Валери Тонг Куонг

Бей. Беги. Замри

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Мария Рожнова

Редактор: Валерия Фридман

Главный редактор: Яна Грецова

Руководитель проекта: Дарья Башкова

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайнер: Денис Изотов

Корректоры: Мария Прянишникова-Перепелюк, Оксана Дьяченко

Верстальщик: Александр Абрамов

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля DesignWorkout®

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Éditions Jean-Claude Lattès, 2021

© Фотография на обложке. Cavan Images / Getty Images

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2025

* * *

Эрику

и Анне

Отец, прошел целый год.

Опавшие листья

могильной плитой

Укрыли меня, мою плоть.

Осколок сияющий лета вонзился в меня

И остался.

Лишь единственной

Костью мятежной

Не мертва я. Жду.

Исчезнет тепло, и тогда

Лежать останусь в снегу.

Одри Лорд[1]

Три года назад в аптеке произошел инцидент. Женщина, которую никто раньше тут не видел, украла тональный крем. Кража была мелкой, но все значительно усложнилось, когда Коли́н, провизор, женщину задержала. Та начала драться, оскорблять Колин, и Анна поспешила на помощь. Женщина клялась, что забыла поставить крем обратно на полку, возмущалась, что с ней обращаются как с воровкой, но, как ни странно, коробочку из рук не выпускала – продолжала сжимать ее побелевшими, будто обескровленными пальцами.

Схватка была короткой и яростной. В суматохе опрокинули стеллаж, из-за чего у Колин оказался сломан большой палец на левой ноге. С погрома и перелома все и началось. Если бы не это, Анна отчитала бы женщину и забрала крем. Но Колин была потрясена, травмирована и написала заявление в полицию.

На суде выяснилось, что аптечная воровка уже условно осуждена на четыре месяца – за умышленное причинение физического вреда. Условный срок тут же заменили реальным, выдали ордер на арест, и женщину взяли под стражу в зале суда – на глазах у Колин, Анны и нескольких постоянных посетителей аптеки.

* * *

Югó, муж Анны, в то время еще работал в местной редакции региональной газеты и писал о любом событии, имевшем хоть какое-то отношение к жизни их городка, – от несчастного случая, повлекшего гибель четырех молодых людей, слишком много выпивших на дискотеке, до открытия новой площадки для игры в петанк. На каждую заметку отводилось ровно четверть страницы, и это пространство непременно нужно было чем-то заполнить: рассказом о погубленных жизнях или репортажем о состязаниях пенсионерских триплетов[2] – информация, а вернее ее правильная подача, очень важны. Юго сплетал строки, заполняя пустоту, лишь бы не потерять колонку, так же, как мэрия занималась благоустройством дорог, лишь бы не лишиться субсидий. Однако на этот раз материал попался идеальный: интервью с Колин – в статье он называл ее «хрупким провизором» – и, что было еще лучше, с его собственной женой. Анна рассказала о странном предчувствии, которое возникло у нее, едва женщина с бегающим взглядом переступила порог аптеки.

На самом деле Анна узнала дешевую ткань платья, плохо пропечатанные цветочные узоры, неровные швы. Узнала потерявшие форму ботинки и стоптанные подошвы. Узнала темные круги под глазами, отросшие седые корни тусклых волос. И, что важнее всего, она узнала неуверенность, свойственную тому, кто постоянно чувствует себя виноватым и твердо верит: что бы там в конституции ни говорилось, права, которыми обладает большинство сограждан, на него не распространяются. Этот набор тревожных сигналов пробудил к жизни ту часть Анны, которую она давно и наглухо замуровала у себя внутри, и привел ее к однозначному выводу. Но об этом она мужу говорить не стала. Можно было бы упрекнуть ее в том, что она упрощает картину мира, не вполне справедливо полагая, будто воровство всегда идет рука об руку с бедностью. Ведь на самом деле все гораздо сложнее… Но Анна не собиралась никому ничего объяснять.

Она просто сказала Юго: «Я сразу поняла: жди неприятностей».

* * *

Женщина долго стояла перед стеллажом с косметикой – брала коробочки, клала их обратно, выбирала другие… Это продолжалось бесконечно. А затем она внезапно направилась к выходу, держа в руке тональный крем. Анна подала Колин знак, чтобы та остановила посетительницу. В ее голову даже на долю секунды не закралось предположение, что женщина могла быть поглощена своими мыслями, рассеянна или просто совершила оплошность. Факт, что та уже была осуждена за проявление насилия – а ведь это не шутки! – Анна сочла лишним подтверждением своей правоты.

Выходя из зала суда, Юго воскликнул: «Насильственные действия! Как может женщина так себя вести?»

Вечером он предложил открыть бутылку хорошего вина: в конце концов, они это заслужили.

В аптеке маленького городка, окруженного соснами и пропитанного сладковатым смолистым запахом, вновь воцарился покой. Анна постаралась выбросить происшествие из головы, но это было не так-то просто. Порой, когда она оставалась дома одна и любовалась из огромного эркера великолепным видом на море, перед ней посреди неба вдруг возникало окаменевшее лицо женщины, которую полицейские выводят из здания суда, – возникало снова и снова, как незаживающая рана.

Если бы Анне Готье по какой-либо причине пришлось в тот день подводить итоги своей жизни, она, вероятно, нарисовала бы ломаную линию, состоящую из трех отрезков. Первый символизировал бы ее детство и юность. При мысли об этом времени в голове у нее возникал отвратительный образ перекрученной толстой кишки. И живот действительно начинало крутить, когда она вспоминала жестокую и беспощадную борьбу, которую приходилось вести, чтобы выжить, и о том, как она научилась смотреть в лицо ужасу, прижигать раны и примерять свои первые маски. У нее все получилось. Она выбралась, извлекла себя оттуда – проявив немалое упорство и кое-чем пожертвовав, – когда поняла, что терять ей нечего.

Второй отрезок представлял бы ее молодость – начало взрослой жизни, студенческие годы, встречу с Юго, их брак и последовавшее за ним рождение Лео, работу в аптеке, обустройство дома. Иными словами – ее новую жизнь, которую она так кропотливо создавала, движимая яростным желанием подняться над собой прежней и воздвигнуть прочные стены между прошлым и настоящим. Именно тогда Анна впервые узнала вкус свободы – волнующий, но смутный, омраченный сознанием того, что свободна она не полностью, ведь еще не все старые связи оборваны.

Поэтому третий отрезок ее жизни начинался бы после смерти матери, осенью 2007 года, через два года после того, как умер отец. Во время похорон, на опустевшем кладбище, вместе с глубокой болью утраты Анна почувствовала и огромное облегчение. Хоронили не только ее мать, но и того ребенка, того подростка, которым она, Анна, когда-то была. Опустившаяся на могилу плита погребла под собой призраки ее прошлого, навсегда заглушив их злобный смех. После похорон Анна отправилась в дом престарелых, чтобы уладить последние формальности. Ей выдали поношенную одежду, несколько статуэток ангелочков с наивными лицами, конверт с фотографиями, семейную книжку[3], карточку медицинского страхования. Анна оставила себе только две фотографии родителей, остальное выбросила на улице в мусорный бак – так же, как когда-то выбросила толстую пачку своих дневников. Затем поспешила домой: на следующий день рано утром сын отправлялся в поездку, организованную школой, нужно было собрать его чемодан.

Да, никаких сомнений, третий отрезок ее жизни начался после смерти матери – когда Анна похоронила свое прошлое – и продолжался одиннадцать лет. Свободное и счастливое время, несмотря на ошибки, происшествия и неудачи, сопровождающие течение любой человеческой жизни, – несмотря на увольнение Юго, на безуспешные попытки зачать еще одного ребенка, несмотря на острый перитонит Лео в 2013 году и на два его зуба, сломанных во время глупого падения на лыжах в 2015-м.

Одиннадцать лет и шесть месяцев – до тех майских выходных 2019 года.

Ветерок, дующий с моря, проскальзывает между оливковыми деревьями, ласкает олеандры и фиолетовые цветки лаванды. Анна ненадолго садится на каменный парапет и наслаждается мягким теплом, серебристыми бликами трепещущей листвы, кратким моментом одиночества. Она так и не привыкла к этой роскоши и каждое утро вновь и вновь обретает ее – как награду. А каждый вечер смывает здесь неприятности дня. Неприятностей, честно говоря, немного. Лео только что исполнилось восемнадцать лет, он готовится к выпускным экзаменам – не надрывается, но относится к ним довольно серьезно. Его дальнейший путь определен: он продолжится в солидном учебном заведении, где обучают цифровым профессиям, – зачисление уже подтверждено. Ничего лучше Анна и пожелать не могла: любимый сын будет работать в одной из немногих отраслей, будущее которых кажется гарантированным. Это убережет Лео от разочарований, которые пришлось пережить его отцу. Область, которой он себя посвятит, будет развиваться вместе с технологиями, и даже когда коды будут писать роботы, люди, разрабатывающие и программирующие их, останутся востребованы – по крайней мере, некоторое время.

Анна так и не решилась спросить сына, был ли выбор именно этого учебного заведения, а вместе с ним и надежного будущего связан с увольнением отца. Юго потерял работу, когда Лео перешел в предпоследний класс и начал задумываться о том, где хочет учиться после окончания школы. Новость об увольнении Юго распространилась как вирус – такова обратная сторона популярности. Юго знали все: почти у каждого он брал интервью, почти каждому чем-то помог, для кого-то находил информацию, кому-то доставал приглашение, ведь он посещал все спортивные и культурные мероприятия, частные и публичные церемонии. Он дружил с бизнесменами и полицейскими, пожарными и врачами, работниками мэрии и политиками, госслужащими и подрядчиками. И вдруг этот влиятельный, весомый, ценный человек превратился в растерянного безработного. Анна беспомощно наблюдала за тем, как менялось отношение окружающих к их семье, как усиливалась неловкость при встречах, как ослабевала сердечность приветствий. Давно забытое чувство стыда ударило ее, словно пощечина. Судьба вновь уготовила ей ловушку. К счастью, продолжалось это всего три месяца. Три месяца она жила как в бреду, борясь с накатывавшими волнами страха. Никогда не верившая ни в кого, кроме себя, каждую ночь она молилась о чуде. И ее молитвы были услышаны.

* * *

Журналистом Юго стал, можно сказать, случайно: летом 1998 года он оказался свидетелем аварии с участием катера, который взяли напрокат несколько игроков сборной Франции по футболу, только что впервые завоевавшей титул чемпиона мира. Юго наслаждался морской прогулкой с друзьями и как раз собирался сделать снимок фотоаппаратом Nikon, когда появившийся откуда ни возьмись катер, в котором сидели Марсель Десайи, Дидье Дешам и Ален Богоссян, разрубил пополам рыбацкую лодку. Юго, приникший к видоискателю, нажал на кнопку и сделал сенсационную фотографию: рыбак с выпученными от ужаса глазами прыгает за борт, поднимая брызги пены. Юго только что получил художественное образование и мечтал посвятить себя фотографии, но ему уже отказали в нескольких галереях. То происшествие на море явилось для него чем-то вроде откровения: пусть он и не художник, зато лучше многих может подметить важную деталь, найти правильный ракурс, поймать необычное выражение лица. Один из его друзей хорошо знал главного редактора местной газеты и устроил им встречу. Несколько часов и одно рукопожатие спустя Юго подписал свой первый контракт.

Он был молод, журналистского удостоверения не имел, потому работал только в своем городке и его окрестностях, где ничем не рисковал, тем не менее всеобщее уважение и восхищение, которым до сих пор пользуются журналисты, распространились и на него. Несмотря на скромную зарплату, его должности вкупе с великолепной виллой, которую оставил ему отец, сделавший состояние на импорте и экспорте, было достаточно, чтобы производить нужное впечатление. Жизнерадостный, умевший поддержать беседу, улыбчивый, Юго был неизменным гостем на всех вечеринках местной молодежи, а со временем – и на всех званых обедах и приемах. Везде он чувствовал себя как дома – неуязвимый, незаменимый, и казалось, что признание, которым он пользовался, никогда его не покинет. Признаков того, что мир меняется, он не замечал и буквально остолбенел, когда главный редактор сообщил ему об увольнении: должность Юго сокращена, в отношении газеты возбуждено дело о финансовой несостоятельности. Отныне им придется довольствоваться фотографиями со смартфонов, которые читатели будут присылать в обмен на скидочные купоны. Удар был жестоким. Юго воспринял случившееся как личное оскорбление. Он попытался зарегистрироваться в центре занятости, но это оказалось суровым испытанием. Консультант убеждал Юго, что профессия репортера вымирает, предлагал сменить род деятельности – пройти обучение и поискать работу в сфере общественного питания или информационных технологий. Пережив потрясение и осознав, что ничего уже не исправить, Юго начал погружаться в депрессию: целыми днями сидел на террасе по-турецки, курил, уставившись в пустоту, одну сигарету за другой или, наоборот, лихорадочно затевал какой-нибудь мелкий ремонт.

Спасение явилось через Анну – жена советника мэра по вопросам культуры сообщила ей о состоянии здоровья своего супруга: оно внезапно ухудшилось. Прочитав выписанный врачом рецепт, Анна поняла, что несчастного, страдающего тяжелой формой болезни Паркинсона, вскоре отправят на продолжительный больничный – возможно, он никогда уже не вернется к работе. Ее сердце забилось сильнее, она крепко обняла женщину. Она хорошо знала эту очаровательную шестидесятилетнюю пару, ей было искренне их жаль. Анна давала посетительнице ценные советы, тепло подбадривала, как любого из своих клиентов (за это ее и любили – за умение выслушать, утешить, взять за руку и будто завернуть в одеяло, сотканное из слов, нужных именно сейчас), но все это время какая-то часть ее мозга кипела, исследуя внезапно открывшиеся для Юго возможности. Культура! Лучшего и желать было нельзя: должность подходила ему как влитая и успокоила бы истерзанное эго. Конечно, нужно будет набраться знаний о том, как все устроено в администрации, но благодаря образованию, полученному в школе изящных искусств, и умению ладить с людьми он был идеальным кандидатом.

После обеда Анна оставила аптеку на Колин и поспешила домой, чтобы поделиться с Юго своим планом. Тот моментально вышел из летаргического сна, позвонил мэру и предложил свои услуги, напомнив, что всегда был предан ему, и представив тысячу идей, подтверждающих ценность своей кандидатуры. Благосостояние Городка, как называли жители свой анклав, защищенный от бушующих в мире штормов, выросло в 1990-е годы благодаря резкому росту цен на недвижимость. Солидный бюджет администрации и финансовое благополучие жителей позволяли реализовать самые амбициозные проекты. Юго сыпал предложениями: можно было бы модернизировать медиатеку, запустить новые проекты, связанные с арт-терапией, выкупить старое аббатство и превратить его в многофункциональный концертный зал, организовать фестивали, привлечь к участию в них и весь регион, и министерство культуры. Убедить мэра, который и сам считал культурную политику Городка недостаточной и довольно посредственной, оказалось нетрудно. Он бы никогда не указал на дверь своему старому другу и коллеге, верному ему на протяжении двух десятилетий, но раз уж сама жизнь позаботилась об этом!.. Еще один плюс в пользу кандидатуры Юго заключался в том, что общественность на его счет была единодушна: никто не стал бы возражать против его назначения. Через неделю Юго получил официальное письмо о том, что он принят на работу. Так закончилась краткая история его увольнения. В дом вернулось хорошее настроение, Юго вновь обрел аппетит, а Анна – спокойный сон, и никто из них больше не упоминал об этом эпизоде.

* * *

Тишину сада вдруг нарушила трель дверного звонка. «Почему обязательно нужно явиться раньше времени?» – раздраженно думает Анна. Проверив, все ли в порядке на обеденном столе с видом на море, она просит Юго пойти встретить гостей. К ужину она не переоделась и не накрасилась – как это обычно бывает, когда она возвращается с работы, независимо от того, ждут они гостей или нет. Нужно быстро загрузить стиральную машинку, приготовить еду – времени на себя никогда не хватает. Почти все в этом доме держится только на ней: покупки, составление меню и приготовление еды, уборка, уход за домом и стирка (правда, ей помогает уборщица шесть часов в неделю), сад, счета и квитанции, налоговые декларации, вызов сантехника.

Аликс заметила как-то – мол, кое-что можно было бы поручить мужу и сыну, но Анна ответила: «У меня выходит лучше», и так оно и было. Все эти дела ее успокаивают. Ей нравится, когда все под контролем. Под ее контролем. Такова цена, которую нужно платить, чтобы обеспечить главное: жизнь, которую она сама выбрала, сама построила – прекрасную виллу на холме, крепкую семью, репутацию, всеобщее уважение. Честно говоря, не так уж эта цена и высока. Нет, правда – ничего такого она в этом не видит. Одну только выгоду.

Анна встряхивает головой, приглаживает волосы, расправляет складки на платье, улыбается Юго и входящим вслед за ним Аликс и Жерó. Она устала, но знает, что через мгновение силы вернутся. Чтобы почувствовать себя лучше, ей достаточно просто сидеть рядом с друзьями, любоваться вместе с ними красотой неба, исполосованного оранжевыми перьями заката. Она слушает Юго, который блестяще ведет беседу – рассказывает о реконструкции аббатства, что близится к завершению, и поздравляет Жеро: в роскошном отеле, которым тот управляет, со дня открытия в апреле – ни одного свободного номера. Их пары похожи друг на друга: несовершенные, но крепкие. Они познакомились, когда Лео пошел в лицей[4]. В Городке был только колледж, и Лео отправили в лицей километрах в десяти от Городка, недалеко от моря. В начале нового учебного года директор традиционно собрал родителей во дворе – перед тем, как они с детьми разойдутся по классам послушать учителей. Все ожидали от него обычных приветственных слов, но не тут-то было. Оказалось, что один из учеников был жестоко избит и унижен. Такое, подчеркнул директор, категорически недопустимо и не должно повториться. Но если повторится, виновные будут исключены из школы. Пока директор напоминал о правилах хорошего поведения, кто-то громко возмутился: «Так вот до чего мы докатились?! Похоже, мальчиков теперь проще сразу кастрировать! Драки в раздевалках существуют с тех пор, как появились спортивные залы! Исключение из школы? А может, сразу на гильотину? Весь этот цирк из-за каких-то спущенных штанов?!»

Все взгляды обратились на высокого качка, небрежно одетого, с трехдневной щетиной, в фирменной рубашке поло и с высоко задранным подбородком. «Вот придурок, – подумала Анна. – Ах ты мерзкое дерьмо». Но тут появилась Аликс. Уверенно шагая на десятисантиметровых шпильках, она стремительно подошла к амбалу и, прежде чем он успел понять, что происходит, стянула с него брюки. А вместе с ними и трусы. Пораженные зрители увидели половину голого зада, жирного и волосатого, как у медведя. Тот тип просто взбесился. Он с рычанием бросился на Аликс, но добраться до нее не смог – другие родители ему помешали. Многие смеялись, а Аликс выкрикнула: «Весь этот цирк из-за спущенных штанов?»

Анна замерла от восхищения. Слова того мужчины вызвали у нее больше отвращения, чем у любого из присутствовавших. Но опасность, которую она сразу увидела в нем, вред, который он мог причинить, манера держаться, указывавшая на то, что он чувствовал себя хозяином положения, а вероятно, и был им, оказались сильнее отвращения. Аликс явно была воительницей по своей природе. А вот Анна – из тех, кто выжил: она осыпáла его оскорблениями мысленно, молча.

Придя в класс Лео, она увидела, что Аликс тоже там и место рядом с ней свободно, – и почувствовала себя так, будто на нее снизошло благословение. Их дружба родилась там, в том классе, и оставалась нерушимой. Анна была уверена, что в юности Аликс была одной из тех высокомерных и избалованных девочек-подростков, которые всех сводят с ума и вертят мальчишками, как хотят, а те потом отыгрываются на других – застенчивых, невидимых, замкнутых. Но сцена в школьном дворе перевесила все остальное. Дав отпор тому мерзкому типу, Аликс стала в глазах Анны идеалом – отныне и навсегда.

* * *

Юго и Анна предложили мальчикам поужинать с ними. Они, как и Аликс с Жеро, всегда рады редкой возможности провести вечер с детьми. Общение с Лео и Тимом вносит свежую струю: они говорят о музыке, о новых приложениях, открывая взрослым доступ к верхушке айсберга меняющейся современности. Родители, все четверо, понимают, что в другую, гораздо более обширную часть жизни детей им входа нет. Некоторые области остаются неприкосновенными, а некоторые способы общения – недоступными для тех, кому больше двадцати пяти лет. Мальчишки пропадают целыми днями и вечерами, и никто не знает, где они и чем занимаются. Сначала Анна беспокоилась, но потом поняла, что волнуется зря. Лео не из тех, кто переступает границы дозволенного, – это у него, похоже, от матери. Он держится за то, что имеет, – за свой образ жизни, за друзей и прогулки. «Наверняка ему случается выпить лишнего – как и всем в его возрасте, – думает она. – Но ничего ужасного тут нет».

На этот ужин мальчики приглашение отклонили. Они собирались встретиться после утренних занятий и провести день с друзьями, а потом отправиться на пляжную вечеринку. Анна знает, что ее сын влюблен. Догадалась, когда он стал причесываться по-новому, оценивающе разглядывая себя в зеркало в гостиной. В конце концов она не выдержала и прямо спросила. Ей хотелось, чтобы он знал, что может, если захочет, пригласить девушку домой. Она сказала: «Я доверяю твоему выбору». Сын улыбнулся и назвал ее имя – Ноэми.

* * *

– Кто-нибудь еще будет помидоры? – спрашивает Анна, протягивая гостям синюю фаянсовую салатницу.

– А что, Лео уже дома? – вдруг перебивает ее Аликс. – Я только что его видела.

Оттуда, где она сидит, видно дорожку, идущую от калитки к входу в дом.

Анна тоже удивлена ранним возвращением сына – еще только девять вечера, но гораздо больше удивлена тем, что Лео, обычно такой вежливый, не зашел поздороваться. Она ставит салатницу на стол, встает, извиняется: нужно убедиться, все ли с сыном в порядке. Слегка встревоженная, она проходит через гостиную. Стараясь не бежать, поднимается по лестнице и стучит в дверь его комнаты.

– Лео? У тебя все в порядке? Вечеринку отменили?

– Все в порядке, – уверяет ее сын.

Но его голос звучит как-то не так. Никто, кроме Анны, этого не заметил бы.

– Можно войти?

– Все в порядке, мам. Просто хочу немного побыть один.

– Понимаю.

«Расстались, – думает Анна. – Или поссорились».

Она расстроена. Как не вовремя – ведь скоро экзамены.

Анна возвращается на террасу. Аликс, Жеро и Юго вопросительно смотрят на нее.

– Поссорился с девушкой.

Все дружно вздыхают.

– А у Тима есть девушка? – спрашивает Юго.

– Несколько, – хмыкает Жеро. – Это нормально, пока он не повзрослел…

– О, так с возрастом это проходит? Впервые слышу, – замечает Аликс.

За столом воцаряется неловкое молчание.

– Ну же, – говорит Анна, – кому еще помидоров?

Анна просыпается на рассвете, сон бежит от нее. Она собирается сделать апельсиновый сок, но соковыжималка глохнет. Небо затянуто тучами. Анна смотрит на облака, ищет, где вот-вот появится просвет. Солнце здесь непобедимо.

* * *

Позже Юго спускается к ней на кухню, стены которой отделаны португальским азулежу[5]. Он включает радио: ведущие обсуждают усугубляющийся кризис, растущие протесты, множащиеся митинги. Повсюду насилие. В тридцати километрах от их дома люди в масках забросали двор префектуры коктейлями Молотова, на главных улицах города погромщики оказали сопротивление полиции, в результате столкновений несколько человек были ранены – и протестующие, и полицейские.

Юго выключает радио.

– Нет, только не с утра пораньше. Да еще в воскресенье. Ради Бога.

Он предлагает пообедать на свежем воздухе, в том ресторане на берегу, который обожает Лео: это его взбодрит.

Но Лео выходит из своей комнаты только для того, чтобы выпить кофе. Есть он не хочет. Говорит родителям, что у него полно дел, нужно готовиться к экзаменам, а он уже отстает от графика.

И запирается на ключ.

* * *

Анна разогревает остатки вчерашнего ужина.

– Могла бы что-нибудь приготовить, – ворчит Юго. – Не впадать же нам всем в депрессию, потому что у сына разбито сердце.

Анна убирает еду в холодильник, замешивает тесто. Она будет печь пиццу и сообщает об этом Лео, надеясь, что он тоже соблазнится.

Однако сын весь день сидит взаперти. Днем Анна предпринимает еще несколько попыток: уговаривает его подышать свежим воздухом, выйти хоть на несколько минут. Но из-за двери сначала доносится «Я занят», затем «Я отдыхаю».

А потом: «Можно наконец оставить меня в покое?»

И вообще, ему восемнадцать лет, он уже большой мальчик. Если ему что-нибудь понадобится, он с этим сам разберется.

– И он совершенно прав, – флегматично замечает Юго, когда Анна передает ему слова Лео. – Ты слишком с ним носишься. Перестань обращаться с ним как с ребенком.

Часов в семь вечера, убедившись, что родители лежат у бассейна, Лео выходит на кухню и делает себе простой бутерброд – ломтик ветчины, листик салата. Ни к остаткам пиццы, ни к шоколадным конфетам, которые принесли Аликс и Жеро, он не притрагивается. Сметает крошки со столешницы, тщательно моет раковину. И быстро поднимается к себе.

* * *

Несмотря на усталость, засыпает Анна с трудом. Она не хочет, чтобы Юго это заметил: он ненавидит, когда она вертится в постели. И Анна решает принять горячую ванну. Проходя мимо комнаты Лео, она замечает, что у него горит свет. Она колеблется: материнский инстинкт подсказывает, что в этот поздний час Лео откроет ей дверь, она сможет обнять его, успокоить. Он поговорит с ней.

Но тут она вспоминает слова Юго и отметает эту мысль.

Стук в дверь,

Стук в дверь,

Стук в дверь,

СТУК В ДВЕРЬ.

Сначала Анне кажется, что это часть сна. Заснуть было так трудно… А теперь она будто увязла в этом сне. Она хотела бы задержаться в нем – еще хоть немного. Разум сопротивляется вторжению реальности, упирается… Проходит несколько секунд, и вдруг сердце начинает отчаянно колотиться, она охвачена страхом и чувствует: нужно просыпаться! Немедленно! Резко вскочив с постели, она трясет мужа: «Юго, вставай!»

Она слышит какой-то шепот, шаги вокруг дома, звуки проникают сквозь приоткрытые ставни, впускающие ночную прохладу. Она думает, что на них сейчас нападут – такое иногда случается с богатыми людьми на побережье: их связывают, избивают, грабят. Но они не богаты. Они живут в достатке, это точно, но не богаты, нет. Надо предупредить грабителей, что те ошиблись адресом.

Но вдруг в голове проясняется. Она понимает: грабители не станут стучать.

Половина седьмого утра или без пятнадцати семь – сколько точно, она не знает, потому что еще не надела наручные часы. В коридоре слабый утренний свет, она спускается по лестнице, подходит к двери. На ней наброшенный в спешке халат. Пояс завязан кое-как, халат норовит распахнуться на груди. Анна громко спрашивает: «В чем дело?»

Юго у нее за спиной подхватывает: «Что, черт возьми, происходит?»

Стены содрогаются от громкого ответа:

– Откройте, полиция!

Юго и Анна смотрят друг на друга, нахмурившись, пытаются что-либо понять: Юго хорошо знает местных полицейских, и это не их голоса. Страх усиливается – перед происходящим прямо сейчас, перед нависшей угрозой, перед тем, что вот-вот на них хлынет.

Анну осеняет догадка: их пришли эвакуировать, спасать! Однако в глубине души она в это не верит, и когда новый шквал ударов обрушивается на дверь, она открывает – выбора нет.

Внутрь врываются пятеро или шестеро, все в черном, в масках. Звучат приказы: направо, налево, вниз, наверх!

Один останавливается перед Анной и выкрикивает ей в лицо:

– Лео Готье?!

Кровь Анны застывает. В чем бы ни было дело – она что-то упустила, а должна была увидеть, предотвратить, понять. Что-то связанное с сыном. Ее захлестывает чувство собственного бессилия. Растерянный Юго пытается получить объяснения – безрезультатно. Эти в черном уже спускаются по лестнице, тащат испуганного Лео. Он в футболке и в джинсах, на ногах кроссовки, и Анна думает: «Как он так быстро оделся? Как им это удалось?»

Ее сын не сопротивляется. Глаза вытаращены, рот открыт. Но он молчит.

– Что вам от него нужно?! – кричит Анна и хватает одного за рукав. Разве вы не видите, что это ребенок? Ребенок! Не видите, что ошиблись? Вы не можете его забрать! Ему нужно в школу, у него скоро экзамены!

Полицейский отталкивает Анну к стене, держит ее железной хваткой. Халат распахивается, обнажая грудь. Сейчас она даст ему пощечину. Почувствовав это, Юго бросается к жене.

– Все будет хорошо, Анна, пожалуйста, успокойся.

Он поправляет халат и удерживает ее, обхватив за талию.

Полицейский отступает.

– Мадам, речь о тяжком преступлении.

* * *

Эти слова обрывают нить надежды. Анне вдруг становится очень холодно. Тяжело дышать, губы пересыхают. Она вопросительно смотрит на Лео, но тот лишь качает головой. Один из ворвавшихся к ним что-то пишет в блокноте, второй держит рюкзак ее сына, его ноутбук, его телефон. Выходит из дома – наверняка чтобы отнести их в надежное место. Остальные неподвижно стоят вокруг. «Да есть ли у них самих дети?! – возмущается Анна. – Да что они знают о Лео? В чем его обвиняют?» Она уверена, он ни в чем не виноват! Готова своей жизнью поклясться. Конечно, она говорит как мать, но любой из них может только мечтать о таком сыне. Да, возможно, дело серьезное, но гораздо серьезнее то, что они совершают ужасную ошибку. Она угрожает последствиями. Они еще не знают, с кем связались. Они пожалеют, что не стали слушать.

– Уходим, – резко говорит старший.

И они уходят, уводя с собой Лео. Анна и Юго вслед за ними выходят из дома. Неожиданно яркое солнце бьет в глаза.

И тут Анна замечает наручники.

Ее сын в наручниках.

У ворот стоит фургон, двигатель работает.

Поднимаясь в машину, Лео оборачивается.

– Мам, не волнуйся, все будет в порядке.

* * *

Фургон разворачивается и уезжает, слышать рев его мотора невыносимо.

Все это заняло минут двадцать, может быть, тридцать, не больше. Вокруг слышен только стрекот цикад.

Юго и Анна долго стоят рядом на краю дороги. Молча. Становится жарко, и это заставляет их опомниться. Они возвращаются в дом, садятся на кухне за стол.

– Что это за кошмар? Что он мог натворить? – бормочет Юго.

– Ничего он не сделал. Как ты только можешь думать такое? Ты что, сомневаешься в собственном сыне?

Юго сожалеет о сказанном. Он знает, что ступил на заминированную территорию. Его ахиллесова пята: он не чувствует ситуацию и часто говорит не подумав.

– Нужно найти адвоката.

Он листает записную книжку, переполненную номерами телефонов: управляющие спортивными клубами, владельцы ресторанов, художники, врачи всех специальностей, политики, страховые агенты, но ни одного адвоката. Он не верит своим глазам, однако ничего не попишешь: он впервые сталкивается с тем, что сеть его знакомств охватывает не все стороны жизни. Придется обращаться за рекомендациями, а значит, о случившемся станет известно. Все узнают, что Лео забрали в полицию.

– Подожди, – останавливает его Анна. – Сначала я позвоню Аликс.

Она хочет узнать, что известно Тиму. Но Аликс предлагает отправить Тиму сообщение, поскольку он уже ушел на занятия. Ее голос дрожит, она с трудом скрывает волнение. Аликс говорит Анне: «Надеюсь, они не придут за Тимом». После паузы: «Это было бы ужасно». Еще она говорит: «Эти двое всегда вместе, куда один, туда и второй».

И наконец добавляет: «Тим гораздо больше подвержен чужому влиянию, чем кажется».

Анна чувствует укол в сердце, но тут же прогоняет это ощущение.

– Аликс, сейчас в беде Лео. Если бы ты могла мне хоть чем-то помочь…

– Конечно! – тут же отзывается Аликс.

Она по буквам диктует фамилию адвоката по бракоразводным процессам: Казо. «Не совсем то, что нужно, – извиняется она, – но все же лучше, чем ничего, правда?»

Анне кажется: что-то не так. Возможно, дело в странном голосе подруги, не таком, как всегда, но ей некогда в это вникать. Она звонит мэтру[6] Казо. Это женщина. Выслушав просьбу Анны, она обещает в самое ближайшее время отправиться в полицию, вот только уладит кое-какие срочные дела.

– Во всяком случае, мы больше не одни, – вздыхает Юго.

Анне кажется: никто, абсолютно никто не понимает всю серьезность ситуации. Даже та женщина, к которой следует обращаться «мэтр» и которой нужно уладить срочные дела. Даже Юго, который намазывает масло на тост. Их мир только что перевернулся, но никто никуда не торопится, никто не мечется в панике.

Длинный язык мистраля проникает внутрь дома, обшаривает каждый уголок… Но, может быть, ей это только кажется, может быть, это плод ее воображения.

– Нельзя сидеть сложа руки. Поедем в полицию, – говорит Анна.

У Юго в полиции если не друзья, то, по крайней мере, какие-то связи. «Мы что-нибудь узнаем, сможем увидеть Лео», – умоляет она.

– Перестань фантазировать. Никто нам ничего не скажет, и с Лео встретиться не дадут, – твердо отвечает Юго. – Есть же правила!..

Анна злится на мужа – тот заранее готов сдаться. Затем вспоминает, что он совсем не боец. Его никогда не загоняли в угол, не травили. Он не знает, на что способны охваченные ужасом тело и разум. Ей придется взять все в свои руки.

– Поехали. На месте разберемся.

Она бросается за своей сумочкой, но нигде не может ее найти. Десять, двадцать раз подряд она переворачивает в гостиной диванные подушки, заглядывает под брошенные на столе кухонные полотенца, перебирает куртки на вешалке. Открывает шкафы, ящики, ищет в прачечной, в гараже, едва не падает с лестницы, ведущей в спальни, и, проходя мимо шкафа с зеркальной створкой, вдруг замечает, что все еще в халате.

