори, золото или что-либо на земле способно сравниться с этим?

– Франческо…

В его глазах загорается восторг. Оказалось, что любоваться тем, кто восхищается твоей землей, не менее приятно, чем восхищаться самому. Я и раньше замечал, как Грегори нет-нет, да засмотрится вдаль, забыв обо всем. Он вообще имел привычку выпадать из реальности и отрешенно смотреть куда-то ввысь – не зря в мыслях я сравнивал его птицей, которая ни на что не променяет крылья и свободу. И вот однажды ночью птица села не ветвь дерева и больше никуда улетать не захотела. Лишь иногда она расправляла крылья и летела над ранчо, разглядывая каждый камушек. Такой Грегори нравился мне намного больше: живой и трепещущий перед природой. Может, позже я наберусь храбрости и узнаю, какая муха укусила его днем, а пока… пока лучше дать этой птице полетать вдоволь. Я направляю Рея чуть ближе к Алтею и сам смотрю вперед.

Каждый раз, как первый.

Цепь гор ночью кажется мне сухой рукой старухи, которая своими пальцами тянется к алмазной россыпи звезд, освещающих мою долину. Они в безопасности, на достаточном расстоянии от разрушающей все на своем пути жадности. Жаль, мою землю не спасти так же. Собрать бы все золото, каждое зернышко, и спрятать так далеко, так высоко, чтобы ни одна светлая душа не почернела от греха.

Река – росчерк кисти художника, которая ведет иссиня-черной краской вдоль подножия гор. Я полной грудью вдыхаю влажный, наполненный цветочным ароматом воздух. Время от времени я и прежде приезжал к реке, чтобы в одиночестве насладиться единением с природой.

– Не позволю…

Я медленно поворачиваюсь к Грегори. Этот шепот сорвался с его губ.

Есть слова, которые, независимо от того, насколько громко их сказали, обескураживают. Они громом и ураганом врезаются в уши, от них кружится голова. Клянусь, я, тот, кого молотом с лошади не сбить, чуть не навернулся с Рея. Грегори вкладывал в это простое обещание всего себя. У слов есть своя магия, их сила, вес меняется от того, кто и когда их произносит. Умиротворение на лице Грегори вновь сменяется маской злости и отчаяния. Он словно летит против шквального ветра, чувствуя: вот-вот крылья переломятся и перья разнесет по округе. Такие резкие перемены его настроения – от детской безмятежности к мрачной серьезности – и прежде иногда поражали, иногда пугали. А сейчас в груди теплой волной разливается волна надежды. От нее немеют конечности, даже пальцы дрожат. Того и гляди, вожжи выпадут из рук. Позора не оберешься.

– Я сделаю все, чтобы семье Ридов не досталось и клочка вашей земли. Я еще не представляю, на что готов пойти, но посмотрим, как им понравится испытать их же оружие на себе. – Он улыбается. И это жестокая улыбка.

Я надеюсь, это шутка. Всем сердцем верю в это.

– Они уже стреляли в Рея. Ставки высоки. Но они еще не знают, на что может пойти человек, которому почти нечего терять, – шепчет он.

– Грегори… у тебя всегда есть ты сам. – Я улыбаюсь, пока мы мирно приближаемся к реке и подножию гор. – Даже если у тебя нет места, даже если ты ощущаешь себя бродягой, которому нечего терять… Это не так. Ты самое большое сокровище для самого себя. Не стоит говорить такие вещи.

– Свобода выбора, Франческо, намного больше, чем ты можешь себе представить.

От его слов я захлебываюсь возмущением. Как это я не понимаю, что значит свобода? Немыслимо! Это бред и крайне оскорбительно.

– Ну все, надул губы, будто ребенок. Я говорю о фатальной свободе выбора, Франческо. Ты о таком все-таки вряд ли задумывался, не такая у тебя жизнь.

– Сомневаюсь, Грегори. – Я не смотрю на него. И не подозреваю, что секунду спустя упаду вниз с вершины мнимого величия и разобью колени.

– Я говорю о смерти, Франческо. – Он улыбается так, будто рассуждает всего-то о теплом ужине перед камином. – Вот. По лицу вижу, ты уже понял, что ошибался.

Почему он говорит такие страшные вещи?

– Да. Хорошо… ты прав. О таком я не думал, потому что…

– Боишься, это логично.

Мы все ближе подходим к реке, и я взываю к природе, чтобы она заглушила слова Грегори. Я знаю: они станут для меня болезненным потрясением. Откровением. Они станут для меня всем.

– Мы, Франческо, не выбираем жизнь. Не задумывался об этом? Ты рождаешься и… потом осознаешь себя, как нечто мыслящее. А что же ты можешь выбрать, Франческо? Ты можешь выбрать смерть. В смерти больше свободы, чем в жизни.

Я открываю рот, чтобы возразить, но Грегори быстро качает головой.

– Нет. Я не говорю, что можно избежать смерти человеческой. Я не про жизнь загробную. Я говорю, что иногда мы выбираем умереть героями, а не предателями… К сожалению, мы не всегда свободны выбирать, кем именно жить и жить ли вообще.

Его слова эхом ужаса звенят в моей голове, пронзают все естество. Я уже задумывался о чем-то похожем. Как ни беги, как ни прячься, мы все рано или поздно умрем. Умру и я, и Грегори, и Рей, моя семья, их дети, внуки. Клен, посаженный моим дедом на холме в долине, и лес у подножия, каждое животное и каждое дерево. Я поднимаю глаза к горам, реке. Они не живые, но и горы разрушатся, и река рано или поздно иссохнет. Да, значительно позже, чем уйду я, но все же. А взгляд скользит дальше, ввысь. Неужели и солнце? Звезды? Луна? Разве может погибнуть что-то такое невероятное, как небо? Раз – и утро больше никогда не настанет. Выбирает ли оно, когда и как умереть?

Свободнее ли выбор Грегори, чем выбор неба?

Я не знаю, как взбираться вверх по узкой тропинке, по которой и козлы прыгать боятся. От тяжелых мыслей я, кажется, не в силах сдвинуться с места.

Мне страшно умирать.

Мне страшно умирать, потому что есть ради чего жить или потому что я не знаю, ради чего действительно готов отдать жизнь? Неужели Грегори думал об этом с вечера? Почему он вообще задумался об этом?

И все же… Когда именно я умру? Вместе с небом? С душой?

С моей долиной?

– Почему ты вообще задумался о чем-то подобном Грегори? Я не понимаю. Почему ты в свои года выбираешь смерть? – Я повышаю голос от злости и, если честно, от беспомощности. – Что на тебя нашло, Грегори?

– Не знаю, я… я зол.

– На кого? На свою семью? Я тебе уже сотню раз говорил, что нет смысла переживать! Все будет хорошо, и мы со всем справимся, я…

– На тебя зол, Франческо. – Слова его подобны стреле.

Кажется, я слышу хлесткий звук тетивы, чувствую, как сердце пронзает боль. Я не хочу признавать, что это настолько задело меня.

– Что… почему? – Мы останавливаемся около реки, но я ощущаю, будто ее ледяная вода сковала мое тело. Страх. Такого страха я еще не чувствовал.

– Ты не безгрешен, Франческо. Как и я, как и все, – выдыхает он. На его лице безмерная усталость. – Ты… – Он поднимает голову. – Давай заберемся по этой дороге и вон там поговорим.

– Грегори! Зачем ты так со мной?! Говори здесь и сейчас! – Я вспыхиваю праведным гневом. – Зачем… В общем, давай говори, что я такого сделал?

– Нет уж, поползли наверх! – Он, невесело усмехнувшись, подталкивает Алтея идти вброд по самому мелкому месту. Благо река и правда неглубокая. – Я сказал тебе, потому что устал ловить твои косые, якобы незаметные взгляды.

Я отчетливо вижу улыбку на его губах.

– Я читаю тебя не хуже, чем ты меня.

Это признание терзает меня до самой вершины. Лишь иногда я забываю о злости Грегори на меня: когда Рей наклоняется чересчур сильно на узкой тропинке и когда мне кажется, что я умру, так и не узнав причин нашего разлада. Мне уже ничего не интересно: ни долина, которая раскинулась внизу, ни путь в неизвестность, ни скачки. Мое внимание сконцентрировалось на ровной спине Грегори.

Все так, как он и говорил. Мы отлично понимаем друг друга. Почти как Джейден и Хантер, которые могут общаться взглядами. Правда, в детстве они и дрались иногда до тех пор, пока кто-то не упадет без сознания. Не хочу драться с Грегори, тем более мы взрослые люди. На этой мысли Алтей останавливается, и я понимаю: мы пришли.

Отвесная тропинка превратилась в небольшое плато, которое постепенно сужается. Дальше маячит пещера. Грегори спрыгивает с Алтея и садится на краю утеса, а конь без всадника принимается щипать траву. Рею не до еды. Он выглядел уставшим. В кои-то веки! Я тоже спешиваюсь.

– В пещере темно, жуть. Надеюсь, никто ноги не переломает. – Я сажусь рядом с Грегори, а сам поглядываю на Рея.

– Красиво у вас тут… – Грегори упрямо глядит вперед. – Луна как-то совсем по-другому преподносит долину. – Он будто издевается надо мной, не переходя к разговору, которого я жду. – Серебро рассыпалось, как монеты из рук Иуды, и покатилось по переливающейся змеиной коже – траве. Смотри. – Он указывает вперед. – Она так красиво наклоняется от ветра. Не могу рассмотреть поместье, зато вижу отсюда поля. Вон хлопок… красивый, дорогой и… безбожный.

– Хлопок позволяет нам, да и вам, жить, Грегори. – Я тоже смотрю на белые поля вдалеке. – Вся Америка – это табак, хлопок, сахар, фрукты. Нам повезло: в этой части штата хлопок неплохо растет. Мы отправляем его на восточное побережье, и оттуда он уже идет в Европу. Огромные деньги, Грегори, и очень важные.

– Но какой ценой вы их зарабатываете? – шепотом спрашивает Грегори.

– Это тяжелый труд. – Я поднимаю голову к небу. – Деньги – часть свободы. Мы зарабатываем много, но тратим огромные суммы, чтобы поддерживать ранчо. Золото, которое нашла Патриция, – проклятие и бремя. Хантер и Джейден, да и сама Патриция… даже отец, видят в нем свободу. Хантер хочет уехать на восточное побережье и учиться в университете, Джейден – плевать в потолок и ни о чем не беспокоиться, Патриция – найти мужа из благородной семьи, а для этого нужно приданое. – Я вздыхаю. – Отец устал задумываться об аренде каждую осень. На нем лежит ответственность, и я хочу разделить ее с ним.

– Так почему ты считаешь, что золото не выход? Меньше работы, больше денег. Что не так, Франческо? – Он переводит взгляд на меня, я делаю то же.

– Мы уже об этом говорили. Старательство – опасный выход. – Я подношу указательный палец к виску. – Стоит только золоту заблестеть, как люди слепнут. Им больше ничего не надо, ни друзей, ни любви, ни земли. Даже мое сердце забилось чаще, когда я увидел те самородки. Нет в этом мире незыблемых вещей. – Я с усилием поворачиваю голову, вновь обращая взгляд к долине. – Я не могу потерять свободу, Грегори, она важнее всего. Даже чуть важнее ранчо…

– Тогда я не понимаю твоего лицемерия, – резко отвечает он.

У меня перехватывает дыхание.

– Ты говоришь, что свобода важнее всего для тебя, Франческо, однако противоречишь сам себе. Это смешно. Это ложь. Это самообман. Зачем ты занимаешься этим, скажи?

– Почему самообман?! – Я задет настолько, что недавние мысли о драке уже не кажутся мне такими уж глупыми.

Я встаю с обрыва и смотрю на Грегори сверху вниз, он глубоко вздыхает и тоже поднимается. Его пряди медленно колышутся на ветру.

– Свобода – все для меня. Я ни на что ее не променяю. Ни на успех, ни на богатство, ни на…

– Свобода не дается неволей других, Франческо! – кричит он.

Он впервые кричит на меня. Руки сжаты в кулаки, так, что побелели костяшки. Я опешил: сделал шаг назад, чуть не рухнув с обрыва. Он грубо ловит меня и удерживает, стиснув плечо. И все же я падаю. Падаю с горы своих… иллюзий?

– Ты рабовладелец, Франческо! Ты рабовладелец. – Грегори повторяет это по слогам. – Сколько у вас рабов, сотня, две, три? Я не считал! Твоя земля, твое поместье, твои лошади держатся на их труде. Адском и неблагодарном. Что вы даете рабам? Еду, ночлег и пару драных штанов? Посмотри на себя, Франческо, какая на тебе одежда, какова твоя осанка, каков твой взгляд! – Он больше не кричит и вместо гнева я ощущаю… стыд. – Скажи, ты считаешь, что твоя душа чем-то лучше души темнокожего?

– Но так живет вся Америка! Плантации, поля и…

– И что же в этом хорошего? Да, наша страна начинала с колонизации чужих земель и работорговли, но ничего в этом хорошего нет! Тебе не кажется?

На его глазах выступают слезы – и ровно через секунду катятся по бледной коже. А мне хочется броситься с обрыва. Почему? Почему мне так стыдно?

– То, как ты ударил того парня… То, как его мать упала к тебе в ноги! Это?! Это ты называешь свободой? Ты что, южанин? – Грегори запинается. – Из вашего хлопка, наверное, получается хорошая одежда… Не сомневаюсь, тебе нравится спать на перинах, носить эту рубашку. – Он крепко сжимает мою руку, и я чувствую, как та немеет. Рубашка горит на теле. Хочется содрать ее с себя. Позор! – Я знаю… – он смягчается, – я знаю, что в этом вся твоя жизнь, но, Франческо, мое сердце ноет. – Он окидывает меня взглядом. – Я увидел тебя иначе. Почему ты так жесток и безразличен к одним и так добр, великодушен к другим? А ведь прежде я думал, что увидел человека, любящего свою землю и своих людей… Скажи мне, я ошибался?

Его рука опускает мою, и он делает шаг назад. Кто схватит меня теперь, если я решу упасть с горы? Рей смотрит на Алтея, я смотрю на высыхающие дорожки от слез Грегори. Возможно, впервые я чуть лучше понимаю что-то про Север. Ощущаю ту самую пропасть между нами. Через нее нельзя проложить мост, ее нельзя обойти – только разбежаться и прыгнуть, с риском разбиться. Северяне, янки – те, кто добивается свободы рабам. Их ненавидят южане, жестокие плантаторы, для которых рабы не люди. И где-то посередине – такие штаты, как наш. «Дикари» со своими понятиями о чести и свободе. Вот только… рабство и часть моей жизни тоже, просто потому, что у нас есть земля, которую нужно возделывать. Я даже ни разу не задумывался, какую большую роль рабство играет для Дюранов. Так ли я свободен, как думаю? Какова цена моей свободы?

Стыд больше не жжет меня, осознание не ослепляет ярким светом. Привычная картина мира потрескалась, как глина на жарком солнце. Завтра в пять утра рабы пойдут работать в полях. А я буду спать. Они будут гнуть спины уже три часа, когда я проснусь. Солнце ударит им в затылок, пока я буду умываться и завтракать. Страдания. Мир Америки соткан из страданий одних и наслаждения других. Он, как полотно: яркая, красивая картинка спереди и блеклые нитки сзади.

– Я не могу быть свободным ценой неволи тысяч людей… – шепчу я.

Это новый страх, еще хуже прежних. Все эти дни я думал лишь о Ридах, скачках, лошадях. А тем временем мой мир разлетелся, как стул о спину Колтона. Неужели все, чем я жил, – ложь? Родись я рабом, был бы я тем же Франческо, с теми же мыслями и мечтами? Как бы я жил, годами возделывая чужую землю? Не могу сказать, кто сильнее, храбрее и терпеливее, я или раб. Им терять нечего, мне – целое ранчо. Темнокожий, у которого нет ничего, и белый господин – у кого свободы больше? Можно ли ее вообще измерить? Отец учил меня не лезть в политику, не думать о янки вообще. Так я и жил, считая всю эту болтовню об освобождении рабов чепухой, бредом. Но Грегори словно столкнул меня с этого обрыва.

И я разбился. Кто же я? Я свободен как ветер? Или я пес на цепи?

– Прости, Франческо, я не хотел. – Грегори уже кажется спокойным. Его глаза погасли, слезы высохли. А я? Сколько я мечусь среди своих мыслей? Не удивлюсь лучам рассвета. – Но я, если честно, никогда не пугался так сильно.

– Что? Никогда не видел, как бьют рабов? – шепотом спрашиваю я и опускаю голову. Смотреть на Грегори тяжело, как никогда. Он мой палач, он мой проповедник на этой роковой горе.

– Видел, особенно на Юге… Мы много путешествовали. Испугался из-за тебя. Думал, что на Диком Западе этого не будет. Что ты не из тех хозяев, которые ни во что не ставят жизни рабов. – Я слышу шаги. – Подними глаза, Франческо.

– Грегори…

– Кто ты, Франческо? – тихо спрашивает он.

– Я Франческо Дюран, сын своего отца и все… все на этом. – Мой ответ вызывает у него улыбку. – Что?

– Мне нравится ответ. Я тот, кто я есть, и ничего более. Прожить свою жизнь, не лезть в чужую. Появиться на свет с предназначением, жить ради близких и умереть стоя, умереть героем. И ничего более…

Я открываю рот, но Рей неожиданно кладет Грегори голову на плечо и фыркает.

– Кажется, кое-кто устал, – говорит он, и я не понимаю, кому именно.

Я, между прочим, тоже с ног валюсь!

– Тогда пошли. Зажжешь огонь? – Я достаю из одной седельной сумки факел и протягиваю Грегори. – Боюсь, что мы убьемся.

– Все будет хорошо, бери коней и следуй за мной. – Он улыбается и зажигает спичкой факел. – Я храбрее, чем может показаться. Пошли.

Пещера оказывается огромной. Факела недостаточно, чтобы рассмотреть все ее ходы и выходы. Как мы с братьями раньше не додумались тут все исследовать? Хотя, кажется мне, Джейден не просто так направил меня сюда. Где-то журчит вода, и, могу предположить, под горой проходят подводные течения. Река у подножия питается именно ими.

Путь, к счастью, не занимает много времени. Усталость превратилась в паутину, которая ложится на плечи, кутает в кокон, склоняет остановиться и уснуть прямо на месте. Но мы идем упорно – и, выйдя, получаем награду в виде большой поляны. Даже света луны не хватает, чтобы разглядеть деревья и кустарники. Надеюсь, тут нет диких животных. Встретиться с пумой не входит в мои планы. Хотя, если ни Алтей, ни Рей не боятся, скорее всего, здесь спокойно. Ну разве что пара козлов в кустах.

Мы с Грегори, например.

Грегори идет куда-то влево и неожиданно тушит факел в воде. Я даже не заметил озера, раскинувшегося поблизости!

– Осторожно, не искупайся! – смеется он. – Какой же ты иногда нерасторопный! Давай разобьем лагерь здесь? Ничего не вижу, а тратить факелы нет смысла. Кажется, вон там есть хворост… соберешь? Я пока поставлю палатку.

– Хорошо.

