Марина Лазарева

Ушедшие в никуда

© Лазарева М., 2020

© ООО «Издательство «Вече», 2020

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2020

* * *

Ушедшие в никуда

Часть I

I

Серебристо-голубая от молодой, мягкой, словно мох, полыни степь просыпалась после долгого зимнего сна. Бескрайняя, она раскинула свои земли, покуда хватало человеческого взгляда. Заневестилась, залилась румянцем алых маков, примеряя желтый наряд полевых тюльпанов, расцвела всеми цветами южной стремительной весны.

Бесчисленные протоки дельты реки Итиль[1] одели свои берега в зеленые мантии, сотканные из сочной весенней травы. В ериках, спрятанных в зарослях молодого рогоза, увлеченные брачными играми гнездились цапли. На шелкотравье степных просторов паслись сайгаки. Огромный орел воспарил над землей, но, наметив жертву, камнем упал вниз, чтобы через мгновение взмыть ввысь, унося в сильных когтях зайца. Легкий весенний ветерок, пронизанный запахами мяты и полыни, близкой вешней воды и юной степной зелени, звал, манил в объятья весенней степи.

Наступало самое приятное время летнего кочевья, когда каждый житель города Итиль, и стар и млад, с приходом месяца нисана[2] в радости и с песнями отправлялся в степь к своим родовым наследственным землям, к своим пашням и виноградникам. С начала нисана и до конца кислева[3] паслись на бескрайних степных пастбищах стада овец, табуны лошадей и верблюдов.

В месяцы летнего кочевья столица Хазарского царства – Итиль, становилась безлюдна и тиха. Все, от мала до велика, вместе со скотом уходили в степь на летние пастбища. В городе оставались лишь бедняки, которым не с чем было кочевать, и те, кто охранял имущество своих кочующих господ. Каждый житель Итиля, следуя родовым традициям и завещаниям, следовал собственным исконным путем летнего кочевья.

С восходом солнца Вениамин – малик[4] великой Хазарии, со своей свитой, князьями и рабами, как и все жители Итиля в эти дни, начал кочевье. С нисана до кислева ему предстояло обойти всю свою страну. Сейчас его путь лежал к большой реке Бадашан, находящейся от Итиля в двадцати фарсахах[5] пути. Позади оставались разбросанные то тут, то там пашни и виноградники жителей Хазарии.

Глядя на весеннее великолепие просторов хазарских степей, Вениамин думал о судьбе своей страны, о ее прошлом, настоящем и будущем. Думал о своих предках – правителях великого тюркютского ханства.

Во времена прошедших веков, владея сильным войском, его страна господствовала над многими живущими рядом племенами. Но после поражения в борьбе с арабами она потеряла свое прежнее военное могущество, хотя и была все так же богата. Сейчас Хазария искала прочного мира с Халифатом, пытаясь закрепить за собой торговые пути к Гирканскому[6] морю. Он – Вениамин, потомок династии Обадия, правил этой страной.

К полудню караван малика со свитой остановился на первую стоянку около неглубокой протоки. Затекшие за полдня пути суставы ныли и требовали разминки. Юный весенний ветерок, игриво касаясь одежд, дарил ощущение свободы.

Вениамин вглядывался в даль. Там за просторами его степи жили чуждые ему племена гузов, алан, буртасов, русов. Они называли его большую реку Итиль каждый на свой лад – и Валкой, и Волгомой, и Вольгой, но чаще Итиль называли Волгой.

Задымились костры, обещая скорый обед. Рабы разбивали шатры. В ожидании временного жилища на зеленом ковре степной травы, кружком, близко друг к другу, сидели наложницы. В отдалении, рядом со старой ветлой, заалел китайского шелка просторный шатер царицы. Она сама, в сопровождении прислужниц и евнухов, прогуливалась вдоль невысокого берега извилистой речушки, разглядывая в спокойной глади воды не расцветшие пока кувшинки. Ночи еще были холодны, и рабы застилали шатры верблюжьим войлоком и шкурами.

Простор! Простор хазарской степи! Как любил Вениамин полынный ее запах, дыхание весенних ветров и сочную зелень молодой, еще не выгоревшей на жарком южном солнце травы! Это была его земля, его страна, его Хазария!

II

В это лето Микаэль не отправился вместе со старшим братом Юнусом и младшими сестрами на кочевье, а остался с больной матерью в Итиле. Их род был знатен, хотя и не отличался богатством. Микаэль, четырнадцатилетний юноша, не гнушался никакой работы, чтобы заработать на существование своей семьи.

Жили они, как и полагалось роду их знатной фамилии, в западной части города, которая принадлежала царю, его придворным и его войску. В былые времена эту часть хазарской столицы называли Ханбалык, теперь она именовалась так же, как и весь город – Итиль.

Микаэль и его знатный род были иудеями и регулярно посещали синагогу, изучая Святое Писание. Как и многие жители Итиля, жили они в юрте из дерева и войлока, с остроконечной башенной крышей, свойственной всем хазарским жилищам. Конечно, морозными хазарскими зимами трудно было удержать тепло в войлочном шатре, но строить жилища из обожженных кирпичей мог только малик-хазар. Все остальные сурово наказывались за такие вольности, ибо проявляли дерзость, посягая на царские привилегии.

Микаэль откинул войлочную накидку над входом, и юрту наполнил свежий весенний воздух. Солнечный луч, заглянув в жилище, задрожал на полу озерцом света. В глубине юрты на расстеленных овечьих шкурах лежала женщина. Возраст ее определить было практически невозможно. Непонятная болезнь за какой-то месяц иссушила ее тело, прочертив по рукам и лицу глубокие старческие морщины. Она лежала недвижно. Глаза ее были закрыты. Пересохшие губы то что-то невнятно шептали, то, истончаясь, приоткрывали рот. На лбу выступила испарина. Микаэль сел рядом с матерью, осторожно вытер ей пот со лба. Вчера он приводил к ней лекаря-шамана. Тот, поколдовав над рисовыми зернами, сказал, что болезнь плохая, но к рассвету должно стать легче, если больная выпьет приготовленное им снадобье. Снадобье Микаэль давал матери исправно, но к утру женщине стало совсем худо. Она умирала.

Новый день заглядывал в юрту. Он требовал новых дел, и Микаэлю нужно было отлучиться на некоторое время. Как не хотелось ему того, но он должен был оставить мать на некоторое время одну. Дела звали его. Каждую ночь Микаэль выпекал в печи, стоящей рядом с юртой, хлеба и лаваши. Каждое утро он шел продавать их на городской рынок. В тихой летней столице, когда весь городской люд кочевал по своим родовым землям, хлеб раскупали мало, да и тот уходил дешево.

Оставив больную мать, Микаэль, взяв корзину с хлебом, отправился на рынок. Он шел по тенистой дорожке под сводами акаций и катальп. Около общественной бани он свернул в улицу, где вместо юрт стояли небольшие постройки из глины. Здесь, недалеко от рынка, жила Амина. Она хоть и была хазаркой-иудейкой, но род ее не был так знатен, как род Микаэля. Ее отец служил у итильского князя и, пока тот вместе с царским двором кочевал по Хазарии, поддерживал в исправном порядке его хозяйство.

Каждое утро Микаэль, проходя мимо глиняной мазанки Амины, заносил ей горячий, свежеиспеченный хлеб. Так повелось с тех самых пор, когда Микаэль впервые пошел на рынок продавать лаваши. Вот и сегодня она вышла ему навстречу. Светлолицая и ясноокая, она была удивительно красива. Ее миндалевидные глаза смотрели из-под длинных смоляных ресниц, выразительно подчеркнутых густым изгибом бровей. Особую притягательность ее взгляду придавала маленькая темная родинка, точно звездочка, расположившаяся чуть выше бровей, которая, по мнению древних, означала мудрость. Предки ее не входили в аристократическую знать. Но все же принадлежали они к белым свободным хазарам, а не к тем хазарам кара-будун, со смуглой, почти черной кожей, зависимых от податей бедняков. Девушка улыбнулась красивой белозубой улыбкой и пригласила Микаэля в дом.

– Не могу, Амина, – отказался от приглашения юноша. – Вот, хлеб вам принес, возьми, – протянул он Амине еще теплый лаваш. – Мать совсем плохая. Быстрее бы управиться. Может, пока все распродам, ее уж и смерть возьмет.

– Не говори так, Микаэль, – отозвалась девушка, – все в руках Господа.

– Амина, приходи сегодня на берег Итили к той ветле, ну, ты знаешь, – робко взглянув на девушку, попросил ее Микаэль.

– Приду, если отец будет у князя на подворье, – тихо ответила она.

Амина была чуть моложе Микаэля. Они знали друг друга еще с тех самых пор, когда оба только учились делать свои первые шаги. Их родители дружбы друг с другом не водили, но были в неплохих отношениях. Отец Амины в мыслях не исключал породниться пусть с небогатым, но знатным родом, к которому принадлежал Микаэль, и, хоть держал дочь в строгости, все же нет-нет да и умалчивал о прознанных им тайных встречах дочери с этим юношей.

Вечерело. Амина пришла к ветле, как и уговаривались, но Микаэля не было. Подождав немного, она направилась к юрте юноши. Не часто доводилось ей бывать там, она немного робела, но все же тревожное чувство влекло ее туда.

Микаэль стоял на коленях на расстеленных овечьих шкурах, в оцепенении глядя на лежащую перед ним женщину, и держал ее за руку. Он не замечал вошедшую Амину. Девушка подошла ближе и тронула его за плечо.

– Ты?.. – равнодушно ответил он, не поворачивая головы. – Ее больше нет, она умерла…

Амина опустилась рядом. Она взяла из рук Микаэля высохшую безжизненную руку его скончавшейся матери и положила ей на грудь. Микаэль повернул голову. Взгляд его был туманен и пуст. По щекам текли слезы – горькие, тихие, мужские. Девушка, обняв ладонями молодое, полное жизни и скорби лицо юноши, осторожно вытирала мокрые соленые дорожки.

– Они сами текут, – словно оправдываясь, тихо вымолвил Микаэль, – я не хочу, а они текут…

III

Давно минул срок, когда Создатель творил жизнь на земле, когда в едином русле времени повелел течь событиям, колоситься травам, и каждой твари – зверю, птице иль человеку – находиться в мирном соседстве с собратьями своими. В кратости усмотрел Создатель дыхание жизни, а посему краток век всякого зверя и всякой птицы. И человек, едва войдя в мир, едва осмотревшись и пригодившись роду-племени, в коем родился, уже видит черту свою. Как лето всякий раз растворяется в осени, а зима тает в вечно юной весне, так и все бытующее на земле, отговорив буйством жизни, в неизбежной покорности уступает место под солнцем новой поросли. Прощаясь с соплеменником, лев оплакивает львицу, лебедь – лебедицу, человек – близкого ему. Но каждый в горе своем одинок. Безразличен мир к бесконечной смене живущих в нем…

Похоронив мать, Микаэль остался один. Неприхотливый его быт теперь сделался еще более простым. Циновка для сна, кусок лаваша да глоток кумыса, вот и все, что нужно было ему для жизни. Вставал он затемно, чтобы к рассвету напечь лепешек и отнести их продавать на базар. Ложился с закатом. Лишь нечастые встречи с Аминой скрашивали его одиночество и притупляли чувство невосполнимой потери. Так проходили дни…

Утро выдалось жарким. Хазарский рынок жил обычной базарной суетой. Лавочники наперебой, громко крича, зазывали к себе покупателей. Те, прохаживаясь меж рядов, выбирали товар, не спеша, приглядываясь, примеривались. От бойкой торговли базар гудел словно улей.

Сегодня Микаэль продал лепешки на удивление быстро и теперь решил пройти через главную базарную площадь, где всегда собиралось много народу. Торговцы решали выгодные сделки, судачили о жизни хазарянки…

– Слушайте, жители Итиля! – Микаэль повернул голову на донесшийся до него голос. На базарной вышке, откуда всякий раз зачитывались важные указы и сообщения, взывал к народу глашатай малик-хазара. – На город опустился траур… – Микаэль вздрогнул. – Сегодня ночью всеми любимый солнцеподобный каган Истани закончил свой земной путь. – Голос глашатая звучал скорбно, медленно и протяжно растягивая слова. От неожиданного известия в толпе прокатился возглас недоумения. Микаэль отказывался верить тому, что слышал. А глашатай все взывал и взывал к народу: – Всевышний призвал кагана Истани на рассвете, и сейчас он стоит перед ним, дожидаясь Божьего суда…

Весть разнеслась с быстротой сокрушающего урагана. На площадь все прибывал и прибывал люд. Уже никто не слушал глашатая, который в третий раз вещал городу печальную новость.

Словно молния небесная поразила Микаэля в самое средоточие кровоточащей раны его сердца. Он больше ничего не видел и не слышал вокруг себя. В ушах у него звенело. Он давно, очень давно не видел отца, не видел его с тех самых пор, как тот ушел во дворец, став Верховным каганом Хазарии, но от этого на душе было не легче.

Народ недоумевал. Каган Истани был еще не стар, чтоб покидать этот мир, он был угоден народу, и никто не желал его смерти. Несмотря на засухи последних лет, никто не приходил к малику Вениамину и, как это позволяли законы Хазарии, не заявлял ему: «Мы предписываем эти несчастья кагану Истани, его существование приносит нам вред. Убей Его!» Срок его правления, который определил себе он сам, еще не истек, и никто не отбирал у него жизнь! Хотя каган и был недосягаем до народа, хотя народ не смел зрить его, все же народ любил кагана Истани.

Глашатай смолк.

Ноги несли Микаэля прочь от злосчастной площади, на которой он только что искал утешения, а нашел еще одну беду. «Господи, – взывал к Всевышнему Микаэль, – за что ты испытываешь меня?! За что посылаешь мне потерю за потерей?! В чем я провинился перед тобой?!» Его руки еще помнили мертвенный лед безжизненного тела его почившей матери. Разум вопреки желанию еще настойчиво рисовал в сознании ее предсмертное высохшее лицо, а душа непрестанно боролась с мыслью о невозвратности. Это было лишь несколько дней назад. И вновь нежданный удар судьбы.

Микаэлю было всего четыре года, когда Истани пришел срок становиться каганом. Потомок древней тюркютской династии Ашина, он подчинялся законам Хазарии. Каган всегда выбирался только из их рода. Род был знатен, но все его представители в трудах праведных обеспечивали себе существование. И только тот, кто становился каганом, с наступлением положенного срока уходил во дворец, становясь безвластной марионеткой малик-хазара. Так жил и Истани. До срока он вел обычный мирской уклад. Он любил женщину и подарил жизнь Юнусу, Микаэлю и двум дочерям. Но срок настал, и выбор пал на него. Он вошел во дворец, как и велели законы Хазарии, своей рукой он поднес своему предтече чашу со смертельным зельем. Предшественник Истани царствовал сорок лет. Дольше не имел права царствовать никто, ибо, как считали хазары, ум любого кагана за этот срок слабел и рассудок расстраивался, его божественная сила меркла, и он не мог более приносить пользу своему народу. Ему надлежало умереть, уступив место своему потомку.

Так, чуть больше десяти лет назад расстался Микаэль со своим отцом…

Микаэль не помнил, как он вошел в юрту. Он сел, прижавшись к войлоку жилища, и замер, глядя в незримую точку пространства, известную лишь ему.

Сколько длилось оцепенение – час, два, дольше, – кто знает? Его туманный взор слабо различал, что происходило вокруг. Кто-то появился в проходе, кто-то сел перед ним на колени… Чья-то рука коснулась его.

«Так уже было, – безвольно рассуждал он, – когда умерла мама. Сюда пришла Амина… Амина…» Он повернул голову.

– Амина, – еле слышно произнес он, – как хорошо, что ты пришла. Мне одному не справиться.

– Я знаю, Микаэль, знаю, – в ее глазах блестели слезы, – но ты должен быть сильным. Мой отец сегодня был во дворце малик-хазара, – превозмогала слезы Амина, – там говорят, каган Истани умер от разрыва сердца.

Микаэль поднял глаза на девушку:

– Почему?! Почему Господь посылает мне такие суровые наказания?! Чем я прогневил его?!

– Не говори так, – остановила его Амина. – Всевышний волен вершить судьбы людские. Нам не постичь его Промысла.

Микаэль углубился в себя. Его мысли метались от вопроса к вопросу. Не находя ответов, они то устремлялись на кочевье к Юнусу и сестрам, то вновь кружились вокруг оставивших его родителей.

– Сегодня на небе родится новая звезда, – тихо произнесла Амина.

Микаэль посмотрел на нее непонимающе.

– Да, да, – закивала головой девушка, – новая звезда… Она появится на небе первой. Она воссияет так, что будет видна в солнечных закатных лучах. Это каган Истани взойдет на небесный престол. И ты каждый вечер сможешь видеть его.

– Ты шутишь, Амина, – горько усмехнулся юноша.

– Ничуть. Скоро закат. Пойдем, и ты убедишься сам.

…Легкий ветерок шершавил гладь Итили. Оранжевый диск светила медленно скатывался за горизонт, смешивая синеву дневного неба с золотом вечернего заката. Короток триумф уходящего дня! Солнечный последний луч еще не успел раствориться в наступающих сумерках, как в его розовой бледности зажглась звезда. Слабая, пульсирующая, едва уловимая глазом, она становилась все заметнее, все ярче. Первая звезда вечернего неба.

Две юные фигуры, взявшись за руки, стояли у самой кромки воды. Их взгляды были прикованы к только что вспыхнувшей во вселенной искорке. На сердце у Микаэля было тяжело. Его мысли в надежде на лучшее устремлялись к далекой небесной обитательнице, но, разбиваясь о действительность, камнем падали в реку. Полноводная Итиль уносила кручину юноши в Гирканское море, за горизонты забвения в безвозвратность…

IV

Быстро течет время на земле. Еще быстрее утекают дни короткой человеческой жизни. Каждому из живущих надлежит в этой жизни пройти путь, названный судьбой. Из случайностей и закономерностей соткана она. Чье-то слово, чей-то жест способны изменить либо поставить в этой судьбе последнюю точку.

Внезапность, с которой каган Истани покинул земной мир, привела хазар в полное смятение. Никто даже в мыслях не склонялся к тому, что богоподобный оставит хазарский народ без своего покровительства.

Летнее кочевье было в самом разгаре. Жаркий элул[7] нещадно иссушил землю, превратив зелень степной растительности в выжженный сухостой.

Хотя душа кагана Истани уже воспарила в поднебесье, его бренное тело все еще пребывало на земле. Сейчас им занимались жрецы, чтобы как можно дальше отвести от него неизбежную тленность. Все же надолго откладывать погребение солнцеликого было невозможно.

Под копытами выносливого скакуна дорога клубилась пылью. Без сна и отдыха, утомленный монотонностью пути, нес гонец в летнее кочевье Вениамина печальную весть.

Ничего не подозревающий малик-хазар, разморенный беспощадной жарой, пребывал в той степени душевной расслабленности, когда не было желания вникать ни в какие дела, а решение всех проблем хотелось оставить на потом.

Двор, с которым Вениамин кочевал по землям Хазарии, поддавшись настроению повелителя и жаркому дыханию элула, являл собой ленное течение жизни. Знойное марево степи дрожало миражами. Даже вечер и короткая южная ночь не приносили кочевникам бодрящей прохлады. Казалось, воздух застыл горячей липкой массой, поглотив всякое движение и звуки.

Тем неожиданнее для кочующего двора предстало вырвавшееся из-за горизонта и стремительно несущееся навстречу облако пыли. Вскоре облако озвучилось бешеным перестуком конских копыт. И вот уже взмыленный конь во весь опор влетел в становище малик-хазара. Всадник остановил коня. Тот тут же повалился наземь.

От усталости посыльный еле держался на ногах. Не обращая внимания на загнанного скакуна, он велел не медля препроводить его к малик-хазару.

Весть о внезапной кончине кагана Истани прервала ленную истому Вениамина, приведя в изрядное волнение кочующий двор. Редко здравствующий каган покидал свой престол, уходя из жизни до определенного им самим срока, так редко, что никто из старожилов не помнил такого. Теперь, когда трон кагана внезапно опустел, все пребывали в изрядной растерянности, ибо никто еще не задавался вопросом, кто займет это божественное место.

Отпустив посыльного, Вениамин приказал позвать к себе Ибрагима. Его верноподданный всегда был рядом со своим повелителем. Малик-хазар видел в нем мудрого политика, к чьему мнению следовало прислушиваться, и лишь амбициозный и взрывной нрав правителя заставлял его порой идти наперекор здравым советам приближенного. Их отношения можно было бы назвать дружескими, если бы тому не препятствовала необходимая иерархия власти и подчинения.

В серьезную минуту Вениамин всегда нуждался в общении с Ибрагимом, но принимал решения единолично, непредсказуемо отвергая порой мудрые подсказки своего приближенного. Сейчас беку Вениамину предстояло созвать совет, дабы общим мнением определить кандидата на безвременно опустевший престол. Но сначала он сам для себя должен был выбрать достойного принять титул Верховного кагана Хазарии.

Нужно было все хорошо взвесить, прежде чем назвать чье-то имя. Род Ашина велик. Из многочисленного числа претендентов нужно было выбрать самого достойного и… удобного малик-хазару. Прежде всего, в претендующем на престол ценилась молодость. Он не должен быть слишком тщеславен, дабы не разрушить сложившуюся структуру правления. Он не должен подвергать сомнению истинность превосходства власти малик-хазара.

Не один час слушал Вениамин своего приближенного. Ибрагим не столько подсказывал Вениамину правильный выбор, сколько, размышляя вслух, сам пытался найти верное решение. В конце концов, их мнения сошлись на старшем сыне почившего кагана.

Действительно, старший сын кагана Истани Юнус был молод. Его лета едва достигли шестнадцати. Это был тот возраст, когда характер человеческий сформировался не вполне и при мудром подходе его можно было направить в нужное русло. Каган Истани отличался спокойным невозмутимым нравом, порой склонным к чужому влиянию, что вполне могло быть присуще и его сыну. А потому Юнус был угоден Вениамину, ибо все это облегчало правление малик-хазара.

Сила власти дана человеку на слабости его. В силе власти выявляются и процветают слабости человеческие. Самонадеянность – болезненность души, ибо глух человек, слышащий лишь себя, слеп, не видящий окружения своего. Решение созрело. По мнению Вениамина, не стоило откладывать надолго выборы нового кагана. После захода солнца малик-хазар приказал Ибрагиму созвать совет.

Напрасно Ибрагим отговаривал правителя Хазарии отложить сбор совета до окончания кочевья. Напрасно взывал он к осторожности, ибо поспешные действия могли лишь навредить столь важному делу.

Ибрагим был прав. Не вчера заподозрил он неладное в стане малик-хазара. Не раз говорил он Вениамину, что сердцем чует, а чутье еще никогда его не подводило – есть чужак в их стане. А вот кто этот чужак, Ибрагим не знал…

Как только сумерки слегка охладили пыл летнего дня, в шатре малик-хазара собрались кочующие с ним советники и придворные. Каждый, кто пришел сюда, в мыслях уже держал имя претендента на престол кагана.

Бек Вениамин выслушал каждого, отметив себе, чьи мысли совпадают с его мнением. Сам же Вениамин не спешил назвать имя, выбранное им.

Ибрагим осторожно, исподволь старался повлиять на неугодные правителю мнения, дабы свести большинство к желаемой кандидатуре Юнуса. Вместе с тем он вглядывался в каждого, в надежде понять, кто из сидящих сейчас, здесь, под лицемерной маской преданности скрывает личину врага. Ибрагим чувствовал, что добром этот совет не кончится…

Сановники и советники, придворные и приближенные жарко спорили. Имен в их споре становилось все меньше и меньше. Наконец, все голоса, не без усилий Ибрагима, сошлись в унисон на имени Юнуса – старшего сына Истани. Итак, волею судьбы, Юнус должен был взойти на трон Верховного кагана Хазарии.

V

Дворец Истани пребывал в скорби. Тишина неприятной вязкой массой окутала покои верховного кагана. Вышитый золотой нитью роскошный парчовый балдахин над золотым троном накрыла своей невесомостью траурная шелковая накидка. Посреди залы, на постаменте, украшенном специально для похоронной церемонии, возвышалось упокоенное тело кагана Истани. Возле его смертного ложа в глубоком молчании находились двадцать пять его верных жен. У ног и изголовья почившего, склонив головы, сидели наложницы. Все они, подавленные общим горем, воздавали своему господину последние земные почести.

В городе готовились к погребению. По указу Вениамина спешно собрали тех, кто должен был возводить похоронный дворец. Его надлежало построить в глубоком и широком котловане, вырыть этот котлован вблизи водоема. Во дворце должно было быть все, что могло пригодиться усопшему за чертой земной бренности. Уже возвели стены двадцати его комнат, уже все комнаты покрыли дорогой золотой парчой. Время заставляло торопиться с устройством и убранством святилища для солнцеподобного и всемогущего, ибо близился час отправляться кагану Истани в далекий путь его новой загробной жизни. В каждой комнате вырыли по могиле. Дно каждой могилы засыпали красной охрой и негашеной известью.

Теперь новое жилище кагана ожидало прибытия своего повелителя. Явиться он должен был в установленный срок вместе со свитой и приближенными, чтобы, единожды войдя во дворец, остаться навсегда за завесой бытия.

Главная площадь Итиля как никогда бурлила людской массой. Еще с рассветом потянулся сюда народ, чтобы проститься со своим верховным правителем. Все беды, все благополучие хазарской земли, урожаи, победы в войнах приписывали люди божественной силе Истани. Простолюдины не ведали, что наделенный духовной силой всемогущий каган – всего лишь безвластная марионетка в руках малик-хазара Вениамина.

Когда-то очень давно, после распада Западнотюркютского каганата, потомки тюркютской династии Ашина, к которой принадлежал усопший, возглавили независимое Хазарское государство. Время шло, и истинная власть Хазарии перешла к новому основателю династии хазарских царей – беку Обадию. Он сумел низвести роль правящего кагана настолько, что тот, оставаясь в глазах простого народа посланцем Бога, был всего лишь бутафорией великого владыки.

Не только простой народ, но и хазарская знать и соседние с Хазарией племена во все времена видели в кагане родовое всемогущество и сияние божественной власти. Именно это заставило Обадия и потомков его династии, к которой принадлежал ныне правящий малик-хазар Вениамин, не только терпеть, но и оказывать высочайшие почести тем, кого они лишили законной власти. Сегодня Вениамин отдавал последние почести Истани.

Тем временем скорбная процессия, начав свое шествие, медленно двигалась от дворца к площади. Впереди в траурных одеждах шла вся многочисленная свита кагана Истани. Его тело несли четверо рабов на твердых, украшенных соответственно ритуалу носилках. Жены, наложницы, князья, евнухи, рабы, прислуга – все сопровождали своего господина в путешествие к праотцам. За этой многочисленной свитой, по всей строгости военной выправки, двигалось несметное войско кагана.

На всем протяжении пути кортеж неспешно двигался сквозь плотные ряды хазар, которые пришли проводить своего господина в последнее странствие. Не смея взглянуть на него даже на усопшего, люди падали ниц, когда колонна приближалась, и отрывали чело от земли, когда стихали звуки шагов завершающего ход войска.

Микаэль с сестрами и Аминой дожидались процессию на городской площади, посреди которой возвышался постамент. На него должны были поставить носилки с почившим. Микаэля охватило волнение. Комок снова подступил к горлу. Он посмотрел на сестер. Те, понурив головы, стояли в спокойном ожидании. «Они печалятся не больше, чем те, кто собрался на площади, – думал про сестер юноша, – ведь они были еще очень малы, когда отец ушел во дворец в его другую жизнь».

Микаэль поймал взгляд Амины. Она смотрела на него немного странно. Он не мог понять, что означал этот взор, который, как казалось Микаэлю, стремился проникнуть в самые потаенные закоулки его души.

Послышался плач похоронных мелодий. Монотонно, заунывно выводили придворные музыканты низкие глухие звуки, заставляя мороз пробегать по коже каждого, кто слышал их тоскующие, манящие в запредельное царство мертвых голоса. Микаэлю показалось, словно земля ушла из-под ног… Нет! Это наводнивший площадь люд разом весь опустился на колени, завидев первых шествующих траурного хода. Опустился, коснувшись лбом холодной земли, и Микаэль. Звуки музыки смолкли. Сердце юноши билось часто и так громко, что казалось, его слышали все, отсчитывая по нему мгновения последнего пребывания кагана Истани со своим народом.

Сколько длилось прощание, кто скажет? Колени Микаэля затекли, кровь прилила к голове и, с нарастающей силой пульсируя в висках, притупляла слух. Мысли словно растворились, превращаясь в пустоту. Микаэль ощущал теплое плечо Амины, склонившейся к земле рядом с ним, и от этого становилось немного спокойнее. Но вот мелодии заплакали вновь. По отрывисто слышимым звукам Микаэль понял – носилки сняли с прощального пьедестала. Сопровождаемые свитой, носилки с останками кагана Истани на руках рабов поплыли над головами все еще склоненных ниц людей к новому жилищу своего господина.

Степь встретила похоронный эскорт колючим пронизывающим ветром, будто скорбела вместе с хазарами о великой утрате. Соломенно-серое полотно ее простора мертвенной маской отражалось на лице усопшего. Теперь их крепко связывала нить иного бытия, когда, отдав душу Всевышнему, тело Истани должно было раствориться в соках хазарской земли. Совсем близко с усыпальницей кагана бежала река. Лишь тонкая перегородка земляной запруды отделяла воды ее от стен дворца.

Процессия спустилась в котлован. В тихом скорбном молчании рабы поставили носилки перед входом в святилище. Ветер трепал одежды, обдавая собравшихся взвесью колючего песка.

Воздав последние почести своему господину, рабы подняли носилки на плечи и внесли их внутрь погребального обиталища. Свет факела, освещавшего путь, скрыли бездушные стены дворца. Время тянулось долго. Никто не проронил ни звука. Ни звука не донеслось изнутри. Парчовые стены, предназначенные для мертвых, поглощали все создаваемое живыми. Наконец из темного прохода показались фигуры выполнивших свой долг рабов. Выйдя на белый свет, они покорно подошли к уже приготовленным плахам.

– Никто не должен знать, в которой из комнат упокоился каган Истани, – торжественно-печально возвестил глашатай. Повинуясь ритуалу, рабы опустились на колени и покорно сложили головы на гладкий деревянный сруб. – Тайна должна быть сохранена, – звучал голос глашатая.

Острые лезвия топоров коснулись положенных на плахи шей рабов. И топоры исполнили свой долг.

Теперь поочередно к плахам подводили жен, наложниц, слуг, воинов усопшего кагана. Кто сам, покорно повинуясь законам Хазарии, клал на плаху голову, кто, истово сопротивляясь, подчинялся сторонней силе, но все они, обезглавленные и успокоенные, дожидались теперь особых почестей – приступить к служению своему господину за чертой этого света. Это для них дно могил засыпали красной охрой и негашеной известью, для них покрывали стены золотой парчой, для них возводили многочисленные комнаты погребального дворца.

Наконец все было окончено. Ряды приближенных, сопровождавших кагана Истани к его новому жилищу, заметно поредели. На земле остались лишь те, кому не выпала честь служить своему господину в загробном мире. Поднявшись из глубины котлована на ровную землю, они смотрели на его обиталище последний раз.

Двое рабов разбирали запруду. Вот последний ком береговой земли дрогнул под их крепкими руками, и река устремила свои сильные воды к усыпальнице. Вот она покрыла ее на треть, вот и вход в обиталище скрылся под водой, вот она коснулась купола, но… сровнявшись уровнями с рекой, остановилась, оставив на поверхности лишь свод, в память о том, что отныне здесь покоятся останки кагана Истани.

VI

Удивительно время! Для кого-то оно течет быстро, для кого-то не очень. Кому-то отпущено много, а кто-то с трудом собирает его по крупицам. То, что для одного срок, другому дано как мгновение. И жизнь человеческая коротка, в сравнении с жизнью целого народа. Но судьбы народов сотканы из судеб людских и зависимы от них всецело.

В те времена, когда Хазария уже прочно стояла на ногах и мечом покоряла многие народы, ширя границы своей земли, о русском народе никто еще не знал, ибо не был еще он рожден на земле.

Во времена величия Хазарского каганата слабые славянские племена в разобщенности своей не могли явить собой даже незначительного подобия народа, ибо не были они еще народом. Но в те времена мудрейший из старейшин Новгородских Гостомысл словом убедил славян, чтобы разрушили они свое прежнее древнее правление. Послушали славяне Гостомысла и отправили за море великое послов к Варягам – Руси. И поклонились послы Варягам в пояс, и просили Варягов – Руси править их разобщенными племенами. И были теми Варягами – Руси братья иноземцы Рюрик, Синеус и Трувор. И вручили им власть над собой не умевшие править судьбами своими и новгородские славяне, и весь, и чуди, и кривичи. Тогда покинули навсегда братья отечество свое. Поделили меж собой врученные им во владение земли. Рюрик взял под свою волю Новгород, Синеус – Белоозеро, Трувор же взял Изборг. А Псковские, Новгородские и Эстляндские[8] земли, что расстелились до самого Варяжского[9] моря, в честь Варяго-Русских князей нарекли Русью. Но это еще не была Русь и не был еще народ русским!

Через два года скончались Синеус и Трувор. Старший же брат Рюрик присоединил их земли к своим и стал править ими едино. Так стала быть Монархия Российская.

Удивительное время! Многие народы в едином времени сходятся в жизненных путях своих. Многие люди разные судьбы свои проживают в общих рамках единого для них времени.

В ту единую пору единоземцы Рюриковы – Аскольд и Дир, отправились из Новогорода в Царьград, как други греческие, да повстречали на пути маленький городок. Миролюбивые жители, встретившие их, рассказали, что ранее правили этим городом три брата, но они давно почивают во сырой земле, и что город тот ныне стоит ничей, но платят жители дань козарам. А наречен сей городок Киевом.

Остались Аскольд и Дир в Киеве, присоединили себе Новгородских Варягов и стали величать себя Киевскими Государями. Быстро забыли они о дружбе с греками и назвали себя их ворогами. Совсем скоро вошли Аскольд и Дир в самый Воспор Фракийский с огнем и мечом. Тогда содрогнулся от ужаса Царьград, впервые с трепетом произнося слово «Русь». Но и это еще не был русский народ. И славяне были совсем не те, кого мы привыкли считать славянами, и даже вовсе не славяне, а пришлые варяги – «поляне, иже ныне зовомые “русь”».

Варяги – вооруженные купцы, которые шли через Русь в Византию, дабы повести богатый торг. Варяги – мелкие торговцы. Но те разбойники, что шли вооруженными на вожделенные земли Византии, лишь надевали на себя личину варяга – торговца, идущего на Русь либо из Руси. Часто такие варяги, приходя в города Руси, соединялись с вооруженными купцами, нанимаясь конвоирами в русские торговые караваны.

Варяги – заморские пришельцы… Варяжские княжества… Викинги, коннинги, или, по-иному, – витязи, князья…

Княжеская дружина… – орудие управления в руках киевского князя, соединенная торговыми связями с купечеством больших городов. Это несовместимо-опасная смесь меча и мирного торга и носила название – «русь», название высшего смешанного класса, от которого так отличалось низшее славянское простонародье, что платило этой руси дань.

Именно эта русь, именно эти русы, не имевшие ничего общего с будущей Русью, и тревожили в те времена сердце малик-хазара Вениамина.

До поры, пока Князь Игорь составит договор с греками, где впервые Киевскую область официально назовет Русской землей или Русью, на этих страницах речь будет идти именно о той руси, что начинает написание свое с малой буквицы.

И как бы не было неловко глазу, как бы неприятно не ежилось сердце и не противилась душа, стоит воспринимать бытие руси, даже не как деяния самого раннего младенчества, а вернее, как необходимые предпосылки к зарождению Великого Русского Народа…

VII

В те времена, когда одни народы переживают свою младость, другие, познав в зрелости могущество и величие свое, приходят к неизбежному упадку собственной мощи, дозволяя другим народам пользоваться их знаниями, селиться на их землях. Из праха в прах приходит и уходит жизнь на Земле.

Хазария к десятому веку стала уже не столь сильна, как в века расцвета Тюркютского ханства, когда господствовала она над племенами, вела Закавказские войны и в страхе держала арабов-мусульман – злейших врагов всей Восточной Европы. Сильно было ее оружие, но после позорного поражения, нанесенного хазарам в далеком 6245 году[10] арабским полководцем Мерваном, престиж и авторитет тюркютской династии пали. Хазария уже не стремилась завоевывать Закавказье, а искала с халифатом экономического мира.

Страны, что люди. Как силы людские тают незаметно, так и могущество Тюркютского ханства незаметно приходило в упадок. Хотя малик Вениамин и его народ жили еще в богатстве и благополучии, Хазария уже не была страной, имеющей столицу, а умалилась до торгового города с тянущейся на много фарсахов вокруг него провинцией…

В междуречье Оакса[11] и Яксарта[12] под восточным солнцем на много фарсахов окрест расстелило свои земли арабское государство династии Саманидов – Мавераннахр. Сейчас былое величие этой цитадели ислама на востоке, объединившей под своей властью Среднюю Азию и восточный Иран, постепенно меркло, хотя правители ее всеми силами пытались удержать свое влияние на соседние с Мавераннахром страны.

Во дворце эмира Мавераннахра собрались его приближенные. Пытаясь развеять летнюю жару, над головами князей вверх-вниз двигались собранные из страусиных перьев опахала. На серебряных подносах рабы подносили экзотические фрукты, щербеты, лукум. Словно ниоткуда лилась тихая умиротворяющая музыка. Наложницы в полупрозрачных, китайского шелка одеждах, умащенные дорогими благовониями, ласкали взоры и тела возлежащих на атласных подушках князей, то припадали к ногам, едва касаясь их молодыми телами, то с грацией юных серн уносились в танце.

Правитель Мавераннахра, потомок великой династии Саманидов, собрал своих подданных, чтобы услышать их мнения о дальнейших путях страны. Значительные территории находились во власти Мавераннахра. Исмаил Самани покорил Талас, остановил тюркские набеги. Он оставил потомкам мусульманское государство с сильной волей и оружием. Но Византия продвинула свои границы до Евфрата и Оронта. На западе поднимали голову многочисленные племена, среди них полудикие гузы и молодые русы. Пока их в счет можно было не брать. Хазария… Она была уже не столь могущественна как прежде, но с ней по-прежнему приходилось считаться. Кровососущим клещом, тянущим жизненные соки из своих соседей, сидела она на золотоносной жиле своей земли. Все торговые пути сходились в дельте Итили. С хазарских земель расходились по всему свету товары. Довольно хазарам почивать на лаврах! Мавераннахру, впрочем, как и многим соседям Хазарии, нужны были ее земли, но только земли!

Поймав рукой хрупкую наложницу, повелитель привлек ее к себе. Девушка, хорошо обученная искусству любовных утех, с покорной легкостью повиновалась прихоти господина.

– Во имя Саман-худата мы обязаны удержать власть. – Эмир оттолкнул наложницу, насладившись ее мимолетной лаской.

Мавераннахру, этой цитадели ислама, необходим был выход на реку Итиль. Но сила оружия – всего лишь грубая сила насилия, подчинения и страха. Эмир Мавераннахра хорошо понимал, что этого недостаточно. В политике нужны хитрость и лукавство. Мавераннахру была необходима великая сила ислама, и он давно с успехом пользовался этой силой, обращая в мусульманскую веру племена язычников. Проповедники Мавераннахра уже проникли в тюркские кочевья. Благодаря ним племена чигиль и ягма давно уже приняли мусульманство. Непредсказуемые и несказанно дикие гузы и те не устояли перед исламскими проповедниками Мавераннахра. Приняли Ислам и камские булгары. Хазария с востока оказалась в сильном полукольце враждебных ей соседей. Необходимо было это кольцо сомкнуть на ней самой. От этого зависело дальнейшее могущество Мавераннахра.

Махмуд Мурани был подданным эмира. Правитель Мавераннахра ценил остроту его ума, знания, основанные на прочтении многих книг, и, как казалось эмиру, преданность. Он был силен в политических интригах, хитростью выправив немало безнадежных дел. Сейчас, откинувшись на бежевый атлас пуховых подушек, эмир ждал от подданного свежего слова.

Махмуд, лукаво сощурив глаза, склонился над своим господином. Все присутствующие заметили, как с неподдельным интересом слушал эмир предназначенные лишь для его ушей речи. Опасался Махмуд говорить во всеуслышание о совете в летней резиденции правителя Хазарии, опасался назвать тайно вызнанное имя приемника почившего кагана, что проведали его люди, посланные туда, оставаясь невидимыми, зрить и слышать. Опасался, ибо знал, и в стане эмира Мавераннахра были такие же невидимки.

Пока продолжалась эта прилюдная аудиенция, глаза эмира то зажигались алчностью, то отяжелялись озабоченностью.

Шептун словно сросся устами с ухом своего повелителя. Махмуд давно вынашивал в мыслях выгодные ему планы. Теперь представился удобный случай эти планы осуществить. Нужно было лишь проявить лукавство и смекалку, коих Махмуду было не занимать, и тогда неделимость Верховного кагана и бека Хазарии рухнет. Он предлагал сделать это немедля, пока позволяют удачно сложившиеся обстоятельства. Один каган уже пребывал на Небесах, а его преемник еще не знал о будущем престоле.

Эмир, внимая своему подданному, разделял его взгляды. Если задуманному суждено осуществиться, это принесет свои плоды и ослабит веру хазарского народа в непорочность династии Ашина.

Махмуд смолк. Их взгляды встретились. Еле заметный кивок одобрения побудил Махмуда к действию.

VIII

Дни стояли нестерпимо жаркие, солнце пекло нещадно, превращая зеленое покрывало хазарской степи в соломенно-рыжую рогожу, сотканную из огрубевшей травы и ссохшейся глины. Суховейный ветер, разгуливая по пустыне, клонил к земле сочную колючку, поднимая в воздух клубы колкого песка.

Сегодня природа испытывала человека как могла. С утра дул сильный горячий ветер, занавесив горизонт плотным муаром степной пыли. Юнус с младшими сестрами расположился на родовых землях в десяти фарсахах от города вниз по Итили. В этом году Юнус засадил часть пашен зерном, а часть своих родовых земель – рисом. Эти злаки давали неплохой урожай и по осени могли принести немалый доход для их знатной, но весьма небогатой семьи.

Юнус с сестрами выходил из юрты лишь по необходимости. За войлочными стенами заунывно подвывал ветер, задувая песок внутрь постройки. Юнус думал о доме, о заболевшей матери. Когда они уезжали, она немного передвигалась по юрте, но голос ее словно надломился и заметно ослабел. Что с ней сейчас?

За войлочными стенами юрты послышалось ржание коней. Юнус выглянул посмотреть. Кони, привязанные рядом с жилищем, немного волновались. Юнус огляделся. Сквозь завесу поднятой в воздух пыли, недалеко от становища он увидел спешившихся с верблюдов путников. Их было двое.

– Кто такие? – возвысив голос, строго бросил Юнус, когда путники поравнялись с его юртой.

– От торгового каравана отбились, мил человек, – ответил один из путников, – пусти к себе суховей переждать, хоть до утра пусти, – попросились они на постой.

Юнус, как и водилось гостеприимному хозяину, напоив и накормив уставших верблюдов, пригласил путников в дом.

Сестры Юнуса, завидев вошедших незнакомых мужчин, тихо устроились в дальнем окружье юрты и с интересом исподволь наблюдали за потерявшими дорогу странниками. Юнус пригласил гостей к очагу.

За пиалой кумыса Юнус узнал, что Исраил и Муса, так назвали себя заблудившиеся странники, – хазарские торговцы. Их большой караван с рыбьим клеем направлялся в Джурджанию. В обмен на клей в Хазарию собирались взять они ткани и в большом количестве серебряную монету.

– Как получилось, что отстали, сами не уразумеем, – вздохнул Исраил. Он был более разговорчив, впрочем, и Муса держался просто. От этого Юнус очень скоро почувствовал к ним некоторое доверие. – Решили спуститься к реке, напоить верблюдов, оглянулись, а караван уже снялся с места, – откусывая лаваш, посетовал торговец. – Тут вскоре начался буран. Следы замело. Так и сбились с пути.

Суховейный ветер нещадно трепал войлок юрты, заметая ее колючим всепроницающим песком. За пиалой кумыса, расположившись вокруг горящего очага, Юнус и его гости засиделись глубоко за полночь. Спать не хотелось. Юноше были интересны его случайные собеседники. Их души казались ему чистыми и открытыми.

В неспешной беседе, под заунывное подвывание ветра Юнус поведал им о своей жизни, о том, что он из знатного рода Ашина, а значит, все его предки и он – иудеи, что в Итиле осталась больная мать с младшим братом, а сам он отправился с младшими сестрами на дальние родовые земли, чтобы вырастить урожай. Если зерно уродится, то это поможет их семье зимой сводить концы с концами. Юнус признался собеседникам, что не хочет испытывать бедность, а мечтает стать богатым торговцем.

Никогда прежде не увлекали его так беседы со случайными постояльцами. Бывало не раз, что в его юрте останавливались на ночлег запоздалые путники, но Юнус в разговоре с ними лишь исполнял долг гостеприимного хозяина. Сегодня юноша забыл о долге и беседовал с Мусой и Исраилом, как со старыми добрыми знакомыми. Поговорив о будущем урожае, незаметно перевели разговор на хазарские обычаи, потом затронули праздники, вспомнили иудеев, мусульман, не обошли христиан и язычников.

– Хазария великая страна, – подытожил Муса, – всяк волен любую веру иметь.

– Но только иудеи могут занимать посты государственной власти, – посетовал Исраил, поглядывая на Юнуса, – а разве это справедливо?

– Что вы хотите этим сказать? – насторожился Юнус.

– Нет, ничего, – отозвался Исраил, – только иудейство – навязанная хазарам религия. Испокон веков хазары другим тюркским богам поклонялись.

– Может, и поклонялись, – снова возразил Юнус, – только теперь хазары познали истинную веру.

– Что ж, ты прав, хозяин, – Муса отпил из пиалы кумыс, – каждому свое. Я мусульманин, видно, поэтому моя религия мне кажется справедливей и лучше. Она основана на любви к ближнему, на ответственности перед детьми, младшими, на почитании старших, особенно матери. У мужчины две руки. Одну он протягивает своим детям, чтобы поставить их на ноги перед взрослой жизнью, другую подает родителям, чтоб в старости быть им опорой. Таковы законы ислама.

Ветер гудел за войлоком юрты, не обещая скорого конца своему разудалому гулянью по степи. Под его длинную монотонную песню беседа в юрте все лилась и лилась. Путники, согретые гостеприимством Юнуса, чувствовали себя в его юрте как дома.

Исраил и Муса рассказывали о своих торговых делах, о том, что хазарский рыбий клей, которым они торговали, особо славился у иноземных покупателей, что отправляли его не только в Джурджанию и Багдад, но и на судах в Константинополь. А как красивы Бухара и Александрия! Юнус слушал невесть откуда взявшихся собеседников. Он внимал, как ценились в мире хазарский скот, кожа и рыба, как везли эти товары на рынки Азербайджана, Армении, Персии. Его лишь раздражали неприятные разговоры путников о различии их религий.

– Аллах велит вести жизнь праведную и готовить себя к грядущему Божьему суду, – опять повел разговор о Всевышнем Исраил.

– Патриарх Авраам авину[13] заключил брит[14] с Богом, по которому евреи должны исполнять мицвот[15], а Бог обещал умножить и защитить потомство Авраама и дать ему во владение страну Израиль, обетованную землю, – старался защитить иудейство Юнус.

– Да, но при чем здесь хазары? – переспросил его Муса.

– Здесь сказано об иудеях, а я – иудей, – возразил Юнус.

– Об иудеях-евреях, но не хазарах, так что подумай, хозяин, твоя ли это религия?

– Аллах принимает всех: и хазар, и арабов, и русов. Он обещает бессмертие Душе на Небесах. А твоя религия разве приемлет загробную жизнь и воскресение из мертвых? И относится ли она вообще к хазарам?

Юнус молчал.

В степи царила ночь. Все давно уснули, не спал лишь Юнус, зарывшись в густой длинный мех расстеленной овчины. Он думал. Что видел он в своем Итиле? Да, его отец – каган. Но что это ему дает? Власть? Нет! Только затворничество, почести и богатство! Но богатство только ему! А его сестры, больная мать, Микаэль, наконец. Им остается только знатность рода и право потомков быть каганами – марионетками в руках бека – малик-хазара. Они так и будут в поте лица возделывать землю и продавать на рынке хлеб, чтобы заработать на пропитание. Сам Юнус очень хочет стать богатым купцом и увидеть другие страны, как эти случайные путники, что забрели к нему в юрту на ночлег! И может быть, правы они, убеждающие его, что иудаизм для евреев и только для них? В полудреме ему грезились далекие города, караваны бредущих в песках верблюдов. Он то тревожно вздрагивал, то беспокойно метался во сне. Видения исчезали. В следующее мгновение перед его туманным взором представала мать. Она манила его к себе, но сама уходила куда-то во тьму…

Утро выдалось добрым. Ветер утих. Степь звенела щебетом птиц, вызывая из-за горизонта заспанное оранжевое солнце. Юнус откинул войлок юрты и вышел на утренний степной простор. Глубоко вдохнув полной грудью горьковатый полынный воздух, он ощутил, как наполняется силой его молодое тело. Жить! Так хочется жить! Это то, о чем говорили вчера Исраил и Муса. Он хочет быть свободным.

Путники стали собираться в дорогу. Юнус как гостеприимный хозяин накормил и напоил верблюдов, помог надеть упряжь. Все вместе выпили кумыс с пресными лепешками. Исраил и Муса сели на верблюдов.

Юнус смотрел на торговцев с нескрываемой завистью. Его манила свобода, воображаемые образы незнакомых городов и желанное недосягаемое богатство.

– Трогай, – скомандовал Исраил.

Неожиданно Юнус дернул упряжь, останавливая тронувшихся было путников:

– Возьмите меня с собой в Бухару, в Александрию, куда-нибудь. Я хочу стать купцом.

Неутолимое желание и мольба в его глазах были заметны Исраилу даже с высоты верблюжьих горбов. Но с ответом он медлил. Пауза затягивалась, и это приводило Юнуса в отчаяние.

– Мы подумаем, – прервал молчание Муса, словно пролил каплю живительной влаги на пересохшие от волнения уста юноши.

– Мы найдем тебя, – добавил Исраил.

– Я живу в западном городе, недалеко от синагоги, – сбивчиво пояснял Юнус вслед удаляющимся путникам, боясь, что не увидит больше своих ночных постояльцев.

Он еще долго смотрел им вслед, пока их силуэты не растворились в неведомых просторах вечно недостижимого горизонта. В его голове роились обрывки ночного разговора, а на сердце холодом осел неприятный осадок от того, что кто-то сомневается в его вере. От этого становилось еще неспокойней и неприятней. Но сладкий дурман вожделения будущего богатства окутывал Юнуса. Его неудержимо влекло к странникам, только что скрывшимся за горизонтом. Он всей душой надеялся, что Муса и Исраил возьмут его с собой с торговым караваном в дальние, почти сказочные страны.

IX

Ранняя осень золотила деревья. Кочевой лагерь свиты малик-хазара стоял на берегу Итили. Теперь, вплоть до конца кочевья, они будут идти вдоль ее берегов вверх по течению до самой столицы Хазарии.

Вениамин сидел под сенью раскидистой ветлы. Он смотрел на сильное течение реки, думая о Хазарии, которая сейчас пребывала в трауре, о ее борьбе с Византией. Его мыслям не давала покоя молодая Русь, настолько молодая, что совсем недавно никто не считался с ее народом, униженным и бедным. Напротив, его ставили в один ряд с рабами. Но молодость нельзя считать недостатком. Это, скорее, достоинство, потому как слабость юности очень скоро может обернуться непомерной силой зрелости. Жалок тот, кто не видит той спящей до времени силы! Князь Олег своим походом на Константинополь открыл глаза невидящим. Молодая Русь поднимала голову. Теперь с ней стоило считаться. Под ее рукой ходили северяне и радимичи, что прежде платили дань ему, Вениамину. Русы обложили данью древлян, воевали с тиверцами и уличами. Варяги, чуди, веси, кривичи – все подчинились Руси. Русское войско равнялось двум тысячам кораблей. Вряд ли страшны были теперь русскому государству хазары. Напротив, Вениамин должен был опасаться Руси…

Малик-хазар отломил от дерева ветку и, задумчиво глядя перед собой, отрывал от нее листья.

Его потаенные мысли нарушил прислужник, принесший ему сообщение о том, что прибыли русские послы и просят их принять.

Он принял их, как и полагалось, с подобающими почестями в кочевом шатре, в окружении рабов, с выставленными перед гостями яствами.

После взаимных приветствий и требуемых этикетом любезностей русские послы вручили беку Вениамину письмо.

Вениамин развернул поданный ему свиток и стал внимательно читать: «О, великий бек Вениамин, ты славен своей справедливостью и снисходительностью. Я, предводитель русского войска, что стоит в Румском проливе у крепости на прибрежных землях Хазарии, прошу твоего дозволения пройти через хазарские земли к берегам Гирканского моря. В благодарность, обещаю по возвращении отдать тебе треть добычи».

Вениамин опустил свиток. Он хорошо понимал, что тот, кто выдает себя за предводителя русского войска, вероятнее всего, лишь главарь распущенной и не нужной Руси дружины, ставшей шайкой разбойников, чье неуемное желание сводилось к тому, чтоб опустошать и грабить. От этих многочисленных банд страдали и Гилян, и Ширван, и Табаристан. Вениамин знал и то, что не стоит перечить этим примитивным воякам, способным лишь убивать. Лучше уступить, лучше пойти на поводу. Не первый раз дозволял он таким вот дружинам проходить через свою страну. Не время было противиться домогательствам алчных разбойников. Хазарии угрожала Византия, создав коалицию из соседних с ней племен гузов, печенегов и асиев. И лучше было сейчас уступить русам, нежели вести с этими бандами бесполезную борьбу. Не сегодня, а уже давно решил Вениамин не связываться с ними, но сейчас малик-хазар молчал. Он не мог показать посыльным предводителя русской дружины, что опасается его.

Пауза затягивалась, наполняя пространство шатра правителя Хазарии, заметно возросшей нервозностью русов.

– Что ж, – наконец, тихо произнес Вениамин, слегка сощурив глаза, – я дозволяю вам пройти через мои земли.

– Мы всегда верили в твое благородство, малик-хазар, – удовлетворенно откликнулись русские послы. Их слегка смутило молчание Вениамина, но привыкшие ходить через хазарские земли, они не сомневались, что получат разрешение и на этот поход. – Благодарим тебя за милость.

Удовлетворенные полученным разрешением посланцы откланялись и вышли. В приоткрывшийся проход шатра проник свежий, чуть сладковатый воздух, дышащий теплотой южной осени.

Вениамин задумался. Обремененному борьбой с Византией, ему проще было закрыть глаза на похождение русов, нежели нажить себе еще одного врага. Да, последнее время он часто разрешал им проходить к Гирканскому морю через свои земли. Вениамин ведал, что и русские торговцы плавали не только по Румскому[16] морю, но и по Гирканскому. Они хорошо знали его прибрежные территории и выходили на любой берег. Они свободно перемещались по Хазарии, провозя на верблюдах товары из Джурджана в Багдад. Иногда русские купеческие караваны превращались в разбойников. Вениамин об этом хорошо знал. Но что он мог сделать? Его Хазария теряла могущество, она была в кольце враждебных племен. Ее теснили Византия и Халифат. Вениамин не мог противиться требованиям русов. Он стал уступчивым к этому опасному для него явлению жизни.

X

Русское войско о пятистах кораблях по сорок человеческих душ на каждом стояло в Румском проливе, в ожидании разрешения хазарского правителя пройти через земли его страны к Гирканскому морю. Влажные морские ветры становились с каждым днем все порывистей и холодней. Горизонт все чаще хмурился серыми тяжелыми тучами.

Русы ждали. Они знали: ни по воде, ни по льду, если вдруг застигнет их здесь зима, не пройти им на вожделенные для них земли Ширвана. На том берегу грозным стражем спокойствия возвышалась над заливом хорошо укрепленная каменная крепость хазар. Охраняло ее сильное войско вооруженных копьями и стрелами арсиев[17].

Эту окраину Хазарского царства Вениамин берег как зеницу ока. Именно здесь пытались русы всеми правдами и неправдами ступить на его земли. Именно здесь Вениамину нужна была сильная защита. Правитель Хазарии знал это и платил своим воинам за службу, тогда как остальная часть его арсиев, как и в прежние времена, довольствовалась лишь военной добычей.

Русы опасались хорошо укрепленной крепости хазар, но норов необузданных княжьей властью и распущенных за ненадобностью вояк делал их непредсказуемыми. Потому-то и днем и ночью на расстоянии взгляда хазарские арсии неусыпно следили за тем, что делалось окрест.

Вечерами, едва вечер зажигал звезды, по берегу пролива всюду рассыпанным бисером завиднелись зажженные костры. Их многочисленные огни, состязаясь с темнотой наступающей ночи, бросали в небо мерцающие сонмы искр. Они отражались на загрубелых, поросших густой щетиной лицах замысловатой игрой находящихся в вечном противостоянии теней и света. Русы сидели вокруг жарко горящих поленьев небольшими группами и вели неспешные беседы, ленно вплетая в них байки да пересуды.

– Эх, домой бы сейчас, – протяжно тянул кто-то, зевая, – к бабе своей.

Другой, шутейно отвесив ему подзатыльник, задиристо подначивал:

– Сидел бы на печи. Неча в походы-то ходить, коль под бабьину юбку да под каблук охота, – съязвил и вкруг костра посеял гогот десятка мужицких глоток, обросших выцветшими на солнце бородами.

– Да, что, – отсмеявшись, уже серьезно отозвался кто-то, – надоело сиднем сидеть. Почитай, уж сколь ден дожидаемся разрешения козар пройти через пролив.

– Скорей бы, – громко вздыхая, сетовали воины, лениво разминая затекшие суставы.

Затянули песню, старую, грустную, сотканную из низких, хриплых и нестройных мужицких голосов. Потрескивали смолистые сучья, сгорая в золотом, жарко-жадном пламени костров, неспешно превращаясь в красные затухающие уголья. Байки стихли. Ночь покрыла воинов палантином снов. Однако не всем ночь послана для забвения. Иная птица, иной зверь ночью в дозоре. Ночью самая охота. Обманна темнота вуали богини Ночены. Ночью прибыли и посыльные русов, привезли разрешение хазарского правителя пройти через его земли к Гирканскому морю, чтобы на утро в лагере русов воцарилось заметное оживление.

Разбирали полевую кухню, скатывали полотняные палатки, оставляя на берегу пролива серые проплешины еще не остывших пепелищ ночных костров. Еще вчера вечером хазарская крепость была для русов неприступной. Сегодня утром, заручившись письмом хазарского правителя, они переправлялись через пролив, спокойно разглядывая стоящих на крепостных стенах в нагрудниках, кольчугах и шлемах, вооруженных стрелами и копьями хазарских арсиев.

Ступив на хазарские земли, русам оставалось лишь подняться по Дону до переволоки, а там, перетащив свои корабли на Волгу, спуститься вниз по течению к Гирканскому морю. Не морские просторы манили русов – земли, земли Гиляна и Ширвана, земли, где ждала их верная легкая пожива.

XI

Офа вставала до рассвета. Растапливала стоящую во дворе печку, чтобы напечь лавашей. Каждое утро завязывала она в полотняный узелок лаваш и айран[18] – еду для мужа. Азер зарабатывал на жизнь рыбной ловлей, и каждый день, едва небо розовело рассветом, уходил вместе с другими мужчинами-рыбаками на небольших рыбачьих лодках в море. Офа на целый день оставалась дома одна с маленькими детьми, которых Господь посылал им исправно каждый год все пять лет, что жили они с Азером вместе.

Офа была чуть полновата, но ростом невысока. Густые смоляные волосы, заплетая в косу, плотно укладывала она на затылке и подвязывала темной полотняной косынкой, отчего ее большие карие глаза становились еще выразительнее.

Азер уходил на берег, а Офа, дождавшись идущего на пастбище пастуха с отарой овец, выводила со двора и свою немногочисленную скотину. Потом целый день до темноты кружилась она в суете от печи к столу, от стола к детям, от детей к огороду. Так жили многие в их Шабране, прибрежном городке Ширвана, добывая себе хлеб в трудах и заботах, – мужчины ловили рыбу, женщины хлопотали по хозяйству.

Исстари привычен был взгляду местных жителей серо-синий простор Гирканского моря с мелкими островками и разбросанными по глади морской рыбачьими лодками. Привычны и торговые корабли, подходящие к берегу, и мирная суета, когда несли с кораблей и на корабли, обмениваясь товарами, рыбий клей, ткани, серебряную монету, выделанные шкуры и кожи.

Офа и Фирангиз жили по соседству. Жили дружно – в мире и согласии. Их мужья вместе выходили в открытое море на промыслы, стараясь ставить свои рыбачьи лодки неподалеку друг от друга. Фирангиз была еще очень юна. Не так давно отгуляла в Шабране их с Арчилом свадьба. А потому испросили они у Всевышнего пока только одну дочку. Но жизнь молодых лишь начиналась. И проходили в каждодневных заботах их дни. Мужчины зарабатывали на хлеб насущный, женщины – управлялись по дому. Порой, когда судачили они друг с другом на чьем-нибудь подворье, около них собирался целый выводок ребятни.

День начался как обычно: Офа покормила детей и теперь убирала посуду.

– Офа, Офа! – услышала она со двора звонкий голос соседки. Офа вышла на крыльцо. Фирангиз стояла за ивовым плетнем с ребенком на руках. Увидев подругу, Фирангиз приветливо улыбнулась, обнажив ряд крепких ровных зубов. – Офа, идем на берег, говорят, ночью к островам много торговых кораблей подошло. Большой, видно, караван. Ох, и богатая ярмарка будет!

В те дни, когда к крепостным стенам Шабрана подходили корабли, жизнь здесь становилась оживленнее. Заезжие купцы вели торг на базарной площади, что была неподалеку от пристаней. Местный люд победнее торговал всяким незатейливым товаром прямо на берегу за городскими воротами. Серебряные серьги, бронзовые пряжки для ремней, корзины из виноградной лозы, – все уходило с рук торговцев в такие базарные дни.

День выдался солнечным. Офа и Фирангиз, держа на руках детей, вышли за крепостные ворота на берег. Море было спокойно. По-осеннему нежаркое солнце рассыпало по воде блики, сплетаясь в узоры с темными точками рыбачьих лодок.

Стоя у самой кромки набегающей на прибрежные камни воды, женщины вглядывались в даль, стараясь разглядеть в бисерной россыпи лодок силуэты челноков своих родных кормильцев. Легкий морской бриз ласкал лицо. Но что-то тревожное сквозило в этом невозмутимом спокойствии природы. Где-то вдалеке, едва оторвавшись от островов, направив весла к берегу Шабрана, шли корабли. Торговые суда часто приходили сюда. Они привозили много разных товаров, и тогда все жители города стекались на берег.

Офа и Фирангиз смотрели на приближающиеся суда, пытаясь угадать, с каких земель пожаловал к ним такой большой торговый караван. Но чем ближе подходили корабли, тем меньше походили они на мирные торговые суда.

Вдруг темные точки рыбачьих лодок забеспокоились, засуетились… На них, словно на беспомощных насекомых, шевеля лапами-веслами, равнодушно наползали похожие на хищных пауков большие посудины.

Офа вскрикнула. Она еще прижала к груди ребенка и полным ужаса взглядом обожгла Фирангиз.

Мгновение, и большое судно, орудуя паучьими лапами, подмяло под себя чью-то маленькую, еле различимую с берега лодку.

– Что они делают, Фирангиз? Что они делают?! – недоумевала Офа.

Дети прижались к матерям, видя их страх, залились громким плачем.

Слухи растекались быстро. На берег, охваченные тревожной неизвестностью, стекались жители Шабрана.

А суда все шли и шли к берегу, в холодной жестокости подминая под себя не успевшие уйти с их пути лодки. Когда очередная лодка погружалась в пучину моря под тяжестью массивных днищ неизвестных кораблей, берег отзывался стоном ничего не понимающих мирных жителей.