Увидев себя со всклокоченными волосами, с искаженным лицом, Анна останавливается. Ноги слабеют, и она бессильно опускается на незастеленную кровать. В обычное, нормальное утро она бы уже ехала в аптеку, но сегодня, с половины седьмого, в их жизни не осталось ничего нормального.

Она думает о Лео и делает глубокий вдох, чтобы сдержать слезы. Понимает ли он, как должен себя вести? Только бы он молчал, не отвечал ни на какие вопросы, не реагировал ни на какие предложения, только бы дождался адвоката. Анна с болью осознает: она сама сейчас допустила мысль, что, возможно, он в чем-то виновен.

– Соберись, черт тебя подери, – говорит она себе.

* * *

Она вскакивает, сбрасывает халат на пол, надевает джинсы, белую футболку, кроссовки. И видит сумку, которая лежит на кресле в углу.

Взять себя в руки. Выполнять свою роль, делать что должна.

Она спускается.

Юго ждет у двери.

Достижения Анны Готье основаны на сочетании двух принципов: по возможности избегать неопределенности и демонстрировать окружающим именно то, чего от нее ожидают. Каждое ее решение принимается, каждый выбор совершается, чтобы избежать риска. Она следует проторенными дорогами, по которым до нее прошли уже многие. Ни одного предложения, ни одной сделки, если нет гарантий. Она никогда не переступает границ, подчиняется условностям, даже если они бессмысленны и глупы. Ненавидит поспешность и хаос. Спокойная и уверенная в себе, она идеально соответствует буржуазной социальной норме. Спортивная, но не слишком, вовлечена в общественную деятельность (несколько лет входила в родительский комитет, участвует в благотворительных мероприятиях), приятная гостья, предсказуемый партнер и в браке, и в дружбе. Поначалу ей было трудно. Встретив Юго, она поняла, что перед ней открывается возможность навсегда выбраться из грязи. В то время ей приходилось постоянно держать ухо востро, ходить по лезвию бритвы. Нелегко было оставаться в рамках, заставлять инстинкты молчать, чтобы стать совсем другой, но ей это удалось. Она справилась без единой осечки, и теперь все, в чем раньше притворялась, стало для нее естественным. Она пользуется уважением. О ней говорят: «Эта женщина великолепна». Анна гордится тем, что сама создала. Она осуществила свой план.

Иногда она вспоминает предостережения отца, которые тот высказал, когда она поделилась намерением учиться на врача, что могла себе позволить, учитывая высокие оценки в старших классах. Несмотря на жестокость этой среды, несмотря на то, что и словами выразить нельзя, она никогда не бросала учебу, понимая, что это единственный пропуск на свободу.

Отец посмотрел на нее с сочувствием.

– Девочка моя, не целься слишком высоко, если лук недостаточно хорош.

Он не верил, что она поступит. Таким, как они, считал он, не хватает ни знаний, ни возможностей. Такие, как они, не созданы для подобных испытаний. Не говоря уже о том, что врач – мужская профессия. Иными словами, перед ней стояла двойная преграда: социальное положение и пол. Отец любил ее и считал, что защищает, охлаждая ее пыл. Он был прав и в то же время неправ: Анна не поступила на врачебную специальность, но была принята на фармацевтический факультет, и это было гораздо больше, чем все, о чем он мог для нее мечтать.

Он часто повторял: «Мы делаем то, что можем, дочка, а не то, что хотим».

Словарный запас ее отца был невелик. Своими знаниями о правилах игры под названием «Жизнь» он делился, используя пословицы и поговорки, и убеждал себя, что у таких, как они, лишь два пути: смириться или страдать.

* * *

Но был и третий путь, его-то Анна и выбрала. Странный, безумный путь, тропа, проложенная сквозь джунгли забвения.

Она сбежала через потайную дверь и, став невидимкой, выжила, потому что никакими пытками не сломить того, кого больше нет.

Так она получила второй шанс, вторую жизнь. И все, что оставалось от нее прежней, исчезло.

Капитан полиции, а позже и адвокат осыпают их упреками.

– Вы что, новости не смотрите? Вы ничего не видели? На какой планете вы живете? Насколько хорошо вы знаете своего сына?

Юго и Анна даже не пытаются защищаться. Они просят показать им, о чем идет речь.

– Да эти видео повсюду, – раздраженно отвечает капитан. – Господи, да включите свой телефон…

Он поворачивает к ним экран своего компьютера. Набирает в строке поиска: «демонстрация», «насилие», «тяжело ранен». Появляются десятки результатов, и рядом с каждым один и тот же замерший кадр, превью.

Видео начинается. На экране какая-то демонстрация, потом в ее рядах начинается беспорядок. Серо-белый дым, толпа в смятении, появляется полиция. Девушка с растрепанными темными волосами, с сумкой через плечо падает. Полицейский хватает ее за руку, несколько метров тащит за собой, девушка сопротивляется. Мужчина, нет, юноша, бросается на полицейского, прыгает ему на спину, пытается остановить. Ничего не выходит. Юноша спрыгивает на землю, сбрасывает рюкзак, хватает его за лямки и начинает наносить полицейскому удары: в бок, в грудь, в живот. По тому, как рюкзак движется, понятно, что он тяжелый. Полицейский пошатывается, выпускает девушку, падает, девушка убегает, скрывается из виду. Юноша замирает в нерешительности, потом тоже убегает – в другую сторону. Этот юноша – Лео. Ворот свитера скрывает нижнюю часть его лица, но его глаза и лоб видны. Это его школьный рюкзак – из темной ткани, с нашивкой, которую он купил, когда они все вместе ездили во Вьетнам, с желтой звездой на красном фоне. Слышатся крики и голос того, кто все это снимает: «О, черт возьми… Что он сделал с полицейским?!» Тот лежит на земле, окруженный коллегами, подоспевшими на помощь.

– Должно быть какое-то объяснение… Мой сын прекрасно воспитан, уж поверьте. Он учится в последнем классе и никогда не попадал ни в какие истории. Поищите у себя, вы ничего на него не найдете.

– Удар рюкзаком… Ваш парень что, сахарный? – фыркает Юго. – И вот из этого вы устроили целую драму? Арест, серьезно?

– Поезжайте домой и ждите звонка адвоката, – говорит капитан. – Больше я ничего вам сказать не могу.

– Я хорошо знаю своего сына, – добавляет Анна. – А вы знаете нашу семью. По-моему, всем пора вспомнить о здравом смысле.

Вот она – стоит на вершине головокружительно крутого склона, ноги скользят. В эту минуту она еще верит, что сможет контролировать спуск.

– Мадам Готье, поезжайте домой и соберите для него вещи. Если его отправят в тюрьму, ему не во что будет переодеться.

* * *

На обратном пути за рулем Юго. Анна привалилась головой к боковому окну. Образ ее сына в наручниках накладывается на образ той женщины, которую три года назад полицейские выводили из здания суда. Анна гонит их прочь. Между двумя этими историями ничего общего, убеждает она себя. Она отказывается анализировать и хочет только одного: чтобы этот абсурд поскорее закончился. В тюрьму? Да это смешно. Лео стукнул полицейского рюкзаком… Ладно, пусть так. Но не посадят же из-за этого ребенка в тюрьму? Особенно такого, как ее сын. Полицейские сейчас, конечно, напряжены, но все образуется. Анна находит в себе силы позвонить Колин и предупредить о своем отсутствии. Она не сообщает никаких подробностей, просто говорит, что ее не будет по семейным обстоятельствам, нужно кое с чем разобраться. С каждой минутой в ней крепнет уверенность, что уже к вечеру с этим недоразумением будет покончено. Вернувшись домой, она направляется в сад. Море вдали кажется неподвижным. Анна чувствует, что внутри у нее тоже все замерло. Она ждет избавления, вдыхая запахи душистых растений. Да, сегодня вечером все закончится. Полиция продержит Лео у себя несколько часов – чтобы преподать ему урок. Если подумать, это не так уж плохо – хороший урок ему только на пользу. Что он делал на демонстрации? Почему так поступил? Это все из-за девушки? Конечно, он виноват. Он вел себя неподобающе и должен быть наказан, уж об этом она позаботится. Вся эта история должна послужить для Лео предупреждением и напоминанием: как ему повезло расти окруженным заботой и как важно не испортить себе будущее. Об этом им всем стоит помнить.

* * *

Она расхаживает взад и вперед, обдумывая, что скажет сыну. Рука Юго ложится ей на плечо.

– Нас ждет адвокат. Она видела Лео, с ним все в порядке.

В прошлой жизни ее звали не Анна Готье, она была Анна Лакур, и как же она ненавидела свою фамилию, которую коверкали все время, пока она училась в школе: Анна Ладура, Анна Лахудра и еще похуже. Эта фамилия заменила, захватила, поглотила ее, – беги, Анна! И она бежала со всех ног, бежала, чтобы спрятаться, чтобы оторваться, чтобы обмануть, запутать врага. В той жизни не было ни передышки, ни отдыха – в поблекших рабочих городках, где когда-то кипела, а теперь замерла жизнь, с прямыми и грязными улицами, с обочинами, заросшими сорняками, – в той жизни Анну часто допрашивали. Охранники и полицейские, и те, что притворялись ее подругами, но не были ими (едва появившись, они тут же исчезли, Анна быстро научилась распознавать таких с первого взгляда), и шайки парней, ее ровесников, которые устраивали карательные акции, – все, кто хотел воспользоваться Анной, использовать Анну.

В четырнадцать лет Анна перестала отвечать на вопросы.

И все, так просто?

Нет, это только кажется простым.

Тем, кто задавал вопросы, ее молчание не нравилось. Ее избивали всеми возможными способами, чтобы заставить издать хоть звук. Те, кто не мог наносить удары руками, ногами или другими частями тела, делали это словами. И некоторые достигли в этом настоящих высот.

Но никто ничего от нее не добился. Анна выскальзывала из себя, и ее место занимала другая Анна.

Адвокат приходит не одна. С ней коллега, брюнетка, с лицом, покрытым морщинами, но на вид ей не больше пятидесяти. Юго думает: «Слишком загорелая». Дама кажется ему несколько вульгарной. Анна замечает уставшую кожу, поплывший овал лица и неожиданно живые глаза, эта женщина явно не купается в золоте или же ей наплевать, как она выглядит, – и оба эти предположения одинаково сильно ее беспокоят.

– Позвольте представить – мэтр Хамади, адвокат по уголовным делам, она будет заниматься делом Лео, если вы, конечно, не решите обратиться к кому-то другому. Я в таких делах не специалист. С Лео я поговорила, он согласен.

– Я не понимаю, – удивляется Анна. – А когда его выпустят?

– Мадам, – вмешивается специалист по уголовным делам, – ваш сын задержан, полицейские следуют процедуре. Лео осмотрел врач и подтвердил, что он здоров. Его подозревают в умышленном причинении вреда при отягчающих обстоятельствах: он напал на сотрудника правоохранительных органов с применением оружия.

– Вы шутите, – перебивает ее Юго. – Это вы о его рюкзаке? Рюкзак – это оружие?

Мэтр Хамади берет стопку газет, лежащую на ее портфеле, и подталкивает к ним.

– Мы имеем сцену насилия, которую без остановки показывают по телевидению и репостят в социальных сетях. Фотография вашего сына на первых полосах большинства газет. Мы несколько месяцев живем в очень напряженной атмосфере, произошло немало инцидентов, и правоохранительным органам неоднократно приходилось вмешиваться. Полицейские профсоюзы на взводе. И потом, есть пострадавший – насколько я понимаю, его здоровью причинен существенный вред. Вы, конечно, понимаете, такую возможность они не упустят, слишком удачный для них случай.

– Когда он выйдет? – повторяет Анна. Она вдруг перестает понимать половину того, что говорит адвокат.

– Для начала его могут задержать на двадцать четыре часа, но, если сочтут необходимым, срок могут увеличить. Я буду присутствовать на допросе. Что будет дальше, решит прокурор.

– Я не должна вам этого говорить, – добавляет мэтр Казо, – это тайна следствия, но, похоже, ваш сын пытался защитить подругу. Она кричала, и он решил, что полицейский ударил ее, и на него будто нашло помрачение – по крайней мере, так он говорит. Что касается остального – у нас пока нет доступа к материалам дела. Но эти кадры только усугубляют ситуацию.

– Он принимал участие в других митингах? Вам об этом что-нибудь известно? Он интересуется политикой? – продолжает мэтр Хамади. – Кто еще с ним был, кроме той девушки? Кстати, вы ее знаете? Можете с ней связаться?

Юго поворачивается к Анне: она должна знать. Именно она в их семье решает проблемы, обходит трудности, добывает ответы.

– Я знаю только, что ее зовут Ноэми, если это, конечно, она. Вы должны знать: Лео очень серьезный мальчик, он хорошо учится, его уже зачислили в высшую школу. У него, конечно, есть какие-то убеждения, но он их никогда не высказывал.

– Насколько вам известно, – обрывает ее адвокат. – Что ж, вернемся к этому позже. Мне пора идти, чтобы успеть на допрос. Рекомендую вам собрать для него все необходимое. При других обстоятельствах я бы сказала, что он будет дома уже сегодня вечером, но в сложившейся ситуации нельзя исключать иного развития событий.

Уже во второй раз Анне советуют собрать вещи для сына.

Адвокат, похоже, не понимает, кто такой Лео, – как и те в черной форме, и капитан, с которым они говорили в отделении полиции. Но она не теряет надежды. Конечно, есть те кадры, но ведь есть и восемнадцать безупречных лет!

В конце концов, есть истина!

Юго подписывает бумаги, которые передает ему мэтр Хамади, и встает.

– Идем, нужно собрать вещи для Лео.

В последний раз Анна собирала сумку для Лео, когда ему было тринадцать или четырнадцать лет: он уезжал в Англию на каникулы для погружения в языковую среду. А до этого – когда он ездил в детский спортивный летний лагерь, где занимался футболом, а потом – теннисом и парусным спортом. Теннис ему не очень нравился, но родители настаивали. Твердо веря, что дружба, завязавшаяся на спортивной площадке, более перспективна, чем любая другая, они записали его в клуб, где был огромный вступительный взнос. Одиннадцать лет Лео играл каждую среду, но, перейдя в выпускной класс, оставил корт, заявив, что должен сосредоточиться на учебе. Но это было уже неважно, цель была достигнута, и даже более того – Анна и Юго использовали тренировки и турниры Лео, чтобы расширить свой круг знакомств. Под сенью бежевых клубных зонтиков, где собиралась большая часть местной элиты, было начато немало проектов и заключено немало контрактов. Юго, журналист, получал там конфиденциальную информацию, а затем и финансовую поддержку – когда начал работать в управлении культуры Городка. Анну приглашали, когда кому-то становилось плохо или нужно было передать ей рецепт на лекарство, что, конечно же, комфортнее было сделать в клубе, нежели в аптеке, если речь шла о средстве для потенции, противозачаточных таблетках, дерматологических препаратах или антидепрессантах. Неутомимо поддерживая полезные знакомства, Готье, сохранившие членство в клубе, даже когда Лео перестал его посещать, по-прежнему оставались в числе постоянных гостей. Две недели назад, на традиционном благотворительном ужине, Юго и Анна, на протяжении десяти лет медленно, но верно продвигавшиеся из глубины зала к помосту, на котором проходил аукцион, наконец оказались за главным столом. Анна не могла забыть атмосферу того вечера. Между сыром и десертом сосед справа, владелец большой лаборатории, занимавшейся производством органической косметики, предложил ей войти в состав директоров и занять должность, на которой она могла бы применить не только свои знания, но и свое влияние.

Анна чувствовала опьянение, как альпинист, когда он, измученный, но ощущающий себя живым больше, чем когда-либо, приближается к вершине Эвереста и смотрит с высоты на изогнувшийся дугой горизонт. Восхождение продолжалось и двадцать пять лет спустя, после того как она сбросила оковы! Однако спешить с ответом она не стала. Ее успех был основан на осторожности и повышенной бдительности, на умении сдерживать свой энтузиазм и противостоять искушениям. Анна решила не торопиться, посетить лабораторию, изучить цифры, оценить имущественные и финансовые риски, ведь ей придется отказаться от работы в аптеке и продать свою долю в ней. Собеседник с готовностью принял ее условия. С ответом можно подождать – он нужен ближе к лету, спешить незачем.

* * *

Ее движения становятся медленнее, тело отказывается подчиняться приказам. Она складывает в сумку носки, трусы, футболки, однако разум будто застыл, сосредоточившись на одном-единственном образе – на ее любимом сыне. Перед ее глазами не тот разъяренный подросток, на которого смотрит сейчас вся страна, а ее Лео – вот он, сидит один, привалившись спиной к стене. Стена – вот что Анна видит снова и снова. Ее терзают краткие вспышки сомнений, но она подавляет их, продолжая гонять по кругу одни и те же мысли: ее сын – серьезный мальчик из хорошей семьи; этот арест – всего лишь предостережение, совсем скоро он вернется домой.

В полицию она поедет одна: Юго должен присутствовать на важном совещании. Так он сказал Анне, и она сделала вид, что поверила. Она догадывается, что так он пытается бороться с чувством беспомощности, убивая время. Она старается не осуждать его, не добавлять новых проблем.

И все же находиться в этом здании с облупившейся краской, зная, что Лео заперт где-то здесь, всего в нескольких метрах от нее, – тяжелое испытание. Сердце Анны забилось чаще, когда она переступила порог. Ей удается сдерживать крик, который рвется из глубин ее тела. Она делает вид, что спокойна. Нужно, чтобы эти люди в форме были на ее стороне, на стороне Лео, он должен понравиться им, пусть они думают так же, как она: это всего лишь ребенок, ему нечего здесь делать, это же не убийца полицейских. Она хочет, чтобы они позаботились о нем. Улыбается, протягивает сумку, будто это подарок, и говорит: «Будьте так любезны, надеюсь, вы мне поможете!»

Анна ожидает, что им удастся поговорить, поладить, как взрослые ладят со взрослыми, но полицейские никак не реагируют, и она начинает чувствовать себя неловко, волноваться, что сделала что-то не то, ухудшила ситуацию вместо того, чтобы исправить ее.

* * *

Юго возвращается к обеду. Мрачно рассказывает, что ему позвонил бывший коллега, который все еще работает в газете: скоро об аресте Лео напишут. Журналисты узнали новости из социальных сетей – половина местных старшеклассников комментирует его подвиги.

– Мне не нравится, как ты об этом говоришь, – останавливает его Анна. – Его подвиги?

Что-то неуловимо изменилось между ними, но они этого пока не замечают.

– Это не я так говорю, – возражает Юго. – Это молодежь так говорит. И это, кстати, проблема. Большинство из них превозносят его до небес. Радуются, что полицейский пострадал.

– А как реагируют твои коллеги?

Деловая встреча была посвящена устройству эстрадного павильона в парке аббатства. Юго наблюдал за коллегами со странным чувством, которое испытывает тот, кому известно нечто такое, из-за чего вскоре изменятся и выражения лиц окружающих, и отношение к нему. До этого проклятого телефонного звонка он надеялся, что арест сына останется их частным, семейным делом. Но теперь все пропало.

– Я пока никому не говорил. А ты? Я раз десять пытался тебе дозвониться.

Анна достает из сумочки телефон. После встречи с адвокатами она забыла отключить беззвучный режим. На экране появляется длинный список уведомлений: Юго, Колин, Аликс, другие имена, друзья, родственники, родители учеников, школа. Анна бросает телефон в сумку, будто он раскаленный.

– Позвони Аликс, – умоляет ее Юго. – Она наверняка уже поговорила с Тимом.

Анна думает о слухах. Половины дня хватило, чтобы они распространились. Она думает о том, что все эти люди повторяют имя ее сына. О сообщениях, которые они отправляют друг другу.

Слышал про Лео Готье? Видел фотографии? Знаешь его родителей? Я слышал, что он то… Мне сказали, что он сё…

Что они себе позволяют? По какому праву?

Ее охватывает ненависть.

В кафе, у автоматов для игры в пинбол. В школьном дворе. В столовой. В коридорах. Между скутерами на стоянке колледжа. На последнем ряду автобуса, в очереди в кинотеатр, в домах и квартирах, в парке, после выкуренной сигареты или бокала пива, выпитого в летний день, на футбольном поле, на скамейках в городском бассейне, в раздевалках тренажерного зала. По телефону или на ухо, на обрывках тетрадного листа, циркулем на желтых деревянных столах, маркером на стене туалета, мелом на асфальте во дворе.

Она…

У нее…

Кажется, что она…

Ты видел?

Ты что, не знаешь?

Она же…

Дрянь. Шлюха. Уродина.

Кура-Лакура.

Ее волосы…

Ее шмотки…

Ее жирный зад…

Нет, даже за десятку…

Смех, хихиканье, похлопывания по плечу, тычки локтями в ребра, стрелы, копья, кинжалы, штыки, топоры.

Слова, слова, слова.

Она уничтожена.

Тим перезвонил матери, и Анне удается чуть больше узнать о прошедшей субботе. После уроков мальчики встретились с Ноэми и двумя своими приятелями – Матисом и Орелио. Поели в каком-то фастфуде, затем отправились к Матису и часть дня провели у него дома, играли в видеоигры. Потом им захотелось прогуляться по центру города. Никакого плана у них не было, они не знали, что там будет демонстрация. Они вышли с небольшой улицы на площадь перед мэрией в тот самый момент, когда начались столкновения. Рядом упала граната со слезоточивым газом, полетели дымовые шашки, они побежали. Потеряли друг друга из виду, но позже снова встретились. Лео и Ноэми рассказали, как полицейский схватил Ноэми и грубо потащил ее за собой, как Лео бросился на помощь. Они были расстроены, особенно Лео (Анна не удивлена). Они думали, что если залечь на дно, то все обойдется, и решили молчать.

Анна слегка успокаивается: все как она и думала. Импульсивный поступок, спровоцированный случайными обстоятельствами, общей атмосферой насилия. Она благодарит Аликс. Она боялась этого разговора, но теперь ей приятно слышать дружелюбный голос подруги.

– Мне так жаль, – говорит Аликс на прощание. – Не волнуйся, они его отпустят.

* * *

Сейчас 16:30. Лео в полиции уже почти десять часов. Анна ложится на кровать. На стенах спальни черно-белые фотографии: Анна и Юго в халатах, в великолепном гостиничном номере во время свадебного путешествия. А вот они же, совсем молодые, сидят рядом на ужине «Лайонс Клаб»[7] в Монако – Анна в жемчужном ожерелье, которое одолжила ей свекровь (а после рождения Лео наконец подарила). Крещение Лео, трехлетний Лео в купальном костюме, пятилетний – верхом на пони, двенадцатилетний – стоит между родителями, с ромашкой в зубах. А потом ничего – став старше, Лео отказывался фотографироваться, Анна прибегала к уловкам, неожиданно включала камеру, но результат больше не заслуживал того, чтобы пополнить галерею в их спальне. Следует признать, Лео, как и многие, в подростковом возрасте выглядел довольно скверно: прыщи, попытка отпустить бороду. Примерно год назад к нему вернулись красота и подтянутость, кожа вновь стала чистой, во взгляде появилось больше уверенности. Его матери это принесло большое облегчение. Она знает, как важна внешность, если хочешь преуспеть в обществе.

* * *

– Мэтр Хамади звонит, иди скорее! – кричит Юго с террасы, где он собрался выпить кофе.

Анна вскакивает с кровати, бежит к нему. Юго включает громкую связь, накрывает руку Анны своей.

– Было два допроса, – начинает мэтр Хамади.

Позже они узнают, о чем шла речь, обещает она. Но не сейчас, пока это – опять и снова – секретная информация.

Вот что она может сказать: по требованию прокурора Лео завтра предстанет перед следственным судьей.

По спине Анны пробегают ледяные мурашки.

– Значит, сегодняшнюю ночь он может провести дома, – неуверенно произносит она.

– Конечно, нет, – возражает мэтр Хамади. – Он останется в полиции.

Нельзя ни поговорить с ним, ни даже увидеться. Никаких контактов, никакого общения. Таковы правила.

– А дальше?

– Дальше, по логике, судья примет решение.

И Лео вернется домой. Или нет.

* * *

Весь вечер они перебирают то, что им известно. И каждый раз приходят к одному и тому же выводу. Это какое-то безумие. Они стоят на краю пропасти, но не видят, насколько она глубока. Однако оба понимают, что больше не контролируют происходящее.

Анна отправляет сообщение Колин: пишет, что завтра не выйдет на работу и аптеку придется закрыть на один день «в связи с чрезвычайными обстоятельствами». В среду утром она обещает быть на месте. Колин отвечает: «Поняла, сожалею по поводу вашего сына».

Юго наконец решается позвонить своим родителям; они живут на баскском побережье и понятия не имеют о том, что произошло. Держа одной рукой телефон, другой он включает телевизор, выбирает новостной канал. Сообщение об аресте Лео передают бегущей строкой внизу экрана. Это ужасный удар, но Юго удается держать себя в руках. В разговоре с матерью он старается преуменьшить серьезность того, что случилось.

Анна собирается спать. Она достает из ящика прикроватной тумбочки старую коробочку с лексомилом. Поскольку давно его не принимала, проверяет срок годности, прежде чем проглотить таблетку. Она думает о том, удастся ли ее сыну сегодня заснуть. Напуган ли он? Что ел и пил? Получил ли вещи, которые она принесла? Один ли он в камере? И в камере ли он? Есть ли там кровать или хотя бы матрас, простыни, подушка? Удалось ли ему почистить зубы? Есть ли дверь в туалете?

Столько всего, что она не спросила у адвоката. А теперь уже слишком поздно звонить ей.

Лексомил начинает действовать – и она засыпает, словно отгородившись от всего стеной.

Что Анне понравилось больше всего, когда она впервые оказалась тут (родители Юго еще жили здесь, и это было нечто вроде официального знакомства; Анна помнит все, будто это было вчера: тогда она тщательно выбрала одежду – белую юбку и льняную блузку, – но из надкушенной вишенки брызнул сок, попал ей на юбку, и весь день она умирала от неловкости и мялась, пытаясь скрыть пятно), что совершенно заворожило ее, так это расположение дома – на возвышенности, откуда открывался вид на побережье. Анну никогда не привлекала близость к морю, куда с апреля по октябрь стекались толпы отдыхающих. Но на этом холме она чувствовала себя в безопасности – вдали от всего и от всех. Она видела перед собой не величественную виллу, а укрепленную крепость, которой правили могущественные люди. Когда Готье, устав от южной жары, переехали в Биарриц и предложили Юго занять виллу, у Анны словно выросли крылья. Она понимала, что не она хозяйка этого дома. Знала: все это еще нужно заслужить, и заслужить тяжелым трудом – как тем молодым актрисам, которые за бешеные деньги берут напрокат дизайнерские платья, чтобы пройтись по красной дорожке в ожидании того времени, когда модные дома начнут драться за возможность одевать их. Но каждый раз, останавливая машину у ограды, под тихо колышущимися кронами высоких деревьев, она чувствовала, как крепнет ее решимость. Все теперь казалось возможным, доступным, обещанным ей. Даже сегодня, петляя по шоссе и глядя в зеркало заднего вида на то, как редеют дома, как становится гуще сосновый лес, как приближается вершина холма, она испытывала эйфорию великих побед.

Для Лео все обстояло иначе. В детстве мать повсюду брала его с собой. Они вместе проезжали огромные расстояния – из школы на занятия дзюдо или на уроки музыки (а позже – в теннисный клуб), на прием к педиатру или к стоматологу, на чаепитие по случаю чьего-то дня рождения или к парикмахеру. В тринадцать лет Лео захотел больше независимости. Юго и Анна подарили ему велосипед, но толку от него было немного, ведь подъем от Городка до их дома был очень крутым. Лео начал ненавидеть это место, которое мешало ему общаться с друзьями так часто, как ему хотелось. Иногда он даже ненавидел родителей, которые постоянно твердили, как ему повезло жить в таком раю. Он чувствовал, что его не понимают, в ярости исписывал целые страницы, но потом комкал и выбрасывал их. Что-то удерживало его от прямого столкновения с матерью – что-то, чему он не смог бы дать имя. Он отказывался причинять ей боль. Перейдя в лицей, он потребовал купить ему мопед – на таких ездили почти все местные подростки, не желавшие бесконечно трястись в автобусе. Анна уступила. Ее жизнь и жизнь сына разделились. Закончились их долгие беседы, когда Лео задавал вопросы о том, как устроен мир (садясь в машину, они включали радио и обсуждали услышанное), когда делился с ней радостями или рассказывал о ссорах с друзьями, когда возмущался какой-нибудь несправедливостью или передразнивал ворчливого учителя. Принимая самостоятельность Лео, Анна осознанно отказывалась от маленького, тайного и уютного места, от обитого велюром кресла, сидя в котором она наблюдала за жизнью сына. Они отдалились друг от друга не только душой, но и телом. Лео начал стесняться физического контакта с родителями. Объятия становились все реже, целуя Анну, он едва прикасался к ней губами. Анну это не удивляло, но тем не менее причиняло боль.

А потом, в новой школе, которую они так долго выбирали и выбрали наконец из-за ее хорошей репутации и прекрасных показателей, Лео познакомился с Тимом, а Анна – с Аликс. Их с Лео пути не слились опять воедино, но все-таки вновь пересеклись. Это были не прежние тесные отношения, их вселенные продолжали существовать порознь, но все-таки двойная дружба детей и взрослых открывала новые перспективы, и когда обе пары обедали с сыновьями или брали их по воскресеньям на морскую прогулку, ее переполняло удивительное чувство гармонии и гордости.

Они поссорились, хотя не ссорились почти никогда. У Юго больше нет сил: Анна поставила будильник на полшестого утра и хочет ехать в полицию к семи. Лео повезут в суд! Значит, нужно быть там, и они смогут увидеть его хотя бы мельком. Но как считать двадцать четыре часа с момента задержания – со времени ареста или с того момента, когда задержанного привозят в участок? Еще один вопрос, который она не решилась задать адвокату. И за это готова влепить себе пощечину.

Она все продумала, рассчитала, учла все обстоятельства, и семь утра кажется ей самым разумным временем.

Юго находит ее план идиотским. Торчать перед участком с раннего утра и почти наверняка просто потерять время? Ему не понравилось агрессивное выражение лица Анны, когда он высказал свои опасения. Да что она себе воображает? Что ему плевать на сына? Но Анна ничего себе не воображала. Она больше не в состоянии воображать. Лео напуган, он там один – это единственное, о чем она может думать.

Их занимают прямо противоположные вещи. Юго невыносимо представлять себе дрожащего сына. Ему необходимо верить в Лео, в его стойкость. Разве это значит, что он меньше любит его? Неужели жена думает, что чувства есть только у нее? Он научил сына тому, чему учили его, а до него – его отца, а еще раньше – деда. Она тогда, кажется, не возражала против этого принципа: не ныть по пустякам, ведь рано или поздно мальчикам приходится отправляться на войну или на охоту.

Анна горько усмехается. Война и охота – это ей хорошо знакомо.

* * *

Они ждут больше часа, он – облокотившись на руль, она – снаружи, прислонившись к капоту. Проходит полицейский, смотрит на них: фармацевт и заместитель мэра, ну и ну!

Проходит час с четвертью, и наконец из-за главного здания слышится шум двигателя. Юго подскакивает, Анна вздрагивает, ее сердце сжимается. Фургон приближается, сбрасывает скорость – водителю нужно убедиться, что он сможет проехать. Крик Анны пробивает металлические стенки. Лео! Неясный силуэт приближается к зарешеченному окошку, Анна ловит взгляд сына, пытается передать ему всю любовь, что у нее есть, это длится секунду, вспышка ядерного взрыва, и все кончено, фургон уехал. Все, что им остается, – тоже поехать в суд.

* * *

Мэтр Хамади предупреждает: Лео вызовут, но когда – неизвестно. В суде свой распорядок, и от нее тут ничего не зависит.

Сложив на груди руки, сжав колени, Анна разглядывает сидящих рядом людей, у всех них есть что-то общее – измученные, усталые лица. Ей здесь не по себе. Юго то и дело бросает взгляд на свои часы с позолоченным циферблатом, иногда встает, разминает ноги, открывает игру на телефоне. В его ушах со вчерашнего дня звучат упреки матери. Она сказала, что он пустил воспитание Лео на самотек. «Ошибки сыновей – это ошибки отцов». Он постоянно возвращается к этой фразе, которую Анне передавать не стал.

Время тянется, каждый думает о своем.

Начались ли слушания? Будет ли суд расположен к Лео?

* * *

Их сын уже стоит перед судьей. Стоит прямо, хотя спину у него сводит, ноги затекли, сознание путается. Он борется с желанием зевнуть, пытается сосредоточиться на том, что его окружает. Как ни странно, но время, предшествовавшее этому моменту, подействовало на него как анестезия. Он больше не чувствует ни тоски, ни боли, лишь неизвестность давит на него. Обстановка здесь спокойная, ничем не примечательный кабинет с полузасохшими растениями, начатая пачка печенья, холодный кофе. И потом, судья молод. Лео дал бы ему лет тридцать. Это хороший знак, убеждает он себя. Ему кажется, что испытания подходят к концу. Этот допрос – облегчение. Он готов рассказать все, раскрыть каждую деталь – хотя адвокат советовала не вдаваться в подробности. Ему нечего скрывать! Лео говорит то же, что и в полиции: он оказался там случайно. Да, он ударил, он этого не отрицает, но сделал это инстинктивно, он защищал свою девушку, не хотел никому навредить и не осознавал последствий своего поступка. Тяжелая цепь с замком, которая лежала между двумя книгами в рюкзаке, – от его велосипеда, который он хотел отдать Ноэми. Он сожалеет, что так увлекся. Он хотел бы загладить свою вину и вернуться к обычной жизни, к своему будущему. Вновь и вновь он повторяет, что сожалеет, сожалеет, очень сожалеет.

Судья задумчиво кивает.

Потом усталым голосом сообщает, что Лео предъявлено обвинение и дело будет передано судье по вопросам свобод и содержания под стражей[8].

* * *

Юго и Анна ждали больше трех часов. Они изнемогают от бездействия, одурели от окружающего их плотного, непрекращающегося гула разговоров, от внезапно доносящихся откуда-то громких голосов, от скрипа дверей, от неожиданных звонков, но наконец мэтр Хамади возвращается. По ее походке, по решительному стуку каблуков Анна понимает, что дело сдвинулось с мертвой точки. В обманчивом солнечном свете, проникающем в огромные окна, кружится пыль, поднятая сквозняками, в горле першит. Анна слушает адвоката, та смущенно и монотонно говорит о необходимости готовиться к худшему.