Пока я собирал хворост, Алтей и Рей улеглись неподалеку. Лошади спят большую часть времени стоя, но мы их сегодня загнали и еще заставили взбираться на гору. Неудивительно. Им-то не будет холодно к утру… Краем глаза я смотрю, как Грегори забирает из седельных сумок вещи, но коням хоть бы что. Устали. И доверяют ему: не каждая ведь лошадь ляжет на землю в незнакомом месте.

Рассыпав хворост во второй раз, я понимаю: буду глазеть по сторонам – никогда не выполню свою задачу. В итоге я успеваю сходить туда-сюда несколько раз и приношу веток, которых хватит дней на сто, но и тогда не могу остановиться. Я боюсь оставаться с Грегори. Он, может, уже и забыл о нашем непростом разговоре, а я все кручу в голове его слова, вижу испуганное и потерянное лицо. Но выбора нет. Палатка расставлена, первые ветки загорелись. Грегори возится с костром.

– Франческо… Ты собрался жить здесь до весны? Заканчивай. Иди сюда, я достал немного бобов, перекусим и на боковую. Франческо?

А ведь он наверняка понимает, о чем я думаю.

– Да иду, я иду! – Вот приставучий! – Спасибо. Спать хочется жутко.

– Согласен, – кивает он. – Завтра посмотрим, что здесь и как. Уверен, красивое место. – И он начинает есть бобы.

– Не сомневаюсь.

Я сердцем чувствую, что Грегори не злится на меня. Он, наверное, и до этого не злился, скорее переживал. Но едим мы все в той же тишине, смотрим, как пламя пожирает хворост и взамен дает спасение от сырой прохлады. Стоит Грегори прикончить порцию бобов, как он залезает в палатку – и вот я уже слышу его сопение. Так быстро уснул, что не верится.

А вот мне не спится. Я все думаю. Куда завела меня жизнь? Из обычного ранчеро превратила в первопроходца и художника, который пытается вспомнить, каким оттенком сияла изумрудная трава в ночи.

До скачек считаные дни. Я не знаю, что произойдет с утра. Жизнь покатилась кубарем и остается только плыть по течению. Я спрятался с Реем в горах. Что мне еще сделать? Осталось только взять отцовское ружье и застрелить всех чертовых Ридов… почти всех. Одного конкретного можно не трогать.

Я долго сижу, следя, как небо приобретает лазурные оттенки. Вот и долгожданный рассвет. Завтра голова будет болеть по другим причинам. Я решаю залезть в палатку.

– Грегори? – шепотом зову я.

Он спит. Ему спокойно. Мне отчего-то нет.

* * *

Я лежу и задыхаюсь от жары. Однако мне не настолько плохо, чтобы разлеплять глаза в такую рань. Вот только пух, попавший в нос, раздражает неимоверно: щекочет так, что хочется выбить подушку во дворе пинками. Я протираю нос – раз, второй, третий, а он все где-то колется. В конце концов мое терпение иссякает, и я решаю не просто избить ненавистную подушку, а сжечь ее на костре, как ведьму.

Я открываю глаза и резко поднимаюсь, тут же упираясь во что-то головой. Пока я пытаюсь понять, что происходит, кто-то сбоку смеется так заливисто, что улыбка непроизвольно растягивает губы. До меня не сразу доходит: сижу я не на своей кровати, а пух не что иное как травяной колосок в руках Грегори. Он решил подшутить надо мной!

Решив не оставаться в долгу, я бросаюсь на него, валю с ног, и мы кубарем выкатываемся из палатки. А он даже не думает успокаиваться, хохоча все громче. Я заламываю ему руки над головой, удерживаю одной ладонью, а другой начинаю щекотать. Его смех превращается в истерику, но коварной мести мешает Алтей, который прикусывает мои волосы и оттягивает в сторону. Мне на помощь тут же спешит Рей, бодая Алтея в бок.

– Так, все-все, прекратили! – Я слезаю с Грегори и поднимаюсь, разводя коней. – Поверить не могу, Алтей начал защищать тебя! Благо у меня тут тоже каменная стена. – Я подхожу к Рею и крепко-крепко обнимаю, показывая Алтею язык. Он, что ему несвойственно, гордо поднимает голову и идет щипать траву. Рей, заржав, присоединяется к трапезе. – Чего ты надо мной издеваешься с утра пораньше? – Я зеваю.

– Какое утро, Франческо! Уже за полдень перевалило! – Он показывает пальцем в небо. – Я встал с утра, ждал, ты тоже очнешься, но ты спал как мертвый. Тогда я решил сходить на ранчо узнать новости и разведать обстановку. Ходил пешком, не переживай. Никто за мной не следил.

– Ты успел сходить на ранчо?! – удивляюсь я и начинаю искать в сумках еду. Где-то тут лежали яблоки. Смотреть на бобы не могу. – И все равно. В следующий раз, пожалуйста, просто толкни меня в плечо, изверг.

– Да, новости забавные. – Он смеется, и я поднимаю голову. – Мои братья, пока мы взбирались в горы, всю ночь забивали окна в доме. Кто-то из горожан разбил парочку. Джейден рассказал и поклялся, что не он занимался подобным. Думаю, никто в городе не рад нашим рыжим мордам.

– Ну не говори про весь город, – бросаю я между делом.

– Так вот! Все готовятся к скачкам, и каждая собака знает, что Риды играют нечестно. Слух про выстрел в Рея уже разлетелся и оброс замысловатыми подробностями. Репутация испорчена. Опять. Мои братья не умеют работать честно. И стрелять тоже не умеют. Впрочем, моему отцу не привыкать хлебать бурбон дома, в одиночестве. – Грегори садится рядом и берет у меня яблоко. Рей внимательно смотрит на меня, и я отмахиваюсь, чтобы перестал попрошайничать. – Иногда мне кажется, он никого из нас не любит. Он любил маму. Все. Не знаю, зачем им было нужно так много детей… Мама вот нас любила… Меня, во всяком случае! Она называла меня втайне самым добрым и смышленым из Ридов.

– Уверен, она вам так каждому говорила. – Я усмехаюсь.

– Ну точно не Моргану! – Грегори вновь смеется и вытирает проступившую слезу. Надеюсь, это не от горя, а от смеха. – Тот, что лысый.

– Какие еще новости? Все там в порядке? Как Патриция?

– Улыбнулась мне сегодня. – Грегори наклоняет голову и надкусывает яблоко. – Отходит понемногу. Но, что-то мне кажется, ее гложет какая-то мысль, и нам она не откроется. Женское… Черт их поймет. – Он замолкает и хмыкает. – Мои братья-дурни притащили какие-то бочки. Это мне тоже Джейден говорил… Он у вас за шпиона?

– Скорее за лентяя, которому делать нечего. – Я закатываю глаза и фыркаю. Брат, как всегда, мается ерундой. – Готовятся к победе, думаю. Пойдешь завтра на ранчо – скажи Джейдену больше камнями не бросаться в чужие окна.

– Но он сказал…

– Слова Джейдена – что блеяние барана!

Нет, брат врет не так уж много, но всегда к месту.

– А что значит «готовятся к победе»?

– Это наверняка порох. – От моего ответа Грегори открывает рот. – Да-да-да, не удивляйся ты так. Видишь, даже у меня есть, чему научить тебя. Промывать грунт или колотить породу не так просто, а вот забросить динамит и разнести все к чертям ради золота… Легко. Рушить всегда намного проще, чем создавать.

– То есть наш дом – теперь бочка с порохом? – морщится Грегори. – Похоже на Ридов. Безрассудство и слепота во имя добычи. Но мне вот интересно… у вас не особо получалось найти золото, а потом вы раз – и нашли. Как так? Не бросал же тут кто-то динамит…

– Динамит, может, и не бросали, но… За день до вашего появления была гроза. Нет! Шторм! Я думал, нас с Реем унесет в небо! – Я ловлю озадаченный взгляд Грегори. – Люблю бегать под дождем!

– Ты сказал шторм!

– Простите, природа не предупреждает о масштабах! – ворчу я. – Так вот! Думаю, тогда молния ударила куда-то в землю, в гору или не знаю… уровень воды поднялся и вымыл часть золота из залежей. Мы искали золото постоянно, после того как Лопес нашел его впервые где-то неподалеку, Грегори! По-сто-ян-но, – чеканю я. – И вот его находит Патриция. Думаю, его вымыло в ту самую грозу. Тогда все и началось, через несколько дней я нашел дурачка на куче хлопка.

– Хорошая была куча, – мечтательно мурлычет Грегори, игнорируя мою шпильку. Вот чудак, а!

– Будь осторожен. – Я смотрю на него и сглатываю. – А то приведешь за собой хвост.

– Конечно, Франческо, конечно, – шепчет он и обводит глазами наше убежище. Я невольно делаю то же и открываю рот от удивления. Встаю, делаю пару неуверенных шагов. Я не верю глазам: мы словно попали в сказку.

В расщелине скрывались небольшая кленовая роща и кристально чистое озеро. Ветер ласкает листья, проводит пальцами по глади воды, по нашим волосам и срывается куда-то в небеса. Зеленая, до ряби в глазах, трава покрывает каждый дюйм земли, подрагивает и блестит от влаги. Неспокойная ночь ушла, оставив место для безмятежного дня. Я закрываю глаза и глубоко вздыхаю. Свежий, влажный воздух. Я чувствую на языке вкус свободы, теперь я знаю ей цену, теперь…

Но тут мой нос опять щекочут.

– Я убью тебя, Грегори!

Говорю я не просто так. Дюраны вообще не говорят просто так. Я открываю глаза и смотрю на Грегори с очередным колосом в руках. Мое милосердие закончилось там, в палатке, больше я не могу спускать такое неуважительное отношение янки к нам, гордым жителям Дикого Запада!

Алтею глубоко плевать на очередную нашу перепалку. Поэтому я неожиданным рывком подпрыгиваю к Грегори и перебрасываю его через плечо. Тяжелый. Но для человека, который работает в поле, не тяжелее тюка с хлопком. Он кричит что-то, но мне все равно. Грегори не знает, какую участь я ему выбрал! Он даже на мгновение перестает смеяться, ожидая моей кары. А вот когда я без сожаления, без раздумий бросаю его в воду, то слышу, как он проклинает меня до седьмого колена. Ничего. Я возвышаюсь над ним, как титан над людьми, и хохочу как сумасшедший.

– Ну ты, конечно, и баран, Франческо! Я теперь весь мокрый! – Он сидит в воде и улыбается. – Вода, кстати, теплая! Солнце у вас – монстр, не спрячешься. Твое наказание превратилось в милосердие! – Я не успеваю открыть рот, как он брызгает на меня водой. – Давай искупаемся?

Ничего не говорю – просто скидываю рубаху, оставляя штаны на себе. Грегори все сидит и смотрит на меня. Вероятно, думал, что я не решусь залезть в озеро. Но солнце и правда жарит. Я весь промок от духоты в палатке. Ничего приятнее, чем поплавать в озере в полдень, не придумаешь.

Грегори с неохотой поднимается и тоже сбрасывает рубашку. Его волосы вымокли; цвет, языков пламени превратился в темную бронзу. Он проводит по ним и зачесывает назад, открывая лоб. Его светлые глаза скользят по глади озера, мои устремились к небу. Почувствую ли я еще нечто подобное? Та пропасть между нами? Я же прыгнул, не так ли? Вот он, момент полета, и уже ничего не обратишь вспять. Уже через три дня решится судьба моего ранчо. И эти три дня так далеко, будто в другой жизни. А вот здесь, сейчас я свободен, и крылья распахнуты так же широко, как и глаза, дышится легко, и я… я счастлив.

– Пошли, – говорит он тихо и начинает заходить в озеро.

Не могу понять, солнце ли решило подшутить надо мной или глаза застелила пелена из слез, но силуэт Грегори стал нечетким… и будто замер. Мир нарисован маслом: широкими мазками – небо, трава, чуть аккуратнее – резной лист клена и рябь воды, волнами – бронзовые пряди Грегори, его ровная спина. Но лучше всего в этой картине запечатлелись мои мысли, мои чувства. Тончайшая кисть вывела сотни оттенков любви к моей земле: ощущение молодой травы между пальцами ног, ветер в волосах, езда верхом, невесомый хлопок. Все это и есть мое ранчо, все это и есть я сам. Чудом извилистых путей судьбы или по воле Бога я попал прямиком в сердце долины. Тут бьется пульс, его несложно нащупать, его, кажется, невозможно потерять. Ступаю в теплую воду. Захожу по щиколотки, по колено, по грудь. Задерживаю дыхание, и меня накрывает с головой. И все. Будущего нет. Нет Франческо. Есть только моя земля, моя долина.

Но приходится выныривать. Я не один.

– Я смотрю, ты отличный пловец, Франческо, – смеется Грегори, а сам держится на поверхности так непринужденно, будто упирается ногами в дно. – Вот бы это никогда не заканчивалось. В каждом возрасте есть свои плюсы, но…

Он срывает с языка все мои мысли.

– Как я иногда завидую облаку. – Он поднимает голову в небо. Оно накрывает нас тенью, спасая от беспощадного солнца. – Никто не тыкает в него из-за того, что оно рыжее, белое или черное, никто не может направлять облако и выбирать ему лучший путь или жизнь. Облако не может потерять единственного близкого человека. Ему не нужно держать слово перед Богом и совестью. Это облако. Суть облака в том, чтобы просто быть. У него нет неверных поступков.

Молчу и подплываю ближе, боясь упустить хоть слово.

– Прости, – шепчет Грегори. – Я опять где-то там…

– Все хорошо, все будет хорошо. – Сам не верю, а говорю. – Чему быть, того не миновать. Ты совершенно прав, Грегори. Вчера я не мог уснуть и все думал о рабах, о свободе. Что причинял и причиняю боль людям, а сам даже не переживал об этом! Ужас… Это настоящий ад. Он не там, в Библии. – Я оглянулся вокруг. – Он тут. В наших головах и сердцах. Так что… давай не будем сейчас ни о чем жалеть. У нас еще есть время. Рей справится.

– А я ни капли и не сомневаюсь. – Он выдыхает. Я вижу это ясно и четко. – Меня злит тот факт, что отец и братья ведут себя, будто победили.

– Не удивлюсь, если в скачках победит какая-нибудь дряхлая кляча двадцатилетнего возраста. – Я смеюсь, но Грегори серьезен. Раздражает. – Прекрати. Ты сам сказал, что веришь в Рея. Продолжай верить. У нас и так дела были не очень. Проигрыш в скачках означал бы голодную зиму и, возможно, продажу лошадей.

– Не знаю, как можно продать Алтея. – Грегори улыбается, и я вижу, как Алтей, услышав свое имя, поднимает голову и идет к кромке озера.

Я, на правах его владельца, машу кулаком, угрожая пустить на мясо, если он подумает залезть в озеро. Рей внимательно наблюдает.

– Чего ты ругаешься? – бурчит Грегори.

– А кто, по-твоему, будет потом их вычесывать? Ты, что ли? – Я даю Грегори щелбан. – Не разводил лошадей – не лезь.

– Ой, у-умник, – многозначительно и весомо отвечает он. – Алтей просто любит купаться. Да и понравился я ему.

– Да заметил я!

– Франческо?

– Да не буду я больше бить тебя! – Вместе с этими словами я вновь даю ему щелбан.

– Будь осторожен, пожалуйста. Смотри в оба. Победа не просто так дается, даже если ты будешь верхом на самом дьяволе, хорошо? – Несмотря на вид побитой и мокрой собаки, он говорит серьезно.

Я закатываю глаза. Облако больше не спасает нас от солнца, гладь воды ярко блестит. Иногда мы меняемся с Грегори местами, переживая за весь мир и забывая о самих себе. Мне хочется пошутить, кинуть шпильку, приуменьшить его волнение за меня и Рея, но я решаю, что щелбанов достаточно.

Я выдыхаю и киваю.

– Хорошо, Грегори. Я буду внимателен.

Глава 13

– Готов?

Кажется, Грегори задал мне этот вопрос уже раз сто за последние пять минут. Я притворялся спящим до тех пор, пока он не стал толкать меня в бок и повторять одно и то же без остановки. Он притих, лишь когда я фыркнул и отвернулся, давая понять, что не намерен отвечать.

Ему удалось испортить поистине замечательный момент: мы вчетвером лежим под раскидистым кленом, укрывающим нас от солнцепека, ветер время от времени обдувает наши влажные после очередного заплыва тела, животы набиты едой, и словно нет никаких проблем. Не мне, Франческо Дюрану, надо вставать и запрягать лошадей, чтобы отвести их в стойла перед скачками.

Эти дни были похожи друг на друга, как Джейден и Хантер, а пролетели быстрее пули. Кажется, Рей только-только восстановился после вынужденного забега: никогда не видел его таким вялым. Он то и дело пасся где-то неподалеку и лежал, хотя обычно нет-нет, да подойдет, чтобы обслюнявить мои волосы или шею. Надеюсь, он не заболел. Иначе его лямку придется тянуть Алтею: он как раз пребывает в полном здравии и не отлипает от своего нового хозяина. Не знаю, чем подкупил этого малыша Грегори, но их сладкая парочка начинает меня раздражать.

– Франческо, ты живой?

– А это имеет значение? Ты же меня и на том свете замучаешь!

Я резко сажусь, заставляя кленовые листья и травинки, застрявшие в волосах, взлететь вихрем. Грегори все так же лежит – без рубашки, закинув руки за голову, со своим ненавистным колосом в зубах. Он улыбался. О, эта его особая способность бесить меня: и улыбкой, и кислой миной, любой эмоцией, за которой прячутся издевка, страдание или рой мыслей. И дураку понятно, он дергает меня от нечего делать. После его похода в город мы договорились, во избежание неприятностей, больше не высовываться из убежища. Кто же знал, что я попаду в плен из глупых вопросов вперемешку с теми, на которые сам Бог не знает ответы? Зато я чувствовал необычайное единение с природой все это время. Лишь легкий ветер напоминал, что мы не застряли в новомодных фотографиях и мир вокруг реальный, меняется и дышит. Затишье. Вот идеальное слово для описания этих дней.

Я задумчиво скольжу взглядом по рыжим волосам Грегори. Какой же насыщенный и вместе с тем гармоничный. Я невольно продолжаю искать для этого цвета подходящие сравнения в окружающем мире. Можно ли назвать рыжий цветом осени? Я поднимаю голову, присматриваюсь к листьям клена. Еще пара месяцев – и они вспыхнут в пожаре времени, очередной круг жизни завершится, и их вихрь станет олицетворением того пламени, что бесконечно полыхает в прядях Грегори. Я не знаю месяца его рождения, но почему-то хочется верить: октябрь. Мысли об этом заставляют меня улыбаться. Грегори замечает мое счастливое лицо и хмыкает. Он достиг своей цели – растормошить меня. Удивительно, каким образом он абсолютно не обижается на мои угрозы, проклятия и ругань, все это обтекает его, как ручей камень. Невероятно, как он сочетает в себе умиротворение воды и неистовство пожара. Он – противоположность двух стихий и сущностей, он – Грегори Рид.