Теперь всем стоящим на берегу стало ясно, что это не торговый караван, а разбойничьи корабли. Кто они?! Откуда пришли?! Что надо им на ширванской земле от людей, которые привыкли встречать лишь мирных торговцев? От оцепенения Фирангиз очнулась первая:

– Бежим, бежим отсюда, Офа, скорее! – тянула за руку она подругу, но та, словно завороженная, не двигаясь смотрела на море.

– Бежим! – уводила ее Фирангиз.

– Там Азер, он может погибнуть, я буду ждать его на берегу. – Голос Офы дрожал. – Ты, Фирангиз, иди.

Корабли подходили все ближе. С берега уже были различимы силуэты снующих по палубе людей.

– Да идем же, Офа! – пыталась увести с берега подругу Фирангиз.

– Нет, я останусь, там Азер, иди, – не унималась Офа.

Фирангиз торопилась уйти от опасности. Она попыталась увести и детей Офы, но те, не желая уходить от матери, еще больше разревелись.

Офа осталась на берегу. Вот уж весла судов коснулись прибрежных камней, и ступили на ширванскую землю люди неизвестного ей враждебного племени. Вот уж смешалось оно с бегущей прочь от берега толпой местных жителей, и полетели первые меткие стрелы, послышались крики схваченных за волосы женщин, стоны ударенных в грудь стариков, плач ничего не понимающих детей. Кто они, люди незнакомого племени? Что нужно им на земле Ширвана?

Офа очнулась от оцепенения, когда перед ней вырос огромный русоволосый детина, необхватный в плечах, с хищным взглядом, пожиравшим ее. Он схватил ее за шею, дико скаля зубы. Дети в страхе визжали. Отпихнув их ногой от юбки матери, он потащил ее куда-то к старой перевернутой лодке. Офа еще сжимала в руках младенца, но в следующее мгновение детина безжалостно вырвал его из рук матери и швырнул на прибрежную гальку…

Фирангиз спешно, как могла, уходила от своего дома туда, за огороды, за виноградники, за городские стены, за которые уже проникли кровожадные чужеземцы. Там было спокойнее. Она спряталась за большим валуном в листве раскидистого кустарника в узкой изложине и, прижав к себе ребенка, сидела, тихо плача, пока звезды не покрыли небо. Ночь была безлунна, лишь в стороне Шабрана виднелись розовые зарницы пожаров, да ветер доносил едва уловимый запах гари.

Офа не замечала ни наступившей ночи, ни бушевавших за ее спиной пожаров, ни криков. Она не видела ничего вокруг себя. Униженная, она сидела на холодной прибрежной гальке, без слез склонившись над мертвым младенцем. Среди одиноких лодок рыбаков, добравшихся до берега, ее Азера не было…

Утром Фирангиз, оставив на свой страх и риск спящую дочку, отправилась в город. Стараясь остаться незамеченной, Фирангиз осторожно пробиралась вдоль огородов к своему дому. Спрятавшись за раскидистой чинарой, что росла неподалеку, она увидела во дворе Офы чужаков. Грубо толкнув ногой калитку, один из грабителей выводил со двора скотину, другой выносил из жилища шерстяной ковер, который Офа сплела совсем недавно и хотела вести на ярмарку на продажу. Еще один здоровенный верзила, перемахнув тяжелой большущей ногой через плетень, повалил его наземь и направился с зажженным факелом к ее, Фирангиз, дому. Стон рвался у женщины из груди, но, подавив в себе боль безысходности, она все же решилась спуститься на берег. Город опустел. Жителей видно не было, лишь убитые попадались ей по дороге. Спрятавшись на берегу за старой лодкой, она огляделась. Берег был усыпан мертвыми телами. С ладей и на ладьи то и дело поднимались и опускались те, кто вчера был принят за мирных торговцев. Они несли, кто что мог – баранов, ковры, серебряную посуду. Не гнушались и утварью – медными тазами да глиняными мисами. Сердце Фирангиз сжалось, она увидела на плече здоровущего мужика отчаянно сопротивляющуюся девичью фигурку.

Совсем недалеко от лодки Фирангиз увидела Офу, склоненную над мертвым тельцем ребенка. Теперь уже не раздумывая, она схватила ее за руку и потащила за собой туда, за огороды и виноградники, к большому валуну, подальше от разоряемого города.

XII

Правитель Ширвана эмир Идаят Халид две ночи провел без сна. Покрасневшие глаза его ввалились и смотрели на мир с усталой отрешенностью. Тревожные мысли не давали эмиру покоя. Они пульсировали в висках нестерпимой болью. Никогда прежде никто не нарушал границ его страны. Если нога иноземца и ступала на земли Ширвана, то это были лишь торговцы, приходящие сюда с торговыми караванами. Днями из Шабрана прибыл гонец. Торопясь как можно быстрее доставить эмиру столь печальное известие, и день и ночь он мчал во весь опор. Он загнал коня, и сам едва не испустил дух.

На прибрежные города его страны напали русы. Хорошо вооруженные, они разделились на многие отряды и, словно рассыпанная чечевица, рассеялись по прибрежным селениям. В Шабране горели жилища. Неуемные в грабежах русы убивали, полонили мирных жителей, уводя их на свои ладьи.

Гонец с трудом переводил дыхание. Прерываясь в своем повествовании, он все время просил пить. В пути запас его воды иссяк, а он не мог позволить себе тратить время на поиски ее в степи. Едва держась на ногах, гонец поведал эмиру, что часть русов отделилась от дружины и направилась на Васаду.

От этой страшной, угнетающей дух вести Идаят пребывал в тяжелых раздумьях. Казалось, самообладание покинуло его. И не было сил принять еще и послов, прибывших к нему Гиляна и Табаристана…

После дальней дороги усталость валила с ног, но долг чести заставлял иноземных посланных держаться достойно в апартаментах эмира. Их привела к правителю Ширвана общая беда. И бороться с этой бедой им предстояло вместе. Соседи считали Ширван могучей страной. И если Ширван выступит против русов, соседние с ним народы примкнут к его силе. Может, тогда всем вместе им удастся остановить непрошеное, непредсказуемое нашествие разбойников. Гилян и Табаристан просили помощи у Идаята Халида. Они видели в нем воплощение своих надежд, защиту их детям и старикам.

Идаят Халид внимал их просьбам молча, стараясь казаться спокойным и невозмутимым. Но то, о чем рассказывали ему послы, перекликалось с его переживаниями минувших бессонных ночей, когда он думал о том, с какой легкостью разбойничьим шайкам русов удалось приблизиться к берегам Гирканского моря. Он знал, что малик-хазар разрешал им проходить через земли Хазарии, но прежде грабительские набеги русов не обрушивались на их страны. Этот удар застал всех врасплох. Ни у Ширвана, ни у Гиляна, ни у Табаристана не было необходимого им сейчас войска и мало-мальски пригодного оружия, чтобы сразиться с неуемной вражьей силой.

Идаят становился все более мрачным. На побагровевшем лице эмира нервно напряглись скулы. Хмурость прочертила на переносице две глубокие морщины. Эмир не мог отказать в помощи своим соседям, тем более что они считали Ширван могущественнее их стран. Они видели в нем силу, способную противостоять дьявольской силе русов. Идаят Халид не имел права развенчивать их убеждений, хотя у Ширвана, так же как и у его соседей, не было ничего, кроме мирных торговых посудин да рыбачьих лодок. У него не было ни армии, ни воинов, и оружие, которое должно было быть направлено против разбойников, предстояло добывать по дворам и жилищам мирных жителей. Всего этого он не мог сказать послам Гиляна и Табаристана. Гнетущая тишина повисла в воздухе. Молчание эмира затягивалось слишком долго. Наконец, собрав в нервный единый сгусток все свое самообладание, Идаят Халид, исполненный внешнего спокойствия и уверенности в своих силах, заверил ждущих от него помощи людей, что Ширван выступит против русов.

Заручившиеся поддержкой Ширвана послы удалились. Теперь эмир мог позволить себе расслабиться, хотя трудно было не думать, не просматривать предстоящие события иным, основанном на неосязаемых ощущениях зрением. Ему необходимо было создать войско, но на это не было ни времени, ни средств, а непривычные воевать мирные жители вряд ли могли стать надежной опорой в таком ответственном начинании.

Взгляд эмира сверлил известную лишь ему одному незримую точку. Сощурив глаза, он вглядывался в глубину пространства своих покоев и, словно обгоняя время, старался заглянуть за его непроглядную завесу. Он тщился увидеть исход неминуемой битвы.

XIII

Сегодня Фирангиз оставила ребенка с Офой и отправилась в город, чтобы раздобыть еду.

На базарной площади с утра было многолюдно. Голос глашатая взывал к народу от имени правителя Ширвана Идаята Халида. Он звучал громко, свободно паря в воздухе, заглядывая в дальние глухие уголки улиц, собирая вокруг себя все больше и больше людей:

– Слушайте, жители Ширвана, слово правителя вашего ширваншаха Идаята Халида. Слушайте! Беда пришла на нашу землю. Несметные полчища кровожадных русов непрошено ступили на нее. Они грабят и жгут жилища, бесчестят жен, убивают детей. Соберем же силы наши и прогоним врага с земли Ширванской. Слушайте, жители Ширвана…

Площадь тревожно гудела голосами. Внове было мирскому люду военное ремесло, чуждо, неведомо. Как безоружным мирянам, которые никогда не держали копий, никогда не выпускали из натянутых тетив стрел, идти на покусившегося на их земли, на их жизни ворога? Как?!

Толпа гудела, разнося по дворам и закоулкам весть и сомнения, сомнения и опасения, опасения и тревогу.

Тревога поселилась в душах людей с того самого дня, как приняли они корабли разбойничьих шаек за мирный торговый караван. С тех самых пор русы прочно обосновались на островах и теперь постоянно совершали разорительные набеги на земли Шабрана. В те дни, когда Небо уводило внимание разбойников от ширванских земель, когда рассовывали они по трюмам и отсекам награбленное добро, жители Шабрана могли ненадолго выходить из потаенных уголков своих, где скрывались они от призора и вражьих лап. В те дни и решили жители Ширвана спешно снарядить свою народную рать.

В эти страшные дни на базарной площади никто не продавал никаких товаров, никакой снеди. Фирангиз ничего не оставалось, как просить у проходящих мимо горожан подаяния. Кто-то вложил ей в руку кусок лаваша, кто-то подал завернутый в тряпицу шор[19], делясь, может быть, последним. Все были едины в постигшей их беде. Многие остались без крова, многие прятались и ютились, где могли.

Фирангиз вернулась к себе в лощину. Она всерьез была обеспокоена душевным состоянием Офы. С тех страшных дней, когда на их землю ступила беда, и по сей день лившая много крови и уносящая безвинные жизни, с тех самых пор, как нашла ее Фирангиз на прибрежной гальке и притащила за руку сюда в изложину, ставшую теперь их домом, Офа словно окаменела. Она сидела недвижно, безучастно глядя в землю. Фирангиз и самой было несладко, но она крепилась, стараясь растормошить подругу, находящуюся на грани безумия.

– Сегодня на площади глашатай читал указ правителя Ширвана, – невзирая на молчание Офы, сообщила ей Фирангиз, – ширваншах собирает людей, чтобы двинуться на острова и дать отпор русам.

Офа оставалась неподвижной, лишь еле уловимое движение головы в сторону Фирангиз давало понять, что она слышит ее.

Невзирая на превратности судьбы, дни, не задерживаясь, мелькали быстрой чередой. Осень напоминала о себе холодным дыханием все чаще запаздывающих рассветов, туманами и участившимися ветрами.

Вечерело. Изложина, ставшая домом для трех человеческих душ, потерявших и кров, и кормильцев, погрузилась в сумерки состарившегося дня. Офа молча поднялась с колен и, ничего не говоря Фирангиз, направилась в сторону моря. Та уже успела привыкнуть к странностям подруги, ее внезапным исчезновениям и появлениям, поэтому не пыталась окликнуть, лишь проводила взглядом. Некогда было ей постоянно удерживать Офу около себя. Весь неприхотливый, но суровый быт держался теперь на Фирангиз. За время их пребывания здесь она соорудила из веток что-то вроде навеса, устелила пол получившегося жилища сухой травой. Она каждый день уходила к небольшому ручью, на счастье протекавшему поблизости, а потом шла в город на поиски еды, чтобы хоть чем-то накормить ребенка. Так жили они уже не одну неделю.

Офа, миновав городские стены, спустилась к берегу. Южный вечер все больше сгущал осенние сумерки. Маленькая фигурка женщины почти растворилась в темноте, и лишь шуршание прибрежной гальки под ногами выдавало ее присутствие.

Она дошла до небольшой бухты. Здесь море было всегда спокойней, чем в других местах. Бухта была расположена так, что с моря с трудом можно было различить, что происходило внутри. Офа сделала еще несколько шагов. Вдоль берега длинными рядами лежали рыбачьи лодки. Их было много. На темной глади воды, словно отдыхающие в степи верблюды, торговые суда лишь намеком обозначили свои неясные силуэты. Офа знала, что вся эта армада с рассветом двинется на острова, на ненавистных русов, принесших ее народу так много горя. Все эти дни жители Шабрана собирали здесь в небольшом гроте бухты все, что готовилось стать оружием против врага – ножи, булыжники, заостренные пики. Офа тоже принимала участие в этих сборах. Она, ничего не говоря Фирангиз, каждый день приходила сюда и собирала камни. На разграбленных развалинах своего жилища она нашла чудом уцелевшую одежду погибшего мужа, принесла ее на берег и спрятала под большим камнем. Завтра перед рассветом, чтобы быть не узнанной, она острижет волосы, переоденется, и вместе с другими мужчинами ступит на ждущее своего боевого часа купеческое судно. Она отомстит русам за кровь, насилие и вероломство. Ночь Офа проведет здесь, чтоб наутро не опоздать, не явить себя вдруг в женском обличии, а смешаться с общей массой наспех созванных воителей и идти на незваного врага.

XIV

До Итиля оставалось менее одного фарсаха пути, и к вечеру путники намеревались добраться до дома. Мерное поскрипывание колес дорожной кибитки погрузило Юнуса в глубокие раздумья. Лето выдалось засушливым. Впрочем, не только оно. Уже несколько лет подряд Хазарскую степь мучила засуха. Урожай уродился скудный, поэтому не стоило и рассчитывать на большую выручку от него. Впереди их ждала зима. Из года в год они едва сводили концы с концами. Оставалось лишь надеяться на продажу лавашей.

Сестры притихли где-то в глубине кибитки. Юнус правил запряженными верблюдами. Уставшим путникам давно хотелось сменить подпрыгивающее на каждой кочке временное обиталище на уютный войлок домашней юрты. Путь тянулся утомительно-монотонным полотном, сотканным из многочисленных пашен, пастбищ, небольших поселений…

Юнусу нравилось это незатейливое великолепие степи, когда на много фарсахов окрест, вплоть до самого окоема, взор утопал в широте простора, увитого серебристыми лентами речушек не широких, но глубоких, каких бесчисленное множество в дельте Итили.

Слева от путников серебристой лентой заискрилась протока. Ее утонченная линия изгиба обезображивалась аневризмой широкой заводи. Внимание кочевников привлекло необычное сооружение. Одиноким отшельником стояло оно посреди запруды, возвышаясь полузатопленным куполом над водной гладью. Это творение рук человеческих напоминало каждому проходящему и проезжающему о бренности и иллюзорности сущего мира.

Заунывно постанывал ветер, теряясь в зарослях рогоза, словно шептался с душами ушедших. Одиноко прокричала цапля. Ветер подхватил ее нестройное соло и развеял по степи.

Сердце юноши сжалось от непонятной тревоги. Юнус окликнул сестер, прервав их безмятежную дремоту. Спешились. От долгого переезда земля под ногами казалась мягкой. Привыкшие к затененности кибитки сестры щурились от яркого солнца. Увидев впереди глубокую запруду с выступающим из воды культовым сводом, они тревожно переглянулись. Строение, что стояло на пути возвращающихся домой путников, всем своим видом, знакомым каждому хазару, говорило о том, что здесь упокоились останки кагана. По тому, что берега запруды едва поросли травой, обнажая суглинистую землю, по тому, как бросались в глаза яркие цвета сочных, еще не выцветших на солнце красок погребального свода, путники поняли – могила свежая.

По спине Юнуса, проникая в душу, пробежал холодок. Юноша вздрогнул. Заметив волнение брата, сестры прижались к нему, словно искали у старшего защиты от вечных человеческих страхов перед запредельностью безвременья.

К могиле приближались пешком. Путники поравнялись с погребением. Как того предписывал ритуал, они совершили перед новым обиталищем кагана поклонение. Помолчали в великом почтении к праху солнцеподобного.

Ветер трепал одежды. Юнус стоял в полном оцепенении. Смутные догадки то перерастали в ясную уверенность, то, разбиваясь о твердые камни неведения, рассыпались в сознании упрямым неверием в то, что покойный – каган Истани – их отец. Стояли долго. Юнус не ведал, что чувствовали сестры, в почтении преклоняясь перед солнцеликим. Они не знали его, почти не знали. И теплота его сердца не проникла в их сердца и не срослась там с фибрами их душ. Он же, Юнус, помнил Истани, помнил его глаза и большие теплые руки. Сейчас, стоя перед его могилой, Юнус чувствовал нечто, чего не мог объяснить. Душа его, до краев наполненная любовью, вдруг ощутила необъяснимую непомерную тоску, смешанную со смятением от того, что кто-то, или что-то, будто вытягивал эту любовь, напрочь опустошая душу. Это ощущалось Юнусом так, словно кто-то манил, кто-то звал его. Испытавший такое знал, этот зов во все времена звался голосом крови.

Отдав почести усопшему кагану, они тронулись дальше. Долго не садились в свою дорожную кибитку, долго! Продолжали свой путь пешком до тех пор, пока могила кагана Истани не скрылась из вида. Так предписывали законы Хазарии…

XV

Верблюды, томясь от долгого пути, монотонно ступали по выжженному ковру осенней хазарской степи, мерно покачивая упругими горбами. Шли то вдоль Итили, то напрямик, проторенной сильными верблюжьими ногами и кибиточными колесами дорогой.

Солнце, весь день сопровождавшее кочевников, теперь устало садилось за горизонт. Вдалеке нечеткими силуэтами завиднелись городские стены. Вот уж различим вознесшийся над крепостными стенами минарет. И почему он сейчас так бросился в глаза Юнусу? Вот и крепостные ворота, встречающие путников из степи, все зримее, все ближе. Их скрип, словно старческое ворчание, потревожил вечернюю тишину. Юнус и сестры после долгого кочевья снова в родном Итиле. Домой, быстрей домой, в родную юрту, мимо рынка, мимо городской бани, мимо синагоги! Наконец-то они дома!

Стремительно откинутый войлок впустил в жилище порцию свежего воздуха. Юрта встретила вернувшихся пугающим молчанием.

– Мама, Микаэль, – утонул в пустоте голос Юнуса.

«Наверное, Микаэль задержался на рынке, а может, зашел к Амине, – пронеслось в голове юноши. – А где же мама?» – пугающе екнуло сердце.

От этой непонятной пустоты, в которой не хватало живого человеческого присутствия, веяло холодом. В жилище, всегда таком теплом и уютном, не пахло ни свежеиспеченными лепешками, ни кумысом, а только пыльным войлоком и овечьей шерстью…

Микаэль вернулся домой вечером, когда солнце уже спустилось за окоем. Наконец-то после долгих дней одиночества дома ждали его три любящих сердца. Братья обнялись после долгой разлуки.

– Мама умерла… Еще весной… Вскоре после того, как вы уехали, – опередил Микаэль неизбежный вопрос Юнуса. – Она страдала недолго.

И сестры, и Юнус глядели на Микаэля сквозь внезапно проступившие слезы. В их немом укоре Микаэль безошибочно прочел сожаление о том, что они так долго находились в неведении.

– Вы были во многих фарсахах отсюда, – тихо промолвил он, – не было возможности сообщить вам… Для вас она жила дольше, – тяжело вздохнул юноша.

В этот вечер братья засиделись допоздна. Микаэль поведал, как он провел одинокое для него лето без матери. Как тяжело отозвалась в его сердце весть о внезапной кончине их отца – кагана Истани, и что Юнус не ошибся в своих тревогах, когда стоял коленопреклоненным перед свежей усыпальницей солнцеподобного. Помолчали, наполняя пространство грустными думами. Затем опять завели долгие разговоры обо всем. Юнус рассказывал, как прожили они долгие месяцы кочевья, как трудно дался им даже этот скудный урожай, поделился мыслями, что хочет отправиться с торговым караваном в чужедальние страны. Может, удастся ему сделать семью немного богаче? Микаэль, слушая, то одобрял брата, то сомневался, стоит ли тому уезжать из Хазарии, получится ли у него собрать необходимые для торга дигремы.

– Я постараюсь найти выход, – с жаром выдохнул Юнус, – мне помогут.

– Кто? – не удержался Микаэль от скептических ноток в голосе.

Тогда Юнус рассказал ему о случайных ночных постояльцах, застигнутых суховеем в степи.

– Я хочу стать торговым человеком, Микаэль, – Юнус пристально посмотрел брату в глаза, – я хочу увидеть другие страны, большие города. Говорят, там люди живут в каменных дворцах, как наш малик-хазар. Я хочу привозить диковинные товары и сделать нашу семью богаче. – Юнус обжигал брата словами.

И все-таки ночь, невольная свидетельница жаркой беседы братьев, встретившихся после долгой разлуки, распростерла над ними свое покрывало грез, отяжеляя веки, притупляя мысли. Но можно ли было назвать сном то состояние, в котором прибывали братья, находясь под впечатлением недавней встречи?

На Микаэля нахлынули воспоминания. Он то забывался, и перед ним представала мать, молодая, веселая, то вздрагивал вдруг, слыша, словно отец окликал его по имени. Он открывал глаза и встречал лишь вязкую темноту ночного жилища. Все же он был рад возвращению с кочевья брата и сестер.

Юнус провел всю ночь не смыкая глаз, глядя в войлочный потолок. То слезы застилали ему глаза от невосполнимой потери матери, то вспоминал он ночных постояльцев с кочевья. Он надеялся, что найдет их в городе и уговорит взять его с собой в другие страны…

Наутро Юнус, дружески хлопнув по плечу брата, что укладывал в тележку лаваши для продажи, отправился на рынок, разузнать, по какой цене уйдет выращенный им урожай.

Смешавшись с базарной утренней суетой и толкотней, Юнус, проходя меж рядов многочисленных торговых лавок, неторопливо рассматривал пестроцветье товаров, вслушивался в многоязыкость речи. На базарных пристанях Итили вели погрузку торговые суда. Муравьиными дорожками тянулись к ним вереницы грузчиков. Грузили хазарский скот, рыбий клей, кожу, рыбу, чтоб наутро отправиться в Константинополь, Александрию. Через хазарские базары из Руси в Волжскую Булгарию провозили меха – булгарских соболей, русских куниц, буртасскую лисицу.

Рядом бойко вели торговлю бледнотелые, светловолосые купцы. По всему было видно: с северных стран пожаловали они в Хазарию. Наперебой хвалили кто воск и мед, кто янтарь, кто клинки мечей.

Юнус знал: недолго задержатся эти товары в Хазарии, за многие дигремы уйдут они на рынки Персии, Хорасана, Византии, а то и вовсе в обмен на них поступят из Багдада, Джурджании, Бухары шелковые ткани, серебряная монета и рабы.

Юнус, проходя мимо разноцветья торговых рядов, рассматривал товары, приценивался и представлял себя на месте этих купцов, что так умело вели торг, так уверенно смотрели в будущее.

Чья-то тяжелая рука опустилась на плечо Юнуса, внезапно прервав его грезы.

– Здравствуй, Юнус. Вот и свиделись.

Юноша обернулся. Перед ним стояли Муса и Исраил.

Юнус не верил своим глазам. Он не ожидал встретить своих кочевых знакомых так быстро. Он думал, что потратит на их поиски не один день. Само Провидение посылало ему этих людей! Они участливо расспросили Юнуса о том, когда вернулись они с кочевья, какой собрали урожай, не забыли спросить и про здоровье матери. Это особенно тронуло Юнуса. Он поведал им обо всем, что случилось, посетовал на скудость урожая и что ему, как старшему, стоит подумать о лучших заработках. Его знакомцы участливо вздыхали, словно сопереживали вместе с ним. Про себя они рассказали, что собираются совершить выгодный торг и на днях отправляются с караваном в Александрию. Сборы почти закончены. Дело осталось за малым – найти надежного проводника. Исраил вновь с увлечением рассказывал, как красива Александрия в вечерних лучах заката, какие богатые торговцы ведут торг на ее рынках. Муса, подхватив разговор, расхваливал рыбий клей, что повезут они на продажу. Такой знатный клей поможет им увеличить их доход вдвое, а значит, привезут они вдвое больше товаров.

Рассказывая о торговых делах, Исраил и Муса вели беседу так, будто Юнус и не стоял рядом. Словно забыв про него, торговцы собрались было уходить. А он, Юнус? Он опять останется один, и луч надежды, что так неожиданно ярко вспыхнул, вновь угаснет? Нет, он не может этого допустить!

– А как же я? – импульсивно воскликнул Юнус.

Торговцы с недоумением посмотрели на юношу, будто совсем не понимали его. А что, если они и вовсе не собирались понимать его, а то участливое общение всего лишь долг приличия? Но Юнус не мог потерять такой шанс. Быть может, он был единственным?

– Помните, я говорил вам, что хочу стать торговым человеком? Не уходите, постойте. Я прошу вас, возьмите меня с собой в Александрию!

– Юноша, – отечески назидательно промолвил Исраил, – мы рады взять тебя в Александрию, но какие товары ты возьмешь с собой на продажу?

Юнус, запинаясь на каждом слове, стал объяснять, что его товар – выращенное им на кочевье зерно. Торговцы лишь усмехнулись наивности его слов.

– Твоего урожая едва ли хватит на один базарный день. А что ты будешь делать дальше? – задумчиво прищурил глаза Муса, проницательно глядя в самую душу юноши.

Юнус сник. В один миг рушились все его надежды, так внезапно зародившиеся на кочевье. Неужели навсегда останется он бедным торговцем лавашей? Муса и Исраил многозначительно переглянулись.

– Не печалься, юноша, – видя, как расстроился Юнус, успокоил его Исраил. – Выход есть. Мы видим твое чистое сердце. Мы поможем тебе. Но… может случиться, и тебе придется пойти на некоторые уступки…

– Или нам понадобится твоя помощь, – довершил слова Исраила Муса.

Юнус не верил своим ушам. Его мечта осуществится! Он станет торговым человеком! Ради этого он готов был на любые условия.

XVI

Трое вышли из ворот рынка и направились вдоль улицы, минуя синагогу. Свернув в сторону городской бани, они прошли еще немного и оказались около мусульманской мечети. Миновали главные ворота, остановились у маленькой калитки, которую Юнус заметил не сразу.

Муса трижды ударил в деревянную колотушку. К калитке вышел человек. Пока Муса что-то тихо объяснял привратнику, Исраил и Юнус стояли чуть поодаль. Видимо, привратник удовлетворился объяснениями Мусы. Этого хватило, чтобы им разрешили пройти через мечетный двор к небольшой постройке. Здесь, как сказал Муса, жил муфтий. И опять Исраил с Юнусом остались стоять в стороне, а Муса скрылся за закрывшейся за ним дверью. То короткое время, что отделяло их друг от друга, показалось юноше нескончаемо долгим, но он полностью доверял своим новым знакомым, поэтому терпеливо ждал. Наконец, их пригласили войти. Хозяин жилища – мусульманин средних лет – встретил Юнуса весьма доброжелательно. Вместе с Мусой и Исраилом Юнус рассказал муфтию, что хочет стать торговцем, но его урожай настолько скуден, а доходы мизерны, что и нечего мечтать о том, чтобы идти с товаром торговать на заморские чужестранные рынки. Муфтий участливо качал головой. Пока Юнус ведал ему свою историю, он то вздыхал, то, потирая переносицу, смотрел сквозь Юнуса.

– Юноша, я могу тебе помочь, – сильно растягивая слова, словно они давались ему с трудом, произнес священнослужитель, – но при одном условии, и это условие обязательное. Мы часто помогаем нашим торговцам, когда у них возникают денежные затруднения. Мы поможем и тебе, но только если ты будешь нашим торговцем. – Слово «нашим» муфтий особо выделил. Юнус не понимал, что от него хотят, но он был согласен на все. – Мы помогаем лишь правоверным. Ты получишь необходимые деньги, если станешь правоверным… – Муфтий вновь сделал упор на последних словах, пристально глядя в глаза Юнусу.

Как только до сознания Юнуса дошел смысл так осторожно сказанного муфтием, его дыхание перехватило. Ему предлагают предать его веру? Или он что-то не понял? Это звучало так, словно речь шла о чем-то простом и незначительном.

– Решайся, Юнус, – шепнул ему Исраил, – караван уходит на днях.

Юнус обратил взор на Исраила, затем на Мусу, словно искал у них поддержки. Но те лишь улыбались ему. Он перевел взгляд на священнослужителя. В его невозмутимости сквозило еле уловимое желание удалиться от внезапных посетителей. Или это казалось Юнусу? А может, молчание Юнуса слишком затягивалось, что совсем не нравилось муфтию? Юнус понимал, чем дольше длилась пауза, тем слабее становился его единственный шанс получить такие нужные ему деньги.

– Я согласен… – едва выдавил из себя юноша.

Его новые друзья вздохнули с еле заметным облегчением, а муфтий довольно улыбнулся. Юнусу предложили некоторое время пожить в мечети, дабы обдумать столь серьезный шаг. Он и сам этого хотел. Хотя он еще не вполне понял, какой крутой поворот предстоял в его судьбе, еще полностью не осознал важности и ответственности своего поступка, но идти домой он все же не решался. Для его близких его отречение от иудейской веры во имя Аллаха, а точнее, во имя тех дигремов, из-за которых он шел на это, было предательством. И вряд ли сейчас поймет Микаэль, что это он делает ради них, чтобы сделать их чуть богаче. Наверное, самым лучшим для него сейчас было пожить в мечети.

XVII

Юнуса поселили в крошечной каморке – глиняной мазанке на заднем дворе мечети. Постелью ему служила старая кошма из верблюжьей шерсти, небрежно брошенная на земляной пол. За дни, проведенные в стенах мечети, он узнал некоторые обычаи и нравы мусульман. Он наблюдал, как исправно с самоотречением пять раз в день совершали они намаз, как платили закят[20] и щедро отдавали садака[21].

За эти дни он не виделся ни с Мусой, ни с Исраилом, зато дважды к нему в каморку приходил муфтий, и они беседовали о смысле бытия, о душе, о земных и неземных ценностях, о том, что истинно, а что ложно. Некоторые вещи казались Юнусу непостижимыми, и он подолгу размышлял ночами над узнанным, ворочаясь с боку на бок на старой кошме. Ночи походили одна на другую.

Проведя предыдущую ночь в раздумьях, сейчас Юнус погрузился в тяжелое, без снов и ощущений забытье, словно провалился в черную всепоглощающую бездну. Сколько времени находился он в ее железных объятиях, понять было трудно. «Юнус», – услышал он где-то над собой звонкий женский голос. Он донесся откуда-то из глубины сознания, словно вырвался из вязкости той стороны бытия. Юноша вздрогнул. «Мама…» Сна словно и не бывало. Темнота, смешанная со звенящей тишиной ночи, вдавливала в верблюжью кошму не отдохнувшее тело Юнуса. Кошма пахла кочевьем. Юнусу захотелось вдруг домой. Мама… Сердце сжалось в ледяной комок. Домой… Нет… Домой он придет позже, когда заработает свои первые дигремы. Он положит их перед сестрами, перед Микаэлем и все им объяснит. Они поймут его.

И снова Юнус погрузился в раздумья, и снова в его голове метались мысли о доме, об умерших родителях, он видел себя путешественником в дальних странах, торговцем, следующим с караваном торговыми путями.

Постепенно кромешная темнота ночи стала бледнеть, пропуская сквозь скудное под потолком отверстие в стене каморки брезжащий свет утренних сумерек.

До слуха донесся глухой звук шагов. Юнус сел.

– Как спалось? – разрезал тишину бодрый голос Мусы, возникшего в проходе каморки из молочной густоты раннего утра. Он, улыбаясь, смотрел на юношу. – Утро, Юнус, нас ждут большие дела! Ты не передумал?

– Нет, – твердо ответил Юнус, поднимаясь с кошмы. От ощущения скорых перемен сердце его беспокойно забилось.

Они вошли в просторное высокое помещение мечети, устланное по полу шерстяными коврами с ярким восточным орнаментом. По обеим сторонам помещения прижимались к стенам две деревянные лестницы. Их гладко отшлифованные ступени вели к верхнему ярусу мечети. Юнус несмело остановился у входа.

Как требовали законы ислама, Юнус снял обувь и вошел внутрь мечети.

Только теперь Юнус заметил в глубине помещения разговаривающего с муллой Исраила. Юноша ступил на мягкие теплые ковры. Шаги казались ватными. Исраил обернулся в их с Мусой сторону, улыбнулся им и жестом подозвал к себе.

К Юнусу подошел муфтий и положил ему на плечо ладонь, жестом повелевая опуститься на колени.

Он повиновался. Над его головой полилась нескончаемая вязь незнакомой ему молитвы. «Во имя Аллаха милостивого, милосердного! Скажи: Он – Аллах – един, Аллах, вечный; не родил, и не был рожден, и не был Ему равным ни один!» Слова омывали его ручьем новой, еще неведомой ему веры, словно стирали старые иудейские каноны, навсегда отрезая Юнуса от прежней жизни. Сейчас он не думал о доме, его даже не мучили угрызения совести. Его мысли витали в призрачном будущем. Он грезил дальними странами и туго набитой дигремами мошной.

По обе стороны от него стояли Муса и Исраил – покровители и устроители его нового земного пути. Юнусу хотелось взглянуть на них, увидеть их лица, ощутить их поддержку, но торжественность церемонии не позволяла ему сделать этого, и он, склонив голову, безропотно повиновался речению мусульманской молитвы, которая, окутывая его своей пеленой, увлекала в лоно Ислама. Крайняя плоть его была обрезана еще при рождении, и теперь лишь шахада[22], вознесенная к Небесам, испрашивала Создателя приобщить Юнуса к мусульманской вере.

Голос муфтия смолк. В мечети воцарилась тишина. Юнус поднял голову. Муса и Исраил смотрели на него, тепло улыбаясь.

– Аль-хамду лиллях[23]. Поздравляем тебя, Юнус, – хлопали они его по плечу, – теперь ты мусульманин. Достойно неси это звание!

Совершив обряд посвящения, муфтий удалялся. Юнус провожал его растерянным взглядом. Во время обряда, он думал лишь о том, какие товары он купит. Он уже представлял себя торговцем, идущим с караваном в Александрию… А сейчас муфтий удалялся!

– Ни о чем не беспокойся, – угадав растерянность юноши, успокоил его Муса.

Трое, выйдя из калитки мечети, свернули в сторону огородов, словно не желали окунаться в городское многолюдье. Там жил народ победнее, да и юрты были не так многоцветны и нарядны. Вышли за городские стены. По мере то как они шли, к Юнусу приходило осознание содеянного, но некоторые зачатки угрызения совести, не успев зародиться, тут же умирали, перед предвкушением заманчивых событий его новой жизни, тем более что Юнусу не нужно было ни о чем волноваться. Его новые друзья обещали сами закупить необходимый товар и крепких молодых верблюдов. Юнусу оставалось лишь полностью им довериться и ждать.

XVIII

Море было спокойно. Солнце еще не встало, а лишь едва осветлило перед собой путь утреннего восхождения над горизонтом. Накинув на все бледную пепельную мантию легкого тумана, воздух дышал осенней утренней прохладой. В безветренной тишине, необычной для ширванской осени, слышны были лишь ритмичные всплески воды, потревоженной врезающимися в нее веслами кораблей.

Похожие на больших гусениц, окруженные множеством спешащих за ними рыбачьих лодок-водомерок, они неспешно ползли от прибрежных крепостных стен Шабрана к островам, где спокойно и безнаказанно расположились посягнувшие на их земли и жизни ненавистные русы.

Наспех собранные купеческие суда, рыбачьи лодки и примитивное оружие, составленное из ножей, самодельных пик и камней, – все, с чем вышли на битву с врагом жители Ширвана.

Офа, с небрежно остриженной головой, в мужском одеянии, напоминая скорее юнца, чем женщину, стояла на палубе купеческого судна и старалась рассмотреть едва означившиеся на горизонте острова. Она была не одинока в своих устремлениях. Десятки, сотни глаз искали взглядом абрисы островов.

Офа оглянулась. Позади нее на корме внушительным навалом высилась груда собранных камней. Офа сжала кулаки, стиснула зубы и снова устремила взгляд к островам.

Весельники старались изо всех сил. «И раз… и два… – звучало в такт взмахам весел. – И раз… и два…» Острова все ближе, все различимее разбросанные вдоль их берегов боевые суда русов. Мелкими черными точками уснувших насекомых кажутся они издали.

Но что это? Приглядевшись лучше, Офа увидела, что в стане иноземцев спокойствие сменилось движением. Ширванские весельники успели отсчитать всего несколько десятков ударов весел о воду, а от островных берегов уже двинулась на них армада русских судов. С каждым взмахом весел они становились все зримее, все ближе. С каждым взмахом весел расстояние между противниками сокращалось, а напряжение возрастало. «И раз… И два…»

Офа обернулась назад, к берегу ее Шабрана. Узкой полосой между лазурью неба и лазурью воды тянулось побережье Ширвана, ее, Офы, страны. Ее, и тех, кто шел сейчас на мирных рыбачьих судах и лодках дать отпор русскому войску, посягнувшему на их свободу.

«И раз… И два…» Вот уже стали видны на вражьих ладьях люди. Словно муравьи, суетились они на палубах своих посудин. Все короче расстояние между ними.

Над ухом Офы просвистела стрела. Потом еще одна, и еще… От неожиданности женщина вздрогнула. Рука сама потянулась к куче булыжников… Все на их судне пришло в движение. Десятки рук тянулись к камням. Из самодельных луков в сторону русов посыпались стрелы. Заостренные пики держали наготове.

Еще немного. Пусть чуть ближе подойдут русские ладьи, и тогда Офа бросит свой камень в ненавистного руса, убившего ее детей и мужа.

Чем прогневили Всевышнего жители Шабрана? За что подверг Он их столь суровым испытаниям? За что вручил в руки русов небесный огонь, что один за другим нещадно пожирал мирные, превратившиеся в боевые посудины ширванцев?! Не в силах больше бороться, обуянные пламенем суда медленно скрывались в бездонной морской пучине. И палуба судна, где находилась Офа, уже охвачена могучими языками пламени. Неподготовленные к боевым сражениям мирные люди не знали: сражаться им с врагом или тушить пожар.

Офа растерялась: что делать. Она оглянулась вокруг. Корабли русов подходили к их беспомощным рыбачьим судам на недопустимо малое расстояние. Они метали в ширванцев огромные огненные шары, и уже ни одно судно занялось неукротимым жарким пламенем. На многочисленные лодки, снующие мелкими насекомыми меж судов, посыпался дождь горящих стрел.

Наспех собранное из мирных жителей Ширвана войско, двинувшееся против русов, терпело невосполнимые потери. Теперь оно представляло собой беспомощно разбросанные по морской глади горящие факелы рыбачьих судов и брызги искр полыхающих лодок.

Фирангиз стояла на берегу вместе с другими жителями Шабрана и наблюдала ужасное зрелище несостоявшейся битвы. Она видела, как один за другим вспыхивали немногочисленные ширванские суда, как ярко они горели, как постепенно, сраженные огнем, уходили они под воду, не оставив ни дыма, ни пепла.

Фирангиз еще не знала, что ее безумная, но отважная подруга в те минуты металась по палубе одного из рыбачьих судов в надежде спасти от гибели уже не посудину, а себя, но пламя, накренившее судно, не давало ей ни единого шанса. Морская пучина, тянула беспомощную лохань на дно, увлекая туда же и несчастную Офу. Факелы горящих судов, отполыхав, гасли один за другим.

Русские ладьи, которые только что так быстро расправились с пытавшимися защитить себя ширванцами, не повернули назад к островам, а, подминая под себя оставшиеся на плаву лодки, не представлявшие для них никакой угрозы, устремились к крепостным стенам Шабрана.

Фирангиз с ужасом смотрела на приближающееся полчище. «Скорее, скорее назад, в изложину!» И снова нужно было прятаться, чтоб кровожадные руки русов, отнявшие у них и близких, и жилища, не смогли бы дотянуться еще и до их, ничего не стоящих теперь жизней…

XIX

С наступлением осени Итиль вновь становился многолюдным. На зимовье с кочевий в город съезжался народ. Расположившись по обоим берегам реки, Итиль делился на три части, на три города. В одном жила главная жена малик-хазара. Жила она отдельно, своим двором и укладом. Сейчас, вместе с малик-хазаром Вениамином, каждый со своей свитой, возвращались они с летнего кочевья домой.

Город, в котором проживала царица вместе со своими прислужниками и евнухами, тянулся и вдаль и вширь, вместе со всеми пригородами и примыкающими к нему деревнями, более чем на пятьдесят фарсахов. Эта была восточная и самая большая часть Итиля. В ней селились иудеи и исмаилитяне, христиане и мусульмане, купцы и прочий торговый люд. Здесь находились склады с товарами. Здесь велась торговля.

На другой стороне реки раскинулась другая часть Итиля, другой город. Он был немного меньше, во все стороны света всего восемь фарсахов. Туда после летнего кочевья возвращались в эти осенние дни князья со своими приближенными служителями и рабами. Здесь, в западном городе, располагалось и войско малик-хазара Вениамина.

Сам малик-хазар жил в третьей, самой малой части Итиля, в самом маленьком городе, в длину и в ширину занимающего всего три фарсаха. Город этот располагался на острове посреди реки. Поля, виноградники и все, что нужно было беку Вениамину, умещалось на этом острове. Вениамин жил в большой роскоши. На краю острова находился его каср[24]. В отличие от других строений Итиля, он был возведен из обожженного кирпича, чего не дозволялось делать больше никому. Каср утопал в зелени раскидистых крон многочисленных деревьев.

Сюда, на этот маленький остров, проникнуть можно было лишь по наплавному мосту, или на речных судах, что делало бека Вениамина недосягаемым для простолюдинов. Однако все, что происходило в Итиле, достойное и недостойное царственных ушей Вениамина, его подданные несли ему на суд.

Закончилось летнее кочевье, и каср малик-хазара вновь стал многолюден. Былое размеренное спокойствие сменилось заметным оживлением. Светская жизнь осевшего на зиму дворца наполнилась новыми событиями, интригами придворного люда.

Но вся эта мишура, внося особый колорит в дворцовую жизнь, ничуть не мешала Вениамину править, а всего лишь вносила некоторое разнообразие в мерное течение времени. Едва Вениамин ступил в родные стены касра, как все дворцовые тайны, что родились в его отсутствие, сами потекли ему в уши. Вдоволь наслушавшись наушников, правитель приступил к делам государственным. Скоро заканчивался траур по усопшему кагану Истани. Приемник его был уже выбран, хотя сам все еще прибывал в неведении. Но малик-хазар уже все решил, и теперь оставалось лишь назначить день церемонии посвящения.

В час, когда Вениамин велел пригласить к нему Ибрагима, тот, имея важное донесение для своего господина, сам спешил к нему на встречу. Вместо привычной благожелательности, сейчас на его лице сквозила обеспокоенность. Как и подобало подданному, Ибрагим терпеливо выслушал малик-хазара. Но ответ его ошеломил правителя. Ибрагим поведал ему о том, что днями в синагоге был обращен в мусульманство Юнус. Да, тот самый Юнус, о котором так жарко спорил совет малика на летнем кочевье! Тот самый Юнус, потомок древней династии Ашина, который вскоре должен был занять трон Верховного кагана Хазарии! Давно стены касра не сотрясались от столь неуправляемой ярости повелителя. Широкими шагами мерил он небольшие апартаменты, что скрывали его от лишних глаз и ушей, где часто проводил он многие часы в беседах с Ибрагимом. Внезапная, необузданная ярость Вениамина громила гневом пространство и все, что попадалось сейчас на пути малик-хазара.

Чтобы не навлечь на себя еще больший гнев, Ибрагим покорно молчал. Он уже остерегал малика от обсуждения на совете фигуры будущего кагана. Его опасения оказались не напрасными. Пока он не знал наверняка, и, вглядываясь в каждого, никак не мог понять, кто же в их стане чужак.

Словно что-то вспомнив, Вениамин застыл на месте. Его остекленевший взгляд остановился на Ибрагиме. Правитель пытался справиться с нахлынувшими на него эмоциями, но сейчас это было превыше его сил. Ибрагим не проронил ни слова. Повелитель, любивший своего подчиненного как друга, который прослужил ему верой и правдой не один год, понимал Ибрагима с полувзгляда. Их мысли всегда текли по одному руслу. Да и к чему были слова, если и так было понятно, что Арабский Халифат, словно точащий ствол червь, сумел проникнуть в самую сердцевину родового древа династии Ашина, что Арабский Халифат точно знал, кто сменит усопшего кагана Истани на его опустевшем престоле. И что теперь нужно было предпринять, дабы удержать слабеющее влияние Хазарии среди других стран и племен? Будущий приемник Истани предал иудейскую веру и ступил на путь ислама! Но каганом Хазарии мог стать лишь иудей! И снова взрыв ярости:

– Я прикажу стереть с лица земли минарет на соборной площади Итиля! Я прикажу казнить муэдзинов!..

– Что нам даст разрушенный минарет, о повелитель? – как можно спокойнее спросил его Ибрагим, пытаясь направить мысли Вениамина в более рациональное русло. – Разрушь лучше мечеть, пусть это будет уроком мусульманскому Халифату.

– Право же, если бы я не боялся, что в странах ислама не останется ни одной не порушенной синагоги, я обязательно разрушил бы и мечеть! – с жаром отозвался Вениамин.

Желаемыми погромами вряд ли можно было выбраться из той западни, в которую заманил хазарского правителя Арабский Халифат. Вениамин и его подданный это хорошо понимали. Ни гнев, ни эмоции не способны были исправить положение. Трезвые мысли и светлый разум нужны были здесь и сейчас, дабы завтра Итиль узнал имя нового кагана Хазарии. Но теперь уже никто иной, кроме Вениамина и Ибрагима, не мог участвовать в обсуждении этого важного для страны решения. Никто не должен догадаться о том смятении, в которое вверг Арабский Халифат правителя Хазарии. Ни один простолюдин не должен узнать о том, что тот, кто совсем скоро займет престол, – спешная, но достойная звания кагана замена, предавшего веру восприемника. Сделать все это надлежало быстро. Ибрагим сам взялся за дело.

XX

Вдоволь насытившись грабежами и пролитой кровью мирных жителей прибрежных городов Гирканского моря, русы, утомленные долгими походами, нестройным караваном многочисленных военных судов подошли к устью Итили. Много добычи на бортах их ладей – и награбленные монеты, и драгоценные украшения, и скот, и рабы. Ничем не гнушались они, когда безжалостно грабили мирных людей, до той поры никогда не знавших поработителей.

Чувствовали русы силу свою, а с ней и охальную безнаказанность. Что им мирные города слабых прибрежных стран, коли сам властелин Хазарии беспрепятственно пропускает их через земли своей страны, лишь бы не навлечь на себя гнев! Но не столь могутны русы, чтобы не помнить уговор с малик-хазаром Вениамином. Для того и пришли они в устье Итили, дабы положить к ногам его условленную долю добычи, а значит, заручиться будущим разрешением Вениамина и впредь проходить через его земли туда, куда поманит их разбойничье нутро.

Встречный осенний ветер обдувал холодным влажным воздухом грубые деревянные борта кораблей. Он играл парусами и прядями спутанных и выцветших на солнце волос разбойников.

Вошли в широкую протоку. Далеко еще до основного русла Итили. Из множества рукавов соткана дельта, то глубоких, то мелких, словно множество артерий и мелких капилляров, питают они сердце Гирканского моря. Не заплутать бы! Найдет судно на мель, всем миром не сдвинуть. Здесь глаз востро держать надо. Течение Итили сильное, полноводное. Трудно груженным награбленным добром ладьям идти вверх по реке к столице Хазарии. Да ничего! Как отдадут треть установленной добычи хазарскому правителю, так немного легче станет. Добраться бы до Бузана[25], а там и до дома недалеко. Устали русы от скитаний. Удовлетворили свой разбойничий дух. Равнодушно взирают они на берега, то поросшие густым ивняком, то обнаженные до самого окоема выжженной осенней степью. Не замечают исподволь взирающих на них с берегов чьих-то редких случайных глаз. Пока русы покоряют течение, медленно приближаясь к столице Хазарии, весть о том впереди них спешит. Птицей летит к касру малик-хазара.

Пичуга в золоченой клетке заливисто пела. Виртуозно выводя коленца, ее ярко оранжевое горлышко то раздувалось, то вдруг истончалось грациозностью божественных линий. На мгновение смолкнув, птаха, привыкшая к неволе, вновь заливалась замысловатыми трелями.

Вениамин, облокотясь на многочисленные шелковые подушки, слушал ее звонкое пение. Повелитель Хазарии пребывал в состоянии ленной истомы, когда не хочется думать ни о силе Византии, ни о происках Халифата, не слышать наушных речей приближенных, не видеть их подобострастных улыбок и поклонов, а просто быть наедине с собой, наслаждаясь замысловатыми руладами маленькой беспомощной птицы.

Он приказал не тревожить его. И никто не посмеет нарушить покой малик-хазара, если только не… Дрема… Сладкая дрема облаком опустилась на веки… А птаха все поет, все заливается…

Правителя разбудил голос его приближенного. Вениамин открыл глаза, раздраженно взирая на того, кто осмелился нарушить его покой.

– Бек, Вениамин, арсии настойчиво просят их принять, они возмущены и возбуждены. Они просят твоего дозволения выслушать их сейчас, – взволнованно сообщил вошедший. – Они даже не просят, они требуют принять их. Большой толпой собрались они у ворот касра и, думается мне, не уйдут, пока ты не выслушаешь их, мой повелитель.

Истома, властвующая над Вениамином, покинула его столь же внезапно, сколь и завладела им некоторое время назад. Он вскинул на приближенного настороженный взор:

– Пусть войдут, но не все… – после некоторых раздумий согласился он. Приближенный удалился.

Вскоре покои повелителя Хазарии наводнила толпа арсиев.

– Мой повелитель, – просочившись сквозь нее, приближенный шептал малик-хазару на ухо, – они не управляемы, они не воззрили на запреты и прошли к тебе толпой.

Вениамин был возмущен, но взгляд его излучал лишь спокойствие. Выразительным жестом величественной руки пригласил он вошедших к беседе.

– О повелитель, – начали разговор вошедшие, – мы твои воины. Мы преданы тебе. Каждый из нас готов положить за тебя жизнь. Мы просим выслушать нас. Русы вошли в устье Итили. Они везут тебе дань и со дня на день будут здесь. Мы, твои арсии, представители тех мусульман, что стоят сейчас под стенами касра, и тех, кто не может быть допущен даже в твой город. Мы, мусульмане, просим твоего дозволения преградить путь русам и отомстить им за все зло, за все бесчинства, которые они творили на землях наших единоверцев. Они разбойничали в странах наших братьев мусульман, проливали кровь, порабощали женщин и детей. Разреши нам расправиться с этими людьми.

В воздухе застыла пауза. Вениамин молчал. Он не мог не прислушаться к требованиям своего народа, но идти против крепнущих русов тоже было не в его интересах. Пауза затягивалась. Наконец Вениамин произнес:

– Что ж, пусть будет так. Я разрешаю вам преградить путь русам.

Среди арсиев прокатился шепот одобрения.

Птица напуганно металась по клетке, цепляясь острыми коготками лапок за золоченые прутья. Вениамин накрыл клетку тонким шелковым платом, и птаха понемногу успокоилась. Вениамин задумался.

Он только что разрешил арсиям отомстить русам. Он полностью разделял их чувства и их желания, но, защищая интересы Хазарии, должен был заботиться и о ее безопасности. У русов много оружия и кораблей. Они сильны. Хотел того Вениамин или нет, он должен был считаться с русами. Если вдруг в борьбе с ними его арсии потерпят поражение, позиции Хазарии должны остаться прочными. И здесь он приневолен был вести двойную игру. Он, Вениамин, вынужден был предупредить русов о грозящей им опасности. Только так он мог сохранить свои интересы.

Стены касра не пропускали в покои Вениамина звуки шумного волнения мусульман. Теперь, после разрешения Вениамина дать отпор русам, город оживился. Жестокость, безнаказанность русов озлобила против них и христиан. И теперь, стирая грани религий, они вместе готовились к встрече с ними.

XXI

Пятнадцать тысяч хазарских всадников стояли по обоим берегам Итили в ожидании русских ладей. Несмотря на многочисленность войска, в воздухе осенней хазарской степи висела напряженная тишина. Ее нарушал лишь гуляющий по степным просторам ветер да крики пролетающих мимо птиц.

Арсии ждали. Готовые к бою копья устремили свои заостренные пики к солнцу, словно испрашивая у светила благословения на битву.

Вдали показались русские ладьи. Они двигались, тяжело преодолевая течение, но каждый взмах весел неминуемо приближал их к расплате. «Наша плата хазарам – треть добычи», – итожили русы. «Плата русов за пролитую кровь – смерть», – выносили свой приговор хазары.

Ладьи русов все ближе. Все сильнее сжимают копья арсии. Звоном давит на уши тишина. Кажется, слышен всплеск воды, ритмично тревожащих ее весел. Вот и русы заметили вышедших навстречу им хазар. Заметили и устремленные ввысь копья.

Битва! Неминуема она. Но недооценивают русы хазарских арсиев. Привыкшие безнаказанно побеждать в грабительных набегах, не чувствуют они силы человеческой ненависти.

Спокойны арсии. Не шелохнутся возведенные в небо копья. Лишь кони в нетерпении бьют копытами.

Русы возбуждены. Хоть и предупреждены они о готовящейся против них битве, возмущены все же: «Как смеют козары препятствовать нашему пути?!»

Тупые удары деревянных килей о берег надвое разрезали тишину. Арсии спокойны. Лишь ветер треплет гривы коней.

Русы один за другим покидают ладьи. Берег темнеет от шевелящейся массы бегущих людей. С нашествием саранчи схоже их безрассудное наступление.

Солнце спряталось за большую свинцовую тучу. Оно отказывалось зрить эту битву. И день бьются воины, и ночь. И еще день, и еще ночь. Секут дуг друга мечи, вонзаются в плоть копья. Лязг металла, хруст плоти, свист стрел.

Уж земля покрылась мертвыми телами, не ступить на нее. Уж воды Итили багровыми стали от крови людской. Бурлит Итиль. Многих русов коль не меч, так река прибрала к себе. Три дня длится битва. Не на живот, а на смерть. Много полегло русов, много полегло и арсиев, но за кровь и поруганные жизни единоверцев биться надлежит до полной победы, до последнего вздоха.

…Битва была окончена. Много полегло хазарских арсиев, но русы – эти разбойники-варяги, были разбиты. Лишь малому числу их удалось уйти на кораблях вверх по Итили. Степь являла зрелище весьма удручающее. Она стала смертным ложем для многих воинов, уравняв правых и неправых.

Которую ночь Вениамин провел без сна. Мысленно находясь на поле сражения, он становился то на одну, то на другую сторону. Исход кровавого побоища ему сообщил Ибрагим. Правитель Хазарии смотрел на своего подчиненного воспаленными от бессонных ночей глазами и не знал, радоваться ему или печалиться.

XXII

Уже несколько дней Юнус жил у Мусы. Его странное жилье, в котором не предполагалось ничего лишнего, лишь циновка на полу да очаг, не было согрето женским теплом и походило скорее на временное становище, нежели на постоянное место жительства. Оно располагалось на окраине Итиля, за городскими стенами, где городской быт переплетался с бытом деревенским. Если бы Юнус не знал, что Муса богатый торговец, имеющий прочные связи с купцами других стран, он решил бы, что тот беден и безроден или специально устроил свое жилище вдали от любопытных людских глаз. После принятия мусульманства, Муса с Исраилом сразу привели его сюда. С тех пор он еще ни разу не был в городе. Да ему этого и не хотелось. Он боялся встретиться с Микаэлем, не хотел ворошить то, к чему не было возврата. Когда он станет состоятельным купцом, тогда войдет в родную юрту и положит к ногам сестер дорогие подарки. Он даст им много дирхемов, и они заживут богато. А пока это время еще не наступило.

Вчера приходил Исраил. Они о чем-то беседовали с Мусой. Говорили ему, Юнусу, чтоб подождал еще немного. Те люди, с которыми его должны познакомить, очень заняты и не могут прийти сейчас. Юнус не спрашивал, почему они должны идти к нему, а не он к ним. Его это устраивало. Ему не хотелось многолюдья. Так проходило время – в тихой размеренности и неторопливости.

В один из дней в юрту Мусы вошел Исраил. С ним были еще трое. Муса поприветствовал гостей и предложил расположиться у очага. По всему было видно, что все они были знакомы давно. Их короткие речи позволяли им понимать друг друга с полуфраз.

– Вот, Юнус, познакомься, это те люди, с которыми тебе предстоит совершить первое торговое путешествие, – указал на гостей Муса. Юнус глядел на них широко раскрытыми глазами. Он не верил, что казавшееся ему таким далеким и недосягаемым в один миг воплотилось в реальность. – Это Кахтан, это Язид, это Нерсе. – Он по одному представлял их Юнусу.

Купцы смотрели на юношу несколько оценивающе, словно примеривали его к тому образу жизни, которым ему теперь предстояло жить.

– Наш торговый караван уходит с товаром в ал-Син[26] завтра на рассвете от западной окраины рынка, – пояснил Кахтан. – Если ты не передумал, юноша, мы возьмем тебя с собой. Не опаздывай.

Едва купцы покинули юрту, Юнус погрузился в раздумья. Он был сильно взволнован, и все больше от того, что еще прибывал в неопределенности по поводу обещанных ему муфтием денег. Муса с Исраилом переглянулись. Настало время отдать Юнусу обещанное.

– Ты будешь торговать рыбьим клеем. Он высоко ценится за границей. Это поможет тебе встать на ноги, – подсаживаясь к юноше, начал вводить его в курс новых дел Исраил. – В торговом караване, с которым ты завтра отправишься в ал-Син, будут твои верблюды и твой товар. И во всем слушай тех людей, что сегодня приходили сюда. Они помогут тебе определиться с ценами и с выгодой продать товар.

Теперь к Юнусу подсел и Муса. Он пристально посмотрел ему в глаза:

– Ну вот, юноша, мы сделали все, о чем ты нас просил, но мы тоже хотим попросить тебя об одном одолжении…

Юнус не ожидал этих слов. Ему казалось, что он довольно заплатил, чтобы стать торговцем. Муса вновь перехватил его взгляд и словно прочитал взволнованные мысли Юнуса.

– То, что ты сделал, приняв ислам, было платой муфтию за капитал, который он дал тебе. Но все это устроили мы. И мы тоже просим тебя о некотором одолжении. Мы думаем, это будет не обременительно для тебя. Ты всего лишь будешь брать то, что мы тебе дадим, и отдавать тому, кому скажем. И от тех уважаемых будешь привозить нам то, что они с тобой передадут для нас. Вот и все. Сразу, как прибудешь в ал-Син, найди человека по имени Фахретдин и отдай ему вот это. – Муса вложил в руки Микаэля небольшой сверток. – Ни о чем не беспокойся. Мы найдем тебя везде.

Юнус настороженно посмотрел на своих знакомых. Но теперь он полностью был в их власти.

На рассвете от западной окраины рынка отходил в ал-Син торговый караван. С ним в свое первое торговое путешествие отправлялся и Юнус.

Муса и Исраил провожали взглядами груженные тюками спины верблюдов. Как только караван скрылся из виду, улыбаясь, они переглянулись меж собой:

– Все сделано как нельзя лучше, Махмуд.

– Ты прав, Муравия. Эмир будет доволен, пора и нам возвращаться в Мавераннахр.

XXIII

Микаэль не находил себе места. Прошло уже несколько дней, как Юнус ушел из дома и не вернулся. Когда землю накрыли сумерки, в сердце Микаэля поселилась первая тревога. В эту ночь обитателям юрты не спалось. Микаэль то прислушивался к лаю собак, то мерещились ему еле уловимые шаги. Но через некоторое время собаки, поперхнувшись, стихали, а мнимые шаги растворялись в ночной иллюзорности.

Наутро, едва забрезжил рассвет, Микаэль отправился на поиски брата. Он обошел весь рынок, заглянул в каждую юрту, побывал в синагоге, расспрашивал о брате всех знакомых и незнакомых, но никто не встречал Юнуса. Может, он утонул в Итили и полноводное течение унесло его тело далеко от города? Может, люди, промышляющие разбоем, лишили его жизни? Но он небогат, и всяк видит, что взять у него нечего. Так что же случилось? Груз потери лег Микаэлю на плечи. Но дни шли, и ему нужно было обеспечивать жизнь себе и младшим сестрам. Поэтому каждое утро он катил на рынок грохочущую скрипучую тележку со свежеиспеченными лавашами. Погруженный в свои невеселые мысли, он мало кого видел вокруг.

Утром, удрученный раздумьями, Микаэль прошел мимо хижины Амины, забыв занести ей хлеб, и теперь, отложив на дно тележки пару самых больших лепешек, решил зайти к ней на обратном пути. Девушка встретила его встревоженно. В ее глазах читалась обеспокоенность и что-то еще, чего Микаэль никак не мог разгадать. У Микаэля сжалось сердце. Последнее время судьба обрушивала удар за ударом, и ему уже стало казаться, что эти удары нескончаемы.

– Почему ты смотришь на меня так настороженно, Амина? – спросил Микаэль. – Или мне кажется? Я теперь во всем вижу плохое…

Отец Амины был на службе во дворце малика Вениамина, и Амина пригласила юношу в дом. Она усадила его перед собой:

– Утром мой отец ходил к западным воротам рынка. Он встречался там со знакомым караванщиком, что сегодня с караваном уже отправился в ал-Син. Он видел там Юнуса.

На Микаэля словно горячий ливень обрушился стеной, обжигая жгучими струями лицо, проникая в самое сердце. Жив! А может, отец Амины ошибся? Разве мог его брат покинуть близких людей, не обмолвившись ни единым словом?! Что помешало ему прийти домой и рассказать обо всем? Мысли Микаэля метались от догадки к догадке.

Забыв проститься с Аминой, Микаэль возвращался домой, не зная, что ему делать, у кого искать поддержки. В его сердце в один клубок сплелись радость, что Юнус жив, и сомнения – правда ли это, подспудная обида на брата и желание увидеть его.

Ноги, привыкшие к утомительной постоянной ходьбе в поисках Юнуса, теперь вели его к западным воротам рынка.

Умерив базарную суету, вечер обезлюдил рыночную площадь. Только запоздалые торговцы и торговки собирали свой нехитрый скарб. Юноша подошел к воротам. Его встретила лишь непривычная для базарной жизни тишина. И за воротами Микаэль не нашел никого, лишь закатное солнце красило своими тусклыми лучами городские стены да постанывал ветер, застревая в щелях воротных досок. В этом угнетающем безлюдье витал дух утраты. Микаэль отрешенно смотрел на уходящую за окоем дорогу. Ему казалось, что вечно убегающий горизонт отнял у него брата навсегда.

XXIV

Летит время перелетной птицей, и каждый взмах ее крыл уносит в безвозвратность былое. Еще вчера достославный Рюрик вверил Олегу правление Русью за малого сына своего Игоря. Еще вчера многие мечты Олеговы не давали покоя его буйной голове и отважному сердцу. Но взмах крыла птицы-времени, и покорилось дружине Олеговой великое множество новгородцев, кривичей, веси, мери, чуди. И страны Днепровские, и Смоленск, и Любеч покорились ему. Еще взмах, и Олег, обагренный кровью Аскольда и Дира, победителем вошел в Киев-град. Вошел и утвердил: «Да будет Киев матерью городов русских!» Еще не один раз взмахнет крылом птица-время, прежде чем обретут прочную связь меж собой живущие в обширных росских владениях многочисленные племена, когда устремит князь Олег взор свой к берегам реки Припяти и освободит от власти козар Днепровских Северян, земли Витебские и Черниговские.