«Так что, поймите правильно…»

«Серьезность произошедшего…»

«Риски освобождения из-под стражи, о которых упомянул судья…»

«Ходатайство об избрании меры пресечения в виде заключения под стражу, предстоящее судебное заседание, на котором будет принято решение…»

Анна, оглушенная, прислоняется к стене. Перед глазами у нее мелькают белые пятна.

– Но вы сможете его увидеть, – добавляет мэтр Хамади, словно в утешение. – Слушание будет публичным. Вы сможете присутствовать, если обещаете хранить молчание и ни под каким предлогом не попытаетесь заговорить с сыном.

* * *

В 13:30 Анна и Юго входят в крошечное помещение, в котором пахнет чем-то затхлым. Судья по вопросам свобод и содержания под стражей, лет пятидесяти, уже заняла свое место, рядом с ней – секретарь и прокурор. Юго накрывает руку жены своей рукой. Открывается боковая дверь, двое полицейских вводят Лео. Он снова в наручниках. Лео смотрит на родителей, ему стыдно, что он заставляет их терпеть такое унижение. Сможет ли он после такого сохранить их доверие? Видеть их совсем рядом, напряженных и несчастных, мучительно. Но судья уже проверяет его личность, напоминает о порядке заседания и о том, в чем Лео обвиняют. Термин «умышленное нанесение вреда» вонзается в сердце Анны, словно нож. Затем прокурор произносит пламенную речь, возмущенно обвиняет Лео во лжи, в преднамеренности совершенного им поступка, в притворном раскаянии, пытается представить его как «одного из тех не контролирующих себя молодых людей», которые злоупотребляют алкоголем и наркотиками и сеют хаос ради своих амбиций. В заключение он громко требует продлить содержание Лео под стражей, так как, оказавшись на свободе, тот может не только вновь нарушить общественный порядок, но и оказать давление на свидетелей или вступить с ними в сговор.

– Ваша честь, отправить этого юношу под домашний арест, – горячо говорит он, – все равно что бросить динамитную шашку в пороховой склад! Уверен, вы не станете так рисковать!

Анна и Юго ошеломлены. У гротескного портрета, который так небрежно набросал прокурор, нет ни малейшего сходства с их сыном. Они смотрят на мэтра Хамади, надеясь на чудо, на неожиданный поворот, надеясь услышать блестящую и смелую речь вроде тех, что звучат на крупных судебных процессах, но адвокат выдает лишь предсказуемый набор аргументов: она описывает Лео как обычного старшеклассника, жертву неудачного стечения обстоятельств, она даже допускает, что он мог «позволить себе выйти за рамки, но какой подросток не совершает подобного в этом возрасте?».

* * *

– Прошу всех выйти, я должна обдумать решение, – откровенно скучая, говорит судья.

Анну уносит поток мыслей, поглотивший ее, поглотивший настоящее. Она думает о прокуроре и адвокате, которые еще два дня назад даже не подозревали о существовании Лео, а теперь подвергают его жизнь какому-то там анализу и делают вид, что понимают его поступки, намерения, скрытые желания лучше, чем его родители. О каком хаосе они говорят? О каком выходе за рамки? Они что, все спятили? Забыли, что у него вот-вот экзамены? Забыли о том, что это спортивный и вежливый мальчик, внимательный и великодушный друг, ученик, которого все любят и ценят? Разве они не видят, что он совершенно раздавлен последствиями своего поступка?

Она смотрит на женщину, которая должна составить мнение о Лео и его деле меньше чем за час. Судья еще не вынесла вердикт, но Анна догадывается, каким он будет. Она видела, как дернулся ее подбородок, когда прокурор упомянул наркотики; заметила, как ее рука рассерженно сломала кончик карандаша, когда Лео, которому в конце дали слово, подтвердил, что действовал непредумышленно, и вновь повторил свои извинения.

* * *

– Они готовы выдумать что угодно, лишь бы выставить его виноватым, – шепчет она Юго, пока они ходят взад и вперед по коридору.

Судьба Лео уже решена – была решена еще до того, как он туда вошел.

Дверь вновь открывается.

И вновь перед ними их мальчик в наручниках – опустив голову, слушает приговор.

– Тщательно взвесив все обстоятельства, я приняла решение. Господин Готье, вы будете помещены под арест на четыре месяца, с возможностью продления этого срока. Основания для ареста подробно изложены в постановлении суда. Вы получите копию и сможете с ним ознакомиться. Иная мера пресечения возможной не представляется, учитывая серьезность произошедшего, обстановку в обществе и особые обстоятельства этого дела. Решение можно обжаловать в течение десяти дней.

Время 14:15. В животе у прокурора громко урчит, в зале раздается приглушенный смех.

Лео, абсолютно раздавленный, расписывается в том, что получил копию постановления суда. Опустив голову, он покидает зал в сопровождении полицейских.

Юго обнимает Анну.

Хватило меньше трех суток, чтобы их идеальная жизнь погрузилась во тьму.

Одну из самых жестоких пыток, повлекшую за собой все остальные, Анна претерпела в школе. Ей семь лет. Тому, кто всем там заправляет, – девять. У него изрытое оспинами лицо и желтые змеиные глаза. На переменах, стоя в окружении подобострастной свиты под большим кленом, он выбирает жертв, выносит приговоры, назначает исполнителей.

Честно говоря, и приговоренные, и палачи всегда одни и те же.

В тот день двое мальчишек хватают Анну, волокут к ограде и привязывают за руки к решетке. Сидящая на голом бетоне, со стянутыми веревкой за спиной руками, она похожа на брошенную куклу. Шпагат, которым перехватывают мясо для запекания, врезается в плоть, колени стучат друг о друга, но это же игра, успокаивает она себя вслух: ее скоро освободят.

Низкое зимнее небо заволакивает холодной тенью. Поднимается ветер, тучи вот-вот прорвутся дождем. Еще секунда – и на школу обрушатся потоки воды. Раздается звонок, возвещающий о конце перемены, дети, галдя, сбегаются со всех сторон, строятся под навесом, исчезают в здании школы.

Анна видит, как окна, одно за другим, вспыхивают – в них зажигается теплый, живой свет. Здесь, снаружи, начинается гроза, по ней лупят струи дождя. Опустив голову, она изо всех сил пытается освободиться, но только ранит себя. Порывы ветра оглушают ее, воют в ушах, волосы лезут в глаза, в рот, ей холодно, она плачет.

Так проходят двадцать минут, но Анне они кажутся двадцатью годами. Наконец учительница замечает, что Анны Лакур нет в классе, она поднимает тревогу.

Змей выбрал тот угол двора, который из здания школы не видно. Далеко не сразу директору удается обнаружить девочку, привязанную за кленом. Чтобы отвязать ее, времени нужно еще больше: узлы на мокром шпагате затянуты намертво. «Ну, – говорит директор, – кто-то постарался тебя привязать!»

Он хочет обнять Анну, но отступает, понимая, что она описалась. От нее неприятно пахнет. Тогда директор берет ее за руку и спрашивает, кто с ней так жестоко обошелся. Анна не отвечает.

Позже он заставляет всех учеников построиться в столовой и предупреждает: если никто не признается, он накажет всех.

Все молчат.

А на следующий день кто-то распускает слух, что Анна Лакур описалась. С этого дня все зовут ее зассыхой.

Их сына везут в тюрьму. Хотя слово «тюрьма» ни разу не было произнесено – как будто оно неприличное, и все стараются его избегать, используя менее неловкие: «заключение», «лишение свободы», «срок». Анна оглушена. Она не поднимает глаз от холодного кафельного пола, старается удержаться от слез. Юго, наоборот, кипит от возмущения. Он требует отчета! Как подобное могло произойти? Мальчик, чье прошлое чище, чем у монахини! Из-за какой-то потасовки! Услышав раскаты его голоса, люди в коридоре оборачиваются.

Адвокат спрашивает, видел ли он, что творится в социальных сетях. Осознал ли, насколько усилилось напряжение в стране за последние несколько часов? Все уже дошли до точки кипения. Она показывает ему на своем телефоне длинный список групп, страниц, хештегов, упоминающих Лео: «Поддержи Лео Готье», «Желтые жилеты с Лео Готье», «Против притеснений – с Лео Готье», «Разгневанные старшеклассники с Лео Готье», «Против полицейского насилия – с Лео Готье», «Я/Мы Лео Готье».

Юго раздраженно отталкивает телефон:

– Вот больные. Кому нужна такая поддержка!

– И это только то, что можно найти в пару кликов, – замечает адвокат. – Вашего сына считают героем. Речь уже идет не о какой-то потасовке. Хотите вы или нет, все перешло на другой уровень.

– Наркотики, – вдруг произносит Анна, будто очнувшись от глубокого сна. – Почему прокурор упомянул наркотики?

Она сбита с толку, не знает, в каком направлении двигаться, что выбрать – ярость или ужас, надежду или отчаяние.

– Об этом вы должны поговорить с Лео, – советует мэтр Хамади. – Это есть в материалах дела, мне тут нечего комментировать. В любом случае не наркотики стали причиной такого решения судьи.

– Мы должны подать апелляцию, – твердо говорит Юго. – Немедленно.

– Это будет неразумно, месье Готье, и я объясню это Лео. И начну собирать материалы для ходатайства об освобождении. А ваша задача сейчас – получить разрешение на посещение и подготовить все, что ему понадобится во время содержания под стражей. Сделать придется немало, вам будет чем заняться. Может, запишете то, что я сейчас скажу?

Ее голос почти не меняется. Это могло бы успокоить Анну, но, наоборот, лишь расстраивает ее. Она не может не думать о том, что Лео для адвоката – лишь один из многих. Как бы эта женщина вела себя, если бы речь шла о ее сыне, брате или отце?

Адвокат начинает диктовать бесконечный список дел, которые им предстоят в ближайшее время: нужно заполнить формы и подать документы, чтобы получить разрешение на свидание, а потом ждать две недели. Привезти в тюрьму передачу: белье в прозрачном пластиковом пакете с ручками, но без швов, подписать его именем Лео и его номером в реестре заключенных. К пакету скотчем приклеить список вещей, никакой одежды с капюшоном или высоким воротником, ничего на подкладке или стеганого, никакой обуви на веревочной подошве, никаких металлических деталей, не забудьте банное полотенце не более 120 сантиметров длиной, шлепанцы для душа, халат. Из материалов запрещена кожа, натуральная и искусственная. Из цветов: хаки, камуфляжная расцветка и, что важнее всего, синий. Синий – только для надзирателей (Анна думает о спортивной сумке, которую привезла накануне: из ткани, с простроченными швами; думает о джинсах, трусах и рубашках поло – все синие, запрещенного синего цвета, что за бестолочь, почему она ничего не узнала заранее, а те полицейские – почему они позволили ей это сделать, наверное, им было смешно смотреть, как она несет свою бесполезную сумку, свою идиотскую сумку, которую они потом зашвырнули куда-нибудь в шкаф). Подумайте о том, как будете забирать грязную одежду, когда разрешат свидания, иначе Лео придется стирать самому в камере или в туалете. Нужно будет переводить ему деньги, 200–300 евро в месяц, чтобы Лео мог ходить в столовую, оплачивать телефон и улучшать условия своего содержания. У него будет личный счет, с которого он сможет платить, – а платить придется за все: за мыло, туалетную бумагу, телевизор, письменные принадлежности, за право пользоваться холодильником, чайником, электроплиткой, игровой приставкой, за еду, чтобы как-то варьировать однообразный (мягко говоря) рацион. Макароны, печенье, шоколад – все это есть в тюремном каталоге. Пишите ему письма, отправляйте фотографии или рисунки и марки – чтобы Лео мог писать в ответ, но будьте осторожны, конверты не должны походить на посылки и превышать формат А3, послания не должны быть написаны шифром или выглядеть как зашифрованные. Выражать свои мысли нужно предельно понятно, называя всё и всех своими именами, – вам это может показаться странным, но поверьте, домашние выражения и прозвища могут вызвать у проверяющих подозрение. Необходимо следить за тем, что вы пишете, поскольку вся корреспонденция вскрывается как при отправке, так и при получении и может быть прочитана, интерпретирована, скопирована и приобщена к делу. Будьте также готовы к тому, что письма и передачи доставляют всегда по-разному – иногда быстро, а иногда очень долго, поскольку все проходит через руки судебного следователя.

Она умолкает, мысленно проверяя, не забыла ли что-нибудь важное.

– Завтра я увижу Лео. Если будут вопросы, пишите мне на электронную почту. Удачи вам.

Адвокат пожимает им руки. Сколько раз она уже видела этот растерянный взгляд. Для родных и близких это переломный момент. Они начинают соскальзывать в поглощающий их незнакомый мир. Они понимают, что тоже в некотором роде лишились свободы. У них больше нет выбора, нужно только подчиняться. Нет больше ни малейшей возможности для маневра, теперь они зависят от какой-то непонятной организации, от воли людей, которых не знают, – независимо от своего положения в обществе. Они не смогут защитить тех, кого любят, не смогут избавить их от насилия и страданий – или же их помощь будет совершенно ничтожна. Они больше не смогут ни обнять их, ни услышать – а если и смогут, то лишь на краткий миг.

К этому мэтр Хамади так и не смогла привыкнуть. Она не решается коснуться руки Анны, а ей бы хотелось потянуть ее за рукав, вывести из ступора, оттащить в сторону от волны, которая вот-вот накроет ее, от бурного потока, к которому ни мать, ни отец никогда не бывают готовы и который вскоре сметет всю их уверенность.

Но Анна уже направляется к выходу, не обернувшись посмотреть, идет ли Юго за ней. Все, от чего она до сих пор бежала, обрушивается на нее. Звуки и образы, обрывки расплывчатых воспоминаний – из газет, документальных материалов, сериалов, фильмов, – двери серых камер, металл, бетон, люди все в шрамах, не люди, а дикие звери. Право сильного, крики, жестокость, изнасилования. Вот он, ужас: ее сына утащили к волкам, ее сына с нежной кожей, ее беззащитного сына, они вцепятся в него когтями, вопьются зубами, разорвут на куски.

* * *

Юго думает о другом. Он думает о будущем. О том, что Лео, возможно, будет осужден, ведь два судьи и прокурор уже нашли достаточно оснований, чтобы отправить его за решетку. Лео отправляется в тюрьму, и не исключено, что там он и останется, каким бы абсурдным это ни казалось. Если такое случится, сохранится ли соответствующая информация в полицейской картотеке? Будет ли предварительное заключение фигурировать в каких-нибудь досье? Юго сердится на себя: нужно было спросить адвоката! Затем он спохватывается: даже если упоминание о неприятностях, постигших его сына, будет удалено из судебных документов, в интернете оно все равно останется. Юго открывает телефон, чтобы написать в заметках: «узнать о возможности обелить свою репутацию». Не успевает он дописать, как на экран сыплются уведомления. Мэр хочет знать последние новости. Бывший коллега из газеты тоже. И коллеги этого коллеги. Отец. Мать. Жеро. Сотрудники муниципалитета, партнеры, поставщики, даже те, что встречались с ним всего два или три раза, но у них есть его номер. Это сводит с ума – то, как все упиваются происходящим. Это вроде как и их история тоже, и речь идет не только о Лео – об этом герое на баррикадах, каким они его себе представляют. Стервятники жаждут сенсаций и мести. А есть ведь еще и завистники – им приятно думать, что у других не все так гладко. Счастливая, безмятежная семья раздражала их, заставляла острее чувствовать разочарование от собственной жизни. И теперь они рады получить доказательство того, что от неприятностей никто не застрахован, колесо фортуны повернулось – и вот достигшие успеха падают вниз. Есть и такие, в чью спокойную жизнь хлынул долгожданный адреналин, – эти, обмирая, думают о том, что подобное может случиться с ними, но они тут же успокаивают себя: ну нет, только не с ними, их дети не ходят на демонстрации, их дети не станут бить полицейских.

Его мать все-таки предлагает помощь. Но что она может? Только надоедать своей критикой. Юго предпочел бы, чтобы она оставалась там, где есть, – за 800 километров от них, и не приезжала в их дом, который она всегда так тщательно осматривает, постоянно напоминая, кто тут на самом деле хозяйка: вон ту плитку на полу следует заменить, вон то дерево давно пора полить. Подробно комментирует внешний вид Юго, его вес, расспрашивает, хорошо ли он спит и ест, влезает в их с Анной отношения. Мать ведет себя так, будто ему восемь лет. Ну или четырнадцать – в зависимости от ситуации. Иногда ему хочется встряхнуть ее и заставить осознать, что она добилась прямо противоположного тому, чего хотела; заставить ее увидеть зло, которое она причинила ему такой своей любовью. Мать растила его будто в шкатулке, выстланной шелком, защищая от любой рутинной работы, от риска и необходимости отстаивать свои интересы, давала ему абсолютно все, ничего не требуя взамен. Ему не нужно было прикладывать никаких усилий, он не знал, что значит ждать, терпеть нужду, и никогда не встречал сопротивления. Он скользил через детство и юность, как роскошная яхта по спокойным водам лагуны. И что в итоге? Он совершенно не умеет защищаться и боится всего на свете: малейшего сопротивления, конфликта, боли, трудностей, неизвестности. Он скрывает это, разговаривая и смеясь громче других. Используя свой природный талант паяца и лицедея, он создал другого себя – этакий муляж взамен настоящего Юго. И это помогло. Но сейчас мать упрекнула его в том, что он не справился с сыном, и он едва не взорвался. Как мог он научить Лео языку, на котором сам не говорит? Он сдержался, помня о смягчающих обстоятельствах: родители потеряли первого ребенка, девочку, умершую в восьмимесячном возрасте от пневмококкового менингита. Юго узнал о ней в тот день, когда ему исполнилось семь лет. Он стал достаточно взрослым. Его усадили на диван со стаканом яблочного сока и минут за десять рассказали обо всем, включая некоторые медицинские факты. А ведь Юго думал, что это он – тот малыш в светло-голубом комбинезоне на фотографиях, которые стоят на тумбочках у родительских кроватей. Он чувствовал вину, потому что не испытывал горя и не плакал. Он очень старался, но ни в тот день, ни позже не смог ощутить связь с сестрой, умершей задолго до его рождения. С тех пор он ненавидел яблочный сок, дни рождения и тайны. Зато он понял наконец, почему мать так тряслась над ним, почему перестала работать агентом по недвижимости и полностью посвятила себя сыну. Он пообещал себе, что у его детей все будет иначе, в их жизни все будет гармонично. Он выбрал женщину, которая высоко ценила независимость, сама прокладывала себе путь, и с ней он был в безопасности и не чувствовал давления. Она была матерью, оставаясь при этом собой. Анна оправдала все его надежды. Терпеливая, уверенная, упорная, она взяла их судьбу в свои руки. Приняла Юго таким, каким он был – избалованным, но уязвимым. Она боролась, преодолевала препятствия, улаживала разногласия за двоих. Она щадила его чувства и гнала прочь свое раздражение, чтобы досадные мелочи не разрушили прекрасное здание, которое они возвели. Он это понимал и всегда был щедрым и готовым идти навстречу. Каждый из них выполнял свою часть сделки: он открыл ей новый мир – безопасный, комфортный, полный веселья и удовольствий, – а она блестяще управляла этим миром.

Его жена – единственная, с кем он хочет прожить всю жизнь. Вот о чем думает Юго, читая то, что написала его мать.

Он убирает телефон – Анна справится с этой лавиной сообщений и вопросов. Он ускоряет шаг. Его жена уже рядом с машиной, стоит наклонившись вперед.

И вдруг ее выворачивает. Она едва успевает нагнуться пониже, чтобы не запачкать туфли.

Анна снова перед комодом. В комнате чувствуется запах Лео. Она не открывала окно с тех пор, как его увезли, ей хочется сохранить этот живой след сына.

Достать одежду, разобрать, отложить в сторону все запрещенные цвета и материалы.

Она считает: сколько часов она уже не прикасалась к своему ребенку? Вспоминает, что не прикасается к нему уже давно, но ее никак не отпускает чувство пустоты. Она берет себя в руки: нужно как можно скорее отвезти ему вещи – не только для того, чтобы он мог переодеться, но – и это гораздо важнее – чтобы знал: она здесь, рядом, она не бросит его, вызволит из этого дурного сна.

Она безуспешно ищет пластиковый пакет без швов – в гараже, в кладовой, в прачечной. В Городке очень бережно относятся к природе, так что в магазинах тут такого нет уже очень давно. Она отправляется в супермаркет, покупает на кассе большой пакет, перекладывает в него белье из багажника, вводит в навигатор координаты тюрьмы. Руки на руле дрожат, она вспотела, не может сосредоточиться. Первая часть маршрута, первые сорок километров ей знакомы. Сколько раз она видела (не заостряя на нем внимания) знак, указывающий поворот к тюрьме? Она поворачивает, отъезжает все дальше от Городка, и вскоре он исчезает из виду. Дорога петляет среди виноградников – вокруг так красиво, что это даже пугает. Ярко-голубое небо, пологие холмы, очертания которых размыты в дрожащем горячем воздухе. «Не так мы представляем себе врата в преисподнюю», – думает она. Наконец дорога выпрямляется, вокруг все становится гораздо более плоским и бедным, мимо мелькают обшарпанные здания – она пересекла границу, въехала на другую территорию, пустынную и враждебную. И постепенно перед ней вырастает серая громада, окруженная стеной со сторожевыми вышками и толстой проволочной сеткой, – давящее, похожее на военный корабль сооружение.

Анна паркуется, проходит метров двести-триста, пробираясь между машинами, дремлющими на огромной стоянке, вокруг никого – вскоре она узнáет, что в этот поздний час свидания и процессуальные действия в тюрьме закончены и посетителей здесь почти не остается. Каждое движение и даже намерение его совершить даются ей с трудом, как будто она застряла во сне, из которого не выбраться. Вдруг она слышит шум, пронзительный свист, громкие крики, она удивлена этим нарастающим шумом, затем узнает этот волчий вой, и чем дальше она идет, тем отчетливее ее ухо различает: шлюха, эй, цыпочка, иди сюда, трахни меня, я тебя выдеру, сучка, шлюха, шлюха, шлюха… Но она ничего не видит – перед ней лишь темные здания, на оконных решетках сушатся полотенца, за ними расплывчатые силуэты, возможно, чей-то торс, но она не уверена. Ее тело напряжено, ногу сводит судорогой, которая мешает идти, и тогда Анна начинает разговаривать с ней – да-да, она обращается к своей ноге, она говорит ей: «Черт возьми, сейчас не время для этого».

Рядом с входной дверью, едва выделяющейся на фоне бетонной стены, виден застекленный прямоугольник – непрозрачный, так что не узнать, кто за вами оценивающе наблюдает изнутри. Анна нажимает на кнопку звонка. Недоверчивый, искаженный эхом голос задает вопросы. Они видели, как она подходит все ближе. Они подстерегали ее, а теперь ждут подтверждения, что у нее есть право войти. Она просовывает свое удостоверение личности под мутное стекло и произносит совершенно невозможные слова: «Моего сына сегодня посадили, я привезла ему одежду».

– Посетитель в блок новичков! – громко говорит кто-то невидимый.

Механизм срабатывает, железная дверь со скрежетом сдвигается в сторону. Анна делает несколько шагов вперед, с опаской глядя по сторонам. Справа комната, к которой примыкает сужающееся помещение с ячейками по всем стенам – от пола до потолка. Перед ней две движущиеся ленты и рамки для досмотра, как в аэропорту, и двое мужчин. Анна вдруг вспоминает выражение, которое теперь кажется ей невыносимым: сесть на нары. Слева, недалеко от поста охраны, открывается металлическая дверь – надзиратель пришел за пакетом. Он разглядывает Анну. Она чувствует, как он смотрит на ее грудь, его взгляд скользит по ее ягодицам, бедрам, спускается ниже, она смущена, но, как и недавно в полиции, хочет понравиться этому человеку, хочет произвести на него хорошее впечатление. Вдруг это поможет Лео? И наоборот, если он решит, что она высокомерная, неприятная, это может навредить сыну. Вот она и молчит, опустив глаза, потом идет за надзирателем в небольшую комнату в конце коридора. Он раскладывает одежду на столе, выворачивает, прощупывает, небрежно делает отметки в карточке. Анна решается заговорить:

– Вы его видели? Вы видели моего сына? Лео Готье? – спрашивает она. – У него все хорошо?

– Одежда в порядке, – отвечает надзиратель. – До свидания, мадам.

Анна выходит. Нужно снова подойти к непрозрачному стеклу, забрать документы, пересечь отделяющий ее от стоянки клочок земли, заросший пожелтевшей травой.

На этот раз она готова к оскорблениям. Она не отталкивает их, как делала только что. Она принимает их, позволяет им вновь жечь ей грудь изнутри. Постепенно она вспоминает язык, некогда хорошо ей знакомый.

Третий день новой жизни.

Анна и Юго молча пьют кофе. Все уже сказано. «Теперь наберитесь терпения, – посоветовала мэтр Хамади, – занимайтесь обычными делами, продолжайте выполнять свои обязанности, не дайте разрушиться тому, что еще цело, сохраняйте оптимизм».

Но расстояние между ними и сыном, отсутствие прикосновений, слов, информации, вся эта пустота – будто гангрена, с каждой секундой подтачивающая их все сильнее. Где Лео? Что он делает? О чем думает? Что чувствует? На что надеется?

Адвокат скоро увидит его.

А они – не раньше чем через десять дней, а то и через две недели.

Мэтр Хамади предупреждает, что их вызовет следователь – как и всех, с кем общался их сын. Они должны подумать и собрать любые доказательства благонадежности Лео. Нужно составить список людей, которые могут свидетельствовать в его пользу. Было бы очень хорошо, если бы, например, учителя высказались в его защиту.

Анна повторяет эти слова про себя. Учителя? Это же последний год в школе… Что будет, если Лео не выпустят в ближайшее время? Целый год будет потерян? Она была так счастлива, когда выяснилось, что Лео приняли в то престижное учебное заведение. Полароидный снимок, на котором они втроем пьют шампанское, все еще висит над камином в гостиной.

Она надеется, что с этой дороги еще можно свернуть и плата за проезд по ней будет умеренной.

Они сидят на террасе, сад окутан легким туманом. Море вдали будто размазано ластиком.

– У меня идея, – говорит Юго.

Что, если пригласить Жеро и Аликс на ужин? Попросить их приехать вместе с Тимом, он наверняка многое может рассказать! Не говоря уже о том, что будет полезно кое-что обсудить заранее – до того, как его вызовут на допрос в полицию. Анна согласна. Особенно в том, что с Тимом обязательно нужно поговорить. Слова прокурора об алкоголе и наркотиках преследуют ее, хотя она уверена, что это преувеличение, если не откровенная ложь.

Но сейчас она должна взять себя в руки. Собраться. Она делает макияж и тщательно причесывается. У нее особый талант: ей достаточно двух-трех минут – и никто даже не догадается о ее бессонных ночах. Анна надевает высокие каблуки – она редко их носит, но теперь, когда надо противостоять всему миру, несколько дополнительных сантиметров не будут лишними. Она готова.

* * *

В аптеке она встречается с Колин – на ее лице сочувствие пополам с жадным любопытством. Анна сразу предупреждает: они здесь не для того, чтобы болтать. Она ценит молодую сотрудницу за компетентность, Колин расторопна и хорошо знает, где лежат какие лекарства. Но в то же время Анна относится к ней с подозрением и не собирается изливать ей душу. Уже несколько недель Колин всеми способами демонстрирует свое разочарование. Она чувствует, что уже переросла должность обычного провизора. Приехав сюда, в Городок, она думала, что нашла идеальное место – необременительную работу среди красивых, как в кино, пейзажей, – но оказалось, что это медленный яд, который начинает действовать, когда она возвращается в свою крошечную квартиру в тридцати минутах езды от аптеки. Она ощущает чудовищный разрыв между своей унылой жизнью (когда приходится постоянно подсчитывать, что можно себе позволить в конце месяца – одежду, маникюр, поход в ночной клуб, – но чаще всего ничего лишнего она себе позволить не может, постоянно возникают непредвиденные траты: ремонт машины, визит к стоматологу, и нужно помочь матери, которая после развода едва сводит концы с концами) и жизнью тех, кого она обслуживает. Ее бесят посетители, которые стараются незаметно сунуть ей средства от недержания мочи или крем от целлюлита, зато готовы пропустить вперед трех человек, лишь бы парацетамол или сироп от кашля им пробила сама хозяйка аптеки. Колин жаждет уважения, ей бы хотелось, чтобы и в ее жизни было немного света. Анна догадывается, что Колин наверняка воспользовалась ее отсутствием и стратегическим местоположениием аптеки, чтобы, так сказать, выступить на главной площади Городка, намекая, что о Лео ей известно немало.

Случившееся с ее сыном всколыхнуло Городок, у каждого есть свои предположения и мнение, и это сводит Анну с ума. Сын аптекарши угодил в тюрьму – настоящий дар небес в этом изъеденном скукой месте. Вторжение в ее личную жизнь пробуждает в Анне эмоции, которым трудно подобрать название, – это некая смесь ярости и чувства вины. Когда появляются первые клиенты и начинаются расспросы о Лео, она, улыбаясь, пресекает любые разговоры на эту тему: «Всё в порядке, благодарю вас, мадам такая-то, это всё или выберете что-то еще?»

Анна, не дрогнув, пятьдесят раз повторяет одну и ту же фразу – сердечно и в то же время твердо, так что никто из посетителей не решается продолжить разговор. Ее тело напряжено до предела, ей кажется, будто оно теперь каменное, но об этом знает только она.

В семь часов она с облегчением – наконец-то! – уходит из аптеки и заезжает в магазин за готовыми закусками. Сегодня ужин с друзьями, а у нее нет сил даже для того, чтобы сварить макароны. В половине восьмого она садится в машину, заваленную только что купленной едой, и тут раздается звонок: Юго сообщает, что Аликс и Жеро отказались от приглашения. Они очень заняты, просто разрываются между семинарами, которые проходят у них в отеле, – один от бренда люксовой косметики, другой для страховых агентов. Тим тоже загружен, готовится к экзаменам. Им очень жаль, пишет Жеро в сообщении, и, конечно же, они скоро увидятся.

Анна не верит своим ушам. Она звонит Аликс и попадает на автоответчик. Она говорит, что обязательно должна их увидеть, должна поговорить с Тимом, это очень важно, она ждет их в любое другое время, если этот вечер им не подходит.

Через час приходит СМС:

«Мы правда не можем. Эта история так взволновала Тима, а ему нужно сосредоточиться на подготовке к экзамену. Прости, дорогая, всем сердцем с тобой».

Школа Анны Лакур находится в пяти километрах от ее дома. Она добирается туда на школьном автобусе. Утром водитель – хмурая женщина, с пассажирами она не разговаривает, просто кивает, когда они пробивают билеты. Днем за рулем мужчина. Самый добрый человек, которого Анна знает. Он называет ее Косичкой – из-за прически, которую она ненавидит, но которая так нравится ее матери.

Анна всегда ждет, пока остальные ворвутся в автобус и, пихаясь, займут места в самом конце, только потом она входит. И тогда водитель спрашивает: как дела? Спрашивает только ее. «Привет, Косичка!» «Как дела, Косичка?» «Эй, как прошел день в школе?»

Ему, кажется, все равно, что она не отвечает. Он часто подмигивает ей. К его рубашке приколот бейдж с именем: «Д. Пейрера».

Почти весь шестой класс Д. Пейрера скрашивает дни Анны Лакур.

«Привет, Косичка!» «Что, Косичка, не с той ноги встала?» «Косичка, сегодня солнечно!» «Кто это чуть не опоздал на автобус? Да это же моя маленькая Косичка!»

Его улыбка в одну секунду может растопить лед, который сковывает ее с того момента, как она проснулась.

* * *

Конец апреля. Анна собирается сесть в автобус, думая, что она последняя. Но тут кто-то похлопывает ее по спине. Это Змей и его друзья, десяток мальчишек.

– Эй, зассыха! Это ты? Вот это встреча! Она надула себе в трусы! Зассыха, зассыха, зассыха!

Анна опускает глаза.

– Надо проверить сиденья, – вякает самый младший. – Вдруг она снова обоссалась? Не хочу сидеть на мокром!

– Дети, тише, – говорит Д. Пейрера.

– Заткнись, – огрызается Змей. – Тебе не стоит возить всяких зассых. Это мерзко.

И он пинает металлический бок автобуса.

Д. Пейрера вздыхает. Вот же мелкие поганцы.

Он смотрит, как Анна, зажимая уши руками, переходит улицу прямо перед автобусом.

Остальные дети сидят, вжавшись в сиденья, уткнувшись в свои ранцы.

Все они напуганы.

Д. Пейрера закрывает двери и трогается с места.

Мальчишки, как стая голубей, разлетаются в стороны от автобуса, показывая водителю средний палец.

* * *

С этого дня Анна Лакур возвращается из колледжа домой пешком.

Две недели, пока тянется ожидание, Анна живет в оцепенении. Ее сковывает страх, глубокий, всепоглощающий страх, его корни пронизывают каждый квадратный миллиметр ее тела. Черный туман становится все плотнее – вокруг нее и внутри тоже, от него никуда не деться. В аптеке она продолжает улыбаться: «Всё в порядке, благодарю вас». Она избегает мужа, потому что Юго говорит не умолкая. Твердит одно и то же, иногда слегка меняя слова местами, – о несправедливости, об ошибке, о том, что Лео слишком юн. Анна хочет тишины. Она боится, что их отношения испортятся. Они немного обижены друг на друга, она на него, а он на нее. Оба винят себя в том, что не сумели удержать сына от неверного шага. Юго становится все более недовольным, ему все чаще не хватает терпения, он постоянно ищет предлог для ссоры, которая поможет избавиться от напряжения: то Анна купила переспелые фрукты, то забыла заплатить сантехнику, то потеряла ключи. Анна не обращает на это внимания, она не здесь. Каждый вечер они смотрят вечерние новости, хотя раньше даже не включали телевизор. Они надеются на перемены, но их все нет: демонстрации продолжаются, становятся все многочисленнее, столкновения с полицией происходят все чаще. Иногда они видят имя своего сына на картонке в руках у кого-нибудь из митингующих, и тогда их сердца болезненно сжимаются.