– Когда ты вот так вдруг начинаешься улыбаться и смотришь не пойми куда, я беспокоюсь: не сошел ли ты с ума? – Он бросает мне в лоб камешек. Не одобряю его способы привлекать внимание. Дурень. – Ты же знаешь, нам пора…

– Знаю, Грегори, знаю…

Мне ли не знать.

О! Не знать бы мне! Как же хочется быть обыкновенным прохожим, который просто купил газету и прочитал о скачках. Тем, кому плевать на список участников. Тем, кто поставил пару последних баксов на хромую лошадь и удивляется теперь своему проигрышу. Да… Я неистово желаю вылететь из потока событий, мне не хочется становиться центром вселенной, мне хочется быть просто Франческо. Но время неумолимо. Я поднимаюсь, смотрю на Грегори, а голос в голове кричит: «Час пробил, час пробил, час пробил!» Хочу я того или нет, но скачки случатся и судьба свершится. Я верю в Рея, его ноги и свои навыки жокея. Мы справимся.

Пока я разглядываю какой-то листок с куда бо`льшим интересом, чем он того заслуживает, Грегори поднимается и качает головой. Он ищет взглядом свою рубашку и все никак не выплюнет осточертевший колосок. Даже одевшись на манер самого настоящего южанина он не застегивает рубашку, а стоит с опущенными руками и разглядывает меня якобы исподтишка. Не выдерживаю накала собственных мыслей и срываюсь: выдергиваю из его рта траву. Впрочем, Грегори плевать.

– Как овца на пастбище, – бросаю, не подумав, я и отворачиваюсь.

– Бе-бе-бе, – дурашливо блеет он. Нет, с этим человеком просто так поругаться не получится.

Рей и Алтей удивленно смотрят на этого дурня. Ничего себе компания: два коня да рыжий баран. Закатываю глаза и ухожу. Просто ухожу к озеру.

– Эй, постой! Франческо!

– Чудо! Баран заговорил, – бурчу себе под нос я.

– Я не только разговаривать умею!

– И это я тоже, к сожалению, знаю! – отвечаю я и захожу в воду.

Три дня я просидел в заключении. Не уверен, что могу применять к этому маленькому раю подобные сравнения, но разве место, которое ты не можешь покинуть по своей воле, – это не тюрьма? Через три часа – регистрация на скачки, участники будут заводить лошадей в специальные стойла. Девять лет назад после серии покушений на лошадей организаторы ввели правило: наездник лошади, погибшей от чужих рук, признается победителем соревнования. Кстати, пометка «чужие руки» тоже появилась неспроста. Жадные до наживы хозяева травили своих же лошадей перед тем, как отправить их в стойла. По этой причине в одном из прошлых забегов участвовало всего две лошади. Не могу представить, как людям приходило подобное в голову. В любом случае, посидев даже в таком живописном месте, я заскучал. Конечно, Грегори не давал мне совсем скатиться в тоску… И все же душа требовала пройтись по знакомым дорогам, погладить взглядом хлопок и насладиться свободой. Правда, после недавнего разговора с Грегори слово «свобода» мне во многом пришлось переосмыслить. То, во что я верил, накренилось, как старый дом и, кажется, пора было из него выбираться.

Я начинаю собирать сумки и прикреплять к седлу Рея. Нам еще нужно размяться и проскакать пару километров перед регистрацией.

– Все будет хорошо, не переживай! – Грегори хлопает меня по плечу. – В конце концов, у тебя отличный конь, ты талантливый жокей и уж кто-кто, а Колтон тебе не ровня.

– Думаешь, мне предстоит соревноваться с ним? – Я не собираюсь скромничать. Грегори прав, в том, что люди Дикого Запада искуснее держатся в седле, чем янки, я уверен и сам. – Мне казалось, тот лысый будет в скачках участвовать.

– Мои братья – неплохие наездники, но выдающихся среди них нет, ни одного. Так что, думаю, именно Колтон вызовется отстаивать честь семьи, если она хоть в каком-то виде осталась. – Грегори времени зря не теряет и тоже начинает нагружать Алтея сумками. – В любом случае не знаю, что будет делать отец в случае проигрыша. У него есть деньги и довольно много, но, насколько мне известно, он не представляет даже стоимость вашей аренды… Возможно, ему придется продавать свои золотые коронки.

– А вам самоуверенности не занимать! – смеюсь я, но замечаю, как лицо Грегори меняется. – Что такое? Разве нет? Сегодня с утра ты чуть не задохнулся, доказывая, что лучшего ныряльщика на всем свете нет.

– Не хочу, чтобы ты отождествлял меня с Ридами. – Он упрямо поджимает губы и заканчивает собирать Алтея. Конь, не обращая на нас внимания, продолжает пастись. – Да, волосы рыжие, глаза светлые и черты узнаваемые… – Он несильно бьет рукой по груди и хватается за рубашку. – Сердце у каждого – свое. Мы разные, Франческо. Я прошу. – Он заглядывает мне в глаза, но, кажется, промахивается и попадает прямиком в душу. – Я прошу, не называй меня «Ридом», у меня со дня подлого поступка с Патрицией нет рода. И вряд ли когда-то будет.

– Хорошо, – не спорю я. Я ведь все понимаю. – Не Рид, просто Грегори, запомнил. Собрался? Пора выдвигаться. У нас не так много времени. Не стоит ничем рисковать, в особенности Реем или его наездником.

– О, это точно! Рисковать не стоит! – Грегори смеется и забирается на Алтея, начинает чесать его за ухом и лыбиться, как дитя малое с яблоком в руке. – Правда, мне кажется, Рей набрал пару кило, пока мы отдыхали.

– И не он один. – Я щипаю себя за бок и киваю в сторону Грегори, намекая на него. Рей в знак поддержки ржет, задрав голову. – Следи за своим рационом, Грегори.

– На бобах особо не растолстеешь! – Моя издевка его не коснулась. – Ну долго ты собираться будешь? Скачки закончатся! Пойду с Алтеем вперед. Смотри не убейся и не утони с Реем в озере. Плаваешь ты все-таки хуже меня.

– Головная боль, ей-богу… – ворчу себе под нос я, чтобы лишний раз не ввязываться в перепалки, и продолжаю собирать Рея.

Прекрасное место… по-настоящему поражает своей неизведанностью. И все же уверен, Джейден не раз тут прохлаждался. У него талант находить укромные уголки для сна. Но Грегори прав: пора поторапливаться.

Я привязываю последнюю сумку к седлу и ловко запрыгиваю на Рея. Большую часть нашего груза составляла еда, поэтому возвращаемся мы налегке. Чуть поддаю ногами, чтобы Рей начал двигаться в сторону прохода, и только сейчас обнаруживаю ручей, который в ночи пугал меня и казался огромной рекой. Да, утонуть здесь может разве что ящерица.

В конце расщелины я замечаю Грегори, который смотрит вдаль, расслабленный и неподвижный. Обычно, стоит мне появиться, он сразу поворачивается и начинает чесать языком, однако сейчас продолжает что-то высматривать.

– Грегори, ты…

Я замолкаю так резко, что боюсь: уже никогда не заговорю. Мне становится понятно, почему же Грегори застыл подобно статуе. Прежде я не видел долину с высоты птичьего полета днем. А теперь она раскинулась прямо у моих ног, полыхая нефритовым пожаром травы, лентой синей реки и редкими пятнами кленов. Где-то далеко-далеко видны хлопковые поля и лес. Как же я ни разу не додумался забраться сюда и увидеть мое сердце в таком величии. Вот бы подняться выше! Но, увы, дорога обрывается, а время не ждет. Этот пейзаж – лишнее напоминание, за что мне предстоит побороться. То, ради чего стоит даже умереть.

Наверное, мы могли бы так простоять до самого заката, если бы Грегори не коснулся моего плеча. Я медленно поворачиваю к нему голову и, задержав дыхание, прикрываю глаза. Еще секунда, еще одна секунда, знаю – пора.

– Пошли, – отрезаю я и направляю Рея вниз по склону.

Мы спускаемся в мирной тишине. Люблю в Грегори то, как он чувствует момент. Он не мешает мне летать в облаках, дает возможность продлить сладкое мгновение, когда душа трепещет от каждого блика света на росе. Мне остается только сказать ему «спасибо» и тайком улыбнуться.

Спуск с горы занимает меньше времени, чем подъем. Может, из-за того, что путь домой всегда короче, чем из дома, а может, из-за того, что мы не боимся навернуться в темноте. И все же я вздыхаю с облегчением, когда кони наконец-то оказываются на ровной поверхности. Рей опять послушный и тихий. Подозрительно. Даже ни разу не попытался удариться в галоп. Точно что-то задумал. Я поворачиваюсь к Грегори, киваю в сторону, где, по моему предположению, Патриция впервые нашла золото, и удивленно охаю.

– Не понял… Это что?

Футах в трехстах от меня или поработали кроты, или произошло землетрясение. Других причин, почему огромный кусок речного берега изрыт, придумать я не в силах. Что?! Что произошло?! Вырвана трава… поломаны кустарники, деревца.

Я сильнее бью Рея по бокам, чтобы он ускорился. Мне надо потрогать эти ямы рукой и убедиться, что это не кошмарный мираж. Сердце начинает стучать где-то в глотке, а ноги немеют от страха. С горы я смотрел скорее на горизонт и не заметил этого ужаса. А теперь спрыгиваю с Рея и бегу к земле, спотыкаясь, слышу, как Грегори зовет меня, но сейчас мне не до него.

Я падаю. Оно и неудивительно. Колени, ладони саднят, но мне плевать, я запускаю руку в огромные пласты земли. Кажется, я угодил ногой в реку: по голени бежит озноб. Горные реки ледяные, отрезвляющие и коварные. Сомнений быть не может. Землю перерывали вдоль поймы, пока мы с Грегори прятались на вершине горы. Ночью? Утром? Когда? Нет. Это не важно, главное узнать кто!

– Франческо! Франческо! Ты как?! – Грегори уже подбежал ко мне и пытается поднять, но мои ноги не слушаются.

Я хватаюсь за него, как тонущий за соломинку, и хочу сказать хоть слово, но горло стянула паника.

– Ну же, давай поднимайся. Черт! Ты залез ногой в реку! Не поранился?!

– Я?! – Крик наконец прорезается, надрывный, как у новорожденного. – Я поранился?! Грегори! Грегори! Посмотри, что они сделали с моей землей! Они изрыли ее, раскромсали! Грегори! Я… Я в порядке! А долина! Моя долина кровоточит! Посмотри, что они наделали!

– Но кто… зачем? – спрашивает он.

Я распахиваю глаза в неверии. Он смеется надо мной? Разве непонятно?!

– Золото… Они искали здесь золото!

Я хватаюсь за грудь и вновь падаю на колени. Что мне делать? Паника, боль и гнев вскипятили кровь. Ужасно. Это ужасно. Все… слухи про то, что у Дюранов на ранчо есть золото, разлетелись! Я так надеялся, что Риды промолчат, надеясь загрести все себе, но, кажется, судьба не играет в поддавки. Неизвестно. Это мог быть кто угодно: работники и рабы, моя семья, горожане, рыжие ублюдки!

Грегори падает рядом и хватает меня за плечи. Ничего не могу с собой подделать, я в отчаянии. Я знал, что добром это не кончится. Патриция нашла не спасение, она нашла проклятие и вручила его врагу. Три дня. Меня не было здесь три дня, а они уже перерыли землю, чудом не решившись забраться в расщелину.

Грегори тянется навстречу и мягко приподнимает мой подбородок. Смотрит прямо в глаза, наверное, ища там остатки рассудка. Поздно, все потеряно, Грегори.

Он сжимает пальцы крепче, и искра боли отрезвляет меня. Я моргаю и шумно вдыхаю.

– Франческо, я думаю, это мои братья пробрались сюда. – Он говорит четко и по делу. Хорошо, по-другому я сейчас не понимаю. – Успокойся, еще не все потеряно. Послушай, меня! – Он отпускает мои плечи, и я сам подаюсь вперед, будто висел на нитках, как марионетка. – Завтра! Завтра тебе надо сесть в седло и показать каждому в этом чертовом городе, что значит фамилия Дюран! Ты должен заставить звезды завидовать своему величию! Ты слышишь меня? – Он опять касается моего лица. – Такими слабыми руками ты не удержишь вожжи, с такими слабыми ногами вылетишь из седла. Но не важно! Твое тело не важно! Падет дух – падет и Франческо, а вслед за ним падет и твое ранчо, твоя долина! Франческо, посмотри на меня.

Я поднимаю глаза, а голову ведет, как после целого стакана бурбона. Кажется, я чувствую привкус кукурузы на языке. Ужасно… Но все, что говорит Грегори, – чистая правда. Если сейчас я не встану, не отряхнусь и не залезу в седло – проиграю. Если понадобится, я буду спать здесь в палатке и стрелять дробью по каждому, кто осмелится шагнуть за границу ранчо. Я возведу забор, найму людей… сделаю все, чтобы защитить дорогое мне место от разрушения. И этот огонь, это желание бороться во мне разжег Грегори. Я сравнивал цвет его волос с солнцем, медью, кровью, с тем оттенком, что мешал в своей палитре свет. Но, как ни крути, первое и, наверное, последнее верное сравнение – это пламя костра, чьи языки подобны волнам его волос. Точнее не скажешь. Грегори будто создан светить и зажигать в людях веру. Потерянный – его судьба нести свет и защищать, потерянный – его призвание любить мир, который его ненавидит. Его семья – моя гибель, но сам он становится спасением.

– Поднимайся, – просит он и тянет меня вверх.

Я вновь, как марионетка в руках кукловода, встаю. Удивительно, но ноги слушаются, а руки не сводит судорогой, сознание проясняется. Жизнь в очередной раз показала: она – не что иное, как поединок бездны и вознесения. Там, на вершине горы, я – король, птица и властелин земли, у подножия превратился в жалкого муравья. Я увидел, что имею, я увидел, как теряю, я знаю, как защитить. Смогу ли? На этот вопрос я найду ответ только в будущем.

Я трясу головой, окончательно собираясь. Грегори вынимает из моих волос листья и ветки, отряхивает землю. Прости меня, Грегори, я, как оказалось, не спускался с горы, я летел с нее вниз, чтобы разбиться о реальность. Но я жив. Это главное.

Рей подходит ко мне и тычется мордой в руку. Я глажу его и утыкаюсь лбом в его гриву. Не конь – человек. Грегори улыбается нам и идет к Алтею, взбирается в седло. Я же отстраняюсь от Рея и смотрю ему в глаза. Только ты меня понимаешь. Не животное – брат. И вместе мы копытами пройдемся по спинам Ридов и втопчем их в грязь. А на следующие несколько лет моя земля будет защищена от любых посягательств. Возможно, получится взять больше лошадей, скотины, нанять работников и расширить поля, выкупить право аренды у соседних фермеров… Отправить Хантера в университет, перестать мучить Джейдена нелюбимой работой и дать Патриции приданое. Вот он, меч, который способен и ранить, и защитить. Вся магия в руках, что держат его.

Рей толкает меня мордой, и я выныриваю из размышлений. Пора. Я уже не тот Франческо, что на горе, но это не плохо, это нормально. Лучше сейчас, лучше до, чем после.

Я забираюсь на Рея, и мы меняемся с Грегори местами: он ведет, я следую.

По пути в город я уже не замечаю, как время утекает сквозь пальцы. Я поглощен только собой и своими бедами. Я по-другому смотрю и на хлопок, и на клены, и на небо, и на землю. Не осталось ничего прежнего. В одно мгновение поменялось все, абсолютно. Цели стали четче, желания – острее.

Мы решаем не заходить в дом, хотя Патриция с Джейденом вышли нас встретить. Словно заколдованные, мы с Реем, не останавливаясь, не здороваясь, направляемся дальше по дороге. Если бы не Грегори, который обрезал мне веревки на сумках, так бы и ушли в город с ними. Я отключился – как когда погружался в озеро, с той лишь разницей, что пучина – теперь не горная вода, а моя душа.

Не знаю, успел ли Грегори рассказать сестре о том ужасе, что устроили негодяи на реке. Не важно. Я отлично спал ночью, был полон сил и надежд, а сейчас от меня словно осталась одна оболочка, одержимая целью победить.

Победа стала для меня важнее воздуха.

Солнце споткнулось о горизонт и не удержало в руках палитру с намешенными красками: алый, оранжевый, коралловый, они размазались по небесному холсту закатом. Я доверился Рею и прикрыл глаза, позволяя вечернему ветру ласкать изнеможенное жарой тело, путать мне волосы, уносить тревогу.

Таким опустошенным я и захожу в общее стойло с лошадьми. Спасибо Грегори, который все делает за меня абсолютно. Договаривается, где оставить Рея, уточняет, когда скачки, объясняет, что со мной. Без него я бы остался страдающим истуканом. Удивительно, но мне хватает сил посмотреть Рею в глаза напоследок. Мой дьявол тоже устал и, думаю, слегка нервничает из-за скачек. Еще покушение сыграло свою роль. Благо здесь, на территории ипподрома, ему уже ничего не угрожает. А мне еще предстоит разобраться в своих мыслях. Я перевожу взгляд на Грегори, потом – на выход из стойла, вздыхаю, закрываю глаза и опять проваливаюсь в какое-то оцепенение. Оно длится весь путь до ранчо, а потом…

– Спокойной ночи, Франческо.

Я резко распахиваю глаза, поднимаюсь на локтях и озираюсь. Я… дома? Когда успела наступить ночь? Когда и как я вернулся домой? Магия, не иначе. Опустив взгляд, я вижу рассыпанные по подушке медные волосы Грегори: он спит здесь же, на полу. Думаю, тоже отключился, как только лег. Грегори мирно дышит. Я, о чудо, тоже дышу. Жив.

Я поворачиваю голову к окну. Луна серебряной пылью посыпала всю нашу долину. Неужели день закончился? Не верится. Решаю не мучить себя и не заставлять бодрствовать. Я опускаю голову на подушку, руку отвожу в сторону и свешиваю с кровати, осторожно потрепав Грегори по волосам. Не знаю зачем. Так мне спокойнее, так мне легче. Я вдыхаю, и уже на выдохе произношу запоздалое:

– Спокойной ночи… Грегори.

* * *

– Франческо! Вставай!

Кажется, кто-то додумался выстрелить из револьвера прямо у меня над ухом или засунуть бешеного индюка под подушку. Иначе я совсем не понимаю природу и причину крика у себя в комнате! Я даже подскочил на кровати – а Грегори уже катается от смеха по полу, прикрывая рот рукой.

Я в панике смотрю за окно и сразу облегченно выдыхаю. Только утро. Солнце уже взошло, но до обеда, по всей видимости, далеко. Значит, мы не опоздали, значит, у меня еще есть пять минут, чтобы оторвать Грегори голову. Терпеть не могу, когда меня будят диким ором или, не дай бог, холодной водой. Я с высоты кровати прыгаю на Грегори и слышу только жалобное «ох!», когда мои колени упираются ему в живот. Я вешу достаточно, чтобы прекратить его издевательства.