Летит птица. Крепнет сила Олегова, растет войско княжеское. Покоряются Олегу берега Днестра и Буга. Но и это не вдосталь неуемному в желаниях своих Олегу. Богатый Царьград не дает покоя князю. Поход затеял он на столицу греческую. Многие отважные воины в дружине его. И счету им – не меряно.

И великий поход на Византию, и победный щит на воротах Константинополя – все сокрылось под крылом птицы-времени. Лишь имя «Вещий», что дал народ князю Олегу, воспарило над суетой, утвердившись в веках, да письменный договор русских с греками, оставшийся в летописях на веки вечные, показал миру, что русские имеют свои законы и «знают святость чести».

Тридцать три раза взмахнула крылом птица-время и унесла с собой в безвозвратность тридцать три года княжения Олега. Лишь в глубокой старости настигла князя смерть. Тогда княжить стал приемный сын его – Игорь. Славные дела Олега остались в сердцах и устах любившего его народа, да в летописях, в коих записан каждый взмах могучих крыл птицы-времени. Дружина же княжеская, созванная из варягов, пришедших на Русь, дабы участвовать в завоеваниях, в надежде обогатиться, за ненадобностью была распущена. Оставшись без княжьего надзору, разбрелась она по свету многими разбойничьими бандами. И гуляли теперь эти банды по земле, устрашая опустошительными набегами народы. Их влекли мирные прибрежные страны Гирканского моря.

Разнузданные безвластием варяги привыкли к победоносным завоеваниям славного князя Олега. Это их опасался Вениамин. Это им разрешал он проходить по хазарским землям в Ширван, Табаристан и другие страны. Именно с этой дружиной и вел сейчас малик-хазар двойную игру. Хоть и не было в этой славянской дружине ни одного славянского имени, все же некогда она была дружиной русского князя. И не хотел Вениамин ссоры с крепнущим русским государством.

Да, Хазария переживала не лучшие времена. Вениамину приходилось идти на многие уступки. Он был снисходителен к русским варягам, он мирился с происками мусульманского мира и закрывал глаза на проповедников, которые весьма успешно насаждали ислам среди хазарских кочевников. Вениамин зависел от них. Хазария торговала с Ираном и Хорезмом, и это приносило ему, Вениамину, немалые богатства. В конце концов, хазарскими арсиями были наемные мусульмане. Вот только как смириться с тем, что Халифат уже запустил свои смертоносные щупальца в правящие верха Хазарии? Здесь Вениамин полагался только на Ибрагима. Он был уверен – Ибрагим все сделает в срок и никто не узнает, что будущего кагана пришлось избирать дважды. Халифат в этой игре потерпит поражение!

Вениамина беспокоила и Русь. Последняя битва хазарских арсиев с русскими варягами не давала малик-хазару покоя. Но волновало его еще и то, что в этой русской варяжской дружине были и те русы-язычники, что обитали в хазарской столице и служили ему, беку Вениамину. Он опять находился меж двух огней. И каков бы ни был исход этой битвы, проигравшим в ней все равно становился он, Вениамин, ибо русский князь Игорь не оставит без внимания эту битву. Пусть разгульная ныне дружина и не имела теперь отношения к государству российскому, но некогда она была княжеской…

Партия в шатранг[27] немного развлекла Вениамина. Он любил эту древнюю игру разума. Он с удовольствием просчитывал ситуации, умело приводя противника к поражению. Это отвлекало его от удручающих мыслей о положении его собственной страны, которая, как на многоклеточном поле аштапады[28] была лишь фигурой в игре сторон, и там он, Вениамин, с трудом выбирал верные ходы.

Ибрагим был достойным соперником в игре в шатранг. Обыграть его требовалось умение. Он продумывал замысловатые ходы, в которых трудно было вовремя понять, куда поведет он своих воинов дальше. За партиями они часто вели серьезные беседы о судьбе Хазарии, о племенах, ее окружавших, об отношениях с соседними странами.

Сейчас Ибрагим, видя удрученное состояние правителя, старался ослабить свои позиции в игре и дать Вениамину шанс выиграть эту партию. Он знал, как по-мальчишески радовался малик-хазар, когда удавалось ему обыграть личного подданного. Ибрагим отдал ему фарзина[29] в расчете, что Вениамин поставит мат его королю.

– Мой господин. – Ибрагим снял с поля падати[30]. – Киевский князь возмущен битвой на Итиле и грозится ответить Хазарии вполне официальной войной.

Рука, занесенная над полем аштапады, чтобы сделать ход хасти[31], застыла в воздухе. Лицо Вениамина сделалось мрачным.

– Необходимо направить на Русь послов прежде, чем русский князь выразит нам свое недовольство, дабы разрешить без крови назревающий конфликт, – размышлял вслух Ибрагим.

Война с Русью ни коим образом не входила в планы Вениамина, и он в очередной раз согласился со своим верноподданным, предложив ему еще одну партию в шатранг.

XXV

День выдался пасмурным и хмурым. С отяжелевшего неба срывались холодные струи дождя. За войлоком юрты было зябко и слякотно. К вечеру дождь еще больше усилился. Микаэль уютно расположился на овечьих шкурах и пил с сестрами вечерний чай с пресными лепешками. Сестры о чем-то весело щебетали, пересмеиваясь между собой. Микаэль с отеческой заботой смотрел на их беспечную болтовню. Сегодня мысли его все время возвращались к Юнусу. Он часто вспоминал брата. Где он теперь? Почему судьба распорядилась так несправедливо, разлучив их? Груз непонятной потери лег на сердце юноши.

Смеркалось.

– Хозяин, – послышался голос за войлочным входом, – позволь войти.

В скромное жилище вошел человек. Одежда его вымокла до нитки, и Микаэль пригласил незнакомца к очагу. По виду он был небогат, но его манера говорить сильно отличалась от речи простолюдинов. Незнакомец осведомился о здоровье хозяина, о том, как идут дела. Немного согревшись у огня, человек сказал, что в юрту к Микаэлю его привело весьма важное дело и что он и его сестры, не откладывая, должны пойти с ним.

– Меня послал сюда бек Вениамин, – почти шепотом, чтобы не слышали сестры, произнес незнакомец. – Бек Вениамин хочет видеть тебя немедля.

Они вышли из юрты в промозглые густые сумерки, которые казались еще гуще из-за обложивших небо тяжелых туч. Дождь лил и лил, превращая почву под ногами в скользкое чавкающее месиво. Итиль опустел, ибо редкий человек выйдет в такую непогоду из дома.

Они шли вдоль высоких, расписанных золотом стен, по толстым верблюжьим коврам. Их шаги утопали в мягком длинном ворсе. Не привыкший к такой роскоши Микаэль под сводами дворца ощущал себя ничтожным и беспомощным. Человек, что привел его во дворец, все время был рядом.

Перед Микаэлем открылись двери большой залы. В глубине залы на высоком резном троне с золотыми подлокотниками, под тонким китайского шелка балдахином восседал бек Вениамин. Сейчас от правителя Хазарии юношу отделяли всего несколько десятков шагов.

– Подойди ближе, юноша, – услышал он голос малик-хазара.

Ноги Микаэля сделались ватными и, казалось, подкашивались при каждом новом шаге. Он подошел к повелителю и опустился на колени. Никогда прежде Микаэль не был так близко от правителя Хазарии. Теперь он мог различить черты лица и еле заметную улыбку малик-хазара. Незнакомец, что привел его сюда, сел рядом с троном правителя, чуть ниже его на ступень.

– Юноша, – вновь обратился к Микаэлю Вениамин, – я позвал тебя к себе для очень важной беседы. Мы скорбим по поводу безвременной кончины кагана Истани – твоего отца. Траур еще длится, но за это время мы должны найти достойного приемника усопшего кагана. Не скрою, нам весьма трудно далось решение, но выбор пал на тебя.

Микаэль вздрогнул. Таких слов он не ожидал. Хотя он и принадлежал к роду Ашина, а значит, как и многие представители этого знатного рода, мог стать каганом, все же он не держал мысли, что именно на нем сосредоточат свое внимание власть имущие. Смысл слов бека Вениамина хоть и достиг ушей Микаэля, серьезное осознание услышанного едва зарождалось в его уме. То, что говорил малик-хазар, теперь натыкалось на мысли Микаэля: «Ты станешь каганом…» – «Я больше не увижу Амину…» – «Ты будешь жить во дворце…» – «А с кем останутся сестры?..» – «Времени осталось мало…» – «Я должен найти Юнуса…»

Микаэль совладал с собой. Разговор с правителем Хазарии был недолгим, но он зачеркнул для Микаэля всю его прошлую жизнь. Все было решено за него и без него. Ему оставалось лишь покорно повиноваться. Сегодня ему предстояло провести свою первую ночь в касре. Нескоро привыкнет душа к мысли о том, что отныне дворец – его дом.

– А что будет с сестрами? – еле слышно произнес Микаэль.

– Об этом можешь не беспокоиться. Мы сделаем их придворными моей главной жены. Они не будут нуждаться ни в чем, – успокоил его Вениамин.

Микаэля отвели в небольшую, но богато обставленную комнату. Такой роскоши юноша не видел никогда. Изящные светильники, шелковые покрывала, мягкие ковры, парча на стенах… Все это было для Микаэля чужим и ненужным. Он чувствовал себя заложником непонятных ему событий. Его мысли все еще жили там, в городском квартале Итиля, в родной юрте, неподалеку от синагоги. И сейчас, глядя на зажженный светильник с пальмовым маслом, он видел перед собой очаг родной юрты…

Вениамин не торопился отпускать Ибрагима. Он остался доволен сноровкой своего верноподданного. Тот, кто вскоре должен стать каганом, у него в руках. Его имя осталось в тайне. Он недосягаем для Халифата, ибо знают о нем лишь двое – малик-хазар и Ибрагим. Скоро окончится траур, тогда немедля будет назначен день посвящения, а пока Микаэль будет находиться под неусыпным бдением Ибрагима.

XXVI

День посвящения был назначен, но каждый раз отодвигался. Звездочет бека Вениамина все время говорил «нет». Уже давно небо было подернуто плотными облаками. Все ждали ясной погоды. И вот, наконец, звездочет возвестил правителя, что через два дня выглянет солнце, но будет оно недолгим и нужно успеть свершить обряд.

С утра Микаэля готовили к предстоящей церемонии. Его тело омыли розовой водой и умаслили дорогими благовониями. От этих процедур у Микаэля кружилась голова и путались мысли, но еще сильнее билось его сердце в ожидании начала новой жизни. Будет ли она длинной или короткой зависело сегодня только от него…

Утро выдалось на удивление солнечным. Ни единого облачка на небе, ни дуновения ветерка. Тысячи горожан с учащенным биением сердец ожидали на площади начала церемонии. Но чаще и громче в этой огромной людской массе, что собралась на городской площади, билось сердце Амины.

Уже долгое время она не находила себе места. В тот дождливый день Микаэль не принес ей лаваши. Тогда она думала, что всему виной дождь. Но Микаэль не пришел ни завтра, ни послезавтра, ни через три дня. На сердце Амины стало тревожно. Улучив момент, когда отец был на службе во дворце, Амина пошла к юрте Микаэля. К ее изумлению, юрта была пуста. Все здесь оставалось так, словно ее обитатели лишь ненадолго покинули жилище. Амина спрашивала у соседей, но те лишь качали головами. Никто не видел ни Микаэля, ни его сестер, и никто не знал, что могло с ними случиться. Ничего не знал о ее друге и отец. Микаэль пропал бесследно. Амина тщетно искала его, и вот вчера глашатай объявил народу о вступлении на престол нового кагана Микаэля. Словно струна оборвалась в сердце девушки, больно ударив ее. И вот теперь Амина, слившись в единую массу с людской толпой, стояла на городской площади в ожидании ритуала. Она пришла сюда рано, задолго до того, как площадь наполнилась народом, чтобы хоть одним глазом, быть может, в последний раз увидеть своего Микаэля.

Под звуки древних тюркютских мелодий торжественная процессия церемонно ступила на площадь. Шли могущественные хазарские князья и иная знать, шли сановники и ближайшие приближенные малик-хазара. На площадь вплыли носилки, мерно покачиваясь в такт шагам несущих их рабов. На одних во всем своем царском великолепии восседал малик-хазар Вениамин, на других, в пышной торжественности золота, дорогих тканей и благовоний, прибывал Микаэль. Увидев его, Амина вздрогнула. Сердце ее готово было выпрыгнуть из груди. Микаэль… Какой он был сейчас чужой и далекий.

Носилки опустили около глашатай-вышки. Ни один мускул, ни один волос не дрогнул на восседавших на них. Они сидели, словно восковые, не шевелясь и не произнося ни слова. Звуки торжественных мелодий смолкли. Тишина опустилась на площадь.

К Микаэлю подошли кендер-каган и чаушиар, сановники по достоинству равные малик-хазару. Они поставили перед ним новые носилки и расстелили войлок. Князь Ибрагим, приближенный бека Вениамина, подал Микаэлю руку. Украшенная золотом и драгоценными каменьями нога юноши ступила на войлочный пьедестал (сердце Амины разрывалось на части). Микаэль сел на войлок. Кендер-каган и чаушиар подняли носилки над землей. Кроме них, теперь никто не мог приближаться к избранному. Они медленно обнесли его кругом по ходу солнца. Как только первый круг замкнулся, они опустили посвященного на землю и пали перед ним ниц. Примеру сановников последовал и собравшийся на площади люд, среди которого была и Амина, впервые стоящая на коленях перед Микаэлем.

И снова сановники подняли войлок и снова обнесли его кругом вместе с сидящим на нем Микаэлем. И снова склонились в почтительном поклоне. Так повторилось и во второй, и в третий, и в седьмой раз… Наконец был завершен последний девятый круг посвящения и поклонения новому кагану.

Микаэль сидел не шевелясь. К нему подвели верхового жеребца и помогли сесть в седло. Под юным седоком конь стал покорно, словно врос в землю. Не смея повернуть голову, боковым зрением Микаэль увидел, как к нему, на молодом скакуне, в котором так и играла кровь, чинно приблизился бек Вениамин. В руках он держал узкое полотно шелковой материи.

Бек Вениамин занес над головой Микаэля шелковую ткань и в следующий миг обвил ее на шее юноши крепкой петлей. Ни один мускул не дрогнул на теле Микаэля. Он держался в седле все так же неподвижно. Петля все сильнее сдавливала горло. У Микаэля застучало в висках и закружилась голова. Кровь пульсировала в жилах под мертвой хваткой все сильнее сжимающейся петли.

Лицо малик-хазара Вениамина не выражало никаких эмоций. Его руки заставляли петлю все крепче сдавливать горло Микаэля (Амина еле сдерживала стон отчаяния, рвавшийся из груди). Микаэль почувствовал, что теряет сознание. Перед глазами поплыли белые и фиолетовые круги.

– Сколько лет ты сможешь царствовать? – словно гром разрезал пространство голос малик-хазара.

– Сорок, – едва прохрипел пьяный от удушья Микаэль.

Петля тотчас обмякла.

– Сорок! – громко повторил глашатай, вещая толпе хриплые, но такие значимые для страны слова. У Амины отлегло от сердца. Сорок лет – по законам Хазарии наибольший срок, который мог находиться у власти правящий каган.

– Да здравствует каган Микаэль! – возвестил тот же громовой голос малик-хазара Вениамина.

При этих словах все, кто был на площади, и сам бек Вениамин склонились ниц пред сидящим на коне Микаэлем. Снова заиграли древние тюркютские мелодии. К правителям Хазарии – Верховному кагану Микаэлю и беку Вениамину, поднесли носилки.

Торжественная процессия покинула городскую площадь, но собравшиеся здесь простолюдины, а среди них и Амина, еще долго оставались коленопреклоненными, как того требовали законы их страны.

Амина не видела вокруг себя никого. Она не чувствовала в расходящейся толпе чужие локти и плечи, что толкали ее. Потерянная в своих горьких мыслях она дошла до дома. Амину душили слезы. Видя, как переживает дочь, отец усадил ее рядом. Он успокаивал ее по-мужски сдержанно. Слезы дочери болью отзывались и в его сердце. Он молчал о многом, но теперь, когда престол Верховного кагана вновь обрел своего господина, он решил, что может поведать дочери и о совете малик-хазара на летнем кочевье, и о том, что Юнус принял мусульманство.

Слушая рассказ отца, Амина менялась на глазах. Слезы ее внезапно высохли. Она сидела перед отцом, вытянувшись в струну. Серьезные, повзрослевшие вдруг глаза ее смотрели сквозь него. Трудно было сказать, куда был устремлен этот взгляд. Все лучшие дни были для нее сейчас в прошлом. В настоящем она встретилась с потерей и предательством. Будущее казалось ей беспросветным.

XXVII

Торговый караван, сплетенный из нескольких десятков навьюченных верблюдов, держал неблизкий путь из ал-Сина в Хазарию через небезопасные земли гузов. Солнце, завершая свой каждодневный путь по небосводу, приближалось к окоему. Нужно было подумать о ночлеге. Не каждая юрта, не каждое становище этих полудиких кочевников пылали радушием принять под сводами своего домашнего очага припозднившегося в пути чужака. Свои законы, свои обычаи царили в этой стране. Ни один иноземец не мог проехать по земле гузов, если не было у него здесь кунака.

До становища Ауэза оставалось многим меньше четверти фарсаха пути. Юнус беспокойно поглядывал на небо – успеет ли караван до темноты разместиться на ночлег? Навьюченные животные тяжело ступали по бесконечным пескам азиатской пустыни, меряя шагами огромные расстояния от привала до привала.

Ауэз был очень богат. Он владел огромными табунами лошадей и верблюдов. На его пастбищах паслись многочисленные стада тонкорунных овец. Ему прислуживало множество рабов и рабынь. В кунаках у Ауэза значились многие купцы и путешественники, что шли с товарами в Мавераннахр, Балх и ал-Син. Когда их караваны оставались у него на ночлег, он ставил для каждого из них юрту, ублажая друзей ласками юных невольниц. Он подгонял к ним столько овец, сколько надобилось гостям. Ауэз давал путникам лошадей и верблюдов, давал и овец для пропитания в пути.

Именно с Ауэзом свела судьба Юнуса, когда много месяцев назад впервые ступил он на землю гузов новоиспеченным мусульманским купцом. Ауэз был кунаком Кахтана, Язида и Нерсе, весьма успешных торговцев, которым фортуна вверила Юнуса. Пройдя с ними путь от ал-Сина и обратно, юноша ни разу не посетовал на Провидение, что так круто изменило его жизнь. Фахретдин, которому Юнус вез сверток от Мусы и Исраила, нашел его сам. Взамен он вручил Юнусу другой сверток для его друзей. Все это было столь необременительно, что Юнус не придал этому особого значения и ни разу не задумался, что было в этих свертках. Успешно продав рыбий клей, выручив за него немалые дигремы, купцы везли в Хазарию ткани, пряности и серебряную монету. Верблюды Юнуса тоже не шли налегке. Сколько раз вспоминал он добрым словом Мусу и Исраила. И его мошна, туго набитая дирхемами, приятно отяжеляла пояс.

Добрались до становища, когда солнце совсем уже скрылось за горизонтом, а густые сумерки позволяли различать лишь силуэты разбросанных по степи жилищ.

Ауэз вышел навстречу путникам. Его беспокойный нрав, отразившись в громком резком голосе, тут же поднял на ноги отошедших было ко сну обитателей его родового племени. Забегались рабы и рабыни, засуетились жены и дети. Все лишились покоя в гостеприимной суете перед только что прибывшими иноземными купцами.

Юнус спешился с лошади. После долгого перехода протяженностью в фарсах, земля плыла под ногами.

– Приветствую тебя, Кахтан, – суетился Ауэз, – и тебя, Нерсе, и тебя, Юнус. Мой дом – ваш дом. Мои бараны – ваши бараны.

Пока рабы ставили войлочные юрты, распрягали лошадей и верблюдов, гости, как того требовали законы страны гузов, раскладывали перед хозяином дома приготовленные для него дары.

– Здесь подарки тебе и твоей старшей жене. Прими их от меня. – Юнус положил к ногам Ауэза огромный тюк, раскрывая его на глазах у кунака. – Вот для тебя халат и кожаная обувь, вот коноватное покрывало для твоей жены. – Он развернул тонкое шелковое покрывало с затейливым восточным орнаментом. – В знак моего уважения к тебе, друг, прими от меня и другие дары. Вот перец, просо, изюм и орехи. Я возвращаю тебе верблюдов и лошадей, что давал ты мне, дабы облегчить мой путь в ал-Син. Я возмещаю тебе стоимость съеденных нами баранов, которыми щедрая рука твоя снабдила нас в дорогу. Да продлятся дни твои и прибудет с тобой благоденствие. – Юнус низко поклонился Ауэзу.

Сколько дорогих подарков собрал сегодня Ауэз от заезжих купцов – не на одну жизнь хватит! Таковы уж законы гузов – кунак кунака всегда выручит, но уж и тот на обратном пути должен одарить хозяина не меньшими дарами, а даденное в пользование с лихвой вернуть или оплатить сполна монетой.

Богаты гузы, гостеприимны, но грубы безмерно и беспокойны, невежественны и грязны, отчего куначество с ними для купцов заезжих скорее необходимость, чем радость душе.

Чуть потрескивали горящие сучья. Над ночным костром, словно бабочки, кружились невесомые искры. На горячих красных угольях жарилось свежее мясо только что заколотого барана. Уставшие путники расположились вкруг костра. За радушной беседой неторопливо попивали они из грубых глиняных пиал кумыс.

– Как прошел торг на рынках ал-Сина? – вороша жаркие уголья, поинтересовался Ауэз.

– Как нельзя лучше, – отирая негустую бородку, откликнулся Кахтан, – рыбий клей всегда в цене.

– Следующий раз уж и про меня не забудь, Кахтан, – вкрадчиво проронил Ауэз.

– Конечно, дорогой, конечно, – ответствовал ему купец, прекрасно понимая, что гуз намекает на дары их будущих встреч.

– Что нового в твоем богатом становище? – сменил тему Нерсе, зная аппетиты хозяина. Тот в желаниях своих начинал с малого, а закончить мог вожделением несметных серебряных копей.

– Да вот, жену себе новую взял, – поддался на уловку Ауэз, – калым запросили за нее знатный – две сотни голов скота да хорезмийских одежд несметное множество. Потратился несказанно.

– А что, велика нужда была в новой жене? – поддельно участливо усомнился Кахтан.

– Да не особо нужда, – уточнил Ауэз. – Одна из моих жен спуталась с рабом. Чтоб другим неповадно было, привязали обоих меж согнутых дерев. Разговор короткий – в миг на части разорвало с тех самых мест, коими имя мое опорочили. Вот взамен той и пришлось брать другую. А раба жалко. Молодой был, сильный, зубы крепкие.

– Да, – посочувствовал кунаку Язид, – хорошие рабы ныне в цене. Дорого он тебе обошелся?

– Русы привезли в подарок.

– А что, русы часто бывают на землях гузов? – поинтересовался Кахтан.

Умолчал Ауэз, что часть гузов, что обосновались на Итили, часть к которой и принадлежал Ауэз, противилась исламу, как противились ему и русы, и что это самое противление тесно влекло друг к другу два народа, которые ко всему прочему все вожделеннее смотрели на заманчивые земли Хазарии. Им, хазарским купцам, что делили сейчас с Ауэзом ужин, им и их стране ой как невыгоден был этот союз…

Меж тем ужин подходил к концу. Купцы разошлись по юртам, поставленным специально для них. Юнус лежал на мягких овечьих шкурах, широко раскинув руки. Его утомившееся за дневной переход тело пребывало в приятном покое. Несмотря на усталость, сон не шел, лишь мысли роились в его голове одна за другой. Сумрак юрты клубился перед глазами размытыми серыми видениями.

Юнусу показалось, словно войлок у входа дрогнул, обнажив на мгновение ночное небо, и тень промелькнула где-то рядом. Юнус приподнял голову. Перед ним, опустившись на колени, на мягких овечьих шкурах сидела девушка. Мрак ночи позволял различать лишь ее силуэт.

– Ты кто? – спросил Юнус.

– Меня прислал хозяин, – с сильным иноземным акцентом тихо произнесла она. Ее низкий голос звучал равнодушно-холодно.

Юнус взял ее за руку и привлек к себе. Девушка покорно повиновалась. Он ощутил степной запах ее волос, смешанный с дымом костра. Сразу вспомнились дом, кочевье. Казалось, это было в прошлой жизни… Юнус коснулся ее груди. В рабской покорности девушка лишь вздрогнула, но поддалась мужскому желанию. Его опьянило ее горячее дыхание, словно шепот, словно мольба – покорное, бессловесное. Сумрак юрты больше не клубился серостью видений. Он стал частью мироздания, растворив в эфире бытия слитую воедино человеческую плоть.

Караван отходил от становища рано утром. Седлали коней, снаряжая верблюдов, сосредоточенно укладывая тюки с товарами меж крепких горбов этих сильных животных. Ауэз, как подобало гостеприимному хозяину, суетливо разрывался между купцами. Он старался одарить каждого не только вниманием, но и подарками, но не в убыток себе, а чтоб по возвращении их на земли гузов и себе урвать куш поболе. Не обидел он и Юнуса. Хоть и был тот самым юным и не столь богатым, знал Ауэз, что возраст и барыши – дело наживное, а потому впросак попасть не хотел.

– Позволь, Юнус, преподнести тебе скромные подарки, а в придачу ко всему возьми вот. – Ауэз указал на девушку, что стояла поодаль. – Думаю, ты славно провел с ней ночь. Не отказывайся, в хозяйстве все сгодится. Мне совсем недавно ее подарили русы. Девка справная…

Только теперь разглядел Юнус ее крепкий стан, ее большие карие глаза, словно зерна спелого миндаля на смуглом лице, да густые жгуче-черные волосы, с пробивающимся серебром ранней седины.

XXVIII

Никто не встретил его у входа в юрту, никто не ждал его и внутри. Лишь пустота необжитого жилища, которое давно покинули, изо всех щелей наблюдала за теми, кто потревожил ее спокойствие. Ничего: ни воды, ни пищи, ни одежды, что напоминало бы об обитателях юрты. Всюду царило запустение. Лишь узоры развешенной всюду паутины, что украшали войлок стен, да осевшая на расстеленные по полу шкуры пыль… Неприятным холодом повеяло в душе Юнуса.

– Входи, – отрывисто бросил он девушке, что подарил ему Ауэз.

Что-то шевельнулось в его мозгу, подсказывая, что юрту покинули много дней назад. Но что могло произойти на этот раз? Где сестры? Где Микаэль? Перед кем положить ему свои первые заработанные дигремы?

Девушка стояла посреди юрты, не зная, что ей делать дальше.

– Приведи в порядок жилище, – велел ей Юнус. Его голос звучал подавлено. – А я подумаю о том, чем можно перекусить.

Ужинали, когда на небе зажглись первые звезды.

– Как тебя звать? – все так же сухо спросил девушку Юнус.

– Фирангиз, – тихо ответила она.

– Как ты попала к Ауэзу? – рассеянно поинтересовался Юнус.

– Я жила в Шабране, прибрежном городе Ширвана, – начала рассказ Фирангиз, – на нас напали русы. Убили всю мою семью, а меня продали в рабство… Хозяин, – вдруг горячечно заговорила девушка, – я приношу лишь несчастья, на беду ты взял меня себе! Отпусти… – В ее глазах мелькнула мольба.

Слышал ее Юнус или нет? Мысли его были далеки. Он думал о родных, которых судьба уводила от него все дальше и дальше…

Наутро, приказав Фирангиз заняться хозяйством, Юнус отправился на городскую площадь. Народа на улицах Итиля было на удивление много. Знатные вельможи и простолюдины, купцы и мелкие торговцы – всех можно было встретить в это утро. На городской площади и того пуще – яблоку негде было упасть. Вели неспешные речи мужчины, собравшись небольшими группами. Судачили друг с другом женщины. Меж ними сновала ребятня, не обращая внимания на наставления взрослых. Толпа гудела пчелиным роем.

– Что случилось? – спросил Юнус у крепкого старика, стоящего в отличие от других одиноко.

– Как? Разве господин не знает? – начал разговор словоохотливый горожанин. – Сегодня день, когда наш молодой и всеми любимый каган Микаэль является народу! Вот уже третий раз за короткий срок его правления мы имеем возможность быть ближе к нашему солнцеподобному кагану.

Словно молния прошила Юнуса. «Микаэль… – мелькнула в голове догадка. – Так вот почему пуста юрта…»

Послышались звуки торжественных мелодий. Все ближе, ближе… Уже различимы стройные ряды многочисленного войска, уже слышен чеканный шаг его воинов.

При виде показавшегося войска все от мала до велика, от знатного до безродного пали ниц перед приближающимся властителем. Юнус тоже повиновался предписанному закону. Он мог слышать лишь звуки музыки и шагов шедшей процессии. Он, уравненный с толпой, не мог, не имел права даже взглянуть на брата, ибо сейчас их отделяла друг от друга бездна власти.

Всего четыре раза в год каган выходил к народу, но никто не имел права видеть его, ибо каган неизменно олицетворял божественную силу, и по законам Хазарии любой должен был преклонить колени и чело лишь только заслышит о приближении его свиты.

Как все горожане, ничем не отличный от них, Юнус поднялся с колен, когда последний воин могучего войска, завершающего ход, скрылся из виду. Юнус огляделся. Странно, но старика, что разъяснил ему происходящее, как ни бывало. Он словно растворился в толпе. Взор Юнуса неожиданно споткнулся о жгучий, пронизывающий взгляд. Не моргая, на него смотрели широко открытые глаза. Эти глаза прожигали его насквозь, с ненавистью, с призрением. Юнус узнал в них глаза Амины. Она смотрела, словно хищная кошка, словно безжалостная равнодушная змея, гипнотизируя свою жертву.

– Здравствуй, Амина, – стараясь скрыть нахлынувшую неловкость, улыбнулся девушке Юнус.

Она стояла не двигаясь, словно завороженная. Она смотрела на него все тем же испепеляющим взглядом.

– Амина, это я, Юнус. Ты забыла меня?

– Нет, помню, – глухим голосом отозвалась она и резко отвернулась, пытаясь уйти.

– Подожди, Амина. Я только вчера пришел с караваном из ал-Сина и нашел свою юрту пустой. Где мои сестры?

– Сестры? – переспросила девушка. – Думал ли ты о них, когда уходил из дома, никому ничего не сказав? Они теперь придворные главной жены бека Вениамина, – удаляясь, с жаром бросила Амина.

– Помедли, Амина, – удерживал девушку Юнус. – Как это произошло?

– И ты еще спрашиваешь? Ты, который всему виной! Ты предал веру! Это ты должен был сейчас предстать перед народом, а не Микаэль! Ты отнял у меня Микаэля! Ты бросил сестер, оставив их на произвол судьбы! Мне не о чем с тобой разговаривать. – В ее глазах блеснули слезы. Она вновь обожгла его взглядом и быстро пошла прочь.

Юнус стоял в полной растерянности. «Разве я должен был стать каганом? Я ничего об этом не знал!» Да и хотел ли он этого? Тогда он был упоен своей мечтой…

Он вернулся в свою юрту. Дом снова задышал жизнью. Фирангиз вымела из жилища следы былого запустения. В нем вновь запахло лепешками и домашним уютом.

XXIX

После встречи с Юнусом Амина не могла найти себе места. Словно ураган пронесся в ее душе, поднимая изо всех потаенных уголков памяти осевшую пыль утраченного счастья. С тех пор как Микаэль ушел во дворец, краски жизни для нее поблекли, лишая смысла все последующие дни. Отец все чаще поговаривал о скором ее замужестве, что еще больше приводило девушку в отчаяние. Никого не могла она представить рядом с собой. Все ее естество противилось прикосновению к ней чужих рук. «Микаэль… У него теперь совсем другая жизнь, где нет тебе места, – внушала себе Амина. – У него двадцать пять законных жен, все они дочери вассальных царей. А ты всего лишь дочь свободного хазара, мелкого придворного служащего. У Микаэля шестьдесят наложниц. Среди них нет тебе места. Он купается в роскоши, и сам бек Вениамин входит к нему босиком. Ты недостойна даже его мизинца…» Но чем больше уговаривала она себя забыть Микаэля, тем сильнее душили ее слезы, тем яростнее разрывала сердце безжалостная ревность.

Закат, запалив небо золотисто-розовым заревом, купал в его красках мелкие барашки облаков. Дорога вела к берегу, от которого время от времени отходила ладья, прокладывая плавучий путь к касру бека Вениамина. Дворец кагана Микаэля находился на том же острове.

Амина шла по этой дороге в густой темной накидке, что скрывала ее руки и лицо от посторонних взглядов. Берег был пуст. Она спряталась за большой раскидистый дуб. Благо, он рос здесь добрую сотню лет и в его коре образовалась внушительная щербина, способная скрыть тонкий стан девушки.

Вскоре к берегу подошли люди. Они вели несколько верблюдов, навьюченных увесистыми тюками. Судно отошло от острова и через некоторое время причалило к берегу. Верблюды, покорно шествующие за своими погонщиками, вдруг воспротивились ступать на мостки, под которыми отсутствовала земная твердь. Человек, что отвечал на ладье за погрузку, вышел на берег, пытаясь помочь погонщикам.

Воспользовавшись замешательством, Амина незримым призраком пробралась на челн и спряталась за свернутыми в кольца и положенными один на другой канатами. Ее сердце стучало, словно колотушка ночного сторожа. Минуты, за которые переправились они на челне в город бека Вениамина, показались ей вечностью. Благо, сумерки становились все гуще, делая силуэты прибывших неотличимыми друг от друга. Амина ступила на берег острова вместе с погонщиками, что опять были заняты своими строптивыми верблюдами. Стража посчитала девушку наложницей, которой пришлось спуститься с верблюжьих горбов из-за норова животных, а погонщикам до нее просто не было дела.

Дворцы малик-хазара Вениамина и кагана Микаэля утопали в густой зелени большого роскошного парка. Крадучись между деревьев, Амина добралась до дворца Верховного кагана. Он вознесся над землей величественным исполином и стоял выше касра бека Вениамина. Его стены из обожженного кирпича покоряли своей прочностью и надежностью. У входа во дворец стоял стражник. Его вид был грозен и неприступен. Меж тем вечер зажег звезды, и теперь ночное пространство парка освещал только свет одиноких факелов.

Амина тенью промелькнула от ближайшего дерева, скрывающего ее до одиноко стоящего стражника. Прежде чем тот успел поднять шум, она поднесла к его глазам большой кожаный кошелек, плотно набитый серебряными дигремами. Ночь скрыла миг, когда тугая мошна перекочевала из рук Амины в широкий карман стражника. Почти неслышно отворилась дверь, что впустила девушку во дворец. Теперь, ступая по его пустынным залам, она боялась своих шагов, боялась своего дыхания и своей тени…

– Кто здесь? – настороженно спросил Микаэль. Он уже отошел ко сну и сейчас возлежал в шелках простыней и подушек наедине со своими мыслями. Никто, кроме кендер-кагана и чаушиара – двух приближенных сановников, не смел тревожить его покой и уж тем более входить в его палаты без зова.

Едва заметная тень скользнула по стене.

– Кто здесь? – чуть возвысил голос каган. Мягкая маленькая ладонь прикрыла ему уста.

– Тише, Микаэль, это я… – Амина откинула плотную темную накидку. На него смотрели до боли родные глаза – жгучие, манящие – глаза из его прошлой жизни.

– Амина?! – вырвалось из груди. – Как ты здесь оказалась? – его неожиданный возглас разлился по покоям громким эхом.

– Тише, Микаэль, нас услышат. – Она обхватила его лицо ладонями, заставив умолкнуть легким нежным поцелуем.

– Ты не можешь здесь оставаться, – противился Микаэль.

– Почему? – шептала Амина.

– Это опасно для тебя.

– Но я хочу быть с тобой! Вспомни наши встречи у старой ветлы. – Девушка обвила его шею руками. Ее дыхание, теплое, волнующее, влекло Микаэля к ней. Ему вспомнились былые дни, что проводили они вместе, когда, сидя на берегу Итили, мечтали о будущей жизни…

Он утонул в запахе ее волос. Она растворилась в его объятиях. С этого мгновения мир существовал лишь для них…

– Отец хочет выдать меня замуж, – поведала любимому истомленная ласками Амина. Она склонилась над Микаэлем, стараясь запомнить навсегда его глаза, мягкость шелка его волос, его дыхание и нежность рук.

– Так угодно Всевышнему. – Микаэль бережно убрал со лба Амины непослушную прядь волос, скрывавшую чуть выше бровей ее прекрасную родинку. – Мы не в силах это изменить.

– Оставь меня здесь, Микаэль, – просила его Амина, – без тебя мне не жить.

– Нельзя, Амина. И что хорошего в моей жизни? Только то, что я купаюсь в роскоши. Все остальное – власть, свобода, в руках Вениамина. Я живу затворником и часто не знаю того, что делается в стране. Правит Вениамин, а я лишь кукла в его руках. Так повелось исстари. Так и сейчас. Народ думает, что я всесилен, и если, не дай бог, война, засуха, мор, народ будет желать моей смерти. И он получит разрешение на нее от малик-хазара. Меня могут убить. Со мной убьют всех моих жен и наложниц. Я не могу обречь тебя на гибель. Ты уйдешь! Это мое твердое слово…

– Но…

– Нет.

– Пусть, пусть я никогда не буду с тобой, – истово шептала Амина, – но никто не заставит меня быть с другим! Никто…

Время летело неумолимо быстро. Влюбленные то растворялись друг в друге, то чуть слышно шептали слова признаний. Амина в коротких паузах между страстными ласками рассказала Микаэлю о Юнусе, которого тот до сих пор считал пропавшим, о том злополучном совете малик-хазара на летнем кочевье и о том, почему Юнус не стал каганом. Она поведала ему, что сейчас он живет в их юрте, вместе с ним живет его прислуга, что вернулся из ал-Сина он разбогатевшим купцом и по всему видно, дела у него идут неплохо. И вновь игривая беззаботность объятий и ласк. И вновь нежность поцелуев.

– Тебе пора, – касаясь губами плеча девушки, произнес Микаэль. – Ты должна уйти до рассвета.

Амина обожгла его взглядом. В нем читались смятение, жалость и безысходность.

– Я вызову привратника, – не обращал внимания на ее немой укор Микаэль, – он надежный человек и ему можно доверять. Он проводит тебя и переправит на другой берег. Не беспокойся, он все сохранит в тайне. – Микаэль снял с себя золотую цепь с именным медальоном и надел на шею Амины. – Пусть это останется с тобой, – негромко произнес он.

Опущенная на лицо накидка прервала долгий взгляд, их немое прощание глаза в глаза. За девушкой тихо закрылась дверь. Стремительная беззвучная походка привратника властно уводила Амину в раннее, еще не расцветшее утро.

XXX

Не спалось в эту ночь и Вениамину. Но не амурные дела волновали правителя, а будни его земли. Будучи потомком великой династии Обадия, Вениамин гордился былым величием Хазарии. Генетическая память слепо уводила его в те века, когда Хазарский каганат был огромной могущественной державой, когда под его игом ходили и черные булгары, и аланы, и многие славянские племена.

Душа Вениамина никак не хотела мириться с тем, что от некогда могучей и великой Хазарии осталась лишь незначительная часть. Ревностная любовь к своей стране, к своему личному могуществу заставляла его превозносить мощь ее до несуществующих высот, но истина неустанно заставляла малик-хазара задумываться о будущем Хазарии.

Вениамин встал с постели. Он открыл родословную книгу своей династии. «Обадий, сын его Езекиил, сын Езекиила Манасия, – читал Вениамин имена своих далеких предков, что правили великой Хазарией, что чередой своих жизней и смертей приближали его, Вениамина, еще не родившегося тогда их потомка, к царскому престолу, – Ханукка – брат Обадия, Исаак, Завулон, Моисей, Нисси, Арон I, Менахем… Власть всегда переходила от отца к сыну, редко к брату, – размышлял над преемственностью престола малик-хазар. Оторвавшись от мимолетных мыслей, он прочел: – Вениамин»…

Над миром воспарила тишина. Безлунная ночь правила бал. Над дворцом, словно перламутровые пуговицы, пришитые к черному бархату неба, висели звезды. Поразмыслив над родовыми книгами, малик-хазар взялся за перо. Мелкой вязью, слева направо, не соединяя буквы, по правилам хазарского письма, что пришло к ним в древности от греков, Вениамин писал. Писал для тех, кто будет жить после. Сегодня хотелось ему рассказать о великом его предке. О его величии и могуществе. Он обмакнул перо в чернила:

«Обадий был человек праведный и справедливый. Он поправил царство и укрепил веру согласно закону и правилу. Он выстроил дома собрания[32] и дома ученых[33] и собрал множество мудрецов израильских, дав им много серебра и золота, и они объяснили ему двадцать четыре книги[34], Мишну, Талмуд и весь порядок молитв, принятых у хазаров».

Поправив царство, Обадий взял в руки и власть. Иными словами, он был тем, кто низверг власть каганов древней династии Ашина, принадлежащую им по праву, до роли солнцеподобной марионетки, которой управляли, словно дергали за ниточки, правители династии Обадия. Именно поэтому Микаэль, предававшийся в эту ночь любовной страсти, и вел затворническое существование. Он был надежно спрятан от глаз людских под видом недосягаемости солнцеликого божества.

Утомленный холодными объятиями безжизненной ночи, не желая делить с ней одиночество, Вениамин приказал полусонному прислужнику пригласить к нему Ибрагима. По заспанному виду своего приближенного малик-хазар понял, что тот совсем не разделял его желаний предаться неспешной полуночной беседе, напротив, Ибрагим с большим удовольствием погрузился бы сейчас в то состояние необходимого ночного, окутанного сладкими сновидениями покоя, которое готовит человека к рождению нового дня. Что ж, дружба с малик-хазаром обязывала соблюдать определенные условности, отбирая право на некоторые личные желания Ибрагима. Вениамин предложил ему партию в шатранг. Все еще борясь с дурманящими разум колдовскими чарами ночи, Ибрагим попросил принести ему чего-нибудь бодрящего.

– Чувствую, ты не разделяешь моих желаний, – усмехнулся Вениамин.

– Тем проще тебе будет обыграть меня, мой господин, – натужно улыбнулся Ибрагим, расставляя фигуры на аштападе, – ведь сонную муху легче убить. Впрочем, это касается не только меня. Те немногие племена, что еще находятся под властью твоей руки, пока тоже спят, но настанет срок, и они поднимут голову.

Ибрагим знал, что волновало его повелителя и о чем тот желал говорить, коротая эту бесконечно долгую ночь. Впрочем, малик-хазар был ослеплен вчерашним величием его страны, и это мешало ему трезво смотреть на происходящее вокруг него. Границы Хазарии сузились. На востоке земли соседних гузов достигали Итили. На севере булгары лишь формально значились под властью Хазарии. Из славянских племен только вятичи остались хазарскими данниками, а все остальные давно ходили под Русью. Хазария переживала не лучшие времена. Особенно волновали Вениамина гузы. С одной стороны, они входили в состав хазарского войска наемных арсиев, с другой – у них был прочный союз с Русью. Именно это и роднило их друг с другом. Сейчас, на клеточном поле аштапады, Вениамину и его приближенному незначительные и многочисленные падати представлялись гузами, непобедимый фарзин обрисовывался Русью, а мощный хасти – Халифатом.

Ибрагим снял с аштапады рахта[35] соперника. Непредсказуемо, лицо малик-хазара сделалось багровым от плохо скрываемого гнева. Размахнувшись наотмашь, он сбросил с аштапады игровые фигуры:

– Ненадежная Булгария, гузы, Византия, русы!.. Вот что бы я с ними сделал!!! – Вениамин сгреб в охапку рассыпавшиеся фигуры, с силой раздавливая их друг о друга. Лишь фарзин, чудом устоявший в молниеносной буре страстей малик-хазара, прочно стоял на многоклеточном поле аштапады. И вновь фарзин напомнил правителю Хазарии молодую, крепнущую Русь, которая с нескрываемым интересом смотрела на хазарские земли. Ни для кого не было секретом, что гузы со своими продвинутыми до Итили границами очень были нужны Руси. Вениамина не столько волновало государство Саманидов, его мусульманские нападки давно никого не страшили, сколько Византия, расширившая свои границы до хазарских. И у Руси с Византией был прочный союз. Русь… И снова Русь… С ней Вениамину уже нельзя было не считаться! Одно за другим славянские племена, что платили хазарам дань, присоединялись к неукротимо крепнущей Руси.

Конечно, все это беспокоило и Ибрагима, но он, как и Вениамин, свято верил в незыблемое величие своей страны. Дани и пошлины, собираемые с товаров и иноземных купцов, несметными россыпями оседали в казне, помогая народу Хазарии и самому беку Вениамину жить безбедно. Внешнее благополучие ослепляло, не допуская мысли о начале упадка великой державы. На доходы от пошлин малик-хазар содержал хорошо вооруженное войско. И на руку было ему, что его вассальные государства не имели армий. Это позволяло держать их в своей власти.

После внезапной молниеносной бури правителя, сон Ибрагима прошел в одночасье. За пиалой терпкого зеленого чая малик-хазар постепенно успокоился.

– Кстати, – внезапно оживился Вениамин, – надо бы послать тудуна[36] в Крымскую Готию, да еще раз напомнить, что в случае надобности они обязаны оказать нам военную помощь. А коль будут противиться!.. У их правителя, запамятовал, как звать-то его, сын царевич. Привезешь его сюда. Пусть поживет у меня во дворце, залогом. Глядишь, покорнее будут…

Ночь близилась к концу. На персидском ковре разбросанные в разные стороны валялись фигуры незавершенной партии игры в шатранг. Властная рука правителя, сбросившая их с аштапады, словно сбросила со счетов могущество его врагов, не задумываясь над тем, что все в этом мире, в том числе и прочное основание его трона, всего лишь иллюзия…

XXXI

Стареющая ночь теряла свое величие. Бархат неба постепенно выцветал, становясь скорее темно-серым, нежели иссиня-черным. Звезды блекли. Тишина предрассветного утра покрыла землю. Ни малейшего движения воздуха, ни шелеста листвы, ни пенья цикад. Ни звука… Затаив дыхание, природа замерла в ожидании рождения нового дня.

Хрупкая девичья фигурка под темной накидкой, стараясь остаться незаметной, осторожно пробиралась по улице вдоль спящих городских юрт. Словно пришедшая из другого мира, находясь во власти сладкого пьянящего дурмана проведенной ночи, Амина шла домой. Все вокруг казалось ей каким-то воздушным, иллюзорным. Ее душа, раздваивалась сейчас между действительностью и нереальностью, большей частью своей пребывая во дворце с Микаэлем, частью, находясь в блаженной гармонии с собой, воспарила к Небесам, оставив на земле ничтожную толику своего сознания, позволяющего девушке добраться до ее мазанки…

– Где ты была?! – неожиданным раскатом грома средь райского умиротворения донесся до слуха Амины голос отца. Он стоял в проходе жилища, свирепый, с отекшими от бессонной ночи глазами. Она еще никогда не видела его таким. – Где ты была?! – вновь разразился он гневом.

Душа Амины, чувствуя неминуемую грозу, тут же ретировалась из всех райских уголков ее обитания и, воссоединившись на грешной земле в единую сущность, быстро позволила девушке предстать перед родителем с полным сознанием содеянного. Амина взяла себя в руки и, не глядя отцу в глаза, молча прошла в дом.

Серое небо светилось голубоватым отсветом раннего рассвета. Сейчас Амина не разделяла торжества возрождающейся из тьмы природы. Никогда прежде отец не разговаривал с ней так сурово. Его грозный бас заглушал в сознании девушки тихий шепот Микаэля. Ощущение его нежных объятий, что так бережно старалась она сохранить, сменилось тяжелым прикосновением крепкой отеческой руки.

– Завтра же выдам тебя замуж! – горячился багрово-красный от негодования отец. – Завтра же! С господином Агузаром Сурхеном давно у меня сговор. Он человек почтенный. Не так давно овдовел. Хоть и в возрасте, но тебе, беспутной, такой и нужен. При дворе место имеет. В достатке будешь. – Помолчав, добавил: – И в строгости. А пока из дома ни на шаг!

Амина, вытянувшись в тугую струну, стояла, словно окаменевшая. Казалось, ей было безразлично все происходящее. Внезапно она вскинула на отца полные отчаяния глаза. Они, некогда красивого каштанового цвета, вдруг сделались почти черными, источая невидимые жгучие стрелы.

– Я не пойду замуж, – тихо, но уверенно произнесла Амина.

– Что?! – Голос отца сорвался на хрип.

– Я не пойду замуж, – так же спокойно повторила девушка.

– Да как ты смеешь? – хрипло недоумевал он. – Как ты смеешь?! Завтра же, завтра! Не по доброй воле, так силой, силой!..

– Нет! – Она стояла чужая и такая далекая. Она сама не узнавала себя. – Я наложу на себя руки. – Она вновь обожгла отца тяжелым и таким незнакомым ему взглядом.

– Вон! Вон из моего дома! – хрипел он. – Будь ты проклята!

Прочь, прочь из этого города, ставшего ей ненавистным, прочь от всего, что напоминало ей о прошлой жизни. Ничто не держало ее здесь. Она поравнялась с юртой Микаэля. Как много было связано с этим жилищем. Некогда шумное и многолюдное, теперь оно осиротело. Из юрты вышла незнакомая девушка. Словно холодный ливень обрушил на Амину свои воды, словно жар адского пламени обжег сердце.

Густо поставленные остроконечные юрты постепенно стали редеть, уступая место землянкам бедняков, виноградникам и загонам для скота. Как долго шла Амина, она не знала, но солнце уже высоко взошло над горизонтом. Мысли девушки то устремлялись во дворец к Микаэлю, то натыкались на суровый разговор с отцом. События последних суток не давали ей подумать о своем бренном теле. Однако возрастающая усталость все настойчивее напоминала о себе.

Спустившись к берегу Итили, Амина умылась и села у самой воды, доверив ее мягким прибрежным волнам уставшие от долгой ходьбы ноги.

– Доченька, – услышала она у себя за спиной старческий надтреснутый голос. Амина обернулась. – Господь мне тебя послал, милая. Помоги донести воду. Здесь недалеко.

Перед девушкой невесть откуда, словно из-под земли, выросла сгорбленная щупленькая старушонка. В руках она держала два увесистых кожаных мешка, шитых бычьими жилами и доверху наполненных водой.

Они подошли к старой раскидистой ветле, что росла почти здесь же, на берегу. Только сейчас Амина заметила под кроной ее густых, низко свисающих к земле ветвей вход в землянку. Окинув взглядом место, куда привела ее старуха, девушка заметила поблизости небольшой огород да за загоном несколько тощих овец. Амина вошла внутрь землянки и поставила тяжелые мешки на пол.

– Вижу, устала ты, доченька, присядь, отдохни, – скрипучим голосом пригласила ее старуха.

Амина не стала возражать. Ноги гудели от долгой ходьбы. Голова кружилась.

– Вот, возьми. – Старуха подала ей небольшую подушку, набитую старой высохшей травой.

Амина запомнила лишь колючее прикосновение к щеке грубой холстины да пыльный запах степи…

Амина открыла глаза. В землянке было темно и тихо. Девушка, некоторое время вглядываясь в темноту, не сразу поняла, где она находилась. Могильная тяжесть навалилась на нее. Ей захотелось быстрее выбраться наружу.

Старуха сидела на берегу и подкидывала в костер сухие сучья. Амина подошла и села рядом.

– Поешь, дочка. – Старуха подала девушке глиняную миску с рисом. Только теперь Амина почувствовала голод. – Ты так долго спала… Тебя утомила дорога?.. Видно, путь твой неблизкий… Куда ты идешь?

– Никуда… – немного подумав, ответила Амина.

То ли наболело на душе, то ли почувствовала она, что этой старой женщине можно довериться, но девушка рассказала ей и про ночь, проведенную с Микаэлем, и про разговор с отцом. Утаила лишь то, кем был ее возлюбленный.

– Оставайся у меня, дочка. Я стара. Без помощи мне не прожить, да и тебе, я вижу, идти некуда.

И потекли дни за днями. Теперь Амина с бабкой Шушанихой (так велела старуха называть ее) делили вместе последний кусок, возились на огороде. Когда старушка уходила в степь собирать целебные травы, Амина стригла овец, скручивала шерстяную нить. Бабка Шушаниха научила ее валять войлок и ловить рыбу. Казалось, забыться бы девушке да жить своей новой жизнью, но нет, все печальней становился ее взор, все безрадостнее… Бабка Шушаниха, глядя на нее, лишь тихо вздыхала да начинала что-то бормотать себе под нос.

– Вижу, сохнешь ты, – не выдержав, как-то раз обратилась к ней старуха. Она держала в руках пиалу с мутным коричневым отваром. – Вот, приготовила тебе отворотного зелья. Выпей, сразу забудешь своего Микаэля. Многое ты утаила от меня. В высоком дворце твой суженый… И сам он высок… И пропасть меж вами…

Амина смотрела на старуху широко открытыми от удивления глазами.

– Откуда знаешь, бабушка? – еле вымолвила она.

– Да уж знаю… – уклонилась та от ответа. – Да ты пей, пей. – Она поднесла пиалу почти к самым губам девушки.

– Кто ты, бабушка? – отвела от лица пиалу Амина.

– Я-то? Да кто… Кто зовет просто знахаркой, кто шаманкой… В общем, бабка Шушаниха.

Костер, брызгая искрами, метал языки пламени в темное южное небо. Бабка Шушаниха усадила Амину и поставила напротив нее глиняный сосуд, до краев наполненный речной водой. Взяв из костра голыми руками горящую головню, что-то бормоча себе под нос, бабка Шушаниха сначала обвела ею вокруг головы Амины, затем вокруг сосуда. Девушке стало жутко. Она завороженно глядела на старуху, боясь пошевелиться. Сердце ее готово было выпрыгнуть из груди и покатиться прочь от колдовского глаза бабки Шушанихи.

– Он твой суженый и только он, – глядя в сосуд, начала говорить шаманка, – но пропасть между вами… А больше нет рядом с тобой никого… Вижу кровь… Крупными каплями падает она из сердца его и утробы твоей наземь, стекает в пропасть, сливаясь там воедино живым ручьем… Большую беду вижу. Скоро настанут времена, и будет людям великое знамение. – Мороз бежал по коже Амины. Она во все глаза смотрела на бабку Шушаниху, а та в ведьмином обличье, с всклокоченными седыми волосами, которые касались вещающего устами старухи сосуда, предрекала грядущее: – Придет на землю великая Тьма и пожрет Светило. И будут птицы молчать, и звери спрячутся в норы. А как померкнет Светило, так и тот живой ручей иссохнет от руки порожденного Тьмой. И пропитает тот ручей собой землю. И кровавой станет земля… А как исполнится все, наступит конец дней…

Амина отшатнулась. Бабка Шушаниха глядела на нее остекленевшими глазами. В них, светящихся колдовским светом, отражались блики танцующих языков пламени костра.

– И наступит конец дней, – еще раз повторила старуха и смолкла. Потом вдруг вздрогнула, обмякла. Ее глаза потеплели, а облик колдуньи сменился земной беспомощностью старой женщины.

Амина была потрясена. Она сидела не двигаясь, молча, словно в мыслях готовила себя к предсказанным бабкой Шушанихой событиям…

XXXII

Долгую зиму прожили они с бабкой Шушанихой в темной холодной землянке, оберегая и согревая друг друга в лютые холода. Не вдруг почувствовала Амина перемены. Исподволь, словно немое откровение Высших сил, явивших с Небес свою милость, пришло к ней осознание чего-то иного, доселе неведомого. И это неведомое, еще не понятое, неожиданно проникшее в каждую клеточку ее тела, в каждую ее мысль, было продолжением ее самой. Она еще не ведала наверняка, но всем своим женским естеством ощущала в себе великую силу зарождения новой жизни, которую ей предстояло взлелеять, взрастить, питая соками своей плоти, согревая своей материнской душой.

Ни о чем не говорила она бабке Шушанихе, но всякий раз ловила на себе ее мимолетный взгляд. Да и скроешь ли от старой, видавшей жизнь женщины округлившиеся бедра, налившуюся грудь и смотрящие по-иному на мир глаза? Нет!

Все видит бабка Шушаниха. К чему слова, коли с каждым днем, не жалея материнской плоти, ширит временное обиталище свое зависимая от нее жизнь, зреет, готовится к великому таинству слияния с Душой своей в момент появления на свет Божий. Все настойчивее, все явственнее заявляет она о себе, словно состязается в силе с наступившей на земле весной.

– Что, дочка, скоро уж родить тебе, – невзначай затевает разговор бабка Шушаниха. За то время, что живет у нее Амина, привязалась старуха к ней, словно к родной. Сама еле ходит, а старается оградить молодуху от тяжелой работы. – Как дитя-то назовешь? Не думала еще?

– Думала, бабушка. Коли дочка родится, назову – Серах, а сына нареку Шафаром, – отзывается Амина, – садись, бабушка, завтракать, я рис сварила…

Сегодня Амине невмочь. С утра в поясницу словно кол воткнули. Не согнуться. Понемногу ноет тупой болью. То отпустит, то снова словно в тиски зажимает упругую женскую плоть. Обещала бабке Шушанихе помочь на огороде. Да где там! К земле так и клонит. А нисан обдувает ее свежими полынными ветрами, заигрывает с шелком волос.

Кое-как посадила Амина просо, что с прошлого года оставила бабка Шушаниха на семена. Взялась за мешок воды принести, да так и осталась согнувшись.

– Пойди приляг, дочка, – старуха участливо берет у нее мешок, – а я приготовлю тебе отвар… Чтоб родить легче было, – немного подумав, добавляет Шушаниха.

– Пройдет, бабушка, – успокаивает ее Амина, – только полежу немного.

– Нет, не пройдет, дочка. – Старуха ласково гладит ее по волосам.

«Неужто не пройдет?» – сомневается Амина. Но и впрямь, все сильнее сжимают незримые тиски ее тело. Неведомая доселе сила притупляет сознание, избавляя от его власти готовую для рождения новой жизни материнскую плоть.

Вот и время для Амины изменило свой ход, словно высвободило ее из своего течения, словно в сторону отошло, созерцая таинство.

А для бабки Шушанихи сутки на исходе, вторые пошли, как не отходит она от Амины. То отварами ее поит, то примочки кладет на покрытое испариной горячее чело, то что-то шепчет над ней.

Все меньше сил у Амины. Лишь время от времени стон вырывается из груди у нее. А дитя в утробе бьется, на свет просится, и Душа его, в сей Мир посланная, чуть поодаль ждет мига единения с ним, чтобы начать отсчет своего земного воплощения.

Видит бабка Шушаниха, что-то недоброе творится с Аминой. Уж не проклятие ли отца ее черной птицей кружит над ней? Наклонилась старуха над роженицей, налегла своим немощным старушечьим телом на обремененное лоно ее. Застонала Амина.

– Потерпи, дочка, потерпи, – успокаивает ее старуха, а сама не отступает от живота ее, а все налегает, выдавливая живую плоть из обессилевшей Амины.

Внезапный хрип, срываясь на крик, безжалостно разрезал весенний воздух, хрип, смешанный с шелестом молодой листвы, щебетом птиц, тяжелым дыханием старухи, еще держащей руки на опавшем чреве роженицы. Хрип Амины. Он заглушил собой долгожданный слабый крик первого вздоха, обретшей плоть Души.

– Ну, вот и все, дочка, вот и все, – успокоила Амину бабка Шушаниха, освобождая младенца от пуповинной связи с материнской утробой. – Смотри, сын у тебя. – Она бережно взяла мокрый, шевелящийся комочек, до конца еще не ставший младенцем, и поднесла к груди Амины. – Приложи, пусть поест, силу возьмет.

Амина лежала недвижно. Она разметала руки по земле. Помутневшие глаза, не моргая, смотрели перед собой. Ее белую шею обвила богатая золотая цепь с медальоном, что подарил ей Микаэль в час их последней встречи. С этим подарком Амина не расставалась никогда.

– Амина, дочка, – позвала ее бабка Шушаниха, тронув за руку.

Амина не отзывалась. Старуха приложила ухо к ее груди. Сердце Амины молчало. Тяжело вздохнув, бабка Шушаниха иссохшей старческой рукой закрыла Амине глаза, сложила на груди руки и, осторожно сняв с упокоенной цепь с медальоном, накрыла грубой рогожей бездыханное тело. Она обмыла младенца, завернула его в холстину и, припадая на правую ногу, медленно поковыляла прочь от своей землянки. Вечер накрывал землю туманом густых сумерек.

XXXIII

Что поделаешь с душой, когда та не находит себе места? Ни уговорами, ни строгостью не заставишь ее обрести равновесие. Словно птица в клетке мечется душа в безысходности, бьется о стенки разума.

Сегодня и Микаэль попал во власть своей неугомонной души. Что-то растревожилась она, то считает, сколько еще править ее обладателю, то устремляется туда, в безвозвратную юность, где еще жива мама, где нет предательства Юнуса, где они с Аминой предаются наивным мечтам на берегу Итили.

Амина… Где она сейчас, любимая девушка его юности? С тех пор как стал каганом, он познал много жен, порой не зная их имен и не помня лиц. Одна Амина, далекая теперь Амина, навсегда осталась в его сердце. Все это было давно. Но почему сегодня душа так настойчиво уводит его к ней, заставляя вспоминать ее облик, ее голос?.. Должно быть, скоро отец выдаст ее замуж… А может быть, она давно принадлежит другому?

«Как порой жестоко распоряжается судьба жизнью, – подумал Микаэль, беря с невысокого столика, покрытого шелковой накидкой, родовую книгу. – “Каган Истани”, – прочел Микаэль. – Отец, ты и я, все мы потомки династии Ашина».

Микаэль вновь погрузился в раздумья. Хан Ашин… Четыре века назад пришел он на эти земли с небольшой дружиной и стал править. Легко далась ему власть. Не возражали хазары против нового правителя. К добру ли, к худу, что он, Микаэль, принадлежит к роду хана Ашина? К добру ли, к худу, что почти два века назад Обадий, который никогда не принадлежал к роду каганов, подчинил себе кагана настолько, что стал хазарским царем, закрепив этот титул за своими потомками.

На мгновение ему показалось, будто у него за спиной слабо заплакал младенец. Микаэль обернулся и застыл от изумления. Перед ним стояла грязная сгорбленная старуха. В руках она держала что-то завернутое в ветхую тряпицу.

– Кто ты? И откуда ты здесь? – воскликнул Микаэль. – Как ты проникла во дворец? Стража! – У Микаэля почему-то перехватило горло, низводя последние слова до шепота.

– Нет, Микаэль, ты не сделаешь этого, – прижимая к груди сверток из холстины, прошипела старуха. – И не спрашивай, как я прошла к тебе.

– Откуда ты знаешь мое имя, старая женщина? – растерялся Микаэль. «Никто, кроме Амины, не проникал сюда незамеченным», – подумал он, а вслух спросил: – Кто ты?

– Ну, имя солнцеподобного кагана известно всем, – проскрипела старуха. Сверток в ее руках закряхтел и зашевелился.

– Что это? – Микаэль с недоумением смотрел на шевелящуюся холстину в старушечьих руках.

Вместо ответа старуха безмолвно покопалась в складках истрепанного временем платья, извлекла оттуда золотую цепь с медальоном и протянула Микаэлю. Словно молния прошила кагана.

– Откуда у тебя это? – не в силах сдержать волнения воскликнул Микаэль.

– Амина… – тихо произнесла бабка Шушаниха.

– Где она? – У Микаэля вновь перехватило дыхание.

– Она оставила тебе сына. – Шушаниха протянула Микаэлю завернутого в холстину ребенка. – Она хотела назвать его Шафаром.

Дрожащими руками, неумело и настороженно Микаэль взял младенца. Он приоткрыл холстину. Младенец неуклюже кряхтел и морщился. От этого его тонкие, но уже четкие брови сходились на переносице. А между ними, словно маленькая звездочка, обозначилась темная родинка.