Они собирают рекомендательные письма для Лео – от его бывшей няни, от управляющего теннисным клубом, от английской семьи, в которой он провел каникулы по обмену, от директора лицея. Анна перечитывает школьные табели сына. В начальной школе, а затем и в средней он хорошо учился, но постоянно получал замечания из-за рассеянности и неумения сосредоточиться. В табелях несколько раз встречаются пометки: «Лео следует направить свою энергию в нужное русло». Лео рос веселым, энергичным ребенком, постоянно был в синяках, колени – в ссадинах, ведь он все время лазил по деревьям, проделывал рискованные трюки. Ему все было интересно. Остальной мир переставал для него существовать, когда он следил за полетом насекомого, за движением облаков, за кошкой или полевой мышью. Занятия дзюдо пошли ему на пользу. «Он научился держать себя в руках», – думает Анна, которая посещала его тренировки и соревнования. В четырнадцать лет Лео получил коричневый пояс – немногие в его возрасте достигают такого уровня. Если бы на следующий год он не бросил занятия (спортзал находился далеко от школы, расписание Лео было переполнено; пришлось выбирать между ракеткой и татами, но Анна и Юго даже помыслить не могли о том, что он уйдет из теннисного клуба), у него уже был бы черный пояс. Физическое развитие Лео шло в пределах нормы – он был не выше и не крупнее большинства ровесников, зато оказался проворен и научился предугадывать движения противника. Анна так и видит, как он с гордостью перечисляет восемь ценностей дзюдо. «Уважение, скромность, самообладание, мужество, честь», – вспоминает она. Внезапно ей кажется, что она нашла неопровержимые доказательства невиновности сына. Она спешит сообщить мэтру Хамади, что учитель дзюдо подтвердит: Лео, настоящий Лео, совершенно не соответствует портрету, составленному прокурором. Но адвокат окатывает ее холодной водой: наоборот, это может только навредить Лео. Упоминание о дзюдо могут вывернуть наизнанку, скажут, что Лео отрекся от тех самых ценностей, когда стал старше и сменил учебное заведение и круг знакомых. Всё представят так, будто существуют два разных Лео, а его мать знает только одного.

* * *

Мэтр Хамади виделась с клиентом. Она уверяет, что Лео в хорошей форме, держится уверенно и понимает всю серьезность своего положения. Юго и Анна в этом сомневаются, особенно Анна. Она подозревает, что Лео просто не подает виду на людях – она сама его этому научила. Лео уже перевели из блока для новичков. Теперь с ним в камере только один заключенный лет тридцати. Это не так уж плохо, замечает адвокат: из-за беспорядков в стране изоляторы переполнены, камеры уплотняют. И потом, добавляет она, как это ни грустно, но приходится признать: в том, что Лео ранил полицейского, есть свои плюсы. Другие заключенные хорошо его приняли. И если он правильно поведет себя, то сможет извлечь выгоду из своей, пусть и не очень громкой, известности, не вызывая при этом подозрений у администрации. Главное, чтобы он вел себя хорошо. Она говорит: Лео сейчас идет по краю обрыва.

* * *

Эта фраза задевает Анну сильнее, чем другие. Она знает, как это трудно, сколько сил отнимает. Она сама уже давно ходит по краю обрыва. В полной мере она осознала это, встретив Юго: он зашел в аптеку, где она проходила стажировку после окончания учебы. Его осунувшееся лицо, полуопущенные веки, запах алкоголя – все указывало на то, что ночь выдалась бурной. У него ужасно болела голова, и он обратился к Анне в надежде на чудесное исцеление.

– Нужно пить побольше воды, – ответила она улыбаясь.

Ее черные глаза, опушенные густыми ресницами, пухленькие румяные щеки, благодаря которым она выглядела как повзрослевшая кукла, хрипловатый голос, но в первую очередь то, как она наклонилась к нему, будто собираясь обнять, – все это подействовало на него как электрический разряд. Анна почувствовала то же самое. Беззаботный вид Юго, отлично сидящие джинсы и рубашка поло подсказали, что перед ней один из представителей местной золотой молодежи. Ее поразила ясность его взгляда и сверкавшие в нем веселье и обаяние, хотя молодой человек выглядел очень уставшим. Он был полной противоположностью соплякам, которые рассиживались на террасах кафе или стояли, привалившись к спортивным автомобилям, демонстрируя свою жажду доминировать. Инстинкт подсказывал: «Вот он, тот, кого ты ждешь». Она готовилась к этому моменту с тех пор, как поступила в университет. В первых рядах лекционных аудиторий и у керамических столешниц в химических лабораториях она увидела девушек из хороших семей. Почти шесть лет она наблюдала за ними: изучала их манеру держаться, ходить, одеваться, говорить, смеяться, влюбляться, предавать друг друга, целоваться и равнодушно отталкивать. Два вечера в неделю она работала официанткой в модном ресторане (в соседнем городе, чтобы не попадаться на глаза тем, кто мог бы ее узнать), потому что стипендии не хватало, но прежде всего потому, что это был способ погрузиться в их среду, узнать ее, овладеть ее языком. И Анна выучила лексику, грамматику и синтаксис. Иногда она была готова сдаться, ей казалось, что у них это в крови, с рождения – осанка, уверенность в себе, плавность слов и движений, – а сама она всего лишь бездарная подражательница и всегда будет носить на себе отметины, кричащие о ее происхождении и пережитом в детстве насилии. Но воспоминания о том, что ей пришлось вытерпеть, и о том, чего она достигла, всякий раз вновь пробуждали в ней решимость: она участвует в этом марафоне не для того, чтобы сдаться у финишной черты, за которой ждет победа. И все получилось: через шесть лет после того, как она сделала первый шаг, Анна создала себя заново. Любой, кто встречал ее теперь, испытывал к ней уважение. Она нашла свое место – не на самом свету, нет, рядом с его источником, но не слишком близко – чтобы он освещал ее, не привлекая внимания других девушек, не вызывая их ревности. Студентки со светлыми волосами и накрашенными ногтями предлагали ей присоединиться к их рабочим группам и благотворительным организациям. Анна была брюнеткой, но тоже красила ногти – оранжево-красным, цветом уверенности, смелости и богатства. Ее приглашали на дни рождения и частные вечеринки в сногсшибательно роскошных заведениях. Она почти всегда отказывалась, боясь совершить какую-нибудь ошибку и стремясь сохранить свой искусно созданный образ. Чтобы избежать расспросов, она врала, что ее семья – в Соединенных Штатах, а здесь она живет у сварливой тетки, но рано или поздно, она прекрасно это понимала, кто-нибудь начнет задавать слишком много вопросов или захочет во что бы то ни стало проводить ее домой. Ее могут разоблачить, отвергнуть, и придется все начинать сначала. Так что лучше оставаться незаметной, пока не будет найдена та последняя дверь, которая приведет ее в высшие сферы, пока она не обзаведется новой историей, которую можно будет скармливать любопытным, и тогда она сможет наконец предать забвению прошлую жизнь.

Поэтому-то она и выбрала аптеку в Городке. На университетском сайте с предложениями о стажировке на это объявление откликнулась только она. Ее сокурсникам было плевать как на буржуазную репутацию заведения, которое весьма придирчиво подходило к выбору стажеров, так и на красоту интерьеров – оказаться там для них было все равно что похоронить себя заживо. Анна, напротив, мечтала о таком чопорном месте, подальше от посторонних глаз. Для нее это был решающий шаг в уничтожении своего прошлого. Окончив школу, она уехала из родного города, а теперь, когда закончились занятия в университете, ей снова представилась возможность начать с чистого листа! Она продумала все, что будет говорить на собеседовании, взвесила каждое слово, репетировала вслух, пробовала разные интонации. Она продумала каждую деталь: платье, узор шейного платка, высоту каблуков, оттенок губной помады (светлый). И не ошиблась. Владелец аптеки, мужчина на пороге пенсионного возраста, подумал, глядя на нее: «Эта девушка создана для нас». В действительности она сама создала себя специально для них. Еще одно представление в театре ее жизни должно было показать другим именно то, что они хотели увидеть. И все получилось. Конечно, пришлось заплатить определенную цену: так утомительно было все время следить за собой, постоянно искать в чужих глазах подтверждение, что усилия потрачены не зря. Так утомительно было бороться с изматывающим страхом, что прошлое вот-вот накинется на нее. Но со временем, благодаря постоянным упражнениям, неослабевающая бдительность стала ее естественным состоянием. Она шла по краю обрыва, твердо зная, что движется к главной цели в своей жизни.

* * *

Итак, Юго толкнул дверь аптеки, и в тот же миг Анна поняла: вот оно. С ее стороны это не было расчетом, а даже если и так, то расчет был бессознательным. Да, вот мужчина, который поможет завершить ее трансформацию. Станет ее спутником жизни, ее спасательным кругом. Она ни в чем ему не откажет, даст ему все, чего он захочет. И для них двоих не будет ничего невозможного.

Они лгали друг другу с первой секунды: моментально влюбившись, каждый развернул свою завоевательную стратегию. Юго пожаловался: мол, до рассвета работал над художественной инсталляцией, Анна сделала вид, будто поверила. Он пригласил ее на ужин, не уточняя, что оплатит счет отцовской карточкой. Она выдала крошечную семейную лавку за магазин деликатесов. И добавила: дескать, поссорилась с родителями – это позволило выиграть драгоценное время и убедиться, что Юго по-настоящему в нее влюблен. Несколько месяцев спустя она сообщила ему кое-что об истинном положении дел: семья Лакур – люди простые (произнести слово «бедные» Анна не смогла, это было немыслимо) и не очень дальновидные, поэтому их бизнес оказался на грани краха. Она до сих пор помнит волнение, охватившее ее в ту секунду, – волнение игрока, поставившего на карту все. Анна выбрала Юго, полюбила его и собиралась строить с ним будущее, осуществить план, который так долго вынашивала. Так что ей пришлось открыться – ради Юго и детей, которые у них когда-нибудь будут. На Юго ее откровение, кажется, не произвело большого впечатления. Он поклялся, что не станет осуждать ее родителей, – он пообещал бы что угодно, лишь бы удержать ее. Анна купила билеты на поезд, забронировала шикарный отель и пригласила родителей на встречу в ресторане. Они были впечатлены, смущены и помалкивали. Когда Юго стал расспрашивать о детстве Анны, она позволила им отвечать – ведь они почти ничего не знали. В конце концов разговор свелся к обсуждению меню.

Когда наступил вечер, Анна испытала неописуемое облегчение. Да, ее ждали и другие сложные моменты, но самая трудная часть пути только что осталась позади – так ей казалось. Познакомив Юго с родителями, она ограничила общение с ними – к счастью, жили они далеко. Шли годы, и она чувствовала себя все в большей безопасности. Но все-таки время от времени ее начинал терзать вопрос: полюбил бы ее Юго, любил бы он ее по-прежнему, если бы знал о ней все?

И сомнения потихоньку разрастались у нее внутри: микроскопические ранки становились все больше и больше.

* * *

Наконец принесли долгожданную почту. Заехав в полдень, в обеденный перерыв, домой, Анна обнаруживает ее в почтовом ящике. Поспешно вскрывает конверты, разворачивает бумаги, переводит дух: оба разрешения получены. Она знает, что делать дальше, у нее все готово, она уже все разузнала и перепроверила. Она звонит в изолятор временного содержания, чтобы назначить первое свидание, и слушает бесконечное сообщение на английском, китайском, русском, итальянском, арабском, испанском, португальском… Она не уверена, что действительно узнала все эти языки, но точно знает, что шагнула в мир, совершенно не похожий на тот, в котором жила до сих пор: в мир запутанный и чужой. Здесь ей еще только предстоит научиться всему, и для начала – терпению. Проведя двадцать пять минут в попытках дозвониться, она нажимает отбой. И начинает сначала – второй, третий, десятый раз подряд. Наконец ей удается узнать, что ближайшее свидание можно получить в следующий вторник, и она бронирует время, даже не задумываясь, не назначено ли у нее или у Юго каких-нибудь дел на этот час. Они уже все обсудили, и оба хотят как можно скорее увидеть сына. Они знают, что им придется полдня отсутствовать на работе – в аптеке и в офисе. Свидание длится минут пятьдесят, но нужно приехать за час до начала, плюс время на дорогу туда и обратно. Приговор Лео еще не вынесен, поэтому он имеет право на три свидания в неделю. Анна обдумала эту информацию и пришла к выводу, что ей придется искать себе замену. Она не пропустит ни одного свидания, хотя Юго придерживается другого мнения. У него есть обязанности, восклицает он, ведутся строительные работы, он не может допустить ни малейшей ошибки, не имеет права позволить кому-либо усомниться в его профессионализме. После первого свидания он будет видеться с Лео только по субботам.

– Ты можешь делать что хочешь, – резко говорит он. – Ты свободна, ты сама себе хозяйка. А у меня не все так просто.

Ты свободна. Она не станет указывать ему на слабость этого аргумента. Она знает, почему он так говорит. Во-первых, его грызет изнутри ужас от того, что ситуация ухудшается. Слухи, разговоры – мутное, тревожащее облако разбухает, он замечает это каждый раз, проходя мимо коллег. Похоже, он утратил свой авторитет: он больше не тот энергичный советник по вопросам культуры, которого все знают, не тот, кого рады видеть всегда и везде, – теперь он отец преступника, от него инстинктивно держатся подальше, словно запятнавшая его грязь может запачкать и окружающих. Воспоминания об увольнении возвращаются, терзают его, он чувствует себя в опасности, чувствует себя уязвимым. Но гораздо больше он боится встречи с сыном. Юго любит Лео и не раз показывал это ему – по-своему, с помощью юмора и игры. Он познакомил его с футболом, баскетболом, теннисом, водил на авторалли, брал с собой кататься на лыжах и на катерах друзей. Они вместе пережили пьянящее увлечение спортом, гонками, скоростью. Разделяли эйфорию от победы на соревнованиях, но никогда не говорили об этом – из чувства сдержанности или боязни не найти правильных слов. О чем он может говорить с сыном теперь? О том, что не в силах спасти его?

И вот они у той самой стены – в прямом и в переносном смысле. Выйдя из машины, они обливаются потом. Жара стоит уже месяц, сводит с ума. По дороге они видели лозунги против правительства, полиции и капитализма, ими исписаны рекламные щиты, дорожные указатели, опоры мостов и самодельные транспаранты. «Это как огонь, бегущий по пороховой дорожке, – его уже не потушить», – думает Анна. А в конце этой дорожки – ее сын, сидящий на бомбе.

Внезапно она замечает, что рядом никого нет.

Юго стоит перед бетонной оградой с колючей проволокой и смотровыми вышками. После того как Анна привезла сюда одежду для Лео, она описала ему это место, но слова – это одно, а реальность – совсем другое. Юго растерян.

– Идем, – тянет она его за собой. – Нам нужен вход для родственников заключенных.

Юго молча следует за ней. Анна ведет его к приземистому зданию метрах в тридцати от входа. Найти его нетрудно – нужно просто идти за длинной цепочкой других посетителей. В основном тут женщины, подростки и дети. Анна задается вопросом: «А где мужчины? Неужели у заключенных меньше отцов и братьев, чем матерей и сестер?» Потом она вспоминает о сопротивлении и стыде ее собственного мужа. Она вглядывается в лица и фигуры и чувствует себя другой, не такой, как эти люди. Она принадлежит к другому виду, хотя какая-то ее часть, запрятанная глубоко внутри, признает этот невзрачный народ своим. Она пытается сосредоточиться на ярких плакатах с инструкциями, которым необходимо следовать, с адресами и телефонами ассоциаций взаимопомощи, но безуспешно.

– Как мы до этого докатились? – шепчет она.

Ее тошнит от запаха дешевого кофе – запаха, который взбивают во влажном воздухе лопасти древних вентиляторов.

Юго поправляет ее:

– Как Лео мог вляпаться в такое дерьмо?

Анна не отвечает. Крики малышей, которые ссорятся в углу из-за сломанных игрушек, для нее будто нож в сердце. Она вспоминает сына в этом же возрасте. Думает обо всех тех усилиях, что ей пришлось приложить, о броне, что пришлось нарастить, и о том, что жизнь ведет с ней игру краплеными картами.

– Идемте, – говорит волонтер. На руках у него спит маленькая девочка.

Помещение пустеет. Юго и Анна забирают документы, которые сдали при входе. Построившись колонной, все направляются к главному входу. Все так медленно… Дверь приоткрывается, к ним выходит надзиратель и начинает перекличку.

– Как в начальной школе, – едва слышно бормочет Юго.

Посетители проходят один за другим, соблюдая порядок, – все стараются избегать малейших конфликтов, иначе свидание могут отменить, а тут есть те, кто проехал десятки, а то и сотни километров, чтобы час провести с тем, кого любят, обнять его. Им пришлось взять отпуск или отгул, купить билеты на автобус или поезд, выехать с огромным запасом времени, чтобы не опоздать на пересадку, не опоздать сюда ни на минуту, и лучше подыхать тут от жары, чем пропустить долгожданную встречу. Подойдя к непрозрачному стеклу, Юго и Анна, как и все, кто был в очереди до них, называют свои имена, снова показывают документы, сдают вещи на хранение. У них остается только сумка с одеждой для Лео. Адвокат продиктовала им список того, что нельзя проносить сквозь рамку: почти ничего нельзя, особенно того, на что может среагировать металлоискатель. Оставшись без сумок, телефонов и бумажников, с одной пачкой салфеток в кармане, они чувствуют себя голыми.

– Вот мы и здесь, – вздыхает Юго.

Они проходят сквозь рамку. Анна оглядывается по сторонам. Откуда-то доносятся голоса, отражаясь от раскаленных стен; временами их заглушает какой-то стук и скрежет. Сегодня никаких непристойностей не слышно, отмечает она, – возможно, они щадят семьи. У нее скручивает живот, когда они проходят в тесную комнату, где нужно оставить сумку со сменной одеждой для Лео. Анна привезла ему все новое. Легкие ткани, как раз для жары, быстро сохнут. После того как температура поднялась выше 34 градусов, ее стали посещать новые видения: измученные жарой люди, потные тела, насквозь промокшие простыни…

Всю одежду Лео перебирают, выворачивают наизнанку, прощупывают уверенными движениями. Сортировка идет быстро – это можно, это нет. Одна женщина жалуется, ее уже обыскали при входе, а теперь у нее не принимают обычное махровое полотенце, потому что швы слишком толстые! Да в чем ее, в конце концов, подозревают?!

– Побыстрее, не задерживайтесь! – торопит надзиратель.

Пройдя по коридору, они попадают в другую, более просторную комнату, где стоят несколько стульев. Анна и Юго входят среди последних. Осталось только одно свободное место, но они не подходят к нему, обескураженные тем, с какой неприязнью прочие посетители смотрят на них. Ну и пусть, стоя жару терпеть легче, утешает себя Анна, и к ней возвращаются воспоминания о давно забытых ощущениях: пот, прикосновение дешевых тканей и искусственной кожи, липкие бедра.

Еще одна перекличка.

– Готье!

Сердце Анны трепещет. Она увидит сына, услышит его, прикоснется к нему! Ей кажется, что она чувствует его присутствие за перегородкой, но ошибается – он еще далеко, ждет за стальной дверью, сложив руки за спиной, расставив ноги, он словно врос в пол, пытаясь скрыть эмоции. Он знает, что за ним наблюдают. Не все еще пришли к однозначному выводу, кто он такой – гроза полицейских или сынок из богатой семьи. Лео страдает от головной боли и недосыпания и находится в постоянном напряжении – он только что попал сюда, но уже знает, как тут обращаются со слабаками. Он видел, как одного парня, тощего и хилого, послали за «парашютами» – пакетами, которые перебрасывают через ограждение; в них мясо, выпивка, трава, телефоны. Он видел, как парень чуть не выпотрошил сам себя, пытаясь залезть на ограждение с колючей проволокой, а его потом еще и избили, потому что у него ничего не получилось. Но об этом Лео не скажет ни охранникам, ни родителям, ни даже адвокату, он будет вести себя так, как будто ничего не знает, как будто его это не касается. Он старается выглядеть спокойным и сосредоточенным, он работает над своей репутацией и надеется, что весь его вид говорит о том, что не стоит его задирать, не то он может слететь с катушек.

* * *

Им назвали номер комнаты для свидания. В ней стол, четыре стула. Напротив – частично застекленная дверь. Юго и Анна с горечью переглядываются.

– Ему тут не место, – говорит Анна. – Ты должен сказать всем, кто его осуждает, кто нас осуждает… Напомни им, что приговор Лео еще не вынесен. И это не временное, а неправомерное задержание!

– Спустись на землю, – отвечает Юго. – Он ударил полицейского. Серьезно, мы что, учили его такому? Говорили, что можно ударить полицейского и это останется без последствий?

Юго в ярости. И Анна вдруг понимает, что она тоже. Как он смел так поступить с ними? С ней? Все разрушить, все уничтожить. И ради кого? Ради чего?

Вдруг за дверью мелькает тень, и вся ее ярость исчезает. Она вскакивает.

Лео здесь – с растрепанными волосами, со щеками, совсем недавно утратившими детскую пухлость, в джинсах, которые ему велики. Он заставляет себя улыбнуться родителям.

Проходит несколько секунд. Они стоят друг напротив друга, будто окаменев, затем бросаются в объятия друг друга. Лео зарывается лицом в волосы матери, утыкается в ее шею, чтобы сдержать слезы. И они долго стоят так, несмотря на удушающую жару.

– Скажи, – наконец говорит Анна и гладит руку сына, надеясь удержать этот момент, спрятать в уголке памяти, позже вернуться к нему. – Скажи, как у тебя дела, как ты ешь, как спишь, получил ли ты деньги, в безопасности ли ты. Кто еще в твоей камере. Расскажи нам все.

Лео лжет. Говорит, что все в порядке. Что кормят так себе, но вполне терпимо. Что в камеру попадает свежий воздух. Благодарит за чистое белье.

Он так виноват, что они вынуждены проходить через это. Снова и снова просит у них прощения. И повторяет все то же: он хотел защитить свою девушку и совсем не собирался причинять вред полицейскому.

– Кстати, о Ноэми: мы должны с ней поговорить, – замечает Юго. – Она наверняка сможет помочь тебе, если даст показания.

* * *

Лео вздыхает. Если бы они только знали… Он влюблен в эту девушку, безумно влюблен. Он встретил ее на вечеринке, на дне рождения своего приятеля еще по теннисному клубу. Она старшая сестра друга его друга и оказалась там случайно – приехала забрать велосипед. Лео слышал, как она рассказывала другим о своих жизненных планах. На него она почти не смотрела, он был для нее никем. Она перешла на второй курс, хочет стать океанологом. Вот в это ее будущее он и влюбился, в ее опьянение глубиной, красками океана, чувством свободы – в девятнадцать лет она уже объездила весь земной шар. Он подошел ближе, налил выпить, протянул ей сигарету, они закурили. Он был упрямым, терпеливым и привыкшим к трудностям. Родители с детства заставляли его ходить в такие места, вводили в такие сообщества, где его всего лишь терпели, и, чтобы его там приняли, пахать приходилось в десять раз больше, чем другим. Родители верили, что они часть этого бомонда, а на самом деле были всего лишь гостями, мелкими сошками, допущенными в высший свет лишь потому, что отец Юго имел некоторый вес в местных кругах. Лео очень рано понял, что в этом обществе он на самых задворках. Он не был сыном важного босса, крупного землевладельца, потомком аристократов или рантье. Их семья считалась благополучной, вот только у них не было ничего, кроме нескольких долей в небольшой аптеке и надежды получить наследство. Поэтому ему постоянно приходилось доказывать, что он заслуживает право находиться среди избранных. И он научился побеждать: прикладывая усилия, убеждая, адаптируясь.

С Ноэми он сначала выжидал и в конце концов нашел правильный тон. На рассвете она положила голову ему на плечо. Он предложил ей оставить велосипед, они сели на его мотоцикл и без шлемов поехали к морю, петляя по прибрежной тропе через частные владения, в узкую каменистую бухту, где занялись любовью, встретили рассвет, а потом заснули. Для Лео все это было впервые. Поднимающееся в животе возбуждение, ослепительный взрыв, умопомрачение, наслаждение, ощущение, что стал мужчиной, что, наконец, не хуже других, а может, и лучше, ведь ему отдалась Ноэми, а не одна из тех кокетливых красоток со множеством колец на пальцах, красоток, выбирающих себе дружков по родословной. Это была высокая, веселая, яркая, полная адреналина девушка, которая двуногим сородичам предпочитала подводную фауну и могла, задержав дыхание, нырнуть на несколько десятков метров. Способность свободно находиться в чужой среде – вот что окончательно покорило Лео.

В порыве чувств он заявил: «Я всегда буду рядом с тобой, Ноэми». Никогда еще за всю свою жизнь он не был так серьезен. Она рассмеялась и ответила: «Не давай обещаний, которые не можешь сдержать».

* * *

Лео качает головой:

– Ноэми записала свои показания и отправила их мэтру Хамади. Вы не сможете с ней связаться. У нее стажировка по дайвингу в Мексике.

Когда он узнал, что она вот-вот уедет на другой континент, в другой часовой пояс, вместе с другими парнями, которые были старше, опытнее и разделяли ее страсть, его мир рухнул. Он ревновал. Она смеялась над ним. И кажется, не понимала, что речь идет не о подростковой любви, нет, это было нечто гораздо большее, это было огромное чувство. Они поссорились. Она бросила ему в лицо: «Окончи школу и повзрослей».

Лео чувствовал себя уничтоженным. Все это случилось незадолго до того, как они виделись в последний раз.

Ближе к вечеру Ноэми приехала повидаться с ним к Матису, они курили, она избегала поцелуев, была раздражена, Лео чувствовал, что все идет не так. Его разум и сердце разваливались на части, но он только этого и хотел – разлететься на тысячу кусков, исчезнуть, чтобы больше не нужно было терпеть эту боль.

* * *

– Лео, этого недостаточно.

– Поговорите с Тимом. Он все видел. Он меня поддержит.

– По словам Аликс, вы расстались задолго до инцидента. Когда взорвалась граната со слезоточивым газом, вы потеряли друг друга из виду.

– Потеряли из виду?

Земля уходит у Лео из-под ног. До сих пор он изо всех сил старался держаться, цепляясь за мысли о будущем, о жизни за пределами изолятора, о дружбе, о встрече с теми, кто ему дорог. Все наладится, он выйдет отсюда как раз к экзамену по философии – и они отпразднуют это вместе с Тимом.

Но то, что он только что услышал…

– Мы были в десяти метрах друг от друга, не больше! Он все видел, говорю вам! Он выступит в мою защиту. Это же Тим, мой лучший друг! Позвони Жеро, папа! Мама, позвони Аликс. Они говорят какую-то чушь!

Анна качает головой. Юго молчит.

– Я не верю, что Тим станет тебя защищать, – тихо говорит Анна. – Кажется, мы остались одни.

От оглушительного звона сердце Анны пронзает боль. Лео вскакивает, он должен торопиться, должен подойти к другим заключенным, которые собираются в конце коридора, должен быть готов вернуться в камеру по сигналу надзирателя. Двух недель хватило, чтобы он усвоил четкий, военный распорядок, где все продумано и группы заключенных отделены друг от друга. Он выучил движения этого странного танца: выход на прогулку во двор, в учебный класс, на спортивную площадку, в библиотеку, в комнату свиданий, в мастерскую. Сначала его это изумляло, ведь он думал, что его ждет бездонная пустота, но все оказалось иначе: время растерзано постоянными переходами куда-то, бесконечным ожиданием доступа в одну из зон этого гигантского корабля, весь день забит навязанными делами. Время растерзано хаосом звуков, воем телевизоров, плачем и жалобами, оскорблениями, воплями людей и машин, музыкой, молитвами, визгом, скрипом, свистом, ударами в стены, в двери, ударами головой, ногами, кулаками, грохотом падающих предметов, стуком йо-йо по оконным решеткам, звяканьем ключей, лязгом решеток, скрипом тележек, лаем раций, шагами надзирателей. Время растерзано волнами вони, застарелого пота, сырости, плесени, протухшего мяса, испорченных фруктов, мокрого железа, спертого, гнилостного воздуха.

Время растерзано мучительной нехваткой нежности и привычных жестов, нехваткой сна, отдыха, воды и кислорода, отсутствием ручек на дверях, красок на стенах, отсутствием материалов, вкусов, ароматов и звуков обычной жизни – стрекота газонокосилки, гудения вант у пристани, хруста поджаренного хлеба, шума мистраля, свежести простыней, чистоты кожи. Время растерзано отсутствием тех, кого он любит, отсутствием доверия и покоя.

Времени больше нет. Лео погружается не в пустую бездну, а в непрозрачное, плотное, удушающее море. Он изо всех сил пытается отогнать подступающий страх и крадущуюся к нему паранойю.

Он плывет. Пытается понять куда и восстановить дыхание.

И ему это удается.

– Лео… – произносит Анна.

Как глупо! Он уже не слышит ее, и она это знает.

За спинами посетителей открываются двери, ножки стульев скребут по полу.

– Идем, – говорит Юго. – Ты больше не можешь здесь оставаться.

Это «ты» разрывает ей душу.

– Побыстрей! – кричит надзиратель.

Никогда еще ей не было так трудно откуда-либо уйти. Она выходит последней и бежит к парковке – Юго уже сидит в машине.

– Твою мать! – кричит он.

И роняет голову на руль.

– Мы поедем к ним и поговорим с Тимом, – предлагает Анна. – Он солгал родителям. Что ж, придется им спуститься с небес на землю. Ну и прекрасно! Я отправлю им сообщение.

Она берет телефон. Пишет Аликс, что они были у Лео. Пишет, что Тим скрыл от них правду, что он был там, рядом с Лео, во время демонстрации и они с Юго уже едут, хотят встретиться с ним – занятия в школе уже закончились, сейчас время подготовки к экзаменам и Тим уж найдет время, чтобы поговорить с ними.

Анна печатает слишком быстро, делает опечатки, но не исправляет их.

Аликс тут же отвечает: «Не смей приезжать. И не впутывай в это Тима».

Ледяной воздух из кондиционера заполняет машину. Анна сидит оцепенев. Она не может поверить, что Аликс действительно это написала. Она протягивает телефон Юго, тот качает головой.

– Вот. Вот к чему мы пришли. Хуже и быть не может.

– Все равно поедем к ним, – возражает Анна. – Мы не должны смиряться. Что такого, если Тим даст показания? Их семья довольно известна здесь, они могут стать гарантом для Лео, их участие в деле будет иметь большой вес. Они просто не имеют права подвести нас.

– У них есть полное право отказаться. Они боятся последствий для своей репутации. Они боятся того, как это отразится на их сыне.

– Ты их защищаешь?!

Анна снова берет телефон и набирает номер Аликс. Аликс отвечает на звонок и резко говорит сухим голосом:

– Я не буду повторять, Анна, Лео сам влез в это дерьмо. Он напал на полицейского! Пусть теперь отвечает.

– Я думала, мы подруги, – говорит Анна. – Я думала, ты ничего не боишься. На школьном дворе три года назад, помнишь? Тогда ты была за справедливость.

– Я и сейчас за нее, в этом-то и проблема. Твоя проблема. Ты перестала видеть вещи такими, какие они есть. Я не виню тебя, но буду защищать своего сына. Экзамены через десять дней. Тиму нужен покой. И, честно говоря, Лео нас очень разочаровал. Не особо удивил, но разочаровал. До свидания, Анна.

Не удивил?

Что она несет, эта дрянь?

Анна чувствует, как в ней нарастает… странное желание. Она чувствует жажду насилия.

– Поедем к Жеро. В отель.

– Ты что, шутишь? Хочешь устроить скандал? Выставить нас на посмешище? Ты не забыла, какой вес имеет здесь Жеро? Как он важен для моих планов? В чем именно ты его обвиняешь? В том, что он не поддерживает мальчишку, нарушившего закон? И что, по-твоему, они в чем-то виноваты? Проснись, черт тебя подери!

Юго кричит. Размахивает руками, продолжая вести машину. «Он в панике, – думает Анна. – Аликс и Жеро от нас отдаляются, а значит, он уже что-то потерял. И предвидит полный крах».

Анна молчит. Пытается сосредоточиться, но противоречивые мысли, чувства перемешиваются в ее голове, она тонет в них. Любовь, горе, гнев, разочарование. Она думает о крае обрыва. Думает об Аликс: через десять дней выпускной экзамен. Думает о Лео – ему тоже нужно, чтобы его оставили в покое. Думает о разочарованиях.

* * *

Вдоль дороги бредут, сутулясь, утомленные солнцем женщины в мокрых от пота и испачканных желтоватой пылью платьях. Они идут к автобусной остановке. До нее еще метров триста.

Одна из женщин оборачивается на проезжающую мимо машину. Ее взгляд встречается со взглядом Анны, на секунду связывая два противоположных мира.

– Нет, нет, нет, – шепчет Анна.

Она достает из бардачка темные очки и бутылочку воды, залпом опустошает ее, но это не помогает избавиться от першения в горле, словно забитом пылью.

Юго прибавляет скорости. Холмы, поросшие соснами, прочертили впереди зеленую границу на фоне голубого неба.

Скоро покажется море, думает Анна, и шум цикад заглушит все остальные звуки.

В пятом классе Анна Лакур ощущает всю разрушительную силу предательства.

В ноябре, после осенних каникул, у них в классе появляется новая ученица. Пагона Гамботти – корсиканка. Она на голову выше других девочек (и на две – мальчиков), у нее телосложение пловчихи, матовая кожа, лоб перечеркнут шрамом, длинные каштановые волосы густыми завитками спадают ниже пояса, щетинистые брови сходятся на переносице, в глазах пылает огонь. Она со стильной небрежностью носит коричневые вельветовые брюки-клеш и оранжевую водолазку.