– Если ты еще раз так сделаешь, я выброшу тебя в окно! Дурень! Какого черта ты устроил?! – кричу я так громко, как могу. Грегори морщится и пытается вырваться. Ну уж нет, дорогой, страдай. – Грегори! Грегори! Грегори! Грегори! Ты чего нос воротишь! А! – И тут мою голову посещает поистине гениальная мысль, я складываю губы и начинаю свистеть, надеясь, что Рей не кинется на зов со стадиона.

– Нет! Хватит! А-а-а! – вопит он мне в ответ.

Мы дурачимся до тех пор, пока в дверь не начинает колотить Хантер с самыми изысканными проклятиями. Благо отец не дома, хотя не исключено, что он все слышал. Думается мне, мало кто на ранчо мог пропустить такое мимо ушей.

Я останавливаюсь и отстраняюсь, тяжело дыша. На лице невольно расцветает улыбка. Удивительно, но между мной вчера и мной сегодня не одна ночь – пропасть. Вчера я как будто совсем потерял опору, провалившись в отчаяние. Благо нашлись и люди, и кони, на которых я мог положиться.

Волосы Грегори запутались ото сна, утреннее солнце подсвечивает его веснушки. Иногда мне кажется, что их количество меняется не по дням, а по часам. Мелькает и другая мысль: а ведь, скорее всего, Грегори отныне живет с нами. Куда ему еще идти? Придется отдать гостевую комнату ему. Так-то на ранчо никогда не помешают лишние руки.

– Франческо, утро выдалось прекрасным… но мне очень хочется есть. Не мог бы ты встать с меня и позволить утолить голод? – Грегори решил привлечь мое внимание, заметив, как я опять ухожу в себя.

Закатив глаза, я поднимаюсь.

– Не надо тут всего этого! Я с утра ем, как свинья, ничего не знаю! – Он тоже встает с пола и начинает искать свои штаны, пока я прихожу в себя. Еще бы часок поспать… – Я на завтрак ем больше, чем на ужин. Вот если бы мне дали целого индюка с утра, я бы кости обглодал. А вообще это все из-за жизни с оравой братьев!

– Хорошо-хорошо, иди вниз. Патриция уже, вероятно, накрыла стол и ждет, – не успеваю я договорить, как хлопает дверь. Удивительно. Я что-то раньше не замечал прожорливости Грегори… хотя домой мы вернулись с пустыми мешками.

Я опять смотрю в окно. Тишина. Сейчас она ощущается… непривычно. Раньше она меня напрягала, особенно после смерти матушки. В одно мгновение вместе с разговорами, постукиванием посуды, перекличками ушла и жизнь из-под нашей крыши. Потом начались ссоры Хантера с отцом, причитания Патриции. Наверное, тогда я и проникся по-настоящему долиной. Звуки природы умиротворяли, дышали жизнью.

Я всматриваюсь вдаль, чтобы порадовать глаза резными листьями кленов. Наш край недолго носит нефритовые украшения весной, меняя их на дешевые пестрые побрякушки к осени. Но в долине влажно, поэтому трава почти до октября зеленая, туда мы даже не водим скот на выгул. Мне нравится думать, что место, значащее так много, застыло в колдовстве времени.

Я ложусь на подушки лишь на несколько мгновений, подкладываю под голову руки и улыбаюсь. В солнечном луче играет пыль. Душа – сосуд, который не поддается законам алхимии, созданный Богом, чтобы смешивать время и чувства. К такой мысли я прихожу, едва подумав о скачках. А азарт переполнил этот сосуд до краев. Я вскакиваю с кровати и впопыхах влезаю в штаны, чуть не путаясь в ногах.

– Да ладно! Если уснет, я его водой разбужу или стяну за ногу с кровати!

Я спускаюсь с лестницы чуть не кубарем и слышу обрывок разговора. Без сомнений, это Грегори бахвалится. За подобное я бы выдергал его рыжие волосы один за одним.

– Он вчера устал при спуске с горы, но сегодня точно готов к скачкам.

– Я готов не только к скачкам, но и надрать тебе зад, – бросаю я так небрежно, что это совсем не похоже на угрозу. Грегори, впрочем, куда больше волнует ножка индейки. Ничего-ничего, это тебя так Патриция балует, как гостя, вот станешь жить под нашей крышей, и будут тебе бобы, бобы и еще раз бобы. – Сколько вообще время? Мы не опаздываем? Телега готова?

– Как никогда, – говорит с набитым ртом Джейден и, слава богу, не улыбается. Радуется идейке. Хантер кривит лицо. Братья похожи как две капли воды, и так забавно наблюдать совершенно противоположные эмоции, когда они сидят друг напротив друга.

– Все готово, Франческо, в лучшем виде. – Патриция ставит передо мной тарелку с едой и садится рядом. – Все собрано, чтобы вы отправились на скачки. Алтея решили оставить в конюшне. – Она выделяет интонацией «вы». Понятно, Патриция с нами не едет… Оно и понятно! Чертов Колтон!

– Волнуешься? – спрашивает Хантер, и я выдыхаю. Хоть кто-то беспокоится о моем самочувствии.

– Вчера немного перенервничал, сейчас у меня ощущение, будто я собираюсь на прогулку, не более. – Я начинаю есть, но намного аккуратнее Грегори и уж точно аккуратнее Джейдена. – Я давно тренирую лошадей. В любом случае это мое призвание. Про Рея вообще молчу.

– Ему и наездник не нужен, лишь легонько хлыстом по боку, и он сам домчится до финиша, – ухмыляется Хантер. – Кстати, удивлен, что скачки еще не стали повальным увлечением. Отличное занятие для наших краев. Уверен, скоро не только в паре городов построят ипподромы. Лошади – то, чем мы вправе гордиться.

– Без сомнений.

Улыбнувшись брату, я продолжаю есть. Грегори легко влился в нашу небольшую семью. Пару раз я, правда, замечаю его косой взгляд, когда несколько рабов помогают Патриции убирать со стола или приносят еду. Он тактично молчит, но его недовольство не заметил бы лишь слепой или Джейден. Брат наконец-то начал оправляться после пожара. На шее, руке видны следы ожогов, но его это, похоже, никак не волнует. Думаю, и девушки точно так же продолжат строить ему глазки. Справедливо, с учетом того, что Хантера всегда интересовали книги, а меня – лошади. Я улыбаюсь мыслям. Только сейчас на завтраке, меня отпустило… по-настоящему. Несмотря на судьбоносные скачки, я в мире с собой. Я из вредности несильно пинаю Грегори под столом. Лишь бы не подавился. Будущее мне неподвластно, прошлое не изменить, зато у меня есть настоящее и им надо наслаждаться. Особенно индейкой.

В дом входит отец. И, даже не посмотрев на меня, сразу подходит к Джейдену и отвешивает ему подзатыльник.

– Ты, паршивец, сколько будешь бока свои отлеживать? Ну все свои дела уже закончили! Мы даже с Грегори крышу успели залатать! Никаких скачек, если не разберешь подвал. Даю тебе полчаса, пока Франческо одевается… – Отец окидывает меня взглядом. – Ты что, разучился рубашки застегивать? Или тебе прислуга и для этого нужна?

– Нет отец…

– Встали все, и живо собираться! Джейден, хоть в кальсонах поедешь, но пока подвал не освободится от ящиков с хламом, никаких скачек! Слышал меня?! Откуда там их еще так много взялось?

Джейден не возражает отцу, а просто, проглотив огромный кусок индейки, как змея мышь, выбегает из-за стола. Я тоже не хочу нервировать отца, поэтому, переглянувшись с Грегори, встаю и направляюсь к лестнице. Но краем уха услышу:

– Патриция, а ты останься…

Кажется, кого-то ждет очередная порция наставлений от отца. Ситуация с Колтоном так или иначе легла тенью на честь нашей семьи. Скачки решат многое. С удовольствием сегодня пожму ему руку, когда буду забирать победную ленточку. И улыбаться буду широко-широко.

Пока я уже стою на воображаемом пьедестале, Грегори идет сзади и пыхтит, бурчит о своем. Вероятно, недоволен прерванным завтраком. Надеюсь он не сожрет меня в комнате, печальный будет исход.

В комнате я нахожу подготовленную одежду. Удивительно, но и для Грегори принесли пару штанов и рубашку. На ипподроме мне предстоит переодеться в специальную, более удобную одежду, а пока стоит появиться красиво. Слышу очередной недовольный выдох за спиной. Понимаю, рабский труд теперь и меня угнетает, в этой жизни мне и так грехов предостаточно. Но я решаю больше пока не терзаться. Рей не сможет везти мою голову, набитую тяжелыми мыслями.

– Прекрасно…

Слышу шепот за спиной и с интересом смотрю на Грегори в отражении зеркала. Любопытно, о чем он. А он смотрит в окно, на мое ранчо, а потом переводит глаза и на меня. Так мы и замираем: я в попытках застегнуть пуговицы на рубахе, а он – со своей в руках. Время словно застыло. И я, и Грегори словно позируем для картины. Хотелось бы мне запечатлеть этот момент.

Я жадно хватаюсь за утекающие секунды, еще ни разу они не казались мне настолько ценными. Я желал стать чем-то вечным – искусством, но стану лишь отражением в воде. Невесомое касание ветра – и волны рябью развеют один из лучших моментов моей жизни. Хрупкий. Одно слово, чтобы описать целый мир.

– И не говори, Грегори.

В отличие от него, я произношу это уверено и четко. Магия момента не исчезает, когда мы продолжаем одеваться.

Мы собираемся дольше положенного: я решил, что Джейдену нужно больше времени, чтобы разобрать завалы в подвале, а мне в голове. Но когда мы все же спускаемся, все уже сидят с недовольными лицами. Особенно Джейден – весь чумазый, мятый, уставший, тяжело дышащий. Много же там хлама накопилось. Патриция не поднимает глаз, отец в ужасном настроении. Я решаю следовать своим же указаниям и не забивать себе голову. Нам еще предстоит дорога до ипподрома и встреча с соперниками. Конечно, хотелось бы плюнуть каждому Риду в лицо, да боюсь, слюны не хватит на всю ораву. В любом случае уж кому-кому, а Колтону перед забегом я удачи-то пожелаю. Непременно.

– Поехали.

Несмотря на то что погода за окном стояла солнечная, я успеваю немного продрогнуть в телеге. Небо затянули тучи, кутая нас в серую рубаху из прохлады и влажности. Мы сидим вчетвером в телеге и молча пялимся друг на друга. Отец занял место кучера и явно до сих пор не отошел от воспитания Джейдена, поэтому никто не решается даже начать разговор. Впрочем, подумать есть о чем, а еще можно в тысячный раз пересчитать коробочки хлопка в море летнего снега. Вдалеке я замечаю рабов. Учитывая то, что сезон сбора в разгаре, а температура как раз отличная для работы, их что-то маловато, а работников нет вовсе. Странно. Даже тревожно. Может, Грегори в чем-то не прав и мы, наоборот, относимся к тем, кто на нас работает, с бо`льшим уважением, чем они вообще заслуживают?

В размышлениях я не замечаю, как отец сворачивает в сторону ипподрома. Он находится на западе от города и используется в основном для обката лошадей, их случки, выставок и лишь раз в три года – для скачек. Хантер прав, и, думаю, скоро скачки станут самым популярным досугом на Диком Западе. И я рад, что здесь, у нас, за победу можно получить нечто невероятное, такое, как год бесплатной аренды. Лакомый кусок привлекает стервятников со всех ранчо – попытать удачу.

Мы с Реем не участвуем в других запланированных организаторами забегах, например, с препятствиями – бережем силы для главного состязания. Да и не представляю я Рея, который гарцует под ритм барабанов, публике на радость. Что за чушь? Поэтому, думаю, будем с братьями и Грегори бродить по трибунам, пить, есть, оценивать лошадей. Отец разрешил нам сделать всего по одной ставке, чтобы не потворствовать порочному азарту. Но мы все сошлись во мнении, что в этом году победитель предопределен.

Заехав на территорию ипподрома, мы радостно выпрыгиваем из телеги. Я уже хочу направиться к Рею – соскучился, но отец окликает меня. Я смотрю на Грегори и взглядом прошу ждать меня у стойла.

– Да, отец, ты хотел мне что-то сказать? – Я улыбаюсь немного нервно, в предвкушении, хотя до соревнования еще несколько часов.

– Ты должен победить, Франческо, – строго говорит отец.

Его тон мне не нравится. Как будто я не хочу победить на скачках, дать ранчо еще год свободы от ренты и в конце концов надрать задницы Ридам!

– Ты должен защитить честь семьи и показать наглецам, где их место. Дикий Запад не должен проиграть ни Северу, ни Югу. Никогда и никому.

– Я понял тебя, отец. Я знаю это, – киваю. – Пойду проверю Рея.

Он не говорит больше ни слова, но провожает меня взглядом. Мне все тревожнее. Не только тучи затягивают небо – мрачнеют и люди, что ходят под этим самым небом. Я трясу головой, как конь под дождем, и ускоряюсь. Решу все проблемы после скачек, узнаю ответы на все вопросы, уже когда покрасуюсь на пьедестале.

Издали завидев рыжие локоны Грегори и гриву Рея, я начинаю улыбаться, но улыбка не задерживается на лице. Около нашего стойла маячат сразу несколько рыжих макушек и одна лысая. Я, сразу заподозрив неладное, уже не иду – бегу. По правилам, драки между участниками скачек запрещены, но вот я не подумал, что Грегори – отличная мишень и братьев у него куча, того и гляди и свернут шею.

Я, не здороваясь, не говоря ни слова, встаю между ними и смотрю взглядом бешеной собаки. Даже меня немного пугает настрой убить их здесь и сейчас.

– Разбежались по углам, крысы, – рычу я, заслоняя Грегори. Не знаю, зачем ему вообще защита, он вполне может и сам отвесить тумаков братьям. Замечаю рану на голове лысого. – Отличный шрам, где заработал?

– Грегори, опять ты прячешься за чужими спинами. Тебе все равно не уйти от нас, – шипит один из Ридов, имя которого я не знаю.

Они подступают ближе. Их трое, и не могу сказать, что сильно превосхожу их в комплекции. Грегори храбрый, но преимущество на их стороне. Колтона здесь нет, подонки в соревнованиях не участвуют, так что не образумятся и не отступят. Мы с Грегори прижаты к стойлу. Я подтягиваю локти к ребрам, чтобы хоть не получить увечье, с которым точно не смогу участвовать в скачках. Риды обступают нас. Я вижу, как плещется чистейшая ненависть в глазах лысого, как ему хочется поквитаться со мной. Однако не сегодня. Помощь пришла откуда ни возьмись – от Рея. Он, не долго думая, просто кусает одного из братьев за плечо. Да так сильно, что у того брызжет кровь. Кажется, я слышу треск сломанной ключицы. На этом Рей решает не останавливаться и принимается бить ногой и головой в стойло, пытаясь вырваться и напасть на кого-нибудь еще. Другие лошади уже тоже начали ржать и стучать копытами от запаха крови. Грегори, пока я пребывал в полном шоке, успел оттолкнуть меня и ударить другого брата прямо в челюсть. А что? Я стою, мне драться нельзя.

– Франческо! Франческо! – Я слышу голос Джейдена, а значит и Хантер неподалеку. Риды, как и положено хорошим крысам, мгновенно исчезают. Благо Рей в порядке. – Ты как?! Стоит рассказать куратору?

– Нет… Все хорошо. Я не дрался, никто из них не участвует в скачках. Рей укусил кого-то. – Я поворачиваюсь к невозмутимому Рею. – Дружище, ты что, аллигатор? Благо двери в стойле крепкие, а то был бы первый конь-людоед.

– Ладно… – подает голос Грегори. – Пойду-ка я поспрашиваю народ про нашу семейку, чего им надо было, непонятно. – Грегори вытирает окровавленную руку о деревянный затвор и стремительно направляется прочь. Еще один поехавший в копилку. – Удачи, Франческо! – кричит он, перед тем как исчезнуть.

– Ты забыл одежду, братец, – ухмыляется тем временем Хантер. – Джейден, давай не будем мешать им готовиться к скачкам и общаться. Ты смотри, лучшие друзья не виделись целые сутки! Не дай бог, забудут друг друга!

И, смеясь надо мной и Реем, они также уходят. Прекрасно. Спасибо, что не мозолите глаза. Никто!

– Ну что, брат? Напился чужой крови?

Я смеюсь так искренне и громко, что все лошади поворачивают ко мне головы. Рей наверняка попал в гарем: куча потенциальных жен! Ему бы повыделываться, да загон маловат. Мне приятно, что он не сводит с меня глаз и ждет, когда выкажу ему знаки внимания. Кормить яблоками буду после скачек, сейчас лучше не набивать его живот до отвала. Поэтому единственное, что мне остается, – подойти и обнять его, запустить пятерню в густую гриву. Он опускает голову мне на плечо и глубоко дышит. Ему, как и мне, уже не терпится выйти и показать здешним доходягам, что значит настоящий аллюр. Кажется, по-другому Рей бегать и не умеет.

Я отстраняюсь и смотрю в его внимательные темные глаза. Ох, мой дорогой друг, вероятно, ты один понимаешь, кто я и что чувствую на самом деле. Я опускаю руку на его морду и медленно веду до глаз, наблюдая, как мой дьявол доверчиво прикрывает веки. В полумраке стойл я не замечаю, как несется время. С ним соперничать не может ни Рей на пике скорости, ни ветер, ничто на свете. Ему плевать на любые условности, оно идет, и ничто, к сожалению, замедлить его не может.

Так я чуть не пропускаю начало главной гонки – официальное объявление всадников. Как и ожидалось, Колтон пришел поквитаться со мной, Реем и всем городом сразу. Победа на скачках подарит им долину, набитую золотыми самородками. Я даже с двухсот футов вижу, как горят его глаза от гнева и жадности. Там уже не будет сверкать ничего, кроме золота: душа потеряна, продана за возможность прикоснуться к обманчивому блеску.

Нас объявляют быстро, выводят лошадей и направляют к стартовым боксам. Мой номер – шестнадцать. Неудивительно, что из всех участников только два коня, остальные – кобылы. Есть пара неплохих соперников, но я не сильно волнуюсь. Нам нужно победить во что бы то ни стало или не дать победить Колтону и его кляче. Он даже не удостаивает меня взглядом. Плевать. Плевать вообще на все.

Я чувствую взгляды сотен людей: своей семьи, Ридов и особенно Грегори. Его светлые глаза полны надежды и тревоги. Так смотрела на меня мать, иногда Рей удостаивал подобным взглядом. Думаю, больше никто и никогда не посмотрит на меня так.

Нестрашно.

Нестрашно, когда мы наконец-то заходим в стартовые боксы и ждем сигнала. Какое-то волнение витает вокруг меня, но я не могу понять его причину. У меня нет и секунды, чтобы сконцентрироваться на этом, единственная моя задача – пригнуться и не прозевать сигнала. Но именно в тот момент, когда звучит выстрел, я ловлю мысль за хвост. Мы все ошиблись. Никто не пытался убить Рея на тренировочном поле. Его попытались напугать.

Все вокруг словно попало под воду и движется еле-еле. Хотя я дал Рею как звуковой сигнал, так и шпору, он… упустил время. Всего три секунды, я посчитал. В такой момент их можно потрогать пальцами. Проклятые Риды просто напугали Рея стрельбой перед скачками! Да, до этого мы учили его звуку выстрела, но никто еще не целился в него на поражение.