– Ее больше нет… – глядя на Микаэля грустным, выцветшим от долгой жизни взглядом, проронила старуха.

– Как? – не понял Микаэль. – Как нет?!

– Она умерла, – сухо бросила старуха и направилась к выходу.

– Постой, расскажи мне, что случилось с ней, как Амина оказалась у тебя?

– После вашей встречи, в то же утро отец проклял ее. Все это время она жила у меня в землянке, до срока родин…

– Задержись, добрая женщина, расскажи обо всем, – умолял бабку Шушаниху Микаэль, не сводя глаз с сына. – Задержись, позже я прикажу проводить тебя.

– Нет, сама пришла, сама и уйду. Нет времени разговаривать мне с тобой, – надтреснутым голосом проскрипела бабка Шушаниха, – она еще не предана земле…

Микаэль взглянул на сына и на мгновение ушел в свои мысли: «Родинка… Точь в точь, как у Амины…» Когда он поднял глаза, старухи нигде не было. В его руке осталась лишь цепь с фамильным медальоном…

В эту ночь на женской половине покоев кагана Микаэля главная его жена металась в родовых муках. Мамки, няньки, повитухи суетились вокруг роженицы, мешая друг другу. Оставалось совсем немного до появления на свет первенца. Внезапно каган Микаэль приказал удалиться всем, оставив подле жены лишь старую повивальную бабку.

А на утро на городской площади глашатай объявил радостную весть: у кагана Микаэля родилась двойня – сын и дочь. С быстротой молнии разнеслась молва по всем уголкам и закоулкам хазарской столицы. В звенящем весеннем воздухе Итиля, всюду из уст горожан звучало имя сына солнцеподобного кагана: «Шафар, Шафар, Шафар…»

Часть II

I

Долог путь от Царьграда до Киева. Ох, как долог! Но тем и дорог, что есть время думки подумать, оглянуться на жизнь. А ладья, наперекор пучине под ее деревянным брюхом, знай идет себе, гонимая попутным ветром по великим водам Румского моря. Бьются они о смоленые борта, кипят под килем, слегка подкидывают посудину над плотью своей, но все же уступают неторопливому ее ходу, брызгами разлетаясь в разные стороны.

Княгиня Ольга в длительном пути своем из столицы византийской домой на Русь подолгу смотрит на блеск игривых брызг, на пенное кипение морской бездны то безмятежно бирюзовой, то иссиня-суровой, как и ее беспокойные мысли.

Многое вспомнилось русской княгине за монотонные дни утомительного странствия. Вспомнилась деревушка Выбутская под Псковом, где росла она, поселянка, словно придорожная трава. И соплеменники ее – поляне, вспомнились. Вспомнилось и то, как водила она хороводы с подругами да плела венки из полевых цветов, как ласковому духмяному ветру подставляла струящийся шелк русых волос. Вспомнился молодой князь Игорь, что приехал в ту деревню на охоту, а увез ее – деревенскую красавицу, в государев дворец молодой женой. Боязно было ей, юной девице-полянке, оставлять гнездо насиженное, еще страшнее ступать на неведомую ей ранее чужую землю. Это теперь она любима народом своим за мудрость, а тогда трепетало сердце девичье: как-то встретит ее земля неведомая. Вспомнился и князь Вещий Олег, заменивший ее супругу отца. И подвиги его славные вспомнились, и завоевания. Вспомнились походы Игоревы и страшная его смерть на древлянской земле…

Кипит пучина под бортом ладьи. Кипит на сердце Ольги боль неизбывная, когда вспоминает она слова гонца, что принес ей жуткую весть: «Убит князь от руки древлян – привязан к двум деревьям и разорван надвое». Чего теперь скрывать, не был Игорь столь силен в мудрости княжьей, как названный отец его, хоть и тщился доказать, что в руке его меч Олегов.

Соленые брызги, словно слезы княгини, омывают борта ладьи. Сквозь горечь их всплывают из бездны памяти и глаголание послов древлянских: «Мы убили мужа твоего за хищность его и грабительство, но князья древлянские храбры и великодушны. Их земля цветет и благоденствует. Будь, княгиня, супругою нашего князя Мала». До сих пор тяжелым ударом палицы стучат в висках Ольги эти слова. До сих пор пляшут перед глазами языки пламени, что жадно лизали баню, в которой, влекомая жгучей местью Ольга предала огню послов древлянских.

Перед глазами город Коростень и высокий холм над последним мужниным пристанищем, и веселая тризна с богатым пиром, и пять тысяч древлян, что полегли от руки княгини возле Игоревой могилы.

Сколько долгих лет минуло с того похода на древлян, в котором вместе с ней выступил и младый Святослав. Тогда поддержали слабую руку отрока полководцы его Асмуд и Свенельд и пали древляне. Уже тогда видела Ольга в сыне своем великую княжью силу. В те дни он был слишком юн, а ей, овдовевшей княгине, досталось непомерное бремя княжеской власти на хрупких женских плечах, да младость Державы, только мечом основанной да сберегаемой, и смятенный дух войска, привыкшего к грабежам да завоеваниям, и бунт древлян, и тщеславие полководцев варяжских.

Как держала она Русь все это время, какой мудростью – лишь ей ведомо! Но годы свое взяли. Шестьдесят седьмой разменяла Ольга. Самое время отдохнуть от тяжелой ноши правления Русью. И Святослав уж в силу вошел – возмужавший русский князь. Мечтает отличить себя делами да возобновить славу оружия Русского! О подвигах многих мечтает! Оставляет мать править страной, а сам все в походах вдали от столицы. Но к матери сердце привязано. Обласкана княгиня сыном. И народ ее любит, признателен ей за то, что сумела соблюсти и спокойствие внутри Отечества, и мир с чужими, и порядок на Руси.

Довольно, пора и о Душе помыслить. За этим и отважилась Ольга на столь дальнее путешествие в столицу греческую. Много дней и ночей прошло, прежде чем посмела княгиня поменять язычество свое на веру Христову. Не вдруг пришло решение. Долго присматривалась Ольга к куполам соборов да красоте обрядов православных, прежде чем узрела превосходство новой веры над язычеством. И вот теперь, после принятия новой веры, сопровождаемая пастырем Григорием, возвращалась она на Русь.

Еще слышится ей заливисто торжественный звон колоколов царьградских да густой молитвенный глас патриарха Полиевкта, что свершил над княгиней таинство крещения, еще видится ей множество свечей горящих и чувствуется твердая рука Константина Багрянородного – восприемника ее от купели.

Бирюзовые волны Румского моря омывают борта бегущей по ветру ладьи, как седмицами ранее омыл в крестильной купели Полиевкт русскую княгиню Ольгу – новоокрещенную Елену…

Как ни хороша земля греческая, как ни богата и ни пленительна, а Киевская Русь куда милее – и травы здесь мягче и зеленее, и ветер ласковей, и воздух слаще! Вдохнешь полной грудью и словно крылья за спиной вырастают, да такие, что враз весь простор росский объять хочется!

Дома! Наконец-то окончен долгий Ольгин поход на благо души ее в далекий Царьград. Стосковалась по земле родной, по сыну Святославу-князю. А тот возмужал – широта в плечах, сила в руках недюжинная. Не след ему в Киеве сидеть. Все больше походами да завоеваниями жизнь меряет. Колючий войлок ему под звездами вместо перины, седло – изголовье. Хлад и голод – не страх. Суровость их молодому князю, что тесная рубаха – лишь неудобство. Мечтает о многих землях – росскими видит их! Душно ему во дворце княжьем, тесно. Одна отрада – матушка княгиня мудра несказанно. Привычно Святославу доверяться ее уму да персту указующему. Знает сын: сохранит мать мир и покой внутри Державы.

Дома княгиня! Ждет-пождет сына. Многие тайны новой веры открыть ему хочет. Жаждет душа материнская обнять кровинушку свою, коснуться губами щетинистой щеки его, подержать в ладонях загрубевшие мозолистые руки, стряхнуть с сердца сыновнего заскорузлую пыль вчерашних походов. Блекнут в памяти ее картины недавнего житья в Царьграде перед стосковавшейся по сыну душой. Что ж, такова доля материнская – ждать повзрослевших сынов своих в дом родительский, прорастая в них корнями неделимого единения двух душ на этой грешной земле.

Мерно течет время вечерней молитвы. Зажженный голокост[37] освещает лик Спасителя. Еле слышно шепчут губы княгини слова молитвы. Душа ее растворяется в праведности. Коленопреклоненная Ольга осеняет себя крестами, с каждым прикосновением сложенных перстов чувствует возрастающую в себе силу новой Веры, словно опору, словно твердь незыблемую…

Натужный скрип дверных петель под напором необузданной молодецкой силы вдребезги разбил бархатную тишину. Сквозь настежь распахнутую дверь вихрем ворвался в Ольгины покои вольный воздух земли русской, пахнущий вереском и весенними грозами, дышащий дымом походных кострищ да прелостью мягких ковров чащобных лесов. Тяжелая поступь Святослава тотчас разогнала по углам возвышенную идиллию и умиротворенность прерванной молитвы. Дрогнуло пламя свечи, взволновалось, обеспокоилось, отразилось на стенах замысловатыми образами пляшущих теней. Возник молодой князь над коленопреклоненной Ольгой, словно смерч, зависший над полем, в вихре закружил вокруг себя, соединив в единый столп расколовшееся тотчас спокойствие и благость, тишину и мысли княгини. Ольга вздрогнула. Хоть и сетовала мать на Святослава о прерванной молитве, но радость встречи взволновала ее материнское сердце. Протянула руки к сыну, и враз рассыпался необузданный смерч, приник головой молодой князь к коленям матери. Полные нежности глаза смотрели на княгиню Ольгу, что гладила сына по бритой шрамистой голове.

– Ты все в походах, сынок, – журила его княгиня, – приехала, а тебя нет. Уж третью седмицу без тебя коротаю…

Святослав словно не слышал упреков матери. Без походов, как без воздуха, не мог младый князь. Не жизнь ему в стенах дворцовых, в покоях княжеских. Без вольного ветра чахнет тело, разум тупится без дум о новых землях, еще не покорившихся ему. И матушкины упреки да отговоры не по сердцу князю.

– Как встретили тебя в Царьграде? – перевел в другое русло мысли матери Святослав. Поняла Ольга, не по нраву сыну сетования ее.

– Стояла в Суде[38]. Греки весьма надменны и подозрительны. Долго не пропускали мою ладью в Царьград, – вздохнула княгиня. По этому вздоху Святослав понял – остался у матери на сердце неприятный осадок от встречи с Византийским двором. Но Ольга возобладала над эмоциями: – Во дворце меня и свиту мою встретил император Константин с супругою. Я имела беседу с императором наедине в покоях императрицы. Потом был обед в храмине Юстиниановой. Играла музыка, певцы пели славильные гимны, плясуны ублажали глаз. Послы же наши и прочие мои люди обедали в других комнатах. Император Константин одарил всех гостей червонцами. Мне своей рукой пожаловал двести милиарисий[39] и шестнадцать червонцев и отпустил с именем дочери.

– А как примерилась тебе новая вера? – В голосе молодого князя послышались ироничные нотки.

Знала княгиня: не разделял сын взглядов ее. Многажды выходили у них размолвки. Не принимал Святослав учения Христова, Распятия крестного не признавал, верен оставался богам языческим. Но надеялась мать не столь наставлением, сколь сердцем любящим обратить сыновний взгляд на евангельские мудрости, на заповеди Нагорной Проповеди.

– Я обрела мир Душе своей, – нарочито не замечала иронии сына Ольга, – и буду рада, если ты тоже примешь веру Христову. Многие прежде поклонялись Перуну да Ваалу, да только теперь Киевская Русь уж делится на крещеную и некрещеную. Еще Андрей Первозванный водрузил на нашей земле крест и предрек, что снизойдет на нее благодать Божия и будет здесь стоять великий город. Сбылось пророчество его. Еще в прошлом веке Аскольд и Дир уверовали в Босфорское чудо и приняли крещение. – Ольга смотрела на сына по-детски просящими глазами, словно искала поддержки словам своим материнским в душе молодого князя.

Святослав мягко отстранил руку матери и встал с колен:

– Матушка, я почитаю мудрость твою и весьма рад, что в новой греческой вере ты обрела источник радости, но я – воин! Не могу один принять новый закон, чтобы дружина моя посмеялась надо мною.

Зря увещевала мать сына послужить примером воинам его, ибо наверняка знала: были ратники, готовые душой принять новую веру, да с опаской поглядывали на Святослава. Казнилась Ольга, не могла простить слабости себе, что не хватало у нее мудрости и материнского веса, дабы убедить сына. Но не только это заботило княгиню. Пример Святослава склонил бы весь русский народ к Христианству.

В который раз объясняла Ольга Святославу истинность принятой ею греческой веры. Древнюю летопись сыну показывала, где писано было многое время назад, что прежде славяне единому Богу поклонялись, а имя его значило – вечное существо. Писано в той летописи и то, что предки славян считали Бога творцом всего и причиной всех явлений. Тогда, в древности, они знали, что Бог-Творец предается вечному покою в своем небесном жилище, не занимается ничтожными проблемами земли, не внемлет мольбам людей, а вершить земные дела поручает своим внукам. Потому и не строили Богу храмов, не молились ему, не приносили жертв. Скоро забыли они истинного Бога и стали поклоняться его внукам, назвав их своими богами. С воодушевлением стучалась в сердце сына старая княгиня, пытаясь объяснить Святославу, да и всем его соплеменникам, что имена внуков Бога-Творца хорошо известны. Это и Перун, и Световит, и Ночена, и Радегаст, и многие боги, коим поклоняется ее сын.

– Настало время, и на землю пришел Мессия, чтобы вернуть имя Бога людям. Но люди глухи, – в сердцах сетовала Ольга, глядя в глаза сыну.

…Лишь тишина разлилась по покоям, лишь пламя голокоста, мерно потрескивая, напрасно заманивало внимание Святослава к лику Спасителя…

II

С тех пор как вернулась Ольга из Царьграда, умудренная заповедями новой веры, прошло немало чуть меньше десяти весен. Годы за ее плечами давно отсчитывали восьмой десяток. Некогда сильная княгиня старела. Она давно отошла от государственных дел, отдала вожжи правления державой Святославу и теперь удовлетворилась тем, что, любимая своим народом, насаждала на Руси веру христианскую. Многие питали доверие и любовь к княгине своей и по примеру «мудрейшей из всех человек» принимали крещение. Лишь об одном болела душа княгини – сын Святослав, князь Киевский, – и слышать не хотел о том. Не раз, не два, не день, не месяц, а много лет искала княгиня Ольга путь к душе Святослава. Сдалась. Отступилась. Нежный и любящий сын, он оставался твердым и воинственным витязем. Его тяготило время, что проводил он в столице. Его влекла жажда власти и новых завоеваний. Но в те недолгие, свободные от походов и государственных дел дни он подолгу проводил с матушкой в беседах о молодой русской державе, о путях, которыми следовало идти, чтобы упрочить земли ее и богатство.

Княгиня Ольга, отягощенная бременем лет, теперь нечасто покидала свои княжеские палаты, предаваясь чтению Святого Писания. Глаза ее стали не так остры, как прежде, и изрядно уставали преподносить сознанию смысл раскрытого перед ними текста.

По обыкновению без стука Святослав вошел в покои матери-княгини. Она отложила Евангелие, что держала на коленях, и подняла на сына по-матерински проникновенный взор. За эти годы он еще больше возмужал и загрубел, но все еще оставался строен. Годы зрелости и многочисленные походы придали его взгляду некую диковатость, но по голубым глазам и густым бровям она видела в нем все того же мальчика, за которого в годы отрочества его мудро правила молодой Русью. Теперь его лицо поросло длинными усами и редкой бородкой, на сбритой наголо голове в знак благородства красовался единственный клок волос, а в ухе – большая серьга.

Святослав сел рядом с матерью. Он был задумчив. Машинально взял было в руки Библию, но, бездумно перелистав страницы, отложил.

Видела Ольга: что-то волновало молодого князя. Пришел он к ней повести разговор о делах державных, но не столь за советом, сколь в молви с матерью истину для себя разуметь, правильно угадать пути мыслей своих. Святослав с юных лет чувствовал поддержку матери. Мудростью ее ни один поход выправил. Полагался на ум ее, все еще светлый и острый.

Состарившаяся княгиня хоть и удалилась от дел державных, но все же знала обо всем, что творилось на Руси, кто в другах у нее ходил, кто в недругах. Все походы Святославовы в думах с ним проходила. Мудростью своей предрекала исходы битв. А потому наперед знала – козары волновали сейчас сердце молодого князя, их земли, опутанные паутиной торговых дорог, что стекались туда со всего света. И в середине той паутины – огромный ненасытный паук – Хазарский каганат! Это он высасывал с иноземных торговцев, попавших в нити тех тенет, непомерные пошлины с товаров. Это его лапы были на горле соседей, связанных едиными путами. Это он взимал дань с вятичей. Многие славянские племена отошли Руси, а вятичи все еще ходили под козарами.

Чего таить, многие мечтали раздавить этого ядовитого паука, но кто-то был слаб, кто-то вынашивал иные планы, в коих главным мечом была хитрость, и лишь молодая Русь, окрепшая, умудренная примерами прежних князей, чувствовала свою силу, осознавала свое право и необходимость сбросить того ненасытного паука с его насиженной паутины.

– Думаю, матушка, поход затеять на Оку, – наконец заговорил князь. Он встал и беспокойно заходил по комнате. – Довольно росичам гнуть спину перед козарами! Довольно! Вижу земли их росскими. А если под нашим бдением будут пути торговые, то силу свою козары потеряют, ибо потеряют и пошлины, коими обременяют торговцев. А без пошлин и даней, кто они? Сам хочу быть хозяином тех земель. Решил я, матушка: иду на козар! Но это пока думки мои.

Да, это пока были лишь думки Святослава. А в думках тех надлежало ему наведаться к соседям-торкам[40]. С ними Святослав водил нужную ему дружбу. Кочевники, они пасли на своих бескрайних землях несметные табуны лошадей и верблюдов, бесчисленные стада овец. Они были богаты. Но дружба с этим нечистоплотным, примитивным и бесстыдным народом была для Святослава необходимым бременем.

Нужно было ему сейчас, прежде чем пойдет он на Оку, смолвиться с ябгу[41] Кандихом. Смолвиться так, чтобы и выгоду свою соблюсти, удерживая торков на своей стороне, и чтоб планов своих ненароком не выдать кочевникам. Многого не ждал от торков Святослав. Всего лишь хотел, чтобы многочисленные конники торков подмогой русским ратникам были.

И дома, в Киеве, невпроворот дел у князя. Надлежало еще построить новые ладьи, к тем, что уже имелись, дружину пополнить верными ратниками, да чтоб не подвели в бравом деле. Долгий поход предстоял Святославу, трудный!

Княгиня с безмолвным одобрением смотрела на сына. Возмужавший русский князь, желающий Державе процветания и могущества. Спокойна княгиня Ольга за Русь. Болит сердце лишь за сына, уж очень неуемен норов его – буйну головушку в походах не бережет. Но он – русский князь! А дело державное первее материнской заботы!

В памяти Ольги вновь возник образ супруга ее – князя Игоря. Без малого два десятка лет вдовствовала княгиня, а душа ее нет-нет да и возвращалась к тем далеким дням, когда княжил Русью Игорь Рюрикович. В те времена не погасли еще лучи славы Олеговой. И ждали соплеменники от князя ярких побед, прославляющих Русь подвигов. Но ратные походы Игоря не сделали княжескую казну полнее, ратников богаче. Нескрываемо завидовали они дружинникам Свенельда, что те имели одежду достойную и оружие. Подвигами знатными не прославил Игорь Русь. Появились у границ ее кочевники печенеги, и впервые росичи восстали против своего князя. Вспомнился Ольге последний поход Игоря на Царьград и договор вспомнился, в продолжение Олегова, писанный. Многие слова того договора помнятся ей и по сей день, но эти, что впервые восславили землю Русскую, повелев каждому иноземцу с почтением в писаниях своих величать Русь с заглавной буквы, эти слова Ольга, словно молитву, часто рекла в мыслях: «Мы, посланные от Игоря, Великого Князя Русского, от всякого Княжения, от всех людей Русския земли, обновить ветхий мир с Великими Царями Греческими…»

Нахлынули на душу старой княгини былые воспоминания, подернулось дымкой печали сердце ее. Давно спит во сырой земле Игорь, но семя его взросло, и молодая поросль княжья, внуки Ольгины, торопят время взрослости своей. Как ни стремится память в прошлое, а печься надлежит о будущем. Два княжича – сыны Святославовы – будущая надежда Руси. Им править после отца своего. Давно уготован старшему, незлобивому и неподозрительному Ярополку Киев, а Олегу – земля древлянская. Придет срок, и станут княжить они. Но есть еще младший Володимир, внебрачно рожденный от ключницы Ольгиной Малуши. Не раз приезжал к княгине дядька его Добрыня, что сидел наместником в Новогороде. Приезжал, дабы испросить дозволения поставить Володимира князем Новгородским. Знал Добрыня, проще договориться с княгиней, чем со Святославом, а уж она мудростью своей найдет ключи к благоволению князя.

– Сядь, Святославушка, в ногах правды нет, – попросила князя мать, – не устал шагами палаты мерить? Поговорить с тобой хочу. Недолго мне осталось мир этот собой обременять. Другим пора место под солнце уступить.

– Не говори так, матушка, живи, – усаживаясь на полу перед матерью, заглядывал ей в глаза Святослав.

– Это уж, сколько Господь отпишет. Только пока жива, хочу заручиться словом твоим и умереть со спокойной душою. – Она испытующе посмотрела на сына.

– Матушка, твое слово закон для меня. – Святослав смотрел на Ольгу с нескрываемой теплотой.

– Обещай мне, Святоша[42], что после кончины моей сыны твои не будут попираемы. Особливо Володимир, что от ключницы моей Малуши рожден. Грех его-то обижать, – подсказывала сыну старая княгиня, – отдай ему Новогород.

Болело сердце княгини Ольги за внуков. Тем паче что во времена долгих отлучек Святославовых по походам трое их на ее пригляде оставались. И радело сердце женское за всех одинаково, что за законных, что за того, кто в грехе был рожден. И никто не ведал тогда, что со временем быть пригульному чаду князем Новгородским и что положено Божьим Промыслом ему, сыну ключницы Малуши, дело великое – крещение Руси.

А пока, во время отлучек князя Святослава, питала княгиня Ольга души отпрысков его миром да любовью, взрастала и лелеяла в них ростки веры Христианской – веры добра и вечной жизни!

III

Ладьи причалили к берегу. Солнце стояло в зените, обещая до своего заката за окоем еще несколько светлых часов. Дружина сошла на землю. После многих дней пути вниз по Волге люди отвыкли от земной тверди, и теперь она казалась им зыбким болотистым торфяником.

Ветер обдувал загорелые мускулистые плечи. Уже стучали топоры. Слышался людской говор и треск сучьев. Святослав все еще стоял на судне и задумчиво смотрел вдаль, туда, где по левому берегу реки раскинулись широкие плодородные земли гузов. Было, где разгуляться богатым кочевым племенам, было, куда выгонять на пастбища несметные табуны лошадей и верблюдов, где разводить стада овец. Гузы… Богаты, но убоги. В их кочевых юртах грязь. В их головах – невежество. Но именно на них и возлагал Святослав надежды! Именно с этим народом и был у Руси прочный союз.

– О чем задумался, княже? – тронул Святослава за плечо Любояр.

– Со мной поедешь, – не поворачивая головы, небрежно бросил Святослав своему полководцу. – Возьми человек пять дружинников понадежней, из них чтоб лекарь был и толмач, да прикажи седлать коней. Едем к ябгу торков.

Зря убеждал Любояр Святослава дождаться утра следующего дня. Непреклонен был князь. Дерзок в решениях своих. Путь-то недолог. Полагал на резвых скакунах до вечера добраться до становища ябгу Кандиха. День-два на обговоры. В седмицу мыслил управиться.

Немного дал маху Святослав в своих расчетах. Ночь застала путников в степи. Безлунье покрыло землю непроглядным мраком. Тревожна тишина ночной степи. Лишь мерный перестук копыт да далекое одинокое завывание волка. Темнота все гуще, все непрогляднее. Все ждали княжьего слова о привале, но Святослав молчал, уводя за собой людей.

Меж тем ночь чернела углем. Всадники не различали ни стремян, ни копыт коней, что, как и люди, скакали наугад, туда, где Великий Окоем разделял надвое ночной мрак. Одна половина мрака была тяжела от непроглядности. Ее твердь топтали копыта скакунов, смешанных с тьмой. Глаз человеческий отказывался различать что-либо на пути всадников. Богиня Ночена украсила щедрой россыпью звезд другую половину Великого Мрака. Их мерцающий свет, тусклый, холодный, предназначенный лишь для любования своей недосягаемостью, не мог осветить путникам дорогу.

Кони неслись, не разбирая дороги. Казалось, слитые воедино с ночной тьмой, они плыли в вечно непостижимом эфире бытия. Громовой стрелой летели всадники в невесомом пространстве владений царства Ночены. Похвист[43] дарил им попутный ветер. Подага[44] – тишь. Что-то видится Святославу. То ли глаза устали от непроглядности, то ли и впрямь впереди еле различимое живое пламя одинокого костра. И тьма в миг теряет власть над людьми. Не в силах она удержать их в своих липких объятий. Пришпорили коней. Вперед, к свету!

Пламя одинокого костра становилось все различимее. Теперь было видно, что оно освещало юрту, отвоеванную светом у темноты. Всадники не торопились спешиваться с коней. Каждый ведал коварный норов гузов.

На стук бьющих землю копыт из юрты вышел хозяин.

– Кто такие? – донесся до росичей грозный оклик.

– Росский князь, – отозвался Любояр. – Во славу Тенгри, скажи, хозяин, не это ли поселение ябгу Кандиха?

Услышав имена своего бога и своего повелителя, гуз несколько смягчил тон:

– Что за князь?

– Святослав.

В ночной тьме повисла томительная пауза. Не знали росы, к добру она или к худу. Что скрывалось за этим затянувшимся молчанием?

Кони в нетерпении били копытами. Росы казались спокойными, но сердца их стучали учащенно. Здравомыслие подсказывало им – не владения ябгу эта одинокая юрта. Знали росы и то, что нельзя было ходить по земле торков, а уж тем более останавливаться на ночлег в юртах кочевников, не имея на их землях кунака.

– Росский князь? – переспросил гуз. – Это не ты ли в кунаках у Идриса?

– Я. – Святослав облегченно вздохнул. Хоть рисковое сердце князя и презирало окольные пути да осторожные души, все же не хотелось ему глупо сложить буйну голову свою на землях диких торков.

Только теперь хозяин становища вышел из темноты ночи на свет костра.

– Поселение ябгу Кандиха там. – Гуз махнул рукой в темноту. – Я – Карим… – наконец представился он, все еще сидящим в седлах конникам. – Я и Идрис – кунаки. Мой кунак – его кунак, его кунак – мой кунак. – Он стал кланяться перед росами короткими и частыми поклонами. – Прошу к моему очагу.

Росичи были в растерянности. Как могли они заплутать? Как могли отклониться от верного пути? Но все же камень упал с души Святослава. Их приняли радушно, как кунаков. Теперь они были в безопасности. Всадники оставили стремена.

Карим на мгновение отлучился от гостей. Он вошел в юрту и так же быстро вышел из нее, но становище в миг проснулось. Забегались люди. Загорелись новые костры. Путники увидели много юрт, тесно стоящих друг к другу посреди степи. Стало ясно, что хозяин богат. Недалеко от жилища хозяина рабы возводили две новые юрты. Но, зная обычаи гузов, Святослав понимал – это лишь показное гостеприимство, ждет от них Карим щедрых подношений и только тогда сам будет щедр с росами.

Святослав сделал знак рукой дружиннику, что стоял поблизости, и тотчас к ногам гуза один за другим легли богатые дары. Именно затем и взял их с собой неприхотливый в быте князь, именно на такой непредсказуемый случай, дабы соблюсти законы гузов на их землях, дабы уберечь себя от дикости их нравов. Легли перед Каримом соболь и куница, клинки для мечей и серебряная монета. Однако главное подношение Святослав выложил перед торком в последнюю очередь. Сабля. Охочи были торки до знатных сабель. А эта чей угодно рассудок помрачить могла. Рукоять голубыми[45] да черватыми яхонтами[46] украшена. Ножны – сплошь изумруды да жемчуга.

При виде сабли глаза его засветились неподдельной детской радостью. Понравилось подношение торку. Еще один груз опасения упал с души Святослава. Теперь уверен он – покажет ему хозяин дорогу к ябгу Кандиху, будут ему на утро сильные резвые скакуны, а их уставшие останутся в становище, покуда на обратном пути не вернут они гузу его коней.

Потянуло жареной бараниной. Расселись вокруг костра. Росичи чувствовали голод и нестерпимую усталость, но, глядя на своего князя, бодрого и свежего, словно и не было утомительного пути без привалов и передышек, не сознавались в этом даже себе.

Карим, по праву гостеприимного хозяина, обжигаясь только что снятым с огня мясом, разрывал баранину руками. Первый лучший кусок достался Святославу, как самому почетному гостю. Сытная ночная трапеза одного за другим клонила ко сну уставших от утомительного пути ратников. Однако Святослав не мог позволить себе этого. Неспешной беседой с хозяином становища он показывал свое уважение к нему. Словоохотливый собеседник, Карим поведал русскому князю, что через его земли проходит много разного люду: и персы, и хорезмийцы, и раданиты[47]. Узнал Святослав, что и козары не чураются постоя в юртах Карима. И со всеми он знается в кунаках. Росский князь время от времени похваливал торка, соблюдая свою выгоду, а тот, падкий на лесть, пряча самодовольную улыбку в реденькой бородке, выкладывал Святославу многие тайны.

К костру подошел человек, что-то шепнул Кариму на ухо. Самодовольная улыбка, скрывавшаяся в бородке гуза, внезапно омрачилась. Дики и жестоки обычаи гузов. Не приведи Тенгри, чтобы недуг сломил кого из их племени. Рабу или бедняку уготована страшная участь быть изгнанным на произвол судьбы в степь. Тому, кто побогаче, ставят отдельную юрту, и никто из домочадцев не приближается к несчастному. Только рабы подносят ему воду и пищу. Все во власти Тенгри.

Вот и в становище Карима беда стряслась. Сын его старший, на коего возлагал он большие надежды, уже много дней и ночей метался в жару и бреду. Лишь на чудо надеялся гуз. Молил Тенгри, чтоб не оставил сына его.

– Есть у меня лекарь. – Святослав прищурил глаза. – Если хозяин пожелает, он может посмотреть больного.

Карим закивал головой в знак согласия.

– Радомир, – обратился Святослав к дружиннику, – осмотри хворого…

Раннее утро едва осветлило молоком небо, а путники уже оседлали коней. Карим с почтением и подобострастием хлопотал подле князя. В его глазах читалось неподдельное счастье.

– Хвала твоему шаману. – Он повернулся к Радомиру и упал в поклоне перед ним на колени.

– Дал я хворому снадобье. Жар у него спал, – пояснил Радомир Святославу, – уснул страдалец. Коли будут делать все, что я велел, он быстро пойдет на поправку.

Не зря взял с собой Святослав Радомира, знал князь – отныне завсегда он желанный гость в становище Карима. На удачу послал ему Перун больного сына кочевника. Не только лекарь, сабля с яхонтами и изумрудами тоже сделали свое дело. По всему видел Святослав – понравился подарок, и теперь не только в кунаках с князем готов был ходить торок, но и поклоняться ему и лекарю его, словно идолам языческим, готов был за них и голову сложить.

Хозяин становища старался снарядить гостей в дорогу по чести. Он бегал от скакуна к скакуну и собственноручно рассовывал по дорожным тюкам всадников кумыс, вяленое мясо и другие яства.

– Не суетись, хозяин, – старался охладить рвение гуза Святослав. – За кумыс благодарю, а боле не надо. Ехать недолго, полное брюхо в дороге – тяжесть в ногах.

Карим посмотрел на Святослава с нескрываемой обидой, но князь другое держал в голове:

– Не гневись, Карим. Мы с тобой кунаки. Мне важнее не брюхо набить, а знать, что мы с тобой одно целое, что могу на тебя положиться, что не откажешь, коли подмога твоя в надобности мне будет.

Карим обрадованно закивал головой. Мыслимо ли отказать князю, который дал шамана для его сына? А шаманы, всем известно – от Тенгри.

– Я твой кунак, князь, – расплылся в улыбке Карим, – твое слово для меня закон, а скажешь, князь, и брат мой за тебя пойдет, и кунак мой. Ты и я отныне – одно. Шамана сыну дал. Тебя мне Тенгри послал. Жизнь за тебя положу. У ябгу Кандиха живет мой кровный кунак Ибузир. Для многих там его слово – закон. Да и сам ябгу его слушает. Покажи ему вот это, – Карим протянул Святославу обломок золотого медальон, – по этой вещи он поймет, что ты мой кунак, а я – твой должник. Он станет твоим кунаком, потому как мы с ним неделимы. Да не сбейтесь с дороги. Туда вам, туда, – Карим указал рукой на недавно проснувшееся светило, – да чтоб все время по левому боку было от вас солнце…

Пришпорили коней. Заклубилась густая пыль под копытами скакунов. Понесли, резвые всадников в бескрайнюю рассветную даль. Словно степные ковыли струятся на ветру конские гривы. Ветер освежает лица несущихся на спинах жеребцов росов. Кипит молодецкая кровь. Растворяются души в звенящем вольном воздухе. Пущенной стрелой летит Святослав с дружиною на быстроногих жеребцах, обгоняя мысли свои, навстречу новому дню.

IV

Поселение раскинулось по низовому берегу неширокой извилистой речки. Ябгу Кандих, в отличие от большинства гузов-кочевников, жил оседло. Рядом с ним в своих юртах селились его кударкины[48], сюбаши[49], старейшины. Поодаль – люд победнее и попроще. Все важные дела решались на советах старейшин, а слово самого ничтожного значило много. Степь здесь была зеленее, а воздух свежее. На расстоянии взгляда расстелились тут пастбища овец и верблюдов. Зеленые пашни радовали глаз. Слышалось ржание коней. Везде кипела жизнь.

Богато убранная юрта, в которой ябгу Кандих принимал росских гостей, по всему пространству пола была устлана овечьими шкурами и циновками. От этого, как казалось Святославу, здесь было нестерпимо душно. Русы то и дело отирали пот с обветренных загорелых лбов. Ябгу и его толмач, казалось, не замечали ни жары, ни того, как выжимала она из их гостей крупную испарину.

Кандих как гостеприимный хозяин предлагал нибид[50], от которого кружилась голова и путались мысли. Но не затем пришел сюда Святослав, чтоб в праздных беседах растрачивать драгоценное время. И без того вся жизнь его была меряна походами да привалами, а уж теперь, когда столь великое дело затеял, и подавно не след голову дурманить. Переглядываются Святослав с Любояром. Нельзя обидеть ябгу, но и свою выгоду соблюсти тоже не замешкать бы.

Многое роднило русов с торками. И Кандих, и Святослав – оба слыли противниками ислама, оба настороженно относились к Хорезму, а на Хазарию у каждого свой был погляд. Перекликались желания и русичей, и торков. Оба чаяли Хазарии слабости. Для того и пришел русский князь в становище Кандиха, чтобы звучавшие в унисон с его желаниями подголоски торков выковать сильным единым голосом. Как мог убеждал росский князь торкского ябгу быть пособником в его деле, не дать Хазарии принять помощь Хорезма, чтоб не пришлось им, торкам, теснить земли свои, а то и подчиниться хазарам. Кандих и сам ясно понимал, эта угроза будет висеть над ним и без союза Хорезма с Хазарией, ибо та все еще сильна пошлинами, что налагает она на торговцев, провозящих через ее земли многие товары. Кандих понимал и то, что ссориться ему с Хазарией тоже очень опасно. Ябгу оттягивал ответ. Он приказал рабу наполнить деревянные пиалы росов нибидом, осыпая Святослава очередной порцией любезностей.

– Я не властен дать ответ сейчас, – потягивая напиток, негромко произнес правитель гузов. – Кроме меня есть старейшины. И только их совет даст окончательный ответ. Если князь желает, совет соберется завтра в полдень.

– Часть добычи будет твоей, Кандих, – все настойчивее склонял ябгу на свою сторону Святослав.

В глазах Кандиха блеснули едва заметные алчные искры, но они вспыхнули лишь на миг и погасли под лукавым прищуром торка. Ни с чем вернулись в свою юрту росичи. Все думы их стекались в одно русло – как склонить торков на свою сторону? Видно, не одну ночку предстояло заночевать им в становище ябгу.

Святослав нервно мерил шагами душное пространство юрты. Времени ждать у князя не оставалось. Много дел предстояло выправить перед трудным походом, не один раз выиграть в уме решающую битву, из которой он, Святослав, обязан выйти победителем.

Князь по привычке сунул руку в широкий карман рубахи. Что-то твердое царапнуло кожу. Медальон! Тот самый медальон, что подарил ему торок! Как он мог о нем запамятовать?! Святослав крутил в руках обломок золотой безделушки, что-то быстро просчитывая в голове. Мелочь, но она должна была очень помочь росичам.

– Любояр, помнишь, что говорил торок? – воскликнул обрадованный князь. – Эта пустяковина поможет нам. Прикажи одному из дружинников, самому надежному, чтобы нашел этого, как его… Ибузира, кажется. Да пусть приведет его сюда хоть хитростью, хоть обманом. Нам не стоит ходить к торкам, дабы не навлечь на себя лишнее внимание.

Совсем недолго пришлось томиться князю с его верным полководцем ожиданием. Войлок перед входом откинулся, и в юрту вместе с жарким воздухом степи вошел невысокий щуплый человек с длинной, но редкой седой бородой, в старом потертом халате.

Святослав пригласил Ибузира расположиться рядом с ним и Любояром на застеленном шкурами полу юрты. Ибузир был взволнован. Он говорил сбивчиво, путая слова, так, что толмач с трудом переводил его речь. Из его рассказа росы поняли – Ибузир жизнью обязан Кариму. Некогда два совсем юных торка служили у хазар наемными арсиями. Услышав это, князь с полководцем переглянулись.

Войско хазарских арсиев остановилось на привал в небольшой рощице у реки. Нужно было разбить лагерь до темноты. Из заостренных копий, которые имел у себя каждый арсий, соорудили ограду, укрепили ее щитами и стали готовить еду. Сквозь заросли колючего кустарника, что рос по берегу, Ибузир спустился к реке. Наполнив кожаные мешки до краев свежей водой, он было хотел подняться к лагерю, но в этот момент его плечо пронзила резкая боль. Инстинктивно схватившись за больное место, арсий ощутил в своем теле длинное жало чьей-то стрелы. Он пригнулся к земле, но тут на шею ему затягивающейся петлей упала тяжелая веревка. Не дав опомниться, неведомая сила свалила его с ног и потащила по земле сквозь шипы густого кустарника, сдирая одежду и кожу. Ибузир увидел лишь чьи-то ноги. Сильный удар по голове лишил его чувств. Очнулся он, привязанным к дереву. Сколько времени провел арсий в таком положении, он не знал. Суставы затекли. Веревка, обвившая все его тело и лицо, впиваясь в зубы, не давала возможности закрыть рот.

Сквозь проблески сознания, недалеко от дерева, Ибузир увидел человека, охранявшего его. Со стороны хазарского лагеря до Ибузира донеслись крики. По всему было видно, что на арсиев напала разбойничья шайка. Темнело. Вдруг где-то рядом Ибузир услышал еле уловимый шорох. Измученный болью, жаждой, потерявший много крови, он с безразличием относился ко всем посторонним звукам. Внезапно охранник вскрикнул и глухо рухнул на землю. Ибузир почувствовал, что сзади него кто-то режет веревку. Лежащий на земле охранник зашевелился. Из-за дерева, к которому был привязан Ибузир, выскочил человек и вонзил ему в грудь заостренный кол. Это был Карим. Ибузир, освободившийся от веревочных пут, едва держался на ногах. Но на шее охранника красовался большой золотой медальон. Ибузир снял его с убитого и положил за пазуху.

Оставаться во вражеском стане было опасно. Крики, что доносились со стороны хазарского лагеря, стихли. Хазарские арсии были разбиты. С минуту на минуту сюда могли вернуться чужаки. Нужно было уходить. Всю ночь Карим с Ибузиром бежали, куда глаза глядят, пока под утро Ибузир совсем не обессилел. Да и Карим едва передвигал ноги. В неглубоком овраге, под покровом высохшего кустарника их одолел сон. Проснулись беглецы, когда солнце уже садилось за горизонт. Кругом было тихо. Ибузир вспомнил про медальон, что снял с убитого охранника. Ему стоило больших усилий сломать золотую безделушку. Он протянул обломанную половину своему спасителю.

– Я поклялся ему, что отныне, я его должник навечно, – гуз снял с шеи шнурок со второй половиной медальона, – вот, – словно в доказательство самому себе, он соединил обе части. – Тебя прислал ко мне Карим, значит, твое слово, князь, для меня – закон.

Все время, пока Ибузир рассказывал свою историю, Святослав думал о том, что услышал от торка в самом начале его исповеди. Ибузир и Карим – бывшие хазарские арсии – наемные солдаты. Мог ли он доверять этим людям? Но другого пути у него нет. Да поможет ему Перун!

– Ибузир, – после некоторого молчания произнес Святослав, – я благодарен тебе, что ты пришел ко мне по первому зову. Мне действительно нужна твоя помощь. Карим говорил мне, что ты имеешь большое влияние на ябгу Кандиха и твое слово много значит. – Ибузир заулыбался. – Не скрою, – продолжал Святослав, – мне необходима поддержка ябгу Кандиха в моем походе на земли козар.

Ибузир вскинул глаза на князя, но в следующий момент покорно произнес:

– Твое слово для меня – закон…

Следующий день прошел в томительном ожидании. Святослав мерил шагами юрту, нервно теребя бороду. Под его горячую руку попался Радомир, который принес князю и его полководцу горячую похлебку. Солнце, казалось, застыло на небосводе, остановив время. Сердце стучало часто и громко, затрудняя дыхание.

С утра гузы собрались на совет старейшин, чтобы решить, стоит ли помогать росам в походе на хазар. Сможет ли Ибузир убедить ябгу и других старейшин в этом?

Не знал Святослав, что хоть имел Ибузир силу слова своего перед соплеменниками, но общее мнение склонялось к тому, чтобы стать на стороне хазар. Не знал Святослав, что словно канат тянули меж собой гузы то решение и что Ибузир был на одной стороне каната, а все старейшины на другой, и только ябгу Кандих смотрел со стороны, чье слово окажется сильнее. Но звучал в ушах ябгу голос Святослава: «Часть добычи твоей будет…» То и склонило его на сторону Ибузира. Постепенно, не вдруг сумели убедить они остальных в надобности стоять за росов. И недовольными остались те, кто все же стоял в меньшинстве своем за хазар. Да и Кандих, хоть и склонялся на сторону Ибузира, хоть понимал, что союз с росами ему на руку, с соседями, до коих земель свои владения развернул, выгодных связей тоже не хотел терять.

На том и сошлись старейшины: как служили гузы у хазар наемными арсиями, так и впредь останутся на службе, и Святославу будет помощь в походе его на хазар, а там Тенгри рассудит…

V

Десятый год отсчитал свой век четками дней со времен, когда Шафар, давно не юноша, но зрелый муж, взошел на престол верховного кагана. Десятый год минул с тех пор, как, подчиняясь законам своей страны, прервал он правление и жизнь отца своего – достославного кагана Микаэля. Прервал в срок, который тот некогда определил для себя сам, задыхаясь в объятиях безжалостной петли на глазах у многолюдной толпы. Он, Шафар, старший сын главной жены Микаэля, почти едино повторял жизнь своего отца во дворце. Тот же блеск династии Ашина, подчиненной силе династии Обадия.

Шафара, едино, как и его отца, не допускали к делам правления страной. Его уделом были божественное сияние, наложницы, затворничество и редкие выходы в город в сопровождении свиты и войска для представления перед народом. Скучно и монотонно проходили дни его. Но Шафар не мог жаловаться на судьбу хотя бы потому, что среди многочисленных детей его отца тот уделял Шафару особое внимание. Их связывало нечто большее, чего Шафар никак не мог объяснить. Сколько он себя помнил, помнил рядом с собой и отца. Тот рассказывал ему о своей прежней жизни, жизни до того, как стал каганом. Он рассказывал Шафару о том, что в городе остался его старший брат. Однако всякий раз, когда об этом заходила речь, отец становился мрачен. Почему он не любил вспоминать о брате, для Шафара так и осталось загадкой. Он знал лишь, что дядя Юнус стал богатым торговцем и редко бывает в Итиле. Но Шафар совсем не знал городскую жизнь, и это нисколько не тревожило его. Отец приглашал к Шафару учителей. Он обучал его грамоте. Но больше всего Шафару нравилась история. Узнанное он рассказывал матери, но та была равнодушна к наукам, равно как и холодна к сыну. С ней ему было неинтересно, и он опять уходил к отцу. Шафар знал писаные и неписаные законы дворцовой жизни. Он владел многими языками, проявлял смекалку и находчивость в общении с искушенными в светских беседах придворными. Ему была присуща особая манера держаться, что внешне сразу ставило его на ступень выше собеседника. Именно эти черты и притягивали к нему пристальное внимание, и когда истаяли последние дни правления кагана Микаэля, выбор совета малик-хазара пал на Шафара.

И вот теперь Шафар пребывал в роскоши, в томительной роскоши затворничества. От этого однообразия жизни его спасали старые свитки да письмена, в которых он находил удовлетворение душе, ибо узнавал многое. Теперь и он обзавелся женами и детьми, но ни с кем из них не ощущал той духовной близости, которая некогда связывала его с отцом. Он принимал свое многочисленное семейство как данность, оставаясь к нему равнодушным.

И только одна из его наложниц, хрупкая Лейла, дарила его душе покой. Он отдавался ее ласкам с доверчивостью ребенка. Он мог подолгу рассказывать ей о том, что узнавал, читая старинные рукописи. Она слушала его. Так умела слушать только она. Она всегда садилась перед ним, хрупкая, почти прозрачная, и с неотрывным интересом смотрела на него глазами пугливой серны. Вот если бы она родила ему сына!.. Но она всего лишь наложница…

Сегодня он рассказывал ей о далеких-далеких временах, когда не было еще ни хазар, ни тюркютского ханства, когда их реки назывались иначе, а на их землях дули другие ветры, росли иные травы.

– Знаешь ли ты, Лейла, что прежде нашу полноводную Итиль называли Оар, а быстрый Бузан величали Танаис? Знаешь ли ты, Лейла, – мечтательно растягивая слова, рассказывал наложнице Шафар, – что две тысячи лет назад кочевые племена с востока совершали набеги на наши земли? Через них кочевники продвигались на Ашайну. Так, Лейла, называли в те времена Румское море. А еще прежде был Великий потоп. Хочешь, Лейла, я прочту тебе про это? Подай мне вон тот свиток.

Девушка встала. Податливая ее движению, короткая шелковая туника всколыхнулась, облегая стройный стан наложницы. Шафару нравилось в ней все: и то, как она двигалась, и то, с какой грацией она подала ему рукопись, и то, как снова села перед ним в ожидании рассказа.

– Слушай, Лейла, древнюю повесть. – Шафар начал читать: – По потопе трое сыновей Ноя разделили землю – Сим, Хам, Иафет. И достался восток Симу. Хаму же достался юг. Иафету же достались северные страны и западные. Сим же, Хам и Иафет разделили землю, бросив жребий, и порешили не вступать никому в долю брата, и жил каждый в своей части. Был единый народ. И когда умножились люди на земле, замыслили они построить столп до неба. Было это в дни Иекта и Фалека. И собрались на месте поля Сенар строить столп до неба и город около него Вавилон. И строили столп тот сорок лет, и не был он закончен. И сошел Господь Бог видеть город и столп, и сказал Господь: «Вот род един и народ един». И смешал Бог народы, и разделил на семьдесят и два народа и рассеял по всей земле. По смешении же народов Бог ветром великим разрушил столп. И находятся останки его между Ассирией и Вавилоном… и много лет сохраняются эти останки… Да ты не слушаешь меня, Лейла! – Шафар оторвался от чтения. – Что с тобой? Ты чем-то огорчена? Почему ты отводишь взор?

– Нет, мой господин, – отозвалась девушка, – я слушаю тебя. – Но привычная грустинка в ее глазах, которая так нравилась Шафару, вдруг превратилась в растревоженную грусть.

Он отложил в сторону свиток и взял Лейлу за руку.

– Я твой господин и требую признания. – С напускной властностью он повернул ее лик в свою сторону. Она подняла на него покорные глаза. – Отвечай, – скорее просяще, чем повелительно приказал Шафар.

– Сегодня я видела сон, мой господин, – Лейла обожгла его взглядом, – странный сон.

– Всего-то?! – прервав ее на полуслове, усмехнулся Шафар. – Ну что ж, рассказывай.

– Я видела во сне старуху, страшную оборванную старуху. Была ночь. Старуха колдовала над кипящим на костре котлом. Напротив нее сидела девушка. Она была очень красива. А во лбу у нее была в точности такая же родинка, как у тебя, мой господин. Я видела все это сверху, словно парила над землей. Я видела в котле кипящее варево. Оно было словно живое. Варево бурлило и парило, принимая различные формы. Неожиданно для себя я увидела на его поверхности очертания всадника. Он был в твоих доспехах, мой господин. Варево клокотало. Оно сделалось кроваво-красным. В следующий миг, словно молния ударила с небес и сразила всадника. Я увидела его закрытые глаза и черное солнце. – Лейла с тревогой смотрела на Шафара.

– Всего-то?! – рассмеялся Шафар. – Это был только лишь сон. – Он погладил девушку по щеке.

– Да, сон, – согласилась наложница, – но всадник был так похож на тебя, мой повелитель. – Она смотрела на Шафара с тревогой. – Мне страшно, не к добру это!

– Ничего не бойся, это всего лишь сон, – успокоил ее Шафар и привлек к себе. Стоило ли задумываться над девичьими страхами и причудами, которые в любой женской голове, по разумению всего рода мужского, словно облака небесные – берутся ниоткуда и в одночасье исчезают невесть куда? Так же об узости и недалекости женского разума с легкостью суждений мыслил и Шафар.

VI

Немного времени прошло, как вернулся Святослав со своей дружиной с торкских земель, как получил от ябгу Кандиха заверение о помощи в походе его на козар. Немного времени прошло, но тесно молодому князю средь городских стен, тесно и душно. Снова рвется неуемная душа его в поход, на вольные ветры, на быстрые воды. Рвется, ибо глубоко в сердце занозой сидит мечта Святославова подчинить Руси козарские земли, земли, по которым проходят многие земные пути. Желает князь во что бы то ни стало взять эти пути под свое бдение, лишить козар источника пополнения их казны, их военного могущества. А коли падет Хазария к ногам Святославовым, то и те племена, что в данниках у нее числятся, без труда покорятся Руси.

Скорее, скорее снова в поход, сначала на Оку, а уж потом по Оке на Волгу. В миг бы ушел Святослав с дружиною, но не след в таком деле торопыжничать. Несколько недель придется повременить, покуда новые ладьи на воду спустит, покуда луки и стрелы в достатке соберет да дружину пополнит новыми ратниками да конниками.

С легким сердцем ушел бы Святослав на Оку, вот только матушка, княгиня Ольга, все чаще хворает. Редко сказывается она больной, не хочет огорчать сына старческой немощью. Да он и замечает не всегда. А коли приметит, лишь вздохнет с сожалением, но увлеченный жаждой грядущих завоеваний, тут же забывает о ней в каждодневных хлопотах о предстоящем походе.

Но время птицей летит над землей. Вот оно, то раннее утро, что запишут потом летописцы в книги свои, как начало великого похода Святослава на Оку – начала войны с Хазарией.

Бьются окские воды в свежевысмоленые бока русских ладей, дозволяя крепким веслам резать плоть свою, дабы те, соприкоснувшись с упругой пучиной, с каждым взмахом убыстряли ход челнов дружины Святославовой.

Много их устремилось вверх по Оке, ведомых молодым русским князем. Его ладья, самая быстрая, впереди всей многочисленной армады. Скользит она по глади водной в утреннем тумане, что скрывает от взора берега и, пробираясь под одежду, зябко студит стан. Но утренний хлад лишь в радость Святославу, ибо устало тело от княжеских покоев Киева. Жаждет оно вольного ветра да походного варева.

Стоят Святослав со Любояром рука об руку на борту княжеской ладьи и вглядываются через сизость утреннего тумана в заветную даль.

– Должно мне, Любояр, во что ни на есть должно завершить сей поход победою, – скрестив на груди руки, распрямив плечи, молвит Святослав своему полководцу.

– Раз должно, значит, так тому и быть, княже, – не отводя устремленного в затуманное пространство взгляда, отзывается Любояр.

– Вот поднимемся вверх по Оке, а там уж и Волга…

– Складно речешь, княже, – огладил Любояр бороду, – без сучка без задоринки. Пойдем через земли булгар и буртасов. Неужто не задержимся там?

– Соблазну много, Любояр, да только не след нам время разбазаривать. Ну потешатся чуток мои ратнички, поразгульничают, – размышлял Святослав, – не боле. Впереди земли козарские. Там наш первейший удар. А коли одержим верх над козарами, булгары и буртасы сами нам поклонятся, ибо сейчас под козарским бдением ходят. Они да вятичи, данники их.

Святослав обернулся. Верная его дружина неотступно следовала за ним. Ладьи, послушные весельникам, с видимой невесомостью скользили по водной стихии.

– Красиво идут, – залюбовался Святослав на стройный ход своей дружины.

– Да, – вторил ему Любояр.

Ратники на княжьей ладье в предвкушении предстоящих событий приглушенно переговаривались меж собой. Слышались шутки и одобрительный негромкий смех. Молодецкая удаль ожидала скорой возможности разогреть застоявшуюся в жилах кровушку.

От восхода до заката вел кормчий княжескую дружину по окским водам. Восходами и закатами мерили ратники монотонные дни. Словно застоявшиеся в стойлах скакуны, ожидали они каждого ночного привала, чтобы вновь ощутить земную твердь, поразмять косточки. Единые духом со своим князем подолгу засиживались в беседах у ночных костров, на ужин жарили на углях дичину, спали, положив под изголовья седла, а во снах сражались, пуская стрелы, обнажая мечи, а то и просто сходясь с недругом в рукопашную.

Далеко продвинулась русская дружина. Вот уж видны и земли вятичей.

Никогда еще не был Святослав так сдержан в желаниях разгуляться по чужим угодьям. Никогда прежде не держал он в такой строгости воинов своих.

Вот они земли козарских данников! Ой, как ждут ратники княжьего дозволения поразгульничать на вятских землях, силушку померить, преклонить колени вятичей. Но слово Святославово, что кремень, – не терпит пререканий. Ратует Любояр за дружинников, дабы дозволил князь потешиться на чужих племенных землях. Позабавятся, глядишь, и не так злобливы будут.

Святослав жжет полководца гневным диким взглядом. Неужто не домысливает Любояр – не могут росичи тратить силы на забавы да пустые победы! Не могут! Месть Святослава – козары! Не для того он столько сил положил, чтоб собрать такую дружину, чтоб снарядить этот поход, чтоб на свою сторону торков склонить! Не для того столько дней готовился! А посему росы лишь пройдут землями вятичей. Не след сейчас отвлекаться на тешбу. А как козар подчинят себе, на обратном пути и к вятичам заглянут…

Приуныли дружинники Святославовы, но ослушаться князя никак не можно. А посему через земли вятичей тихо идут, с безразличием глядя на прибрежные поселения. Тревогой встречают их вятские берега, тая за спинами луки. Натянутой тетивой напряжена тишина, но чувствуют русичи силу свою перед вятским племенем, а потому спокойны, лишь досада берет неуемные их души.

Миновали земли вятичей. И снова лишь размеренными всплесками воды от взмахов неустанных весел да редкими возгласами дружинников дробится звенящая тишина реки.

Мирно движутся росы, но слух об их близости быстрокрылой птицей впереди летит. Тревожно тем племенам, через чьи земли путь Святославов лежит. И камские булгары и буртасы не рады вести такой. В страхе покидают насиженные гнезда свои и разбегаются кто куда, в спешке уводя за собой скот. Пустеют поселения. Лишь брошенные собаки да немощные старики охраняют осиротевшие жилища.

Видят росы смятение и испуг данников хазарских. И это придает им еще больше сил и желания поразгульничать на чужих землях. Да и кто от легкой наживы откажется? Видит Святослав: не будет ему урона от того, коли потешатся его дружиннички на чужих угодьях. Княжье дозволенье, что пряник лакомый. Вкус сахарный на уста являет. Истомились ратники в замкнутом пространстве посудин. Удаль молодецкая на волю так и рвется.

Едва уткнутся ладьи носами в берег песчаный, вмиг рассыпаются горохом по земле дружинники росские. Брошенное добро, что чары приворотные, манит к себе вседозволенностью. Вот коза, в спешке забытая, мать ее за ногу! Да не мать, а ее саму, да за собой на ладью. Вот девка за старухой немощной смотрит. Не сбегла со всеми – сама виновна, а коль так, и снасильничать не бранно. А что землю отяжелять пустыми избами? Полымем их разгульным, да в прах.

Так и тешатся ратнички по пути то на землях булгарских, то в селениях буртасских. А те пережидают лихо по щелям да по норам, чтобы вновь вернуться на свои земли, как только прокатится прочь стихия неукрывная.

Но понимает Святослав: в узде надобно держать неуемную удаль. Потешились и довольно. Впереди козарские владения, а булгары и буртасы, как и вятичи, все одно покорятся Руси, коли покорятся ей козары! А чтоб дело верней пошло, надобно Перуну поклониться, задобрить подношениями суровость его, дабы явил милость свою князю росскому и дружине его бравой, и помощь бы явил в предстоящей битве росов с козарами. В этом деле не след мешкать. Прогневаются боги – не видать удачи. А посему следующий причал порешил князь сделать лишь там, где на высоком крутом берегу рос огромный священный дуб. Многие язычники, что плавали мимо, оставляли у корней его щедрые подношения богам, чтобы те не забыли их в трудных путях людских, в перипетиях жизненных, в чаяниях каждодневных.

VII

С раннего утра выли собаки. Их заунывное протяжное завывание, проникая сквозь толстый войлок юрты, пробирало душу до самого нутра. Юнус лежал на мягких овечьих шкурах. Его старческое тело нуждалось в покое. Он, обеспечив себе безбедную старость, давно отошел от торговых дел. Теперь его уделом было каждодневное прислушивание к своей бренной плоти и бесконечное брюзжание. Он много повидал за долгую жизнь, проводя дни в вечных странствиях. Прежде Юнуса влекли дальние страны и стремление к богатству. Сейчас все его желания сводились лишь к примитивным человеческим нуждам. Семьи он так и не нажил, а провел жизнь с дарованной ему когда-то в становище гузов рабыней Фирангиз. Кем стала она для Юнуса в этой жизни, он так и не понял.

Она тоже состарилась за эти годы, но все так же хлопотала по хозяйству и исполняла прихоти своего господина. За жизнь они стали близки друг другу, но Фирангиз так и не смогла забыть тех дней, когда погибла ее семья, когда русы подарили ее гузам, а те – Юнусу. Так и прожили они под войлоком одной юрты: рабыня и господин – женщина и мужчина.

Фирангиз сидела около войлочной стены, поджав под себя ноги, и пряла овечью шерсть. Старик лежал на мягких шкурах, время от времени поворачиваясь с боку на бок. С утра у него ломило кости. Фирангиз давно забыла, как звучало из человеческих уст ее имя. Юнус уже долгий срок звал ее безлико – «старуха», да и то лишь тогда, когда в том возникала потреба. Остальное время он по-стариковски кряхтел и что-то бормотал себе под нос, выискивая постоянные придирки к прислуге. Она же без устали, с восхода до заката незаметно копошилась по хозяйству. Юрта некогда молодого торговца, что привез ее в Итиль много лет назад, стала ей пусть не родным, но домом. Ее женская рука знала здесь каждую мелочь, скрытую от постороннего глаза.

Фирангиз мало обращала внимание на ворчание старика. Молча делала свое дело. Сама уж не молода. А тут еще к тупой боли за грудиной, на которую она порой не обращала внимания, присоединилось непонятное чувство тревоги. Оно взялось ниоткуда, но становилось все ощутимее. Выли собаки. Под этот вой тревога разрасталась, запуская в душу Фирангиз коварные щупальца.

– Хозяин! – послышалось за войлоком юрты. – Есть кто дома?

– Кто там? – Юнус кряхтя поднялся со своего ложа.

В богато убранную юрту вошел человек.

– Господин Юнус здесь живет? – мельком оглядывая убранство юрты, спросил человек.

– Да, это я. – Юнус удивленно смотрел на вошедшего. С тех пор как он оставил торговые дела, в его юрту заходил редкий гость. А если и заглядывал кто, то лишь по старой дружбе.

Вошедший, напротив, держался отчужденно, даже несколько высокомерно. Измерив Юнуса взглядом с ног до головы, он сухо произнес:

– Господина Юнуса хочет видеть Верховный каган Шафар. Мне приказано доставить господина Юнуса во дворец.

Юнус растерялся. Фирангиз, которая стояла рядом, заметила в его глазах неподдельное недоумение. Через мгновение недоумение переросло в смятение, непонятное, доселе неведомое ему.

Давно Юнус не проделывал такой дальний путь. Его старческие ноги, находясь в полном разногласии с рассудком и предоставленные сами себе, то натыкались на кочки, то, словно в изрядном подпитии, заплетались друг за друга. Вместе с тем стариком овладело изрядное волнение. Сейчас ему предстояло лицом к лицу встретиться с его прошлой жизнью. Как редко он думал о ней, странствуя по миру, останавливаясь на ночлег в чужих юртах, подсчитывая барыши. Нет, он не мог сказать, что не переживал, когда узнал, как круто изменилась жизнь его семьи после того, как он впервые ушел с торговым караваном. Но понимал ли он тогда до конца, что всему виной было его предательство веры и что не так безобидны были бесконечные передачи многочисленных свертков и свитков неизвестного ему содержания? И кто были те незнакомые ему люди, что часто находили его сами? Откуда они знали его? Юнус редко задавался этими вопросами. Его голову чаще занимали мысли о доходах да выгодных продажах его товаров. Эта жизнь захватила его всецело, и он почти не вспоминал ни о сестрах, ни о Микаэле. И вот теперь его приглашал во дворец каган Шафар. Юнус никогда не видел его прежде, но в молодом кагане и дряхлом старике текла родная им обоим кровь – кровь кагана Истани, кровь Микаэля, кровь всего рода Ашина.

Вместе с сопровождающим его человеком, Юнус – дряхлый старик и несостоявшийся каган, добровольно отказавшийся от престола во имя другой веры, впервые вошел во дворец, который некогда предназначался ему.

Он шел по дворцовым коридорам, глядя подслеповатыми глазами на парчовое великолепие его стен, на грациозность сводов, но его старческий, утомленный жизнью разум притуплял чувства и эмоции, оставляя в распоряжении Юнуса лишь безразличие.

Персидские ковры, расстеленные на полу длинным ажурным полотном восточного орнамента, вели к высокой массивной двери, отделанной кованым серебром и драгоценными каменьями. Но человек предложил ему свернуть в узкий коридор: Юнус не сразу заметил дверь, искусно декорированную под обитую парчой стену.

Человек велел Юнусу снять обувь и омыть ноги. Затем он зажег кусок сухого дерева и обвел им вокруг Юнуса с ног до головы. Потом человек вложил дерево в неуверенную руку старика и предложил ему войти в помещение. Человек напомнил, что перед каганом подобает стоять на коленях, склонившись ниц.

После холодной помпезности дворцовых коридоров, небольшая комната, в которой оказался Юнус, располагала к себе домашним уютом. В старческой нерасторопности Юнус силился опуститься на колени. При этом кусок дерева, который он едва держал, норовил выпасть из рук.

В отдалении комнаты, около окна, затянутого воловьим пузырем, сидел каган Шафар. Он читал разложенные перед ним свитки. Заметив Юнуса, каган встал ему навстречу.