Все показывают на нее пальцем, смеются, издеваются над именем, фигурой и одеждой (все, кроме Анны, которая сжалась на стуле, растерявшись при виде столь необычного существа), но Пагону это, похоже, совершенно не волнует. В классе она садится рядом с Анной – на единственное свободное место, а потом – и в столовой (по той же причине). Шепот и хихиканье наполняют столовую, но Пагона их будто не слышит. Надеясь избежать неприятностей, Анна протягивает ей яблоко – так, будто перед ней дикая и, возможно, опасная лошадь. Пагона берет яблоко, кладет в сумку и пожимает Анне руку, тем самым скрепляя договор и давая официальный старт дружбе. Стихию удалось приручить. Девочки сразу становятся неразлучными. Они все делают вместе: готовят доклады по истории, составляют диалоги на уроках иностранного языка, выполняют гимнастические упражнения, гуляют в соседнем парке. На переменах Пагона Гамботти рассказывает Анне о Корсике, говорит о политике и независимости. Она произносит пламенные речи, заявляет, что ее двоюродный брат – довольно важная персона. Тайком показывает фотографию мужчин в масках – вот он, справа, ее двоюродный брат, с винтовкой в руках. Анне двенадцать лет, она ничего не понимает в политике, но самозабвенно внимает Пагоне. Она испытывает восхищение, граничащее с любовью. Никогда прежде она не видела кого-то настолько самодостаточного, неуязвимого для страха и критики.

Незадолго до Рождества Пагона преподает ей самый яркий урок. Змей появляется однажды вечером, когда все высыпают во двор после занятий. С ним его банда. Анна замирает.

– Эй, зассыха!

Пагона выходит вперед, гордо смотрит на Змея, складывает на груди свои сильные руки и вдруг плюет в него. Плевок попадает ему на сапог.

Все молчат. Проходит минута, за ней вторая. Анна почти полностью скрывается за спиной Пагоны, ее сердце колотится как бешеное.

– Кто эта чокнутая? – растерянно спрашивает Змей, стараясь не потерять лицо, ведь Пагона Гамботти, надо сказать, в два, а то и в три раза крупнее его.

А потом он переключается на что-то другое.

Анна ущипнула себя, чтобы убедиться: это не сон, все происходит на самом деле, и это чудо – Пагона укусила Змея! Она начинает думать, что теперь все может измениться. Она улыбается, просыпаясь, перестает сутулиться, больше не боится, что ее будут преследовать. Она чувствует себя в безопасности. Пагона приглашает ее к себе домой, и Анна открывает для себя поленту, овечий сыр броччо и корсиканское многоголосное пение. По средам и субботам девочки валяются на кровати Пагоны, рассматривают ее альбомы с фотографиями, слушают музыку, обсуждают летние каникулы. Пагона хочет пригласить Анну на Корсику. Они будут кататься на лодке, ходить на пляж, гулять среди густых маки́[9], пойдут на бал 14 июля[10]. Анна знает, что этому не бывать: родителям поездка не по карману (каникулы Анна всегда проводит в своей комнате или в подсобке магазина), но она разрешает себе помечтать, притворяется, что верит обещаниям Пагоны, да и на самом деле чуть-чуть им верит. И это так хорошо.

Передышка длится четыре месяца.

Однажды в марте, когда они выходят из столовой, перед ними вдруг появляется какая-то девушка.

– Бонджорну! – говорит она.

И Пагона вдруг сияет улыбкой. Анна сразу узнает певучий язык, на котором та отвечает. Новенькая учится в третьем классе. Высокая, темноволосая, с матовым цветом лица и двумя пылающими угольками вместо глаз.

– Корсиканка! – восклицает Пагона, как будто Анна нуждается в объяснении.

Раздается звонок, зовущий обратно в класс, а в сердце Анны воет сирена.

– Иди, – говорит ей Пагона. – Я приду через минуту.

На следующей перемене она предупреждает Анну, что договорилась встретиться с той девочкой, им нужно обсудить что-то важное и это только между ними.

Анна понимает: все кончилось – так же внезапно, как и началось.

Пагона больше не приглашает ее, больше не предлагает вместе сделать доклад и никогда больше не бывает свободна ни в среду, ни в субботу. Она сидит рядом с Анной в классе, но только если больше нигде нет места, и обращается к ней только в случае крайней необходимости. Когда Анна робко жалуется на то, что Пагона ее совсем забыла, та закатывает глаза и называет ее ребенком.

– Как можно быть такой глупой!

Это настоящая пытка. Нет слов, чтобы описать страдания Анны. Она чувствует себя так, будто ее снова привязали к решетке – и она одна, всеми брошенная и забытая. Учительница французского вызывает ее к себе. Она наблюдала за обеими девочками, видит осунувшееся лицо Анны и, конечно, понимает, в чем дело, – за двадцать лет преподавания в школе она не раз видела разрушительные последствия внезапно оборванной дружбы, ей многое известно о непостоянстве и жестокости подростков.

Она спрашивает Анну: «Кем вы были друг для друга?» Анна задумывается. Пагона была для нее всем. Утешением, решением проблем, силой, свободой, всем на свете.

А чем она была для Пагоны?

Она не знает. Она больше ничего не знает.

– Подумайте еще, – настаивает учительница.

И Анна, наконец, понимает, на какую мысль ее наводят. Она перематывает назад дни, проведенные в гостях у Пагоны. Разговоры, в которых солировала Пагона, и ее равнодушие, принимаемое Анной за такт или скромность.

Теперь Анна знает, кем была: фоном, инструментом, орудием, прихотью, вещью. Игрушкой, которая надоела, когда вдруг появилась новая, более сложная и интересная.

Она сжимается, опускает голову.

– Поверьте, – говорит учительница, – вам никто не нужен, чтобы добиться успеха. Даже Пагона Гамботти.

Указательным пальцем она постукивает Анну по лбу.

– Все, что нужно, находится здесь. Просто используйте свои ресурсы.

– Спасибо, мадам, – вежливо отвечает Анна.

* * *

Казнь Анны происходит в июне, когда Змей появляется снова. Анна замечает его из глубины двора, она видит его сутулую фигуру, непропорционально большие руки, видит, как он подчеркнуто небрежно стряхивает пепел с сигареты. Все ее тело леденеет. Она надеялась, что он больше не вернется, что теперь он охотится в другом месте, но вот он – снова здесь. Она оборачивается, инстинктивно ищет взглядом Пагону. «Какая же ты дура», – шепчет она себе. На глаза наворачиваются слезы, она лихорадочно соображает: может быть, еще можно убежать? Она расплетает косичку, опускает голову, прячется за волосами. Во дворе полно учеников, она проскальзывает в середину одной из групп и на ватных ногах, не поднимая глаз, проходит мимо монстра, еще несколько метров. «Получилось!» – думает она, ничего не произошло, ни одного оскорбления, она прибавляет шаг, но тут на ее плечо опускается рука, заставляет резко остановиться.

– Куда собралась, зассыха, да еще в таком виде?

Их примерно полдюжины, они обступили ее. Самому старшему лет семнадцать, максимум восемнадцать. На них джинсовые куртки, кожаные ботинки с острым носом, очки-авиаторы. Они короли мира.

Змей улыбается так, что Анна начинает икать.

– Я иду домой, – в ужасе отвечает она.

– Что ж, мы тебя проводим.

Они окружают ее. Она идет. Никто не обращает на них внимания, ученики разбрелись веселыми стайками. Анна с отчаянием и завистью смотрит на них – на подростков, на которых она никогда не была и не будет похожа, на тех, кто возвращается в безопасные и уютные дома, в безопасную и уютную жизнь, где так весело расти.

– Иди, зассыха, мамочка тебя ждет! А мы с ней поздороваемся!

– Оставьте меня в покое, – молит она еле слышно.

Они хохочут. Анна получает удар по спине, шлепок по ягодицам.

Она думает, что нужно сбить их со следа, нельзя показывать им, где она живет. Рано или поздно они устанут и уйдут. Им захочется новую игрушку. Она идет по одной улице, сворачивает на другую, ходит кругами. Они говорят между собой так, будто ее вообще тут нет.

– Почему вы не оставите меня в покое? – осмеливается наконец проговорить Анна.

– Заткнись, – повторяет Змей. – И спроси у своей подружки.

– Я живу тут рядом, – говорит один из парней. – Можно пойти ко мне в гараж. Родители на работе.

– Прекрасная идея, – шипит Змей. – Эй, зассыха, ты идешь с нами.

– Нет, – умоляет Анна, но так тихо, что ее никто не слышит.

Они липнут к ней, задевают ее, прикасаются к ней. Издалека можно подумать, что они защищают ее, но на самом деле вот-вот разорвут.

Анна плетется за ними, бороться бесполезно.

Она сдается.

Темный гараж, старый диван из желтой, заляпанной пятнами кожи, лужи масла из старых двигателей, грязные пальцы под платьем, на ягодицах, в ее щелке, когти, впивающиеся в ее маленькую грудь, слюна, сперма, запах табака, запах пива, запах бензина.

* * *

Анна закрывает глаза, она больше не плачет, она просто падает, у этой дыры нет дна, падению нет конца, она падает, падает и думает: «Они не знают, где я живу».

Это уже второе свидание. Анна покидает аптеку в два часа, когда сменить ее приходит веселый парень лет тридцати по имени Валентин. Он сразу очаровал посетителей. Но только не Колин, которая недовольна таким вторжением в ее экосистему. Валентин уравновешен, профессионален, целеустремлен, он ищет постоянное место в этом регионе и готов на временную работу – на столько, сколько понадобится, чтобы обрасти связями. Анна со спокойной душой поручает ему аптеку, она рада, что эта часть ее жизни уцелела во время потрясений, вызванных заключением сына под стражу. Она находит в себе силы дружески помахать Валентину рукой, уходя, будто собралась на пляж. Скрывать причину своего отсутствия она не стала, однако преуменьшала значение произошедшего. Она держится так, будто все вот-вот наладится. Как только ее сын выйдет на свободу, самое большее через несколько дней, говорит она Валентину, управление аптекой снова перейдет к ней и его услуги больше не потребуются.

* * *

Она садится в машину и запирает двери, создавая невидимый шлюз, в котором она может наконец чувствовать себя свободной. Честно говоря, она даже довольна, что едет в изолятор одна. Инстинкт подсказывает ей: когда в комнате для свиданий трое, правде трудно показаться на свет. Отец, мать, сын – разве можно ждать чего-то, кроме спектакля, разыгранного на троих? В прошлый раз каждый исполнял роль, отведенную ему природой и обществом. Все старательно скрывали свои слабые места. Притворялись сильными и уверенными в себе, но все это было лишь игрой – все, кроме любви, которой они позволили выплеснуться наружу. Они ни словом не обмолвились о своем гневе, об огромном разочаровании, о желании отомстить, о растущем страхе перед ситуацией, которая выходит из-под контроля. Они тщательно выбирали слова, избегали тем, по поводу которых могли разойтись во мнении. И, подчиняясь негласным правилам, лишь обнимались, обменивались информацией и утешали друг друга.

Но если они будут вдвоем, возможно, разговор пойдет иначе, надеется Анна.

Она едет слишком быстро. Не обращая внимания на жару, выключает кондиционер, опускает передние боковые стекла. Она позволяет ветру ласкать себя, и тот завывает и кружится, со свистом проносясь по салону. Анна оставляет позади сосны, каменные, выложенные без раствора заборы, ряды оливковых деревьев, пение цикад – все составляющие рая. Пересекает границу, проникает в пыльное царство промышленных зон, где цепляются за жизнь чахлые кусты. Обочины завалены мусором, на рекламных щитах намалеваны свежие надписи, полные ненависти, как и прежние: «Смерть президенту», «Правительство в отставку», «Даешь революцию», «Конец системе». Анна думает: «Они мечтают о конце света». Они – расплывчатая масса, которая требует, сопротивляется, угрожает, беснуется. «Разве эти люди действительно боролись? Чем они пожертвовали?» – раздраженно спрашивает она. Но она сама – доказательство того, что все возможно, если заплатишь сполна, – она твердит себе это, изо всех сил отгоняя сомнения, невнятные вопросы, далекий голос с его язвительными намеками, что сделка-то оказалась липовой.

По обочине бежит девушка, рукой прикрывая лицо от солнца. Анна узнала ее кроссовки на платформе и ярко-розовую бейсболку: в их первый приезд к Лео она тоже стояла в очереди. На мгновение нога тянется к тормозу – можно остановиться, подвезти, но Анна меняет решение: придется разговаривать, сближаться, признать, что у них есть что-то общее.

Ей сигналят: она чуть не выехала на встречную полосу.

– Что ты творишь, Анна? – спрашивает она себя вслух.

Она поднимает стекла, понижает температуру до минимума. Холодный воздух взбадривает ее, помогает сосредоточиться. Еще несколько минут, и вот она стоит у входа для родственников.

Комната забита до отказа, пропитана запахом пота. Младенцы вопят на руках у измученных матерей, две нарядные маленькие девочки с одинаковыми прическами – длинными африканскими косичками, начинающимися на самой макушке, – спорят из-за бутылки с водой. Шум, грязь. Анне хочется побыть в одиночестве, но на улице ни одного дерева, под которым можно было бы спрятаться, ни малейшего укрытия, а температура уже выше 38 градусов.

Дверь открывается, входит девушка в розовой бейсболке. Кажется, она вот-вот рухнет, лоб в поту, она тяжело дышит.

– Все в порядке, Розалинда, ты вовремя, – говорит одна из волонтеров. – Приходи в себя. В такую жару не стоит бегать.

– Чертов автобус! И минуты не подождет! А я ничего не могу тут поделать – электричка все время опаздывает. Ох, на улице просто ад…

– Ад везде! Внутри, снаружи, никакой разницы, дорогуша, – прерывает ее посетительница постарше.

Анна чувствует себя виноватой. Достав из кармана пачку бумажных платочков, она протягивает их Розалинде, чтобы та вытерла лицо.

– Ага, – выдыхает та. – Черт побери, только хуже сделала. Макияж испорчен, блин. На что я похожа.

– Вы похожи на хорошенькую девушку, – отвечает Анна.

И это правда, льющийся пот ее красоте не вредил.

– Ага, конечно…

«Жаль, что она так вульгарна», – думает Анна.

В другой одежде и с другим словарным запасом эта девушка могла бы претендовать на нечто гораздо большее. Возможно даже, она могла бы сейчас оказаться очень далеко отсюда.

И Анна тут же вздрагивает от неуместности своих мыслей.

В 15:45 дверь комнаты для свиданий наконец открывается. И перед Анной появляется ее обожаемый сын.

– Лео!

Она собиралась было его обнять, но тут увидела, что на Лео толстый черный свитшот с длинными рукавами. Его влажные кудри прилипли к голове, лицо покрыто красными пятнами.

– Да ты совсем сварился в этой одежде! Почему…

– Я в порядке, – перебивает он ее. – Все хорошо.

Анна отступает. Лео держится не так, как всегда, голова опущена. Она тянется к нему и задирает рукав. Он вырывается, но поздно: она уже увидела синяк, темный, почти черный.

Вот животные.

– Что это, Лео?! Что они с тобой сделали? Покажи свои руки.

– Мам, отпусти! Это ерунда.

За долю секунды в голове Анны проносятся образы, обрушиваются на нее. Вот Лео спит у нее на груди, на шее, на животе. Лео забирается на спину отцу. Лео крутит педали велосипеда. Лео бежит по лесу. Лео важно держит штурвал во время морской прогулки, Лео ликует вместе с Тимом после успешной сдачи предварительного экзамена[11].

Анна пытается понять, в какой момент поезд сошел с рельсов, но видит лишь результат своих трудов – размеренную, счастливую жизнь. Ничего, что могло бы привести их сюда, где волки набрасываются на легкую добычу, на беззащитных, на тех, кому ничего не известно о насилии.

– Учти, – предупреждает она сына, – тем, кто это сделал, придется иметь дело со мной.

Она их не боится, о нет. Пусть он назовет виновных, и она разберется.

Он улыбается.

– Ничего ты не сделаешь, мама. Я сам все решу. Говорю тебе, со мной все в порядке. Я тоже их не боюсь.

В его голосе появилась твердость. Он так повзрослел. Всего за три дня! Анна всматривается в него: ослабевшим он не выглядит, но кажется каким-то другим, и это беспокоит ее больше, чем все остальное.

– У тебя проблемы, – настаивает она. – Я же вижу.

– Нет у меня никаких проблем. Ну то есть… не больше, чем где-то еще. Ударился во время занятий спортом, вот и все.

Она удивлена, что он говорит с ней так решительно, удивлена появившейся в его голосе властностью.

Лео задумывается.

– Если хочешь помочь мне, порадовать, ты могла бы…

Он колеблется.

– Говори. Скажи, что я могу для тебя сделать.

– Только если тебе не трудно…

– Говори, Лео, я слушаю!

Пусть хотя бы приоткроет дверь, и она ворвется в нее.

– На самом деле тут все время чего-то не хватает, приходится выкручиваться, что-то придумывать. Ты могла бы принести, ну не знаю, что-нибудь сладкое. Такое, что можно спрятать под одеждой. Если бы не жара, я попросил бы мяса, тут есть парни, которые жарят стейки. А так, не знаю…

Анна не может опомниться. Что-нибудь сладкое.

Лео рассказывает, что женщины проносят Бог знает что в бюстгальтерах. Он говорит, что если рамка не звенит, то надзиратели не обыскивают, такой порядок, обыскивают, только если есть серьезный повод, но это сложно, нужно звать сотрудника уголовной полиции, начинать расследование, так что обыск бывает, только если подозревают кого-то в правонарушении. Он говорит: «Они могут только ощупать личные вещи, и женщины прячут на себе что угодно, конфеты, табак, даже угли для кальяна, дрожжи для пирогов – здесь это тоже запрещено, – когда мы выходим из переговорки, нас, конечно, тоже обыскивают, ну то есть некоторых, тех, за кем особый надзор или кого взяли за наркотики, этих – всегда, но таких, как я, не трогают».

Он рассказывает все это так спокойно, и Анна испуганно думает: «Это у него в генах, это мое наследство, в него как будто вшита инструкция». Она думает: «Это все из-за меня».

– В столовой же есть сладкое, верно? И потом, мы не должны рисковать, ведь можно сделать только хуже. Ты скоро выйдешь, наберись терпения.

– Скоро? Что, правда? Ты встречалась с Тимом? Говорила с ним?

– Аликс и Жеро не дают нам это сделать. Мне очень жаль. Но все наладится, – добавляет она, хотя сама в это не верит. – Обойдемся без Тима. Нужно подождать, когда напряжение спадет, это важно для твоего освобождения. Возможно, даже успеешь к экзамену.

– Ну конечно, мам, все наладится. Как по волшебству, мы же в диснеевском фильме, – усмехается он.

Они молчат. Анна растерянно смотрит на металлический стул. Думает о сложенном листке бумаге, который лежит у нее в кармане, – она записала вопросы, которые не решилась задать во время первого свидания.

Не задаст она их и сегодня.

Из динамика выплескивается яд: «Свидание окончено!»

Звонок, скрип двери.

Лео встает, закладывает руки за спину.

– До субботы, – говорит Анна. – Я приеду с отцом.

Лео оборачивается, заставляет себя улыбнуться ей и исчезает.

* * *

Обратной дороги Анна не замечает. Она ведет машину через силу, борясь с тошнотой, действуя автоматически: держи руль, включи поворотник, нажми на педаль тормоза, обгони грузовик – все это происходит словно без ее участия. Она не заезжает в аптеку, непроизвольно возвращается прямо на виллу. Заперев ворота, сбрасывает туфли, снимает платье, нижнее белье, распускает волосы, подходит к бассейну, на мгновение замирает лицом к морю, обнаженная королева, уставшая от солнца, и погружается в воду.

Больше никаких мыслей, разум пуст, чист, ни на что не способен.

Она плавает до изнеможения, пока едва не тонет. Ноги сводит, живот напряжен от совершаемых усилий, кожа сморщилась от хлорки.

Затем она ложится на шезлонг из тикового дерева и погружается в сон без сновидений.

Анна и Юго почти не разговаривают. Они не в ссоре, просто каждый пребывает в своем измерении, наедине со своими проблемами – однако для обоих Лео на первом месте. Они поддерживают связь, понимают, что это необходимо, как всегда, обедают вместе, сообщают друг другу о своих делах.

Утром, на кухне, где окна закрыты ставнями и царит полумрак, Юго напоминает:

– Ты не забыла, что завтра обед выпускников клуба?

– Забыла. И у меня нет ни малейшего желания идти туда.

– Надо показать, что мы уверены в себе и нам не в чем себя упрекнуть. Мы должны продолжать общаться с людьми, видеться с друзьями.

Делать вид, лгать, притворяться.

– С друзьями? – едко переспрашивает Анна. – Пожалуйста, давай найдем какой-нибудь предлог и все отменим.

Юго вздыхает.

– У нас есть обязательства, Анна. Мы пойдем на этот обед.

Она молчит. Знает, что он прав. Это правила игры, в которую она согласилась играть больше двадцати лет назад. «Обязательства» – редко какое слово казалось ей таким точным. Она моет чашки, вытирает стол, идет за сумочкой. В сотый раз проверяет, взяла ли удостоверение личности: меньше чем через два часа они увидят сына, и только это имеет значение. В разговоре с Юго она не упомянула ни о странной просьбе Лео, ни о следах побоев на его руках. Сказала только, что он показался ей более уставшим. Юго бросил в ответ: «Я тоже устал, пора все это заканчивать, этот фарс и так затянулся».

Юго, как всегда, садится за руль. На свое законное место. Раньше Анна не обращала на это внимания и теперь пытается вспомнить, когда Юго был в машине просто пассажиром. До рождения Лео такое иногда случалось, но он всегда был недоволен тем, как Анна водит, и в конце концов она сдалась. Без сожаления – она разглядывала машины, которые они обгоняли, и видела в них то же самое: мужчина слева, женщина справа. Одно из множества правил, которые она стремилась соблюдать. Однако сегодня ей в голову приходит странная мысль. Не потому ли жены так часто сидят на «месте трупа», что их считают расходным материалом?

Движение на шоссе замедляется.

– Это еще что такое? – ворчит Юго.

Анна вздрагивает. И когда она бросает взгляд на часы, машины вовсе останавливаются.

– Поезжай по обочине, – говорит она. – Раз в жизни! Мы не можем пропустить свидание.

Кондиционер уже не справляется. Но возможно, ей так жарко от стресса. На бедрах выступают бисеринки пота.

– Наверное, авария. Подождем, пока рассосется.

– Это не авария, Юго. Слышишь, сигналят? Тут что-то другое.

Он опускает стекло, высовывается из машины, прикрывая глаза рукой от яркого солнца.

– Черт подери. Ну конечно: сегодня же суббота. Гребаные протесты. Они захватили кольцевую развязку. И наверное, пропускают не все машины.

– Сверни на обочину, – настаивает Анна. – Там хватит места, чтобы проехать.

Сколько раз они закатывали глаза, застряв в пробке, видя, как другие водители запросто объезжают по обочине: если все будут так делать, начнется полный бардак!

– С ума сошла? Чтобы нас там остановили взбесившиеся психи?

Анна вздрагивает. Юго только что, сам того не желая, подсказал ей решение. Она выходит из машины и хлопает дверью.

– Анна! Вернись! Что ты делаешь?!

Она бежит, несмотря на то что ноги отекли, дышать тяжело и во рту пересохло. Юго уже потерял ее из виду. Вот и перекресток. Здесь не меньше тридцати разгоряченных мужчин, похожих на готовых к драке докеров, но это ее не пугает, она окликает их, хватает одного за локоть. Им оказывается бородач с татуировкой в виде красно-черного кинжала на шее.

– Дайте нам проехать, месье. Мы едем в следственный изолятор и не можем пропустить свидание.

– Не моя проблема, дамочка. Мы тут боремся за нашу покупательную способность, а не чтобы помогать преступникам.

Она достает из бумажника удостоверение личности.

– Прошу вас. Я мать Лео Готье.

Парень вздрагивает от неожиданности. Лео Готье? Он оборачивается, зовет остальных – эй, парни, угадайте, кто у нас тут!

– Сейчас разберемся. Рады помочь!

Четверо провожают ее до машины, она снова садится на свое место. Они подают знак изумленному Юго выбраться из его ряда и ехать вперед, выстраиваются в своего рода почетный караул. Юго, опустив голову, подчиняется, другие водители осыпают их бранью.

– Парень, мы с тобой! – кричит бородач. – Передайте ему! Мы не сдаемся. То, что мы сделали сегодня утром, это ради него, ради нас! Ради всех нас!

– Сегодня утром? Но что вы сделали? – удивляется Анна.

Ответа она не слышит. Муж закрыл окна. Анна опускает козырек от солнца и в зеркальце видит, как протестующие радостно размахивают транспарантами.

– Постараюсь это забыть, – бросает Юго. – Какой позор. Представь на секунду, что кто-то из наших знакомых мог видеть нас в компании этих чокнутых.

– Зато мы не опоздаем, и только это важно, так? Ты что, не хочешь видеть сына?

– Не могу сказать, что я хочу видеть своего сына в изоляторе.

* * *

В действительности Юго лишь выполняет роль отца, потому что чувствует себя обязанным, у него нет выбора, но с каждым днем его негодование растет. Он молится, чтобы Лео освободили, но понимает: как раньше уже не будет. Он боится, что будет меньше любить разочаровывающего, непредсказуемого сына. Маленький засранец, вот кто Лео теперь. Маленький засранец, из-за которого их жизнь охвачена пожаром. И как далеко распространится огонь?

– Эти люди сами выбрали его своим символом. Лео совершил ошибку, но за это безумие он ответственности не несет, – замечает Анна.

«Вот почему, наверное, так мало мужчин приходит на свидание с заключенными», – думает она. Возможно, им труднее смириться с ошибками тех, кого они так любят, кому подарили жизнь. Возможно, для них это что-то вроде личного поражения.

На этом их разговор обрывается. Жара убивает их воинственный настрой, расплавляет их. Они не произносят больше ни слова – только называют свои имена, приехав в изолятор.

* * *

– Готье!

Лео входит в переговорную, он опять в кофте с длинными рукавами.

– Ну, как поживает наш герой на баррикадах? – натянуто шутит Юго.

– Очень смешно, – отвечает тот.

Юго поражен дерзостью сына, тем, как тот складывает руки на груди и расправляет плечи, будто демонстрируя свою силу. Он хотел бы влезть в его шкуру – в прямом смысле, – встряхнуть, получить объяснения, ответы, может быть, даже извинения, но он застигнут врасплох. Назидательная речь, которую он подготовил, советы, которые он собирался дать, размышления о том, что происходит снаружи, о неясном будущем, – все это внезапно кажется ему бесполезным, как будто здесь можно только обмениваться банальностями. Он ограничивается тем, что сообщает Лео новости из клуба, на которые тому совершенно наплевать, а Лео в ответ подробнейшим образом рассказывает о своих утренних тренировках. Они расстаются совершенно чужими – какими никогда раньше не были, полными горечи и разочарования.

– Он, наверное, умирает от жары в этой кофте, – шепчет Анна, открывая дверцу машины.

– Меньше трех недель в изоляторе, и я уже не узнаю своего сына, – цедит Юго. – Восемнадцать лет воспитания исчезли в одночасье, пшик!

– Они не исчезли, – отвечает Анна. – Он приспосабливается.

Что там на самом деле произошло? Наверное, что-то очень серьезное, если его посадили в тюрьму! Говорят, что… Я слышал, что… Кто бы мог подумать, что… Такой милый мальчик. Как жаль. Разрешат ли ему сдавать экзамены? Это, должно быть, так ужасно для вас! Мы не знаем своих детей…

В воскресенье обед выпускников – все в сборе. На аперитив – шампанское, бокалы звенят, на лицах играют улыбки: жизнь идет своим чередом.

* * *

В следующий понедельник мэтр Хамади звонит, чтобы сообщить: ходатайство об освобождении отклонено. Понятно почему: протестующие подожгли полицейский участок, силы правопорядка восприняли бы освобождение Лео как оскорбление. В ближайшее время адвокат подаст новый запрос. Нужно набраться терпения, терпения, терпения. Это вопрос нескольких недель, подождем, пока все успокоится.

Побит абсолютный рекорд июньской жары. Небо – сплошная синева без единого облачка, которое могло бы принести какое-то облегчение.

Анна раздавлена. Будущее Лео никого не интересует. Он просто пешка на шахматной доске или интересная тема для разговора с друзьями, собравшимися пропустить бокал-другой.

Аптека открывается в восемь утра. Анна наслаждается спокойствием – до появления Колин, которая приходит на час позже. Бóльшую часть времени она одна, редкие посетители – пожилые люди, которые просыпаются с первыми лучами солнца и, пока еще довольно свежо и можно дышать, пользуются возможностью купить лекарства и немного пообщаться. Но ни слова о Лео. Они обсуждают засуху, которая с каждым годом усиливается, мир, летящий в тартарары, светскую жизнь Городка, обсуждают, кто из них раньше умрет. Анна всем говорит, что они хорошо выглядят, уверяет, что они и до ста доживут. Они уходят довольными. Анна достает из ящика блокнот и ручку. Каждый день она пишет Лео – о красоте лета, о персиковом дереве в саду, согнувшемся под еще зелеными плодами. Передает добрые слова от школьных друзей. Пишет о том, что больше не может получать удовольствие от ночного купания, когда прохлада наконец побеждает жару, от ужина на террасе, выбора блюд на обед, ведь всего этого ее сын теперь лишен. Твердит о своей неослабевающей любви и решимости, умоляет довериться ей.

«Скажи мне, скажи, что на тебя давит, – пишет она. – Оставь секреты и угрызения совести. Отпусти страх и боль.

Не защищай меня.

Я готова услышать все что угодно. Все».

Проходит несколько дней, ответа она не получает. Она снова едет на свидание, но ни словом не упоминает о письмах – ни о своем, ни о том, которое ждет от него. Она знает, что не должна торопить события. Наоборот, нужно охранять эту особую территорию, где возможен обмен словами, которых не произнести, оказавшись лицом к лицу. Или даже по телефону. Лео позвонил только один раз и предупредил, что больше этого делать не будет: нужно отстоять длинную очередь, рискуя остаться без прогулки, и говорить приходится в присутствии ухмыляющихся заключенных. Он категорически против такого.

Писать – это другое. Слова, ложащиеся на бумагу, приходят из иного, гораздо более глубокого источника. До заключения Лео матери и сыну лишь несколько раз случалось обмениваться открытками. И сейчас они приобретают первые навыки; это что-то новое для них, упражнение, которое еще сложнее оттого, что письма, прежде чем дойти до адресата, будут прочитаны тюремной администрацией. Приходится лавировать между сдержанностью и опасностью. Тем не менее Лео в конце концов привыкает. Письмо от него приходит после свидания в выходные. Признание, которое в нем содержится, потрясает Анну. Все эти годы он так старался быть тем, кем они хотели его видеть, читает она. Пришлось искать способ справляться с тревогой – топливо, помогающее выживать в той среде, где он всегда будет кем-то менее важным, чем другие. Он сделал что смог, пишет он, и теперь за это расплачивается. Он был как пороховая бочка, и хватило искры, чтобы взорваться.

Он пишет: «Но я возвращаю себе контроль».

«Мама, я надеюсь, ты поймешь».

Анна ничего не понимает. Она перечитывает письмо десятки раз, но все без толку. О чем он говорит?

Она убирает письмо в свою прикроватную тумбочку.

Заметив Розалинду, Анна сбрасывает скорость, останавливается, приглашает ее в машину. Та отступает, колеблется, ведь это «Рендж-Ровер», он стоит столько, сколько ей хватило бы лет на десять. И она подсознательно считает его вражеской территорией. Вообще-то Юго купил машину за смешные деньги – она принадлежала отцу одного из его друзей, импортеру «Рендж-Роверов», которому он, еще будучи журналистом, оказал некую услугу. Когда отец друга умер, Юго дал понять, что заинтересован в покупке, сделка была завершена за двадцать четыре часа, он украсил машину красным бантом и подарил Анне, чей старый «Остин» сломался.

Изнуряющая жара становится решающим аргументом, девушка осторожно садится в машину. Она с детства знает, что за все нужно платить, и ждет, чего от нее потребуют взамен.

– Мы же обе едем в одно и то же место, да? – успокаивает ее Анна, думая, что надо будет пропылесосить салон на обратном пути. Обувь Розалинды оставляет серые следы на коврике, который она чистит каждую неделю.

– Да, – отвечает Розалинда.

Из-под облегающей футболки со шнуровкой по бокам вываливается жировая складка живота. Ярко-синие тени контрастируют, вернее спорят, как сказала бы Анна, с черными глазами и ядовито-розовой бейсболкой.

– Я еду к сыну, а вы?

Розалинда молчит.

– Давно сюда ездите? – совершает еще одну попытку Анна.

– Достаточно, – бросает Розалинда, глядя в окно.

Анна понимает, что больше ничего не добьется. На что она, в конце концов, рассчитывала? Утром она постаралась одеться как можно скромнее – джинсы и черная футболка, – чтобы бренды не бросались в глаза, но принадлежность к определенному слою общества стереть не так-то просто. Качество и покрой одежды, поза, жесты, богатый словарный запас, уверенная речь – все выдает в ней принадлежность к среднему классу, и она тут же оказывается по другую сторону невидимого барьера.

– Моего сына избили, – продолжает она. – Я видела следы, синяки.

С горькой гримасой Розалинда поворачивается и смотрит на Анну.

– Бьют только насильников и педофилов. И они этого заслуживают.

– Моего сына не подозревают ни в чем подобном. Он здесь за агрессивное поведение.

– Ну, значит, не его бьют, а он сам бьет.

– Он не из тех, кому нужны проблемы.

– Может быть, он их решает. Оказывает кому-нибудь услугу.

– Как это?

– Его спросите. Не я же там сижу.

* * *

Наконец они приезжают. Выйдя из машины, Розалинда тут же уходит. Анна достает из бардачка пакетик лакричных леденцов. Она чувствует себя нелепо. Пакетик конфет! Она думает о своем сыне в камере. Ее жизнь разваливается на куски на этой парковке, унылой, хоть и оживленной. Она думает о полицейских в масках и с наручниками, думает о митингующих, думает о Юго, который накануне спал в комнате для гостей, думает о том, что через несколько дней у школ соберутся репортеры и станут спрашивать выходящих с экзамена по философии[12] учеников об их первых впечатлениях.

Анна думает о том, что так занимало ее больше тридцати лет назад: может ли человек своими действиями, собственной волей изменить судьбу?

Уверенным движением она прячет пакетик конфет в лифчике, засовывает его поглубже. Почти забывает о нем, подходя к входу для родственников заключенных. Не дрогнув, проходит сквозь рамку. Надзиратели едва бросают взгляд на нее – они с самого начала определили ее в категорию «приличная женщина».

Оказавшись в переговорной, она выкладывает леденцы на стол.