Понимая, что эти три секунды и могут решить все, я, извинившись и перед Богом, и перед Реем, даю ему хлыста. Не сильно. Боль отрезвляет его, делает из него…

Чудовище.

Молю небеса, чтобы он не решил встать на дыбы. Но вместо этого мы с такой скоростью срываемся в бег, что мне чудится, будто Рей и вовсе не касается копытами вытоптанной земли ипподрома. Никогда… никогда в жизни он не скакал так быстро, опасно и вдохновляюще. Мне приходилось прикладывать все усилия, чтобы не вылететь из седла; я наклоняюсь вперед. Он с легкостью переломит мне спину. Пыль взвилась клубами и за считаные мгновения мы заняли третье место в забеге. Второе и первое делят Колтон и незнакомый мужчина с отличной лошадью. Не знаю, каким чудом Колтон вырвался вперед, но Рей, а не я, решил обогнать их, заставить сожалеть об одной мысли соревноваться с ним.

Меня бьет мелкая дрожь. Неужели в нем так много силы? Кажется, я и правда оседлал настоящего дьявола. Он мог простоять в стартовом боксе минуту, а шансов на победу ни у кого бы не прибавилось. Я вижу неверие в глазах у Колтона и того второго мужчины, когда Рей уверенно и легко обгоняет их. Со стороны может показаться, что он вырывается вперед совсем немного… на половину туловища, однако каждый хороший жокей знает: он их буквально унизил. И, решив, не останавливаться на этом, Рей начинает увеличивать разрыв. Я уже просто вцепился в него, боясь сорваться.

Финиш не за горами.

Не знаю, Бог ли решил мне все показать или так обострились чувства, но время вокруг останавливается. Вот Рей скачет быстрее, чем у меня в голове мечутся мысли, а вот я словно стал наблюдателем со стороны. Люди кричат, кони ржут, сердце дрожит, а Колтон смотрит на меня взглядом заклятого врага. Интересно, отец тоже сказал ему выиграть во что бы то ни стало? Или каков его настрой? До пересечения финишной прямой метр. Никому и ни за что не обогнать Рея. Не наша… его победа – абсолют, и тут ничего не изменишь. Однако я вижу: Колтон тянется к своему кнуту. Первая мысль – он хочет подстегнуть свою лошадь, но то, как он замахивается, говорит о другом.

Этот свист кнута я не забуду никогда. Даже когда Бог попросит душу, я буду слышать его, чувствовать дрожь во всем теле и вспоминать, вспоминать, вспоминать жгучую боль, которая пронзила мою левую руку. Колтон не собирался выигрывать, цель Ридов – не дать выиграть мне. Если в скачках одержит победу кто угодно другой, нам придется брать займ для оплаты аренды, ведь много хлопка погорело, а овец – потерялось в лесу. Возможно, мы будем вынуждены продать ранчо на аукционе. И первые покупатели нашей земли… Риды.

И это еще не все. Мои ноги намертво посажены в стремена, я скорее переломаю себе хребет от резкого рывка, чем упаду из седла. Сделали мы так специально, чтобы я не вывалился от бешеной скорости Рея. Правая рука теряет поводья, левую хлыст сжимает до невыносимой боли, даже перчатки не спасают. И я… начинаю падать назад. В лучшем случае я просто умру, и все, без боли и мучений, затоптанный своим же конем. В худшем, сломав позвоночник, буду пускать слюни на иждивении семьи еще пару лет.

Я чувствую полный ужаса взгляд Грегори. Вероятно, он вскочил и ринулся вниз к ограждению, братья за ним, отец схватился за сердце, как и половина присутствующих. Жизнь проносится перед глазами яркими вспышками, я успеваю лишь попрощаться с семьей, думая, что цена этих скачек – жизнь. Мышцы спины напрягаются, но скорость и противовес Колтона, который начинает тормозить лошадь, чересчур. Мою руку ведет назад.

Я кричу. Кажется, мне никогда не было так больно.

Я кричу и сопротивляюсь. Я сжимаю бедра так сильно, насколько могу, я тянусь вперед и понимаю: еще чуть-чуть, и я просто вытяну Колтона из его же седла. Но сделать это попросту невозможно. Я судорожно опускаю взгляд на Рея, я хочу попрощаться с ним, но он будто все понимает. И знает, как поступить.

Мой конь, мой дьявол, мой друг прекрасно все понимает. Громко заржав, он меняет угол движения, теряя фут преимущества. Моя рука дергается, и Колтон действительно вылетает из седла, вот только с ним падаю и я – не назад, а на бок.

Мы с Реем пересекаем финишную черту, его нос первым преодолевает ее. А в следующий же миг, запутавшись в хлысте Колтона и собственных ногах мы все валимся кубарем. И даже в этот момент Рей чудом не падает на меня. Ребра, бедро, левая нога. Я точно сломал что-то из этого, по-другому быть не может.

Перед глазами вспышки – красные, черные, белые, меня резко начинает тошнить. Люди выбегают с трибун, многие спешат к нам. Кажется, вслед за мной и Колтоном повалились все участники. Когда меня подхватывают на руки, моя голова болтается, как на ниточках. Руки, ноги – все болит. Значит, просто ушибся? Не сломал себе позвоночник, шею? Перед глазами, кажется, машут руками, пытаются дозваться. Ничего не слышу. Но наконец зрение возвращается – и наотмашь бьет меня, будто и без этого мало досталось. Я вижу Колтона. И голова его повернута неестественным образом.

Он сломал шею.

Вместе с осознанием того, что Колтон мертв, возвращается и звук. Кровь шумит так, будто я встал под водопад. Меня выворачивает наизнанку, и люди расходятся. Ребра, кажется, потрескались, как дрова в костре – так сильно горит в груди. Но это все становится таким незначительным, таким пустым, стоит мне увидеть его…

Рей.

Он лежит в нескольких футах от меня и глубоко дышит. Я отталкиваю кого-то от себя и кидаюсь к нему. Слезы обжигают щеки, руки дрожат, как у немощного старика. Впервые в жизни мне хочется вырвать сердце и растоптать, подобного я не чувствовал никогда. Горло сковало судорогой, я не могу дышать, я не могу говорить. Все, что мне осталось, – это трястись всем своим естеством.

Я хватаю себя за волосы и с силой тяну их, кажется, вырывая клок. Моя левая нога против моей воли начинает подламываться, сильно трястись, словно выкручиваясь в противоположную сторону. И тогда я кричу, словно меня облили маслом и задумали сжечь заживо. Господи! Боже! Если ты есть, я прошу, пусть прямо сейчас так и случится, и молния сожжет меня и прекратит муки. Убей меня! Убей меня! Убей… Я так не могу, я больше не выдержу!

Люди оттаскивают меня, а я отбиваюсь от них, как от демонов в кошмарах. Безумный ужас и отчаяние звенят в каждом моем крике, в каждом слове и ударе сердца. Хотя о каком сердце речь? Оно остановилось раз и навсегда.

В ту самую секунду, когда я посмотрел в темные глаза Рея, когда я посмотрел…

На его сломанную ногу.

Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье. Ружье.

* * *

Ружье

Все мои мысли – только вокруг него. Блестящее в лунном свете, который рассыпается тысячью серебряных нитей и паутиной рисует узоры на моем лице, словно покрытом отчаянием вместо кожи. И по ружью… Конечно же, свет разливается по ружью.

В комнате, кажется, нет ничего больше: ни картин, ни комодов, ни стульев, ни меня самого. Я уже второй день не существую, и дело не в побитых боках, паре десятков синяков и ушибах. Там… в самом дальнем сарае лежит мой лучший друг. Он лежит и умирает, самой мучительной смертью, которую только мог выдумать Бог. А я здесь. Сижу, как мышь, затаившаяся на мешке с зерном, который стережет кот. Притворяюсь, что этот кошмар меня совсем не касается.

Я слышу грохот. Упала деревянная кружка. Где, как? Без разницы. Что мне делать? Господь! Я прошу лишь немного ответов. Я прошу один-единственный. Я поворачиваю голову… Мне думается, что я поворачиваю голову.

Пожар. В доме пожар.

А нет. Это все всего лишь Грегори.

– Франческо… Франческо… Ты…

Он не может подобрать слов. Грегори, открою секрет: у палачей нет правильных слов, они молча делают свою работу. Ты пришел сказать, что настал час. Я знаю правила не хуже твоего. Все ранчеро знают: у лошади со сломанной ногой одна судьба. Так уж вышло, что Бог вдохнул в них само понятие свободы; их ноги, их тела, и мысли связаны незримой, но жизненно необходимой нитью. Ей нельзя оборвать. Да, Грегори, лошади – не рабы людей, они их друзья… или члены семьи. Тут они намного лучше нас. Для нормальной жизни лошадям необходимо постоянно двигаться, неподвижно пролежать месяц и больше она просто не сможет. Какие путы нужны, чтобы обуздать Рея? Таких не придумали. И не придумают, да это бы и не помогло: лошади, не способные двигаться, слабеют и умирают. Остается один выход, и он лежит передо мной и кипящим маслом выжигает глазницы.

– Франческо… – шепчет Грегори, подойдя и склонившись ко мне. – Ты не обязан… Ты же понимаешь, что не обязан сам делать это? Кто угодно может сделать это вместо тебя? Кто-нибудь из… – Он запинается. – Кто-нибудь из рабов…

– Нет. Он лучший конь семьи Дюран, он мой лучший друг! – Я думал, что ярость неконтролируемым потоком выльется в виде брани на Грегори, но сил не осталось. Они иссякли еще там, на ипподроме. – Я не позволю никому другому зайти в тот амбар! Никто… Никогда.

– Франческо… Тогда нам пора. Он страдает.

Не слова – картечь слетает с его губ; я не человек – решето. Он правда, горькая, как полынь, сухая и однозначная. И нет здесь выбора, другого исхода. Мир решил все за нас два дня назад, но не довел дело до конца, вручил в наши израненные ладони вожжи и дал шпоры скакать прямиком в пропасть.

И я падаю в нее.

Теряю все: равновесие, смысл, веру. Немного мыслей осталось в голове, но главная из них: «Разбиться о земную твердь – проклятие или же спасание?» Узнаю… Узнаю ровно через тридцать минут. Костлявая перевернула песочные часы.

Я встаю и слышу скрип. Стул или мои кости? Плевать. Я не собираюсь притрагиваться к ружью до рокового момента. Всегда есть надежда, что земля развернется, и сатана утащит меня сразу в ад. Разве нет? Вверяю свою трусость под ответственность Грегори. И выхожу из комнаты.

Его брат, Колтон, умер. Сломал шею, упав, а вот его лошадь, кстати, отделалась испугом, хоть и покатилась кубарем вслед за хозяином. Он же… он уже ушел на Божий суд. Зависть, гнев и жадность сгубили его. Отец и горожане даже не позволили хоронить Колтона на местном кладбище, поэтому его зарыли где-то на границе штата трое из братьев. Злоба и алчность настолько затмили им глаза, что цель стала не победа – мой проигрыш. Что же… Каждый заплатил свою цену.

Так или иначе, официально мы выиграли на скачках – и получили год бесплатной аренды, мы выиграли в пари с Ридами – и загребли кучу денег. Впору кричать «Ура!», да язык прилип к нёбу. Да, мы победители, а Колтона не жаль. Пусть я жесток, но ублюдок получил то, что заслужил, а может, и меньше. Но… что получил я? Как мне жить дальше?

Я делаю шаг из дома, и меня чуть не сносит с места. Ночь ветреная, она будто пытается загнать меня назад домой, но, как сказал Грегори, тянуть нельзя. Иначе помимо звания труса у меня появится второе – мучитель. Уж лучше я выпью чашу до дна. Я с детства не любил перекладывать ответственность на кого-то, а уж в таком деле?

Мир свистит и завывает, я прикрываю глаза. Вот бы уснуть или потерять сознание. На улице ни души, кроме меня; Грегори тенью стоит в дверном проеме. Что будет с моей землей? Спас я ее или потерял?

Я делаю первый шаг по ступенькам крыльца и шатаюсь из стороны в сторону. Кажется, я никогда не был настолько близок к своей земле, сейчас я полностью растворяюсь в ней. Кончики пальцев обдает холодом, словно я сунул их в горный ручей, ветер тянет за волосы, хватает за шею. Я прижимаю руки к груди и продолжаю идти с закрытыми глазами. Отчего нельзя всегда быть в темноте? Отчего нужно вообще быть? Теплая рука ложится между лопаток, не подталкивая, лишь напоминая: необходимо двигаться. Меня ждут.

К дальнему амбару ведет узкая тропинка, по ней может идти лишь один человек. Не хочу, чтобы Грегори смотрел на меня своим внимательным взглядом. Я желаю уйти в себя настолько глубоко, чтобы очнуться через пару десятков лет. Руки непроизвольно начинают дрожать, а я продолжаю шагать вперед. Иногда меня клонит вбок, как траву под порывами ветра, глаза едва получается приоткрыть. Обычно в ту часть двора идти минут двадцать, сейчас мне показалось, что я сделал два шага – и очутился там. Да. Точно. Два шага. До скачек и после. Скачки саблей разрубили мой мир напополам.

Мы с Грегори застываем около ветхого здания и смотрим на тусклый свет внутри. Отец оставил там керосиновую лампу. Не знаю зачем. Не могу даже думать. Неужели, чтобы я не… промахнулся? Я дергаю головой и выбрасываю эту мысль. Пусть вместе с опавшей листвой затеряется в долине, где ее уже не сможет найти никто и никогда. Я протягиваю руку вперед. Дрожит так, будто я немощный старик. Ладонь опускается. Вместе с раскатом грома. Дождя нет.

– Я пойду… Я хочу попрощаться.

– Хорошо.

Я открываю дверь с еле слышным скрипом. Я окончательно потерял связь с телом. В ушах шумит, перед глазами плывет. Страх и боль расползаются от груди змеями, которые пригрелись на шее, не давая вздохнуть; на конечностях, не позволяя двигаться вперед.

Полночь заберет у меня самое дорогое.

Рей лежит на расстеленном покрывале. Почти не двигался с места, где мы его положили. Нога перевязана. Мы постарались обработать ее, чтобы не началось заражение крови и гниение, но, судя по запаху, не удалось. Он смотрит на меня и тяжело дышит. А я…

Стоит попросить Грегори все же выстрелить мне в лоб.

Попросить милосердия.

Я прошу у мира лишь каплю – одну избавительную пулю.

Рей, как Высший Судья, не сводит с меня глаз. Колени подгибаются. Надолго меня не хватит. Я исчерпал свои силы два дня назад. Сено хрустит под ногами, жаль, что не кости.

Я падаю подле Рея как подрубленный, а он тут же сует мне свою голову и кладет на колени. Он тяжело дышит, еле слышно хрипит. Ему больно. Ему нестерпимо больно, и он устал… Я обнимаю его шею руками и некрепко сжимаю. Тело дрожит. Перед глазами стоят его первые попытки ходить. Тогда ноги казались такими несуразно длинными и тонкими, а сейчас…

– Дружище, ты же знаешь, как я люблю тебя? Ведь знаешь? – Я прижимаюсь сильнее, чувствуя, как он делает тоже самое. – Не стоило тебе спасать меня. Посмотри на меня… Я здоровый и целый. Ну проиграли бы скачки. – Я крепко зажмуриваюсь, а потом распахиваю глаза, потрясенный. – Черт бы с ними…

До меня наконец-то доходит. По-настоящему доходит. Цена нашего спасенного ранчо – жизнь Рея. Жизнь того, кто стал неотъемлемой частью этой земли.

Я не прощаться пришел, я пришел вырвать свое сердце. Тусклый свет лампы, шум ветра, тяжелые дыхание и осознание собственной ошибки медленно убивают меня. Все вокруг чудится мне клеймом, которое вот-вот выжгут на моей душе. Моя самоуверенность, слепота и гордыня навели прицел на все то, что я не ценил. Не понимаю, как вообще возможна жизнь за пределами этой ночи.

Рей начинает хрипеть сильнее: видимо, боль накатывает новой волной. Он громко ржет и вырывается, отводя голову, его пробивает озноб. Это длится ровно минуту. Эту минуту я не забуду никогда. Хруст, с каким надломилось все мое естество, гремел громче небес.

Рей возвращается в мои объятия, и я начинаю качаться из стороны в сторону, не в силах преодолеть накрывшую меня боль. Что же мне делать, Господь? Такова твоя кара? Да? Измучить не меня, не грешника, а невинного, чистое от людских страстей существо?

– Прости меня… прости меня пожалуйста, Рей. – Воздух крапивой обжигает горло. – Мне бы лечь на твое место, принять все на себя. Я проклинаю всех: Ридов, скачки, Америку, землю и себя. Себя я проклинаю больше всего. – Я затихаю, чтобы собрать последние силы. – Все эти годы ты был для меня опорой. Ты не ездовая лошадь. Ты моя семья. Мы скакали наперегонки с ветром, купались в горной реке, считали звезды и не считали дни, а их, как оказалось, нам отвели не так много… – Я поднимаюсь. – Моя жизнь уже не станет прежней. Не смогу называть ее жизнью.

Он внимательно смотрит на меня. Шагать к двери не сложно, но ошибка – повернуться и встретиться с Реем глазами. Не первый, последний взгляд становится роковым.

Мой друг лежит и умирает. Мой друг принял весь удар на себя. Он несет ответственность за нашу беспечность. За наши ошибки и мечты. Мой друг…

– Франческо!

Выйдя, я просто падаю на тропу и захлебываюсь плачем. Волна, которую я сдерживал два дня, за мгновение накрыла меня и смыла прежнего Франческо. Я закрываю лицо руками. Я совершенно не знаю, что мне делать, лишь размазываю слезы по лицу.

Грегори роняет ружье куда-то в траву, подбегает и падает со мной рядом. Обнимает, а я вцепляюсь в него так, словно от этого зависит, рухнут ли на нас бушующие небеса; так, словно он мог бы спасти меня. Судороги Рея стоят перед глазами. Я кричу. Хватка на моих плечах лишь крепнет. Мне хочется сжаться в точку, исчезнуть.

Наконец я поднимаю глаза и смотрю на Грегори как в первый раз. Кто ты? Не понимаю. Я ничего не понимаю. А все, что я могу выдохнуть:

– Я не могу… Я не могу это сделать! – Я кричу ему в лицо, стараясь быть громче ветра, громче самого Бога. – Убей меня, назови трусом, выжги мне это чертовое клеймо на лбу, но я этого не сделаю! Я не могу! Он умирает по моей вине. Я клюнул на уловки твоего отца, я стал легкой добычей, я решил потешить свою гордость. А он спас меня!

– Франческо! – На словах «твоего отца» я вижу боль в его глазах.

– Что?! Что Грегори?! Ничего уже не исправишь. Он умирает! Мой друг… еще один мой брат.