– Не стоит опускаться на колени, – уважительно обратился к Юнусу каган. Поддерживая старика за локоть, он взял из его рук кусок горящего дерева и укрепил на специальной подставке.

Юнус поднял на него взгляд. Несмотря на слабое зрение, старик разглядел его черты. Шафар был белолиц, с большими миндалевидными глазами, смотрящими из-под длинных смоляных ресниц. Меж густых, четко очерченных бровей приютилась аккуратная темная родинка – знак мудрости, по мнению древних.

– Амина! – вырвалось у Юнуса. – Кто бы мог подумать… – еле слышно прошепелявил он.

Каган Шафар удивленно посмотрел на старика. Он усадил его рядом с собой на гладкий шелк покрывала в груду атласных подушек. На мгновение в комнате воцарилась тишина.

– Я узнал это еще от моего отца, кагана Микаэля, – слегка запинаясь, начал Шафар, в его голосе не было ни пафоса, ни надменности, присущих царственным особам. – Отец рассказывал мне, что в городе живет мой дядя, торговец Юнус. Много лет я не решался его искать, но теперь я, кажется, его нашел, – неуверенно растягивал слова Шафар. – Могу ли я быть уверенным в том, что вижу его сейчас перед собой?

У старика к горлу подступил ком.

– Да, – еле слышно проскрипел он, – да. Микаэль был моим братом, значит, я…

Шафар импульсивно встал и заходил по комнате. Всякий раз, когда он волновался, он теребил на шее золотую цепь с медальоном. Шафар был совсем маленьким, когда отец подарил ему эту вещицу. С тех пор Шафар никогда не расставался с подарком.

– Я столько раз представлял себе нашу встречу, – глухо произнес Шафар, – в мыслях я готовил себя к ней, а вот сейчас не могу сдержать волнения. – Шафар смущенно улыбнулся.

Юнус молчал, но в его старческих безучастных ко всему глазах вспыхнули живые искорки.

– Я вижу, мой дядя очень стар, – еще не зная, как называть Юнуса, участливо обратился к нему Шафар. – С кем живет сейчас мой дядя?

– С прислугой. – Старик пристально посмотрел на Шафара. – Как же ты похож на свою мать!..

– Откуда мой дядя знает мою мать? – В голосе Шафара появились холодные нотки. – Моя мать, некогда богатая принцесса вассального царства Джидан, не выходила из дворца и не появлялась перед народом с тех пор, как стала женой кагана Микаэля. Теперь же она покоится в одной с ним усыпальнице.

– Нет, Шафар. Можно мне так тебя называть? – Старик посмотрел на кагана грустным, но вернувшимся к жизни взглядом. – Я не могу ошибаться. Я стар, и мои глаза слабы, но даже так я вижу, как ты похож на Амину!

– Амину? – удивился Шафар. – Отец рассказывал мне об Амине, но он говорил, что это была девушка из его далекой юности. С тех пор как он ушел во дворец, он больше не встречался с ней. – Шафар поправил на шее фамильный медальон.

– Да, это была девушка его юности, но его юность закончилась на пороге дворца. Я не могу сказать, когда они встречались последний раз… Но твое сходство с ней поражает! У тебя на лбу родинка в точности такая, как была у нее. Это знак свыше! Она была так же белолица, как ты, а глаза! Ты смотришь ее глазами…

Шафар сел перед Юнусом и положил руки ему на колени.

– Дядя Юнус, – неуверенно, впервые произнес Шафар его имя, – расскажи мне о той жизни.

С Юнусом творилось сейчас что-то давно им позабытое. Ему вдруг захотелось обычного тепла близкого человека. Прошла жизнь, а он так и прожил ее один – без любви, без родных. С чем он подошел к закрытым пока для него вратам Вечности? С очерствевшим сердцем? С опустошенной душой? Зачем Аллах послал ему эту встречу?

– Та жизнь… Действительно, это уже другая, забытая жизнь, – задумчиво проронил Юнус. – Тогда мы все были вместе – мама, сестры, мы с Микаэлем. Недалеко от нашей юрты жила и Амина со своим отцом. Амина с Микаэлем дружили с детства. Отец Амины был не против выдать ее замуж за Микаэля. Но в миг изменилось все. Умерла мама. Провидение послало мне иную, мусульманскую веру. Я грезил мечтой стать торговым человеком. Я ушел с караваном, не попрощавшись ни с кем. С тех пор я ни разу не видел ни Микаэля, ни сестер. Много позже я узнал, что скончался наш отец – каган Истани, и на Микаэля пал выбор взять на себя бремя ответственности за опустевший престол Верховного кагана… Я хотел стать богатым торговцем, я стал им. С моей стороны это было предательством – предательством перед всем родом Ашина. Я мечтал о благополучии своей семьи, но все вышло иначе – наша юрта опустела. Я привел туда подаренную мне в торговом странствии рабыню. После ухода твоего отца во дворец, я случайно встретился с Аминой. Она была вне себя от невосполнимой утраты. Я никогда не видел такой ненависти и отчаяния в ее глазах. Тогда она бросила мне упрек за все те перемены, что произошли с нашей семьей, ибо каганом должен был стать я. Но в тот момент это не входило в мои планы… После одного из моих путешествий я узнал от ее отца о размолвке между ними. Амина покинула отчий дом и пропала. Спустя некоторое время к отцу Амины пришла древняя старуха. После ее визита он слег. Я послал свою прислугу, чтобы та ухаживала за ним. В забытьи он то звал Амину, то оплакивал ее, проклиная старуху, которая будто бы принесла весть о ее смерти. Через два дня отца Амины хватил удар, а еще через день его не стало. – Юнус вздохнул и смолк. В комнате воцарилась тишина.

– Душно здесь. – Шафар нервно поправил на шее золотую цепь. Ему вдруг стало неуютно в земных и плотских одеждах, словно воздух, застыв твердостью горного хрусталя, теснил грудь. Казалось, сделай Шафар хоть один глубокий вдох, и все, до сей поры привычное, разлетится вдребезги множеством мелких звенящих осколков. – Женщина, которую я считал матерью, никогда не была со мной ласкова. Отчего это? Может, дядя, прав ты, а я никогда не знал своей матери? Как душно!.. Сегодня очень душно!.. В моем саду есть уютная уединенная беседка. Она скрыта под сенью виноградника. Пойдем туда.

Чувство дискомфорта сменилось у Шафара подспудным чувством необъяснимой тревоги. Она возникла ниоткуда, возвестив о себе неприятной невесомостью в груди. «Отчего это странное чувство? – ловил себя на мысли Шафар. – Неужели визит старика так растрогал душу?» Несомненно, его душа не осталась равнодушной ни к встрече, ни к откровению его дяди о неизвестном Шафару прошлом. Нет! Но ко всему этому прибавилось что-то еще, чему Шафар не мог найти объяснения…

VIII

Юнус поспешно ковылял за Шафаром. Он не сразу заметил затерянную в отдалении сада беседку, скрытую от лишних глаз щедрой зеленью виноградной листвы. Не заметил не потому, что его старческие глаза потеряли зоркость. Все вокруг казалось неестественным: приглушенные краски солнечного дня, молчание птиц. Теперь и Шафар понял – его необъяснимое смятение было частью этой неестественности. Изредка где-то далеко выли собаки. Воздух, всегда живой и подвижный, сейчас бездыханно застыл липкой безжизненной субстанцией.

– Странный сегодня день, – задумчиво проронил Шафар, глядя, как Юнус опускал свое бренное тело на низкую скамью беседки. – Наша встреча, твой рассказ о прошлом, тайну которого мне никогда не разгадать… Сегодня даже солнечный свет необъяснимо тусклый. Отчего это? – Шафар посмотрел на Юнуса.

– Должно быть, облако закрыло светило, – устало отозвался старик.

Шафар поднял глаза к небу. Оно было безоблачным, но сквозь разреженную его голубизну просачивалась темнота бездны. И снова неодолимое гнетущее чувство тревоги, повисшее в мертвенной неподвижности воздуха. Стоит ли обращать внимание на душевные страхи? Вот только отчего-то с утра воют собаки и совсем не слышно пенья птиц. Шафар все чаще смотрит в небо на все более редеющую синь. И отчего солнечный свет так бледен, а тени брошены под ноги размытыми образами? До вечера далеко, но нежданные сумерки уверенно накрывают землю. Природа хмурится медленно, еле уловимо.

Вот и собаки стихли. Ни звука, ни единого движения вокруг. И только тревога в душе Шафара стучится в виски. Прервал свой по-стариковски скрипучий рассказ и Юнус. Теперь и он заметил блекнущее светило. Оно еще слепит глаза, но уже не так пронзительно. И нет никаких сомнений – оно блекнет.

Воздух напряжен. Есть ли предел этому напряжению? Чем разрешится оно? Беспомощна человеческая тварность пред непостижимым замыслом Всевышнего. Перед неуправляемой стихией Мироздания дух человеческий способен породить лишь животный трепет и страх.

В оцепенении и Юнус, и Шафар, и весь люд хазарский: во дворце и на пашнях, в юртах и на улицах итильских. Отроду не помнили такого даже старожилы.

«Конец Света! – В ужасе простолюдины прячутся в войлок своих убогих юрт. – Светило гаснет… Дурной знак солнцеподобному Шафару…» – шепчут губы придворных.

Вот и тени пропали. А сумерки все гуще. И солнечный свет хоть и блеклый, но такой привычный, внезапно становится белым, придавая всему живому мертвенную бледность. Глазам уже не больно смотреть на солнце. Тысячи хазарских взглядов устремились ввысь. Тысячи хазарских душ в страхе перед наползающей на Светило чернотой.

…И взорвалась глухая окостенелость воздуха внезапным порывом ветра да смятением душ человеческих! И неведомый доселе Черный Дух пожрал солнце! Яркая последняя вспышка погасшего Светила! Земля погрузилась во мрак, беспомощно отдаваясь в объятия космического Холода. На небе зажглись звезды.

Юнус с Шафаром переглянулись. Что ждет их в этом новом для них мире?! Сжимается сердце от леденящего жилы чувства смерти… Их лица, словно тени в безжизненном мире мрака…

…Вспышка! Вновь яркая вспышка на угасшем диске солнца. Свет!!! Но, как и некоторое время спустя, такой же мертвенно белый! Черный Дух, вероломно покоривший Солнце, внезапно бледнеет и растворяется в Божественном торжестве Светлых Сил, нехотя возвращая всему привычные краски. Тени принимают четкие очертания. Ветер стихает. Воздух дышит жизнью. Первое робкое чириканье одинокого воробья. Мгновение, и оно смешивается с неумолчным щебетом птиц. Земля возрождается к жизни.

«Знамение!» – с замиранием духа приходят к всеобщему мнению звездочеты и оракулы.

Фирангиз, словно на произвол судьбы брошенная, забилась в дальнее окружье юрты, обхватив голову руками, спрятала ее в колени: «Не к добру. Ох, не к добру…» – твердит. Чует старушечье сердце неладное…

«Шафар…» – в рыданиях глотает слезы дрожащая от страха Лейла.

IX

«Святослав, сын…» – шепчут губы княгини Ольги. И у нее неспокойно на душе. Что-то растревожилась она с самого раннего утра, едва забрезжил рассвет.

Рано пробудилась от ночных снов старая княгиня, вышла на крыльцо зорьку встречать. Испокон веку известно: утренняя заря силу дает, жизнью полнит человеческое тело. Протянула княгиня руки медленно входящему в земной мир светилу, и потекла по жилам, словно живая вода, невидимая густота. Захотелось вдохнуть глубже сладкого пьянящего воздуха, умыться утренней прохладой земли русской.

Все бы хорошо, но чует сердце: что-то не так, то ли ветер ленив и не свеж, то ли птичий щебет не столь звонок. Словно мерещится ей вдали перестук конских копыт в облаке пыли. Да вроде не пыль то, а сизая дымка слегка подернула оранжевый диск рожденного зарею солнца.

Все мысли и остались там вдали. Видится ей Святослав с мечом на коне и рать его несметная. Видится поле, а на другом краю того поля другая рать. Да только не мечи обоюдоострые в руках тех воинов, а сабли изогнутые, тонкие блестят на солнце. Душой видит Ольга битву ее сына с козарами, но не видит исхода той битвы. Тем и тревожнее старой княгине. Стала пред образами на колени. Молит Всевышнего, чтоб берег Святослава в ратном бою, чтоб не коснулась сына сабля козарская и кровушка его зря не пролилась. Молит, а душе покоя все одно нет, напротив, растревожилась – не унять. А растревоженность та сочится невесомым призраком сквозь распахнутые ставни, незримо обвиваясь вокруг княгини. Все жарче слова молитвы, все исступленнее. Но что-то не доходят ныне до Господа мольбы ее. Видит око – не ладно за окном, сумеречно как-то. Воздух не движется, липнет к каждому листу древесному, отяжеляя его, клонит к земле. Слышит ухо княгини, словно ветер гудит. Ан нет, обманулась – муха в покои залетела, жужжит, окаянная…

И Святослав в это утро ранехонько пробудился, и он навстречу Ярилу[51] руки устремил. Дал бог силу князю, поструилась она по жилам его, расправляя плечи молодецкие. Богине Живе[52] поклонился Святослав, и богине Море[53]. Они, неразделимые богини плодородия, олицетворяющие жизнь, неважно чью: человека, зверя или семени, зароненного в землю. Ведал Святослав: смерть – не отрицание жизни, а проявление ее, ибо неотступно за жизнью ступает смерть, давая силы новому возрождению. Потому и не боялся князь смерти, как не боялись ее и все славяне, но знал, задобрить Живу и Мору надобно.

Задумался князь, глядя на восходящее светило, залюбовался. Густые оранжевые лучи золотили землю. Дрожащие на мураве беззащитные капли росы заблестели, заиграли на раннем, еще неярком солнечном свете. Все это, подвластное единой руке Творца, стараниями Живы, возвращалось к жизни.

Вспомнились Святославу далекие годы его детства, где молода была еще княгиня Ольга, где отец его, достославный князь Игорь, мерил жизнь свою многими походами, где они с матушкой часто коротали время в беседах. С малых лет помнил он, как матушка учила его добру во благо свое и Державы! Добро, говорила, исстари в славянах. Сильны славяне добром, да так сильны, что с силой этой многие соседние племена испокон века считались. И первым богом славян был бог добра – великий Добрат. Не помнит Святослав, чтобы матушка, когда отговаривала его, будущего воина, от походов и завоеваний, но часто рассказывала ему о дальних предках славян, рослых, крепких от природы, но добрых воинах. Сызмальства помнит Святослав великий завет бога Добрата, что завещала ему матушка-княгиня – хранить и приумножать добро!

Что-то тронуло сердце князя. То ли тревога какая подкралась внезапно, то ли око зрит что-то непривычное доселе, то ли ухо режет неведомая ранее тишь. И впрямь, словно сединой подернуто небо, но не туман то, не облака. Все выше поднимается светило в восходе своем на небосвод, но нет в нем привычного сияния, лишь тревога тянет невидимые лапы к сердцу князя. В путь, скорее в путь, туда, к заветному капищу, к Священному вековому дубу, что растет на высоком речном берегу добрую сотню лет. Послушны весла могучим рукам весельников. С силой режут они речную гладь, устремляя в воздух несметное множество разлетающихся в стороны брызг. А тревога все нависает. Теперь уж не один Святослав, вся дружина чувствует ее леденящее жилы дыхание. Словно вспять обернулся день. Возродившаяся утром, светлая лазурь неба нахмурилась, обесцветилась. И светило не ярко блещет в небе, словно пылью запорошен диск его…

То же видит из распахнутых ставень и Ольга. Жуть наползает на сердце матери. За себя не страшно – за сына душа терзается. Никак разгневался Господь на то, что не признает Святослав величие его? Неспроста это перед намеченной князем битвой. Покарает! Меркнущим светилом слово свое явил, чтоб понятно было – недалека кара Небесная!

А губы все шепчут, все взывают к благосклонности Всевышнего. Затекли колени, болят. Но что боль телесная пред болью душевной? Воют собаки, и день за окном неумолимо угасает.

В мыслях у Святослава и дружинников его одно – скорее, скорее бы добраться до капища, задобрить богов. Никто не помнит, чтобы такое бывало. Не к добру! Кажется добрались… Вот уж и дуб высится на высоком берегу. Быстро бегут ладьи сквозь непонятную липкость нежданных сумерек… Наконец-то тупые толчки уткнули в берег посудины. Начавшийся было день все темнеет и темнеет, словно Ярило и Ночена затеяли нарушить привычный уклад жизни.

Священный дуб, взбугрив вековыми корнями почву, устремив к небу сильный, в щербинах, необъятный ствол и раскидистую густую крону, с высоты своего величия зрил спешащих к нему людей, что торопились задобрить своих богов. Почему днем стало темно? Почему перестали петь птицы и дуть ветры? Сейчас они несли к жертвенному дубу все, что имели. Люди положили к его корням хлеб и зерно. Вот свежая рыба, ее поймали ранним утром…

Тьма все наползает. В Киеве княгиня Ольга исступленно молится за сына… Вот и звезды зажглись… Жутко…

Живой петух, его добыли совсем недавно в чьем-то селении. Святослав несет к дубу птицу… Яркая вспышка… Светило угасает, кажется, безвозвратно… Далекие от сына губы матери в смятении взывают к благосклонности Всевышнего. Лишь черный диск остался от солнца…

Жертву! Боги требуют жертву! Князь поднимает над головой птицу. Он показывает ее богам. Холодное лезвие ножа касается оперения, чтобы проникнуть глубже. Теплая тягучая кровь багрит землю. В полной темноте Святослав преподносит жертву богам, положив ее перед могучим дубом. И в тот же миг ветер зашелестел листвой. Взорвалась темнота. Вновь возрожденный свет гонит прочь непрошеный мрак. Боги услышали их! Боги на стороне росичей!..

Не зря молилась княгиня о торжестве жизни, о благосклонности Всевышнего к сыну ее, русскому князю Святославу, не зря стояла столько времени на стертых в кровь коленях! Услышал, услышал Господь мольбу ее. Бог Святославу в помощь!..

Х

Давно ушли за горизонт вечности те времена, когда правитель Хазарии достославный Вениамин предавался праздному созерцанию родных просторов на летних кочевьях, когда увлекался партиями в шатранг и блестяще просчитывал ходы, заставляя фигуры противника одну за другой сходить с аштапады. Развеяли вольные ветры промелькнувших лет те времена, когда он, ведя двойные игры, позволял русам за добрую часть награбленной добычи проходить по хазарским землям к границам его соседей. Многое ушло безвозвратно в ту неосязаемость, что зовется прошлым. И Вениамин, влекомый зовом предков, перешагнул порог этого мира. Прокрутил калейдоскоп жизни разноцветьем дней и восприемник его Арон II, уступив место последнему правителю династии Обадия, малик-хазару Иосифу. Трудное правление досталось ему. Не над ситуациями на игровой доске ломал голову правитель Хазарии, Иосиф всерьез был обеспокоен будущим своей страны.

Душно, как душно ему в окружении соседних племен! Мертвой хваткой держат они за горло! Давно уже под властью Византии Эдесса и Низиб. Теперь покорила она и Крит. Но не только в завоеваниях сила греческая. Держит у себя в союзниках Византия многие племена и народы верой единой – христианской верой. С небрежением смотрит она на Хазарию, на слабеющую власть иудеев, на его, Иосифа, слабеющую власть.

Зыбок прочный некогда фундамент государства хазарского. Среди язычников, мусульман, христиан, иудеи не столь многочисленны. Но так повелось исстари – Хазарией правили иудеи. И он, Иосиф, – иудей. Но как далеко его иудейство от народа! Как неумолимо рвутся непрочные связи между ним, Иосифом, законным правителем Хазарии, и народом!

Да что вообще стало с его народом? Есть ли он, хазарский народ?! Как ответить на этот вопрос? Как воссоздать утраченное единство, если в поисках лучшей доли, в поисках собратьев по вере, роднятся исконные хазары с другими племенами, готовые принять их устои, слиться кровью. Один за другим растаскивают они по чужим землям камни из фундамента своей страны.

Князь Святослав нескрываемо смотрит на дельту Итили. Многие славянские народы себе подчинил, что прежде платили дань Хазарии. Ох уж эта полянская кровь, что течет в жилах росского князя Святослава, кровь его матери – полянки Ольги! На свою беду нашли некогда хазарские князья на высоком правом берегу Днепра племена полянские. Не воинственные и не злобные, уступчивые и не жестокие. Во благо казалась хазарам эта находка. Наложили хазары на полян дань. Принесли поляне в дань хазарским князьям мечи обоюдоострые. Издревле остерегали хазарские старейшины князей своих от днепровских славян – полян: «Не добра та дань. Мы доискались ее оружием односторонним – нашей саблей, а у этих оружие обоюдоострое – меч! Попомните наше слово, хазары, они еще будут брать дань с нас и других стран!» Слова-то древних оказались пророческими. Киевская Русь заявила о себе в полный голос! И с ней ему, Иосифу, необходимо было считаться. Кто остался в союзниках у Хазарии? Лишь малая толика гузов служит у него, Иосифа, наемными арсиями. Остальные, кто принял ислам Хорезма, кто в дружбе с росами.

Хорезм, только у него Иосиф мог просить о помощи. Он опасался войны с Русью, но более того тревожили Иосифа поползновения на его земли невежественных гузов. Он давно уже послал к правителю Хорезма гонца с тайным письмом и теперь со дня на день ожидал ответа.

Иосиф взялся за перо. Толстый дневник, который он вел много лет, который хранил не только его сокровенные мысли, но и то, что могло бы многое рассказать потомкам о его стране. Он описывал свой каср и каср верховного кагана, обычаи Хазарии, ее земли и быт его народа. Все это помогало ему отвлечься от мрачных мыслей.

В покои малик-хазара вошел сановник Иосифа. Спешно, еще у входа, он возвестил правителя, что только что прибыл гонец из Хорезма. Приближенный протянул малик-хазару свиток.

Иосиф нервно сорвал печать и начал читать. Хорезм отказывал ему в помощи… Но почему? Иосиф терялся в догадках. Что скрывалось за этим отказом? Уж не собирается ли эмир Хорезма заключить союз с Русью?

В то же самое время эмир Хорезма Мумад в своих покоях со своим приближенным вел заинтересованный разговор на ту же тему.

Благосостояние Хорезма во многом зависело от отношений с Хазарией, ибо их торговые пути были едины. Хорезм провозил через Хазарию в северные и западные страны меха и кожи, мечи и рыбий клей…

– Я, пожалуй, соглашусь помогать малик-хазару Иосифу, – рассматривая свои холеные руки с длинными костистыми пальцами, задумчиво произнес эмир, – но с непременным условием, что Хазария примет ислам. Ты согласен со мной, Каннах?

Каннах безмолвно слушал своего повелителя и лишь кивал головой. Он знал взрывной характер эмира, знал, что не вовремя сказанное слово может вызвать гнев правителя, и посему предпочитал отвечать лишь тогда, когда эмир ждал его отзыва.

– Мой повелитель, что, если Хазария откажется от обращения в мусульманство? Нам нельзя терять Хазарию. Нам выгодны ее территории.

Великий эмир Хорезма вовсе не собирался терять Хазарию, а тем более, торговые пути, что стекались сюда со всего света. Петля, брошенная на горло слабеющей страны, затягивалась все крепче. Нестерпимо тяжело дышать малик-хазару в стенах его касра. Мумад все давно просчитал. Если Иосиф не примет условия Хорезма, он останется в одиночестве. Эмир давно держал в мыслях подчинить себе хазарские земли, подчинить любыми путями. Пусть не сейчас, пусть через срок, но придет то время, когда Хорезм будет править Хазарией!

Несколькими днями позже малик-хазар Иосиф держал в своих руках еще одно послание от эмира Хорезма, с настоятельным предложением всецело обратить Хазарию в мусульманскую веру.

Иосиф был удручен. Петля на горле его страны затягивалась все крепче. И некому было ослабить ту хватку.

XI

Сквозь полупрозрачность воловьего пузыря густые сумерки неумолимо темнили пространство покоев кагана. Сегодня Солнцеподобный Шафар долго не отпускал от себя привратника.

Заложник своего божественного положения, пребывая в вытекающей отсюда недосягаемости не только для простолюдинов, но и высокопоставленных персон, огражденный от государственных дел, Шафар испытывал глубокую потребность в общении. А так как доступ к его особе имели лишь два сановника, по достоинству равных царю – кендер-каган Хаким и чаушиар Тенчир, да жены с наложницами, разговоры с которыми не предполагали особого смысла, выбор в собеседниках у Верховного кагана был невелик, и он ограничивался тем, что имел.

Сегодня с привратником Тенчиром они вели разговор о судьбе Хазарии, о трудном положении страны среди окружавших ее соседних племен. Тенчир рассказывал Шафару о том, что росы затеяли поход вниз по Итили, что они уже разграбили поселения буртасов, но почему-то мимо вятичей прошли в полном спокойствии. Чаушиар поведал кагану, что бек Иосиф весьма обеспокоен этим походом, ибо он представляет серьезную угрозу Хазарии. И лишь когда сумеречные тени полностью овладели комнатным пространством, Шафар изъявил желание отойти ко сну. Чаушиар Тенчир зажег светильник с пальмовым маслом, помог солнцеподобному раздеться и удалился, плотно закрыв за собой дверь.

Утопая в мягкой невесомости перин, шелков и подушек, Шафар пребывал в телесной расслабленности. Он погрузился в блаженную полудрему. И лишь разум его блуждал лабиринтами раздумий. Он то взвешивал сказанное Тенчиром, то вспоминал встречу с Юнусом. Лежа с закрытыми глазами, он представлял, как призрачно-прозрачная Лейла танцевала танец откровения. Непрошено закралась мысль о недавнем затмении, оттеснив хрупкую наложницу жутким черным диском гаснущего светила.

Внезапный холод опустился на грудь Шафара удушающей тяжестью. Каган открыл глаза. Его опочивальня наполнилась странным светом, тем белым мертвенным светом, что уже довелось ему видеть тогда, в беседке дворцового сада, в день знакомства с братом его отца – Юнусом.

Свет исходил ниоткуда, и, казалось, он проник в комнату непрошеным живым организмом. Это был другой свет, почти дневной, но мертвый, совсем не тот тусклый, но живой, что исходил от светильника с пальмовым маслом. Живое пламя прыгало и, словно в страхе погаснуть, металось, отбрасывая на парчовые стены замысловатые тени.

Скрипнула дверь. В узкий проем скорее не протиснулся, а обтекаемо вплыл Тенчир. В руках он держал объемный ларец красного дерева. Его движения были неестественно плавными, что весьма поразило Шафара – в манерах держаться Тенчир больше походил на простолюдина, нежели на светского сановника, и прежде не только Шафар, никто не замечал за ним такой утонченности.

– Мой господин, – склонился в изысканном поклоне Тенчир, – прости, что осмелился обеспокоить тебя в столь поздний час. Но как только я вышел от тебя, мне доложили, что какой-то человек желает преподнести в дар кагану необычайно дорогую вещь и настаивает на личной аудиенции с каганом. Человеку было отказано, стража вывела его прочь, но никто не заметил, что он оставил вот это. – Привратник протянул Шафару ларец. Повеяло нестерпимым холодом и живое теплое пламя светильника вновь заметалось на фитиле. Освеченное необъяснимым белым светом лицо сановника казалось порождением преисподней.

Внутри ларца Шафар обнаружил завернутый в красный бархат сверток.

– Мой господин, – обратился чаушиар к кагану, – человек оставил еще и это. – Тенчир протянул Шафару пергаментный свиток.

«Нижайший поклон солнцеподобному кагану Шафару от Минсура Макани из Тимории, северной провинции Хазарии, – читал Шафар, – да простит мне мою дерзость досточтимый солнцеликий каган Шафар, но я обязан раскрыть ему некую тайну. Днями в Тимории отошла в мир духов всеми почитаемая старая шаманиха Шушана. В знак нижайшего преклонения перед солнцеподобным каганом Шафаром она завещала ему свой золотой шлем, о чем записано ее собственной рукой на пергаменте, который лежит на дне ларца».

Шафар развернул сверток. Шлем на рдяном бархате даже в белом холодном свете не терял яркой теплоты чистого золота. Шафар неплохо разбирался в ювелирном деле, но он никогда не встречал тех редких камней, что украшали поверхность шлема.

Шафар достал со дна ларца маленький свиток. Корявые буквы, написанные трясущейся старческой рукой, читались неразборчиво, однако общий смысл был достаточно ясен. В знак того, что каган принимает дар, ему надлежало примерить шлем, ибо, как говорилось в писании: «В плотском мире и в мире духов – все суть едины, а посему – что дается, то и отзовется…»

Шафар был удивлен. Впервые он получил такой странный подарок. «Шушана из Тимории…» – не предавая значения сказанному, повторял каган, рассматривая шлем. «Надень…» – мыслью пробежало в голове. Руки, дрогнув, самопроизвольно устремились вверх, но внимание Шафара вновь привлекли невиданные ранее камни. «Надень…» – услышал он настойчивый шепот Тенчира. Каган перевел взгляд на привратника, но тот стоял молча, а его лицо не выражало никаких эмоций. «Надень…» – неожиданно для себя приказал он сам себе. «Нет!!!» – молнией разрезал сознание чей-то женский крик. «Лейла? Непохоже… Тогда кто?» – размышлял Шафар в тот момент, когда руки безотчетно, но уверенно водрузили шлем на голову.

Шлем пришелся впору, но в тот же миг его золотое основание обхватило голову кагана так, что Шафар вскрикнул от нестерпимой боли. Он попытался снять шлем, но чем старательнее он это делал, тем сильнее неведомая сила сдавливала ему голову. Теперь боль смешалась с пронзительным звоном в ушах. То ли чудилось, то ли и впрямь слышался ему беспомощный женский крик: «Нет! Шафар, нет!» – и скрипучий старческий хохот, и сквозь него: «Я приняла тебя из ее утробы». В единую кашу пронзительных звуков и пульсирующей боли замысловатыми образами вплывали видения. Этот хохот и этот крик отзывались болью, нестерпимой болью. Была лишь боль…

Но в единое месиво звуков и этой всепоглощающей боли корпускулами замысловатых образов вторгались видения. Белый конь… Струящаяся грива… Земля, пропитанная кровью… Пронзительный свист в ушах… Нет, не свист… Это карканье черной стаи воронья… над убитым воином… Боль… Это не боль… Это смерть… и… и… последний стон… стон…

– Мой господин, мой господин, – кто-то тряс Шафара за плечо, – да проснитесь же! – Боль постепенно стихала. Шафар открыл глаза. Комната была наполнена мягким светом раннего утра.

– Что с моим господином? – Шафар увидел перед собой Тенчира. – Мой господин изрядно стонал.

Шафар оглядел вокруг себя ложе:

– Шлем! А кто снял с моей головы шлем?

– Какой шлем, мой господин? – В глазах Тенчира читалось неподдельное изумление.

– Тот, что принес мне ты?

– Я?! Шлем? Мы расстались вчера вечером, и больше я не заходил в покои солнцеподобного Шафара, – удивился привратник, – у дверей я оставил стражу!

– Но… – недоумевал Шафар, – пергамент… ты передал мне пергамент от господина, не помню имени… из Тимории, северной провинции Хазарии… Где этот пергамент?

– Я?! Пергамент? Я не входил сюда! Тимория? В Хазарии нет провинции Тимория!

Шафар постепенно приходил в себя.

– Должно быть, это был сон. – Вытирая испарину со лба, Шафар обессилено откинулся в подушки. Он рассказал Тенчиру о том, что испытал ночью, иногда с опаской поглядывая на привратника.

XII

С легким сердцем возвращалась княгиня Ольга из Вышегорода, что расположился в семи верстах от Киева. Как ни дорог был Ольге сей удел, подаренный ей князем Олегом, названным отцом супруга ее Игоря Рюриковича, как ни любила она проводить в нем время, а все же тянуло ее в Киев, поближе к сыну да внукам. Да только Святослав все по походам. Не мальчик – муж давно! Но сердце материнское не в силах с тем совладать. Вот и отдает всю любовь, всю ласку нерастраченную внукам. Все, что не смогла сыну привить, детям его спешит поведать, ибо чувствует душа Ольгина: недолго ей в плотском теле пребывать осталось. Перед Всевышним ответ держать придется. Что потомкам после себя оставит? Да не о земном богатстве речь пойдет, этого у Ольги с лихвой, а о духовном наследии.

Многие часы проводила она в беседах с внуками. Лелеяла неокрепшие пока всходы тех семян благочестивого воспитания, что посеяла в благодатную почву детских душ. Дни напролет крутились они возле бабки. Не с мамками-няньками, а с ней любили коротать время. И Ярополк, и Олег, в отличие от отца, стараниями бабки воспринимали христианство как данность с благосклонностью и пониманием. Но особенно радовал Ольгу младший Володимир, родившийся от вспыхнувшей страсти Святослава к ключнице Ольгиной – Малуше. Пытливый ум Володимира, доброе сердце дарили покой душе княгини – было, кому завещать все ее духовное богатство. А об остальном она давно позаботилась – быть младшему внуку князем Новгородским.

А пока ладно ему и около бабкиной юбки. С замиранием сердца слушает Володимир рассказы ее.

– А кто мы, бабушка? – вопрошает Ольгу княжич. – Как народ наш зовется?

– Мы, Володюшка, славяне, – поясняет княгиня.

– А откуда быть пошли славяне? – с детской наивностью все глубже «копает» он утрамбованные пласты истории.

– Откуда быть пошли? – озадачивается бабка, не зная, как и ответить, чтобы понятнее было малóму. – Это сейчас зовут нас русами, росами либо росичами, а прежде предков наших иначе звали: славяне-венеды, анты, склавины. А еще прежде наших предков даже славянами не звали. Забыто уж теперь, как и сами они себя величали.

– А давно они жили, бабушка? – Видит Ольга: неподдельно любопытствует внук.

– Давно. Около шести тысячелетий назад. Трудное это было время, жестокое. Все тогда другое было: и люди, и земля… Все племена, все народы тогда были кочевниками. В поисках пищи они проделывали огромные расстояния. А в путях своих, столкнувшись с чужаками, воевали за земли, за право остаться на них. А сколько людей погибало в лапах диких зверей! Да и ветры в те далекие времена совсем другие дули. Хоть и прошло уже великое оледенение, но на землю все еще опускались лютые холода. Там, где сейчас лишь небольшие рощицы, прежде росли густые хвойные леса. Воздух был более сухим, а необъятные степи простирались гораздо севернее, чем в наши дни. Зимы для людей были настоящим испытанием. Жили-то как – рыли в земле землянки, в них и зимовали, лишь иногда строили рубленные деревянные избы.

– В землянках? – поражался княжич. – Это что, в норах, что ли?

– Можно сказать, что и в норах, – разъясняла Ольга. – Как я уже сказала тебе, Володюшка, – певучим речением своим, княгиня увлекала внука все дальше в тайны давно ушедших времен, – люди были в основном кочевниками, но они уже разделились на скотоводов и земледельцев, рыболовов и охотников. И кочевали уже врозь. В самых сильных племенах выделялись вожди. Они вели за собой народ и умели подчинять других своей воле. Смысл жизни они видели в войнах и грабежах. Завоевания были для них главным делом.

– Как для батюшки моего? – пытливо заглядывал в глаза бабке княжич.

– Как для батюшки твоего, – его же словами отвечала ему Ольга.

– Я вырасту и ни с кем не буду воевать, – решительно заявлял Владимир.

– Будешь, княжич, будешь, – Ольга гладила внука по голове, – на том и стоим – не мы с мечом, так на нас…

– Бабушка, – дальше бежали, путаясь одна в другой, неуемные мысли младого Владимира, – а где жили те наши предки, те, чьих имен уже никто не помнит?

– Они вышли из единой семьи. А жили… – Ольга вздохнула. – Теперь и этого уж не скажет никто. Древние летописцы и те в своих летописях разные места называют. Иной раз говорят о том, что обитали они на теперешних землях Персии и Аравийского полуострова, иногда считают, что жили они там, где сейчас находятся Византия и соседние с ней народы, а то и вовсе на библейских землях Вавилонии и Ассирии. Вспомни, Володюшка, о чем в Святом Писании написано? Я днями читала тебе, – напрягала ум внука Ольга.

– Про Вавилонскую башню, что люди в гордыне своей до неба выстроили, – отозвался княжич.

– Да, про Вавилонскую башню, – одобрила внука княгиня, – а что до этого было?

– Был единый народ, хоть и разделили Сим, Хам и Иафет земли.

– Вот в племени Иафета и зародились пращуры наши – будущие славяне, народ, имени которого теперь даже не знают. Этот народ и был одним из семидесяти и двух народов Иафетовых, – рассказывала старая княгиня внуку. – Много в Святом Писании дельного да мудрого. Над Киевской Русью едва восходит свет новой веры. И тебе, Володюшка, жить на сей земле. Многое от взглядов твоих на Руси зависеть будет. Вижу и верю! А ну-ка, скажи-ка мне, будущий князь Новгородский, – Ольга ласково потрепала Владимира за вихры, – как прежде Новогород звался?

– Как, бабушка?

– А звался он Словенском…

Словно молодой, не окрепший стеблем дубок, едва проникший корнями в почву, по каплям вбирал в себя княжич питающие дух его соки матушки-земли русской. Растекаясь по жилам, смешивались эти необходимые каждому росичу капли с кровью, скрепляя Володимира узами родства с дальними предками его, славянами, искони живущими на берегах озера Ильмень и реках Волхов, Шелонь и Ловать. Древнейшая земля славян, и первый их стольный град Словенск. Зовом крови зовется пытливость Володимира, жаждущего знать былое рода славянского, за плечами которого не одно тысячелетие и многие лишения. Суровые беды претерпел Словенск за те времена, что живет он на земле. Познал запустение и разор, тяготы и лихолетье. Не раз возводили заново славяне древние стены его, ибо не раз за истаявшие века служил он им надежнейшим оплотом, защищая от несметных врагов, алчущих, чтобы ходили росичи под их рукой. Но это все только предстояло узнать Володимиру. Потому-то в тихих увлекательных беседах и передавала княгиня Ольга внукам своим все духовное наследие рода славянского. Наследие, за которое, переступив черту иного мира, надлежало ей держать ответ перед Всевышним. И покуда сын ее – князь Святослав – земную жизнь проживал в походах, отдавала внукам – законным и пригульному – без разбора любовь и знания, прививала веру христианскую и великое чувство долга перед землей славянской.

XIII

Многие дни пути оставил позади князь Святослав в долгом странствии своем от Киева-города по Оке на Волгу. Многие дни посолонь[54] отмерили дружинники его взмахами весел по быстрым речным водам. Многие безлунные ночи коротали они в привалах у костров. И хлад терпели, и туманы, и дожди, и трясавицу[55].

Но не зря Святослав так много времени положил, подбирая дружину себе, ибо знал – в спорынье[56] покорения козар, не только сильные – верные воины нужны. Так и сложилось – головы готовы сложить ратники за князя своего. Что длань о перстах, воины его. Сберутся рядом друг с другом – единый кулак. Силища в нем немереная. Попробуй, чужак, разомкни те персты. Но и средь единства того тоже разногласия случались, да слово княжье завсегда законным оставалось.

Сколь воды веслами перемолотили весельники Святославовы, и вот они, земли козарские, – рукой подать! Но сделали привал. Не на ночь. Среди дня причалили ладьи русские к берегу. Разбили лагерь.

Недоумевают ратники. Что за потреба среди дня бивак разбивать? Сам Дажьбог[57] велит без останова до козарских земель путь держать! Кто меж собой пеняет на князя, кто прямиком спрашивает.

– Надобно так, – бросает Святослав недовольным, а сам попутно указы отдает, где костровище соорудить, да чтоб никто без дела не слонялся.

– Ты что, Чилига, перед валежником раскорячился? Теретника[58] испужался? – бросает он согнувшемуся к земле ратнику.

– Нет, княже, колотье[59] одолело, – охает тот.

– Так нечего чазнуть[60], поди, у зелейника[61] нашего, Радомира, возьми снадобья.

Угрево[62] в котле душистым ароматом сгрудило вокруг себя ратников. С ложками да плошками уселись дружинники русские вкруг костра. Непривычно. Солнце еще высоко. Князь тут же, среди ратников. Разрывает крепкими зубами жилистую конину, прихлебывая из миски наваристую похлебку. Байки, пересуды вполуха слушает. Где с Любояром словцом-другим перебросится. Сам все на дружинников поглядывает, перебирает да прикидывает, кого бы на утренней зорьке к торкам посыльными отправить. Ябгу Кандих обещался пособить в походе на козар. Теперь черед настал. Размыслил Святослав торкских конников взять в подмогу к дружине своей. Торки народ дикой, грубый. Попотрошат козарские селения, Святославовым ратникам проще будет.

– Гонцов хочу послать. – С прищуром оглядывая ратников, Святослав разом укротил легкость сытой беседы. – К торкам пойдут Микула и Кресибор, а к козарам – ты, Станило, и ты, Чаян.

– А к козарам-то почто, княже? – в один голос удивились дружинники.

– Известить козар, что иду на них! Негоже мне, русскому князю, без объявления ступать с мечом на козарскую землю. Не по чести то! Я – потомок Рюрика!

– По какой чести, княже? Око за око – вот извечный закон Перуна!

– И то верно, княже, – предупрежден, значит вооружен!

– Око за око, но честь моя княжеская превыше всего! – Со всего маха Святослав рубанул кулаком о широкое колено. Почитал он завещанное ему Вещим Олегом – хранить святость чести княжеской, соблюдая законы великодушия! Не хотел он ронять высокое имя Руси, увековеченное на пергаменте отцом его Игорем Рюриковичем. Не хотел и не мог, ибо духом чуял – предстоит Руси славное будущее. И он, потомок великих князей, не осрамит имена предков своих, а помыслами и делами заставит иноземных соседей считаться с ним и его молодой державой.

Наутро от полевого лагеря русской дружины, поднимая пыль из-под копыт, уносили резвые скакуны всадников к ябгу Кандиху, напомнить ему о некогда обещанном уговоре и заручиться исполнением его. Уносили скакуны гонцов и к беку Иосифу с великой и благородной вестью от русского князя Святослава: «Козары! Иду на вас!»

XIV

Иосиф был удручен. Как ни готовил он себя к возможному вторжению росов, как ни тешил душу самообманом о прежнем величии Хазарии, все же весть, что принесли сегодня ночью русские послы, повергла его в абсолютную растерянность. Благородство князя Святослава – великодушие язычника, никак не укладывалось в сознании правителя Хазарии. Привычные для многих народов внезапные нападения не давали времени осмыслить серьезность происходящего, заставляя принимать сиюминутные решения. Ныне, приняв от росов официальное объявление войны, предупрежденный Иосиф в растерянности окидывал мысленным взором владения своей страны от Бузана до вассального Семендера. Он опасался за Итиль, за Саркел. Падение этих городов означало гибель Хазарии. Нет! Он не мог допустить этого. Но на кого ему надеяться? На ненадежных арсиев или на безоружный народ? На Хорезм и примкнувших к нему мусульман-гузов или на те немногочисленные племена, что еще ходят у него в данниках? Сколько еще времени у него в запасе, чтобы суметь достойно встретить противника? И что в его положении значит «достойно»? Но ведь должен быть выход… Должен! Нельзя допустить русов в Итиль! Нельзя позволить им завладеть Саркелом! Но нет надежды ни на кого… Душно! Как душно Иосифу в окружении соседних народов…

Что бы он ни предпринял, ничто не в силах остановить русского князя Святослава! Сейчас Иосиф ненавидел себя за слабость, за то, что не может противостоять губительной иноземной силе, которая, словно удав, обвивается вокруг тела его страны, медленно сдавливает горло, не давая вздохнуть, перевести дыхание. Душно! Как душно!

Пребывая в нервном напряжении, Иосиф мерил шагами комнату. Да нет же! Есть! Есть старый испытанный временем выход! Шафар! Верховный каган Шафар! Он и только он может спасти Хазарию!

Тем временем Шафар безучастно возлежал на шелковом ложе в полной расслабленности, отдыхая от тяжелого ночного сна, а на другой половине дворца трое оракулов-мудрецов который час корпели над разгадкой тайны минувшей ночи.

Книгу мертвых старый оракул не доверял никому, ибо эта святыня переходила из поколения в поколение не первый век. Много тайн хранила древняя, обветшавшая от времени рукопись. Не каждого допускали к ее свитку. Не каждый владел тайнописью, которой начертаны были древние знания.

Подслеповатыми глазами читая древние письмена, старый оракул силился узрить ответ на ночной сон солнцеподобного Шафара. Однако мудрецам было весьма сомнительно, что это был сон… Сон, похожий на явь, или явь, напоминающая сон?..

Во сне все произошло или наяву, но кагану преподнесли оргой[63] умершего шамана! Оргой! В древности его надевали на голову во время ритуала камлания[64]. Сон это был или нет, солнцеподобному Шафару не стоило принимать этот дар, тем более надевать его на голову. Оргой – дурной знак!

«Оргой умершего шамана не может принадлежать никому, ибо тот, кто принимает его в дар в плотском мире, неминуемо и безвозвратно устремляется в мир духов», – вещала древняя книга.

Оракулы переглянулись. В воздухе повисла долгая пауза.

Ненадолго чаушиар Тенчир покинул опочивальню своего господина. Вскоре он вновь осмелился потревожить его покой, дабы по велению бека Иосифа испросить дозволения солнцеподобного на аудиенцию с ним, ибо это, как велел доложить малик-хазар Иосиф, было делом особой важности и не терпело отлагательства.

Недосягаемый богоподобный каган Шафар испытывал некоторое недомогание, еще оставшееся от странных событий минувшей ночи. Однако он благосклонно согласился принять правителя Хазарии в своих официальных апартаментах.

Малик-хазар Иосиф остановился около высокой кованой двери тронного зала Верховного кагана Хазарии. К нему подошли трое придворных. Один из них держал в руках серебряный сосуд с водой. Другой – большой зажженный кусок дерева. Третий же помог Иосифу обнажить ступни ног и омыть их водой из серебряного сосуда.

Когда ноги правителя были омыты и осушены, к нему приблизился придворный, что держал кусок зажженного дерева.

Как того предписывали законы Хазарии, дабы лучше очистить малик-хазара от мирской скверны, придворный трижды обнес пламенеющий факел вокруг Иосифа, вращая его по спирали от макушки до омытых пят правителя.

Только теперь, подчиняясь усилиям привратников, тяжелые кованые створки массивной двери расступились, и бек Иосиф оказался в высоком просторном помещении.

Кипенно-белая парча на стенах, с вышитым на ней золотой нитью узором придавала апартаментам воздушную прозрачность и легкость. Вдоль стен на высоких золотых подставах стояли зажженные лампы. Они горели ровным огнем, стройностью своих линий напоминая изящных юных наложниц. Широкая, персидской работы дорожка стелилась в глубь зала, где на высоком постаменте, под пурпурной изысканностью шелкового балдахина возвышался золотой трон.

Утопая в мягкости пуха атласных подушек, возложив руки на высокие подлокотники, облаченный в божественные одежды и умащенный благовониями на троне восседал Верховный каган Хазарии Шафар I. Царственная осанка, холодный, смотрящий сквозь Иосифа взгляд заставили правителя Хазарии содрогнуться. Вольно, как того предписывали законы Хазарии, или невольно малик-хазар опустился на колени и склонился ниц перед богоподобным. Чаушиар Тенчир взял из его рук горящий факел, укрепил его на специальной подставке и по знаку кагана вышел из апартаментов.

– Что привело ко мне бека Иосифа? – отчужденно спросил Верховный каган, тоном указывая правителю Хазарии на его второстепенное место в иерархии власти.

– Росы объявили войну Хазарии, – не поднимая от пола головы, выдохнул Иосиф.

– Что ты хочешь от меня? – Высокомерное безразличие сквозило в тоне кагана.

– Я пришел сюда, чтобы просить помощи богоподобного кагана, – все так же склонившись ниц, отвечал Иосиф.

– Поднимись с колен и подойди ближе, – приказал Верховный каган малик-хазару. Когда тот прошел несколько шагов, Шафар жестом остановил его на почтительном расстоянии от себя, указывая место, где Иосифу надлежало находиться. – Оставайся там. – И после некоторой паузы добавил: – Можешь говорить!

– О богоподобный Шафар! – неуверенно начал Иосиф. – Сегодня ночью прибыли гонцы от русского князя Святослава. Русский князь официально объявил, что идет на хазарские земли. Росы сильны. У Хазарии почти нет союзников. Хорезм ставит нам невыполнимые условия. Я склоняюсь перед богоподобным каганом Шафаром, дабы испросить его соблаговоления предстать перед росами, – Иосиф вновь склонился в поклоне, – ибо он моя последняя надежда. Каган – воплощение Бога на Земле. С давних времен все каганы династии Ашина были почитаемы не только народом Хазарии, но и другими соседними племенами. Сколько раз каганы династии Ашина лишь своим появлением перед нашествующим врагом предотвращали войны!

– Ты хочешь, чтобы я выступил впереди арсиев? Ты хочешь, чтобы я предстал перед росами? В том есть необходимость? – хладнокровно растягивал слова Шафар.

– Есть! – обжигал его неподдельным волнением Иосиф. – Росы отступят перед богоподобной святостью кагана Шафара.

Шафар молчал. Иосиф не смел более просить ответа. Накаляя пространство, в воздухе повисла томительная пауза. Казалось, время остановилось. Только сердце Иосифа стучало громко, ритмично отсчитывая, потерянные в безмолвии мгновения.

Еле уловимый жест руки кагана повелел малик-хазару удалиться. Неужели Шафар отказывал ему? Неужели кагана не волновала судьба его страны? Неужели ему была безразлична его собственная судьба? Все пропало! Рушилась хрупкая последняя надежда Иосифа предотвратить сражение с росами. Острые, тяжелые обломки этой надежды, непосильным грузом падали на плечи правителя Хазарии.

Из покоев Верховного кагана вышел ослабленный непреодолимыми трудностями обычный смертный, на плечах которого лежала непосильная ноша защиты своей страны.

XV

6473 год от сотворения мира. Вот они – земли хазарские. Полной грудью вдыхает Святослав пьянящий, увлажненный близостью Гирканского моря, вольный воздух хазарской степи. Взором пытается объять он вожделенные ее просторы. Рвется душа княжья к заветной цели. Птицей вольной норовит она расправить сильные крылья, да вот беда, связана до срока плотью земных одежд да слепотой язычника. Но видит душа Святославова другим зрением, коим зрят лишь провидцы и пророки, что она одна держит в страхе тысячи прочих душ, живущих на сей земле. Держит в страхе и сеет смятение, ибо тем же зрением видят и остальные великий исход похода Святославова. Оттого и благостно на сердце у князя. Не земными мерками – иными фибрами души передается княжий настрой верным воинам его. И в этой вере в Божье Провидение еще больше крепнут силы дружины русской.

Причалили ладьи к берегу. Спешились. Теперь не праздные байки-разговоры да залихватская разгульная удаль в умах ратников, а строгое подчинение княжьему слову. Выстроились в ряды ровные – копье к копью, щит за щитом. Вминает траву в хазарскую землю тяжелая росская поступь.

Напряжением звенит степь. Ветер расстелился по земле тревогой и застыл в ожидании. Ни единый лист не шелохнется. Никакая птица голоса не подаст. Упругой тетивой натянуто безмолвие. Ни движения, ни шелеста, ни звука. Тревожное молчание природы перед грозой. Лишь большая черная туча наползает с севера на хазарскую землю, заслоняя светило.

Да только не туча то! Так зрится войско Святославово, пришествия которого с тревогой ожидают хазары, арсиям, вышедшим навстречу завоевателям. Еще не видят хазары, что в голове того войска на буланом рысаке князь Святослав, а рядом с ним полководец его верный Любояр на кауром скакуне.

Еще не знают росичи, что впереди хазарских арсиев сам малик-хазар Иосиф. Его гнедой жеребец бьет в нетерпении копытом землю. Еще не ведают росы, что по правую руку Иосифа в облачении воина восседает на белом длинногривом коне великая святыня Хазарии – Верховный каган – богоподобный Шафар I.

А туча все наползает, разрастается, наливаясь грозовой тяжестью. Уже различимы пики копий. Уже слышится пока еле уловимый звон ратницких кольчуг. То ли мнится, то ль и впрямь земля содрогается под тяжестью росской мощи. Последние сотни саженей между недругами…

Ни единый мускул не дрогнет на лице Шафара. Ни единое движение не вторгнется в его царственную невозмутимость, словно облачен он не в доспехи мирского воина, а в божественную недоступность и недосягаемость. Сегодня судьба Хазарии во многом зависит от него. И те часы, что проводит он на поле сражения в ожидании встречи с росами, куда значимее, чем все долгие годы его пребывания на престоле. Значимее, поскольку во все времена враг отступал без боев и сражений, когда на поле предстоящей битвы выходил Верховный каган.

Безмолвное немое ожидание. А туча все чернее. Но не небо застилает она теперь, а стелется по земле ползущей массой. Все отчетливее стройные ряды ратников. Все явственнее устремляются в небесную невесомость русские копья. И вот уж предстали друг перед другом супротивники. Войско к войску, лицо к лицу, очи к очам свели здесь на поле битвы соединенные воедино Всевышним судьбы – судьбы воинов и правителей, судьбы народов и их земель.

Уже предначертан исход не начатой еще битвы. Но пока, во всем своем угрожающем могуществе, непоколебимо противостоят враг врагу, росы и хазары. Недвижны. Ни на пядь не близится войско к войску, словно воздух степной облекся в твердую прозрачность, лишь создавая призрачную иллюзию легкой вседоступности.

Конь под Святославом в нетерпении ударил копытом землю. Металлическим звоном кольчуги отозвалась тишина. Святослав пришпорил коня и, поддаваясь этому спонтанному порыву, преступил невидимую черту дозволенности. Почти одномоментно на противоположном конце противостояния на тот же шаг выступил навстречу врагу на белом длинногривом коне Шафар – великая святыня Хазарии. Богоподобный каган стал на защиту своей земли.

Потянулись мгновения. В напряженном ожидании застыла реальность. Непривычная самой себе тишина пребывала в оцепенении. Никто и никогда прежде не осмеливался преграждать путь воплощению Бога на земле. Никто и никогда не осмеливался поднимать на него меч. Но не для того столько шел Святослав к заветной цели, чтобы сейчас повернуть назад при виде сидящей на коне богоподобной марионетки.

И снова шаг. Невозмутимо лицо Святослава, решительно. Теперь и всем, кто находился на поле, открылся смысл Божьего Провидения – битве быть!

Белогривый конь вынес Шафара еще на один шаг навстречу русскому князю. Медленно, пядь за пядью, приближаются недруг к недругу – Великий князь Руси и Верховный каган Хазарии.

Вот уже они обнажили мечи, и кони, обжигая друг друга пенным дыханием, в хрипящем ржании встали на дыбы. И приблизили лик к лику человек с человеком. И глянули в невозмутимые холодные очи, молниями пронизывая насквозь души. В единении противоборствующих всадников соприкоснулись тяжелые клинки. Звон кольчуг, лязг металла в тишине рокового ожидания.

И увидел Шафар занесенный над ним меч Святослава, и ощутил тяжелое его прикосновение у основания шеи. И почувствовал Шафар, как заструилась по его груди горячая густая влага. И сквозь шум, пронзительный шум в ушах, услышал он хохот, леденящий жилы старушечий хохот. Он увидел, как Святослав вновь занес над ним меч и опустил его на другое плечо. Теперь удар не показался таким тяжелым, а новая порция хлынувшей по груди влаги не казалась такой горячей. Только руки его словно онемели, и сознание притупилось. Все возрастающий шум в ушах не давал возможности сосредоточиться. Перед глазами еще раз размытым образом мелькнуло лицо Святослава. Шафар мимолетно увидел колено своего коня, стремя, бьющие по земле копыта и кроваво-алую траву. Он видел вокруг себя лица, много лиц и среди них – хохочущую старуху. На миг все погрузилось во мрак. Лишь шум, сводящий с ума шум в ушах…

Вдруг он ощутил себя легким, парящим над землей, но почему-то вниз головой. И это было странно. Он увидел распластанное на окровавленной земле безжизненное тело. И это тоже было странно. Он чувствовал связь с этим телом. И не только чувствовал. Теперь он видел толстую и, словно волос его коня, серебристо-белую скрученную нить, соединяющую его с этим бездыханным телом. Она совсем не мешала ему. Было странным и это! Шафара охватили ужас и смятение. Его коня взял под узду Святослав и, торжествуя, вознес меч к солнцу.

Шум в ушах Шафара постепенно стихал. Он услышал ликование в стане росов. Он увидел, как Святослав подал знак своим ратникам, и те в иступленном ликовании выступили на врага. Не заставил себя ждать и Иосиф, до сей поры остававшийся незаметным.

Пыль из-под копыт и встревоженный воздух, облаченные в кольчуги тела, обнаженные мечи, тонкие, сверкающие на солнце сабли – все смешалось в естестве сечи. Жаркая, иступленная схватка. Не на живот – на смерть! Первым, кто познал ее на этом поле, стал Шафар. Сейчас, пребывая в шоке, он наблюдал за всем происходящим сверху. Росы были сильны, куда сильнее хазар. И не было им, хазарам, пощады, и не было путей отступления. За их спинами – Итиль. Многие пали здесь, не сумев отстоять свою землю.

Безжизненное тело Шафара топтали копыта. Оно безвольно содрогалось, и этим причиняло Шафару немалое беспокойство, ибо содрогалась и серебряная нить, что связывала его с телом. Только теперь эта толстая нить у основания тела почернела, становясь все тоньше и тоньше…

А поле битвы пахло пóтом, кровью живой человеческой и конской плотью. Поле битвы стонало голосами изувеченных, звенело металлом мечей и сабель, свистело пением пущенных стрел. Оно раскинулось вокруг непомерным для Хазарии гнетом, час которой пробил!

– Шафар! – окликнул его знакомый голос. Шафар узнал его. Когда-то этот голос принадлежал его отцу – кагану Микаэлю.

– Шафар! – услышал он звонкий женский голос.

Шафар неожиданно для себя обернулся. Нить у основания его бывшего тела совсем почернела, истончилась, сделалась тонкой и рыхлой и вдруг перестала быть с Шафаром единым целым. Теперь он был свободен от этой, похожей на конский волос нити. Шафар больше не парил вверх ногами, а смотрел на мир привычным взглядом.

К нему навстречу, взявшись за руки, шли его отец каган Микаэль и красивая девушка. Ее каштановые глаза с нескрываемой любовью смотрели на Шафара из-под густых, тонко очерченных бровей, между которыми изящно расположилась маленькая темная родинка. Они протягивали ему навстречу руки.

Шафар еще раз посмотрел вниз. На земле шла жестокая битва хазар с русами. Битва, которую опишут летописцы, как первый серьезный удар на пути к разгрому Великой Хазарии. Но теперь Шафар видел все это как во сне, словно в тумане. Этот мир, со всеми его событиями уходил для него в неосязаемость, а он, Шафар, навсегда уходил из этого мира.

Напротив, в том мире, куда Шафар попал теперь, все для него постепенно облекалось в краски и явь. Перед ним стоял его отец. Он держал за руку красивую девушку.

– В земной жизни ее звали Аминой. – Микаэль указал на девушку. – Помнишь, я рассказывал тебе о ней? Но я не говорил тебе главного – она была твоей матерью.

Амина улыбнулась Шафару. Он вдруг почувствовал единство трех Душ, единство, которого ему так не хватало.

– Пойдем, нам пора, – снова услышал Шафар зов своих предков. – Ты выполнил свое предназначение в завершенной тобою земной жизни. Остальное свершиться на Земле без тебя…

Микаэль и Амина увлекали Шафара туда, где ему предстояли новые пути, новые предназначения в великом и долгом восхождении к космическому совершенству.

Шафар покидал свой народ в трудную для того годину, не властный что-либо изменить. На поле сражения каждый выполнял свою, уготованную ему Всевышним роль. Исход был предначертан на многие времена вперед!

XVI

То ли ветер шальной, путаясь в войлоке остроконечных юрт, тянул свою заунывную песню, то ли чайки жалобно кричали над водой, то ли отяжелевший воздух, став невольным свидетелем недавно сыгранной драмы, звучал над Хазарией неземной музыкой скорби.

Итиль погрузился в тишину, зловещую тишину, в которой одни пребывали в шоковом оцепенении, другие – в благостном удовлетворении, третьи – в ожидании легкой наживы, четвертые – вынашивали свои коварные планы.

Несмотря на базарный день, торговая площадь города была пуста. Сегодня, после ужасающего поражения хазарских арсиев в битве с росами, жители ограничивались замкнутыми мирками своих жилищ, стараясь выходить лишь по необходимости, на всякий случай, связывая в узлы нехитрый скарб. «Неслыханно… Росы подняли руку на великую святыню Хазарии… Каган Шафар убит русским князем… – шептались хазары, но страх, панический страх перед русской мощью, которая набрала силы стремительно, на глазах всего одного поколения хазар, не позволял заявить о своем недовольстве в полный голос. – Что будет с Хазарией? Что будет с Итилем? Куда бежать? У кого искать защиты?»

Фирангиз, удрученная, напрочь перепуганная происшедшим, забилась в глубину юрты и непрестанно молилась своему Богу. Ее тихий иступленный шепот, липкой паутиной расстелившийся по жилищу, раздражал Юнуса, который в старческом кряхтении ворочался с боку на бок на свалявшейся овечьей шкуре. Казалось, он был безучастен ко всему происходящему. Его души не коснулась ни победа росов, ни гибель Шафара. Казалось, он, как обычно, пребывал в глубоком созерцании своего эго.

– Умолкни, старуха! – гневно прикрикнул он на молящуюся Фирангиз. – Не погань своим шипением жилище. – Он брезгливо фыркнул, словно липкая паутина ее молитвы коснулась и его сердца. Юнус услышал еле уловимые для его старческого слуха всхлипывания. Давно забытые Юнусом женские слезы на мгновение вернули его рассеянный разум к реальности. – Ты что это, старуха, решила?.. – сбился с толку старик. Что-то шевельнулось в его старом, заржавевшем за жизнь сердце.

– Я, я во всем виновата, – выплеснула из себя Фирангиз и, словно давно ожидая этой разрядки, разрыдалась.

– Да в чем твоя вина? – удивился Юнус, неприятно морщась от старушечьих несдержанных рыданий.

– Это я навлекаю беды, – причитала Фирангиз, – я навлекаю русов на те земли, на которых живу. Давно, когда я была еще очень молода, русы напали на мой родной Шабран, уничтожили мою семью, а меня полонили и продали в рабство. И теперь здесь, в далекой от моего Ширвана Хазарии, я вновь переживаю тот же страх. – Она смотрела на Юнуса полными отчаяния и слез глазами. – Зачем ты привез меня сюда?! Лучше бы мне умереть там, в Шабране, вместе с моими близкими, чем вновь переживать весь этот ужас!

– Тебе не в чем винить себя, старуха, – безучастно вздохнул Юнус и отвернулся от Фирангиз.

Он вновь погрузился в раздумья, только теперь его мысли блуждали по закоулкам памяти, в становище Ауэза, когда богатый гуз подарил ему, молодому торговцу, юную рабыню. «Может, и впрямь права старуха? Может, и впрямь она навлекает несчастья?» – рассуждал Юнус, привыкший во всем винить прислугу. На том и сошлись в безмолвном согласии и уверовали каждый в свою правоту два немощных старика, проживших вместе всю жизнь бок о бок…

В одночасье изменилась жизнь мирных жителей Итиля после битвы арсиев с росами. В одночасье потекла она по-иному, непривычному для хазар руслу. Тревога поселилась в их душах. Беда пришла в их жилища. Каждодневные набеги конницы, разоренные юрты, угнанный скот, обесчещенные молодицы. Как знакомо это отчаявшейся Фирангиз! Да только не росы хозяйничали ныне на несчастной хазарской земле! Выполнил ябгу Кандих слово, данное некогда Святославу, что будет ему подмога в походе на хазар. Вот и истязали конники гузов беспощадными набегами на хазарские поселения.