– Ты сделала это! – восклицает Лео, входя. – Мама, ты потрясающая!

Он смотрит на конфеты, но, как ни странно, не прикасается к ним.

– Я хочу знать, Лео. Ты бьешь или тебя бьют?

Она смотрит на его разбитую правую бровь и дырявые, грязные кроссовки. Кроссовки, которые она раньше никогда не видела.

Он делает вид, что не понимает, о чем она говорит.

– Лео, – настаивает она. – Ты написал, что возвращаешь контроль. Что это значит?

Он проводит рукой по волосам, делает глубокий вдох.

– Мам, выслушай меня. Выслушай, если можешь, если готова.

На этот раз он будет откровенен. Выбора у него больше нет: ему нужна ее помощь. Он не будет рассказывать подробностей, только суть. Пусть она не думает: он вовсе не жертва. Он не из тех, кто растворяется, рассыпается на части, гибнет. Он не из тех уязвимых и подавленных одиночек, которых легко узнать по тому, как они втягивают голову в плечи, по запавшим глазам и которые в конце концов вешаются на простынях. Он сумел установить границы. Создал себе условия для выживания, более того, его здесь даже уважают. Он спортсмен, умеет драться и к тому же пользуется некоторой известностью, и это тоже ему в плюс, хотя, конечно, ничего не гарантирует. Но есть и другое… Жизнь здесь полна мрака, хаоса, криков. Постоянный лязг ключей, вонь пота, мочи и дерьма выносят ему мозг. Нехватка кислорода, сырость и духота, крысы во дворах, клопы в кроватях, блохи, тараканы. Он нашел только один способ выдерживать все это. Единственный способ. Травка. Да, он курит травку. И в этом нет ничего ужасного, курить он начал не сейчас, это то, что спасало его многие месяцы, а теперь спасает здесь, в этих стенах.

Прости, если я тебя разочаровал, но черт подери.

Анна чувствует себя раздавленной.

В голове всплывают слова прокурора: «наркотики», «алкоголь» – о ее сыне говорят как о шпане из подворотни. Ей требуется несколько секунд, чтобы вернуться в реальность. Она задает вопросы, держа руки на столе и все сильнее сжимая сомкнутые в замок пальцы: как давно, кто тебя снабжает, откуда у тебя деньги, кто об этом знает?

Лео закатывает глаза.

– Опомнись, мам. Мы же не о тяжелых наркотиках говорим, это всего лишь травка! Ничего такого. Это даже легче, чем алкоголь. Все курят! В том числе дети твоих шикарных друзей. Кстати, Тим выкуривает по четыре-пять косяков в день. Во многих странах это законно. Вопрос чисто в деньгах и политике.

– Пожалуйста, перестань. Все эти отговорки мне прекрасно известны.

– Мне это нужно, блин. Или ты пришла сообщить, что я завтра выхожу? Мне это нужно, чтобы держаться, чтобы не спятить, и я хочу, чтобы ты поняла. Ее здесь можно достать, здесь, кстати, все что угодно можно достать, не только траву, но это дорого, дороже, чем снаружи. И мне нужно за нее платить. До сих пор я как-то выкручивался. Отдал кроссовки. Что-то из своего пайка отдаю в столовой. Но мне больше нечего предложить, кроме участия в драках.

Он описывает одну из ролей в этом альтернативном обществе. Здесь нужны «боксеры», парни, которых отправляют на разборки. Он, конечно, поначалу предложил свои «литературные» услуги – письмо в обмен на косяк, но заказов мало, поэтому он дерется, когда надо, но иногда ему прилетает в ответ, бывает, что и до лазарета доходит, вот почему у него руки в синяках.

Анне кажется, что лавина тащит ее по склону. Лавина, вызванная камнем, который бросила она сама.

– Вот зачем были нужны конфеты, – продолжает Лео. – Ты сделала это. Смогла их пронести. Я попросил, чтобы проверить…

– Конфеты?

– Ты же видела: никто тебя не обыскивал. У тебя они ничего искать не станут. Ты слишком… – Он подыскивает слово. – Слишком идеальна.

Анна отодвигает стул.

– Ты же не думаешь, что я буду носить тебе эту… траву? Если хочешь, можно увеличить количество денег у тебя на счету. Я могу добиться разрешения.

– Мне не нужны деньги, мам. Мне нужно другое. То, что здесь на вес золота, то, что я смогу легко обменять. И тогда меня оставят в покое.

Анна пытается его понять, но не может: несмотря на всю свою очевидность, эта мысль просто не приходит ей в голову.

– Ты скажешь, что я сам попал в такую ситуацию и сам должен из нее выбраться, – продолжает он.

– Так сказал бы отец. И был бы прав.

– Тогда не надо, но я хотя бы попытался. Мама… Мне нужны кое-какие лекарства… У тебя же есть ко всему этому доступ, да? Всего несколько таблеток – пока я не выйду отсюда.

– Лео, ты же не серьезно.

Анна говорит сухо. Она еще не до конца осознает происходящее. Что-то в ней отказывается понимать услышанное.

Лео вытирает лоб. Его тошнит, тошнит от самого себя.

– Прости, мама, прости за все это. Забудь, что я сказал. Как я мог просить тебя о таком? Это все изолятор, у меня тут просто крыша едет. Но я справлюсь. Правда, справлюсь. Давай больше не будем об этом.

Он накрывает ее руку своей, гладит… Ее кожа все еще мягкая и нежная, несмотря на возраст.

– Да, – едва слышно говорит Анна. – Больше не будем об этом.

Гаража им уже мало. Они водят Анну в сквер рядом со школой. Они захватили окруженную темно-зеленым пластиковым забором густую рощу, куда малыши не рискуют соваться. Или водят ее в кафе, с хозяином которого знакомы. Пьют там пиво и газировку, курят, играют на автоматах, а она просто сидит в углу. На заднем дворе, рядом с мусорными баками, есть туалет. Время от времени кто-нибудь из них берет от него ключ и объявляет: «Я провожу зассыху!»

Хозяин удивляется, ведь она вполне может и одна сходить! Все смеются, и Змей отвечает, мол, ей нравится, когда ее провожают.

Вернувшись домой, Анна тут же бросается стирать трусы. Сначала ее тошнило, когда она их оттирала, но потом прошло – привыкла. К чему она не может привыкнуть, так это к страху – к страху и неуверенности. Парни почти всегда ждут ее у выхода из школы, стоят перед забором, но почему-то уводят ее с собой не каждый раз. Иногда они позволяют ей пройти мимо, будто ее не существует. В другие дни, еще реже, они уводят ее, но не трогают. Она пытается понять правила, она бы предпочла, чтобы правила были, но правил нет, ни одного.

По вечерам она бесконечно долго стоит под душем. В конце концов мать начинает стучать в дверь: «Знаешь, сколько стоит нагреть воду?!»

В день, когда ей исполняется тринадцать, она отстригает себе волосы. Получается плохо – лесенкой. Отец сердится: «На кого ты похожа?» Мать берет кухонные ножницы и подравнивает.

Змей недоволен. Ему нравятся длинные волосы. Он считает поступок Анны непростительным бунтарством, за которое ее следует покарать. Он перебирает наказания, но они уже вторглись во все, разгромили все, так что ничего нового не придумаешь.

Вскоре после этого, в среду днем, они валяются на старом желтом кожаном диване, и вдруг пиво заканчивается. Змея вдруг осеняет: «Зассыха сгоняет за добавкой!»

– У меня нет денег, – бормочет Анна.

– Плевать, – отмахивается Змей. – Дуй за пивом и пожрать принеси. Давай, шевели поршнями.

Они выталкивают ее из гаража. Анна стоит под мелким дождем, ничего не соображая, потом вспоминает пальцы с грязными ногтями, спутанные грязные волосы, поврежденную плоть, тошнотворные запахи, кровь между ее бедер. Она вспоминает, как в нее проникали, входили, давили, вспоминает страх, страх, страх. Она бежит в семейную лавку. Мать сидит за кассой, запечатывая столбики монет в пленку, чтобы сдать в банк. Анна бесшумно пробирается между стеллажами, хватает упаковку светлого пива и большой пакет чипсов, прижимает к груди и снова со всех ног бежит под дождем.

– Теплое пиво, какая гадость, – шипит Змей. – Ты просто идиотка.

Остальные кивают.

В следующие выходные стены в доме Лакур содрогаются. Отец провел инвентаризацию и обвиняет мать в том, что она не справляется с работой. Их грабят, а она ничего не видит. Пока он надрывается, разгружая товар, мадам не может даже присмотреть за магазином! Тарелка летит через кухню, мать плачет, Анна тоже. Она поднимается в свою комнату, но не спит. Cмотрит на стены, и ей кажется, что они медленно сдвигаются и вот-вот раздавят ее. Смотрит на вязанное крючком покрывало на кровати, на школьные учебники, на белый фарфоровый стаканчик, в котором она хранит резинки и заколки. Падает на колени и просит прощения, сама не зная, к кому обращается.

* * *

Змей нашел золотую жилу. Он требует – Анна приносит. Список становится все длиннее. Пиво, батарейки, зажигалки, чипсы, моторное масло, разводной ключ, колбаса, арахис. Анна поклялась больше не красть у родителей. И теперь проходит пешком несколько километров до супермаркета. Она шатается, сердце, кажется, вот-вот остановится, когда она прячет краденое под куртку, но хрупкого ребенка никто не подозревает. Кажется, будто она невидима.

Змей доволен. Он похлопывает Анну по спине: «Ну, разве тебе с нами плохо?»

Он говорит, что она под их защитой, она их любимица, кукла. Кукла-зассыха.

Когда, наконец, охранник останавливает Анну, потому что на этот раз заказали слишком много и бутылка водки высовывается у нее из-под куртки, она чувствует облегчение. Он уводит ее за магазин, целует ей грудь, засовывает пальцы в ее щелку и говорит: «Уходи, и чтобы я больше тебя тут не видел».

Небо чернеет в тот самый момент, когда Анна паркует машину. Она поднимает глаза: солнце почти исчезло. Что-то вокруг кажется ей необычным: изгибы деревьев, доносящиеся из соснового леса стоны. Ей не нравятся возникающие ощущения. И уж точно ей не нравится этот день. Ветер почти вырывает у нее из рук дверцу машины, сбивает дыхание, осыпает сухой серой землей, которая, проникая между зубами, попадает на язык. Анне хочется сплюнуть. Она вытирает рот тыльной стороной руки, опускает голову и продвигается к входу в дом, прикрывая лицо руками, борясь с порывами ветра. Когда она поворачивает ключ в замке, огромная молния освещает весь холм, и в это мгновение она видит на террасе упавший олеандр. Крупные капли падают ей на голову, стекают по лбу, носу, щекам. Потрясенная, она закрывает дверь и подходит к большому окну в гостиной. Граница между морем и сушей едва заметна: вдали все окутано зыбким лиловым маревом – нереальным, завораживающим, резко контрастирующим с раскатами грома и яростным шелестом тростника. Сильные бури случаются здесь только осенью или зимой, гроза скоро утихнет, убеждает себя Анна. В холщовой сумке у нее на плече вибрирует телефон – пришло сообщение, но она вспоминает, что оставила окно в своей комнате открытым, и бежит вверх по лестнице. Всего за несколько секунд дождь усилился и теперь лупит по крыше со звуком, похожим на автоматные очереди. Когда Анна входит в комнату, у нее вырывается ругательство. Вода просочилась в стык стены с крышей, стекает словно занавес, растекается по полу, заливает ковер и уже добралась до плетеной корзины, стоящей у кровати, – в ней Анна хранит книги. Она закрывает окно, но это не помогает: порывы ветра, должно быть, подняли черепицу, и течь не остановить. Анна бежит за швабрами, тряпками, тазом, бросившись на колени, собирает воду губкой, выжимает в таз, бежит, чтобы вылить его, подворачивает ногу, но продолжает, несмотря на боль. Воды все больше, она выплескивается в коридор, просачивается в каждую щель, течет под дверями, между половицами… «Если бы только Юго был здесь», – думает Анна и вдруг понимает, как она одинока.

Она перестает вытирать и тупо смотрит на поток, который стекает по лестнице, продолжая свое разрушительное дело. В ее голове роятся мысли о выборе, угрозе, препятствиях, битве, бегстве, стремлении вперед, о потопе, о тонущем корабле – и этот поток, невидимый, неоcязаемый, тоже захлестывает ее. Она видит себя словно сверху – как она стоит на коленях, в мокром платье, видит свое брошенное, побежденное тело, свою покорность. Это заставляет ее опомниться. Анна встает. Дождь стих, стук по крыше прекратился. Она берет телефон, чтобы позвонить Юго, но на экране короткое сообщение от мужа: он поужинает в городе, у него деловая встреча. Она кладет телефон обратно в сумку. Гроза ушла, она длилась всего четверть часа. В дом вернулась тишина, и в душе Анны воцаряется печальное спокойствие. Она глубоко дышит, широко открывает двери и окна, впуская сквозняки, вытирает оставшиеся лужи. «Деловая встреча», – написал Юго. По дороге домой у Анны мелькнула мысль: не открыть ли бутылку вина? Это ей точно понадобится, когда она будет рассказывать ему о сегодняшней поездке к Лео и о его обескураживающих признаниях. Им нужно вместе решить, как поступить с его безумной просьбой. Сидя за рулем, она обдумывала слова, которые избавят Юго от потрясения, пережитого ею самой. Пусть он спокойно причалит к новому берегу. Он и так очень зол на сына. Она тоже, но по-прежнему считает, что пережить бурю можно, только держась вместе. Именно поэтому она не будет скрывать ничего из того, что узнала. И есть еще одна важная деталь, которая, возможно, заставить Юго смягчиться: Тим тоже курит травку, а значит, все не так уж плохо! Наверное, Лео прав, когда говорит, что курят все, ну то есть вся молодежь. Такое вот у них поколение.

Юго поужинает в городе: значит, вино пить не будет. Анна сидит на кухне, не сводя глаз с винного шкафа. Она вдруг понимает, что никогда не прикасалась к нему – разве что протирала стекла. Вино не женское дело. Это одно из немногих правил, действовавших и в ее прежней жизни, и в новой. Она видела, как отец выбирал бутылки (дешевые вина, которые продавались в их лавке, но некоторые из них носили пышные названия), затем традицию продолжили свекор и муж (теперь только лучшие вина). Мужчины выбирают, открывают и подают, женщины терпеливо ждут, а если о них забывают, то приходится напоминать, чтобы им тоже налили. «Еще один способ подчеркнуть невидимость и второстепенность женщин», – внезапно думает Анна.

Она вспоминает, как учила правила этикета перед знакомством с семьей будущего мужа. Она должна была произвести прекрасное впечатление, лучшее из возможных. Она узнала, что листья салата не режут, что вилки на стол кладут зубцами вниз, чай подают в фарфоровых или керамических чашках, а наручные часы с вечерним платьем не надевают. Эти правила, какими бы абсурдными некоторые из них ни казались, ее не пугали. Наоборот, они ее успокаивали. Там, откуда Анна была родом, все подчинялось не правилам, а силе и сильнейший держал под контролем всех с помощью страха. Правила были словно маяки, освещающие путь, перила, держась за которые можно быстрее подниматься вверх.

* * *

Юго входит в комнату, и первое, что он видит, – Анну, развалившуюся на диване с бокалом красного вина в руке. Он уже напряжен, взвинчен разговором, который у него состоялся, а теперь видит, что жена напивается. Он хватает бутылку. «Шато О-Байи» 2010 года. Черт подери.

– Ты спятила! – рычит он. – Что на тебя нашло? Эти бутылки я храню для торжественных ужинов, для особых случаев! Ты хоть представляешь, сколько это стоит?

На мгновение она снова чувствует себя маленькой идиоткой, дрянью. Она подбирает слова.

– Ну, я думаю, сегодня особый случай.

Выражение лица Юго меняется.

– Лео отпускают?

Недоразумение лишь усугубляет ее растерянность. Она теперь не знает, с чего начать.

– Нет, не в этом дело. Я видела Лео сегодня днем…

– И что? Где здесь хорошая новость?

Он все еще вне себя. Бутылка стоила больше ста евро. Была выбрана, чтобы сиять и льстить его гостям. Только этого не хватало…

– Юго, сядь, пожалуйста.

Он яростно срывает с плеч пиджак. «Плохое начало», – думает Анна. Это ее вина. Действительно, не стоило открывать бутылку. Ошибка осложнит разговор, и на то, что она скажет, муж отреагирует хуже. Ее пальцы впиваются в ткань платья, сжимают влажный трикотаж.

– Была ужасная гроза, настоящая буря…

– Я в курсе, спасибо.

– Никогда такого не видела. На крыше огромная протечка, и тут было целое наводнение.

– А, понятно. Это и есть важный повод? Проблема с крышей?

В голове у Анны все перепуталось. Куда девалась ее спокойная сила? Ее способность держаться в любой ситуации?

– Конечно, нет… Но… Мне было трудно справиться с этим в одиночку. А еще сегодня на свидании с Лео… Я должна тебе сказать… Мне пришлось вынести… А как только я приехала домой, вся эта вода, разгром в нашей спальне… Это… Это слишком.

Произнося «разгром в нашей спальне», Анна думает о разгроме в их семье. Она смотрит на мужа: на его покрасневшие щеки, надутые губы. Он выпил, но она не видит в его глазах той улыбки, которую обычно вызывает алкоголь. Она больше не видит того, кого когда-то встретила и полюбила: обаятельного, веселого, спокойного. Она видит сухого, отстраненного и саркастичного человека.

– Так что там было на свидании? Буду признателен, если начнешь высказываться полными предложениями. Подлежащее, глагол, дополнение. Как тебе кажется, ты справишься?

– Пожалуйста, не говори со мной в таком тоне, – тихо произносит она. – Меня это ранит.

Юго падает в кресло напротив Анны. Он чувствует себя уязвленным – как и его жена, он видит, что их семейная лодка терпит крушение, и противится образу, который сейчас создает ему Анна. Он не из тех, кто ранит. Он, черт подери, борется, делает все, что может, и только Богу известно, как он сам одинок.

«Да какого черта!» – думает он.

Она переводит дыхание.

– Лео признался, что курит. Траву.

– Да что ты говоришь! – ядовито отзывается Юго.

– Но я слышала, они все курят, – спешит добавить она. – Все его школьные приятели. И Тим тоже.

Он едва разжимает зубы, чтобы ответить:

– Ну да, так и есть. Только это не приятели, а клиенты.

– Что ты несешь? Я же говорю о Тиме!

– А я, девочка моя, ужинал с Жеро.

Она ставит на стол бокал, чувствуя себя так, будто получила удар под дых.

Юго ужинал с Жеро.

Юго назвал ее «девочка моя».

– Что касается твоей суперновости, – продолжает Юго, – я ее уже знаю, но с подробностями, о которых ты, очевидно, не в курсе. Твой сын снабжает всю школу. Твой сын – наркоторговец.

Он начинает кричать:

– Черт подери, какой стыд. Какой стыд!

Уже во второй раз он использует слово «стыд», говоря о Лео. Не то чтобы Анна подсчитывала, но это слово так сильно действует на нее, отпечатывается во всем ее существе, оставляет шрамы. Один Бог знает, откуда у нее берутся силы, чтобы возмутиться:

– Значит, ты поверил Жеро? Жеро, который солгал нам о том, что Тима не было на том митинге?

– Да что ты знаешь о правде?! Как ты можешь утверждать, что Лео ничего не переврал в той истории? Забудь хоть ненадолго о роли матери, ради всего святого. И постарайся придерживаться фактов. Кто избил полицейского? Даже видео есть! Кто сейчас в тюрьме? Кто до этого дня не говорил тебе, что курит? Кстати, интересно, почему он сказал тебе именно сегодня? У него что, угрызения совести? Ему срочно потребовалось облегчить душу?

– Ты виделся с Жеро… Виделся, ужинал с ним и ничего мне не сказал, – говорит Анна. – После того, что случилось… После того, как Аликс бросила трубку…

– Да, я с ним виделся. Я с ним работаю, помнишь? Или уже забыла? Он соинвестор в ресторане органической кухни, который открывается в старом аббатстве. Он консультант по этому проекту, по моему проекту. Проекту всей жизни, Анна. Что ты себе вообразила? У нас была назначена рабочая встреча, а потом, само собой, он пригласил меня в ресторан. Он очень рассержен. Представь хотя бы на минуту себя на его месте. Тим рассказал им, что знал, но Жеро пришлось помалкивать. И Аликс тоже. Они молчали ради нас. Чтобы защитить нас.

Он бросает фразу за фразой, и этот поток снова захлестывает Анну. Юго утверждает, что они ошибались насчет своего сына, очень ошибались. Их обманули как последних идиотов, вот что он говорит. Откуда у Лео это коварство, эта склонность ко лжи? Насколько он знает, они ему такого примера не подавали. Их сын – мелкий преступник, вот и все. За эти дела его не посадили, но это, вероятно, был лишь вопрос времени. Хорошенький эффект произведет исследование личности обвиняемого. А как будут выглядеть они, когда все узнают? Стыд-то какой!

– Остановись, – умоляет Анна.

– Я такого не заслужил. У этого ребенка было все! Он с детства избалован. Клуб. Каникулы. Мотоцикл. Прогулки на яхте. Разве ему есть на что жаловаться?

– Теперь есть. Юго, тюрьма – это тяжело. Он держится, но с трудом, и ему нужна помощь, что бы он ни сделал.

– Это его проблемы. И хорошо, что ему приходится расплачиваться за содеянное. Если повезет, это отобьет у него желание повторить. И кстати, я в субботу на свидание не поеду. Я сыт по горло всем этим враньем.

Он встает, берет пиджак. И прежде чем направиться к лестнице, выпускает последнюю стрелу:

– Это все, что ты хотела мне сказать? Что «тюрьма – это тяжело»? И поэтому ты открыла «О-Байи» 2010 года?

Анна смотрит, как он поднимается по лестнице, каждым шагом вколачивая в ступени свою ярость. Она пытается понять произошедшее, отделить факты от предположений, но мозг сопротивляется. Все вокруг плывет, сердце как будто начинает биться медленнее.

Она встряхивает головой, чтобы прогнать галлюцинации, медленно встает с дивана, выходит на террасу, усыпанную листьями, которые ветер сорвал с деревьев, поднимает поваленный олеандр. Самая большая ветка сломана под прямым углом.

– Мне так жаль, – шепчет она, как будто растение может ее слышать. – Так жаль, что приходится делать это… Лишать тебя самого прекрасного, что у тебя было.

Она берет секатор и, хотя ее руки дрожат, аккуратно отрезает сломанную ветку.

Свежесть, принесенная грозой, задерживается ненадолго. С рассветом солнце вновь раскидывает повсюду сети своих лучей. Над холмом стоит запах смолы и влажной земли, душистых трав и лаванды. Проснувшись, Юго открывает ставни и видит на террасе Анну: она лежит на шезлонге, закрыв глаза, сложив руки на животе, слегка раздвинув ноги. Ветер шевелит прядь ее волос, и Юго вспоминает их медовый месяц, когда они заснули на пляже в первую ночь: ему показалось безумием спать под открытым небом, одетыми. Просто спать: они не занимались любовью, секс с Анной был сложным, она оказалась слишком застенчивой, вздрагивала, стоило прикоснуться к ее бедру или груди, и поначалу это немного пугало, но потом Юго решил, что ей не хватает опыта, и ему понравилась мысль, что он если не первый, то один из немногих, кто проникал в это тело. Он гордился тем, что соблазнил ее. Она была не просто красива, она обладала особым очарованием, ее слова и жесты были так изящны, она казалась воплощением совершенства. Познакомившись с ее родителями и узнав, насколько они не похожи на его семью, Юго восхитился тем, какая удивительная лилия выросла на гравии. Родителей, встревоженных последствиями мезальянса и смущенных перспективой сближения с семьей из тех, кого они сквозь зубы называли «простыми людьми» и кому «не желали ничего плохого», Юго успокаивал тем, что Анна сама хотела бы отдалиться от своей семьи, их даже не будет на свадьбе. Несколько лет спустя Юго решился заговорить о сексе. Он начал осторожно расспрашивать Анну, которая продолжала вздрагивать и требовала, чтобы все происходило в абсолютной темноте и чтобы все всегда было одинаково, никаких прелюдий и только миссионерская поза. Когда Юго встречался с приятелями, чтобы пропустить стаканчик-другой, он чувствовал себя по-дурацки, если разговор заходил на эту тему, а заходил он всегда, ведь только о сексе они и говорили, мерились успехами и достижениями, хотя и прикрывали все шутками и намеками. Чтобы не терять лицо, Юго заставлял приятелей думать, что его жена – горячая штучка, а потом приходил домой пьяный и чувствовал себя несчастным. В ответ на его вопросы Анна сердито отмалчивалась. Она ничего не могла ему объяснить и ничего не могла обещать. Секс оставался, пожалуй, единственной вещью, которую ей было не приручить, эта битва была проиграна заранее. Виной тому – инстинкты и страх. Разрушенная плотина, которую не восстановить, обвалившееся здание, которое не построить заново.

Именно тогда любовь Юго начала ослабевать, меняться, хотя он и не подозревал об этом. Он не допускал и мысли о том, что его брак неудачен. Он выбрал Анну, женился на ней, она стала матерью его сына, и он зависел от нее. Она управляла его миром – и, надо признать, блестяще. Любовь переплавилась в смесь восхищения и привязанности. И Юго смирился: он будет получать лишь то, что она готова ему дать.

Все еще сонная, она поворачивается на шезлонге, теперь видны ее хлопковые трусики. Юго вздрагивает. Воспоминания о медовом месяце исчезают. Остается только женщина, его жена, она спит на улице в позе, которая вдруг кажется ему неприличной. Или, что еще хуже, вульгарной. В это время она обычно уже вовсю хлопочет на кухне: кофе сварен, апельсины выжаты. Он думает, не разбудить ли ее, но потом отказывается от этой мысли, ведь речь неизбежно зайдет о Лео. Эта тема вызывает у него отвращение и ужас, и все закончится ссорой, а ему нужно сохранить мир, пусть и шаткий: завтра вечером Анна непременно должна находиться рядом с ним на вручении награды его другу – архитектору, занимавшемуся реконструкцией аббатства, который удостоился звания командора ордена Искусств и литературы.

Юго принимает душ, одевается, спускается на кухню и готовит себе эспрессо. Открыв блокнот, пишет короткую записку, похожую на телеграмму: «награждение Жюлье завтра надо забрать костюм из химчистки спасибо хорошего дня». И тихо ускользает, стремясь поскорее уйти, приехать в офис, вернуться к своим делам, сосредоточиться на чем-то помимо домашних проблем.

* * *

Усиливающаяся жара заставляет Анну проснуться. Ее голова, лоб и правая нога горят. Красные пятна странным образом оказываются тут и там. Она садится, потерянно озирается. Пытается понять, почему она здесь, на террасе, во вчерашнем платье. Постепенно обрывки воспоминаний начинают собираться воедино: она вышла на террасу, чтобы поднять упавшее растение. Земля и вода, сливавшиеся во тьме в одно черное полотно, притягивали взгляд. И ей захотелось остаться в том месте, которое она так любила и откуда, если прислушаться, можно услышать приглушенный рокот моря. Захотелось, чтобы ее заполнила тишина, чтобы стихла битва, бушевавшая в ее душе. Против сына выдвинуты такие серьезные обвинения. Неужели она в нем ошибалась? Она знает – всегда знала, – что каждый человек полон невысказанных тайн. Когда она идет по улице, порой эта мысль настигает ее, и, глядя на каждого прохожего, она думает только одно: «Какую тайну ты хранишь? А ты? И ты тоже? Какой позор, какое преступление, какую ложь?» У одних маски более громоздкие, у других менее, но никто и никогда не сбрасывает их полностью, в этом она твердо убеждена. Каждый до самой смерти о чем-то молчит, и неважно, себя он защищает или другого, жертва он или преступник. Этот непреложный закон распространяется и на ее сына. Она вновь перебирает факты. Жестокости в Лео она никогда не замечала. Он признался, что курит травку. Что ж, пусть так. Но продавать ее? Не может быть. Хотя… Но даже если и так… Ее мотает из стороны в сторону, она опустошена, не может обрести равновесие. А его просьба принести лекарства… Если бы Юго узнал об этом, то счел бы доказательством своей правоты. И все же следы ударов на руках Лео, его грустный взгляд и то, как он избегал смотреть ей в глаза, – все это говорит о том, что он не врет. Она, как никто другой, нутром чувствует загнанного в угол человека: ее сын попал в капкан и борется за выживание. Он обратился к матери, потому что у него не было выхода. Вот о чем думает она. Но транквилизаторы! Препараты, с которых начальство не сводит глаз, как с кастрюли молока на плите. Все, что с ними связано, подчинено строгим процедурам. Ей придется залезть в опечатанный шкаф, где лекарства, просроченные, испортившиеся или те, что вернул кто-то из клиентов, хранятся, ожидая утилизации – уничтожения согласно строгим инструкциям, в присутствии фармацевта, назначенного Советом Медицинской коллегии. Придется подделать записи в журнале. Нет, это какое-то безумие. Но она уже думает об этом. В конце концов, технически все возможно. Она лицензированный фармацевт, и ключ от шкафа только у нее. Она же заполняет журнал, часто с опозданием: например, в том пакете, который оставила накануне постоянная клиентка, две коробки с таблетками, о которых говорил Лео, и они до сих пор не учтены. Но риск? Что ей грозит, если выяснится, что она забрала лекарства этой категории? Она не только лишится права посещать Лео, ее тут же отстранят от работы. Отдадут под суд и вообще запретят работать с лекарствами. Что с ней тогда будет? Как выплачивать банковский кредит, как вернуть деньги, одолженные у родителей мужа? Она потеряет все – и брак, и единственный источник дохода, а главное – репутацию, которую так долго создавала. Ей придется покинуть этот дом, жить будет не на что, ведь у нее самой ничего нет. Она вернется к нищете, из которой с таким трудом вырвалась, вернется к своим чудовищам.

Вдруг она вспоминает слова Розалинды. Анна тогда удивилась, почему та не выбрала более ранний поезд, ведь можно приехать заранее и не спешить по такой жаре, а девушка ответила: «Это на четыре евро дороже». Анна понятия не имеет, сколько денег у нее самой в кошельке. Четыре, восемь, десять евро? Она не считает монеты, как это делала ее мать: сантим за сантимом, на столе, покрытом белым полотенцем, складывала их в жалкие столбики, которые сама же потом и разрушала искалеченной рукой. Воспоминание об этом вызывает в мыслях Анны сокрушительную бурю, наполняя злыми призраками эти утренние часы.

* * *

Она с трудом встает. Тело затекло, руки и ноги сводит судорогами, как будто она только что пробежала марафон или дралась на ринге. Постепенно она начинает понимать, как выглядит: платье измято, по лицу наверняка размазалась тушь. Отдаленный звон колокола приводит ее в чувство – уже восемь часов, времени на душ нет, но она умывается и заново, с особой тщательностью, наносит макияж.

Анна готова выйти из дома и поспешить в аптеку, подальше от жуткого разлома, который пытается затянуть ее в себя.

Последнее, что она видит перед тем, как закрыть дверь, – приглашение сына на выпускные экзамены, которое лежит на комоде.

Они приводят себя в порядок в ванной, стараясь не касаться друг друга: он завязывает галстук, она собирает волосы в пучок. Отныне они как две ледяные стены, разделенные пропастью, но кто об этом догадается? Выйдя из машины, они снова превращаются в чету Готье, приятный образчик среднего класса с идеально очерченными контурами.

Церемония проходит в зале для приемов городского музея современного искусства – огромного цилиндрического здания из крашеного бетона, спроектированного героем дня. Остановившись на пороге, Анна оглядывает огромное помещение. Человек сто, сливки местного общества, известный певец, депутат и два министра, один из которых и будет вручать награду. Юго ловко лавирует среди гостей – он в своей стихии, черпает в ней живительную энергию, преображаясь и раскрываясь с каждым объятием, с каждым рукопожатием.

Анна впервые не следует за ним по пятам. На подобных вечеринках они обычно всегда держатся рядом: он задает темп и делает то, что умеет, – говорит, шутит, льстит, а она поддерживает его, смеется, исполняет роль жены, ведь именно этого от нее и ждут. Но сегодня она отпускает его в толпу одного. Стоит неподвижно, глядя в зеркальную поверхность двойных дверей в надежде получить ответ на вопросы: кто она такая? Имеет ли право находиться здесь? Начинаются многочисленные речи, елейные, чрезмерно восхваляющие получателя награды. Заметив, как Юго раздраженно озирается, Анна вдруг вспоминает, что он очень хотел познакомить ее с архитектором. Он надеется укрепить свои отношения с этим человеком, чье имя известно за пределами страны, и собирается пригласить его на ужин. Сохраняя профессиональную тайну, Анна не сказала мужу, что они уже… некоторым образом знакомы: архитектор заходил в аптеку после рабочих встреч по поводу аббатства. Жюлье, скорее всего, не знал, что Анна – жена Юго, иначе вряд ли бы он – дважды – покупал у нее виагру по рецепту. Эта неожиданная мысль на мгновение веселит ее. Теоретически ситуация могла бы оказаться неловкой, но Анна не опасается, что это действительно может произойти: оба раза Жюлье не отрывался от телефона и совал таблетки в карман, не обращая на нее никакого внимания.

Министр прикалывает медаль к груди архитектора, довольная публика разражается аплодисментами. Анна осторожно пробирается сквозь толпу. Слева и справа в стенах поворачиваются большие панели, впуская в зал рой официантов, нагруженных подносами с закусками и фужерами с шампанским.

– Эй, что с тобой? Замечталась?

Юго подходит к ней сзади, берет за руку и подводит к Жюлье:

– Дорогой Рено, это моя жена Анна.

Архитектор смотрит на нее и видит симпатичную брюнетку с кукольным личиком, хотя ей, очевидно, уже хорошо за сорок. Он типично, с преувеличенной сердечностью, приветствует ее, Юго предлагает выбрать день для совместного ужина, рассказывает об их террасе с прекрасным видом, о рыбаке, который поставляет ему великолепных лобстеров, их можно будет пожарить на гриле – здесь он затронул слабое место Жюлье: тот обожает лобстеров на гриле. Архитектор сам в этом признается и добавляет, что у него в погребке есть «Шассань-Монраше», оно прекрасно сочетается с этим королем морей. Архитектор бросает оживленный взгляд поверх плеча Анны, машет рукой: «Эй, Жеро, иди сюда, мы тут обсуждаем лобстеров и барбекю!» Анна вздрагивает. Жеро и Аликс рядом, в нескольких шагах от нее. Они обнимают ее, как ни в чем не бывало, и Анна позволяет поцеловать себя, вдыхает аромат Аликс – эти духи она подарила ей на последний день рождения. Все это требует нечеловеческих усилий, но она держится, так как понимает: ее будущее отчасти зависит от того, что происходит здесь и сейчас.