– Он сделал это, чтобы защитить тебя. Я видел это своими чертовыми глазами! Если бы не он, ты бы переломал себе позвоночник и в лучшем случае стал калекой. Франческо! Он пожертвовал собой так же безвозмездно и смело, как сделал бы ты на его месте. Вот в чем суть вашей связи! – Он неотрывно смотрит в мои глаза. – Он защитил самого дорого для себя человека! Рей герой. Он человечнее многих людей. Франческо… Но он обречен, к утру у него, вероятно, начнется лихорадка. Мы сделали все, что могли, и должны отпустить его.

– Я не могу, я просто не смогу выстрелить, Грегори…

– Я могу.

Мы резко поднимаем головы. Над нами стоит мой отец. Он смотрит прямо на меня, и в его глазах застыла боль. Вряд ли только из-за Рея. Наверное, он вспоминает мать: как обещал ей беречь наши сердца и души от целого мира. И обещание он выполнит. Мой отец пришел сделать то, на чтобы у меня никогда не хватит духа. Он поднимает ружье. Я с усилием распрямляюсь, Грегори отпускает меня, и я обращаю взор к небу, где сверкает молния. Руки безвольно повисают. Слабость, страх и стыд душат меня.

Не говоря ни слова, отец идет в сторону амбара. Я слежу за ним, не моргая. Хочется кинуться в ноги и умолять о пощаде, но… что такое пощада? Отец останавливается у самой двери и, обернувшись, вновь смотрит на меня.

– Мы похороним его на холме, в долине, в месте, которое вы любите всем сердцем.

– Отец… – выдавливаю я.

Скрип двери.

Гром.

Мой крик.

Выстрел.

Потухшая керосиновая лампа…

И потухшая чья-то жизнь.

Глава 14

– И что нам теперь делать? – спрашивает Джейден. Я не поднимаю на него даже взгляда: вопрос обращен ко всем в этой комнате. Все мужчины собрались спустя пять дней… вроде пять, я не считал, после похорон Рея, чтобы обсудить наше будущее. – На ранчо полнейший ад. Сегодня еще два раба сбежали. Мы прошлись с Хантером по тропам в лесу, но не нашли и следа их лагеря.

– Золото, – констатирует отец.

Меня перетряхивает, но я упрямо смотрю в пол. Риды не могли уйти просто так. Они вообще еще не ушли. Спор они проиграли, деньги отдали, кто-то из горожан то и дело запускает в их окна камень, в баре не наливают, а питаются они пустой кашей. Хуже жизни и не придумаешь. Никто не высказал соболезнований по Колтону его отцу, всем плевать на их семейку. Поэтому они и начали болтать про золото. Раньше у них теплилась надежда загрести каждую золотую пылинку себе в карман, теперь же они явно живут по принципу «если не мне, то никому».

И месть удалась. Многие в округе уже обезумели. Грегори рассказал, что отец уже несколько раз наказывал рабов и работников за воровство. Нет-нет, да найдут у них в захоронениях небольшие самородки. Хантер, Джейден и Грегори теперь по периметру караулят долину и стреляют солью в каждого, кто без разрешения пересечет нашу территорию. Отец же злится, что из-за этого хаоса сам не может добывать золото. Однако рассудок еще сохранил и первостепенно думает о нашем благополучии.

А я не думаю. Я тружусь каждый день, чтобы открывать глаза, есть и дышать.

– Нужно придумать, как вложить деньги Ридов в развитие золотодобычи, пока никто покрупнее всякого сброда не решил поселиться в долине. – Отец смотрит на Хантера. – Нужно придумать, откуда взять порох, построить несколько домов, нанять людей и следить за ними, чтобы сами не воровали. Времени немного.

– Динамит достать не проблема. – Хантер поджимает губы. – Но все это очень опасно. Не лучше ли приберечь деньги? Может, обойдемся пока своими силами?

– Какими силами, Хантер? Мы целыми дням гоняем воров и топчем глину на полях! – Джейден фыркает. – И это только начало. – Он смотрит на отца. – Все, что мы видим, – еще даже не настоящее безумие. Разве вы не понимаете этого?

– Чего, Джейден? – бросает отец.

– Лихорадка, – ровно отзываюсь я, и все смотрят на меня. Возможно, это мои первые слова за столько дней. – Это золотая лихорадка. Сколько ни обороняйся, рано или поздно нас задушат во сне. Всем этим ворам легче перебить нас и забрать землю, а там кто чего утащит. Золото уничтожит долину.

– Франческо, не говори глупостей, золото – это сокровище! Возможность дать каждому из вас все, что вы…

Не успевает отец закончить, как на улице грохочет оглушительный взрыв. Стекла выбивает, откуда-то с севера поднимается столб черного дыма. Небо заливает красными языками пламени. Там у нас что-то вроде склада с отработанными материалами, хламом. В ушах звенит, но времени приходить в себя нет. Надо понять, что случилось, и помочь раненым.

Я встаю и понимаю: не заметил, как упал. Джейден держится за голову, а Хантер пытается привести его в чувства. Ринувшийся к нам Грегори смотрит на меня, как на приведение. Он трясущееся рукой проводит по моему виску, я хочу перехватить ее, но тело почему-то не слушается. На его пальцах кровь.

Черт.

– Ты поранился. – Грегори осматривает мою голову уже более пристально, я пытаюсь отстраниться. – Да не дергайся ты! Что ты как маленький ребенок?! – Я мычу нечто нечленораздельное в ответ. – Мистер Дюран, вы в порядке? Не поранились? – обращается он к отцу.

– Я в норме, кажется, Джейден ударился головой. – Он спешно подходит к нам. – Как Франческо?

– Вроде просто оглушен, его чуть задело осколком, ничего страшного. – Они говорят, а я слушаю их, словно мою голову засунули в ведро с водой. – Жить будет.

– Хорошо, сбегаешь проверить, что там произошло? Я пока помогу Хантеру привести Джейдена в чувство.

Я от слов отца вцепляюсь в рубаху Грегори, как утопленник в глоток воздуха. Они решили оставить меня дома? Какой дом?! Нужно спасать поместье от пожара! Небо все пылает; кажется, за дверью легкий дождь. Кажется, за дверью другая жизнь.

– Я с тобой! – выпаливаю я, пока Грегори пытается разжать мои руки. Не получится. – Я цел, просто испугался от неожиданности! Тебе может понадобиться помощь. Ты еще не так хорошо ориентируешься у нас. – Глупость. Я знаю, что это глупость. Грегори лучше меня все здесь знает, слишком любопытен.

– Точно?

– Абсолютно. Пошли. Отец, мы скоро.

Не говоря ни слова больше, мы выбегаем на улицу. Везде носятся рабы с ведрами, лопатами и кричат на иностранном языке. Или это я перестал понимать английский? В голове все еще гудит. Мир сошел с ума. Глина под ногами хлюпает, я перемазался грязью, стоило мне показать нос за дверь. Не важно. Ничего не важно. Я бегу за Грегори.

После смерти Рея я потерял волю к жизни. У меня не осталось причин двигаться, стараться, бороться. Я ведь не слепой. С моим лучшим другом начала погибать моя земля. Он был ее сердцем, частичкой всего этого – полей, резных кленов, ледяной реки, небесного шатра и придорожной красной пыли. Все это – долина. Смерть Рея наконец показала мне правду: «земля» – не бумага с подписанной рентой, это живое сердце. И как только оно перестанет биться, никакие деньги, никакое… золото не спасут от смерти все дорогое тебе. А потом и эти вещи потеряют смысл.

– Грегори…

Я шепчу, и он, не слыша меня, продолжает бежать. На фоне потемневшего неба, зарева пожара его волосы, кожа, силуэт полыхают обнадеживающей силой. В потоке истинного безумия Грегори остается моим островом спокойствия. Наверное, только ему я готов довериться сейчас, когда моя душа тонет в отчаянии. Никто другой не сумеет сохранить все то хорошее, что осталось и стремительно разрушается.

Тени переплетаются с языками пламени, дыхание сбивается, я теряюсь. Впереди различаю лишь спину Грегори, позади не слышу криков рабов. Вполне вероятно, я уже потерял сознание и все вокруг – кошмар. Кошмар, который начался тогда, когда мы с Патрицией увидели вдалеке повозки.

– Что случилось?! – кричит Грегори какому-то рабу, пытаясь перекрыть общий гул и гвалт. – Откуда пожар? Кто поджег кучу?!

– Сэр, никто не поджигал! – Раб, трясущийся и чумазый, не знает, упасть ему в ноги Грегори или стоять, поэтому просто склоняет голову. – Как приказала госпожа Дюран, сжечь кучу, так и сделали. Один раб погиб при взрыве…

– Взрыве?! – охает Грегори.

Я не понимаю, чем он потрясен, ведь мы отчетливо слышали хлопок. Я трогаю засохшую кровь на виске.

– Именно так, сэр. Куча горела, горела и раз – взлетела на воздух! Томми так и разорвало на куски, не успел он и опомнится! – Раб дрожит. – Мы ничего не взрывали, откуда же у нас динамит, сэр?

– А в куче с хламом он откуда?! – рычит Грегори. – Ничего не понимаю!

А вот меня уже осенило.

– Джейден.

– Джейден сидел с нами, – напоминает мне Грегори.

Я краем глаза замечаю, как раб отходит и начинает помогать остальным.

– Да. Перед скачками Джейден выносил из подвала хлам, как ему и сказал отец. – Я говорю, а перепачканное копотью лицо Грегори начинает бледнеть. Он тоже все осознает. – Он тогда пошутил, сказав, что хлам сам по себе увеличивается в размерах… Сказал, что относил ящики. Думаю, он отнес в кучу динамит… вот только у нас самих его не было.

– Ты думаешь, кто-то притащил его и нарочно пытался подорвать ранчо вместе с вами? – Грегори запускает руку в свои волосы. – Неужели…

– Прости, Грегори, только твоя семья знала о золоте до смерти Рея. – Слова даются мне тяжело. Его глаза распахиваются. Он понимает, к чему я веду. – Каким образом динамит попал к нам в дом? Если подумать… только ты был здесь круглыми сутками, и никого из Ридов больше.

Я сам не знаю, что на меня нашло, слышу свой дрожащий голос словно со стороны. Но я устал думать. Может, я никогда и не умел. Судя по тому, как рушится моя жизнь, так и есть.

– Объяснись.

– Франческо! Ты чего?! Ты намекаешь, что я принес взрывчатку, я планировал убить вас..? Тебя? – Грегори хватается за грудь. – Да я сейчас же кинусь в костер, если ты так думаешь!

Я молчу, усталый и опустошенный. Я… я не знаю. Я просто смотрю, как по его щекам бегут слезы.

– Франческо, здесь и сейчас скажи, что веришь мне! Здесь и сейчас, иначе я…

Его светлые глаза полны страха и неверия. Лицо и руки, черные от сажи, – словно грязь позора, которую не смыть. Он запинается, замолкает, и в эту саму секунду я понимаю, что творю. Убиваю его, снова швыряя в один ряд с братьями. Грегори умирает у меня на глазах, от моих слов. Да что я…

Тело на мгновение сковывает – а он, резко вытерев слезы, разворачивается и кидается вперед. Он правда бежит в пламя, и я окончательно прихожу в себя. Никогда до этого я не поступал столь решительно и безрассудно, но я мчусь за ним. Прыгаю ему на спину, валю в пепел. Мы катимся, останавливаясь в полуметре от кострища. Мы сгораем от череды собственных ошибок, слов и кошмаров. Я вжимаю его в землю так сильно, как могу. Я боюсь, что он начнет вырываться и попытается все же свести счеты с жизнью. Я кричу. Впервые после смерти Рея я кричу.

– Ты что творишь?! Что?! – Мне хочется убить его собственными руками. – Грегори, ответь мне!

– Что сказать… Франческо? – шепчет он.

Я читаю по губам, я читаю по глазам.

– Какую жизнь ты представляешь для меня после собственных слов, Франческо? У меня больше ничего нет. Я всю жизнь искал дом… искал людей, рядом с которыми мог бы почувствовать себя дома. Последним таким человеком для меня была мать. Потом – вы. И вот теперь…

– Грегори… – Я отпускаю его плечи и падаю рядом, устремляю взгляд в темное небо. Где звезды, что скрыли облака? Они еще там? Мы лежим в тишине несколько минут, пока рабы мало-помалу справляются с пламенем. – Прости меня… не знаю, что на меня нашло. Конечно, нет, я не думаю, что ты заложил динамит, но это определенно дело рук твоего отца.

– Да, – только и говорит он еле слышно. – И я разберусь с этим. Обещаю. Чего бы мне этого ни стоило.

Кострище почти потушили, и мы словно очутились в Монтане зимой. Снег из пепла покрывает наши плечи, волосы, въедается в души. Как же сильно я испугался.

Мы с трудом поднимаемся и, собираясь с мыслями, оглядываем друг друга на предмет повреждений. Я открываю рот, чтобы сказать хоть слово, еще раз извиниться за свою вспышку, но меня окликают:

– Братец!

К нам на всем скаку на неизвестной мне молодой кобыле приближается Патриция. Уму непостижимо, чтобы девушка так управлялась с лошадью, да еще и без сопровождения мужчины! Только-только начали утихать слухи про нее с Колтоном, а она позволяет себе такое поведение! Я хмурюсь, делаю шаг к ней и чуть ли за сердце не хватаюсь, когда она ловко выпрыгивает из седла. Остается надеется, что лошадь она не украла, иначе позора не оберешься.

Патриция, подскочив, вцепляется мне в рубаху и плачет навзрыд.

– Франческо! Беда!

Стоит заглянуть ей в глаза, как мое сердце замирает.

– Что случилось? – не узнаю свой голос. Он принадлежит мертвецу.

– Они… Город обезумел! – задыхаясь, кричит сестра. – Мистер Рид сказал кому-то в Коттон-Тауне, что мы захоронили вместе с Реем мешок с золотом. Я видела людей, которые шли по боковой дороге к долине, минуя дом. Франческо, они идут раскапывать могилу! Они идут…

Ужас бьет меня наотмашь, и я теряю равновесие. Казалось, после попытки Грегори броситься в огонь уже ничто не способно меня напугать или вывести из себя, но вот! Вот прощальный подарок мистера Рида: обезумевшие люди готовы ради золота осквернить могилу моего друга. Я вижу кошмар наяву. Я прошу небеса наконец-то выдернуть меня из адского водоворота событий, но Бог молчит. Я погружаюсь и погружаюсь в кромешную темноту и затягиваю всех дорогих себе людей. Я перевожу взгляд на Грегори, и костер из ярости и ненависти вспыхивает внутри. Я уже не владею собой. Кажется… минует время, когда я был милосерден, когда давал миру шанс и относился с любовью к каждой живой душе.

Я убью каждого, кто вздумает хоть прикоснуться к захоронению Рея.

– Ты. Мушкет.

Я жестом велю рабу с оружием подойти и, не говоря ни слова, вырываю мушкет, протягиваю руку за патронами. Хватит тратить время на разговоры и споры – я просто забираю лошадь у сестры и легко, словно ничего не произошло и мои ноги не трясутся от ужаса, запрыгиваю в седло. Грегори и Патриция испуганно смотрят на меня, не зная, как поступить. Останавливать меня сейчас – такое же безумие, как прыгать под копыта мустанга на аллюре. Я задерживаю взгляд на Грегори. Моя решимость на мгновение меркнет, но стоит представить, что горожане могут сотворить с могилой Рея, – и я снова в бешенстве. И все же эмоции, которые плещутся в глазах Грегори, словно штормовое море, тревожат. Страх бежит по коже мурашками. Откуда это дурное предчувствие? Весь грязный и разбитый, я наконец отворачиваюсь от Грегори и тяну руку к другому рабу:

– Топор.

Нужно спешить.

– Вот господин.

А затем кобыла получает по бокам.

Интерлюдия 3

Город в огне

– Мы должны что-то сделать! Франческо в ярости! Он погубит и себя, и других безумцев…

Грегори переводит на Патрицию глаза, а она продолжает что-то говорить. Вот только слова ее смешались и потеряли смысл, голова идет кругом.

– А что, если у них тоже оружие? За мешок золота он может получить и пулю! Грегори, прошу! Мы должны спасти Франческо! Спасти ранчо!

Она права. Лихорадочно думая, стараясь сосредоточиться, Грегори переводит взгляд на дом и шепчет:

– Для начала нужно сообщить все Джейдену, Хантеру и мистеру Дюрану. Потом организовать несколько… рабов, чтобы помочь Франческо выгнать воров с земли. А я… я должен защитить его от лихорадки.

Грегори разворачивается и идет к конюшням. После гибели Рея Дюраны перегнали Алтея в другое стойло с лошадьми. Алтей будто понимал, что с его другом случилась беда и не никак не мог успокоиться. Он не привык быть в одиночестве, поэтому ему нашли компанию.

Грегори идет все быстрее, а злость все отчаяннее. Не верится, что отец пошел на подобное. Он мерзавец и подонок, но ведь даже у сделок с сатаной есть правила, которым необходимо следовать. А ведь стоило сразу заподозрить неладное, когда он не удрал в первый же день. Слишком уж лакомый кусок лежал прямо перед носом, тут уже не до чести и правил. Благо хотя бы отец Франческо получил обговоренную сумму. Но какой же ценой! Вероятно, отец и братья подкупили кого-то из рабов, чтобы те сложили динамит в подвал. Отец знал: Колтону не победить Франческо на скачках. По возвращении домой семейство Дюран ожидал неприятный сюрприз. Вот только смерть Рея и нежелание Джейдена делать уборку даже сейчас помешали им воплотить свой безумный план. Пострадала лишь куча мусора и… один человек.

Патриция уверенным шагом идет за Грегори. У общего стойла ее перехватывает Хантер. Поток ругани доносит: Хантер уже тоже в курсе происходящего. Он кричит что-то Грегори, но тот не отзывается, все мысли – о Франческо. Нет ничего важнее сейчас. И, увы, лишь один человек может разобраться с семьей Ридов. Тот, в ком течет их кровь. То, как отец думает, Грегори знает наизусть, его мотивы ясны, осталось понять, какого черта он задумал теперь. Необходимо отрезать змее голову, а не искать противоядие.

Грегори выводит Алтея из стойла и с удивлением обнаруживает Патрицию. Она не ринулась с братом на помощь Франческо, ждет. Но время на разговоры лучше не тратить. Грегори проходит мимо нее, собираясь вскочить в седло, но не успевает:

– Грегори, ты выбираешь не тот путь, нужно… – Она схватила его за рукав истрепанной рубашки.

– Нет, Патриция, с точностью да наоборот. – Он говорит четко, но старается, чтобы голос звучал мягче. – Я делаю правильный выбор. – Он вырывает руку, и ладонь бьется о бедро, выбивая из кармана спички, деньги и ключ от комнаты Франческо. Грегори судорожно подбирает все обратно. Нельзя потерять ключ!

– Но Франческо побежал совсем в другую сторону…

– Это не значит, что, решив отправиться к своей семье, я отрекаюсь… от вас. – Грегори зачесывает ладонью волосы назад, проклятые, они бьют по глазам. Надо постричься, когда все кончится. – Я хочу разобраться со своим отцом. Он обещал покинуть город. Если я не смогу воззвать его к рассудку, то хоть буду в курсе планов. Так я смогу защитить… ранчо.

– Я пойду с тобой.