Затишье, что опустилось на Итиль первое время после битвы, сменилось неуемным людским смятением. Кто все еще прятался в землянках, кто, преодолевая страх, в суете укладывал в повозки домашнюю утварь, тюки и узлы, кто наскоро выпекал лаваши, собираясь в путь. Словно Творец, специально внося в свое Творение хаос, решил изменить предначертанный им сюжет.

Кто раньше, кто позже, скрипя деревянными колесами, потянулись из Итиля груженые повозки, запряженные ослами и волами, лошадьми и простолюдинами. Потянулись из Итиля навьюченные верблюды. Хазары в страхе уходили из своих жилищ кто ночью, кто на рассвете, стараясь не встретиться в пути с безжалостными дикарями-гузами. Уходили прочь со своей земли, гонимые неведомыми им законами жизни, бессознательно подчинясь законам развития земного мира.

XVII

Эх, разгулялась удаль молодецкая, потешила душу на ратном поле. Славной победою утвердилась на земле козарской! Нанесен, знатно нанесен первый главный удар, о котором долгие годы, темные ночи и ясные дни грезил молодой князь Святослав, к коему готовил себя и дружину свою, не покладая рук и сил, не давая отдыха разуму своему и телу.

Ради этого первого удара по несокрушимости Хазарии и шел князь Святослав многие версты от Киева Великого до устья Волги. Ради того и терпел глад, хлад и лишения. Ради этого в узде держал и дружинников своих, дабы не растратили силы на пустое, дабы до срока не сложили буйны головушки.

И без того Радомир и Чилига – лекари дружинные – руки сложа не держат. А после встречи с козарами, еще пуще времени на лясы-балясы нет. Многих потеряли росичи в этой схватке с козарами. Многие полегли на чужой земле. Жаль дружинников – лихие были молодцы. Да только ради правого дела сложили головушки, ради Князя Великого, ради Руси-Матушки, крепнущего ее могущества, ради имени, отныне славного, почитаемого в веках имени – Русь!

Те, что остались в живых, лечили раны, чистили копья да готовили стрелы, байками-пересудами тешась вокруг костров, хвастаясь трофеями, что заполучили в бравом бою от козарских арсиев.

Не сидится князю на месте. Ходит он от костра к костру, от окружья к окружью воинов своих. Кого одобрит шуткой, где крепкое словцо ввернет.

Легкая победа не кружит Святославу голову. Победа над Итилем, еще половина победы. Понимает Святослав – земли козарские не одним Итилем меряны. Еще не покорилась ему Белая Вежа[65]. Семендер только грезится росам. И некогда Святославу расслабляться да почивать на лаврах итильских, надобно ему идти далее.

Один удар – еще не победа, а посему нельзя давать козарам опомниться, надобно идти на Дон. Пока дружинники его вкруг костров праздные разговоры ведут, отдыхая от минувшей битвы, он умом раскидывает, как лучше поступить, чтоб охочие рты, такие как хитрый Хорезм, его, Святослава, жирный итильский кусок из-под носа не увели.

Долго думал князь Святослав. В конце концов, решился, собрал вокруг себя дружину свою.

– Вот что, дружина моя, – обратился к ратникам Святослав, – собрал я вас здесь не за просто так. Слово свое княжье хочу молвить. – Святослав обвел тяжелым взглядом собравшуюся дружину. – Знатно бились вы с козарами, за то благодарю, но не след нам, воинам, расслабляться. Иные победы нас ждут, иные земли надобно покорять! А время не ждет! Потому, не могу долго оставаться на итильской земле. На Дон надлежит путь. Здесь, на землях Хазарана[66], оставляю два гарнизона для присмотру, да и вообще…

Что вложил Святослав в смысл слова «вообще», он и сам не ведал, однако в тот момент помыслил, что и с двумя гарнизонами козарам не совладать, ибо торки, с легкой руки ябгу Кандиха, разгульно хозяйничали на козарских землях. День ото дня совершали они все более разорительные набеги, не давая козарам вздохнуть.

Кто знал сейчас, стоило ли уходить Святославу с этих земель? Стоило ли оставлять без княжьего призора не крепко закрепленные за Русью земли? И долго ли эти земли будут под русской волей? Но великие планы Святослава – покорить Хазарию Руси – не давали ему возможности оставаться здесь долее, укрепиться прочнее. Манящая за собой мечта, неуемная жажда завоеваний заставляли князя собрать его главные силы и уходить сейчас на Дон, оставив на отвоеванных им землях всего два небольших гарнизона.

XVIII

Сражение Иосиф проиграл. Стоит ли описывать то состояние полной подавленности, в которое впал правитель Хазарии? Стоит ли говорить о том, что творилось сейчас в его душе? Его поражение! Бесспорное, позорное поражение, после которого ему чудом удалось скрыться с поля сражения с небольшой кучкой арсиев. Нет, не рассчитывал он, что русский князь Святослав поднимет руку на кагана Шафара. Просчитался! Как мог он, Иосиф, просчитаться? Как же не предусмотрел языческое мышление Святослава? Что русскому князю воплощение Бога на Земле, коли сам он поклоняется другим идолам? Просчитался! Он должен искать выход! И выход есть! Нужно только его разглядеть! Одно успокаивает душу Иосифа: покорился Святославу лишь восточный Хазаран, Ханбалык же – западная часть Итиля, его, Иосифа, города, где проживает он и вся его знать не под властью русов.

Который срок нет покоя душе Иосифа! Трудно сознавать свое бессилие перед русским князем, еще труднее видеть, как охваченные страхом покидают свои жилища хазары. Пустеет Итиль! Но не росы, разбившие на поле брани войско Иосифа, досаждают его народу. Росы ушли, оставив на хазарской земле малую толику своих людей. Гузы хозяйничают и беспредельничают в Итиле, изнуряя опустошительными набегами и Ханбалык, и Хазаран. Торки, как величают их русы, часть гузов, что пребывают с ними в тесном контакте.

«Наверняка набеги гузов тоже дело рук Святослава, – в который раз обдумывал ситуацию малик-хазар. – Наверняка Святослав предусмотрел все заранее, и то, как войдет на хазарскую землю, и то, кого оставит на ней вместо себя. Он все рассчитал. И гузы тоже, часть его расчета. Гузы… – Мысли Иосифа метались в беспокойной растерянности. – Но в дружбе с росами только часть гузов, остальные же на стороне Хорезма!..»

Хорезм! Однажды Хазария уже просила помощи у Хорезма. В те времена Хорезм поставил невыполнимые условия. Но тогда Иосиф мог ждать. Сейчас ждать нечего и некого. Деваться Иосифу некуда. Он в западне. Придется снова пойти на поклон к эмиру Мумаду.

Иосиф склонился над пергаментом. Обдумывая каждое слово, искусной вязью, сплетал он из этих слов просьбу отчаявшегося правителя к ненадежному союзнику.

Преданный сановник малик-хазара ждал приказаний своего господина. Он обеспокоенно смотрел на Иосифа. Хулаг впервые видел своего повелителя таким. Словно затравленный дикий зверь, загнанный рогатиной в западню, смотрел он на сановника налитыми гневом и красными от многих бессонных ночей глазами. Его тщетные попытки держаться со спокойным достоинством одна за другой терпели поражение, выдавая Иосифа с головой. Его улыбка напоминала звериный оскал, а движения – нервную решимость к оборонительному прыжку.

Малик-хазар скрепил печатью письмо и передал Хулагу. Он потребовал немедленно отправить письмо эмиру Хорезма.

Сановник, не переча, взял скрепленный печатью малик-хазара свиток и склонился перед Иосифом в поклоне. Он был обескуражен. Никогда прежде бек Иосиф не утруждал себя составлением посланий, на то имелся писарь. В крайнем случае послание мог составить он, Хулаг! Никогда прежде правитель Хазарии не оставлял своего ближайшего подданного в неведении при решении государственных дел. Никогда! Но в те, совсем недавние времена до апокалипсиса, он, Иосиф, был правителем Хазарии, а вся придворная челядь – его непреложным атрибутом власти. Теперь, в хаосе уничтоженного мира его державы, невозможно было ориентироваться.

Иосиф пребывал в полном неведении. Кто он теперь и кто те люди, что еще окружают его? Его придворные – придворные мнимого правителя умирающей страны. Но все же они еще служат ему, так же как и он, надеясь на чудо…

Святослав ушел, оставив на хазарских землях своих людей, но и Святослав проявил некоторое легкомыслие в расчетах. Слишком много глаз смотрит на земли ослабевшей Хазарии! Как бы кто из ее алчных соседей не вырвал изо рта росов отвоеванный ими жирный кусок добычи!

С нетерпением ждет Иосиф ответа хорезмского эмира. С каждым днем все больше слабеет он духом от сообщений о нескончаемых набегах гузов на пустеющий Итиль.

Не раз за это время вспомнился Иосифу день, когда средь бела дня опустилась на город тьма и почернело светило, когда придворные оракулы в один голос предрекли беду. Тогда он не хотел верить им, не прислушивался к их прорицанию. Но сбылось пророчество. Теперь он, Иосиф, последний правитель Хазарии, терял равновесие, пребывая на шатких руинах своей страны.

– Мой господин, дозволь обратиться к тебе с донесением, – разрезал тишину пространства голос вошедшего без предупреждения Хулага. – Прибыли сразу два гонца: один из Хорезма, другой из Саркела…

– Сначала Хорезм, – в нетерпении перебил Иосиф. – Что отвечает нам Хорезм? – Хулаг протянул малик-хазару свиток. Иосиф нервно сорвал печати. Его глаза бегло скользили по пергаменту. Его лицо вдруг стало багровым, а губы побелели. В свете горящих светильников лик Иосифа зрился порождением преисподней… Ждать от Хорезма больше нечего. Малик-хазар посмотрел на Хулага остекленевшими глазами. Эмир Мумад стоял на своем. Он выдвигал то же условие, что и прежде, – принятие ислама. Только в этом случае Хорезм соглашался встать на сторону Хазарии…

– Я – правитель Хазарии. Я – потомок династии Обадия, династии истинных иудеев. Я – иудей! Я не могу принять условия Хорезма… – прочитав ответ эмира, глухо произнес Иосиф. – Какие вести принес гонец из Саркела? – стараясь взять себя в руки, произнес он.

– Саркел взят, мой господин! Взят Святославом!

XIX

Одинокая дорожная кибитка, прихрамывая на колдобинах, уходила в предрассветное степное утро, оставляя за спиной разоренный и израненный Итиль. Верблюд, впряженный в повозку, гордо и безразлично шагал вперед, не обращая внимания на неумолчный скрип колес, что тянули свою заунывную нескончаемую песню. Утренняя роса еще не опустилась на землю, а висела в воздухе сизой вуалью тумана.

Дорожной кибиткой управляла Фирангиз. Из двух странников, что держали путь на остров Сия-Кух[67], лишь она могла взять бразды правления этим независимым животным в свои руки. Юнус лежал на дне повозки, утопая в многочисленных овечьих шкурах. Он то ли спал, то ли находился в забытьи, то ли старческое сознание, ограничивая интересы Юнуса до собственного «я», водило старика лабиринтами растительной жизни его организма. На каждой кочке, которая заставляла кибитку сотрясаться, Юнус охал и звал Фирангиз своим неизменным «старуха». Она то ли не откликалась, не обращая внимания на причитания старика, то ли не слышала его из-за скрипа колес, находясь в глубоких раздумьях об их нелегких судьбах.

Решение покинуть Итиль созрело в их сердцах не сразу. Многое повидал в своей жизни Юнус. Много походил по свету с торговыми караванами, встречая рассветы и закаты в чужих становищах, греясь у чужого очага. Он прожил жизнь, как умел. И уже не оставалось времени переписывать ее заново. Покоя хотелось его стариковской душе. Жизненные силы оставляли старика, настойчиво надиктовывая сознанию о скором уходе Юнуса в запредельность земного бытия. Последнее время он почти не выходил из юрты, видя около себя лишь Фирангиз, которая незаметно от своего господина покряхтывала, когда поднималась с колен, да старалась отогнать от себя настойчивые загрудинные боли, что сжимали ей сердце, становясь все чаще и сильнее.

Оба они давно вступили в ту пору жизни, когда душа просила отдохновения и даже мысль о смене места обитания, мысль о переезде приводила их в смятение. Если бы ни недавние события, что произошли с Хазарией, никогда бы не решились они на столь дальнее странствие. Многие, лишь узнав о приближении росов, в спешке покинули насиженные гнезда. Многие снялись с мест после известия о гибели кагана Шафара. Народ в страхе разбегался. Городские улицы становились все пустыннее. Но не это мешало жить Юнусу, Фирангиз и тем остальным, кто не желал никуда уходить. Росичи хоть и овладели Итилем, но не видели от них жители прежнего разора и жестоких кровопролитий, что держали в страхе все племена в округе: и буртасов, и вятичей, и булгар. Напротив, постепенно приходило ощущение того, что и при этой власти жить можно. Но гузы набегами изматывали хазар, грабя и насильничая. И не было им удержу. И не было на них управы.

Днями Фирангиз едва миновала той же былой участи, что довелось ей испытать в далеком теперь для нее Шабране. Чудом миновала горящая стрела войлока их юрты. Чудом взгляд кровожадного гуза упал на соседнее жилище. Недолго были слышны причитания старухи да крик младенца, что остался на ее пригляде после гибели молодых родителей от недавнего набега гузов.

Трудно дались Юнусу и Фирангиз сборы. И теперь, гонимые неподвластными, непонятными и недоступными им законами развития цивилизации в этом подлунном мире, уходили они, как и многие другие хазары, с родной земли, кто на остров Баб-ал-Абваба, кто на остров Сия-Кух. Уходили кто куда. Там, на чужбине, они надеялись обрести пристанище.

Утомительным, нескончаемо долгим казался Фирангиз путь. Погоняя верблюда, она не выпускала из рук поводья. Непривычная к переездам, плохо зная дорогу, она боялась сбиться с пути. Сквозь непрестанный скрип колес, еле уловимо она услышала свое имя. Очень давно она не слышала его из человеческих уст. Почудилось ли ей?

– Фирангиз, – снова донесся до нее слабый голос. Она обернулась. Голос доносился из глубины кибитки. Теперь она поняла – ее звал Юнус. Она остановила верблюда и перебралась к старику, – Фирангиз, – еле уловимо пошевелил губами старик, когда она склонилась над ним. Она давно забыла те времена, когда он называл ее по имени, бросая лишь безликое «старуха», – вот тут… больно, – Юнус показал на грудь. – Мне не добраться до Сия-Куха… чувствую, близится мой час, – прошептал он. – Помоги мне встать. Хочу выйти из кибитки на свежий воздух, хочу последний раз взглянуть на мою хазарскую степь.

– Будет тебе, мой господин, – ободрила его Фирангиз, – мало ли что у нас, стариков, болит.

– Нет, чую свой скорый конец. – Юнус закашлялся.

Превозмогая себя, Фирангиз помогла отяжелевшему Юнусу сойти на твердую землю. Она заботливо расстелила шкуру, и Юнус опустил на густой овечий ворс свое бренное тело.

Юнус ощутил свежесть утренней прохлады. Он поднял глаза к небу. Оно было еще молочно-серым, но из-за горизонта уже вставало огромное багрово-оранжевое солнце. Юнус медленно обвел взором степь, словно старался навсегда запомнить ее мельчайшие подробности. Старик сделал глубокий вдох, будто хотел надышаться полынной чистотой степного хазарского воздуха. Внезапно глаза его неестественно округлились, и он повалился назад. Последний хрип вырвался из его груди. Он не дышал.

Опешившая Фирангиз растерянно смотрела на только что отошедшего старика, которому отдала всю жизнь, оставаясь его рабыней, на чужой для нее земле. Совладав с собой, Фирангиз закрыла Юнусу глаза.

Он ушел со своей земли навсегда, как навсегда ушел с нее и весь хазарский народ, подчиняясь неумолимым законам этноса, вынужденный уступить место тем, кто продолжит ход Мировой Истории. Истории, которая столько веков прославляла хазарское могущество, но теперь предстала перед этим народом жестоким и неумолимым палачом…

Эпилог

После сокрушительного удара Святослава были и другие, более мощные удары Руси по хазарским землям. Князь Святослав стал первым, кто положил начало необратимого падения Хазарии. Мирные хазары то уходили, то возвращались в свои жилища, в надежде восстановить прежнее течение их обывательской жизни, приспосабливаясь даже к чужой власти. Но стремящаяся к развитию эволюция народов диктовала иное.

Госпожа Эволюция, которую во все времена величали и Судьбой, и Провидением, и Божьим Промыслом. Эволюция, перед которой равны все некогда жившие на земле племена и народы, некогда существовавшие религии. Эволюция, в ходе которой все обречены на рождение, все обречены на неизбежный уход.

Так или иначе, но в вечном противостоянии племен, в их непримиримой борьбе за место под солнцем великая истина земного бытия: место под солнцем занимает молодость и сила, ибо молодость и сила – основа эволюции.

Молодая Русь, возмужавшая, окрепшая, потеснив отжившую свой срок Хазарию, заняла достойное место под солнцем, ибо ей в истории народов предстояли еще великие дела, великие свершения, великие победы и великая биография на многие времена вперед!

А хазары ушли. Ушли не сразу, не вдруг, и не только со своей исконной земли. Они покинули планету, растворясь в небытие, не оставив ни наследия, ни потомков. Хазары ушли безвозвратно, не породнившись кровно с каким другим народом, дабы по космическим законам создать новый народ. Некогда могущественная и сильная Хазария пала, канув в Лету без следа.

Остановилось сердце мировой торговли Средневековья, куда во времена расцвета Хазарии проторенными тропами со всего света стекались несметные торговые караваны. Теперь лишь ветер гулял по степи да племена полудиких кочевников, пришедших на эти опустевшие земли.

Пройдет более двухсот пятидесяти лет, прежде чем придет в эти края Чингисхан, рассыплется горохом по степи его Золотая Орда, и воцарится на долгие времена татаро-монгольское иго.

Лишь через триста без малого лет посол французского короля Вильгельм Рубруквис найдет в низовьях Волги три татарских городка. По-разному станут прозывать один из них: и Хазиторокань, и Аштархан, и Аджитархан, и Цитрахан. Многие события увидит этот маленький городок, пока, минуя века, не обретет заслуженную славу южного форпоста Руси, пока не назовется в устах и летописях нынешней Астраханью.

Славны сей город и сия земля, которые столько веков существованием своим волнуют самые светлые умы человечества!

Многие и многие посвящают целые жизни постижению тайн далекого существования хазар, собирая по крупицам целостность их быта. И дай бог каждому этносу, каждому народу вызвать в душах потомков столь же неугасимый интерес, оставить о себе на многие века такую же яркую память, какую оставили хазары.

Загадка их стремительного взлета, их короткой жизни и их внезапного ухода в никуда так и останется загадкой. Нам остается лишь помнить их, ибо они – наши далекие предки.

Когда над степью гуляли ветры

Часть I. Острог

1

Над Заячьим бугром вставало рассветное солнце. Оно красило стены Белого города в нежно-розовые тона наступающего осеннего утра остывшими после знойного лета лучами.

Полноводная речка Кутумовка, обняв Заячий бугор, снисходительно дозволила людям разместить на своих берегах многочисленные базары и пристани. Но каждую весну, разливаясь большой вешней водой, она напоминала им о своем крутонравье.

К Большим Исадам подошло груженное рыбой судно. Натужно скрипнув, городские ворота тяжело отворились, обнажая перед прибывшими суету ожившей базарной обыденности.

– Эй, на берегу, принимай чалку! – донеслось с судна.

– Чего кричишь? Не успеешь, что ли? – нехотя отозвался молодой мужик с залихватски взъерошенными кудрями, поймав с привычной ловкостью конец веревки.

– Давай пошевеливайся! Время не ждет! Принимай сходни!

Аким Никифоров спустился на берег и через несколько мгновений окунулся в бурлящую суету городского базара. Дело привычное. Не первый год занимался он рыболовным промыслом. Всех и все знал. Да и к нему пригляд уж давно прошел. Своим считался среди купцов местных.

Пока работники разгружали судно, перетаскивая на берег увесистые корзины с рыбой, решил Аким к купцу Петру Выборнову наведаться, потолковать по душам. Немалый срок вели они вместе торговые дела. Понимали друг друга, уступали, если вдруг в ценах заминка выходила. Но нынче Выборнов что-то не очень сговорчив оказался.

– Что-то ты больно дешево берешь рыбку-то, Петр Силыч, – мягко возразил Аким покупавшему у него товар купчине, – мне, чай, тоже не с руки задарма товар отдавать. Рыбакам заплатить надо, да и себя в накладе не оставить.

– Уж не обессудь, но не могу, Аким Акимыч. Время-то сейчас какое! Не продам – по миру пойду. Ведь сколь народу-то Иван Грозный со свету сжил! Многие, ой, многие земли обезлюдели. Продавать-то некому, – посетовал Выборнов в надежде, что сможет убедить Акима не поднимать цену на рыбу.

– Да полно тебе, Петр Силыч. Голод и недород свое возьмут. Любые деньги народ отдаст.

– Голод и недород – да. А народ-то нищ, – вздохнул Выборнов, и немного помолчав, добавил: – В смутное, Аким Акимыч, время живем. Говорят, царевич Дмитрий вступил в пределы Москвы. Что дальше-то будет?

– Дмитрий? – переспросил Аким, вскинув настороженный взгляд на товарища. – Так вроде он давно убиен в Угличе?!

– Не ведаю наверняка, Аким Акимыч, но говорю то, что слышал от людей, – поглаживая густую бороду, ответствовал купец.

– Не верю я в это, – опершись локтем на столешницу и подперев ладонь подбородком, отверг слова Выборнова Аким. – По всему видно, какой-то самозванец на царский престол метит. Только нам-то до него что за дело? Наше дело товар сбыть!

– Вот и я говорю, – отозвался Петр Силыч, – у нас своя ноша. Далеко мы от Москвы…

Долго рядились меж собой купцы. Все же поладили. Сговорились-таки почем товар купить-сбыть. Может, где и не совсем довольны остались друг другом, но разошлись полюбовно.

2

Город жил своими незамысловатыми каждодневными заботами. На многочисленных городских базарах, расположившихся вдоль речушек и проток, бойко шла торговля привозимой с ватаг и артелей свежей рыбой. К пристаням причаливали суда с Ускончакской солью. В Астрахань еженедельно шли татарские возы с арбузами и дынями. Некогда тут думать, под чью власть голову отдавать.

Сладил дело Аким Никифоров и об отдыхе подумать можно. Вечер на то и дан, чтоб в кабаке винца хлебнуть да на людей посмотреть.

За окнами питейного заведеньица, куда заглянул на огонек Аким, споря с вечерними сумерками, бестолково брехали собаки. По узкой пыльной улочке, грохоча обутыми в железо колесами, прокатилась запоздалая повозка.

В нынешний вечер не хотелось Акиму собеседников. В напарники он взял себе графин водки, соленые огурчики да икорки черной на закуску. От нескольких выпитых чепорух[68] глаза его застилала легкая поволока. В захмелевшей голове, путаясь, натыкались друг на друга мысли о событиях минувшего дня. «Эх, продешевил я Силычу, – сквозь туман сознания сокрушался Аким, – а он, стервец, знай свое гнет. Следующий раз не уступлю ему!»

За деревянным столом напротив громко спорили подвыпившие мужики.

– Вот ты мне скажи, – настырничал рыжебородый, – кто такой Дмитрий?

– Самозванец, – утвердительно мотнул головой мужик с черными как смоль густыми бровями вразлет.

– Не самозванец, а законный царь! – многозначительно устремил вверх указательный палец третий собеседник.

– Да какой он царь? Вор! Расстрига! – Чей-то тяжелый кулак для большей убедительности с силой рухнул на стол.

– Может, и расстрига, а донцы-таки за ним пошли!

– Говорят, в Москве он уже прочно сел.

– Коль Москва его признала, да казаки донские, стало быть, и нам присягать Дмитрию надо.

Хоть и не хотелось Акиму вникать в чужие разговоры, а призадумался он над пьяным трепом захмелевших мужиков. Еще вчера все в Астрахани было спокойно. Никто и в мыслях не держал признавать какого-то самозванца царевичем Дмитрием. Не допуская глубоко в сознание услышанное, Аким наполнил до краев чарку и тут же ее осушил, занюхивая соленым огурцом.

3

В палатах архиепископа Астраханского и Терского Феодосия царила гнетущая тишина. Накинув на все покров мрачности, тишина холодила душу. Только монотонное речение молитвы да слабое потрескивание догорающих свечей нарушали ее безраздельное правление.

Отец Феодосий стоял на коленях перед иконой Богородицы, не первый час взывая к благосклонности Высших Сил:

– Пресвятая Дева Мария, смилуйся над нами, защити нас от скверны, не допусти самозванца к престолу царскому…

Эту ночь архиепископ провел без сна. На днях прибыл гонец из Москвы. Страшную весть принес: какой-то самозванец, по слухам, беглый монах, невесть откуда взявшийся, царем Дмитрием сказался, на трон метит. Все бы ладно, да сманил он на свою сторону казаков донских, и пошел народ за ним.

«Не удержал Годунов власть, хоть и дух в нем сильный, – думал бессонной ночью Феодосий, – не смог справиться с недородом да голодом людским. Пуще того, узрел в нем люд убийцу царевича Дмитрия. А ненависть народная, что зараза, тотчас расползается по земле гадами ползучими».

Скудно смазанными петлями скрипнула входная дверь.

В архиепископские покои вошел келейник Феодосия иеромонах Симеон. Бледный, он едва сдерживал волнение.

– Прости, отче, что помешал молитве, – севшим голосом произнес он, – народ на площади собрался.

От внезапного движения воздуха пламя свечей запрыгало, задрожало, словно сетовало на келейника за прерванную молитву, словно тревожилось о судьбах людских, о мятежном духе, парящем над русской землей.

Отец Феодосий поднялся с колен и подошел к узкому окну. На площади яблоку негде было упасть. Простолюдины и стрельцы, иной городской люд – все смешались в общий гудящий рой.

– Пора присягать законному царю! – Доносились с площади крики толпы. Болью отозвалось в сердце Феодосия мятежное настроение народа. Еще тяжелее стало на душе. Наверняка знал он – самозванец занял престол царский. Откуда только принесла его нелегкая смуту на Руси чинить?

– Симеон, – оторвав взгляд от окна, подозвал Феодосий келейника, – помоги-ка мне облачиться. К народу выйти хочу.

– Народ на площади нынче очень уж волнуется, – отозвался келейник, подавая архиепископу его облачение.

– Вот и хочу, Симеон, слово свое народу молвить, – одеваясь, задумчиво произнес Феодосий.

Осенние солнечные лучи, отражаясь от чешуйчатой глади реки, резвились на крепостных стенах игривыми зайчиками. Они то старались залить ярким светом все окрестности города, то вдруг прятались за набежавшими тучками. Переменчива осенняя погода. Норов ее, что характер человеческий. Вроде вот оно, чистое небо. А набежало облачко, в тучку облеклось. Тучка к тучке – сила небесная. Того и гляди, разразится громом-молнией да ливнем.

Волга полноводным течением своим мыла береговую насыпь молодой Астрахани. Жизнь кипела и на берегу, и на реке, смешивая две стихии в один общий круговорот. Отовсюду шли сюда, вниз по Волге, караваны судов с рыбой и Ускончакской солью, остроносые парусные бусы со смолой, канатами, лесными материалами и прочими строительными товарами. Всякого люду здесь не перечесть – и татары, и калмыки, и персияне, и индусы. Всех приводили в эти места торговые пути. Всем вожделенна была земля астраханская.

От Больших Исад Никольских ворот два поворота реки Кутумовки. Сладив дела с Петром Силычем, Аким Никифоров направил судно сюда, к главным городским воротам. Здесь купец рассчитывал выгодно свершить торг с иноземными купцами. Поручив торговые дела проверенному временем помощнику, Аким сошел на берег.

Миновав крепостные ворота и расположившиеся тут же соляные склады, он вышел на городскую площадь. Сегодня здесь было особенно многолюдно. В расчете запастись кое-каким провиантом, Аким, окунувшись в толпу, протиснулся к торговым лавкам.

– Царевич Дмитрий взошел на престол! – слышалось где-то вдалеке.

– Крест надобно целовать законному царю! – донеслось до Акима.

Холодком повеяло в душе. Далек он был от мятежного настроения простолюдинов. Его больше привлекала мирная торговля да выгодные сделки с такими же, как и он, купцами. Еще несколько дней назад спокоен был народ астраханский, словно и не слышал раскатов грома бушевавшей в Москве грозы. А нынче-то оно как все повернулось: утвердился Лжедмитрий на престоле, и поверил люд тому, чему хотел верить.

– Дети мои! – Донесся со стороны Успенского собора густой сильный голос. – Выслушайте меня, пастыря вашего.

Аким повернул голову. На пьедестале крутых каменных лестниц, на фоне архиерейского дома и свинцово-грозового неба высилась одинокая фигура седобородого старца Феодосия.

– Выслушайте меня, дети мои. Негоже нам, православным христианам, присягать самозванцу-расстриге, как законному царю! – взывал к собравшемуся на площади люду архиепископ. Взор его мудрых глаз излучал спокойствие.

Аким решил подойти ближе.

– Дети мои! Поверьте мне! Царевич Дмитрий убиен в Угличе, и мощи его там! – продолжал Феодосий.

– Лжешь! – злобно донеслось из толпы.

Сильный дух Феодосия не позволил ни единому мускулу на его лице выдать растерянность и досаду от услышанного.

– Послушайте меня! Вразумитесь! Престол царский самозванец занял!

– Клевета! – словно брошенный в Феодосия увесистый камень, вылетел из толпы возмущенный возглас.

– Верно говорю вам! Не след православным христианам идти за самозванцем! Не след бунт учинять! – все так же спокойно продолжал архиепископ.

– Ты сам самозванец! – дерзко выкрикнул кто-то.

Не успел Аким Никифоров опомниться, как толпа ахнула, загудела и, подхватив его, вязким клокочущим потоком потекла к ступеням Успенского собора. Стиснув купца так, что стало трудно дышать, толпа несла его вместе с людским потоком вверх по ступеням. Сопротивляться ее необузданной стихийной воле было практически невозможно.

Феодосий стоял не двигаясь, в слепой надежде, что народ все-таки проявит благоразумие. Но толпа, ослепленная нежданно возникшей ненавистью, устремилась вверх по крутой каменной лестнице жужжащим осиным роем.

Едва осознав, что произошло, архиепископ в растерянности сделал шаг назад, и тут чья-то рука сорвала с него митру.

– На законного царя клевещешь! – клокотала толпа.

Аким увидел тянущиеся к архиепископу руки. Но в следующий момент Феодосия окружили выросшие словно из-под земли стрельцы, уводя владыку прочь от толпы на архиерейское подворье.

Видно, Бог хранил Феодосия, предусмотрительно добавляя к ярости черни алчность. Уже в следующий миг люд, только что пытавшийся свершить самосуд над своим пастырем, казалось, совсем забыл о нем. Как морская волна, раззадоренная подземными волнениями, толпа отхлынула назад, потом с новой силой рванула, смывая все на своем пути, в покои архиепископа, грабить!

Увиденное и услышанное потрясло Акима. Оставаться здесь у него не было никакого желания. Он решил пробираться назад к Никольским воротам. Но сопротивляться течению толпы было невозможно. Людской поток прижал его к соборной стене, совершенно не оставив купцу шансов выбраться на волю.

До Феодосия, заключенного под стражу на подворье Троицкого монастыря, доносился гул обезумевшей толпы. За тяжелой кованой дверью подвала слышались обрывки коротких фраз. Это переговаривались между собой приставленные к архиепископу стрельцы. Горькие думы ложились на сердце Феодосия тяжким гнетом. «Страшно, – думал владыка, – не за себя страшно, за народ. Стрельцы на стороне самозванца, знать, Иван Хворостинин – городской воевода – тоже самозванца царем признал…»

Осеннее небо тяжелело грозовыми тучами, нависая над астраханским кремлем свинцовой сгущающейся громадиной. Словно пучина океана, воздушная стихия бурлила. Небо становилось то иссиня-темным, то пергаментно-бледным, скупо пропуская свет. То тут то там слышались первые раскаты грома, предвещавшие неминуемую грозу.

4

Смеркалось. Из-за событий минувшего дня дела с разгрузкой все еще не были завершены. Акиму не хотелось оставлять товар без присмотра, и он решил заночевать на судне. С ним остались двое его работников и верный помощник Евдоким – могучий русский мужик, косая сажень в плечах. Тишину вечера нарушили тяжелые шаги по сходням.

– Хозяин, принимай гостей! – донеслось до слуха Акима.

– Кто пожаловал? – откликнулся он и вышел из каюты.

На палубе в окружении четырех стрельцов стоял Иван Хворостинин.

– Какие гости! – развел руками Аким. – Сам городской воевода чести меня удостоил. Разве чем могу быть полезен?

– Можешь, можешь, Аким Акимыч, – сдержанно улыбаясь, отозвался Хворостинин, – может, потолкуем?

– Отчего же не потолковать, – согласился купец. – Милости прошу в мою речную берлогу.

– Я вот тебя о чем просить хочу, – начал разговор воевода, плотно закрыв за собой дверь Акимовой каюты. – Ты когда с товаром в Москву отправляешься?

– Дня через четыре. Вот управлюсь с делами и выйду.

– Просьба у меня к тебе, Аким Акимыч, – пристально посмотрел в глаза купцу Хворостинин. – Через два дня должно тебе отправиться. С тобой поеду я и… отец Феодосий. Возьмешь?

Смекнул Аким, о чем речь. Не одобрял он воеводу, выбор его не одобрял. Да и не хотел быть пособником в неправом деле.

– Удобно ль будет? Насад-то мой простой, торговый. Да и не след мне…

– Ну, уж и не след… – невозмутимо, почти равнодушно возразил Акиму Хворостинин и вдруг негромко, но твердо отчеканил: – Вот тебе, Аким Никифоров, мой воеводский сказ: через два дня отплываем вместе, а не то…

Чем грозил воевода в случае непослушания, Аким расслышать не успел, Хворостинин вышел из каюты, громко хлопнув дверью.

Двумя днями позже от Никольских ворот Астраханского кремля отчалил крутобокий купеческий насад. Он направлялся с товаром вверх по Волге, в Москву. На его борту находился архиепископ Астраханский и Терский Феодосий. Плененный сторонниками Лжедмитрия, взятый под стражу, держал он путь прямо в логово самозванца.

Шел четвертый день пути. Густой утренний туман застелил волжские берега плотным покрывалом. Отец Феодосий вышел на палубу из своей душной полутемной каютки впервые за несколько дней. Все здесь было чуждо ему. Для него, архиепископа, плененного его же паствой, все люди казались враждебно настроенными к нему, но умудренный библейской мудростью он не держал на них зла.

Аким проснулся в это утро рано, едва рассвет осветлил небо. Он осмотрел груз, заглянул к кормщику. Тот, не доверяя кормило никому, вел насад сквозь густое молоко осеннего тумана почти на ощупь. На палубе Аким заметил одинокую фигуру владыки. Купец подошел к священнику. За все время пути Аким впервые встретил Феодосия. Архиепископ стоял, зябко скрестив на груди руки, и вглядывался в меловую непроглядность утреннего тумана.

– Как спалось, батюшка? – решил заговорить с владыкой Аким.

– Спасибо. С божьей помощью, – сухо ответил Феодосий и отстранился от Никифорова, давая понять, что не намерен вести разговоры.

Аким чувствовал неловкость перед архиепископом, невольно оказавшись соучастником нятья[69] и унижения Феодосия. Он испытывал к старцу глубокое искреннее уважение.

– Что же на воздух-то не выходил до се? – пытался разговорить владыку Аким.

– Молился, – все так же сухо, устремляя взор в непроглядное молоко тумана, ответствовал священник.

– Да, смутное время сейчас на Руси… Истинный царевич Дмитрий убиен, а престол самозванец занял, – невзирая на отчужденность Феодосия, продолжал Аким.

– Что же ты-то меня к самозванцу везешь? Али продался? Али игру какую затеял? – вдруг повернувшись к Акиму и пристально глядя ему в глаза, тихо произнес Феодосий.

– Под секирой приказали мне взять тебя, отче, на борт. Сам-то я торговый человек, не обессудь, владыка! – начал оправдываться Аким. – А Гришка Отрепьев для меня не царь.

С этого дня их утренние встречи участились. Вскоре Аким заметил в глазах Феодосия едва заметную теплинку.

Чем выше по течению реки поднимались путники, тем холоднее становился осенний воздух, тем гуще утренние туманы. Нередко Аким подмечал, как издали, стараясь оставаться незамеченным, наблюдал за ним Хворостинин. Как вслушивался в его, Акима, разговоры с архиепископом. И людям своим наказывал – глаз не спускать с купца ни в насаде, пока шли по реке, ни в Москве.

С судьбой спорить сложно. Правит она путями людскими, не спрашивая, посильна ль ноша, возлагаемая ею на путников. Хотел Аким остаться лишь торговым человеком, а оказался меж двух огней с тяжким грузом на сердце. Но выбор его душа определила, а она, как известно, от Бога.

5

Московская земля встретила отца Феодосия холодным, пронизывающим ветром, напоминая о приближающейся зиме. Недоброе ее дыхание студило и тело, и душу. Не думал архиепископ, что когда-нибудь прибудет в Первопрестольную под конвоем, что войдет в царские палаты в сопровождении четырех стрельцов и предстанет пленником перед восседающим на троне самозванцем. Но суд божий страшнее, чем суд человеческий. Там душам заблудшим Истина совестью на ухо шепчет, мучениями душевными грозит, хлеще огня адского которые. И нет спасения от меча ее огненного, что в самое сердце разит без промаха.

Грозно глядел на архиепископа Астраханского и Терского Феодосия самозванец Лжедмитрий. Надменность скользила во всем его облике, надменность и превосходство. Едва распахнулись перед Феодосием двери царских палат, тяжким грузом ощутил он на себе этот бесчестный взгляд. Каждый шаг его на пути к царскому трону отзывался в сердце священника тяжелым глухим ударом – чем ближе, тем сильнее. И вот он, последний шаг. Феодосию приказали остановиться. Теперь их тела отделяли друг от друга всего десять коротких шагов, а души их – вселенская пропасть.

– Астраханские все смуты от тебя! – не обращаясь к владыке по имени, надменно произнес Лжедмитрий. – И людям ты говоришь, и сам называешь меня не прямым царем: да кто, де, я?

Феодосий казался невозмутимым. Он поднял на самозванца взор и, пристально глядя ему в глаза, ответил:

– Ведаю, что ты называешься царем. Прямое же твое имя бог весть, ибо прирожденный царевич Дмитрий Иоаннович убиен в Угличе, и мощи его тамо!..

Сказал, как отрезал, и, не взирая на приставленных к нему людей, ни разу не обернувшись, вышел прочь из царских палат. Коротки были слова старца, но в сей миг не только Феодосий заметил в глазах Лжедмитрия молниеносные искры то ли гнева, то ли смятения, то ли простой человеческой слабости – человеческого смущения. На мгновение в царских палатах воцарилась звенящая тишина, и казалось, лишь шаги архиепископа заглушали бешено колотящееся сердце лжецаря.

Опомнившись, стража попыталась преградить пленнику путь, но короткий, непререкаемый жест лжеправителя остановил стрельцов.

После долгой гнетущей паузы пространство царских палат разрезал глухой, обессиленный голос сидящего на троне:

– Проводите архиепископа на патриарший двор.

Не ведал тогда Феодосий, какой поворот в его судьбе сыграют его же слова, брошенные Гришке Отрепьеву в лицо. Не ведал владыка, что проведет на патриаршем дворе долгие месяцы, обласкан будет лжецарем и увидит погибель его в горниле народного восстания. Не ведал, что сам он ненадолго переживет Лжедмитрия, а по дороге домой, в Астрахань, завершит свой земной путь где-то под Царицыном. Знал архиепископ одно, что никогда, ни при каких обстоятельствах не отречется он от своих слов: «Не место самозванцам на царском престоле!»

На торговой площади расположилась раззадоренная щедрым морозцем столичная ярмарка. Не впервой было Акиму вести торг с московскими купцами. Знал, кому и почем товар сбыть, чтобы не продешевить. Астраханская стерлядка да осетринка завсегда в спросе были. Да и дело налажено у Акима. В этот раз все и вовсе гладко пошло – почти полным весом сбыл он товар без мытарств и проволочек. А, как говорится, сделал дело – гуляй смело. Вот и решил Аким Никифоров по торговым рядам вольным человеком побродить, посмотреть лишний раз, чем в столице торгуют, что почем отдают.

Ярмарка жила разудалой торговой жизнью. Отовсюду доносилось то конское ржание, то азартные возгласы наблюдателей за петушиными боями, то скоморошьи песни. Тут водили хороводы, там торговали тягучим янтарным медом. Что русскому человеку первый морозец! Румяны щеки торговцев, словно продаваемое ими малиновое да вишенное варенье. Но Акиму любопытно, чем в рыбных рядах торгуют. Прохаживается меж базарных полков, приглядывается, приценивается.

Внимание астраханского купца привлек всадник на резвом скакуне каурой масти. Возвышаясь над толпой, всадник лихо рассекал плетью воздух, прокладывая себе дорогу сквозь людское скопище. Не сходя с лошади, верховой выбирал снедь. Он подъехал к рыбному ряду. На морозе горы щук, судаков и сазанов замерзли и выглядели, словно деревянные колотушки. Рассыпаясь в любезностях перед знатным покупателем, торговцы наперебой предлагали ему товар.

Аким наблюдал, как тот, показывая плетью на ту или иную рыбину, недовольно качал головой. Восседавшего на породистом скакуне боярина не прельщали ни огромные сазаны, ни судаки. Когда боярин оказался с Акимом почти вровень, купец не утерпел.

– Что, боярин, ищешь? – спросил он негромко. – Может, какой другой рыбки хочется?

– Кто таков?! – надменно бросил всадник.

– Купец астраханский, рыбу на продажу привез. Торг почти уже завершил, но для хорошего человека найдется у меня с десяток стерлядей да пара осетров волжских.

– Дерзок ты, купец, как я погляжу, – снедовольничал боярин, но подумав, сменил гнев на милость. – А от осетрины, слышь, не откажусь.

– Тогда милости прошу на пристань.

– Людей пришлю, – коротко бросил наездник и, огладив коня плетью, направился было прочь.

– Постой, боярин, а как я узнаю, что люди от тебя? – успел схватить коня под уздцы Аким.

– Скажут, от Федора Шереметева! – с высоты седла бросил боярин.

Не таился Аким Никифоров от народа, не чурался дел своих торговых, но не ведал, что люди астраханского воеводы тенью по пятам за ним ходили, что каждый шаг, каждое слово его на заметку Ивану Хворостинину несли. А тот нешуточно побаивался астраханского купца.

6

Вот и зима отпорошила, отлютовала морозами, незаметно уступив место весне с ее полноводьем. Лето отцвело буйным цветом, и осень позолотила листвой землю. Вот и про Лжедмитрия народ забывать стал, и боярин Василий Шуйский на троне царском утвердился, а на Руси все так же неспокойно. Волнуется народ, все правды ищет да удобства животу своему.

Астраханская земля тоже не лыком шита. Народ-то почти весь беглый здесь да гулящий. Знай наших, не отстает от общего настроения: волнуется, бурлит, противится царю московскому. Василий Шуйский не указ ей, не царь. Своих «царьков» с лихвой хватает: царевич Август, царевич Лаврентий, царевич Федор, царевич Клементий, царевич Савелий, царевич Семен, Василий, Мартынка, Гаврилка, Ерошинка. И все «сыновья» царя Федора Ивановича.

Еще вчера Иван Хворостинин сказывался сыном царя Иоанна Грозного, но подумал, пораскинул умом, да и отказался от царства. Сегодня сидел он на стрелецком дворе и думу думал, как бы стать ему полновластным правителем астраханских земель да власть свою удержать. «Ишь, сколь сынков-то царских развелось! – думал он. – Что-то Гаврилка лихую голову свою высоко поднимает. Надо бы усмирить его. Пошлю-ка его в поход вверх по Волге с кочевниками счеты свести, пыл свой охладить. А Савелий пусть при мне останется. Нельзя им вместе быть, неровен час забузят. На стрельцов надежи тоже нет – работный люд, низы. Любую голову под секиру готовы положить». Мысли воеводы нарушил тяжелый стук в дверь.

– Кто там? – снедовольничал Хворостинин.

В проеме увесистой дубовой двери вырос служилый человек.

– Батюшка-воевода! Только что наш человек прибыл из Москвы. Весть принес.

– Зови.

В воеводскую ввалился человек. От дорожной пыли синий его суконник казался грязно-серого цвета, а стертые сапоги едва не просили каши. Уставший от долгого утомительного пути человек едва держался на ногах.

– Недобрую весть принес я тебе, господин воевода, – переводя дух, выдохнул он. – Василий Шуйский на Астрахань войско боярина Шереметева направил. Со дня на день здесь будет.

Хворостинин вскинул на гонца встревоженный взор. Хоть и ждал он похода московского войска на непокорную Василию Шуйскому астраханскую землю и не врасплох застали его слова гонца, а все одно молнией пронзило сердце, не на шутку захолодело в груди.

Едва рассвет следующего дня окрасил молочной бледностью небо, а подтаявший утренний туман раздвинул горизонт, как с городских стен раздался голос сторожевого:

– Струги на реке!

Быстро разнеслась между караульными стрельцами весть, поселяя в сердцах тревогу, заставляя людей Ивана Хворостинина готовиться к обороне.

7

Никифоровский насад подходил к городским стенам Астрахани. Удачно продав на ярмарке товар, Аким возвращался в родной город в добром расположении духа. Однако оно быстро сменилось тревогой, как только еще издали заметил купец стрельцов, стоящих в каждом прогале зубцов крепостных стен. Да и на берегу было непривычно безлюдно.

– Кто такие? – неприветливо донеслось с пристани.

– Свои!

– Кто «свои»? Поворачивай!

– Аким Никифоров я – купец астраханский, домой пришел с ярмарки, – в надежде, что его узнают, терпеливо пояснял Никифоров береговым.

– Сказано, поворачивай! Приказ воеводы: никого не пускать!

Аким понял: спорить со стрельцами было бесполезно. Он отдал распоряжение кормщику развернуть судно и через Кутумовку идти к городским базарам.

Остроносые бусы, парусные лодчонки, другие мелкие и средние суденышки, груженные всяким товаром, ждали своей очереди на разгрузку. В видимом спокойствии и размеренности сквозили невидимое волнение и напряженность. Подойдя к Большим Исадам, Аким причалил свой насад борт о борт с груженной лесом баржой.

– Вторые сутки разгрузки ждем, – посетовал Акиму хозяин баржи.

– Что случилось? – пытался выяснить Аким.

– Войско московское на город идет, – пояснил купец с баржи. – Василий Шуйский будто бы недоволен Астраханью.

– Стало быть, опять трудные времена настают, – с досадой почесал затылок Аким.

– Так они еще и не кончались… Нам-то, купцам, как быть? К городу не подойти, ни выйти, ни торг повести! А дома, чай, тоже семьи…

Понимал Аким – нечего ждать ему помощи от городских властей. Знал – опасался его Иван Хворостинин, еще с тех самых пор опасался, когда сквозь те далекие осенние утренние туманы исподволь наблюдал за их с Феодосием встречами на палубе насада. Сетуй не сетуй, а от века своего, в коем жить положено Всевышним, не убежать. Не скрыться от Промысла Его, не поспорить с судьбой…

Вечер накинул на город покров густых сумерек. Но суета на Больших Исадах не утихла и с наступлением темноты: кто-то ждал на воде своей очереди, чтобы причалить к берегу, кто-то разгружал товар для продажи.

Аким Никифоров, прибывший в Астрахань еще с восходом солнца, только что закончил свои торговые дела. Он шел домой по Большой Продольной улице. Длинной, не освещенной фонарями, прямой стрелой тянулась она от Больших Исад до стен Белого города. В кромешной тьме Аким едва различал дома, мостовую и редких одиноких прохожих. От базара до Белого города путь неблизкий. Дома Акима ждали красавица жена и сыновья-подростки. «Еще год-два и подмогой мне будут в торговых делах», – размышлял Аким.

Вдалеке мутным, едва различимым силуэтом вырисовывались Вознесенские ворота. Еще немного и он будет дома. Но тут позади он услышал чьи-то торопливые шаги. Тревожно ночью ходить по темным астраханским улицам. Небезопасно. Кругом бродяги да беглый люд.

Шаги приближались. И хотя Аким был не из робкого десятка, все же невольно обернулся. Позади него, словно из-под земли, выросли две темные фигуры. Не успел он опомниться, как эти двое крепко взяли его под руки.

– А-ну, не замай! – начал было сопротивляться Аким, но двое еще крепче вцепились в него. – Помогите! – попытался было кричать купец, но тут же получил кулаком под дых.

– Ори не ори, с нами пойдешь! Приказ воеводы, – услышал Аким, едва не теряя сознание от боли. И снова удар, но уже по голове…

Еле живого Акима привели на воеводское подворье. Здесь в закуте притаилась низкая тяжелая дверь, которая вела в темный сырой подвал. Натужно лязгнул замок, пронзительно заскрипели дверные петли. На Акима дохнула могильная сырость подземелья. Чья-то сильная рука втолкнула купца внутрь…

Смута бродила по Руси полноправной хозяйкой. Четырех самодержцев сменила она на престоле царском. И все-то ей не по нраву пришлись. Вот и Астрахани не люб Василий Шуйский. Знатный городской воевода Иван Хворостинин примкнул к движению Ивана Болотникова и хочет править городом безраздельно. По указу собственному всех неугодных со света белого к праотцам отправляет. Вот и на Акима Никифорова перст его указующий пал.

– Все исполнено по твоему слову, батюшка-воевода, – докладывали Хворостинину стрельцы. – Акимка Никифоров под стражей в подвале.

Доволен воевода:

– Дьяка Карпова тоже под стражу взять, да завтра обоих на рассвете повесить. А сам думает: «Чем меньше в городе сторонников Шуйского, тем сильнее моя власть, а с холопами да бродягами разговор простой».

Незнакомые друг другу, они встретились на рассвете: Купец Аким Никифоров и дьяк Карпов. Доселе их пути неустанно вились по жизни, не пересекаясь нигде. А тут вдруг сошлись на короткой тропе на эшафот. И в это раннее утро обойти ступени его было судьбой отказано. А рассвет, равнодушно окрашивая утренним багрянцем небо, провозглашал торжество нового дня.

– Струги на реке! – донеслось с крепостных стен.

Аким вздрогнул. И в этот миг безжалостные ноги палача почти одновременно выбили из-под купца и дьяка шаткое подножие, предоставив Всевышнему решать их уже не земные судьбы…

8

Федор Иванович Шереметев стоял на берегу поспешающего к Астрахани струга. По приказу Василия Шуйского пришел он сюда вниз по Волге усмирить вспыхнувший мятеж. Не только Астрахань – вся Русь бурлила в горниле страстей вокруг царского престола. Князь Милославский в Калуге спокойствие восстанавливал. Воротынский – в Туле. Пушкин с ратью направлен в Арзамас.

Неспокойно на сердце у Шереметева. Вот они, стены астраханского кремля – вдалеке виднеются. Рукой подать, а мысли воеводы не на месте. Все в сторону уводят от решающей битвы, норовят раствориться в первозданности бытия земного. Вот речка Бóлда заключила в объятия Болдинскую степь, обогнула ее земли, объединив свои воды с сильными водами Волги-матушки. Всматривается Шереметев в степное раздолье, но кроме болот да солончаков ни на чем глаз его не останавливается. «Гиблое место», – подумалось невзначай Шереметеву. И это была последняя сторонняя мысль перед сражением…

Вздрогнула земля астраханская то ли от неожиданности, то ли от боли. Хлесток оказался удар московских пушек. Город отозвался таким же глухим ударом. Но вот уже тяжелые весла кораблей Федора Шереметева коснулись волжского берега. Засвистели стрелы, полилась на осадные лестницы кипящая смола, дождем обрушились камни.

Дни тянулись в безуспешных осадах. Думал Шереметев быстро войти в город, ан нет: слишком силен мятежный дух восставших. Слишком много народу на стороне Ивана Хворостинина. Неравны силы.

Вот уж первые белые мухи полетели над Волгой, а не дается город московской рати. Дни тянулись за днями, но ничего не менялось в противостоянии царского войска и бунтовщиков. Напротив, силы Шереметевского войска таяли с каждым днем. Бесплодно летели стрелы в сторону восставшего города, бесполезно ломались копья о тяжелые крепостные ворота.

Холодный пронизывающий ветер нагонял с севера низкие свинцовые тучи. Воздух дышал первыми морозами. Превозмогая усталость, редеющее войско Федора Шереметева снова и снова тщетно силилось взять приступом городские стены.

И вдруг, натужно скрипнув, городские ворота дрогнули и открылись сами собой. В их зияющем прогале, направив на неприятеля копья, плечо к плечу стояли стрельцы Ивана Хворостинина. Пока шереметевцы осознали, что произошло, ряды хворостининских стрельцов дрогнули и двинулись на неприятеля. Все дальше и дальше от городских стен теснили они царскую рать. Не рассчитал Федор Шереметев, не осталось сил у воинов его, не то что для подавления мятежного духа астраханских бунтарей, для сопротивления им.

А отступать-то некуда. Всего две сотни шагов до Кутумовки, а дальше – Болдинская степь. Две тысячи верст до Москвы. Две тысячи верст до Василия Шуйского.

9

За ночь первый тонкий лед сковал Болду, незаметно подкрадываясь к середине Волги. Усиливающийся ветер порошил поземкой по степи мелкий колючий снег. Было где разгуляться ветру – многие версты окрест лишь одинокие коряжистые деревца да замерзшие, сплошь в камыше, ерики.

Гулкие ритмичные улары вдребезги разбивали звенящее стекло морозного воздуха. Увесистый молот вколачивал в промерзшую суглинистую почву Болдинской степи колья будущего острога.

Федор Шереметев работал вместе со своими воинами не покладая рук. Чтобы хоть как-то укрыться от мороза, они вынуждены были рыть землянки. Но мороз, хоть и проникает за ворот, все же не так кровожаден, как вражьи стрелы. От людей спастись можно лишь за высоким забором.

Превозмогая боль в закоченевших телах уцелевшие царские ратники сносили к лагерю для постройки частокола те немногие срубленные деревья, что росли в доступных им окрестностях степи. Вынужденные отступать в степь под напором мятежников, люди Василия Шуйского были обречены провести суровую, с ветрами и морозами зиму на острове, куда привел их, спасающихся бегством от мятежников, злой рок.

Одежда, не предназначенная для зимних холодов, не согревала. Лишь горящие и днем и ночью костры, пламя которых шереметевцы хранили как зеницу ока, на какое-то время позволяли отогреться закоченевшим суставам. Скудные запасы продовольствия таяли с каждым днем.

– Что делать будем, Федор Иванович? – сокрушались ратники. – Зима впереди, а запасов – полмешка крупы да две связки рыбы.

– Жить будем, – невозмутимо отвечал людям Шереметев. – Царев приказ не выполнили, но выжить обязаны.

– Да забыл уж царь про нас! – безнадежно проронил кто-то из ратников.

– Царь не может забыть о своих воинах, – опроверг неутешительные домыслы воевода. Нет, не смел он сеять среди своих людей сомнения, хотя прекрасно понимал, что Василий Шуйский давно не думал о них, не думал о том, что происходит в двух тысячах верст от столицы – в бунтующей Астрахани.

Короткие зимние дни становились все холоднее. Выросший посреди безлюдного болдинского острова одинокий острог стал последним пристанищем царских ратников, пытавшихся выжить, невзирая на лютые зимние холода и голод.

Едва рассвет осветлил небо, Федор Шереметев начал обход острога. Сквозь отверстие, проделанное в изгороди, сторожевой ратник вглядывался в сторону мятежного города.

Шереметев вошел в землянку. Люди уже проснулись и жались друг к другу, стараясь сохранить хоть какое-то тепло. В углу укрытые парусиной лежали двое.

– Кто? – спросил Шереметев.

– Илья Душин да Пронин Степан. Всю ночь в бреду метались.

– Скорбутные[70], – проронил кто-то.

Шереметев досадливо покачал головой. Понимал, до весны далеко, многих не холода – скорбут в могилу сведет.

10

Холодный ветер трепал слабое пламя костра, с трудом отвоевавшего у снега мерзлый клочок земли. Языки пламени лизали дно походного котла, в котором варилась жидкая похлебка. Вокруг костра, подставляя ладони огню, ютились ратники. Их амуниция истрепалась до дыр и совсем не защищала от холода. Кто-то помешал грубо вытесанной деревянной ложкой варево, поднимая со дня последние куски вяленой рыбы да разварившуюся крупу.

– С чем угрево[71] нынче? – попытались пошутить ратнички.

– С таком… – пробурчал кашевар.

– Да, плохи наши дела. Надолго мы здесь застряли, – сетовали люди, – хорошо, если живыми домой вернемся. Завтра-то что есть будем? Да и морозы крепчают. Долго не протянуть.

– Ремни варить начнем. Может, какие коренья найдем.

– Да где ж мы их сейчас найдем-то! Только бы до весны дотянуть…

Зима, как на грех, разгулялась лютая. Посылая на астраханскую землю холодные колючие ветры, словно мелким ситом рассеивала она над Болдинской степью снег. Тяжелыми рваными хлопьями налипал он на стену частокола недавно выросшего здесь острога. В этом остроге без запасов еды и оружия коротали студеные зимние дни и ночи остатки войска Федора Шереметева.

– Конники! – раздался голос сторожевого.

– Убирайте скорее похлебку! – заторопились ратники.

Тут же сняли с огня котел и понесли в землянку.

– Только бы не подожгли, – стараясь не расплескать похлебку, делились друг с другом опасениями несшие котелок.

Измученные, ослабевшие шереметевцы вынуждены были занять оборону. Все яснее слышался конский топот. Лошадиные копыта все отчетливее впечатывали в мерзлую землю следы. Не раз уж совершали набеги на острог бунтари Ивана Хворостинина, теша себя нападениями на ослабевших от голода и холода почти безоружных людей.

– Гей, гей, гей! – раздались громкие голоса по ту сторону острога.

Послышались глухие удары топора. Это люди Хворостинина пытались прорубить дыру в частоколе.

Над ухом Шереметева просвистела шальная стрела. Почти одновременно над остроконечными пиками забора показались несколько голов…

Петля аркана разрезала пространство морозного воздуха. Не успел Шереметев глазом моргнуть, как один из его ратников стал пленником вражьей веревки. Потом полетела еще одна петля, и еще. Люди Хворостинина арканили обессилевших царевых воинов, устраивая настоящие скачки смерти. В исступлении они пришпоривали своих коней, а те неслись по степи, увлекая за собой заарканенных пленников. Много раз для бедняг сменялись местами небо и земля, сдирая одежду с тела, тело с костей, отделяя плоть от души…

Шабаш длился и длился, пока наконец подуставшие мятежники не решили:

– Хватит! Айда домой!

В дикой ведьминой пляске взвились над Болдинской степью тени. Зависнув над острогом тяжелой черной тучей, они вдруг всполошились и понеслись прочь от жилища поверженных царских воинов, унося за собой леденящий душу топот тяжелых конских копыт.

– Сколько у нас убитых? – едва оправившись от осады, спросил Шереметев у тех, кто еще мог разговаривать и двигаться.

– Не считали еще, но около десятка душ. И ночью двое померли, – с безысходным равнодушием откликнулись обессилевшие его люди.

Они должны, они обязаны были выжить. И снова застучали топоры, глухими отзвуками разнося по степи весть: в неравной схватке с врагом острог выстоял вновь.

Даже беглый люд, и тот обходил эти гиблые места стороной. И только колючие ветры не гнушались тех дьявольских степных владений. Со всех четырех сторон созывали они сюда силы небесные, чтобы испытать на выносливость приютившееся в междуречье Волги и Болды одинокое становище воинов Федора Шереметева.

Над Болдинской степью, над запорошенными снегом могильными крестами в надежде на поживу кружило воронье. С высоты птичьего полета на многие версты окрест над степными солончаками виднелись лишь редкие деревья, зеркала мелких промерзших ильменей, укрытых белоснежным покрывалом суровой астраханской зимы, да одинокий острог. И было это в 1608-м году…

Часть II. Предтеча

1

Отсвирепствовала в городе страшная чума. Унесла в могилы многие жизни людские. Обезлюдила город. Уныние наслала на выживших да разор.

Трудная паства досталась митрополиту Сампсону. Совсем недавно он в Астрахани. Новый в городе человек. Взял в свои руки дела скончавшегося митрополита Савватия. Не жалует его местная власть. А у него мочи нет смотреть на обветшавший Успенский собор. Не успел Савватий пустить в дело собранные пожертвования, в иные миры ушел. А деньги изъяты были в гражданское ведомство. Из них получил Сампсон малую толику.

Под монотонное потрескивание горящих свечей да легкий летний ветерок, непрошено врывающийся в окна митрополичьих покоев, писал Сампсон письмо царю Петру Алексеевичу. «Помощи прошу Вашей, Всемилостивейший Государь, да понимания. На полученные мной от прежних пожертвований деньги, собранные еще митрополитом Савватием, возможно расплатиться только за разборку старого собора и за материалы, что для строительства приготовлены. А на постройку денег нет. Одна надежда на Вашу Государеву милость да местное купечество. Купцы астраханские народ толковый, с пониманием. На благие дела щедро жертвуют. Но деньги нужны немалые».

В покои вошел келейник:

– Отче, Дорофей Мякишев к тебе пожаловал. Просит твоего дозволения войти. Говорит, приглашал ты его.

– Зови, – отложил в сторону письмо Сампсон.

Перед митрополитом предстал по-крестьянски одетый мужик. Его прямой спокойный взгляд выдавал в нем человека открытого и умного. Это был мастер каменной и кирпичной работы, крестьянин князя Василия Ивановича Львова Дорофей Мякишев.

– Ждал тебя, дорогой Дорофей Минеевич! – встал ему навстречу митрополит.

– Чем могу сослужить тебе, отец Сампсон? – поклонился владыке мастер.

– Разговор к тебе есть, Дорофей Минеевич. Искусный ты зодчий, толковый. Успенский собор совсем обветшал. Восстановить надобно храм. Возьмись за дело. Лучше тебя никто не сработает. Хочу, чтобы сие здание лепым вышло да прочным.

– Не могу отказать тебе, отче. Да и себе не могу отказать прослужить во славу Отечества и Веры! – обрадовался просьбе владыки зодчий.

– Ну вот и порешили… Макарий, – митрополит подозвал келейника, – пригласи-ка ко мне казначея моего да писца, надобно договор составить.

Писец, расположившись за аккуратным налоем у окна, принялся за дело. Гусиное перо в его руках слегка поскрипывало, выводя на бумаге каллиграфические строчки.

«…Будучи мне, Дорофею, у того каменного дела за мастерами каменными смотреть, – выводил на бумаге слова владыки писец, – чтобы делали добрым мастерством и к той церкви, какая погодится из камня и кирпича, и мне, Дорофею, вырезав на лубках, мастерам выдавать. Плата каждому из работных будет по тринадцать рублей на их хлебе и харчах. Плата за всю работу Дорофею Мякишеву по договору сто рублей…»

– Ну вот, и договорились, – подвел итог Сампсон. – Когда начнешь, Дорофей Минеич?

– Обмозговать надобно, владыка. Думаю, на неделе в полное твое распоряжение пришлю каменщиков человек тридцать.

Ранним утром митрополит Сампсон и Дорофей Мякишев были уже на месте строительства. Подобрав поля облачения, владыка ступал по руинам старого храма. Шедший за ним зодчий внимательно осматривал место. В мыслях у обоих всплывали образы будущего собора.

– Каким, отче, храм мыслишь видеть?

– Кружевным. Да чтобы обязательно ярким был. На тебя надеюсь, Дорофей Минеич. Верю, сможешь толково задумки мои в жизнь воплотить. Хочется скорее храм этот в камне увидеть.

– Не сомневайся, владыка. Все сделаем. В срок управимся.