Юго не может упустить такой прекрасный случай и бросается в атаку:

– О, так давайте поужинаем все вместе!

Анна и Аликс украдкой переглядываются. Анна сдается первой, делает вид, что ищет кого-то в зале, а потом переключается на поднос с канапе, который кто-то просунул в их тесный кружок.

– О-па, вот это да! Здрасьте! – говорит официантка.

Анна не реагирует, и официантка продолжает:

– Эй, есть кто живой? Это ж я!

Анне требуется некоторое время, чтобы узнать Розалинду, совсем не похожую на ту, которую она подобрала, когда ехала в изолятор к Лео. В темном, хорошо сшитом костюме, какие носят все официантки в зале, она вполне могла бы сойти за гостью, если бы не вульгарная манера говорить.

У Анны кровь застывает в жилах. Она поворачивается к Аликс, но та увлеченно слушает Жюлье, который рассыпается в комплиментах по поводу последних новшеств в отеле, и тогда она жестом велит Розалинде убираться – здесь они не знакомы, никто не должен заподозрить какую-либо связь между ними. Розалинда сразу все понимает, она не удивлена и почти не разочарована, она смотрит на Анну, которая паникует, оказавшись в ловушке, и почти готова пожалеть ее, но официантку охватывает презрение, и она удаляется со своим подносом.

Юго и Жеро отходят вместе с Жюлье к депутату. Аликс приближается к все еще застывшей Анне с сочувствующей улыбкой. Говорит, что сожалеет о случившемся, она хотела бы помочь, но надо понимать, она должна была защитить своего ребенка, любая мать сделала бы так же, правда? Она очень надеется, что Лео справится с этими неприятностями! Не он первый совершает ошибки молодости, а уж они с Анной, конечно, выдержат это испытание. В конце концов, настоящие подруги так и поступают: забывают плохие воспоминания и сохраняют только лучшие.

В марте, в преддверии перехода в старшие классы, Анна Лакур просит о встрече с консультантом по профориентации. Консультант удивлен: эта девочка не хотела никаких консультаций, хотя классный руководитель, школьные смотрители[13] и медсестра не раз просили поговорить с ней. Их беспокоили ее одиночество, бледность, постоянная зевота, следы на запястьях и манера сидеть на корточках в углу двора на переменах. Родителей вызвали в школу, и они пришли, не понимая, что директору от них понадобилось. Оценки у Анны были хорошие, в классе от нее не было никаких проблем, но потом они вдруг поняли: их подозревают в жестоком обращении с дочерью. Отец был возмущен тем, что о нем могли подумать такое: у него есть принципы, имя им – трудолюбие и честность! Он любит дочь, несмотря на ее угрюмый и боязливый нрав, но следовать новой моде, возводя ребенка в ранг короля, он точно не станет. Целуйте своих детишек на каждом шагу, носитесь с ними, дуйте на каждую царапину! Нет, так их к жизни не подготовишь, жизнь бывает тяжелой, может, не для господина директора, но для таких, как они, – да, жизнь – та еще негодяйка, обещаний не держит. Да, он несколько раз отлупил Анну, когда она была еще ребенком, – а какой отец такого не делал? Директор извинился и пришел к выводу, что у Анны просто переходный возраст. В конце концов, он постоянно видит детей с бунтарским или странным поведением… Хотя привычка прятаться по углам, как испуганный зверек, – это что-то новое. Но, по крайней мере, Анна не забросила учебу и старается изо всех сил.

* * *

У консультанта Анна спросила, как происходит зачисление в старшие классы и сможет ли она сменить школу. Консультант объяснил, что учеников, как правило, распределяют в школу поближе к дому, чтобы не приходилось далеко ездить, поэтому она, если только не станет изучать редкий язык, останется в этой же школе. Анна вежливо поблагодарила его. Позже, когда пришло время заполнять анкету, она поставила галочку напротив графы «Третий язык – русский» и впервые подделала подпись родителей. А затем еще раз, на бланке, который прислали из школьной администрации. Это было не так-то просто – мать подписывалась жуткими каракулями, отражавшими ее закомплексованную и покорную личность. Анна упражнялась, повторяя их, но даже если выйдет не очень похоже, кому до этого будет дело?

В начале июня она получила подтверждение: ее отправят в лицей, который находится за двадцать пять километров от дома. Ей пришлось очень постараться, чтобы скрыть свои чувства по этому поводу. А вот отец был в ярости. Русский?! За двадцать пять километров?! Где они возьмут деньги на дорогу? И все это ради языка, на котором никто не говорит! Или Анна собралась в Чернобыль, чтобы проверить, как там дела на атомной станции, которая недавно взорвалась? Из урагана слов Анна узнает о положении дел в семье: их лавка на грани банкротства. Упоминаются судебные приставы, долги и ненасытные банкиры. Они всегда были бедны, но теперь, кричит отец, им грозит нищета – и ударяет в стену кулаками. Он заявляет, что Анне придется работать летом, чтобы покрыть дополнительные расходы. Он просматривает объявления, говорит с поставщиками и покупателями, но по закону нанимать на работу пятнадцатилетнюю девочку нельзя, хотя Анна готова чистить канализацию, если это поможет сбежать от Змея. В конце концов отец находит ей работу – продавщицей мороженого в торговом центре. Анна приходит туда в одну из июльских суббот, ее встречает молодая женщина лет двадцати пяти – тридцати по имени Сандрин. Она окидывает Анну равнодушным взглядом, вручает ей блузку и бейсболку, по цветам и наличию звезд напоминающие американский флаг, перечисляет инструкции: волосы убрать назад, никаких колец и браслетов, улыбаться, говорить «здравствуйте», «до свидания» и «спасибо» – и показывает, как накладывать мороженое, чтобы его казалось больше. Она вдруг умолкает и обхватывает лицо Анны руками: «Детка, ты слишком бледная, как вампир, будешь отпугивать покупателей». Она отводит ее в подсобку, достает из сумочки тушь, тональный крем, помаду и подводку для глаз, усаживает на табурет и берется за дело.

Закончив, протягивает Анне зеркало.

– Ну вот, теперь ты хоть на что-то похожа!

Анна Лакур и правда ни на что не похожа. И это вполне объяснимо. Но эта девушка с голубыми веками, ресницами как у олененка и в красной бейсболке выглядит как героиня американских фильмов, которые учительница английского языка показывала им в этом году. Она великолепная и живая – в отличие от Анны, которая давно мертва внутри.

– Ты работать собираешься? – ворчит Сандрин. – Народу полно!

Анна осторожно выходит из подсобки. Стоя за прилавком, обслуживает своих первых клиентов: улыбка, «здравствуйте», «до свидания», «спасибо», улыбка, «здравствуйте», «до свидания», «спасибо». Оказывается, люди приветливы, дети веселы, а молодые люди относятся к ней с уважением. Будто открылась дверь в другой мир. Но настороженная Анна не спешит в него входить. Сначала нужно приручить ту часть себя, о существовании которой она и не догадывалась. Сандрин учит ее всяким хитростям: как выщипывать брови, добиваясь элегантной линии, как пользоваться подводкой, чтобы подчеркнуть глаза. Она уговаривает ее сделать длинную, немного небрежную челку, которая будет акцентировать мягкие черты лица. Каждое утро в одиннадцать, когда Анна надевает форму и глядит в зеркало на свое отражение, ей кажется, что в ее сердце вспыхивает молния, электрический разряд оживляет то, что она считала утраченным. Но по вечерам, когда, умывшись и сложив форму, она возвращается домой, где мать подсчитывает выручку, а отец угрюм и устал, все это кажется ей хрупким миражом.

Настоящее прозрение наступает три недели спустя. Лавка с мороженым расположена под главным стеклянным куполом торгового центра, рядом с зоной отдыха. На скамейках там часто собирается молодежь, курит, убивая время. Сегодня четверг, у Анны только что закончился перерыв. Она старательно наполняет емкости мороженым, вытирает края, проверяет температуру. Потом поднимает голову и видит его всего в нескольких метрах: он сидит, будто прилипнув к девушке в кожаной куртке, а его постоянная свита направляется к прилавку. Он кричит им вслед: «Мне фисташковое с шоколадом и взбитыми сливками!»

Анна перестает дышать, но ее тело продолжает двигаться. Губы шевелятся, произносят слова: «Здравствуйте, что для вас?» Пальцы сжимают ложку для мороженого, плечи сгибаются, рука вытягивается, она формирует шоколадно-зеленые шарики, покрывает их взбитыми сливками. Ощущение смертельной опасности возвращается и разрастается в ее груди.

– Что-то еще?

Она протягивает им рожок с мороженым, готовясь услышать крики: «Смотрите, это же зассыха!» Она думает о последних неделях, о вкусе новой жизни, о шутках Сандрин, о ритуале, который она даже полюбила, – улыбка, «здравствуйте», «до свидания», «спасибо» – потому что каждый раз в ответ она тоже получает улыбку и слышит «до свидания, мадемуазель», «хорошего дня, мадемуазель». Она думает: «Вот он, конец». Ее переполняет бесконечная грусть, да, это конец, они все уничтожат своими насмешками, и еще они захотят отпраздновать находку, с начала лета им не хватало зассыхи, она так внезапно исчезла, фьють! Но сегодня, раз уж они ее нашли, они будут ждать ее после работы и отведут в гараж, пропахший страхом, спермой и пивом.

– Спасибо, – говорит один из них, оплачивая заказ.

И уходит. Он будто не видит ее – Анну с замершим сердцем, Анну, которая не может дышать, он не видит зассыху, как будто это не Анна. Остальные кивают ей на прощанье, и все садятся рядом со Змеем, пересмеиваются, пихают друг друга, резвятся, как дети – они ведь и есть дети, пусть и в шкуре палачей, – веселятся в двух шагах от нее, пока Змей не встает; «Окей, уходим», – она слышит его голос, свистящий голос, который вонзается в нее, вырывает внутренности; Змей берет за руку девушку в куртке, его взгляд скользит по прилавку, по Анне – и все, он уходит, а с ним и вся компания.

И все.

Это ВСЕ.

– Эй, Анна? – трясет ее Сандрин. – Ты что, спишь на ходу?

Они ее не узнали.

Анна медленно приходит в себя.

– Да что с тобой? – смеется Сандрин. – Что у тебя с лицом? На тебя снизошла благодать Божья?

– Может быть, – отвечает Анна.

Дверь в другой мир только что распахнулась настежь – как распахивается она для тех, кто умело играет роли и носит маски.

Она притормаживает там, где по вторникам и четвергам подбирает Розалинду: в эти дни они бронируют комнату для свиданий в одно и то же время, и Анна успевает вернуться в аптеку до конца рабочего дня, а Розалинда – забрать младших сестер из детского сада.

Но сегодня на дороге никого. Анна очень расстроена. После приема в честь архитектора она чувствует себя виноватой (как будто ей мало вины), жалеет о своей постыдной реакции. Она хотела бы извиниться перед Розалиндой, но та изменила свое расписание – чтобы только с ней не встречаться, уверена Анна. В помещении, где собираются родственники заключенных, она расспрашивает волонтеров, которые, похоже, хорошо знают девушку. Они говорят, что Розалинду не видели и больше не увидят: ее отца вчера перевели в тюрьму за сто пятьдесят километров отсюда. Анна и представления не имела, что Розалинда навещала отца. Не знала, что тот осужден и ожидает перевода. Да она вообще ничего не знала. Она понимает, что выдумала какую-то особую связь между ними. Решила, что важна для Розалинды, потому что снизошла до нее, помогла сократить часть дороги, которую той приходилось идти по жаре. Теперь Анна видит, как глубоко и глупо ошибалась. Розалинда никогда не делилась с ней ничем важным, и тот вечер в музее лишь доказал, что другого отношения Анна не заслуживает.

Анна понимает все это в одно мгновение. И чувствует растущую пустоту внутри и вокруг себя.

Но она берет себя в руки. У нее еще достаточно энергии и силы воли, чтобы пересмотреть свои приоритеты. В очереди посетителей ее белое платье и золотистые босоножки, выбранные специально для этого случая, образуют движущееся пятно света. Проходя сквозь рамку, она улыбается охранникам. Улыбается в коридорах, в зале ожидания – пока ее не вызовут. И только убедившись, что дверь переговорной за ней закрылась, наконец снимает маску, которая так дорого ей обходится. Она падает на стул, пытаясь найти позу, в которой спина не будет так ныть. После той ночи, когда разразилась буря, ей кажется, будто огромный орел впился когтями ей в грудь и, не отпуская, клюет ее легкие.

– Мама…

Едва войдя в переговорную, Лео поражается тому, какой подавленной выглядит его мать.

– Мама… С тобой все в порядке? Выглядишь как-то странно.

Она смотрит на синяки на его руках, на разбитую бровь.

– Лео, я должна знать. Я узнала… Мне недавно сказали…

Она умолкает. Кто она, чтобы вот так требовать правды? Кто она, чтобы судить?

Но Лео настаивает: «Мама, я чувствую, что-то не так, ты меня пугаешь, говори», – и внезапно воспоминания обрушиваются на Анну, одно за другим, и она рассказывает о сцене, которую закатил Юго, об оговорах со стороны Тима и Жеро, о своем потрясении и ужасе.

Лео не верит своим ушам.

– Тим говорит, что я торгую наркотиками?!

Его друг лгал, чтобы защитить себя, но Лео смог с этим смириться и даже нашел объяснение: давление со стороны родителей Тима. «Но это совсем другая история», – бормочет он. Анна чувствует, как он впадает в ярость, она видит искру, которая предвещает вспышку, и этот яркий свет говорит ей о свирепости, дремлющей в ее сыне.

– Черт подери.

Он ударяет кулаком по столу. Анна замечает, как напрягается его бицепс, покрытый растяжками. Увидев это, она застывает, вспоминая свой живот и бедра, исчерченные после рождения Лео белесыми, набухшими дорожками, и вновь ощущает абсолютную полноту жизни, которую испытала, когда ей на грудь положили младенца. Эту самую грудь она потом отказывалась давать ему (и ее называли эгоисткой, ведь из-за нее ребенок мог подхватить все болезни на свете). Не позволяла она и мужу лишний раз касаться ее груди, как и других частей тела, отказывалась принимать позы, которые, кажется, практикуют все, и Юго не раз упрекал ее – что это за жизнь для мужчины, у него же есть потребности, неудовлетворенные желания, он чувствует себя отвергнутым, униженным. И она испытывала бесконечную и постоянную тоску – оттого, что не может быть тут на высоте, хотя отлично справляется с остальными задачами, оттого, что не способна полностью удовлетворить его, и еще от осознания того, что она навсегда останется похожей на город, охваченный смертельной болезнью, и никакая, даже самая сильная, любовь не излечит ее и не спасет. Вот почему ощущение полноты жизни могло быть лишь неожиданным и мимолетным – даже то, которое она испытала после рождения ребенка, – две или три минуты, а потом оно исчезло, сметенное цепочкой ассоциаций и образов: грудь, руки, задница, щелка, спускай штаны, сучка.

– Мама, я не дилер. Я покупал траву для Тима, это правда. Он умолял помочь, этому засранцу самому не хватало смелости. И я ему помогал. Я покажу тебе его сообщения, он почти не шифруется: просит меня зайти в магазин и взять ему сменный блок для тетради на кольцах, сама увидишь, как только я получу телефон обратно. Сменный блок, блин! Я брал для себя и для него, that's it[14]. Мам, о чем мы вообще говорим, всего несколько раз по несколько граммов.

Он выдыхает.

– Вот сукин сын! Мама, ты должна мне верить.

– Я тебе верю.

Она думает о Жеро: с каким же презрением он относится к ним, если предположил, будто Лео так нужны деньги, что он стал торговать травой. Она думает о Юго, которого приводит в ужас мысль о возможности потерять место в кругу избранных.

Лео расхаживает взад и вперед, натыкаясь на стены.

– Сукин сын, сукин сын, сукин сын.

Анна вспоминает о копилке, которую они завели, когда Лео пошел в среднюю школу. Они договорились класть в нее монетку каждый раз, когда кто-нибудь из них произнесет плохое слово. Это продолжалось несколько месяцев, потом Юго и Анна обнаружили, что копилка стоит пустой, и выбросили ее.

– Черт возьми, Тим…

Лео проклинает Тима, но на самом деле сердится на себя. Разве он не знал, что у этой дружбы есть границы? Разве не он сам виноват в том, что их переступил? Когда они вошли во двор лицея, в ту же секунду стало ясно, что королем будет Тим. Тим был сыном уважаемой персоны, Тим обладал врожденной уверенностью, которая дается в придачу к деньгам, когда они текут рекой, он всегда был окружен людьми, все старались ему понравиться, надеялись войти в число избранных, стать подружкой или лучшим другом – и все делали вид, что они друзья с равными правами и обязанностями, хотя отношения выстраивались согласно жесткой, раз и навсегда установленной иерархии. Лео получил место избранного, место лучшего друга, и понимал, что фактически попадает в рабство. И никогда не будет чем-то большим – только рабом, спутником на орбите солнца, – это место досталось ему, поскольку больше никто не согласился бы оставаться на вторых ролях, но ему казалось, что все правильно: он будет Сэмом при Фродо, Робином при Бэтмене. Он позволил Тиму выдавать свое чувство превосходства за щедрость, пользуясь и злоупотребляя деньгами родителей. И если им с Тимом нравилась одна и та же девушка, Лео сразу отступал. Не моргнув и глазом, он выполнял поручения, когда планировались совместные развлечения: покупал пиво, бронировал доски для серфинга, чистил их, перед тем как вернуть, пока Тим обсуждал с прокатчиком силу ветра. Родители с умилением смотрели на этих двух неразлучников, не желая замечать реального положения дел: их дети придерживались правил игры, которые придумали они, взрослые.

Лео мирился со всем этим, потому что так устроен мир – мир, в котором каждому отведено место в соответствии с его стартовым положением в обществе, он понимал это инстинктивно. И еще потому, что все, что он видел с детства, говорило: тебе повезло оказаться за одним столом с людьми поважнее тебя. Он знал, что сам с изъяном – из-за родителей матери, он их почти не видел, но знал, что они из простых. И он с готовностью принял правила игры. Он знал свое место в этих неравных отношениях и в ответ ждал только одного – преданности. Но Тим тут же сдал его, прикрывая свою задницу, при первом же рывке веревки отпустил ее и позволил Лео свалиться в пропасть, стараясь остаться чистеньким.

Лео потрясен собственной наивностью.

– Сядь, – вздыхает Анна. – Мне звонил твой адвокат.

Она знает, что должна потушить пожар, но на самом деле ей хочется вылить в огонь литры бензина. Литры страдания, литры ненависти. Выпускные экзамены начались. Прямо сейчас этот ублюдок Тим заполняет экзаменационные листы. Он получит диплом, поступит в бизнес-школу, будет работать с родителями, все препятствия исчезнут с его пути, и в конце концов он станет владельцем отеля. Его судьба предопределена, удобна, никаких сюрпризов, разве что какая-нибудь авария на гидроцикле или в кабриолете, но это маловероятно. «Жизнь улыбается только богатым, – думает Анна, – для всех остальных она сизифов труд».

– Мэтр Хамади предполагает, что эксперт приедет в июле.

– Я знаю, мам. Никаких проблем не будет. Я оступился, но я не чокнутый. Можешь назвать того, кто никогда не делал глупостей?

Судья назначил психиатрическую экспертизу. Лео придется доказать, что он не склонен к насилию и не опасен. В остальном картина выглядит обнадеживающе: имя Готье исчезло с транспарантов. Нападение на полицейский участок, затем разрушение пропускного пункта на платной дороге и побивание камнями чучела с лицом президента – вот что теперь на первых полосах газет, у журналистов теперь новые герои. Митинги пошли на спад – началась пора отпусков, у студентов – конец учебного года и экзамены. В целом ничто не должно помешать освобождению Лео – разве что неблагоприятное заключение эксперта.

– Лео, тебе больше нельзя драться. Ты не можешь показаться психиатру со следами побоев, у тебя не должно быть предупреждений или еще каких-либо дисциплинарных взысканий. Ты должен быть тише воды.

– Мама… я стараюсь как могу.

Он барабанит по столу указательным и средним пальцами, ногти обгрызены, суставы покраснели и опухли.

Анна медленно запускает руку в вырез платья и достает таблетки.

– Лео, это большой риск для нас обоих. Они могут вызвать проблемы с дыханием, хуже того… К ним возникает сильное привыкание…

Лео ошеломлен. Его мать принесла таблетки.

– И пожалуйста… Постарайся, чтобы никто ничего не узнал…

– Мам, не знаю, что сказать… Я не думал, что ты на это пойдешь. Правда, не думал. Я просто предложил то, что мне тогда пришло в голову, но тут же пожалел об этом… Прости меня… Не нужно было… Ты же безумно рисковала…

Анна его как будто не слышит. Она смотрит на таблетки, лежащие на столе, так, будто только что очнулась и обнаружила, что она последняя воровка и преступница, бессовестно преступившая клятву: «…ни при каких обстоятельствах не использовать свои знания и свое положение для развращения нравов и поощрения преступных деяний. Сдержавший клятву достоин уважения. Нарушивший ее заслуживает порицание коллег и будет покрыт позором»[15].

«Но разве это что-то новое, в конце-то концов?» – думает она. Разве она уже не воровала, не лгала, не предавала? Разве ее уже давно не презирают, разве она не покрыта позором?

Она издает странный звук, что-то среднее между смехом и икотой.

– Я сделала то, что должна была, – наконец отвечает она. – Я сделала то, что делает каждая мать, Лео. Я защитила своего ребенка.

Выйдя за порог комнаты для свиданий, она вновь обретает уверенную улыбку. Охранники смотрят на эту красивую, гибкую, как кошка, женщину, которая желает им хорошего вечера. Для одних это как глоток свежего воздуха в жарких джунглях, другие чувствуют себя неуютно. Ее воздушная, спокойная походка заставляет их задуматься о том болоте, в котором проходит их жизнь, о том, что им никуда не деться от этих толстых стен, от напряжения, страха и шума, от вербального и физического насилия, от угроз: «Мы знаем, где ты живешь, вот увидишь, что мы сделаем с твоей женой, с твоими детьми, с твоей машиной». Никуда не деться от обедов, проглоченных наспех в обществе напарника, от изматывающего, постоянно меняющегося расписания: сегодня с шести утра и до восьми вечера, а завтра дежурить всю ночь, а послезавтра еще что-нибудь, и все это за жалкую зарплату, которая кого-то из них заставит наконец сдаться и сделать глупость, и тогда он окажется по другую сторону решетки – от таких мыслей болото лишь затягивает сильнее.

И вот они, нехотя подписавшиеся на эту работу, потому что ничего лучше не подвернулось, с завистью думают: у этой беззаботной и уверенной в себе женщины выбор был.

* * *

Сев в машину, Анна первым делом звонит Юго. Она не тратит время даже на то, чтобы завести двигатель, раскаленные сиденья обжигают нежную кожу бедер, но это неважно, – Юго должен знать: его сын не торгует наркотиками, и Лео может это доказать. Жеро придется признать, что Тим ничем не лучше других и вовсе не находится под влиянием их сына. Тим, этот мерзкий маленький лжец, курит косяки по собственному желанию и заставляет Лео покупать ему траву – сам-то он руки не пачкает, и это у них, кажется, семейное.

Такого Юго не ожидал. Теперь его убежденность дрогнула. Он любит Лео, да, конечно, он любит своего единственного сына, и, когда он слушает жену, ушедшая под воду отцовская любовь выныривает на поверхность, оживает. Теперь он колеблется – противное чувство. Разговор продлился недолго, он по-прежнему сидит в большом кожаном кресле премиум-класса с телефоном в руке и пытается привести мысли в порядок. Что бы Анна ни говорила, Лео не ангел, он избил полицейского, поэтому его держат под стражей, таково основное обвинение, как подчеркнул Жеро во время их последнего разговора. Юго посещает неприятное чувство, будто Анна подталкивает его к действию, заставляет противостоять Жеро, а через него – и Аликс. Жена хочет свести с ними счеты, хочет втянуть его в свою битву ради мести, и он отчетливо видит будущие потери и никакой выгоды. Так поступают женщины: если затронуто их самолюбие, они не отступаются и отправляют на ринг мужей. Лео задержали не за употребление, не за хранение, не за торговлю наркотиками, судью интересует совсем другое. Так зачем поднимать эту тему, не лучше ли просто ее закопать? Анна неспособна видеть вещи в долгосрочной перспективе, но именно в долгосрочной перспективе поддержка Жеро имеет решающее значение. Не может быть и речи о том, чтобы вступить с ним в конфликт, когда они, Готье, уже так ослаблены. Нет, заключает Юго. Никаких идиотских петушиных боев.

* * *

Анна поворачивает ключ зажигания, заводит двигатель и включает кондиционер. В салоне слишком жарко, она задыхается, но решает еще постоять на парковке. Она боится, что именно сегодня Лео обыщут, найдут таблетки, их обоих накажут, все рухнет. Она не сводит глаз со входа в изолятор, как будто оттуда вот-вот выскочит надзиратель и постучит ей в окно: «Мадам, выходите из машины, вы совершили правонарушение!» Боль в спине усиливается, Анна думает о матери, которую в детстве затягивали в корсет из кожи и стали, и каждый раз, когда они садились за стол, она напоминала об этом дочери: «Выпрямись, если не хочешь оказаться в клетке».

Клетка.

В окно никто не стучит. Анна решается тронуться с места, отъезжает от тюрьмы, бросая взгляд то в зеркала заднего вида, то на экран телефона, но ничего по-прежнему не происходит – никто не поднял тревогу, и все же она не может перестать беспокоиться. На следующем перекрестке она видит двух женщин, они держат над головой плакат, на котором огромными буквами написано «Вставай!».

Она думает о молчании Юго, о начале и конце, о точках невозврата, думает о тюрьме, о лишениях, об отнятой свободе, о том, как пересекаются, сливаются, растворяются разные представления о человеческих ценностях, и вдруг замечает, что едет медленнее двадцати километров в час.

* * *

В аптеку она приезжает с опозданием. Валентин уже ушел, Колин выглядит раздраженной.

– У меня были проблемы с машиной, пришлось вызывать аварийную службу, – лжет Анна.

– Я уже начала волноваться, – отвечает провизор. – Пока вас не было, я разбирала пакеты с возвратами, чтобы помочь вам. И откладывала лекарства, которые следует уничтожить, те, что от мадам Леклерк. У нее там целый склад, вы видели?

Анна останавливает ее:

– Мне не нравятся ваши намеки. Что именно вы пытаетесь мне сказать?

– Да ничего! – обижается Колин. – Просто хотела помочь. Я знаю, как вам сейчас приходится.

«Ничего ты не знаешь, – думает Анна. – Ничего».

Они неподвижно стоят лицом к лицу, и каждая пытается понять другую.

– А еще мне нужен выходной в субботу, – продолжает Колин.

– Вы довольно поздно об этом предупреждаете, вам так не кажется?

– Я много работала в эти дни, мадам Готье. И очень стараюсь вам помочь.

– Правильно ли я понимаю, что должна быть вам за это благодарна?

– В любом случае вы могли бы и помягче быть, – отвечает Колин. – Я прошу выходной, потому что он мне очень нужен. И, честно говоря, я думаю, что заслужила его.

«Она видела, – думает Анна. – Она видела, как я взяла лекарство из-под прилавка и сунула в сумку. И собирается извлечь из этого выгоду».

– Что ж, берите выходной, – бормочет она.

– Спасибо, мадам Готье. Я на вашей стороне, не забывайте.

– Не забуду, будьте уверены.

Она чувствует, как в горле что-то булькает, чувствует подступающую тошноту и… ничего. Что-то застревает в горле, мешает ей, душит ее, и она смотрит, как Колин берет сумку и готовится уйти, довольная, как любой, кто контролирует ситуацию, и Анну охватывает яростное желание ударить ее, размазать, уничтожить тварь, которая решила использовать ее, воспользоваться ее несчастьем, давить на нее, эту тварь, которая хочет подчинить ее себе, унизить, но от двери доносится перезвон – динь-дон, динь-дон, – и это словно утренний душ, ледяной душ, который прогоняет накрывшее ее облако ярости.

* * *

Она улыбается вошедшему. Это их постоянный покупатель.

– Добрый день, месье де Вилер. Чем вам сегодня помочь?

Домой она мчится на страшной скорости, несколько раз ей кажется, что она вот-вот потеряет управление и, попадись на дороге животное или любое другое препятствие, машина перевернется, но обороты тем не менее она не сбавляет. Юго уже дома. Анна ждет, что он распахнет ей свои объятия, обнимет ее, но он лишь приветственно машет рукой, и она вдруг понимает, что этого ей более чем достаточно.

Она садится напротив, он смущенно отводит взгляд, и она все понимает, но ничего не может с собой поделать и спрашивает:

– Ты поговорил с Жеро? Вы разобрались?

Юго пожимает плечами.

– А что это даст? Только испортит наши с Жеро отношения, а мы сейчас как раз работаем над важным проектом. Лео никого ничем не снабжал, это ясно. Аликс и Жеро слишком остро отреагировали, осудили его, а Тим солгал. Пусть так. Но главное, что мы это знаем, правда? Анна, будь благоразумна. Я знаю, тебе хочется отыграться на Аликс. Ты затеяла эту маленькую вендетту, потому что она тебя предала, но ты серьезно думаешь, что это нам поможет? И на пользу ли это Лео, если вся их семья будет настроена против нас? Когда это закончится, мы во всем разберемся, обещаю. А пока, прошу, давай для всеобщего блага не поднимать шума.

* * *

Он накрывает руку Анны своей рукой. Это первый физический контакт за долгое время. Она с удивлением смотрит на него, ей кажется, что Юго расплывается, как мираж в жарком воздухе, – не понять, здесь он или там, он это или кто-то другой.

«Это страх, – думает она. – Страх все искажает, завладевает всем».

– Анна, скажи, что ты меня поняла. Это ради Лео.

У нее нет сил сражаться. Она тоже в ужасе. Она боится, что в дверь постучат – «Откройте, полиция!» – и на этот раз придут за ней. Не прошло и шести часов с тех пор, как она передала таблетки Лео, худшее еще может произойти, она боится быть уличенной, унесенной грязевым потоком, сбитой с ног, растерзанной на куски, растоптанной. Поводья выскальзывают из рук, лошадь мчится галопом, падение неизбежно.

Она думает об Аликс и ее горделивой манере держаться, о Жеро и его начальственном взгляде, выдающем его уверенность в собственной неприкосновенности. Им не нужно ни о чем просить – любой тут же преклоняет перед ними колено. Незаметный сдерживающий фактор, который действовал прежде, сегодня исчезает, завеса рвется: Аликс и Жеро никогда не переставали быть главными, Анна и Юго лишь подчинялись им. Аликс и Жеро им не друзья, как и она, Анна, не подруга своей домработнице, хотя иногда сидит с ней за чашкой кофе на террасе и они обсуждают детей, планы на отпуск, погоду. Аликс и Жеро – их господа.

– Съездишь к Лео? Ему нужен отец.

Это все, о чем она может сейчас просить.

– В следующую субботу, – отвечает Юго. – Я тоже по нему скучаю, что бы ты там себе ни думала.

* * *

Полиция не ломится в их дверь ни в тот вечер, ни в следующий: Лео не обыскивали. Придя на очередное свидание, Анна видит, что он не так напряжен, несмотря на усталость, неспадающую жару, тюремную обстановку. Разница бросается в глаза, и на мгновение она чувствует облегчение: риск был не напрасен. Они не говорят о запрещенных лекарствах, Лео уверяет, что готов к психологической экспертизе. Впервые после ареста он говорит о будущем, перебирает варианты, набрасывает план – снова подать заявку в то же учебное заведение или в какое-нибудь другое или попытаться поступить в следующем году, сдав госэкзамены как свободный кандидат. Директор школы заверил Анну в своей поддержке, он готов принять Лео, если тот захочет вернуться, он верит, что Лео лишь немного сбился с пути, и говорил это следователям: любой может оступиться.

Его слова успокаивают Анну, но ненадолго. Опубликованы результаты выпускных экзаменов, и тут – настоящее потрясение. Как и каждый год, система поступления в высшие учебные заведения дала сбой, тысячи предодобренных абитуриентов оказались не у дел, и тех, кто может себе это позволить, призывают освободить места. Из школы программирования приходит письмо с просьбой подтвердить зачисление и предоставить табель с оценками, Анна звонит туда, уклончиво объясняет ситуацию, говорит, что ее сыну помешали попасть на экзамены. Она ожидает, что посыплются вопросы, но секретарша перебивает ее: «Понятно, спасибо за звонок, в списке ожидания полно желающих, так что вы кого-то осчастливили».

Да что это! Анна едва удерживается от крика. Она вовсе не собирается кого-то осчастливливать. Она не хочет, чтобы ее благодарили. Она хочет, чтобы ее сын был свободен, мог учиться, начать взрослую жизнь, как это вскоре сделают его одноклассники – как это сделает Тим. Она думает о времени, которое проходит, лжет, усыпляет, внушает вам, что вы в безопасности. Она думает о тех двух женщинах на перекрестке возле изолятора и о том, что значит надпись «Вставай!» на их плакате.

Что это? Призыв держаться, несмотря на нищету и страдания? Или очнуться и выйти из мрака? Она думает о тех счастливых утрах, когда Лео был маленьким и, распахивая занавески в его комнате, она напевала: «Вставай-вставай!»

* * *

Лео принял решение: он вернется в свой лицей.

– Это как ездить на велосипеде или на лошади: если упал, нужно пробовать снова. Иначе так и будешь бояться упасть.

Он строит планы, ему нравились его учителя. Так будет лучше всего. Он трезво оценивает свои перспективы, учебный год уже закончился, понятное дело, и теперь он надеется только, что психолог даст положительное заключение и он снова будет свободен. Все, чего он хочет, – вылечить пораженные грибком ноги, снова увидеть море, искупаться, съесть свежую и вкусную еду, вновь окунуться в тишину – это, пожалуй, самое главное – и завалиться спать на свежевыглаженных простынях.