– Не нужно, Патриция. – Грегори сглатывает от накатившей неловкости. – Там опасно, зачем? Братьев моих стало меньше, но их численное преимущество никуда не делось. Помоги лучше здесь…

Но она снова делает шаг и еще раз дергает его за рубаху.

– Я подслушаю ваш разговор и все расскажу шерифу. Буду свидетелем! Грегори… – в ее глазах блестит решимость, – я одного тебя не пущу.

Какая же странная девушка… а ведь стоило удивиться, еще когда открылось ее умение держаться в седле. Неужели на Диком Западе они все такие?

– Ладно, – сдается Грегори. – Хорошо. Бери лошадь. Но как только станет опасно, ты даешь деру прямо до ранчо! Ты меня поняла? Патриция?!

– Хорошо, не кричи…

Пока Грегори седлает Алтея, Патриция выводит незнакомую лошадь – и вот они вдвоем уже спешат к выходу с ранчо. Не стоит бросаться в галоп на территории поместья, рабы снуют туда-сюда. Да и надо прийти в себя. Как только ветер начнет свистеть в ушах, когда кровь вскипит от стука копыт, разум сузится до одной мысли: «Быстрее бы добраться». А сейчас Грегори нужно пять минут. Пять минут, чтобы отчаянно попытался понять свое место в этом суматошном мире.

Вечная дорога. Лишения. Омерзение, с которым относились к семье Ридов. Бродяга, оборванец, рыжий – самое безобидное, что кричали Грегори вслед. Но тогда он хотя бы мог покинуть места, где ему делали больно. Удивительно, но прибытие на ранчо Дюранов отобрало то единственное, что оставалось в его распоряжении… надежду. Он не заметил, как намертво прирос к этой земле.

В эти жалкие пять минут в эпицентре бури Грегори наконец понимает все слова Франческо о доме, долине, сердце. Вот почему он взял мушкет и ускакал защищать то немногое, что уцелело. Вот только… уцелело ли? Куда идти потом? Что делать? Позади – догорающее кострище и хаос, долину затопила ненависть. Безнадежно.

Но, в отличие от Франческо, который прирос стопами к траве своей земли, Грегори ведь осознает важность самой жизни. Если придется покинуть это место и вновь двинуться в путь, он переживет. А Франческо? Он тоже наверняка. Он скоро поймет: его отчаянное сопротивление убивает эту землю. Но Грегори не отступится. Вдруг потеряно еще не все? Он попытается сохранить и долину, и Дюранов.

Грегори оглядывается на пустое поместье, в которое постучался хаос, потом скользит взглядом по силуэту Патриции – и дает Алтею команду изо всех сил. Сегодня нужно обогнать ветер. И саму судьбу.

– Пошел!

В этой скачке Грегори с грустью вспоминает Рея. Вряд ли есть еще на свете такие кони, как этот. В него будто вселился дух долины, истинной свободы и непокорности. Он скакал так быстро, что становилось одновременно дурно и хорошо. Алтей прекрасный конь, но ему никогда не сравниться с Реем. Грегори осознает это, пока они поднимают пыль по дороге. Лошадь Патриции отставала футов на сто. Грегори не решается гнать Алтея в аллюре, боясь, что его ноги не готовы к таким перегрузкам. Но Алтей мчится, как может, и от топота его копыт хлопковые коробочки отваливаются и взлетают ввысь, напоминая морскую пену на восточном побережье. Море… Грегори нравились северные штаты, нравилось жить у океана. Правда никто и никогда его не спрашивал.

Коттон-Таун кажется незнакомым – и враждебным. Грегори то и дело ловит долгие, настороженные, а то и полные ненависти взгляды. Неудивительно: рыжий чужак, перемазанный пеплом, кровью и грязью, на чужом коне, а за ним – девушка на коне, девушка, о которой ходят мерзкие слухи. А еще город как-то опустел. Грегори с Патрицией миновали уже пару кварталов, но практически нигде не горят окна, нет даже пьянчуг в канавах. Спиной Грегори чувствует напряженный взгляд Патриции. Да ему и самому не по себе. Их пьянчуга шериф то ли спит на дороге, то ли мертв. Непонятно. Однако времени проверять нет.

Он спешивается на два дома раньше, чтобы Алтея не заметили, и жестом велит Патриции сделать то же самое.

– Как и договаривались. Ты идешь к восточному окну, а я зайду в дом и… пообщаюсь с семьей.

Наверное, она видит, как яростно он сжимает челюсть, поэтому просит:

– Грегори, не заходи далеко…

Поздно. Каждый зашел за свою черту.

Грегори быстро шагает к дому, не без удивления отмечая, что там свет горит. Керосиновая лампа стоит прямо у окна. Зрелище печальное: все побито, измазано краской, кое-где валяется яичная скорлупа. Грегори нетрудно представить, какая злоба переполняет сейчас сердце отца – униженного, проигравшего все. Переступать этот порог опасно. Шансов вернуться целым и невредимым мало. Но колебаться нельзя. И очень хочется посмотреть подонкам в глаза.

Патриция, пригнувшись, уже обходит дом сбоку. Не стоило брать ее. Не стоило. Грегори какое-то время наблюдает за ней, а потом аккуратно срывает со своей шеи ключ и тоже подбирается к окну, стараясь дышать через раз.

– Ты точно идиот. Осел – и то умнее тебя. – Это голос Перри. Он, конечно, не самый умный парень в Штатах, но поумнее братьев. – В подвале порох, на чердаке порох, даже тут порох! Да мы живем на пороховой бочке. А ты вздумал зажечь лампу? Может, мне сразу выстрелить тебе в лоб?

– Себе выстрели в лоб, умник. Ничего не видно. Писать сложно, – отвечает кто-то еще. – И так половину букв не помню, а теперь еще и не вижу. Надоело!

– Сиди и пиши. Времени немного.

А вот уже этот голос легко узнать из тысячи… Отец. Значит, они все дома. Ждут, пока горожане разорвут друг друга, а сами строят очередные козни.

Ноги дрожат, руки дрожат, а язык прилип к нёбу. Страшно. Впрочем, неудивительно. Грегори распрямляется и, решившись, быстро вставляет ключ в дверь.

Заветный щелчок, шаг вперед и хлопок двери. Самое неловкое и безрассудное появление дома. В комнате полумрак, но хорошо видно, что отец и братья потрясены.

– Грегори?!

– Собственной персоной! – кричит он, решив нападать первым. Удивительно… но голос даже не дрогнул. Душа дрожит, а тело слушается. – Я здесь по одной причине. Хочу узнать, когда ты молился за упокой мамы?

Грегори бьет сразу в цель. Мама священна, даже после смерти. Ее потеря оставила шрам на сердце каждого в семье: она была милосердна, щедра и много-много улыбалась, будто в противовес отцу, который дома из торгаша превращался в черную молчаливую тучу. Она сглаживала углы и понимала каждого из сыновей, втайне надеясь родить дочь. Почти втайне… она всегда жаловалась на отсутствие помощницы.

Кто-то из братьев подскакивает, но отец жестом велит им успокоиться. Прекрасно. Грегори тем временем пытается разглядеть, какого черта они тут делают и зачем им так много бумаги. Или у него окончательно поехала крыша, или пришла долгожданная смелость, но он зажигает керосиновую лампу своими спичками и видит… Письма. Десятки писем лежат на столе. Разве у отца так много друзей? Да был ли вообще хоть один? Братья переглядываются и все же садятся. На столе и револьверы. Одна пуля – точно для Грегори. Скосив глаза, он замечает макушку Патриции в дальнем окне. Что ж. У него есть свидетель. Пора действовать.

– Как ты мог так поступить с семьей Дюран? Ты обещал, что покинешь город, когда пройдут скачки! – кричит, он, вот только отец в его года уже не обращает внимания на крики детей. – Рей был всем для Франческо, а ты погубил их! Ты гнался за чужими деньгами, устраивая это мерзкое пари! И посмотри, во что это вылилось!

– Напомню, Грегори, ты потерял брата, – сухо обрывает отец. – Я потерял сына.

– Колтон умер по своей вине! Он пытался опрокинуть Франческо хлыстом! Не нужно изображать скорбь, тебе плевать на Колтона, как и на каждого из нас! – Грегори сжимает кулаки. – И ты глупец, раз думаешь, что Дюраны отдадут тебе землю!

– Жаль, рабы не такие смышленые… – Отец словно обращается и ни к нему. – Может, и правда не стоит давать им свободу? Не смогли довести дело до конца.

Кровь стынет в жилах. Неужели это все-таки правда? Он планировал взорвать поместье, со всеми людьми в доме? С рабами, с Дюранами, с ним – родным сыном… Неужели у этого человека не осталось ничего святого?

Нет. Ничего. И неожиданно страх окончательно уходит. Что ж, отец не образумится и не раскается ни при каких обстоятельствах. Слова бессильны.

Отец берет в руки револьвер, но не поднимает, не наводит на Грегори. Лишь дает понять: «Живым не уйдешь». Ловушка захлопнулась. И плевать. Отчего-то совершенно плевать. Грегори мог потерять всех тех, кто теперь ему дорог, все то, что стало домом. Потерять из-за тех, с кем даже не чувствует родства. Риды – пламя, которому суждено сжигать все на пути. И сам Грегори – не исключение. Не просто так он чувствует себя грязным, не просто так задохнулся от боли, когда Франческо заподозрил его в предательстве. Жаль, сдери с него скальп, прополощи, – чище не станет. И в голове одна мысль: «Матушка, неужели, умирая, ты видела такую судьбу для нашей семьи? Как же мне поступить?»

– Ты собирался убить и меня тоже? – впустую спрашивает он. – Ведь я…

– Грегори, ты отброс, – прерывает Перри. – Ты отброс! Омерзительный предатель, худший из Ридов. Матушка бы не пережила такого поступка!

– Я…

Но грудь пронзает боль. И пусть Грегори знал, что он изгой. Знал, что они напомнят. Вот только ему есть что ответить:

– Перри, поясню специально для тебя. Предал я вас, потому что вы, каждый из вас – подонки, каких нужно еще поискать в Америке! – Наконец получается глубоко вздохнуть. – Да, вы правы. Я – отброс. Предал свой род, свою семью. Но лучше я сохраню чистую совесть, чем получу все деньги мира ценой чужой боли. – Грегори смотрит отцу прямо в глаза. – Я не святой, нет. Я отвечу перед Богом, когда придет время. А перед кем будете держать слово вы, я не знаю. Ублюдки.

– Что ты сказал? – ревет Перри.

– Не важно, не обращайте внимания, мальчики. – Отец все так же хладнокровен. Это впечатляет. Ведь кожа Грегори покрылась испариной от ужаса. Он окончательно осознал все. Что было и что будет. С семьей. С городом. Со всеми.

Истинные приоритеты каждого, кто оказался втянут в этот ад, просты. Для Ридов – золото, для горожан – золото, для мистера Дюрана – золото, для Джейдена – золото, для Хантера – золото, для Патриции – золото, а для Франческо – долина. Все это время он защищал свой мир… от каждого? У него нет друзей, нет союзников, все ослепли в желании легкой наживы. Золота. И, черт возьми, Грегори бы отдал все это чертово золото, лишь бы переломить ход событий. Но это не в его власти. И этого было бы недостаточно, чтобы спасти волю Франческо, волю Рея. Она еще живет. Она спрятана в долине – может, лежит на дне того небольшого горного озера, сокрытого от глаз людей? Но ведь и его разнесут на куски, в желании найти самородки.

От гнева руки дрожат, мысли путаются. Вот что наделал отец, что наделали братья. Они без сожаления разрушают чей-то маленький мир.

В грудь Грегори впиваются крюки и тянут в разные стороны.

– Ты всегда был другим, Грегори, – снова тихо заговаривает отец. – Наверное… ты унаследовал слишком много от своей матери. Доброта, что красит женщину, превратила тебя в червяка и слюнтяя. Ты святоша. Никто из нас не пожалел, что ты ушел, никто даже не заметил. И знай. Настанет день – и Дюраны, если переживут, конечно, эту ночь, тоже пошлют тебя куда подальше. Ты потерянный мальчишка. У тебя никогда не будет дома.

Грегори открывает рот и резко закрывает. Значит, у отца настолько все схвачено? Подкупленные рабы успели доложить, насколько дорога Грегори стала эта чужая семья? Вот только… пророчество почему-то совсем не ранит. Грегори ждет, что его захлестнет море боли, но… нет. Тишина. А уж его слова про дом… да о чем он? Грегори никогда и не знал значения слова «дом». Сидя в телеге, этого не познаешь.

Пора заканчивать. Патриция услышала достаточно. Нужно сделать хоть что-то, да только ноги словно прибиты к полу, глаз от ухмыляющегося лица отца не оторвать. Есть ли у этого ада конец? Кто его первопричина? Сам отец? Тот проклятый везунчик Лопес? Сама судьба? И неужели никто из братьев не понимает, что могут легко разделить судьбу Колтона? Для отца нет незаменимых. Вон Перри уже вьется рядом. И у всех на уме лишь золото, золото, золото.

А у тебя, Грегори Рид?

– И если ты думаешь, что это все, то ошибаешься. – Перри продолжает вместо отца. Грязная свинья. – Скоро ты не узнаешь эти края, Грегори. – Он берет одно из писем в руку. – Смотри, как их много… хотя в каждом всего пара строчек. «В Калифорнии, близ городка Коттон-Тауна, найдено золото. Огромные залежи. Срочно направить рабочих. Срочно. Точные координаты».

– Вы не посмеете! – Рыча, Грегори делает шаг вперед.

Но ему ли не знать, что совести у них нет?

– Завтра письма полетят в разные стороны, и уже через месяц от вашей любимой долины не останется и следа. – Отец улыбается и добавляет: – Все честно. Я выполню свое обещание и уйду. Деньги им я уже отдал.

– Тогда зачем…

Лицо его становится хищным, взгляд тяжелеет.

– Потому что я не позволю им победить. Это будет Пиррова победа… но моя. Весь этот порох, письма – все это для рабочих, эмигрантов и каждого, кто захочет оторвать кусок от земли Дюранов. Уже через пару месяцев долина зеленных пастбищ, холмов, лесов превратится в долину золотоискателей. И не надо так переживать. Рано или поздно, со мной или без… это все равно бы случилось. Все будет уничтожено.

– Все… – вторит Грегори.

– Ну и, конечно, не советую тебе оставаться в городке. – Отец вновь улыбается, с фальшивой заботой. – Рано или поздно Дюранов кто-то пришибет. Хотя Франческо лучше не видеть того, как умирает все, что ему дорого.

– Подонок…

Вот теперь Грегори страшно. По-настоящему страшно. Значит, и ему, и Франческо уготовили судьбу мертвецов, что бы они ни выбрали? Так переплелись нити в их полотне судьбы? Нет. Ни за что. Один из них должен спастись, и последнее возможное решение очевидно.

– Значит, моя семья – разрушение, я – разрушение, – шепчет Грегори.

Он с самого начала понимал: отец уже не выпустит его из этого дома. Будет держать и наблюдать, как сын-предатель мечется взглядом от револьвера к двери. Господи… здесь стоило бы проклясть судьбу, осыпающую лишь несчастьями…

Но это неправда. Грегори был счастлив, хоть и совсем немного.

В день, когда он, «паршивый» сын, вновь ушел из дома и повстречал Франческо. Хмурого парня, который любит свою землю больше всего на свете, доброго ранчеро, который познакомил его с самой чудной семьей на всем Диком Западе. Принял. Впустил в свой мир. И позволил остаться.

Страшно. Грегори правда очень страшно.

Почти так же, как когда он увидел, что делает Колтон. Однако, если в природе Ридов – уничтожать все на пути, малое, что Грегори может сделать – воспользоваться этим проклятием своей семьи.

– Да, я изгой, да, я не найду места в своей жизни, да, мой удел улица и дорога. – Слез нет, они высохли. Сердце колотится. Нужно найти силы перекричать его, его и тысячи голосов в голове. – Но знай, я ненавижу себя! Ненавижу всей своей потерянной душой, и есть что-то большее… это ненависть к вам всем! К этим рыжим волосам, веснушкам, серым глазам, вздернутым носам! К роду моему! Я жалею, что не просто родился, я жалею, что родился одним из Ридов. Мы, отец, – прокляты.

Замолчав и улыбнувшись, Грегори облизывает губы.

– Но здесь и сейчас я решу это проблему, здесь и сейчас я стану свободным, здесь и сейчас я спасу не только Дюранов, но и остальной мир. – Он выдыхает, прикрывая глаза. – А уж Бог вынесет каждому из нас свой приговор.

Грегори хватает лампу и запускает в стол отца. Искры, керосин, алкоголь и… порох. Четыре друга собрались, чтобы устроить апокалипсис. Наконец страх проступает на лицах отца и братьев, а Грегори не покидает мысль, что он безумен. Время замедлилось. Взгляд ловит каждый язык пламени, каждую искру от столкновения бутылок.

В окне маячит испуганное лицо Патриции. Грегори совсем забыл о ней. Что она думает о нем? Считает героем или трусом? А может, он глупец. Ребенок, не способный ни на что. Не важно. Вот теперь по-настоящему не важно.

Братья кидаются в стороны, но поздно: огонь почти добрался до ящиков с порохом. Грегори расставляет руки в стороны, чтобы, не дай боже, ни одна рыжая крыса не сбежала. Все это время он смотрит Патриции в глаза, а когда понимает, что время на исходе, шепчет одними губами:

– Беги…

* * *

Патриция успевает пробежать не так много, когда взрыв накрывает ее. Она падает на колени, прикрывая голову руками. Улицу озаряет пожар, пламя уже перекинулось на два соседних дома. Оно может сожрать весь город. Легкому дождю, что моросил все это время, не победить огонь. Горожане ищут золото, им не до того. Золото – Левиафан, как и предрекал Франческо, пожирает все на своем пути.

Патриция встает и подбегает к Алтею, но тут все же решает обернуться – и осознание пулей пронзает ее сердце. Посреди дороги лежит Грегори. Никого из его братьев нет. Минуту назад он ведь подорвал себя вместе со своей семьей.

Патриция бросает отвязывать лошадь и кидается к нему.

– Грегори…

– Что ты делаешь… – Подбежав, она понимает: он весь в крови, левая рука и нога сломаны, кисть раздроблена. – Пат… ци… что ты делаешь?

– Что? Что мне сделать, Грегори? – Слезы сами бегут из глаз. – Скажи, чем я могу…

– Поспеши к холму, я умоляю…

Он захлебывался кровью. Из бока торчит кусок древесины. Красное пятно расцветает на рубахе все ярче.

– Кх, Патриция, спаси брата…

– Но ты…

– Прошу. – Грегори говорит тихо, его слова было тяжело разобрать. – Меня поздно спасать, но Франческо… Прошу тебя. – Грегори смотрит ей в глаза, мучительно собираясь с силами. – Пусть… пусть бросает ранчо. Проси его на коленях… оно погубит вас всех. Золото… золото уже вынесло приговор вашей земле. Долину… Долину не спасти… прошу… Но все еще можно спаси Франческо.

– Грегори, это все я… – В очередной раз вина захлестывает ее петлей.