С тех пор как вложил Господь в руки Сампсона дело по восстановлению Успенского собора, почти все его мысли были заняты только этим. Очень уж горел он желанием возродить храм. Каждый день видел его работный люд на стройке. Бережно касаясь ладонями недостроенной кладки, устремлял он взгляд в бездонную синеву неба, словно всматривался в ажур воздушных замков, перенести хотел их на любимое детище свое. Рабочие шушукались меж собой:

– Наш-то, говорят, и ночами сюда приходит.

– Врешь! Че ему тут делать ночью-то?

– Вот те истинный крест! Гришка его вчерась здесь видел. Он кирпичи носил.

– А Гришка че на стройке ночью делал?

– Сторожил и видел. Хочет батюшка, чтоб быстрее храм был построен.

– А я слышал, будто не было у батюшки денег на храм-то, а Бог мужика к нему послал. Мужик владыке бочонок груздей принес. А когда стали грибы-то доставать, там под грибами червонцы золотые лежали. Во как!

– Да ну тебя!

– Вот те истинный крест!

Милá была митрополиту Сампсону земля астраханская, простор ее степей и многоводье рек. Сильной видел он эту землю, богатой. Сколько раз в мыслях рисовал он величественные купола новых церквей и соборов. А затем задумки свои в дела воплощал. Только бы не мешал никто…

2

Афанасий Прохоров считался среди работного люда неплохим каменщиком. Трудился он у Дорофея Мякишева, известного в городе зодчего, на строительстве Успенского собора. Много лет назад пришел Прохоров на астраханскую землю с воронежских земель беглым холопом да так и остался. Поселился на Киселевском бугре в Земляном городе, там, где селился бедный да беглый люд. Трудно на чужбине выжить человеку, но золотые руки Афанасия да трудолюбие его помогли не пропасть в суровом степном крае. Со временем обзавелся он семьей. Жену взял ровню себе, тоже из бедной безродной семьи. Зажили они, как могли. Ни на кого не надеялись, трудом все наживали. Нажитое хозяйство вели справно. Афанасий своими руками небольшой домик построил. Сына Никиту бог им послал. В труде его воспитывали, не белоручкой. По хозяйству помогал: где воды принести, где дров наколоть. С ранних пор обучал его Афанасий и своему мастерству, чтоб ремесло в руках сын имел.

Как только подрядился Афанасий каменщиком на строительство Успенского собора, так реже дома стал бывать. С зарей уходил, приходил затемно.

– Не вижу тебя совсем, Афанасий, – присаживаясь вечерами с мужем за стол, сетовала жена.

– Работаю я, Прасковея, – отвечал Афанасий, – владыка наш Сампсон быстро собор простроить хочет. День и ночь на стройке пропадает, все показывает, где какие изгибы, где какие вензеля сработать надобно. Дорофей Минеич его слушает, да и свое нам подсказывает. За работу, сама знаешь, платят немного, но нам с тобой какая-никакая деньга тоже не помешает. Пора и Никите со мной работать. Пятнадцатый год уж парню. Нечего задарма родительский хлеб есть.

Афанасий искоса глянул на жену, придвинулся к ней.

– А складна ты у меня, лепа, – шепнул он на ухо Прасковеино, и завитки его кудрявой бороды накрыли женино ухо. – Ох, защекочу!

Жена притворно отстранилась, потом ласково огладила густую мужнину бороду.

– А щекочи, – игриво повела глазами. – Мужик без бороды, что река без воды!

Густые весенние сумерки накрыли землю. За окнами слышался монотонный лай брехливой собаки да нестройное пение неспешно бредущих по ухабистой дороге подвыпивших мужичков. Вечерний воздух благоухал ароматом распустившихся вишен. По улице прокатилась повозка. Подняв за собой клубы пыли, она остановилась около дома Афанасия. Прасковея выглянула в окно:

– К нам.

В дверь постучали. Прасковея пошла открывать. В проеме двери показалась громадная тучная фигура купца Потапова. Промышлял он на астраханской земле ускончакской солью. Промыслы свои имел. Не ровня был ему Афанасий Прохоров. Знать, важное дело привело его к безродному каменщику в дом.

– Сами Михайло Иваныч к нам пожаловали! – расшаркивался перед знатным гостем Афанасий. – За что честь такая?

– Проходите к столу, – засуетилась Прасковея, – отведайте блинцов горячих с икоркой.

Купец отказываться не стал. Сел к столу.

– Афанасий Кузьмич, дорогой, – начал разговор Потапов. – Дело меня к тебе привело. Уж больно ты каменщик ладный. Вон какой дом мне построил. До сих пор народ дивится кладке твоей. Теперь думаю во дворе терем поставить. Хочу, чтоб высокий был терем да узорный. Так как, не откажешь мне?

– Я бы рад, Михайло Иваныч, – отвечал купцу Афанасий, – да только занят я нынче на Успенском соборе у Дорофея Мякишева с утра до ночи.

– Заплачу тебе хорошо, – не отступал купец. – Уж не откажи.

– Ну, коль просишь, не откажу, – уважил купца Афанасий, но скорой работы не обещал, а в промежутке меж работными днями на соборе. А сам поразмыслил, что работа вдвое быстрее пойдет, коль Никита с ним вместе будет – отцу подмога, а парню навык.

Погода на дворе стояла почти летняя. Солнце посылало людям еще не жгучие, но уже жаркие лучи. Вымощенное кирпичом большое и чистое подворье Михайлы Потапова защищали от солнечных лучей раскидистые кроны акаций. Прямо на кирпичной дорожке лениво растянулся большой рыжий кот. Он нехотя наблюдал за игриво щебечущей в двух шагах от него стайкой беззаботных воробьев. В клумбе перед домом возился садовник.

Работа на тереме Потапова с первых кирпичей пошла ладно да споро. С легкой душой работал Афанасий – сын рядом. Глядел, как Никита кирпичи клал, подсказывал, как сподручнее сработать тот или иной прием, поправлял, если что не так выходило, но наружных стен парню пока не доверял. Сам клал, чтобы узор выложить ровно да бороздки между кирпичей не скосить. А Никита впитывал отцовские указания, сноровку набивал. Некогда ему по сторонам глазеть, искусством каменным любопытно овладевать.

– Никита, спустись, принеси воды напиться, – попросил сына Афанасий.

Просит отец, какой может быть отказ? Проворно сбежал по мосткам вниз парень. Направился через двор к бочке с водой. Его порывистый шаг, стремительная походка не на шутку перепугали дворового кота. Рыжий наблюдатель зашипел на нарушителя спокойствия и опрометью кинулся в дом. Никита зачерпнул воду и замер. Поодаль он увидел русоволосую девицу с туго заплетенной косой до пояса. Она о чем-то негромко разговаривала с садовником, показывая на большой розовый куст. Неожиданно для Никиты девица взглянула в его сторону. Никиту будто молния прошила. Но виду не показал: зачерпнул воды и, словно ничего не произошло, вернулся к отцу.

Кирпич, еще кирпич… Мастерком снимал лишний раствор, вновь подкидывал его на положенный кирпич. Еще и еще… Кладка все выше. А Никита все серьезнее. Лишь изредка поглядывал на хозяйский двор.

– Батя, что это за девка давеча по двору хозяйскому ходила? – будто невзначай спросил за ужином у отца Никита.

– Дочка потаповская, Дуня, – прихлебывал щец Афанасий. – А тебе-то что?

– Да так, – старался равнодушничать Никита.

– Не смей на нее глаза пялить! Не по тебе она, – строго отрезал отец.

Никита и сам понимал, что неровня он ей. Но запала ему Дуня в душу, с первого взгляда запала. И что родительский сказ, коль молодая кровь с каждой робкой думкой о потаповской дочке горячила тело и жар тот выжигал из Никитиной головы все остальные мысли? Дождаться не мог Никита тех часов и дней, когда отец освобождался от работы на Успенском соборе. Сколько раз просил он Афанасия отпустить его одного на постройку потаповского терема, дескать, все ему подмога. Но отец не поддавался на сыновьи уловки, все время отвечая мучительным «нет».

Весна все стремительнее перетекала в лето. С каждым днем все суше, все жарче становилось ее дыхание. И на сердце у Никиты все горячее, все неспокойнее. Только завидит на хозяйском дворе Дуню, и ну норовит за водой сбегать. Не успеет Афанасий глазом моргнуть, а сына уж след простыл.

– Полно ведро, куда еще? – пожимая плечами, бросает вдогонку отец. Не нравится ему сыновья прыть.

– Свежей бы надо, – уже с мостков откликается парень.

А сам спустится во двор, вроде невзначай на Дуню посмотрит, улыбнется ей, да и за водой бежит. Девица вроде и не видит его, а отвернется, зардеется алым румянцем на бархатных ланитах, и только ей ведомо, что у нее на душе…

На днях по привычке помчался Никита за водой да столкнулся с Михайло Иванычем, отцом Дуниным. Недобро посмотрел на него купец. А вечером, когда работники уже выходили из калитки купеческого дома, подозвал к себе Афанасия:

– Ты вот что, Афанасий Кузьмич, сына своего усмири. Нечего девке голову туманить, ходить вокруг нее. Не по себе ломоть урвать хочет. Я на днях еду по торговым делам. Так вот, пока меня не будет, чтоб и его ноги здесь не было. Это мой тебе сказ.

Круто повернул Потапов, но спорить с ним Афанасий не стал. Вздохнул только. И так ясно, чего ждать, когда сын беглого холопа на купеческую дочку заглядывается.

За терем садилось закатное солнце. Как в горниле судьбы обжигало оно в пожаре своих жарких лучей каждый кирпичик недостроенного потаповского терема, словно закаляло души тех, кто строил его, и тех, кому надлежало в нем жить, от испытаний, которые готовила им судьба.

3

Россия в составе Северного союза пятый год воевала со Швецией за выход к Балтийскому морю. Уже пали шведские крепости Нотебург и Ниеншанц. Уже взяли русские крепости Дерпт, Нарву и начали военные действия в Польше. Однако Северная война давалась трудно. Поражение под Нарвой показало всю отсталость русской армии. Петр I принялся за ее перевооружение и создание регулярных полков. Одних «даточных» людей недоставало, и в 1705 году была введена рекрутская повинность. Началось создание военно-морского флота. Создавались мануфактуры, верфи, пристани и каналы. Строились металлургические и оружейные заводы, которые должны были поставлять для армии пушки и стрелковое оружие. Для всего этого требовались большие капиталовложения, что неизбежно вело к увеличению налогов и обнищанию народа. Ради создаваемой империи Петр I шел на самые решительные, порой неоправданные меры. Для проведения реформ в другие русские города посылались думские бояре. В провинциальных городах они должны были быть примером в новых преобразованиях: носить немецкое платье, брить бороды, курить табак. За неповиновение царскому указу следовали суровые наказания. Нередко на местах власти прикрывались реформами Петра, безбожно облагая народ непомерно высокими налогами, наживаясь и учиняя при этом расправы над недовольными.

Чтобы закрепиться на Балтике, в устье Невы Петр заложил Санкт-Петербург. Город, которому предстояло вырасти среди болот на отвоеванных у противника балтийских землях, по замыслу Петра должен был стать не только «окном в Европу», но и мировым центром наук, искусств, шедевром зодчества. Это значило, что там нужно было развивать торговлю и мануфактуры. Туда по указу Петра I необходимо было переселить несколько тысяч купеческих семей, которые должны были заново создать там новые торговые и промышленные предприятия. В только что основанном Санкт-Петербурге не было ни развитой торговли, ни дорог, ни гостиниц. Многим оказались не под силу царские указы. Многие пошли по миру…

Влажным воздухом непросыхающих болот дышала рождающаяся на костях русского народа Северная столица. Ценой искалеченных судеб и загубленных жизней давался крепнущей державе выход к Балтийскому морю. Петр не считался ни с чем и ни с кем. Новая Россия поднималась с колен, освобождаясь от отсталости и закостенелости, но крепла она на крови своего народа.

4

Великие дела Петровы – великие его победы! Но так уж издревле повелось на Руси: к большому всегда мелкое ненужным сором прилипало. Как ни старался Петр избавиться от прихлебателей да ненадежных своих слуг, но в русской глубинке много таких царьков кормилось. Каждый себе долю побольше урвать хотел. Вот и архимандрит Рувим тоже свои земли берег и не хотел, чтобы доставались они кому-нибудь другому, пусть даже своим духовным собратьям. А тут воды его Вознесенского монастыря вдруг Спасскому монастырю пожалованы были. И затаил Рувим обиду на городские власти да митрополита Сампсона. Да что на него! На самого царя-батюшку! Редкий человек одинок бывает. Всегда найдутся те, кому близки его помыслы. Вот и привела к Рувиму путаной дорожкой нечистая стрельцов воеводиных Андрея Журавлева да Федора Илларионова. И не только их. Купец Яков Иванович Носов тоже не хотел терпеть новые порядки.

Раздольные ветры гуляли над степными астраханскими просторами. Далека Астрахань от Москвы. Далека она от надзора царского. Гуляй, вольный казак! Гуляй, всякий человек, ступивший на эту многоязыкую землю. Сколько народу сюда потянулось от петровского глаза да приказа! Сколько недовольных «царем-иноземцем» удалилось на задворки Руси-матушки справедливости искать!

Вот и Гурьян Чалый в эти места на просто так подался. Приказ царский последовал – в рекруты народ набирать. Не захотел Гурьян подчиниться царской воле – надеть темно-зеленый рекрутский кафтан, на войну идти против шведов воевать. До того и так житье-бытье у него несладкое было: сиротой по земле ходил сызмальства, крепостным у местного барина жил, сапогом был бит и плетьми. А теперь и подавно, хоть в петлю лезь. Поразмыслил Чалый: «Все одно погибать!» – да и пустился в бега. А здесь, среди степей калмыцких да змеистых речушек астраханских, каждый второй такой же, как он. Главное, не пропасть, на кусок хлеба заработать! Вот и подался Гурьян на стройку кирпичи носить. Так уж судьба распорядилась, что пришел он ни куда-нибудь, а к Дорофею Мякишеву. К тому времени новые стены Успенского собора едва заажурились каменными вензелями да узорами.

Митрополит Сампсон торопился увидеть свое любимое детище. Вместе с зодчим подолгу стояли они у возводимых стен храма, совещались о чем-то, водили в воздухе руками, словно рисовали будущие купола да маковки.

Холеным показался Гурьяну Сампсон. Недобрым глазом посмотрел он на него. «Ишь какой, все пальцем указывает да торопит, – думал Гурьян, – никак с “иноземцем” заодно, а может, и в переписке с ним состоит. Надо быть от него подальше».

– Что так недобро, Гурьян, смотришь на батюшку-то нашего? – поинтересовался у Чалого такой же, как и он, работный мужик по прозвищу Ероха.

– Что он, девка, на него любоваться? По мне так: что попы, что князья, все одно – барья.

– Зря ты. Наш батюшка хороший.

– Ага, хороший… Вот как пойдет царь по нашим головам, так и посмотрим, чью твой батюшка сторону примет. По всей Руси Петр приказы отдает: кого в рекруты, кого на болота балтийские, новую столицу строить, – буркнул Федот Илларионов. С легкой руки Рувима подрядился и он к Дорофею Мякишеву на постройку Успенского собора.

– Да ну! – протянул Ероха. – Слышь, че люди говорят? – Он толкнул в бок стоящего рядом каменщика.

– Я тоже это слышал вчера на базаре, – откликнулся тот, – мужики меж собой разговор вели.

Укладывая кирпичи, Афанасий вполуха слушал пересуды товарищей. Не особо задумывался он над сказанным Гурьяном. Сколько перевидал он за свое обитание здесь. Одно слово – беглый люд. Один убог, другой глуп, третий озлоблен. Что глубоко в сердце-то загонять услышанное? Он и сам из таких. Думку думал Афанасий о сыне: «Нехорошо получилось перед Михайло Иванычем. Ну да ладно. Перетрется, перемелется. Забудется».

А в это время торговое судно Потапова стояло на базаре на разгрузке соли. Пока рабочие таскали мешки, Михайло Иванович зашел перекусить в разместившуюся рядом с базарной пристанью обжорку.

– Михайло Иваныч, иди сюда, – услышал он знакомый голос. За столом в глубине обжорки сидели трое купцов.

– Какие люди, – поприветствовал купцов Михайло Иваныч. – Здравствуй, Илья Ильич. Здравствуй, Петр Никифорович. И ты, Яков Иваныч, здравствуй. Тысячу лет тебя не видел. Как дела-то твои?

– С божьей помощью, – отозвался Яков Иванович Сомов. Он был хоть и новый, но уважаемый в городе купец, человек не только высокого достатка, но и хорошо образованный. Он владел языками. Неплохо понимал даже восточную речь.

– Присаживайся к нам, Михайло Иваныч, – теснясь на лавке, уступил Потапову место Илья Ильич.

Заказав водки да осетрины с капустой, Потапов подсел к купцам.

– Мы вот тут разговор ведем меж собой, – ввел его в суть беседы Петр Никифорович. – Большие перемены грядут. Из Москвы бояре приехали, бумагу привезли с царским указом. В том указе много чего записано. Будто бы в немецкое платье всем надлежит облачиться да бороду брить.

– А еще всех заставят табак курить, – продолжил Илья Ильич. – Московиты уже страдают от новых порядков. Говорят, с непокорными царь сам расправу чинит.

– Это еще не самое страшное, – вставил Носов. – Поважнее другое будет. Царь установил невиданные налоги и подати, а сбор их на местное купечество возложить хочет! Вот, к примеру, у тебя Михайло Иваныч, есть время сбором податей заниматься?

– Да когда мне?

– Вот и я говорю, – поддакнул Носов. – А еще каждый купец обязан теперь отбыть казенную службу. Петр Санкт-Петербург отстраивает. Новая столица ему сильной нужна. Вот он в указе и постановил, что со всей Руси на земли нового города насильственно купцов направлять будет вместе с семьями и указывать им, в какие порты какие товары везти для продажи.

– Может, нас-то не коснется? – засомневался Потапов.

– Какое там! – возразил Илья Ильич. – Воевода Ржевский уже усердствует, указ царев исполняет. Да слишком круто поворачивает: знает, что Москва далеко.

– Народ надо поднимать, – будто невзначай проронил Носов.

Судили, рядили купцы, что принесут им предстоящие перемены, да так ничего хорошего и не надумали.

Лето 1705 года, словно магнитом, тянуло на астраханскую всякий беглый люд. Издревле была эта земля больным местом в Отечестве Российском. Бродяги, беглые воровские люди – все стекались сюда, готовые принять сторону любого самозванца, только шепни им. А тут Петровские реформы словно метлой вымели с мест, близких к Москве, весь недовольный люд, смыли его потоками преобразований. И потекли эти потоки в яму Прикаспийской низменности. То ли насмешка, то ли Промысл Божий – собрать все низы в этой низменной яме. Многие недовольные, спасая бороды и платья свои, бежали в Астрахань. Многие пытались укрыться здесь от «царя-иноземца».

В обжорку вошел помощник Потапова и обратился к купцу:

– Михайло Иваныч, там пришли люди воеводы Ржевского требуют налог заплатить за привезенный товар!

– Так уплачено же, – приподнялся на лавке Потапов.

– Да, но говорят, что тот не в счет. А этот по новому цареву указу. И еще налоги на твою бороду и бороды твоих людей. Велено сейчас заплатить, а не то плетьми грозятся.

– Что?! – возмутился купец. – А ну-ка, пойдем!

Около разгруженной потаповской соли стояли трое. Когда Потапов подошел ближе, один из стоящих достал из-под кафтана бумагу и протянул купцу.

– Кто такие? – недовольно выхватил из его рук бумагу Потапов.

– Стрельцы городского воеводы. А ты охолонись, купец! – остудил его пыл старшой. – По указу цареву велено выправить на тебе новый налог на товар, да за бороду, да за… Да тут все исчислено! – Он ткнул свитком в широкую потаповскую грудь. – А коли воспротивишься, – по воеводиному слову не избежать тебе плетей!..

И так рядил, и сяк прикидывал Михайло Иваныч, а заплатил-таки налог. Не хотел на позорище себя выставлять. Может, образуется? Все. А как русскому мужику без бороды да в немецком платье ходить?! Срам! Но еще срамнее плетьми битому быть. Ему-то, купцу!

5

Летние вечера – долгие вечера. Хоть и заглядывали сумерки в окна афанасиевского дома, а не торопились уступать место ночной тьме. Еле уловимый ветерок трепал холщовую занавеску. Афанасий Прохоров недавно пришел с работы на строительстве собора и теперь ужинал вместе с женой и сыном.

– Как прошел день? – поинтересовался он у Прасковеи.

– Неплохо, – отозвалась та, – я все по хозяйству, а Никита мне пособлял. А ты небось устал с работы?

– Есть немного. Никто к нам не заходил?

– Да нет, – уклончиво отвела глаза Прасковея.

– У нас средь мужиков молва идет, – продолжал Афанасий, – будто царь указ издал – пожизненно в рекруты набирать будут. За себя-то не страшно, мне годков-то много, сороковой идет, а за Никиту боязно.

Он по-отечески посмотрел на сына, словно прикидывал, что ждет его в жизни. Никита поймал родительский взгляд, но тревоги отца не разделял:

– Батя, можно по улице пройдусь, с друзьями поговорю.

– Иди, только недолго, – отпустил сына Афанасий.

Прасковея сидела за столом и немного отрешенно поглядывала в окно.

– Что с тобой, Прасковеюшка? – Афанасий ласково приобнял жену, когда за Никитой закрылась дверь.

– Умолчала я, Афанасьюшка, – в голосе Прасковеи послышались тревожные нотки. – Сегодня люди приходили, вас с Никитой записали. Сказали, что для царевой службы надобно. Какая такая служба? – У женщины в глазах заблестели слезинки. – Уж не та ли, про которую ты сейчас говаривал?

У Афанасия будто что-то оборвалось внутри. Не чаял он таких перемен. Взбунтовался дух его. Жаром охватило все нутро. Забыл про отдых. Сил нет на месте усидеть.

– Пойду и я на улицу, с мужиками о жизни потолкую.

Как только вышел Никита за ворота, ноги сами, не советуясь с разумом, понесли его к потаповскому дому. Никому не говорил он про беду свою, что мочи не было не видеть купеческую дочку, глаза ее грустно-синие, что ночи напролет грезилась она ему во снах его беспокойных, что в мыслях не раз ласкал он губами своими губы ее горячие. А вот и знакомая калитка. «Не запретно же мимо дома ходить», – оправдывал себя Никита, словно ненароком заглядывая в окно. Из-за колышущейся на слабом летнем ветерке шелковой занавески он заметил лишь тусклый свет свечи и несколько мужских фигур за столом. Разглядел силуэт Михайло Ивановича. Словно жаром обдало Никиту: «Прочь от дома, прочь…»

А за шелковой занавеской, при тусклом свете свечи, коротая вечер за чаркой медовухи, сидели потаповские гости, его сегодняшние дневные собеседники Илья Ильич и Петр Никифорович. Не сговариваясь, пришли они к Михайло Иванычу. Не по первому кругу в хмельной беседе обговаривали купцы царев указ. В который раз пеняли на Ржевского за самоуправство да за жестокость. Выяснилось, что и к Илье Ильичу воеводины люди приходили. И он им подать заплатил за бороду свою рыжую.

– Сегодня на базаре слух прошел, – сказал Петр Никифорыч, – будто на семь лет запретят наших девок за русских парней замуж выдавать, а только за немцев.

– Сейчас чего угодно ожидать можно, – вставил Илья Ильич.

– Вот ироды! – не выдержал Потапов и хлопнул кулаком по столу. – Это что же, мою Дуню за немчуру отдавать? Не бывать этому! – вошел в раж Потапов. – Хоть за кого, но за русского!

А Дуня в это время сидела в светелке и вышивала гладью салфетку. Шелковая нить ровными стежками ложилась на полотно. Ее любимец – рыжий кот, громко мурлыча, терся у ног. Дуня бросила нечаянный взгляд в окно и обмерла. «Никита, – девушка увидела парня, и в сердце что-то кольнуло острой иглой. – Никита…» И в душе Дуни поселилась грусть. «Нет, нет, – гнала она от себя мысли о сыне каменщика, – стыд, стыд-то какой! Вдруг папенька догадается…» Дуня почувствовала, как ее лицо заливает жаркий румянец.

Афанасий одиноко брел по сумеречной улице. После того как сплел он в одну нить разговоры мужицкие на стройке да те слова, что сказала ему Прасковея за ужином, на душе у него кошки заскребли. Перебирая в голове невеселые мысли, набрел на захудалую обжорку. В полутемном помещении было душно. Выбрав свободный стол, Афанасий тяжело опустился на лавку. Вдруг кто-то толкнул его в бок.

– Эй, Афанасий, ты че эта, своих не замечаешь?

Подняв глаза, Афанасий увидел подле себя Ероху.

– Ты че эта такой смурной? – не унимался Ероха. – Аль с женой че не поделил?

– Видать, правду сегодня говаривал Гурьян про рекрутов-то. Ко мне днем люди приходили, переписали нас с сыном.

– Меня тоже записали куда-то. Но может, по какому другому делу?

– Дело оно одно, – возразил Афанасий. – Без нашего ведома в нашу жизнь опять нос суют. Надоело!

Слово за слово, чепоруха за чепорухой плели мужики разговоры про жизнь их, ничего не стоящую. Мелкие они сошки в руках царевых. И в руках Всевышнего тоже, видать, не велики. Не заметили, как подсел к ним незнакомец. Кто такой, неведомо. Даже имени не назвал. Вроде такой же мужик, как и они. Подсел, выпил с ними по чарке-другой:

– Говорят, мужиков от семей отрывать будут да на балтийские болота посылать, новую столицу строить, – стал шептать он, – а там долго не протянешь, сырость да чахотка всех скосит.

– Что же, царь вообще о мужиках не думает? – посетовал Ероха.

– Он о мужиках подумает, когда в рекруты набирать будет.

– Да уж… – протянул Афанасий.

– Бунтовать надо, – еще тише прошептал незнакомец.

Слово за слово, чарка за чаркой. Сколько времени прошло?.. Посмотрели Афанасий с Ерохой туманными очами – нет незнакомца! Был ли? Может, пригрезилось? А незнакомец вышел из обжорки, завернул за угол, потом за другой и оказался у стен Успенского собора.

Июльское ночное небо блестело налетом звездной пыли. Успенский собор, возвышаясь над миром недостроенной громадиной, растворялся в чернильной густоте безлунной ночи. Четыре человеческие фигуры еле различимыми силуэтами замерли у подножия незавершенного собора. Боясь быть увиденными и услышанными, люди разговаривали вполголоса:

– Все идет, как нельзя лучше. Нам на руку, что воевода Ржевский бесчинствует, налоги безбожно завышает да за все подати берет. С ним народ долго не умолчит. А народ только подогреть немного.

– Чем ты занимался, Федот?

– Все сделал, как ты велел, Яков Иваныч. В обжорке с мужиками про рекрутов говорил.

– Молодец. А ты, Андрей Евстафьевич?

– Как уговаривались, на базаре слух пустил, будто семь лет русским девкам замуж можно будет выходить только за немцев, – ответствовал Журавлев.

– Сработало?

– Да вроде…

– Ну а ты, Гурьян, что скажешь?

– Велел ты мне, Яков Иваныч, про Сампсона узнать. Так вот, точно не ведаю, но по всему, состоит он в переписке с царем, потому как видел, приносили ему письмо с царской печатью. Опасный он человек для нас.

– Вот что, мужики, – выслушав собравшихся, подытожил Носов, – вчера разговаривал я с Рувимом. Надо постараться еще народ подогреть, чтобы со дня на день непременно учинить смуту.

В тишине ночи послышался шорох. И звук посыпавшегося откуда-то строительного мусора. Люди насторожились.

– Кошка, поди, – удобной догадкой развеял опасения Носов.

Все смолкло. Природа вновь погрузилась в безмолвные раздумья тихой июльской ночи.

6

Утро застало город в изрядном волнении. Всюду небольшими группками толпился народ. Только и слышалось, что про замужество девиц.

– Говорят, девок семь лет только за немцев выдавать будут!

– Откуда знаешь?

– Царев указ! Сам видел!

– А у меня дочь на выданье. Так лучше уж за своего побыстрее, чем за иноземца.

На Малых Исадах на круг собрался народ.

– Челобитную царю надобно писать о бесчинствах воеводы!

– Правильно! Многие тяготы от него: и безвинно бьют, и по постным дням мясо есть заставляют!

– Да и всякие ругательства нашим женам и детям чинят!

– Мочи нет!

Михайло Иваныч с утра на базарной пристани. Все одно неспокойно на душе. Места себе не находит. Шутка ли, Дуню за немчуру отдать? Дух его русский всем своим естеством противится беспределу. Не бывать этому! «Может, и впрямь, лучше уж сейчас за своего, за русского, – раздумывал Потапов, – только вот за кого? Да и ей всего четырнадцатый годок идет! А через семь-то лет перестарком будет. Кому нужна?»

Не один Потапов думки такие думал, не один он настроен был против иноземных женихов. Многие знакомые его, у кого дочери заневестились, потеряли покой да сон. Шутка ли кровинку свою за царские прихоти продавать! И снова не по первому кругу потекли разговоры да пересуды, как жить-поживать дальше.

– Эх, Михайло Иваныч, ведь у нас с тобой девки на выданье, – сокрушался купец Власов. Недолюбливали они с Потаповым друг друга, на соляных промыслах соперниками были, а сейчас вдруг родство душ почувствовали. – И у Евграфа Кузьмича Трофимова тоже дочь. Может, пока не поздно, обвенчаем их с нашими, русскими парнями?

– А женихи-то на примете есть? – у купцов-товарищей пытался дознаться Потапов.

– Надо подыскать как можно быстрее, чтобы потом локти не кусать, – рассуждал Власов.

– Легко сказать. Да за кого же мне мою Дуню-то отдать, вот так, с бухты-барахты?

– Ну уж, думай Михайло Иваныч. Пока думаешь, быть твоей Дуне немецкой фрау. А то бы и свадьбы в один день сыграли.

Не до торговых дел стало Потапову. Не выдержал, домой вернулся. Дома все ходил, комнаты шагами мерил. То буфет откроет – водки налить, то в окно выглянет, посмотрит на недостроенный терем. Наконец, сел на стул и, нервно отбивая пальцами по столу одному ему ведомые ритмы, подозвал дочь. Девушка подошла к отцу.

– Сядь, дочка, – начал Потапов, – поговорить с тобой хочу.

Дуня села напротив отца.

– Выросла ты у меня, дочка. В сентябре четырнадцать стукнет. Не пора ли тебе суженого подыскать?

Не ожидала Дуня услышать от отца такие слова. Всегда и во всем покорная родительской воле, сейчас она вскинула на Потапова полные страха глаза.

– Может, кто по нраву тебе? – дальше вел разговор Михайло Иваныч.

В глазах Дуни заблестели слезы.

– Что девку пытаешь? – вступилась за дочь Анна, матушка Дуни.

Пока супруг метался по дому, как зверь в клетке, она тихо, дабы не попасть под горячую руку, сидела в углу горницы и рукодельничала. Сейчас ее материнское сердце подсказывало, – что-то неладное затеял муж.

– Рано ей замуж-то. Пусть годок-другой в девках походит.

– Молчи! Не твоего ума дело, – повысил на жену голос Потапов, – с дочерью разговариваю.

Не выдержал Михайло Иваныч, встал из-за стола, опять по комнате заходил взад-вперед.

– А как тебе, Дунюшка, сын нашего мастерового, что терем у нас кладет? Никита, кажется, звать-то его? – едва выдавил из себя Потапов.

От неожиданных слов мужа Анна выронила пяльцы из рук.

– Да что же ты, совсем рехнулся, что ли? Дочь свою единственную за безродного отдавать? Не жалко тебе чадо свое?! – в сердцах воскликнула Анна.

– Молчи! – в сердцах осадил жену Потапов.

От волнения Дуня сидела пунцово-красная. Не от того, что родители затеяли при ней перебранку. Никому не раскрывала она сердце свое, что мил ей Никита. По ее бархатным ланитам катились крупные горячие слезы.

– Довольно! – отрезал Потапов. – На том и порешим… Егорка! – подозвал он служку. – Дойди-ка до дома каменщика Афанасия да скажи, что сегодня в семь вечера жду его у себя. Разговор к нему есть. Да скажи, что весьма серьезный.

Вечер не заставил ждать, как не заставил ждать и ничего не подозревающий Афанасий. Долго беседовали они с Потаповым при закрытых дверях с глазу на глаз. Исход беседы один был – породниться должны! Оба еще пребывали в растерянности от предложенных им судьбой событий. Оба не могли смотреть друг другу в глаза.

– Ты вот что, Афанасий, пойми меня правильно. Пусть твой Никита мою фамилию возьмет. Род у меня купеческий. Все надежней будет. С моей фамилией Никиту твоего в рекруты не возьмут, а так…

7

Город просыпался для нового трудового дня. В покои митрополита Сампсона вошел келейник. Он был взволнован, но старался не показывать свои страхи. Его лицо выглядело усталым. Было видно, что ночь он провел без сна.

Митрополит готовился к молитве. Владыка не любил, когда ему докучали беседами до утреннего общения с Всевышним. Но келейник все же решился потревожить Сампсона:

– Отче, дозволь поговорить с тобой.

– Не время сейчас. После молитвы.

– Отче, разговор серьезный, – настаивал келейник.

– Говори, так и быть.

– Сегодня ночью ходил на стройку – тафью[72] свою забыл на лесах. Нашел, уже спускаться стал, слышу разговор под стенами собора. Мужики о чем-то говорят. Прислушался я, отче. Мятеж они замышляют. Говорили, будто ты в тайной переписке с царем состоишь, опасен для них, убить тебя грозились.

– На все воля божья, сын мой. Ступай.

Оставшись один, Сампсон придался молитве. Но кривить душой перед Господом он не мог: мысли все время уводили его от молитвы к словам келейника. Не первый раз за короткий срок доводилось ему узнавать подобное из разных уст. Понимал Сампсон: оставаться в городе ему становилось все опаснее. «Со дня на день может начаться бунт, – думал Сампсон. – Оставаться в городе, значит, повторить участь митрополита Феодосия или, того пуще, убиенного митрополита Иосифа. Самое верное, перебраться пока в Иоанно-Предтеченский монастырь».

8

29 июля 1705 года астраханская земля запомнила на все последующие времена. С рассвета город погрузился в людскую суету. Повсюду цокали по мостовой тройки лошадей, запряженные в разукрашенные пестрыми лентами повозки. В городских церквах готовились к венчанию одновременно по нескольку пар. Казалось, все в этот день были причастны к одному романтичному слову «свадьба».

Михайло Иваныч Потапов уже несколько дней не находил себе места. Похудел, поседел, осунулся и смотрел на мир затравленным волком. Поспешные приготовления к свадьбе заняли все его невеселые мысли.

В купеческом доме с утра беготня. Вокруг Дуни мамки-няньки да девки-подружки. Одеть невесту – дело нешуточное. Сердце девичье трепещет. Люб жених, а страшно девице замуж-то идти…

Михайло Иваныч заглянул в комнату дочери. На него зашипели: нельзя, дескать. Сквозь приоткрытую дверь он все же разглядел стройный Дунин стан. На кровати лежало белоснежное в рюшах подвенечное платье дочери. Шлейф фаты, перекинутый через стул, занимал полкомнаты. «Хороша! – подумал Потапов. – И кому, голытьбе отдаю!.. Не простит мне Господь! Ни в жисть не простит!»

В доме Прохоровых тоже свадебные сборы. Никита полностью доверился матери. Сейчас он стоял перед ней во всем новом. Прасковея то поправляла на нем воротник, то разглаживала видимые ей одной морщинки на ткани его свадебного камзола. Закончив наряжать сына, она отошла от него на шаг, словно хотела убедиться в безупречности его подвенечного костюма.

– Ехать пора, – вошел в комнату Афанасий, – лошади уже поданы.

Никита старался казаться серьезным и строгим, но счастливые глаза выдавали его с головой. Подумать только, его чистая первая любовь к купеческой дочке, до недавнего времени казавшаяся преступной несбыточной мечтой, вдруг обернулась реальностью со счастливым концом.

Венчание назначили в Крестовоздвиженской церкви ровно в полдень. Как обговаривали тогда купцы меж собой, так и получилось. Три пары венчал здесь сегодня священник. Кондрат Поликарпыч Власов дочку за сына своего приказчика выдавал. Дочь Евграфа Кузьмича Трофимова шла под венец с сыном бакалейщика. А Потапов выдавал свою Дуню за сына каменщика.

Почти во всех церквах города по случаю венчания молодых звонили колокола. Сотня «счастливых» русских пар отдали в этот день друг другу сердца. И не взирали, богат жених или беден, знатен или безроден. Главное, чтобы избранник русским был. Свадьба! Одна на весь город свадьба!

В стенах Крестовоздвиженской церкви многолюдно. Под сводами храма свершается таинство. Сегодня Никита впервые коснулся хрупких пальчиков Дуни. Она от неожиданности отдернула ладонь, но в следующий миг покорно доверилась его большой, по-мужски крепкой руке.

– Венчается раб божий Никита рабе божией Евдокии, – разливался в пространстве храма распевный голос священника.

Родители невест держались особняком от родителей женихов, не очень любезно посматривая на новоиспеченных родственников. Те, еще не успев свыкнуться со знатным родством, робели.

Потапов только Дуню свою и видел. Нет-нет да смахивал скупую слезу. Невзначай смотрел то на Евграфа Кузьмича, то на Кондрата Поликарпыча. Замечал: те тоже иной раз платки к глазам подносили. Но свадьба есть свадьба. Как бы не скребли кошки на купеческих душах, а этикет соблюсти надо. Свадебное веселье впереди! Гуляй, город, всю июльскую ночь! В какой дом ни войди, всюду столы свадебные поставлены. Всюду гуляние хмельное. Всюду пиры да пирушки. Размах – от знатности рода и кошелька.

С утра до вечера срок небольшой. Отстояли пары у алтаря под венцом, откричали молодым «горько», захмелел народ, и пошла свадьба жить своей разудалой жизнью. Кто под лавкой правду ищет, кто равняется с царем, кто перед соседом по рюмке душу наизнанку выворачивает.

Афанасий, как и полагалось отцу жениха, сидел на почетном отцовском месте. Много он за эти дни думок передумал. Не знал, радоваться ему или печалиться, что дело так повернулось и породниться ему довелось с самим Потаповым.

Хмельное зелье туманило ум. Да и не след на свадьбе думками голову забивать. Думки завтра будут, а сегодня гулять надо! К Афанасию словно ненароком подсел Гурьян:

– Давай выпьем, что ли, за твое новое родство. Наверно, жизнь-то теперь у тебя по-другому пойдет, ладнее? Если, конечно, в рекруты не заберут, или на какие другие казенные работы. Я слышал, Ржевский уже бумагу царю подготовил со списками. Не зря по дворам людей рассылал. Тебя с сыном переписали?

– Ага, – мотнул захмелевшей головой Афанасий.

– Так чего же ждать?! Бунтовать надо, – заключил Гурьян, – а то… От Ржевского все беды. Нет его – нет бумаги!

Опершись локтем на стол, поддерживая хмельную голову, Афанасий слушал собеседника. Во хмелю туго давалось ему сказанное Гурьяном. Понял он лишь одно: «Надо бунтовать». А Гурьян посидел-посидел около Афанасия, да и словно ветром его сдуло. Поди поищи. Удалился невесть куда, другим нашептывать на уши мысли бунтарские.

А Михайло Иваныч тем временем задушевные беседы с купцом Носовым вел. Слушал его пожелания теперь уже замужней потаповской дочери.

– Зять у тебя хоть и безродный, но, говорят, смышленый. Помощником тебе будет. Глядишь, еще успешней дела пойдут. Только вот налогами Ржевский задушить может. Зверствует злыдень, самоуправствует. Узды на него нет! А как по миру пустит?! За все налоги берет: за платье русское, за бороды. Неужто Михайло Иваныч спокойно смотреть будем, как на нас немецкие тряпки одевают да бороды стригут?

– Верно говоришь, Яков Иваныч, – поглаживая бороду, соглашался с Носовым Потапов, – но… Не бывать этому! – Вдруг с силой ударил он по свадебному столу кулаком.

Далеко за полночь то тут, то там в пьяной гульбе звучали разговоры о том, как жить при новых порядках, как выносить унижения и тяготы от новых царских реформ, воевод местных. Да и стоит ли?! Может, и впрямь взбунтоваться всем миром и свои порядки установить?

Хмель в головах людских свадебный. Разгульные байки-пересуды вперемешку с недовольством иноземщиной царской да произволом. Речи людские, что искры: чтоб огню разгореться, раздуть, поддержать его надо. Вот шептуны вроде Гурьяна и нашептывали в уши пьяному люду мысли бунтарские, старательно раздували пламень да так, что к утру не на шутку разгорелся пожар в душах людских.

Стихия, зародившаяся одинокими гневными вспышками за различными свадебными столами, в разных концах города, стекаясь кроваво-огненными ручьями в один могучий поток, потекла к городским воротам. Под напором толпы тяжелые ворота не устояли и открылись, освободив путь людскому потоку в кремль.

Ударил набат. Городскую площадь перед Успенским собором заполнили стрельцы. Бит был каждый, кто пытался противиться воле воеводы. «А сам-то воевода где?», – задавался вопросом люд. «Где Ржевский? Убить его! Найти и заколоть», – жаждал крови народ. Но нет нигде воеводы.

Пламя в душах людских. Сама толпа – пламя! И языки этого пламени уже подбирались к дому митрополита Сампсона. Жажда крови! Жажда мести! Жажда наживы! «Грабь митрополичье добро! Все одно, царский выкормыш. В тайной переписке с Петром состоит, стало быть, немецкие порядки ему по нраву». – В умах толпы блуждали бунтарские мысли. Волнуется толпа, бурлит. Нет митрополита в покоях: «Сбег, стало быть, Иуда!» Один дьячок под лавкой трясется как осиновый лист. «Бей его, коли!» Жажда крови, жажда мести в пьяном угаре толпы! «Бей немчуру, коли окаянную! Не скрыться тебе немец-лютеранин на земле астраханской от свадебного бунта!»

Вторые сутки лютует толпа: «Где Ржевский – царев угодник? Ага! Вот он за поварнею в курятнике прячется! Бей его! Коли!»

Жажда мести! Жажда крови!

9

Вот уже несколько дней митрополит Сампсон скрывался от бунтовщиков на колокольне Иоанно-Предтеческого монастыря. Но опасность расправы только нарастала. Разгульная удаль свадебного бунта готова была достать владыку хоть из-под земли. Решил Сампсон искать защиты у татар в Момаикском улусе. Но и там людская толпа угрожала ему расправой. На ту пору гостил в тех местах калмыцкий владелец улусов Аюка Таши. Видел Аюка, какая беда нависла над астраханским митрополитом.

– Нельзя, Сампсон, тебе здесь находиться, – делился опасениями калмык, – с каждым днем бунт все сильнее разгорается. Уходить тебе надо отсюда, уезжать.

– Куда ехать-то? – вздыхал митрополит. – От судьбы не уйдешь. На все воля божья.

– Поехали ко мне, в улусы. В степи поживешь. Воздухом вольным подышишь, – уговаривал митрополита Аюка. – Сколько хочешь живи. У меня места много. В тягость не будешь. Там тебя ни один бунтарь не достанет.

– Спасибо тебе, Аюка. Господь тебя не забудет.

Где-то там, за рекой Кутум, раскинула свои земли суровая Болдинская степь. По весне речные воды разливались по всем необъятным степным просторам, а высыхая к середине лета, предоставляли раздолье несметным полчищам комаров. Начиная с осени, всю зиму по степи носились морозные колючие ветры, развеивая всякое желание жить на этих негостеприимных землях. Только вольные кочевники селились в этой степи да витал призрак старого полуразрушенного острога разбитого войска Федора Шереметева, оставшегося со времен Великой смуты.

Нынешняя осень мало чем отличалась от своих сестер, царящих в болдинской степи столетие назад. Она так же, как и прежде, остужала эту степь своим прохладным дыханием, добавляя в палитру ее одежд багряно-рыжие оттенки.

Где-то вдалеке серебристой лентой вилась речка Бóлда. Близки они с Волгой-матушкой. Одна на двоих кровь-водица общая. По берегам ветлы, послушные течению, купают длинные с прозолотью косы, да колючий татарник разбросал по земле пухом увядший цвет.

Вдали от тревожных событий время для митрополита тянулось томительно долго. Здесь, в Болдинской степи, один небольшой уединенный уголок в слиянии рек Большой и Малой Болд манил владыку неудержимо. Умиротворенность и сердечный покой чувствовал здесь Сампсон. Здесь предавался он размышлениям, всякий раз вспоминая детище свое, Успенский собор, который теперь стоял брошеной сиротой. Устремляя взгляд в безоблачное небо, владыка представлял легкие, призрачные купола воздушных храмов. «Вот бы на этом месте монастырь поставить», – мечтал Сампсон. Он все время молился о судьбе мятежного города. Все раздумывал, какие ошибки совершил, допустив этот кровавый бунт. Стало быть, не достучался до душ людских, раз не смог остановить…

Вольные ветры со всех сторон обдували улусы Аюки Таши. Калмыки пришли на эти земли недавно. Их небольшие кочевые селеньица состояли из кибиток, которые для удобства и безопасности располагали по кругу. В центре этого круга хранили люди имущество и загоняли на ночь скот.

Аюка выделил Сампсону самую богатую и теплую кибитку. Это была четырехколесная повозка, сделанная по-монгольски юртой из красочных, немного выцветших на горячем южном солнце циновок и шкур. Непривычное для владыки жилье, но, видать, на все воля божья. К тому же в чужой монастырь со своим уставом не ходят…

Сампсон сидел на мягких овечьих шкурах и писал: «Всемилостивейший Государь. Учинен мятеж бунтовщиками и подстрекающими их какими-то монахами, а как сие тайно учиняется, то я никак проведать не мог, а только знаю, что запаса здесь очень много. Как пушки и пищали привозили – все тайно. Хлеба много. Город крепкий, и народа много – большая часть стрельцов. Прошу, Всемилостивейший Государь, Царь и великий князь, нарядить самого лучшего воеводу или генерала с большим количеством военных людей. Я же сам живу у калмыков. Показаться мне русским никак нельзя. Я буду ожидать Вашего царского милосердия в Болдинской степи за рекою Болдою. Есть в домовых моих водах меж рек Большой и Малой Болды от Волги остров с проездною проточкою порожний, никому не отдан и лежит впусте. Обращаюсь с прошением к Вам и ожидаю Вашего государева дозволения о передаче мне земельных угодий, чтоб основать на этом месте обитель».

Закончив писать, Сампсон вышел из кибитки и направился к юрте Аюки Таши.

– Дозволь войти, Аюка. – Владыка откинул тяжелую циновку, закрывающую вход в юрту.

– Входи, дорогой Сампсон, входи! Что привело тебя ко мне?

– Просьба у меня к тебе великая. Написал я письмо царю Петру Алексеевичу. Отправить надобно.

– Не переживай, Сампсон. Все устроим. Завтра же нарочного пошлю. Если поспешит, успеет добраться в Москву до морозов.

А морозы могли нагрянуть в любой момент. Даже здесь, на юге Руси, осень вскоре заморосила унылыми монотонными дождями. Превратив рыже-серую Болдинскую степь в непроходимое месиво глины и пожухлой травы, она все чаще припорашивала ее мокрым колючим снегом.

10

Хоть и не хотел Петр отрывать войска от сражений со шведами, но понимал – важна ему Астрахань не менее, чем выход к Балтийскому морю. Потому и послал по просьбе митрополита Сампсона в нижневолжские степи лучшего большого полка воеводу, генерал-фельдмаршала военного Мальтийского славного чина Апостола Андрея кавалера Бориса Петровича Шереметева.

Полгода минуло с тех пор, как отгуляла в городе одна на всех свадьба. Полгода минуло, как превратилась она наутро в неуправляемый пожар человеческих страстей, дотла сжигая на своем пути многие жизни. Воевода Ржевский спал во сырой земле, митрополит Сампсон бежал. Всех начальных людей и подавно в городе извели. Теперь главным атаманом избрали купца гостиной первой сотни Якова Ивановича Носова. Он в городе голова. Ему все докладывают. Все дела сообща на круге решают. Атаман Носов обретался на воеводском подворье. Там его и нашел Гурьян Чалый:

– Яков Иваныч, – нервно запинаясь на каждом слове, начал он, – только что наши люди донесли: на Каржином острове, что в двадцати верстах от города, расположился большой полк царевых войск.

– Кто донес?

– Федор Илларионов.

– Через час всех на Круг. Решать будем, как дальше дела вести.

Стояла ветреная снежная погода. Несмотря на это, на кремлевской площади народ собрался быстро. Хоть и понимал мятежный люд, что когда-нибудь придется защищать вольную жизнь, все же известие о прибывшем царском полку вызвало всеобщее беспокойство.

– Давайте решать, – обратился Носов к собравшимся, – как беду избывать будем. В царевом войске людей много.

– Может, взять их хитростью? – выкрикнул Андрей Журавлев.

– Что предлагаешь? – испытующе взглянув на него, спросил Носов.

– Предлагаю послать к Шереметеву нарочника, к примеру, Рувима. Он архимандрит. Стало быть, к нему доверия больше. Пусть просит о помиловании. Тогда, де, через три дня мятеж будет прекращен. Да пусть предложит воеводе переправиться в Астрахань через Болду и пообещает, что через Кутум к этому времени мост построим. А как только станет царево войско переправляться через Болду, тут мы его картечью и встретим. Укрыться им будет негде – степь кругом…

Борис Шереметев сидел на шатком деревянном табурете за сколоченным из старых досок столом и, изучая карту астраханских окрестностей, размышлял: «Поверить бунтовщикам, потерять треть войска… Нелепо… Непростительно…»

– Потревожил? – раздался за спиной фельдмаршала голос митрополита Сампсона. За раздумьями Шереметев на заметил, как тот вошел к нему.

– Право, отче, не заметил, – встал ему навстречу полководец. – Проиграл я первый приступ к городу. Столько людей потерял! К огородам пришлось отойти. Это же на шесть верст севернее города!

– Знаю, – отвечал Сампсон, – потому и пришел, чтобы совет тебе дать. Сказать, скажу, а там дело твое, прислушиваться или нет. Сейчас февраль ветрами да морозами лютует. А ты погоди до весны, пока морозы спадут, пока лед разойдется. Поставь суда по Волге на западной и северной ее сторонах. Войска свои расставь чуть выше ивановского монастыря по буграм – к Кутуму. И не начинай войны до лета.

– Так это ж еще сколько времени провести в бездействии. Да и провизия на исходе.

– Я тебе, Борис Петрович, дело говорю. Потому как знаю. А послушаешь или нет, решай сам.

– Послушаю, отче, послушаю, хоть и по-иному мыслю. А ты оставайся у меня в лагере, владыка. И тебе у меня лучше будет, чем у калмыков. И мне с тобой спокойнее.

Теперь долгими зимними вечерами, под завывание февральских ветров вели они разговоры и про петровские реформы, и про Северную войну со Швецией, и про будущие приступы к мятежной Астрахани.

– Важна Астрахань для России, очень важна, – говорил митрополиту Шереметев. – Здесь необходим Петру прочный тыл, чтобы дальше на Кавказ двигаться и в Персию.

– С божьей помощью остановим мятеж, – успокаивал его Сампсон, понимая, что силен дух бунтарский в Астрахани.

Едва весна освободила реки от зимнего плена, Шереметев расставил свои войска так, как советовал ему митрополит. И сразу удача. Первый приступ между живым мостом с честью был взят. Труднее дался царскому воеводе второй штурм около Вознесенских ворот и Вознесенского монастыря. Упорствовали бунтовщики, но и здесь все вышло так, как говорил владыка.

– Спасибо тебе, отче, за советы твои мудрые, – благодарил его фельдмаршал в один из весенних дней, когда сидели они в штабной палатке и беседовали о судьбах своих, связанных с судьбами страны и города, о недавних сражениях. – Если бы не твоя помощь, не видать мне удачи. Вчера бунтовщики внезапно напали на моих людей чуть ниже Ямгурчева городка, бились яростно, но чувствую, слабеют их силы.

В походную палатку вошел караульный:

– Ваше Высокопревосходительство, там явились посыльные от бунтовщиков. Просят их принять.

Шереметев не стал приглашать нарочных в палатку. Сам вышел.

– Кто такие? – Суровым взглядом с ног до головы окинул гонцов фельдмаршал.

– Стрелец Гурьян Чалый и священник Иван Петров.

– Почто явились?

– Прослышали мы, будто митрополит Сампсон у тебя живет. Отпусти его с нами в город. Он один может укротить возмущение.

Ничего не ответил Шереметев. Не мог он подвергнуть такой опасности владыку. Но через тонкие матерчатые стенки походной палатки, истрепавшиеся за зиму от пронизывающих астраханских ветров, Сампсон слышал весь разговор. По тому, как не отреагировал Шереметев на просьбу отпустить митрополита в мятежный город, Сампсон понял: не верит воевода в искренность бунтовщиков. И вдруг вспомнил сосланного в Москву к Лжедмитрию Феодосия и убиенного разинцами митрополита Иосифа. Не раздумывая более, Сампсон откинул парусиновую полу палатки и вышел к нарочным.

– Отче, куда ты! – опешил Шереметев.

– Иду к злочестивым, хотя бы мне и умереть привелось, – не раздумывая ответил митрополит.

В сопровождении нарочных вошел митрополит Сампсон в мятежный город. Он шел к Вознесенской башне, а народ, завидя его, бежал навстречу. Люди старались коснуться одежд владыки. С мольбами тянули к нему руки.

– Помилуй нас, отче!

– Защити нас!

– Избавь нас от кровопролития! – доносилось со всех сторон.

Митрополит шел уверенным спокойным шагом. Что творилось у него на душе, ведомо было лишь ему самому. Но он твердо знал: сейчас от него зависела дальнейшая судьба не только Астрахани, но и всей Петровской Руси. Так митрополит дошел до соборной церкви.

– Учините благовест для сбора духовенства, – приказал владыка. – А всех главных бунтовщиков посадить под караул!

На какое-то короткое время Сампсон уединился от толпы на митрополичьем дворе, но лишь для того, чтобы облачиться в архиерейские одежды и снова выйти к людям. В руках он держал великую святыню астраханской земли. Увидев владыку, народ смолк.

– Вот посох митрополита Иосифа, – поднял над головой святыню Сампсон. – Он был убит бунтовщиками. И убит был понапрасну! И теперь вы затеяли против государя незаконно. Но я именем государя и боярина Бориса Петровича Шереметева всех вас прощаю. Пойдемте все вместе и встретим в лице царского воеводы государя. Отворим ему ворота. Он войдет к нам не с войском и пушками, но с иконою.

– Пойдем, пойдем скорее! – тут же раздались отовсюду голоса раскаявшихся бунтарей.

Митрополит облегченно выдохнул. Он понял, что смог затронуть тонкие струны бунтарских душ. У него получилось. Сампсон спустился по ступеням в людскую толпу. В левой руке он держал посох. В правой – животворящий крест Иосифа и ключи от города. Народ тронулся за ним. И вот уже Крестным ходом двинулись люди к крепостным воротам. Впереди шел митрополит. За ним – мятежный городской люд.

Еще миг, и Воскресенские ворота открылись. За ними с образом Преподобного Сергия Радонежского Чудотворца в руках стоял Борис Шереметев.

11

Минуло два года с тех самых пор, как успокоился бунтарский дух на астраханской земле. Отгремели в Москве салюты, учиненные Петром по поводу большой победы над астраханскими бунтарями. Жизнь потекла своим чередом.

Случай свел Никиту и Дуню на счастливую совместную жизнь. Если бы не слухи, пущенные в уши людские, да не бунт, никогда тому не бывать. Сколько живут они в доме Михайло Иваныча Потапова, а наглядеться друг на друга не могут. Сына Кирилла бог им послал на Пасху. Дуня скоро оправилась от родин, округлилась, расцвела молодым бабьим цветом. Еще краше стала.

Михайло Иванович долго косился на зятя, все безродства ему простить не мог. Но понемногу сдался. Как и обещал, отписал Дуне соляной прииск. Теперь Михайло Иваныч и Никита Потаповы вместе дела вели. Никита превзошел ожидания тестя. Понял тот: есть кому после себя дело оставить. Да и родители Никиты тоже в нужде не жили. Афанасий собирался лавку скобяную открывать, но каменных дел пока не оставлял. Всему свой срок.

Минуло два года с тех самых пор, как принял митрополит Сампсон из рук царева воеводы генерал-фельдмаршала Шереметева образ преподобного Сергия Радонежского во имя спокойствия, во имя веры людской в справедливость на этой грешной земле.

А русская армия в войне со шведами громила в это время у деревни Лесной корпус генерала Левенгаупта. И, чтобы пополнить армейские ряды, ушел по Петровскому указу в рекруты Афанасий. Горько плакала Прасковея. Места не находила себе в опустевшем доме. А через месяц еще одна бумага из столицы пришла. Согласно этой бумаге, купцу Михайле Ивановичу Потапову надлежало вместе с семьей и со всем имуществом в кратчайший срок переселиться в Санкт-Петербург. В новой столице велено было купцу Потапову начать все сызнова и заняться тем, на что будет царева воля. Так изменила судьба жизни людские, разлучив навсегда родных людей.

Вернулся и митрополит Сампсон на бескрайние необжитые просторы Болдинской степи. Вернулся, чтобы на любимом острове, который приглянулся ему с тех самых пор, когда жил он у Аюки Таши, построить новую обитель. И вознеслись на острове куполами к небу две деревянные церкви, возвещая окрестности Болдинской степи об утверждении на этих землях нового монастыря.

Это было время грандиозных реформ, время славных дел ради достойной жизни на земле. Это были светлые головы и сильные руки, создающие будущее земли русской, укрепляющие дух ее во Имя Отца, Сына и Святого Духа.

Астрахань, младшая сестра царского града Московского. На гербе Российском твое величие записано: «Орел двоеглавый есть герб державный великого Государя, царя и великого Князя Алексея Михайловича». Три короны «знаменуют три великие Казанское, Астраханское, Сибирское славные царства».

Честь, хвала и низкий поклон тебе и детям земли твоей!

Часть III. И был рассвет…

1

Изба, в которой жил Игнат Никаноров с женой Зиновией да детишками-близнецами, досталась ему от родителей. Люди невысокого сословия, невысокого достатка, проще сказать, казенные крестьяне из бывших половников[73], не могли дать сыну какого-нибудь стоящего образования. Однако грамоту он разумел.

Едва поставив Игната на ноги, не болея, не хворая, ни у кого не спросясь, отправились родители в иные миры постигать иные мудрости, оставив сына на произвол судьбы в небольшой деревянной избе маленькой слободки посреди Болдинской степи.

В ту пору, когда поколение Игната только дожидалось дозволения Всевышнего появиться на свет божий, губернская канцелярия отвела здесь под строительство жилья место вдоль берега Волги специально для поселения государственных крестьян.

Болдинская степь, сплошь покрытая камышом и солончаками, встретила поселенцев неприветливо. Каждую весну многие трудности терпели слободчане от разливающихся волжских вод. Бляблин ерик, заняв добрую часть степи, привлекал своим мелководьем лишь змей и громкоголосых лягушек.

Одна отрада для слободчан – недалеко на Облондинском острову виднелась отсюда Воскресенская обитель. Без храма как? Без храма русскому мужику никак нельзя. Во всех делах испокон веков русский мужик на Бога уповал да на свое неизменное русское авось. Имена храмов в легендах хранил. Вот и нарекли предки новое поселение по имени обители Воскресенской слободой.

Лето перешагнуло за половину своего земного правления. Игнат по привычке встал с восходом солнца. Который день уходил он вместе со слободчанами к Бляблину ерику. Росла слободка. Нужны были земли. Вот и решили всем слободским миром: надо осушить Бляблин ерик. Как только полая вода отступила с болдинских земель в привычное волжское русло, слободчане начали работы. С утра до вечера подходили к Бляблину ерику телеги с суглинистой землей. С утра до вечера мужички засыпали той землей воды мелкого, но широкого, не на одну версту расползшегося по степи ерика. Долго трудились, и покорился Блялблин ерик людям. День за днем он становился все меньше и меньше, пока, наконец, не скрылся под суглинистой землей вовсе, напоминанием отставив о себе лишь мокрые проплешины навезенной земли.

Игнат не разгибал спины. Сызмальства приучили его родители к труду. Да и жизнь медом не баловала, свои уроки Игнату преподавала.

– Вот так задало нам казенное начальство работенку, – сетовали мужики.

– Опять за все копейки заплатят. Как семьи-то кормить?

– Да, кто спины гнет, а кто куш рвет!

Согласен был Игнат и с теми, и с другими. Дома его ждала жена с двумя малыми детками. Каждый день думал он о хлебе насущном. Но, хоть и вольным человеком был, но ходил в государственных крестьянах. А это значило: куда посылала его казна, туда и идти следовало. Да и плата за труды не отличалась щедростью.

Игнат воткнул лопату в тяжелую суглинистую землю. Ее острие со скрежетом ударилось обо что-то твердое. Игнат наклонился и пошарил рукой в земле. Из рыхлой почвы он достал потемневшую от времени металлическую пластину. Смахнув рукавом с пластины налипшую землю, Игнат увидел выгравированные на металле буквы.

– Ты что-то нашел? – спросил Игната его сосед Михей. Они жили по соседству, поэтому и на работе старались держаться вместе.

– Да вот, табличка какая-то.

– Выкинь ты ее, – посоветовал Михей.

– Нет, – возразил Игнат, – оставлю. Глядишь, в хозяйстве сгодится.

Работа на Бляблином ерике отнимала у работных людей много времени и сил. Губернское начальство торопило закончить осушение водоема до осенней распутицы. Люди работали с рассвета до вечерних сумерек. С божьей помощью, но работа продвигалась успешно. Необъятная, некогда дикая Болдинская степь постепенно покорялась людям.

2

Беспрестанно звонил колокол. Гулкие тяжелые удары разбивали вдребезги ночное спокойствие. Разрывая ватное покрывало забытья, колокольный звон все навязчивее вкрадывался в сознание. Просыпаться не хотелось, и Зиновия повернулась на другой бок. В комнату просачивался едва уловимый запах гари. Превозмогая себя, Зиновия все же открыла глаза. Сквозь задернутые холщовые занавески мерцал слабый свет. За окнами слышались людские голоса. Зиновия встала и подошла к окну.

– Игнат, – испуганно позвала она спящего мужа. – Игнат, проснись!

– Что тебе?.. – сквозь сон пробурчал тот.

– Да проснись же! – не унималась женщина. – Горит что-то совсем близко. Вон, зарница какая.

Игнат, кряхтя, встал с кровати и, потирая кулачищем глаза, подошел к окну.

– Кажись, на Волге что-то горит, – зевая, предположил он. Но зарево было настолько ярким, что Игнат забеспокоился. – Пойду-ка я на улицу, гляну.

На сердце у Зиновии становилось все неспокойнее. На печке посапывали спящие дети. Не в силах усидеть дома, женщина вышла за калитку. Ночное августовское небо освещали яркие зарницы. Запах гари становился все ощутимее. На улице был настоящий переполох. Бегали люди.

– Что случилось? – крикнула Зиновия бежавшим мимо калитки двум мужикам.

– Дровяные пристани горят! – на бегу крикнул один из бегущих.

– Боже правый! – всплеснула руками Зиновия.

Квартал, в котором они жили, находился совсем близко от лесных складов. Наскоро затворив дверь, оставив детей одних, Зиновия побежала в сторону Волги. Колокол все звонил и звонил, сообщая людям о случившейся беде.

Игнат бежал к берегу. То, что предстало его глазам, было по-настоящему страшно. Беснующееся пламя набирало силу. Огонь, словно слизывал с неба звезды, окрашивая ночной небосвод в багряные тона. Голодным чудовищем одну за другой пожирал огонь дровяные пристани. Искры, взвиваясь ввысь, отражались на темной глади Волги.

– Воды, еще воды! Быстрее! – повсюду кричали люди.

Игнат встал в одну из цепочек, тянущихся от реки к горящим пристаням. Люди то и дело передавали друг другу ведра, но справиться с огнем не получалось. Усилившийся ветер только раздувал пламя.

– Воды! Еще воды! – сквозь треск горящего дерева слышались отчаянные голоса слободчан. – Справа пароходы! Не ровен час, загорятся!