– Не волнуйся, мама, со мной все будет в порядке. Я должен отвечать за свои поступки.

Анна узнает слова Юго. Ее муж теперь каждую неделю навещает сына и крутит одну и ту же шарманку: «Нужно отвечать за свои поступки». Суд еще не вынес решение, но Юго уже сказал Лео, что тому явно придется возместить нанесенный ущерб, сам он не собирается платить за его глупости, и дело не в деньгах, а в жизненном уроке: будешь работать после учебы – на пляже, официантом, кассиром, у нас тут полно вариантов.

Лео согласен. Он не станет уклоняться. Мать смотрит на него и видит, что ничего детского в нем не осталось.

* * *

Анна едет к стоматологу. Последние несколько дней ее мучают страшные боли. Она с трудом открывает рот, всего на два-три сантиметра, из-за этого меньше ест и худеет. Ночью ей снятся кошмары, она пытается позвать на помощь, но сквозь слипшиеся губы пробивается лишь стон, ее мужа это бесит.

– Удивительно, – замечает дантист, – никакого контакта. Вообще никакого.

– Что значит никакого контакта?

– Ваши зубы истерты и больше не соприкасаются. Вероятно, во сне вы очень сильно сжимаете челюсти. Как правило, это признак стресса. Вы сейчас в стрессе? Подобные повреждения встречаются редко. В последний раз я такое видел у одной женщины года три или четыре назад, жуткая история, я был так поражен… Она ударила мужа, чтобы защитить дочь, муж бил ребенка, в драке он упал на угол журнального столика, проломил череп, подал на нее в суд, и ей дали четыре месяца условно за умышленное причинение вреда. После этого она потеряла работу – события следовали одно за другим, не давая ей ни малейшего шанса, и, конечно, у нее был стресс, и в результате ее зубы стали вдвое короче – они выглядели так, будто половину отпилили. Я ничем не мог помочь, лечение было для нее слишком дорогим, больше я ее не видел, но иногда думаю о том, что же с ней стало. Она говорила, что компенсирует это макияжем, делает ставку на тушь, и тогда люди смотрят только на ее глаза, а о зубах забывают. Печально, правда?

– Да, печально, – отвечает Анна.

Эта история ее потрясает.

– Однако у вас совсем другой случай, – замечает стоматолог. – Тут меньше работы, и вы можете себе это позволить, так ведь? Было бы жаль испортить это милое личико. Вам наверняка уже говорили? Вы совсем как куколка. Вам повезло, не все так удачно стареют.

Лео бродит по тюремному двору. Земля крошится под ногами, пыль забивает легкие, и кажется, будто в горле застревает битое стекло. Жара закончилась, говорят, что по ночам уже ниже двадцати градусов. Они здесь только смеются: ниже двадцати – это для остального мира. Адское пекло, в котором все они жарятся здесь, остается неизменным, поэтому они мало говорят, медленно двигаются, бредут друг за другом, сутулясь, – но это все равно лучше, чем задыхаться в камере. Лео считает шаги или выбирает случайное число – 517, 942, 421 – и начинает обратный отсчет, до нуля. Иногда он пересчитывает мусор во дворе – скомканные бумажки, окурки, плевки, раздавленных насекомых, крысиное дерьмо, что угодно, лишь бы отвлечься. Как и все, он плетется против часовой стрелки, избегая зоны туалетов. Но это не всегда помогает: если ветер дует с той стороны или воздух, как сегодня, неподвижен, запахи заполняют все вокруг и сводят с ума, а в голову лезут мрачные мысли, хочется драться и блевать. Но психолог об этом не узнает, даже если опыт будет подсказывать ему, что вряд ли его юный собеседник так спокоен, как утверждает.

Эксперт выслушал Лео, уверявшего, что он адаптируется, что жалоб у него нет и что он сожалеет о содеянном. И пришел к выводу, что Лео спокоен и уравновешен, как он и предполагал, изучая материалы дела. Этому ребенку здесь не место, это ребенок из хорошей семьи, с хорошим окружением, у него прекрасные шансы исправиться.

Заключение он написал благоприятное.

* * *

Конец июля, около четырех часов дня. Почему здесь так мало скамеек, где можно было бы посидеть, и почти негде укрыться от солнца? Лео смотрит на других заключенных, на своего последнего сокамерника, Г. Л., – третьего с тех пор, как Лео тут. Г. Л. пятьдесят лет, он убил бывшего партнера по бизнесу, нанеся ему двадцать два удара ножом. Это неприметный, образованный человек, который каждое утро варил кофе, пек пироги, он следит за чистотой ногтей, играет в шахматы и как-то сказал Лео: «Я бы мог быть твоим отцом». Мысль об этом долгое время преследует Лео. Он думает, что их поместили в одну камеру – убийцу средних лет и юношу, впервые преступившего закон, – потому, что у них есть что-то общее: оба принадлежат к довольно высоким кругам общества, говорят на одном языке. Остальные тут из очень скромных или неблагополучных семей, с трудом читают, пишут и едва в состоянии выражать свои мысли. Лео не испытывает к Г. Л. никаких теплых чувств. Тот его пугает. У него не бывает посетителей, семья прервала с ним общение, и он пытается создать новую, обнимая Лео за шею и постоянно называя его «сынок». Лео это очень не нравится, но он не решается просить о переводе в другую камеру. Кто знает, как Г. Л. отреагирует.

Сейчас он не отстает от Лео ни на шаг. Болтает без умолку, комментируя вопли с четвертого этажа, где заключенные с нетерпением ждут своей очереди на прогулку. Адская музыка. Если бы только Лео мог ее выключить, нажать на кнопку «Стоп», но единственное, что он может, – закрыть глаза и нюхать свой рукав. В последний раз мать принесла ему белье, которое успокаивающе пахло лавандой, его футболка до сих пор пропитана этим запахом. Если напрячь воображение, можно представить себе фиолетовые поля, раскинувшиеся вокруг его дома.

– Готье!

Он оборачивается: на другом конце двора охранник, стоя за воротами, жестом подзывает его к себе.

– Это из-за таблеток, – негромко говорит один из заключенных. – Ты спалился, приятель.

Лео колеблется, в его голове проносятся мысли о психологе, о матери, о карцере.

– Я ничего не сделал, – говорит он.

Но надзиратель его не слышит, и Лео приходится подойти.

– Ты выходишь, придурок. Для тебя все закончилось.

– Черт! – вырывается у Лео. – Не может быть.

Г. Л. издали смотрит на него.

– Да нет, может. Ну что, жизнь прекрасна? Тебя отпускают, приятель. Вали в канцелярию, заполнишь бумаги, получишь обратно свои вещи, пройдешь последний обыск и к ужину будешь дома.

– Черт, черт! – повторяет Лео, пытаясь выиграть время и успокоить бешено колотящееся сердце.

Он бросает последний взгляд на тюремный двор, на десятки людей, с которыми он жил, среди которых выживал два с половиной месяца (или два века?). Ему хочется сказать, что он их не забудет, попросить прощения у тех, кого бил, но в реальности все иначе. Тюрьма отказывается от него, она извергает из себя так же внезапно, как и проглотила, он должен уйти, свалить, оставить все позади меньше чем за секунду.

– Ну и в чем дело? Если передумал, все можно отменить, – усмехается надзиратель.

И Лео, бросив взгляд на синее небо, наконец улыбается – по-настоящему, черт подери.

* * *

Анна узнает новость в аптеке. Мэтр Хамади звонит ей после обеда: судья подписал постановление об освобождении, Лео скоро выйдет. Ее охватывает пьянящая дрожь. Лео выходит на свободу, но когда – завтра, в выходные, на следующей неделе?

– Прямо сейчас. Он, наверное, уже заполняет бумаги. Вы можете поехать за ним.

Анна вспоминает о стуке в дверь и ворвавшихся в дом людях в черном. Вспоминает, как ждала у здания полиции и в коридорах суда, как ночью ждала, когда наконец получится заснуть, вспоминает иссушенную землю вокруг изолятора, сырость в помещении для родственников заключенных, вспоминает Розалинду, грозу и вино, потоп, трещины, сломанные ветки, она думает о Лео, о Лео, о Лео. Она вновь обретет сына. Отвезет его домой, будет кормить его, ласкать, баловать.

– Сейчас?

– Да, сейчас.

В голове Анны мечутся мысли. Если бы она узнала раньше, то съездила бы за покупками, приготовила бы его любимую еду, проветрила бы комнату, застелила постель и охладила шампанское.

– Думаю, он выйдет через час или два. Но вы должны знать, что это еще не все, – предупреждает мэтр Хамади. – После освобождения он будет находиться под надзором.

И она перечисляет условия: Лео должен будет подтвердить, что снова учится или ищет работу; он обязан посещать психолога; ему запрещено вступать в контакт с пострадавшей стороной; запрещено участвовать в митингах; он обязан немедленно явиться, когда его вызовут в суд, но это будет еще нескоро, следствие идет долго, так что придется набраться терпения.

Анна останавливает ее: все это пустяки, мэтр Хамади, пустяки, мелочи, ведь ее сын возвращается домой! Закончив разговор, она отправляет сообщение Юго, звонит Колин: ей нужно срочно уехать, она забирает Лео, Лео свободен! Колин вздыхает: «Очень рада за вас, что ж, теперь можно выдохнуть». Честно говоря, рада она в основном за себя, начальница наконец успокоится, а то она уже становилась невыносимой со своей подозрительностью, все это уже ни в какие ворота не лезло.

* * *

Адвокат сказала: через час или два, но Анна беспокоится, что Лео выйдет раньше и будет стоять один на солнцепеке, с сумкой и билетом на автобус. Она хочет, чтобы первым человеком, кого увидит Лео, выйдя за порог тюрьмы, была она. И первым, что он почувствует, стали бы ее объятия и поцелуи. Она забегает в булочную, покупает круассан и газировку, прыгает в машину и мчится к изолятору. Она подъезжает в то время, когда женщины расходятся, часы посещений закончились, и Анна чувствует себя неловко, боится, что ее узнают, будут показывать на нее пальцем, станут завидовать, но никому нет дела до нее – до женщины, которая стоит одна в стороне от всех. Она повязывает голову платком, чтобы не получить солнечного удара, и прохаживается взад и вперед, чтобы размять поясницу, предотвратить судороги, то и дело смотрит на часы, разговаривает сама с собой, повторяет как заклинание имя сына. Дверь сотню раз открывается и закрывается, но это не Лео, это все еще не Лео, она начинает паниковать: что, если она неправильно поняла адвоката? Что, если все отменилось? Что, если в последнюю секунду они узнали о ее поступке? В голове роятся предположения, но она не решается перезвонить мэтру Хамади, она ждет уже полтора часа, сгорая и изнемогая от нетерпения, но оно того стоит, о да, потому что вот он, наконец, ее любимый сын. Эмоции отбирают у Анны все силы, лишают твердости, сбивают с ног, вот он, прямо здесь, на расстоянии вытянутой руки, она не может вымолвить ни слова, она плачет и сердится на себя за то, что плачет, она чувствует себя глупо, но Лео вытирает рукой ее слезы и говорит:

– Мама, у нас все получилось.

Анна Лакур ездит в лицей – сначала на местном автобусе до вокзала, затем сорок минут на поезде до города и снова на автобусе. Она встает в половине шестого утра и редко возвращается раньше девяти вечера, потому что уроки русского – в самом конце учебного дня. Выйдя из дома, она бросается бежать – нужно выкроить несколько минут, чтобы привести себя в порядок, пока родители не видят. На дне сумки спрятаны кисточка для макияжа, зеркальце и косметичка, в которой чего только нет. Все это она украла, ведь карманных денег родители ей не дают. Завернув за угол, Анна расчесывает волосы, красит губы, наносит тени на веки и удлиняет ресницы. А затем смотрится в стекла припаркованной машины, чтобы проверить, все ли получилось.

В новой школе она не очень-то вписалась. В обеденный перерыв ученики собираются в столовой или все вместе отправляются в кафе, а она в одиночестве ест сэндвич с курицей, который мама дает ей с собой. Стоит ей выйти во двор, как страх снова поднимает голову, и бо́льшую часть времени она разглядывает ворота, деревья и двери, пока звонок не избавляет ее от мучений. Двадцати пяти километров, отделяющих Анну от палачей, недостаточно, чтобы успокоить ее.

И то, что происходит позже, доказывает ее правоту.

Через месяц после начала учебного года, выходя из поезда, Анна видит его на платформе – вместе с дружками он сидит возле единственного выхода. Знание, открывшееся ей в торговом центре, сила маски – все это вмиг исчезает. Тело Анны застывает, мозг перегревается. Она пытается образумить себя: он ее не заметил, это точно. Она отступает к кирпичной стене, прячется за автоматом со сладостями, садится на корточки и ждет. Поезда приходят и уходят, волны пассажиров прокатываются по платформе, но Змею, кажется, нет до этого никакого дела. Он курит одну сигарету за другой и то и дело разражается хохотом, который отдается в сердце Анны. У нее затекли ноги, ей хочется в туалет. Анна думает о матери – она наверняка волнуется, и об отце – он наверняка сердится. Время от времени она осторожно выглядывает, но компания все там же, сидит, как приклеенная, и тело Анны леденеет.

Она думает об этом ненавистном ей городе, о крошечном городке, где она постоянно сталкивается со своими врагами, из-за чего почти не выходит из дома, не отваживается даже на короткую прогулку. Она начинает мечтать о том времени, когда сможет сбежать отсюда. Она пообещала себе усердно трудиться, поступить в университет и переехать хотя бы в другой департамент, а лучше – на другой конец страны, но ей всего пятнадцать с половиной лет, и все это еще так далеко и туманно. Давление на мочевой пузырь усиливается, она так долго сидела на корточках… Она стискивает бедра, пытается сдержаться, но слишком поздно, жидкость пропитывает трусики, брюки, стекает по ногам в туфли. Анна беззвучно плачет и, когда объявляют о прибытии следующего поезда, встает. Она знает, что должна сделать: покончить с этим раз и навсегда. Хоть бы не было слишком больно, хоть бы умереть на месте, поезд приближается, она хочет прыгнуть – хочет всем своим существом, всей душой, хочет этого больше всего на свете, но не может и стоит там как идиотка, как самая настоящая дура.

* * *

Ей приходится отойти в сторону, чтобы пропустить поток спешащих домой пассажиров. Платформа наконец пустеет, и Анна понимает, что осталась одна: монстры исчезли вместе с толпой.

На следующий день она меняет маршрут. Выходит на одну остановку раньше, оттуда до ее станции полчаса пешком. Если бежать со всех ног, можно уложиться в пятнадцать минут. Родители не замечают ни ее раскрасневшихся щек, ни тяжелого дыхания. Они упрекают ее в том, что она где-то болтается после школы, и отец заявляет: пусть ужинает одна, если с приятелями ей интереснее, чем дома.

Анна Лакур принимает наказание, ей все равно, главное – она нашла решение проблемы.

Когда Анна чувствовала, что трещины расползаются, пропасть увеличивается, что становится нечем дышать, она представляла себе, как Лео освободят и они встретятся, обнимутся, будут радоваться. Они будут купаться в бухтах, бродить по рынку среди прилавков с фруктами, слушать музыкантов, играющих джаз под раскидистыми пиниями.

Анна понимала, что это всего лишь уловка, она выигрывала время, чтобы не уйти под воду с головой.

Объятия и радость длились недолго. Анна увидела совсем другого Лео, не того, который семьдесят восемь дней назад вышел за порог дома и сел в полицейский фургон, да и Лео увидел мать совсем другой, не той, которую оставил на обочине дороги ошеломленной, но готовой за него сражаться. Эта перемена не была постепенной, естественной, какие происходят в любом человеке. Перемена оказалась глубокой и резкой – в них самих, в их отношениях. И в Юго.

Потребовались недели, чтобы Лео перестал складывать руки за спиной, ожидая, пока кто-нибудь откроет дверь. Недели, чтобы он перестал вскакивать, едва звякнут ключи, и начал спать всю ночь, не просыпаясь. Весь август он почти не выходит из дома, а если выходит, то засунув руки в карманы и сутулясь, нервно озирается, будто ожидая, что его вот-вот толкнут, остановят, окликнут. Воспоминания о прогулках в тюремном дворе слишком сильны. Раз или два в день он ныряет в бассейн, проплывает его, задержав дыхание, сохнет на солнце и снова уходит к себе. Он ни с кем не видится, кроме Матиса, который время от времени навещает его. От Матиса он узнает, что Тим уезжает в Лондон учиться в университете. Передавая эту новость матери, Лео говорит: «И прекрасно. Значит, я больше не увижу его мерзкую рожу».

– Точно, – коротко отзывается Анна.

Сама она больше не ходит привычными маршрутами, не заглядывает в маленький местный супермаркет, отказывается от приглашений на летние вечеринки, которые организует отец Тима, – она твердо решила избегать Аликс и Жеро. Это трогает Лео и одновременно причиняет ему боль: он видит безусловную, глубинную поддержку матери, понимает, какую жертву она приносит, но на отца, который продолжает общаться с Жеро, не сердится. Лео повзрослел, закалился. Он понимает, что поставлено на карту: личные отношения – это одно, а профессиональные – совсем другое.

Возвращение в школу в сентябре проходит без всяких проблем. Воспоминания об изоляторе не позволяют Лео забыть о том, как ему повезло, – ему дали право на ошибку. Теперь он понимает, как легко можно сломать судьбу, видит свои границы, знает, что внутри него живет зверь, которого нужно приручить. Он следит за собой, но больше не боится будущего – в отличие от матери. И это тяготит его больше всего – он видит, что она надломлена, постоянно тревожится, слабеет. В этом он винит себя. В этом и в разладе между родителями. Когда он задумывается, пытается понять, когда все рухнуло, он вспоминает встречу в офисе мэтра Хамади, сразу после освобождения, в конце июля. Расследование было почти завершено, состояние пострадавшего улучшилось, ущерб, нанесенный его здоровью, был признан значительным, но поправимым: три порванные связки, шесть месяцев на больничном. Адвокат предполагала, что Лео дадут от года до полутора лет, учитывая его характеристики и время, проведенное в предварительном заключении, – вероятно, это будет условное лишение свободы с испытательным сроком, скажем, на два года. Это показалось им справедливым, они вздохнули с облегчением, но адвокат напомнила, что еще придется выплатить компенсацию, и она будет значительной. В качестве примера она привела одно из своих бывших дел, и там в похожей ситуации ответчика обязали выплатить 45 тысяч евро.

К такому они не были готовы. Юго и Анна улыбались, прощаясь с мэтром Хамади, но по дороге домой поссорились. 45 тысяч евро! Анна уже искала способы расплатиться за Лео, ей казалось немыслимым, ужасным начинать жизнь с таким долгом. Юго был категорически против. «В чем тогда урок? В чем смысл?» – кричал он.

– Но, если уж тебе хочется, – заявил он Анне, – ты, конечно, можешь сама расплачиваться за проступки твоего сына. Продай свою долю в аптеке. Это, кстати, будет лучше всего. И для начала верни деньги моим родителям.

– Моего сына?.. Твоим родителям?.. Продать аптеку?..

Лео впервые слышит, как мать повышает голос. Она кричит, что с нее хватит, она больше не может этого выносить, все это нужно прекратить, пока не стало слишком поздно, но что такое «все это», Лео не понимает или не хочет понимать. Окна в машине опущены, но Анне, похоже, наплевать, что кто-то может ее услышать, а ведь она сама постоянно делала сыну замечания – не устраивай спектакль! – когда он в детстве плакал, упав или поцарапавшись.

Да, в тот день между его родителями что-то сломалось. И этого уже не исправить.

* * *

Теперь Анна угасает безмолвно. Борьба отнимает все силы. Куда бы она ни направилась, мир отталкивает ее. Она тратит немыслимо много времени, скрываясь от своих врагов. Ее терзает беспокойство, она боится любой оплошности, любой ошибки Лео, которая вернет его обратно в тюрьму. Страдает от огорчений Юго, от затаенной им обиды, от его уверенности, что на их семье навсегда останется печать позора. Он твердит: «Я этого не заслужил / это не я потерпел неудачу / это не из-за меня». Анна прекрасно понимает, что он имеет в виду. Она вспоминает день после свадьбы, когда он признался, что родители предупреждали его: будь осторожен, Юго, несмотря на внешний лоск, эта девушка из другой среды, вас ждут недопонимание, неловкие ситуации, разные представления об образовании, счастье, деньгах, успехе, это в генах.

Очевидно, они были правы. В ее мире дерутся, воруют, терпят неудачи и обманывают. От нее это перешло и к сыну, несмотря на все усилия Юго. Она уже видит, как к их семейной лодке приближается айсберг раздоров и расставаний. Анна думает о предстоящем слушании, о необходимости выступать единым семейным фронтом. Она паникует. Судорожно ищет выход, и на мгновение ей кажется, что она его находит, когда она вспоминает о предложении работы от косметической лаборатории. Она примет его, продаст свою долю в аптеке, как того требует Юго. Уедет далеко от Городка, вновь обретет свободу и безопасность, с гордо поднятой головой – лаборатория находится примерно в двадцати километрах отсюда, посреди оливковых рощ, ей больше не придется терпеть давление со стороны коварной Колин и чужие любопытные взгляды, напряжение спадет.

Но когда она звонит в лабораторию, директор говорит, что должность, к сожалению, уже занята.

– Мы договаривались вернуться к этому разговору до лета, мадам Готье, но от вас не было никаких вестей. А сейчас уже середина октября!

Она начинает рыдать прямо во время разговора. Лео, вернувшийся к обеду, застает ее в оцепенении, прислонившейся к буфету с телефоном в руке. Он спрашивает:

– Мам, с тобой все в порядке?

– Слишком поздно, – отвечает она.

Она думает о своей матери, которая умерла 15 октября. Этот день невозможно забыть по многим причинам, но особенно потому, что 15-е – ее именины, день Святой Терезы. Анна всегда задавалась вопросом, совпадение ли это или мать пыталась ей этим что-то сказать. Когда она захотела узнать точную причину смерти, ей сказали, что сердце матери просто остановилось. Может, сердце останавливается, когда уже нет ни настоящего, ни будущего? Анна чувствовала себя отчасти виноватой, она знала, что мать совершенно одна, но все равно не навещала ее. Это было не равнодушием, а необходимостью: она защищала себя, как всегда – сама, поскольку мать не могла защитить ее. Анна думает о надгробии, простой плите из серого мрамора, заказанной по телефону; сотрудник похоронного бюро предложил добавить венок неувядающих цветов – искусственных, понятное дело. Тереза Лакур хотела, чтобы ее похоронили на маленьком, унылом и продуваемом ветрами кладбище, недалеко от дома, где она прожила бо́льшую часть жизни, – а вот ее муж потребовал, чтобы его кремировали и развеяли прах в саду, скромно называвшемся «Сад памяти», где он смешался бы с прахом бездомных, нищих, неизвестных.

Анна вдруг понимает: мать надеялась, что дочь будет чаще приходить на ее могилу, чем к ней живой.

– Мам, – волнуется Лео. – Тебе нужно на воздух. Иди прогуляйся. Если хочешь, я пойду с тобой. Вот увидишь, мы справимся. Ошибки можно исправить, просто иногда на это требуется время, вот и все. У меня будет хороший год, мам. Я поступлю в ту высшую школу, как и собирался, папа сможет гордиться мной, и все будет хорошо.

Он прижимает ее к себе, целует в шею.

– Я говорила тебе, – спрашивает Анна, – что твоя бабушка умерла в день своих именин?

Когда Анне исполняется шестнадцать лет, она расцветает. Последние дефекты кожи исчезают, тело будто завершает процесс метаморфоза. Ее красота завораживает и почти пугает: темные глаза, пухлые щечки и кукольное личико все еще остаются детскими, резко контрастируя с налившейся грудью, тонкой талией и широкими бедрами. Парни становятся все смелее. Одному из них как-то удается уговорить ее пойти к нему домой вместе с компанией друзей: двух учителей нет, и нужно убить три часа до урока русского, которым заканчивается день. Парень живет в огромной квартире недалеко от школы. Анна идет вместе с ними, потому что в компании есть и девочки, и никто из них не похож на чудовище, и она видит, как им весело вместе, и смущенно думает, что и ей, наверное, тоже можно веселиться. Она идет с ними, потому что делать больше нечего, потому что в это время в общем классе для тех, у кого нет уроков, всегда полно народу, потому что на улице дождь и еще потому, что она не знает, как отказаться. Дома у того парня алкоголь и музыка. Все пьют, танцуют, поют посреди дня, она неподвижно сидит на диване, и вот он садится рядом, гладит ее по волосам, целует в щеку, он нежный, шепчет ей, что она прекрасна, и когда он запускает руку ей под блузку, он удивлен отсутствием реакции, обычно девушкам не нравится, если слишком торопишься, а в отношениях еще нет ясности. Хотя вообще-то, едва он увидел Анну, когда она впервые вошла в класс, он понял, что она другая, и ему нравится загадочность, дополняющая ее неповторимую, волнующую красоту.

Он предлагает ей пойти туда, где потише, и она соглашается. У себя в комнате он подводит ее к кровати, начинает раздевать, покрывает ее грудь поцелуями, спрашивает:

– Ты это уже делала?

– У меня это в первый раз, – отвечает она.

– Не волнуйся, я буду осторожен. Скажи, если будет больно.

Через пять минут он выходит из нее, она за все это время даже не пошевелилась, она очень старалась, но ее мысли, как всегда, куда-то ускользали.

Парень рассержен.

– Мне плевать, если ты уже это делала. Мы же в двадцатом веке живем! Но только не считай меня идиотом. Ты далеко не девственница.

– Это в первый раз, – повторяет Анна, с трудом приходя в себя.

Он качает головой, надевает штаны, застегивает ширинку, вздыхает. Что ж, ладно, в первый так в первый. И возвращается в гостиную.

Она лежит на кровати, молча разглядывая лепнину на потолке, вычурный орнамент вокруг люстры. Гнев распирает грудь, мощная, ледяная, удушающая волна гнева. Ей хочется кричать, расшвыривать мебель, срывать шторы, выдирать страницы из лежащих на столе книг, раздирать свою кожу, выцарапать себе глаза, вырвать ногти, сжечь эту квартиру, уничтожить все, все вокруг, пока весь мир не разрушится, не исчезнет, но ничего не происходит, совершенно ничего, ни звука, ни жеста, она стала герметичной, ее тело – запертая клетка, ее гнев – тигр, который не может из нее освободиться.

Наконец она встает, остальные зовут ее: «Анна, давай быстрее, шевелись, уже пора!» И она идет за ними в школу. Тот парень больше не разговаривает с ней, но она не винит его, это все из-за нее, ведь она дура.

Дорога проносится под колесами. Анна села в машину, еще не зная, куда поедет. Лео прав, ей нужно на воздух, точнее, сменить обстановку: прогулок вокруг виллы недостаточно, нужно увеличить дистанцию – и в прямом, и в переносном смысле. Она приготовила сыну обед, взяла ключи, сумку и уехала.

Сначала она едет без единой мысли в голове, бессознательно выбирает дорогу к тюрьме. На перекрестке стоят две женщины с плакатом. Анна думает: «Как же они справляются, кто делает у них уборку, кто занимается покупками, готовит еду, заботится о семье? Интересно, а ночью они спят в маленькой синей палатке, которая стоит на обочине, или уходят домой? Каждая из них живет сама по себе или они вместе?» Может, у них нет семьи, о которой нужно заботиться, а может, у каждой есть муж или друг, который занят повседневными делами, но это не приходит Анне в голову. Она сбрасывает скорость, женщины провожают ее взглядом, они видят за рулем роскошного внедорожника представительницу среднего класса, из тех, кто уверен, что знает о жизни все, и кому нет дела до их борьбы. Анне кажется, будто в спину ей вонзается топор, чувствует острую боль между лопатками и сильнее жмет на педаль газа.

В зеркале заднего вида женщины размахивают плакатом: «Вставай!».

* * *

Мимо изолятора она проезжает, превысив скорость. Она пытается разглядеть вход, но из-за низкого, слепящего октябрьского солнца видит лишь темную толпу, которая пробуждает воспоминания об очередях, запахе пота и детском плаче. От этих образов кружится голова, на мгновение Анна пугается, что выпустит руль из рук. Но тут же заставляет себя собраться. В половине третьего она сворачивает на автостраду. Теперь она знает, куда направляется. Двенадцать лет – не считая нескольких дней – прошло с тех пор, как она была там в последний раз, но она прекрасно помнит дорогу – и направление, и пейзажи. К кладбищу она подъезжает за полчаса до закрытия. Здесь все изменилось. Посажено много новых деревьев, разбиты клумбы, изменена планировка, территория разрослась. Анна блуждает среди скромных надгробий, похожих на то, которое она сама когда-то выбрала, вчитывается в имена и наконец находит: как ни странно, венок из пластиковых роз все еще не выцвел.

Здесь несколько дней шел дождь. Земля сырая, неровная, ноги увязают в ней, Анна смотрит на свои ботинки: кожа промокла и размягчилась, она думает о том, что они испорчены, хотя почти новые, а теперь придется выбросить. Она думает о матери и о столбиках монет.

Анна разочарована. Она не знает, чего ожидала, явившись сюда, чего вообще хотела, но в любом случае этого она тут не получит. Она смотрит на холодный камень, заляпанный грязью, на упрямый, бессловесный камень, и рядом с ним она одна и беспомощна так же, как была одна и беспомощна рядом с бессловесной матерью. Она замечает смотрителя, который издали тычет пальцем в запястье: кладбище скоро закроется, и Анна испытывает что-то похожее на облегчение.

Она снова садится за руль и, не отдавая себе в этом отчета, едет к их бывшей лавке. После продажи в ней открыли агентство недвижимости. Но и там ничего не происходит, ничего не шевельнулось внутри, она лишь чувствует усталость, дышать тяжело, ей нужно в туалет. Она думает о кафе, о его владельце, который, возможно, тоже мертв и похоронен под одним из тех холодных серых камней.

Вывеска все та же: «Антракт». Анна открывает дверь, за стойкой молодая блондинка с усталым видом играет во что-то на своем телефоне. В помещении всего два посетителя: двое мужчин, развалившихся в креслах. Один скручивает сигарету, другой, почти лысый, сидит к ней спиной. Сначала Анна узнает потертые деревянные столы, затем оранжевый дерматин на скамейках и зеркало с логотипом «Кока-Колы».

В глубине зала дверь в туалет.

Анна неподвижно стоит посреди зала. Официантка окликает ее:

– Что вам подать, мадам? Туалет только для клиентов! Я что, с воздухом разговариваю?

Но Анна ее не слышит, она слышит мужчину, который, насмешливо присвистнув, произносит: «Эй, дамочка, очнитесь!»

Он обернулся, на его рябом лице улыбка, в скрюченных пальцах одной руки он держит лотерейные билеты, в другой ручку, и вдруг Анна чувствует, как сжимается ее мочевой пузырь, как сердце каменеет, внутренний голос шепчет, что этот тип вызывает только жалость: живот свисает поверх ремня, зубы покрыты черным налетом, нос распух от алкоголя, куртка испачкана. И возможно, ей удалось бы найти в себе каплю сочувствия, возможно, она сумела бы, глядя на разбитого, гниющего, совершенно конченого человека, простить его и тем самым спасти себя, но Змей, прищурившись, говорит:

– Скажи уже что-нибудь. Не стой как дура.

И тогда Анна подходит, берет стоящую перед ним пустую бутылку из-под пива и обрушивает ее на его голову раньше, чем он успевает что-либо сделать – один раз, второй, третий, – бутылка разбивается, но она продолжает решительно бить его, все происходит так быстро, девушка за прилавком кричит и кричит, другой посетитель встает и начинает пятиться, он боится – боится Анны, он видит по ее глазам, что она словно в каком-то другом мире, до нее не достучаться, она не здесь, и Змей оседает на пол в темно-красную лужу.

* * *

Анна не помнит, как пришла в себя. В руке у нее отбитое горлышко бутылки, ботинки залиты кровью, но это неважно, они и так были испорчены, думает она.

Она думает о том, что ее бедра сухие.

Она не описалась.

– Я вызвала полицию, – говорит официантка.

– Прекрасно, – отвечает Анна.

И садится ждать.

Сноски

1

Одри Лорд (1934–1992) – американская поэтесса карибского происхождения. Здесь и далее – прим. пер.

2

В игре в петанк количественный состав команд может быть разным: от одного до трех человек. Игру один на один называют тет-а-тет, команду из двух человек – дуплет, из трех – триплет.

3

Семейная книжка – официальный документ, который в некоторых странах вручается супругам при бракосочетании или при рождении первого ребенка. В семейную книжку вносят выдержки из актов о гражданском состоянии: свидетельства о браке, разводе, рождении детей, смерти.

4

Система школьного образования во Франции предусматривает элементарную школу (начальную), в которой учатся дети с 6 до 10 лет, колледж (средняя школа с обратной нумераций классов: с шестого по третий) и лицей (старшая школа: второй, первый и выпускной классы).

5

Декоративная плитка с пестрым орнаментом.

6

Принятое во Франции наименование адвоката.

7

Международная благотворительная организация.

8

Особая специализация французских судей, в юрисдикции которых – выносить вердикт о мере пресечения задержанного, продлении срока содержания под стражей, ночных обысках, прослушивании телефонных разговоров и т. п.

9

Кустарник, покрывающий почти половину острова.

10

Национальный праздник Франции, приуроченный ко Дню взятия Бастилии.

11

В конце предпоследнего класса французские школьники сдают экзамен на знание родного языка и литературы, включающий в себя устную и письменную части. Результат учитывается в итоговой оценке выпускного экзамена, который ученики проходят по завершении последнего года обучения.

12

Один из выпускных школьных экзаменов во Франции. Считается самым важным и сложным, проводится в форме сочинения, темы которого активно обсуждаются в средствах массовой информации.

13

Сотрудники, отвечающие за соблюдение правил внутреннего распорядка учебного заведения.

14

и все (англ.).

15

Выдержка из клятвы Галена, или клятвы аптекарей, которую во Франции торжественно произносят студенты-фармацевты по окончании учебы. Принята по аналогии с клятвой Гиппократа, даваемой врачами.

Content

Валери Тонг Куонг
Бей. Беги. Замри

Сноски