– Уже не важно. – Из его носа течет кровь. – Когда-то я сказал Франческо, что свобода – это выбрать, как ты уйдешь из жизни. Я выбрал и ни о чем не жалею. Я защитил то малое, чем одарила меня судьба. Я защитил вас. Моя семья заслужила, и я тоже. Здесь и сейчас последний из Ридов покинет этот свет… – Он прижимает уцелевшую руку к груди. – Но мое сердце теперь тоже принадлежит долине, принадлежит вам…

Он закрывает глаза и шепчет небесам:

– Скоро увидимся… мама.

Рука Грегори обмякает и падает на пыльную дорогу. Медь его волос потускнела, окрасилась в цвета крови и пепла, а на губах… на губах застыла улыбка. Патриция смотрит на него еще несколько долгих, тяжелых мгновений. Как же так?.. Почему молодой парень, взявший на себя ответственность за весь мир, умер посреди дороги, умер на руках девушки, чье сердце подвело ее? Умер героем. И может быть, хоть ненадолго отсрочил то, что неминуемо.

Патриция прижимает тело Грегори к себе, содрогаясь в рыданиях. Город горит, людей все нет. Они где-то в долине, творят безумие. Патриция дает себе пять минут. Пять скоротечных минут, чтобы попросить прощения перед Грегори, чье счастливое лицо будет сниться ей до конца жизни. А потом она должна вернуться домой и спасти хоть кого-то.

Патриция встает и идет к Алтею. Он недоумевает, отчего его рыжий верный друг лежит так неподвижно.

– Они были не правы… Грегори. У тебя был дом. С той самой первой встречи.

Она вспоминает последние слова Грегори и опускает руку себе на живот.

Глава 15

– Чтобы тебя койоты разодрали, кляча!

Поверить не могу! До холма, где захоронен Рей, полчаса галопом, а лошадь Патриции встала на полпути – едва мы добрались до кленовой рощи. Я пытался ее подгонять, но, кажется, у нее в роду значатся ослы. И теперь я иду в кромешной тьме с топором наперевес, проклиная упертую скотину.

Но через пять минут я понимаю: мне скорее повезло. То и дело по соседним тропам вспыхивают чужие факелы. Я и с завязанными глазами могу добраться до холма, мне свет не нужен, а вот чужакам без него не обойтись. Так я смогу напасть неожиданно.

Я зол. Очень зол за это предательство, за безрассудство! Люди… жители моего города будто одичали. И выместить гнев мне пока не на ком. Остается только хлюпать грязью и идти вперед. Время от времени я срываюсь на бег, когда дорога становится лучше, но стараюсь беречь силы. Видят небеса, они мне еще понадобятся.

Не оставляет мысль: что сейчас делает Грегори? А моя семья? Разобрались ли они со взрывом, ищут ли виноватых? Вряд ли возможны сомнения насчет того, кто причастен к покушению. И какая ирония: если бы Джейден убрался в подвале раньше, то взрывчатку туда бы не заложили, ну а забудь он это сделать, – мы все вместе взлетели бы на воздух. Лишний раз убеждаюсь: в жизни нельзя спешить. Все происходит в нужное время и, главное, в лучшее.

Кленовая роща совсем небольшая, и уже вскоре я вижу, как деревья редеют, а там и до холма рукой подать. Я перепроверяю патроны в карманах, проверяю предохранитель на мушкете, крепче сжимаю топор. Никогда до этого я не убивал людей, никогда не хотел расправы над кем-то так сильно.

Дождь усилился, это уже не просто легкая изморось. Холодно, целиться не удобно, да еще и скользко. Ни за что нельзя потерять топор, на него надежды больше, чем на Бога. Я делаю последний шаг. Мозаика из резных листов расступается, и я вижу то, что не являлось мне даже в кошмарах. Вижу все, о чем говорили на проповедях в церкви. Вижу истинное грехопадение человеческой души.

Я вижу золотую лихорадку.

Золото – не просто чудовище. Оно – созидатель миражей. Его блеск рисует в людском воображении беспечное будущее, которое так легко достичь. Создается обманчивое представление, что река, земля, пещеры усажены золотыми самородками и только руку протяни – получишь, сколько душе угодно. Но главный обман страшнее. Не может человеческая сущность быть сыта богатством, жадность – зверь с непомерным голодом. Больше, больше, еще больше.

И вот… посмотрите на меня. Я стою под дождем, грязный, с топором и мушкетом наперевес. Я защищаю свою землю, защищаю память о своем друге, пока жадные твари разоряют его могилу. Проклятье. В тот день гроза, что вымыла первые самородки, забрала с собой и разум всего Коттон-Тауна и обрекла нас на гибель.

Безумцы выкапывают труп Рея. Далекая молния, блеснув, поджигает силуэты мерзавцев ослепительно-белым светом. Их немного. Четверо. Патронов у меня достаточно, чтобы не жадничать свинцом.

Гнев отступил, и на его место пришло хладнокровное желание разорвать каждого на куски. Я, не выдавая, себя и не сводя с ублюдков взгляда, ровным шагом направляюсь к холму. Уже у подножия целюсь – решаю дать им шанс, раз мир так жестоко подбросил их под мою горячую руку. Я стреляю и нарочно промахиваюсь. Мушкет – оружие, которое дает время подумать, поэтому я начинаю его перезаряжать, молясь, чтобы порох не отсырел. Но когда я поднимаю голову…

– Какого?!

Ответный выстрел. Пуля взрывает землю, как голодный кабан – корни дуба. И, если я начал с предупреждения, то они целились на поражение, просто промахнулись. Думаю, они даже не узнали меня. Скорее всего, это первые, кто добрался до могилы, и они не собираются делить добычу с кем-то еще.

Становиться убийцей по глупости я не собираюсь, но и мертвецом тоже. Пока один из косоглазых перезаряжает мушкет своего деда, я вспениваю кровь в плече другого мерзавца. По долине катится истошный крик. Я понимаю, что, скорее всего, меня прикончат раньше, чем я успею перезарядиться, поэтому мушкет летит в траву. Вот момент, ради которого я хранил силы. Я взбирался на этот холм сотни раз и даже во власти бурбона и безумия не смог бы представить, что буду бежать с топором в руках. Земля под ногами хлюпает, дождь стал слабее, а значит, я – легкая добыча. Однако вместо выстрела гремит щелчок. Все. Конец вам всем. Порох промок.

– Убью.

Первым я бросаюсь на мужчину средних лет с мушкетом. Неизвестно, что еще они принесли с собой. Пуля в спину заберет последний шанс спасти долину.

Крича, я замахиваюсь топором, а, когда мужчина вскидывает мушкет, защищаясь, от меня следует подножка такой силы, что собственные кости трещат. Мужчина теряет равновесие. Я дважды бью его тупой частью топора – по плечу и левому боку, а потом толкаю ногой с холма. Умрет, так умрет. Мне терять нечего.

Удивительно, но он не успевает даже вскрикнуть. А когда я оборачиваюсь к остальным, то на мгновение цепенею. Они даже не собирались помогать ему! Не помогали своему товарищу! Все просто. Меньше людей, меньше дележки. Глупцы! В могиле Рея нет ничего, кроме моего сердца. Да жаль, оно не стоит и цента. Одно воспоминание о том, по какой причине я здесь, – и ярость вновь берет надо мной вверх. Я вижу, что они успели сделать.

Мы похоронили Рея достаточно глубоко, чтобы койоты или лисы не пытались его выкопать, обернули в ткань. Теперь она торчит из ямы, полной отчаяния. Даже дойдя до тела моего друга, они не потеряли надежду найти золото.

Ноги подкосились. Силы, и так подточенные, иссякают, но я сжимаю топор сильнее. Черная мокрая земля разбросана по холму, где еще недавно мы с Реем лежали и отдыхали после длинного дня. Здесь листья клена давали мне не только тень, но и спокойствие, которого я уже, видимо, никогда не почувствую вновь. Здесь и сейчас все то хорошее, чем полнилась моя жизнь, перестало существовать.

Ублюдки пытаются зажать меня в клещи. У одного лопата, у другого – мачете. Готовятся отбивать золото. Ничего. Сейчас будете отбивать свои жизни. Мачете со свистом проносится так близко к моему уху, что оно вспыхивает фантомным пламенем. Мне необходимо уложить этого парня: лопата – грозное оружие, но всего одно попадание мачете по телу, и я труп. Не найдя и куска золота, они скинут меня в яму к Рею и даже закапывать не будут.

Еще пара опасных взмахов мачете. Лопата ударяется в землю рядом с ногой. Гнев отступает, и я понимаю: дела мои плохи. Единственный шанс – застать их врасплох, поэтому, когда тот, что с мачете, вновь делает неудачный замах, я бросаю в него топор. То с какой легкостью он вонзается в его бедро, вероятно, дробя кость, пугает даже меня. Еще один оглушительный крик летит к подножию холма. Но радоваться некогда, я бросаюсь на того, что с лопатой. Он, как назло, самый крупный. Я мертвой хваткой цепляюсь за черенок лопаты, понимая, это последний выпад. Пан или пропал.

– Сдохни, ублюдок, – слышу в ответ. – Это мое золото.

Меня тянут на себя и бьют коленом в грудь, стараясь вышибить воздух, но я приподнимаю бедро, отдавая взамен часть равновесия, и избегаю удара. Руки заняты, ноги дрожат, пальцы скользят от крови и дождя. Сжав зубы так, что скрип слышен, наверно, в городе, я перетягиваю лопату на себя из последних сил и бью парня лбом по челюсти. Такого он не ожидал, поэтому разжимает руки. Не имея сил ни на что больше, я со стоном бросаюсь на него, и мы летим в яму, полную воды, грязи, смрада.

Я упал так, что попал своему противнику локтем куда-то в печень – громкий стон тому подтверждение. И в это мгновение мне становится мало. Я хочу заставить его прочувствовать весь мой ужас. Всю глубину ада, который они устроили. Я замахиваюсь и бью его по лицу, потом еще раз и еще. Мужчина подо мной борется, но я этого почти не замечаю. Удары сыплются градом, крик ревет громом, до тех пор, пока я не начинаю избивать уже неподвижное тело. Не знаю, жив он или нет. Я точно нет.

– А-а-а!

Я кричу: руки неожиданно сводит судорогой и… будто выворачивает в разные стороны. Боль, не давая мне и секунды передышки, расползается по груди, спине, животу, к ногам. Кажется, я… умираю? Я заваливаюсь на бок, и моя голова опускается прямо в лужу из дождевой воды и гнили. Тело дрожит, выламывает, выкручивает. Но ничто не сравнится с болью, которая разрывает мою душу. Она вспыхнула как стог сена, стремительно пожирая остатки разума. Дождь льет по полной, а я так и лежу, пустой, раздавленный, обессиленный. Стеклянные глаза мертвеца глядят на меня, а я молю Бога о тьме. Я хочу потерять сознание. Но ни слезы не упало в месиво из земли, крови и ошибок. Эту могилу разорили, чтобы я мог лечь и умереть. Не знаю, сколько времени проходит, но в одно мгновение мне чудится, что со мной заговорил Бог.

– Поднимайся, Франческо…

Насколько самонадеянно смеяться Богу в лицо? Я не могу даже шевелить языком.

– Кажется, он потерял сознание. – Голос Бога смахивает на голос Джейдена. – Ну и запах…

– Нет. Глазами хлопает.

Я понимаю, что не умер, но мне все равно.

– Братец, поднимайся! – Теперь и Хантер просит о невозможном. – Джейден, помоги мне, он тяжелый и совершенно невменяемый.

– Неудивительно, он завалил четверых парней. – Для Джейдена было мало места в яме, но им каким-то чудом удалось меня вытащить. – Хантер, что нам делать? Он совсем плох… Мы даже не можем сказать ему…

– Тс, молчи.

Я чувствую… что-то. И мои мертвые глаза смотрят на Джейдена.

– Что сказать?.. – шепчу я. Правда, ощущение, будто это вовсе не я, а моя копия рядом с братьями. Я отталкиваю руки Джейдена, встаю и, шатаясь, иду к лопате. Сил нет, есть только отчаянная мысль. – Нам нужно закопать могилу. Вместе с этим подонком или нет, решать вам…

Я даже не могу нормально взять лопату: не владею телом. Хватаю ее за конец черенка, волочу по земле к клену, опираюсь и глубоко дышу. Перед глазами плывет. Братья переглядываются, явно что-то скрывая, но мне не до их игр. Я должен закопать могилу Рея. Пусть спит спокойно… Я поднимаю голову, разворачиваясь именно в тот момент, когда молния на мгновение меняет ночь на день.

Черенок падает из моей руки. А я падаю коленями в землю. Вот и все…

Внизу десятки, нет… сотня людей копает мою землю. Они носят туда-сюда какие-то ящики, бочки, доски. Они изъели долину, как термиты древесину, они срубили уже десяток кленов. На реке появились очертания какой-то постройки. Все так, словно это и не наша земля. А ведь граница ранчо проходит на пятьдесят миль дальше. Моя земля кровоточит от паразитов, и набей я карманы патронами, их не хватит, чтобы ее спасти. Сколько их! Бродяги, рабы, горожане, азиаты – все начали стягиваться на блеск золота, которое видело всего два человека. За один несчастный месяц мое богатство, моя гордость, моя жизнь уничтожена. Золотая лихорадка проникла в умы людей и собиралась убить меня. На ее руках кровь Рея, смерть Колтона, смерть моего ранчо. Никаких денег не хватит, никакой стены не выстроишь между людской жадностью и совестью.

В этот день, в эту самую секунду я потерял все. Не осталось ничего… Ничего.

Вот и все, чем окончилась моя «победа».

Я стремился победить на скачках, показать язык судьбе, унизить врагов и что в итоге? Рей погиб, спасая меня, а я… я так и не обогнал само время. Моя гордыня стала тем камнем преткновения, о который сломал ногу мой друг. Победил?! Я победил! Да вот только как мне с этим жить? Вот Франческо, забирай ранчо, получай бесплатную аренду, делай, что душе угодно! Смотри на него, смотри, как оно умирает вслед за Реем. Здесь нет смысла оставаться. Я грудью встал на защиту земли, которой дорожил, хотя никому она не была так нужна, как мне. Ни Патриции, ни Джейдену, ни Хантеру, черт возьми, ни даже моему отцу. Я вцепился в нее. Получай, Франческо, получай!

Но по-настоящему моя жизнь рушится лишь несколькими секундами позже – когда я поднимаю глаза на братьев. В тот самый момент Бог отчерчивает на моей земле «до» и «после». Хантер с Джейденом переглядываются. На что-то решаются. И в шуме дождя громом звучат слова.

– Франческо… Грегори… он. – Джейден запинается. – Полчаса назад он погиб. Патриция нагнала нас в лесу и…

А дальше я не слышу.

Я не верю.

Не дышу.

Все вмиг кажется незначительным, даже умирающая от мародеров долина. Моя дорогая земля, которую я потерял.

Эпилог

Потом мне рассказали, что я кричал и проклинал каждый камень, что братья еле отняли у меня топор, которым я собирался зарубить воров. Лишь спустя несколько дней я понял: Грегори не стало. Его действительно не стало. Он вошел в нашу жизнь ярким пожаром медных волос, показал, сколь трудным бывает путь к дому. Патриция рассказывала, что он отдал жизнь ради моей земли.

Земли, которую я так и не уберег. И Рей, и Грегори погибли из-за моего страха потерять ранчо. Они научили меня тому, что цена собственных желаний бывает слишком высока и что дом – это что-то большее, чем земля. Это любимые существа. Если ты не уберег их, ты обречен.

Нужно уметь отпускать.

И я отпустил.

Когда Патриция плакала и молила меня бросить ранчо, я послушал ее. Не ради нее – ради них. Ведь они сделали все, чтобы я мог жить. Пускай и не на своей земле.

Жаль, что после их смерти «жить» уже не получилось.

Но в ту чудовищную ночь я все никак не мог смириться. Я не мог осознать, как можно отдать что-то столь бесконечно дорогое. Мой дом. А потом меня накрыл стыд.

Грегори… Мир не понимал его. Мир его ненавидел. А он так же сильно ненавидел себя. Он свечой нес смирение и покорность из штата в штат, пока не заблудился в хлопковом поле. Та ночь, когда он считал звезды и задавался вопросами «о вечном», стала для него роковой.

Сердце подсказывало мне, что Грегори не жалел. Он, кажется, относился к таким вещам безрассудно. А меня разрывало на части лишь от мысли, что вечно одинокий, он так и не успел до конца осознать смысл слова «семья».

Но пламя его жизни горело в каждом из семьи Дюран до конца наших дней. Ведь не все Риды погибли в том пожаре, один уцелел – в утробе моей сестры. Бронза волос Грегори уцелела, как и искры в его глазах, но главное, по наследству передалось доброе сердце – лучшее в нем.

И конечно же, мой дорогой Рей. До конца жизни я так и не повстречал лошади, которая хоть на половину приблизилась бы к твоему желанию жить, обгонять бури, ни в одной не нашлось и капли твоей мощи.

Мы не закапывали ту могилу после битвы на холме, а похоронили его и Грегори в секретном месте, которое мне подсказал Джейден, в месте, где я в последний раз чувствовал спокойствие. Отец потратил немало денег на покупку пороха, благо его развелось в наших краях предостаточно. Мы подорвали пещеру, ведущую к поляне, мы подорвали подножие, мы подоврали тропу, моя бы воля – мы подорвали бы и цепь гор, и всю Калифорнию, чтобы никто и никогда не узнал, где спрятано мое сердце.

Эта земля… я всегда думал, что мое сердце – именно долина, а как оказалось, оно билось в груди коня, который единственный понимал смысл слова «свобода», оно полыхало пожаром.

День, когда мы покидали ранчо, будет помниться мне поникшими головами моей семьи, громким ржанием Алтея, который упирался и тянул меня к Грегори.

Через несколько лет, когда Калифорнию окончательно сожрет золотая лихорадка, и еще чуть позже, когда в стране вспыхнет война, события тысяча восемьсот сорок девятого года начнут стираться в памяти людей и даже моей семьи. Но я обещаю… Я клянусь помнить вплоть до самой смерти.

Помнить все, что произошло в долине Золотоискателей.

Примечания

1

Американо-мексиканская война – конфликт между США и Мексикой в 1846–1848 годах. Война явилась результатом территориальных споров после присоединения Техаса к Соединенным Штатам в 1845 году. На территории, присоединенной США, сейчас находятся американские штаты Калифорния, Нью-Мексико, Аризона, Невада, Юта, Колорадо и часть Вайоминга. – (Прим. ред.)

2

Франсиско Лопес – калифорнийский поденный рабочий, который первым обнаружил в штате золото, решив выкопать себе немного дикого лука близ ручья в каньоне Пласерита.

3

Хлопок в Калифорнии официально и массово начали выращивать только в 1860-е годы. Все предыдущие попытки ранчеро и фермеров выращивать его были локальными и чреватыми риском.

Content

Габриэль Коста
Долина золотоискателей

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Интерлюдия 1 Прекраснейший цветок долины

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Интерлюдия 2 Мальчик на берегу океана

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Интерлюдия 3 Город в огне

Глава 15

Эпилог

Примечания