Зиновия еще издали увидела пляшущие языки пламени, а когда прибежала на пристань, от ужаса обмерла не в силах двинуться с места.

– Господи, бушует-то как… – прошептала она. – Погорим все. – Она метнулась было в сторону Волги. Кто-то из пробегающих мимо ненароком толкнул ее в бок. Охваченная ужасом, Зиновия не заметила боли. Она лишь думала о том, что дома спят дети. Что с ними будет, если… Зиновия опрометью бросилась назад.

Под порывами усиливающегося ветра пламя росло и крепло, растекаясь огненной лавой вдоль берега. Густым едким дымом заволокло всю округу.

Пожар бушевал всю ночь. Под утро люди просто выбились из сил.

От усталости Игнат не чувствовал ни ног ни рук. Простояв в цепочке всю ночь, он и его товарищи машинально перебрасывали из рук в руки друг друга полные ведра воды. Но стихия не унималась, а лишь стремительнее набирала силу. Теперь горели уже не только лесные пристани. Пожар перекинулся на склады, а затем и на квартал казенных крестьян.

На дальнем от Волги краю поселка и жил Игнат. Без малого век минул с тех пор, как после такого же пожара переселился в слободу из Земляного города его прадед. Многие тогда остались на мертвой, выжженной земле без крова да без пристанища.

Вот и ушли с родных пепелищ люди на новые необжитые земли Болдинской степи. А норов степи испокон веков крут был да несговорчив. Каждую весну мыла Болдинская степь в полых волжских водах свои земли. Мыла так, что весной передвигались слободчане лишь на лодках. Но все равно селились здесь люди.

Потопы и пожары всегда рядом ходили. Вот и опять огонь безжалостно пожирал нажитое годами и трудом. Люди, хватая багры, ведра, топоры, метались от воды, кто к горящим пристаням, кто к домам. Высушенные знойным астраханским летом деревянные крыши одна за другой вспыхивали как спички. Игнат бросил взгляд на горящие избы. Уже занялась пламенем добрая половина квартала. Уже занималась изба Митяя. Еще чуть-чуть и заполыхает его дом. «Где Зиновия? Где дети?»

А Зиновия тем временем, чуя неминуемую беду, металась по избе, собирая в незатейливый узел вещи и кое-какие сбережения. От едкого дыма проснулись дети и в страхе жались к стене. В окно им были видны яркие всполохи. С шумом распахнулась дверь. Вбежал Игнат.

– Зиновия!.. Слава богу, вы целы! Все горит! Бери детей, уходите к Кутуму!

– А ты? – испуганно посмотрела на мужа Зиновия.

– Быстрее уходите! – крикнул на жену Игнат. – А я на пожаре останусь!

Он взял на руки пятилетних Сашу и Дашу выбежал из дома. Зиновия, подхватив собранный узел, поторопилась вслед. Не оглядываясь, они бежали прочь от пожара, который бушевал, казалось, все сильнее.

Мимо беглецов прокатилась запряженная лошадью повозка.

– Стой! Стой! – во весь голос крикнул Игнат.

Кучер натянул вожжи. Лошадь встала, нервно ударяя копытом о землю и прядая ушами.

– Куда едете? – спросил Игнат у кучера и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Возьмите бабу с ребятишками. Изба горит!

– Садитесь, – донеслось из повозки.

– Благодарствую, мил-человек. – Игнат вздохнул с облегчением. – Садитесь, садитесь, время не ждет, – поторапливал он домочадцев.

Повозка понеслась по пыльной немощеной улице куда-то вдаль, прочь от разбушевавшейся стихии. Игнат еще какое-то время посмотрел ей вслед и пошел прочь. Он нужен был на пожаре. А Зиновия, прижав детей, тряслась в дребезжащей по булыжной мостовой повозке, с ужасом думая о случившемся.

– Вы кто будете? – спросила Зиновию сидевшая напротив женщина.

– Никаноровы мы, – ответила Зиновия попутчице, – муж мой Игнат Никаноров – казенный крестьянин.

Впопыхах Зиновия толком не рассмотрела подсадивших ее на дороге людей. Женщине, заговорившей с Зиновией, на вид было не многим больше тридцати. С обеих сторон к ней жались двое маленьких деток, ничуть не старше Зиновииных Саши и Даши. Рядом сидела пожилая женщина. Одеты все они были ладно, по-господски. Сразу видно – из богатых.

Пока женщины знакомились друг с другом, повозка, грохоча тяжелыми деревянными колесами по мостовой, все дальше оставляла за собой горящее Селение. Она миновала мост через Кутум, свернула на Биржевую улицу и остановилась около двухэтажного каменного дома. Дверь открыл пожилой седовласый служитель.

– Принимай всех, Поликарп, – входя в дом, скомандовала женщина.

– Барыня Анастасия Кузьминична приехали! А мы тут испереживались все! Несчастье-то какое! – запричитал старик.

Зиновия вошла в дом и, не решаясь пройти дальше, встала около двери. В руках она сжимала узел. Это было все, что уцелело от пожара. Саша и Даша жались к матери, ухватив ее за юбку. В гостиную, обставленную дорогой мебелью, вбежала молоденькая горничная.

– Помоги, Наталья, раздеться и внести вещи. Со мной люди, – барыня указала на Зиновию с детьми, – отведи их в комнату, в ту, что с твоей рядом пустует.

– Слушаюсь, барыня. Только там, – горничная запнулась, – там не прибрано…

– Так прибери. Поликарп, – переключилась барыня на служителя, – согрей воды. Мы все в саже. Надобно умыться. А ты, Полина, детьми займись, – обратилась барыня к пожилой женщине, что ехала вместе сними.

Пожар в городе бушевал четвертый день. Дотла сгорели избы слободской бедноты. Вдоволь нагулявшись по лесным пристаням, огонь перекинулся на пароходные причалы. Город охватила паника. Люди были бессильны перед стихией. Огонь подбирался к Кутуму.

Игнат от усталости не помнил себя. Вчера он немного поспал между залитых водой бревен. Сколько прошло времени, он не знал. Стоял вечер или день, определить было трудно – воздух превратился в смесь дыма и огня. О семье Игнат не знал ничего. Идти ему было некуда. От их с Зиновией дома осталось лишь дымящееся пепелище.

– Суда горят! – донеслось до Игната. – Руби концы!

Послышались удары тяжелых топоров. А чуть позже, один за другим поплыли вниз по Волге охваченные пламенем суда. Что-то бабахнуло так, что у Игната заложило уши. Город накрыл тяжелый раскатистый гул. Под ногами задрожала земля. Игнат обомлел. На той стороне Кутума поднималось огромное зарево, смешанное с клубами дыма. Игнат еще не знал, что на Малой песчаной косе взорвалось судно с порохом. Еще вчера слышал Игнат разговоры о том, что судно нужно бы убрать. Но, видно, понадеялись, что не перекинется огонь за Кутум. А оно вон как вышло…

3

В дверь позвонили. Поликарп пошел открывать. В гостиную вошел мужчина лет тридцати – тридцати пяти. От усталости он едва держался на ногах.

– Поликарп, – обратился он к прислужнику, – помоги раздеться. Ног под собой не чую.

– Садитесь, Федор Ермолаевич, сапоги сниму, – пододвинул к мужчине табурет Поликарп.

Услышав голос мужа, в гостиную спустилась Анастасия Кузьминична.

– Наконец-то ты приехал! Очень я за тебя переживала. Слава богу, цел. Неделю ведь дома не был. Наталья! – Барыня позвала горничную. – Согрей воды и поставь самовар.

Впервые за несколько дней Потаповы сели ужинать всей семьей. Но не в том доме, что построил купец Федор Ермолаевич Потапов на берегу Волги близ пароходных пристаней. Тот дом, что и многие другие, сгорел дотла. А в старом двухэтажном, на Биржевой улице, где жили они прежде. До большого пожара, охватившего Селение, дом этот чаще пустовал. Потаповы собирались его продавать. Уже и покупатель был найден, а тут дело вот как обернулось. Шесть дней бушевал пожар, не щадя ни зажиточных горожан, ни бедноту. Но справились-таки люди со стихией, укротили.

– Силища-то какая у огня! Нагляделся я за эти дни! – сокрушался Федор Ермолаевич. – Дом-то наш не сберег от огня.

– Главное, что сам цел, – успокаивала мужа Анастасия Кузьминична, а у самой ком в горле стоял от слез, которым она ни в коем случае не хотела давать волю.

– Цел-то цел, – вздыхал Федор Ермолаевич, – а убытков сколько понес. Вот, только днями новая партия леса пришла с верхов. Все погорело. Все. Одного хлеба, приготовленного для отправки в Персию, около трехсот тысяч четвертей погорело. Много людей без крова остались. Заново все отстраивать придется… Вы-то как все эти дни без меня жили? Страшно небось было?

– Страшно, Федя! За тебя переживали очень. Огонь-то как полыхал. Еще немного и через мост перекинулся бы. Церковь-то Казанская дотла сгорела. Отсюда видно было. А наш-то дом совсем рядом. Если бы и его лишились, где жили тогда? По дороге, когда сюда ехали, нашу повозку остановил какой-то мужик, попросил вывезти из горящего квартала женщину с двумя малыми детками. Мы привезли их сюда. Идти-то им некуда. Я поселила их в комнате для прислуги. Женщина вроде неплохая, пособляет Наталье по дому. Говорит, казенные крестьяне они.

– Их избы все погорели, – подтвердил купец. – Пусть живут. В беде людям помогать надо.

Намыкав в эти дни лиха, не переставая думать о семье, Игнат решил пойти наугад в ту сторону, куда увезла чужая повозка его домочадцев. Но так и тянуло его еще раз посмотреть на дымящиеся руины избы. Тяжело было у Игната на сердце. Все выгорело дотла. Лишь печная труба, возвышавшаяся над пепелищем, напоминала о прошлой жизни. От избы не осталось ничего. Где жить? С нуля начинать – не осилить…

– Никаноров, – услышал он совсем рядом чей-то голос.

Игнат повернул голову на зов. На соседнем пепелище возился его сосед Митяй.

– На пожарище пришел посмотреть?

– Да уж, – отозвался Игнат, – только смотреть-то не на что.

Он ступал по обугленным, еще не остывшим доскам своего бывшего дома, стараясь найти хоть что-то, что могло уцелеть во время пожара. Подошва его сапога уперлась во что-то острое. Игнат разгреб пепел. Под ногами была та самая пластина, которую он некогда подобрал на Бляблином ерике. «Опять эта табличка. Что она мне все под руки попадается? – подумал Игнат. – Ладно, возьму ее, может, сгодится».

Наутро Зиновия, попросив Наталью присмотреть за детьми, отправилась за Кутум искать в выгоревшем дотла Селении мужа. Барыня велела ей взять ее повозку. Зиновия сначала отказывалась, а потом согласилась.

Закутумье превратилось в дымящиеся руины. Зиновия проехала по бездорожью напрямик к тому месту, где всего неделю назад стояли крестьянские избы. Еще издали заметила она обгоревшие развалины и копошащихся на пожарищах людей. Женщина сошла с повозки.

«Игнат», – чуть слышно прошептала она, увидев мужа.

– Игнат! – позвала громче.

Игнат услышал ее, обернулся, подбежал и прижал к себе:

– Зиновия… Зиновия, как вы? Где вы сейчас? Где дети?

Зиновия гладила Игната по щеке и плакала:

– Все хорошо. Уже все хорошо. К хорошим людям ты нас подсадил тогда. Приютили, накормили. Не обижают. Вот, лошадь дали, чтоб тебя найти. – Зиновия указала на повозку. – А вот как дальше жить будем, ума не приложу. Век-то у людей не проживешь… Ты-то как? Грязный весь, худой… Пойдем, пойдем к нам. Анастасия Кузьминична с барином добрые. Они разрешат, чтобы ты тоже в их доме поселился вместе с нами.

В считанные дни многолюдным стал дом Потаповых, ожившим. Давящая тишина его комнат сменилась человеческими голосами. И потекли дни за днями. Теперь все разговоры сводились к тому, что было до пожара и после него.

Никаноровы старались лишний раз не выходить из комнатушки, так неожиданно ставшей их новым жилищем, не мешать своим присутствием людям, приютившим их. Хоть и была у них временная крыша над головой, но жить, все одно, было не на что. Последние мизерные сбережения, что успела Зиновия спасти от огня, таяли на глазах.

Вечер заглядывал в окна. Потаповы чаевничали в гостиной и разговаривали о жизни. Федор Ермолаевич больше сожалел о сгоревших пристанях, чем о доме. Большие убытки понес он. Когда еще наверстает! Вспомнили о постояльцах.

– А что, Настя, если я на работу к себе возьму Игната? Бондарному делу его обучу. Мне сейчас люди до зарезу нужны. Пока они с Зиновией у нас живут, присмотрелся я к Игнату. Мужик он вроде неплохой. Как думаешь?

– Что ж, поговори с ним. Помочь им надо.

После вечернего чая Федор Ермолаевич приказал Поликарпу позвать к нему постояльца.

– Проходи, Игнат, садись, – пригласил его Потапов к столу. – Разговор у меня к тебе есть.

Игнат немного оробел. Прежде он никогда не сидел с купцами за одним столом. Но Потапов словно и не замечал его неловкости.

– Пройдешь ко мне бондарем, Игнат?

– Я бы с радостью, барин, только не обучен я бондарному делу, – с досадой отозвался Игнат. Ох, как он сожалел сейчас об этом. Но согласиться не мог: не хотел подвести барина. Понимал, из жалости берет его тот к себе в работники.

– Это ничего. Я обучу тебя, – настаивал Потапов. – Скрывать не стану: помочь вам с Зиновией хочу. Без помощи по миру пойдете. А у вас ребятишки.

– Тогда пойду, барин, – расцвел в улыбке Игнат. – Благодарствую. Век не забуду доброты вашей. И служить буду верой и правдой.

– Да будет тебе в любезностях рассыпаться, – похлопал Игната по плечу купец. – Завтра же выходи на работу.

4

Удручающе выглядела слобода после страшных событий минувших дней. Многие остались без крыш над головами, многие потеряли доходные места и теперь пытались восстановить утраченное. Много бед принес пожар.

В двадцати верстах от Астрахани вниз по течению, на берегу Волги расположилось село Чаган. Жители Чагана, сокрушаясь, не только дивились зареву, но и своими глазами смогли увидеть последствия пожара. Горящие пароходы, не сдерживаемые никем, доплыли до села, наводя ужас на всех, кто встречался на пути. От маленького Селения, некогда выросшего на стрелке Волги и Болды, не осталось ничего. Дотла выгорели пароходные и лесные пристани. Не пощадил огонь и кварталы слободских казенных крестьян. Одно спасало слободскую бедноту от лиха – август еще позволял людям ночевать под открытым небом.

Каждое утро на берегу Волги собирался народ. Всем миром люди разбирали руины, расчищали землю. Повсюду стучали топоры, визжали пилы, посвистывали рубанки. Игнат Никаноров вместе с другим работным людом строил новые склады для леса. Со дня на день с верховий должны были прийти плоты. Лес сейчас был необходим как воздух. Федор Потапов пообещал Игнату, что, как только отстроят склады и бондарные мастерские, тот пойдет подмастерьем к бондарям. А как наберется навыка, овладеет мастерством, и сам бондарничать начнет. Игнат старался изо всех сил. Благодарен он был барину, а еще больше благодарил судьбу, что послала она ему тогда попутную повозку.

Они с Зиновией все еще жили в купеческом доме. Хозяева относились к ним по-доброму, с пониманием. Зиновия помогала прислуге по хозяйству.

Руки у Игната были золотые, голова светлая. Как только он начал работать у Потапова, тот с первых дней приметил его сметливый, острый ум. Ценил купец в людях мозговитость, сноровку. Ленивых не жаловал, а Игнат был работящим.

Как-то раз, после вечернего чая, спустился Потапов на этаж прислуги. Подошел к комнате, где жили Никаноровы, а оттуда стук молотка доносится. Постучался барин.

– Открыто, – услышал он за дверью голос Зиновии.

Потапов вошел в комнату. Не ожидая увидеть барина, Игнат и Зиновия разом встали.

– Вечер добрый, хозяева, – поздоровался купец.

– И вам доброго вечера, Федор Ермолаевич, – в один голос отозвались Никаноровы.

– Поговорить с тобой хочу, Игнат, – начал разговор Потапов. – Дело у меня к тебе есть.

– Да вы проходите к столу, Федор Ермолаевич, садитесь, – засуетился Игнат. – Я тут всякой безделицей занимаюсь. Вот, гвозди погнутые выпрямляю. Все в хозяйстве сгодятся.

Потапов подошел к столу. На столешнице лежали две кучки гвоздей. С одной стороны гнутые, с другой те, над которыми Игнат уже потрудился. На старой, потемневшей от времени металлической пластине лежал молоток.

– Какой у тебя верстак! – пошутил Потапов, проведя пальцем по пластине.

– Да, голь на выдумки богата, – усмехнулся Игнат.

На шершавой поверхности пластины Потапов вдруг заметил проступающую гравировку: «…ом…у…ца Михайлы Потапова». Что-то кольнуло в сердце Федора Ермолаевича.

– Что это за пластина у тебя? – спросил он Игната. – Откуда она у тебя?

– Нашел. В степи нашел, еще когда Бляблин ерик осушали.

– Отдай ее мне, – попросил купец, – а взамен… Я скажу Поликарпу, он что-нибудь тебе подберет.

– Да берите, Федор Ермолаевич, берите, коли надо. Я обойдусь.

Потапов взял пластину, задумчиво покрутил в руках и направился к двери.

– Федор Ермолаевич, – окликнул его Игнат. – Вы о чем-то поговорить со мной хотели.

– Ах, да, – спохватился Потапов. – Завтра еду в Земляной город по поводу продажи леса. Со мной поедешь.

Придя к себе, Федор Ермолаевич сел за стол и положил перед собой пластину. На ее потемневшей поверхности полустертые буквы были едва различимы.

«Ом…у…ца Михайлы Потапова», – еще и еще раз перечитывал Потапов тронутую временем гравировку.

– Что это ты так внимательно рассматриваешь, Федя? – услышал он за спиной голос супруги.

– Смотри, Настенушка, что нашел я у наших жильцов на столе. Игнат на ней гвозди выпрямлял.

– Что это?

– «Дом купца Михайлы Потапова», – помог прочитать жене надпись Федор Ермолаевич. – Это же мой предок! Сколько же лет эта табличка в земле-то пролежала?! И почему именно в степи нашел ее Игнат? Теперь и не разгадать…

– Федя, а ты знаешь что-нибудь про него, про этого Михайлу Потапова?

– Род наш древний. А память человеческая коротка. Что рассказывал мне отец, что ему от отца досталось, о том только и могу поведать. Многого не знаю. Знаю лишь, что Михайло Потапов соляные промыслы имел. Говорил мне отец, во времена смут Петровских выдал Михайло Потапов дочку свою за безродного. И приказал взять жениху его фамилию. На имя дочки промысел отписал. Но попал Михайло Потапов под Петровские реформы. Санкт-Петербург тогда только отстроили. По приказу Петра и переселили его с семьей насильно в Питер. Так он там и сгинул. Разорился, наверно. А здесь остался промыслами управлять безродный его зять. Так что во мне тоже холопья кровь течет, – с иронией заключил Федор Ермолаевич.

– Соляными промыслами? – удивилась Анастасия Кузьминична. – А почему ты мне об этом раньше не рассказывал?

– Да не приходилось как-то, – отозвался Потапов.

– А когда же твои предки оставили соляное дело и стали лесом промышлять?

– Это еще в конце того века случилось, – пояснил купец, – когда соляные промыслы все государевой казне отошли.

Долго еще вспоминал Потапов своих предков, все разглядывая при этом чудом попавшую к нему в руки табличку. А мысли его были уже о делах нынешних и предстоящих. В его руках был лесной промысел, а значит, он поставлял лес для строительства выгоревшего дотла Селения.

5

С тех пор как отполыхал на Селении большой пожар, минуло немало лет. Давно отстроили слободчане на берегу Волги причалы и лесопильные заводы. На стрелку Болды и Волги перенесли лесные, пароходные и нефтяные пристани. На месте некогда осушенного Бляблина ерика выросли слободки колесников, бондарей и кузнецов. На болдинских лесных пристанях открыли пожарное отделение. Жизнь постепенно вернулась в прежнее русло. Селение росло и крепло. И только своенравная Волга хотя и реже, но все равно разливалась весенним половодьем по селенским землям. Каждый год возводили люди вдоль берегов дамбы да укрепления. Но стихия все одно брала верх.

Небольшая рыбачья лодка скользила по весенней глади воды. До гостиницы «Славянский базар» всего-то ничего, но река, разлившись весенним половодьем, вновь отняла у людей земную твердь. Вот и пришлось всему слободскому люду взять в руки весла.

– Греби, Игнат, чуть пошибче. Шевели веслами-то, – подгонял купчина сидящего на веслах мужика в шапке набекрень.

– Да гребу, Федор Ермолаевич, гребу, – отозвался тот. – Земля-то наша проклятая: по пожары, то наводнения. Весной, вон, моря какие разливаются, а летом сушь – сплошь солончаки да камыши. Хорошо, хоть Бляблин ерик осушили, а то все лето болото-болотом и стоял. Нас-то, казенных крестьян, никто не спрашивал, где нам лучше селиться, а вас-то, купцов, чем эти земли привлекли?

– Эх, Игнат, – в голосе Потапова прозвучали укоризненные нотки, – сколько лет уж с тобой мы вместе, а ты так и не понял почему. Удобно здесь бревна укладывать, дрова, да и прочие строительные припасы, коими город каждодневно снабжается. Склады здесь у меня. Лесные пристани.

– Да, барин, – протянул Игнат, налегая на весла. – А помнишь пятьдесят восьмой год? Какой пожарище тогда в нашем Селении бушевал! Все выгорело… Если бы, Федор Ермолаевич, не вы с Анастасией Кузьминичной, мы бы с Зиновией по миру пошли. А вы помогли нам, хоть и сами лиха натерпелись. Если бы не ты, барин, разве смог бы я снова на ноги-то встать?

Давно не знавало Селение таких полноводных разливов. Не знавало с тех самых пор, как осушили Бляблин ерик да всем миром решили строить дамбы. Тогда и появились здесь гостиницы, рестораны и купеческие дома. Крутой нрав Болдинской степи нет-нет да и предъявлял людям счет за проживание на ее землях, но жизнь текла своим чередом, повергая людей в их каждодневные заботы.

Который год работал Игнат у Потапова приказчиком на лесных складах. Поначалу подумывал купец бондарному делу обучить Игната. У того в руках дело спорилось. Но подметив сметливый ум Игната да сноровку, оставил его при себе. И не просчитался. Понадеяться на него мог в каждом деле.

Лодка, повинуясь ритмичным взмахам весел, плыла по водной глади мимо затопленных двориков бондарей и кузнецов, мимо купеческих домов, которых после великого пожара 1858 года становилось в этих местах все больше. Половодье не останавливало жизнь Селения. То тут, то там, встречались путникам рыбачьи лодки. Изо дня в день, из года в год Селение вело размеренную жизнь, неспешно ведя свой бондарный, колесный и кузнецкий промыслы.

Игнат налегал на весла, разглядывая давно знакомые ему окрестности, и рассуждал:

– Слышь, барин, говорят, Селение-то наше прежде по-другому как-то называлось. Красиво как-то…

– Ох, Игнат, пытливая у тебя душа! Всяко говорят, а толком-то никто и не помнит, – отозвался купец, думая о предстоящей встрече.

– А ты-то помнишь, барин. Расскажи, – не унимался Игнат.

– Да сам-то что я могу помнить, – отнекивался Потапов, – люди говорят. А говорят, что лет сто пятьдесят назад земли эти свободны были от всякого люду да поселений разных. Только калмыки-кочевники приходили иногда в Болдинскую степь. Говорят, что в те времена поселился в одном из калмыцких улусов, поселений по-нашему, митрополит астраханский Сампсон. А поселился он там потому, что бежал от бунтовщиков, которые учинили в Астрахани страшный бунт. Приглянулся ему в этих диких необжитых местах остров. Вот и решил митрополит на этом острову обитель основать. Построил две церкви. Одну – в честь Явления Воскресшего Спасителя апостолам. Вот по ее-то имени и назвали пустынь Воскресенскою, что на Облондинском острову. А селение, которое выросло близ монастыря, – Воскресенской слободой.

– А что же это за остров-то такой, Облондинский? – все любопытничал Игнат. – Я о таком что-то никогда и не слыхал.

– Ты же, Игнат, не рыбак, может, потому и не слышал. Хотя должен бы знать, – продолжал рассказ Потапов. – В былые времена на Болдинских рыбных промыслах заготавливали впрок облу, или воблу, как мы теперь называем эту рыбку. Сам знаешь, дешевая она, всем доступная, да и много ее всегда в наших местах было. В свое время ее сотнями тысяч здесь коптили, сушили, вялили. Вот и стали называть остров по названию рыбки Облондинским.

– А монастырь что же?

– Монастырь-то… Видно, неудачное место выбрал Сампсон. Года не проходило, чтобы обитель не затапливали вешние воды. Каждый год полая вода берега подмывала. Предлагали укрепить берега, засадить их деревьями. Все напрасно. Но, несмотря ни на что, монастырь простоял на этих землях более века. Но потом все же решили перенести Воскресенский монастырь в Покровскую обитель. Время прошло, и слободчане забыли о монастыре, будто его и не было. А слободу стали называть просто – Селением.

За разговорами путники не заметили, как лодка, послушная сильным рукам Игната, подвезла их прямо к стенам гостиницы.

В гостиничном номере Федора Ермолаевича уже ждал тверской купец Савватий Денисов. Давно знал его Потапов. Вместе лесом промышляли. Денисов по реке до Астрахани бревна сплавлял. А здесь уж Потапов укладывал их да продавал всякому по надобности. Налажено дело было. Друг друга не обижали. Если какие-то закавыки и случались, решали дела полюбовно.

Потапов постучал в дверь гостиничного номера.

– Входи, Федор Ермолаевич. – Из-за тяжелой двери услышал он голос коммерсанта.

Потапов вошел в просторную светлую комнату. Два больших окна, смотрящих на Волгу, украшали тяжелые плюшевые занавеси. Слева от двери у стены под балдахином стояла широкая кровать красного дерева. Справа – дубовый стол и пара мягких кожаных кресел.

– Хорошо устроился, Савватий Ильич, прямо как дома, – протянул к рукопожатию ладонь Потапов.

– Да, в сутки три рубля за номер плачу. Недешево, прямо скажу. – Денисов в ответ пожал Потапову руку. – Да ты проходи, Федор Ермолаевич. Рад видеть тебя. Очень рад.

– Я тоже рад. Только что в номере-то сидеть! Может, в ресторан спустимся?

В просторном светлом зале ресторана «Славянский базар» играл граммофон. Купцы облюбовали столик у окна. Посетителей было мало. Потапов окликнул стоящего около барной стойки официанта в кипенно-белой атласной рубахе навыпуск и черной атласной жилетке поверх нее.

– Эй, любезный, принеси-ка нам осетринки!

За стопкой-другой русской водочки разговор лился легко, но каждый из купцов старался из этого разговора извлечь свою пользу.

– Да, разлилась нынче Волга, едва склады не смыло, – сетовал Потапов.

– Твой-то лес, Федор Ермолаевич, не смыло? – поинтересовался Денисов

– Как не смыло! Вода такая пошла, что не смогли бревна удержать. По Селению только на лодках и передвигаемся.

Давно не видала Болдинская степь таких наводнений. Вдоль берегов повсюду лежали мешки с песком. Когда песка не хватало, в ход шли мешки с мукой, лишь бы остановить большую воду. Но со стихией спорить, словно со своенравной бабой: все одно свое возьмет. Вот и налегали смирившиеся с крутонравьем волжских вод слободчане на весла. По-иному передвигаться по Селению было невозможно.

– Что-то ты в эту путину дорого за лес просишь, Савватий Ильич, – пытался умягчить напарника Потапов.

– Так ведь и мне налоги подняли, Федор Ермолаевич, – оправдывался Денисов, – за вырубку, за сплав. Ты меня тоже пойми.

– Да, дорого нынче жить стало, Савватий Ильич. Половодьем все смыло. Людям отстраиваться надо. В Селении в основном кузнецы да бондари живут. Народ-то небогатый. Не смогу я по такой цене лес продать. Ты уж уступи…

Так в спорах, проблемах и трудах праведных отсчитывало Селение годы жизни, вписывая свою биографию в биографию Болдинской степи.

6

Утро выдалось теплым и солнечным. На колокольне церкви во имя Казанской иконы Божьей Матери звонил колокол. Его голос разливался далеко окрест, приглашая жителей Казанской слободы и Селения на воскресную службу. Зиновия с Игнатом купили свечи и встали ближе к клиросу[74]. Несмотря на весеннюю прохладу, в церкви было очень душно. Последние годы в приходе Казанской церкви было всегда многолюдно, особенно по воскресным дням. Сюда приходили все: и люди зажиточные, и беднота, и нищие, и убогие. Перед Господом все равны.

Игнат повернул голову. Справа от него рядом с аналоем[75] стояла чета Потаповых. Анастасия Ильинична держала в руке зажженную свечу, полностью растворяясь в молитве. В последние годы она постарела, и белый кружевной платок еще больше подчеркивал обозначившиеся морщинки.

После долгого богослужения воздух в церкви наполнился запахом ладана и воска, еще больше усиливая ощущение духоты. Все закончилось только к полудню. На паперти Потапова окликнул купец Иван Губин:

– Здравствуй, Федор Ермолаевич, как дела?

– С божьей помощью, Иван Иваныч.

– Душно-то как в церкви, – посетовал Губин.

– И народу много, – продолжил его мысль Потапов.

– Мал Казанский приход для того, чтобы принимать две слободы. Свой собор на Селении строить надо. Ты как думаешь, Федор Ермолаевич?

– В этом ты прав, Иван Иванович, – согласился с ним Потапов.

Купцы спустились со ступенек церкви и вышли за ворота, по пути подавая милостыню сидящим с протянутыми руками нищим. За воротами их ждали экипажи.

– Федор Ермолаевич, я ведь серьезно говорю. Надо бы обратиться к властям по поводу строительства церкви на Селении, – прощаясь с Потаповым, еще раз повторил Губин.

– На меня всегда можешь рассчитывать, Иван Иванович, – заверил купца Потапов.

Много лет проработал Игнат у Потапова на лесных пристанях. Верой и правдой служил ему, помнил добро. Никакой работы не гнушался, никогда повода не давал усомниться в себе. Потапов за умелые руки, светлую голову и верное сердце доверял Игнату, а с годами и полностью на него полагался.

Солнце едва взошло над горизонтом, а работа на берегу уже кипела вовсю. Потапов ждал Игната в своей конторе на лесных пристанях, чтобы вместе начать новое большое дело. Игнат только что управился с разгрузкой судна и пришел доложить барину о проделанной работе. Как только неотложные дела были решены, купец заговорил:

– Государственная Дума рассмотрела просьбу строительного комитета о выделении земельного участка под постройку храма в Селении. В правительстве одобрили наше прошение.

– Добились-таки вы, Федор Ермолаевич, с Губиным разрешения на строительство! – обрадовался Игнат.

– Да. И в этом радость большая. Место отвели в местности Ильмень, около бондарного поселка. Архитектор Знаменский уже составил проект. Скоро начнем строительство, – поделился успехами Потапов. – Я вот что подумал, Игнат… Что, если ты возьмешь на себя контроль над поставкой леса?

– Как скажешь, Федор Ермолаевич, – отозвался Игнат. – Дело непростое, но твое слово – закон. Возьму.

– Вот и славно. На днях в Астрахань должен приехать Савватий Денисов. Ты знаешь его. Закажи у него лес. Лес нужен добротный. Полагаюсь на тебя в этом. А мы тем временем с Иваном Ивановичем займемся приобретением добротных икон для иконостаса будущего храма. У наших астраханских художников заказывать будем. Он поедет к Цветкову. Больно уж хорошо тот лики выписывает. А я загляну к Серову. Говорят, он по краскам большой мастер…

В то сентябрьское утро накануне праздника Покрова Пресвятой Богородицы за окраиной Бондарного поселка было многолюдно. Здесь еще чувствовалось вольное дыхание Болдинской степи, но некогда суровая и неукротимая, теперь она становилась все покладистей, нехотя уступая людям, позволяя им распоряжаться в ее владениях.

Новый Покровский храм вознесся над просторами некогда великой степи, возвещая густым колокольным звоном о торжестве жизни. Он звонил для Ивана Губина и Федора Потапова, для Игната и Зиновии Никаноровых. Он звонил для бондарей и колесников, купцов и кузнецов. Он звонил для всех жителей Селения, поминая и ратников Василия Шуйского, и Федора Шереметева, и митрополита Сампсона.

Над его куполами, оттолкнувшись от горизонта, поднималось утреннее сентябрьское солнце. Купая в своих лучах Болдинскую землю, оно возвещало Селение о начале нового дня.

Пути человеческие

Бешенка

Говорят, есть такой микроэлемент, необходимый для организма человека, который содержится лишь в селедке. Наверное, мой организм потребовал от меня восполнения запасов именно этого микроэлемента, когда я проходила вдоль рыбных рядов одного из многочисленных астраханских базарчиков. Но мне хотелось не атлантической селедки, которая несметными копями лежала на торговых прилавках, а нашего каспийского залома. Поблуждав взглядом по селедочным россыпям, я все же заметила скромный прилавок с волжской селедкой.

– Что-то выбор невелик, – посетовала я, спрашивая продавца о цене, – да и товар дороговат.

– Да, ныне местная селедка редкость. Нет рыбы…

К прилавку подошел пожилой человек весьма почтенного возраста.

– Взвесьте и мне вон ту селедку, – обратился он к продавцу.

Продавец назвал цену. Старик вздохнул и выложил положенную сумму.

– Раньше, в XIX веке, в Астраханской губернии сельдь ловилась в огромном количестве, – обернулся он в мою сторону, словно искал сочувствующего собеседника, – каждую весну вылавливали около 400 миллионов рыб. – Речь словоохотливого пенсионера была немного старомодной, что сразу вызывало интерес. Заметив, как от удивления округлились мои глаза, старик продолжил: – Благодаря своему количеству и низкой цене, селедка была важным питательным продуктом для въездного населения Астраханской губернии. Рыбы было столько, что ее не успевали солить, она лежала несколько дней, а затем шла в посол испортившаяся.

– А откуда вам все это известно? – заинтересовавшись рассказом, спросила я.

Сама не зная почему, я не спешила проститься с неожиданным собеседником. Его рассказ захватил меня. Мы сели на лавочку под сенью раскидистого ясеня.

– Мой дед был санитарным врачом. На Астраханские рыбные промыслы каждогодно стекалось более 50 тысяч рабочих людей, которые оставались там без надлежащего медицинского надзора и помощи. Поэтому во избежание эпидемий Комитетом каспийских и тюленьих промыслов было решено направить туда особого санитарного врача. Направили моего деда. Наша семья тогда не жила в Астрахани. В старых документах, оставшихся от деда, сохранилась копия его рапорта от 1887 года Комитету каспийских и тюленьих промыслов о положении дел на астраханских промыслах. Работа на рыбных промыслах была очень тяжелая. Работали там мужчины, женщины и даже дети. Но детей на промыслах было очень немного. Самая главная и трудная работа для мужчин-рабочих заключалась в тяге неводов. По контракту рабочие должны были делать по 4–5 тоней в сутки, на что требовалось от 10 до 15 часов. Все это время в любую погоду рабочие находились в воде. Хозяева промыслов всегда нанимали на работу 3–4 запасных человек на 10 работающих, на случай болезней. Случалось порой, что половина нанятых рабочих в течение путины заболевала, хотя для тяги неводов выбирались самые сильные и здоровые люди. Сама артель не брала к себе слабого рабочего, зная, какой труд ему предстоял. А болели рабочие из-за того, что имели плохую одежду, плохие бахилы и онучи, которые шились из плохой кожи и пропускали воду. Хозяева промыслов должны были выдавать рабочим кроме бахил еще и промасленные куски грубого дешевого сукна и кожан, но это требовало определенных затрат, на что хозяева шли неохотно. Неводные рабочие в артели не имели места, где бы они могли согреться и высушить одежду до окончания работ. Рабочие шли в шалаши или землянки, где около костра грелись и сушили одежду, иногда раздеваясь донага. Однако встречались рабочие, которые здоровыми работали несколько путин. Во время сильного хода рыбы труд рабочих становился значительно тяжелее, так как приходилось тянуть невод, сильно обремененный рыбой. При таком труде и скудной однообразной пище рабочие просто выбивались из сил. Хозяева промыслов удерживали их прибавкой жалованья, а иногда и подачками водки. Но при всем этом хозяева все равно считали рабочих лентяями и недобросовестными людьми…

К нам подошла цыганка с ржавой сушеной воблой в руках, пытаясь продать залежалый товар.

– Иди, милая, своей дорогой, – оторвался от рассказа старик, – иди, нам не надо.

Цыганка покрутилась возле нас, но, видя, что мы не ее покупатели, наметила другую «жертву» и вальяжно «поплыла» к ней.

– Работа женщин на промыслах, – продолжил мой собеседник, провожая взглядом цыганку, словно его рассказ был о ней, – состояла в резке рыбы, укладке ее в лари и чаны в выходах, то есть в ледниках, в развешивании рыбы на вешелах. Женщины также работали по 10–15 часов. Одевались они в такую же плохую мужскую одежду. Из-за этого простужались, работая ранней весной и поздней осенью в сырости на плотах или выходах. При резке рыбы женщины часто кололи себе пальцы. Хотя уколы были незначительные, но кончались они порой плачевно из-за грязи и несвоевременной врачебной помощи. При посоле рыбы соль сильно разъедала руки работниц. А работу прекращать было нельзя. То же самое касалось и мужчин, которые кололи пальцы крючками. Порой это приводило к ампутации пальцев, а иногда и к смерти из-за заражения. На промыслах почти не было медицинской помощи. Кое-где были лекари, но это были полуграмотные отставные военные фельдшеры.

Увлеченная рассказом пенсионера, я незаметно для себя окунулась в атмосферу той, давно ушедшей жизни. Мне представлялись то тянущие невод, по пояс в холодной воде рыбаки, то женщины с изъеденными солью руками, занятые посолом рыбы, то дети, столь рано познавшие непомерную для них тяжесть промыслового труда.

– А где жили рабочие во время сезонных работ на промыслах? – спросила я своего собеседника.

Встретив в моем лице признательного слушателя, он с еще большим воодушевлением продолжил рассказ:

– На промыслах чаще всего жили женщины и дети, и лишь небольшая часть мужчин. Мужчины в основном жили на тонях, в местах, где тянут неводы. Люди на промыслах размещались в деревянных казармах или в землянках. Казармы почти все были ветхие, грязные и тесные. Рабочие проводили здесь все время отдыха по 8—10 часов. Из-за большого скопления народа, из-за испарений от мокрой рабочей одежды, которую здесь же и сушили, воздух был невыносим. Особенно в мужских казармах, где кроме мокрого белья было много смазанных дегтем бахил. Невозможно было находиться в казармах более пяти минут, начинала кружиться голова и появлялась тошнота. На тонях же рабочие жили лишь в землянках, где не было ни печей, ни окон, где спали почти на голой земле, а ведь на их долю выпадала самая тяжелая работа – тянуть невод.

Старик прервал свой рассказ. Его взгляд был устремлен куда-то вдаль, словно окунаясь в реку времени, он плыл по водам ее, слившись с единым течением событий прошлой жизни. Наверное, не раз и не два перечитывал он записи, оставленные его дедом – младшим медицинским чиновником, доктором медицины Иваном Семеновичем Стабровским.

– В Астраханской губернии, – продолжал пенсионер, – не было ни одной местности, свободной от малярии. Но в дельте Волги, близ устья, малярия свирепствовала сильнее. На промыслах бушевала и цинга. Происходило это частью от изнурительного труда, а в основном из-за скудной и однообразной пищи, которая состояла в основном из рыбы, печеного хлеба, небольшого количества пшена и кирпичного чая. Но настоящим бичом был сифилис, который процветал на промыслах благодаря низкой нравственности и различным сектам, приветствующим легкие связи. Как это ни кажется странным, но поднятию нравственности на промыслах способствовало обнищание народа. В хорошие годы на промыслах работали лишь отчаянные женщины – молодые вдовы, солдатки, женщины, покинутые мужьями. Детей на промыслах вовсе не было. Никто с детьми не шел на промысел работать, так как в семидесятые годы XIX столетия народ в Астраханской губернии не бедствовал, как к концу того же века. Нет ничего удивительного, что на промыслах был страшный разврат. Работницы были далеко не строгой нравственности, да и молодые хозяева и надзиратели промыслов подавали самые порочные примеры. Некоторые из надзирателей промыслов приобрели себе громкую славу развратителей и распространителей болезней богини любви Венеры…

Из-за неурожаев шло заметное обеднение народа. На рыбные промыслы начали наниматься замужние женщины. Теперь на промыслах появились и дети. Бывало и такое, что нанимались на работу женщины с двумя, а то и тремя детьми, да с ним еще и няня. Рыбопромышленники принимали и кормили детей, хотя по контракту этого не полагалось. Женщины-матери устраивали хозяев тем, что работали наравне с одинокими и жили на промыслах вместе с мужьями. Это тоже способствовало уменьшению разврата. Одинокие среди семейных становились скромнее. На промыслах встречалось немало беременных женщин, которые там же и рожали без акушерской помощи. На тонях работали не только русские, но и калмыки, киргизы. В силу своих национальных особенностей, кочевого образа жизни они отказывались и от жилья в казармах, и от лекарств. Стоило большого труда уговорить их попробовать и то, и это.

– И как долго Иван Стабровский провел на рыбных промыслах, изучая быт рабочих? – заполнила я вопросом возникшую вдруг в рассказе старика паузу.

– Чуть меньше месяца, – тут же отозвался он, – зато на основании его рапорта Департаментом земледелия и сельской промышленности специально для Астраханских рыбных промыслов в 1887 году были составлены врачебно-санитарные правила.

Я перевела взор на селедку, словно преодолевшую время и сейчас лежащую на лавочке в прозрачном целлофановом пакете одинокой сиротой. Теперь ее цена казалась мне непомерно низкой.

Пенсионер неожиданно встал и старомодно откланялся.

– Мне пора, заговорился совсем, – словно оправдывался старик. Затем бросил взор на мою селедку. – Прежде на рыбных промыслах ее называли бешенкой, – уже на ходу проронил он, оставляя меня где-то там, на перепутье времен…

Левая колонна

Много лет минуло с того далекого дня, когда голос в репродукторе впервые разрезал рассветное утро роковыми словами: «От Советского информбюро…»

Виктор Николаевич Подгорнов прошагал трудными верстами Великой Отечественной войны от Сталинграда до Берлина без единого тяжелого ранения. Лишь однажды осколок снаряда, разорвавшегося вблизи, оставил над его бровью небольшую отметину.

Во время Сталинградской битвы вместе с боевыми товарищами он повернул ход Второй мировой. Он освобождал Польшу и брал Рейхстаг. Сегодня Виктору Николаевичу Подгорнову – ветерану Великой Отечественной войны – за девяносто, но через всю жизнь он пронес память о суровых годах своей юности, которую отдал Родине, освобождая ее от фашизма. В арсенале его наград Орден Красной Звезды, два ордена Отечественной войны, международный орден «За вклад в Победу», медали «За отвагу», «За боевые заслуги», «За оборону Сталинграда», «За освобождение Украины», «За освобождение Белоруссии», «За освобождение Варшавы», «За взятие Берлина». Виктор Николаевич Подгорнов участник Парада Победы 2010 года и почетный гражданин Астрахани.

На Нижнюю Волгу весна приходит рано и быстро, но еще стремительней превращается она в лето: знойное, жаркое. Весна 1942-го стала для Виктора Подгорнова особенной. Он окончил десятилетку в родном селе Икряное и чувствовал себя самостоятельным взрослым человеком.

Уже целый год на советской земле шла война с немецкими захватчиками. Уже целый год страна жила особенной суровой жизнью военного времени. Икряное обезлюдело. Почти все, кто мог держать в руках оружие, ушли на фронт. В селе остались лишь женщины, старики да малые дети.

Уже целый год Виктор не находил себе покоя. Его сердце было там, на полях сражений Великой Отечественной, куда один за другим, покидая отчий край, уходили и взрослые икрянинцы, и его сверстники. Но вот, наконец, он получил аттестат зрелости и мог теперь, как и его односельчане, встать на защиту Родины.

В райкоме комсомола Виктора Подгорнова встретили не с тем оптимизмом, на который он рассчитывал.

– Сколько вам лет? – пристально глядя сквозь очки в круглой роговой оправе, поинтересовался человек, к которому Виктор обратился с просьбой отправить его добровольцем на фронт.

– Шестнадцать.

Человек покачал головой и вздохнул:

– Вот исполнится семнадцать, тогда и приходите…

– Но мне семнадцать шестого сентября, и потом, я секретарь школьной комсомольской организации, я должен… – не унимался Виктор.

…Шестого сентября 1942 года Виктор Подгорнов вновь открыл двери райкома.

– Мне исполнилось семнадцать, – выдохнул он.

Тот же человек в круглых роговых очках оценивающе взглянул на юношу и снял телефонную трубку:

– С вами говорит Икряное. Тут у нас один товарищ настойчиво просится на фронт, – и, выслушав ответ на том конце провода, обратился уже к Виктору: – В Астрахани формируется кавалерийский полк. Если есть желание, зайдите в военкомат, там вам скажут, что делать дальше.

Отдельный кавалерийский полк формировался в селе Татарская Башмаковка, куда на следующий день и приехал Виктор Подгорнов. «Человек образованный – за плечами десятилетка, – так решили в Татарской Башмаковке, – но еще немного знаний ему не помешает. Неделю поучится – будет командиром». После окончания краткосрочных курсов младших командиров Виктор Подгорнов был зачислен в пулеметный эскадрон командиром пулеметного расчета станкового пулемета «максим».

А на передовой в это время войска вермахта наступали на Сталинград. В конце августа 1942 года 6-й армии генерала-полковника Фридриха Паулюса удалось захватить плацдарм северо-восточнее Калача и, прорвавшись к городу, окружить его с запада и севера. Немцы штурмовали Сталинград в течение двух месяцев. Город лежал в руинах, но сломить оборону фашистам так и не удалось. 19 ноября наши войска начали контрнаступление, и 6-я армия вооруженных сил нацистской Германии была окружена. Чтобы Паулюс не смог прорвать кольцо окружения и уйти на соединение со своими войсками, необходимо было создать внешний фронт обороны.

Военный эшелон, следующий в направлении Сталинграда, высадил их в открытой степи близ станции Котельниково. Пронизывающий ветер бесцеремонно пробирался под одежду и хлестал в лицо. На тридцатиградусном морозе заиндевевшие от холода пальцы едва шевелились. Но командир пулеметного расчета станкового пулемета «максим» Виктор Подгорнов выполнял приказ. Он и его боевые товарищи должны были оборудовать пулеметными точками вверенный им двухкилометровый участок линии внешнего фронта, протянувшегося вокруг Сталинграда почти на триста километров. Сюда, в заснеженную степь, не доходили ни полевые кухни, ни медсанбаты. Остатки затерявшихся в вещмешках сухарей солдаты делили по-братски.

Всю ночь Татьяне Ивановне – матери Виктора, снились оглушающие взрывы снарядов, свист пуль, смешанный с завыванием ветра, стоны раненых. Она проснулась в холодном поту. Ее встретило тихое сельское утро. Словно и не было войны. Но в это обманчивое чувство вкрадывалась непреодолимая тревога за сына. Татьяна Ивановна обхватила лицо руками. Нет, она не плакала, слез давно уже не было, – она молила Бога уберечь ее сына от смерти. Она молила от себя и от многих матерей не только о своем Викторе, но и о всех сынах многострадальной Святой Руси…

Армия Паулюса капитулировала. Фельдмаршал Манштейн, пытавшийся деблокировать войска вермахта, не дошел до Сталинграда всего 35 километров. Но цена этой победы, как и многих других побед Великой Отечественной, была слишком высокой. На полях Сталинградского сражения остался лежать почти весь кавалерийский корпус, в котором служил Виктор Николаевич Подгорнов…

У солдата нет адреса, лишь номер полевой почты заставляет почтальона, сбиваясь с ног, искать адресата. И блуждает весточка из дома по минным полям и непроходимым болотам, засадным лесам и понтонным переправам многие месяцы и версты через линии фронтов и тылы врага. А солдат идет, не оглядываясь назад, оставляя за собой отвоеванные пяди родной земли.

Виктору Подгорнову было всего семнадцать, когда, отвоевав у фашистов Сталинград, он и его товарищи повернули ход Великой войны в сторону победы русского солдата, и немногим больше, когда в составе советских войск возвращал он Родине Курск и Орел, осуществлял белорусскую операции «Багратион» и освобождал Восточную Украину. Он форсировал Вислу, Одер и три раза – Днепр…

Приказы не обсуждаются. Лоевский плацдарм нужно было удержать во что бы то ни стало. Впереди деревня Дубровка. Кавалерийский полк перешел в наступление. Часть полка укрылась в густой зеленой рощице. Виктор Подгорнов чувствовал – опасный лесок, ненадежный.

– Вперед, – скомандовал он своим солдатам.

«Там, через поле, торфяные разработки. Там можно зацепиться», – думал Виктор.

Землю щедро поливал смертоносный свинцовый дождь. Не все добрались до выкопанной при добыче торфа ямы, но для оставшихся в живых она стала спасением.

Виктор прыгнул в яму и втащил за собой пулемет. Теперь можно перевести дух. Где-то совсем рядом били минометы и взрывались снаряды. Виктор оборудовал позицию, и тут раздался грохот артиллерии. Снаряды рвались один за другим, прямым попаданием уничтожая рощицу.

Бой выдался жаркий. Виктор строчил из пулемета, не замечая, как огонь врага одного за другим косил его боевых товарищей. Уже ночью какой-то офицер свалился в яму к Виктору и передал приказ командира: «Оставаться на занятых позициях. Наступление на рассвете». Как пришел, так и ушел: незаметно, невзначай – в ночь. Больше Виктор этого офицера не видел. Остался лишь приказ…

«Утро вечера мудренее», – гласит народная мудрость. Наутро Виктор понял – в живых он остался один. Рядом с ним лежал убитый пулеметчик.

Тишина давила на уши совсем недолго. Едва солнце оторвалось от горизонта, немцы пошли в атаку. Виктор открыл встречный огонь. Его одинокий пулемет строчил, остервенело отбивая штурм врага. Виктор увидел надвигающийся на него немецкий танк. Время на раздумья не было. Виктор вынул из чехла гранату…

Татьяна Ивановна вздрогнула. Ей вдруг показалось, что сын окликнул ее. «Господи, – взмолилась женщина, – спаси сыночка моего и сохрани, не за себя прошу, за не рожденных его детей…» Сердце матери бешено колотилось. Казалось, оно чувствовало запах смерти. «Господи…»

Виктор облегченно выдохнул. Немец не заметил его. Танк прошел мимо, а не пригодившаяся граната со вставленным запалом, так и осталась стоять около пулемета. Время шло томительно медленно. Вокруг ни единой живой души. И надо выжить. Но жизнь солдата на войне стоит мало. Главное, чтобы любой ценой солдат защищал Родину. Виктор это знал. Он держался, сколько мог, но немцы наступали. Откуда брались у оставшегося один на один с врагом Виктора Подгорного силы? Он об этом не думал. Но в одиночку он сумел отбить две вражеские атаки. И остановил наступление фашистов.

Приказ № 227 «Ни шагу назад» никто не отменял. За его нарушение Виктору грозил трибунал. Однако пошли вторые сутки его одиночества и оставаться на огневой точке не было смысла. Наутро оставшийся в живых командир пулеметного расчета Виктор Подгорнов решил выбираться к своим. Он прикрепил пулемет к ноге и пополз, обремененный тяжестью пулемета, с трудом преодолевая каждый метр. Он полз, а в его полевой сумке лежала старая знакомая – противотанковая граната.

Усталость Виктор ощутил, когда добрался до своих. Он проспал в каком-то неглубоком окопчике около суток, а когда проснулся, почувствовал, – что-то давило в бок. Граната, готовая к действию еще трое суток назад, уперлась «запалом» в кожух сумки. Виктора обдало холодным потом. Еще бы чуть-чуть и…

14 апреля 1945 года наши войска после артиллерийской подготовки начали наступление в сторону Зееловских высот. Эти высоты – ключ к Берлину. От Зееловских высот до Берлина – 80 километров. Но их еще только предстояло взять…

Эти дни Виктор Подгорнов не забудет никогда. Трое суток, шаг за шагом, метр за метром выдирали советские солдаты из фашистского логова свободу и жизнь порабощенной Европе. Сколько солдат погибло в тех кровавых боях, не знает никто, потому что не было счета сложившим головы. Отвоеванный на окраине Берлина аэродром Темпельгольф еще не Берлин, а взятая нашими бойцами вилла Риббентропа – не Рейхстаг. До Рейхстага еще пробираться и пробираться, ползти и ползти, отстреливаться и отстреливаться. Из каждого окна, из каждого подвала и этажа строчили пулеметы, летели противотанковые гранаты, фауст-патроны и бутылки с горючей жидкостью. Пробираться к Рейхстагу по улицам Берлина – значит обрекать себя на неминуемую гибель. Вся боевая техника практически уничтожена.

Захватили дом. Виктор бросил гранату. Взрыв!.. Дыра в стене – возможность двигаться дальше. Еще взрыв и еще шаг… И так без устали и отдыха… 100 метров в сутки, не больше – больше невозможно, очень уж яростно немцы отстаивали Рейхстаг.

Из девятисот бойцов батальона их осталось не больше сотни, а до Рейхстага – метров четыреста. Батальон Виктора получил приказ занять позицию. Через них к Рейхстагу проходили вторые эшелоны и колонны машин. И так день за днем уже трое суток.

Виктор бросил взгляд на Рейхстаг. Флаг!.. Над куполом Рейхстага развивался алый флаг! У Виктора перехватило дыхание. «Победа, – еле слышно прошептал он. – Победа…»

Наступление на Берлин. С ним фактически заканчивалась Великая Отечественная война…

Утро второго мая выдалось на удивление солнечным. По улицам Берлина следовал немецкий легковой автомобиль. На двух языках – русском и немецком – голос представителя немецкого командования раз за разом вещал через репродуктор приказ Главнокомандующего обороной Берлина генерала Вейдлинга: «По согласованию с Верховным Командованием Советской Армии приказываю прекратить сопротивление и сдать все оружие».

Вот он – Рейхстаг. Как долго Виктор шел до него пешком, через всю Россию и Европу. И вот она – эта поверженная святыня Третьего рейха всего в нескольких шагах от него – девятнадцатилетнего русского солдата.

Их батальон подступил к стенам Рейхстага 2 мая 1945 года. Виктор поднялся по ступеням, подошел к левой колонне около входа и тронул холодный каменный колосс. Его взгляд упал на старый ржавый гвоздь, валявшийся под ногами. Виктор поднял гвоздь, задумался и нацарапал на холодном каменном теле колонны: «Я – Подгорнов В.Н. из Астрахани. 2 мая 1945 года»…

Мы так давно, мы так давно не отдыхали.

Нам было просто не до отдыха с тобой.

Мы пол-Европы по-пластунски пропахали…

Слова этой песни про них – советских солдат Второй мировой, солдат, с лихвой хлебнувших тяготы фронтовых дорог и военных будней, потерявших в сражениях миллионы боевых товарищей, но сохранивших надежное плечо фронтового друга и единство.

Единство… Людям не дано предугадать Промысел Божий, но в стремлении победить наши отцы и матери, деды и бабушки, прадеды и прабабки были едины, и это единство привело их к Победе. Если бы иначе, кто знает, у чьих бы ног лежал сейчас поверженный Мир!

Рейхстаг пал. Великая война завершилась, но мир еще нужно было удержать, и это тоже должен был кто-то делать. Из Германии Виктор Подгорнов вернулся домой лишь в 1953 году. Долгие восемь лет он отдал работе в контрразведке «Смерш», служил в органах МГБ и КГБ СССР в Германии. Ему была поручена деятельность по обнаружению завода по производству ракет ФАУ-2 и обеспечение отправки их в Советский Союз. Он разыскивал и выявлял бывших сотрудников немецких разведывательных органов и внешней разведки, вербовал агентуру, необходимую органам МГБ и КГБ СССР для выполнения оперативных задач. Ему предлагали и далее остаться работать за границей, но он выбрал Россию. Ему предлагали поселиться в столице, но он остался верен Астрахани. Он и сейчас живет рядом с нами. Человек-легенда. Солдат Великой Отечественной.

Письма из старого сундука

1

Старый кованый сундук коротал свой затянувшийся век в пыльном заброшенном сарае. Его давно не баловали вниманием. Старый кованый сундук, смирившись с неизбежностью, сроднясь с толстым слоем спрессованной вековой пыли, бережно хранил в своем чреве некогда доверенные ему вещи, о которых, как и о нем, казалось, забыли навсегда.

Человеческие руки отворили дверь заброшенного сарая, и по иссохшему дереву старого сундука скользнул тусклый солнечный свет. Человеческие руки, приложив некоторое усилие, подняли тяжелую рассохшуюся крышку. Сундук, надрывно скрипнув заржавевшими суставами металлических петель, разрешил человеческим рукам ворошить хранящиеся в нем забытые вещи и времена. Среди старого тряпья и бессмысленного хлама человеческие руки нашли небольшой аккуратный сверток, завернутый в ветхую, пожелтевшую от времени газету.

Развернув принесенный в домашнее тепло пожелтевший сверток, человеческие руки разложили на столе полуистлевшие листки бумаги. Человеческие руки аккуратно перекладывали старые письма, старые газеты, старые документы. Более шестидесяти лет пролежали они в кованом деревянном сундуке. Более шестидесяти лет молчали они о своих обладателях, о времени, из которого пришли.

2

Война всего два дня хозяйничала в стране, а Госпиталь № 1592 уже начал работу, мобилизуя санитаров, медицинских сестер, врачей.

Еще вчера Валентина Александровна Слесарева заведовала родильным отделением больницы им. Ленина Микояновского района Астрахани, а сегодня – 24 июня 1941 года – назначена начальником хирургического отделения эвакогоспиталя. Как и у всех других военнообязанных сотрудников госпиталя, паспорт у нее отобрали до лучших времен. А дома ждал муж, получивший повестку из военкомата, больные престарелые родители и двое маленьких детей. Но сетовать на судьбу было некогда.

Раненые поступали с первых часов работы госпиталя. Судьба, бросавшая Валентину Александровну в мирное время то по родильным домам, то по сельским больницам, теперь дала ей в руки военное мужское ремесло хирурга-ортопеда.

Дневные заботы, ночные дежурства… Годы отсчитывались трудно и больно. Сорок первый, сорок второй, сорок третий… Сменялись госпиталя, куда ее направляли на работу: № 1592, № 5470, № 5469… Но все так же она вставала в пять утра, чтобы сварить кастрюлю пшенной каши (на завтрак, обед и ужин), сунуть ее под старый ватник, поцеловать еще спящих детей и снова идти в госпиталь. Усталость притупляла тревогу об ушедшем на фронт муже.

Рабочий день, как всегда, начинался сменой дежурств, обходами, регистрацией умерших солдат. Уже с порога попадая в водоворот госпитальных будней, Валентина Александровна окуналась в них с головой.

В это утро, как и во многие другие, нужна была кровь для раненых бойцов. В это утро приказ начальника госпиталя обязал персонал сдать по двести граммов крови…

Жгут наконец ослабил свои «объятия», отпустив уставшую от периодических заборов крови вену. В глазах у Валентины потемнело. Диагноз «хроническая анемия» поставлен ей был давно. Она встала, осторожно держась за стол. Пол под ней предательски качнулся. «Только бы не упасть, – подумала она, – на меня все отделение равняется, а я раскисла». Со вчерашнего дня во рту и маковой росинки не было – она стараясь больше оставлять детям, ела один раз в день. Сделав усилие над собой, встала. Сейчас, вот только отдохнет пятнадцать минут и пойдет в операционную…

Несколько прибывших ночью в госпиталь раненых метались в бреду, не догадываясь о том, что скоро расстанутся навсегда с изуродованными войной конечностями. Гангрены и раздробленные осколками снарядов кости были здесь делом привычным.

Она сняла хирургические перчатки, когда за окном было уже темно. Не чувствуя ни рук, ни ног, ни спины, не в состоянии произнести ни слова, собиралась домой. Может быть, успеет увидеть детей не спящими? Сегодня она принесет им рыбий жир. Дети так любят пшенную кашу с рыбьим жиром!

Валентина уже спешила к выходу, когда услышала: «Машина пришла. Раненых привезли». Для нее это означало, что домой она пойдет только после того, как разместят всех прибывших.

Когда в госпиталь привозили раненых, персонал переставал делиться на заведующих, санитаров, врачей, медсестер. Тяжесть носилок со стонущими на них ранеными одинаково познали все. Одна ходка, две… Пальцы, не слушаясь, предательски отказывались держать деревянные ручки брезентовых носилок. «Держись, тяжело всем», – уговаривала себя Валентина. Мест не хватало. Палаты были переполнены. Коридоры тоже. Часы безнадежно показывали, что ночь – не за горами. Дни походили один на другой, как две капли мутной воды…

Дома ее встретила тишина. Все давно спали. Валентину ждали оставленная на столе пшенная каша и треугольник фронтового письма от Николая. Как ждала она этих писем с фронта! От всепоглощающей тревоги за мужа Валентину спасала только нечеловеческая усталость, которая теперь была ее верной спутницей.

«Действующая Армия. ППС № 1780. 4-й батальон. 10.08.42 г.», – прочла она в уголке письма.

«Здравствуйте дорогие мои… Очень беспокоюсь за вас. Немцы на подступах к Сталинграду, а значит, рядом с Астраханью. Возможно, вам придется эвакуироваться из города. Тебе, Валя, скорее всего, придется эвакуироваться с госпиталем. Вопрос, с кем и куда поедут дети? Но я убежден в том, что вам не придется никуда выезжать. Фашисты будут остановлены, и в скором времени мы погоним их туда, откуда они пришли. Час расплаты с этими палачами скоро настанет. Во второй половине августа должен быть открыт Второй фронт…»

Август сорок второго. В эти дни немцы рвались к Сталинграду. На дальних и ближних подступах к городу были вырыты многокилометровые линии окопов и противотанковых рвов. В начале августа немецкие войска вышли к берегу Дона севернее Калача и Котельниково. Над Сталинградом нависла смертельная угроза.

Вот в эти дни, воюя совсем на другом, но не менее важном Курском направлении, не зная о том, что Второй фронт будет открыт только в сорок четвертом, а до конца войны еще ой как далеко, и писал военный фельдшер Николай письмо своей Валентине и своим детям:

«Валя, я хочу дать тебе еще одно наставление. Это на всякий случай, на случай бомбардировки. Валя, в это время не нужно теряться, а нужно лезть в землю как можно глубже. У вас есть хорошее убежище. Это ваш подвал. На тот период времени я рекомендую детей не посылать в детские ясли. Так будет лучше. Никогда не оставляйте детей без взрослых. Никогда не создавайте паники, чтобы правильно сориентироваться и не напугать детей. Подвал нужно хорошо вычистить и немного углубить, тогда вас там ничто не возьмет, кроме прямого попадания, но это бывает очень редко. Мой вам совет, в таких случаях нужно зарываться в землю как можно глубже. Осталось немного терпеть. Нужно напрячь все свои силы, чтобы спасти детей и себя. Если будем живы, скоро увидимся и снова возьмемся за труд, чтобы восстановить нашу разоренную Родину. Эти изверги натворили столько бед, столько разорили, уничтожили, что волосы становятся дыбом. Валя, я скучаю о тебе, о детях, о доме. Пиши мне чаще. Мне дорога каждая весточка от вас…»

Строчки поплыли у Валентины перед глазами. Усталость брала верх. «Нужно сварить на завтра кашу и постирать детские вещи», – подумала Валентина, отложив прочитанное письмо в сторону. Мыло закончилось две недели назад. Что ж, она постирает золой или горчицей. К этому ей не привыкать. Часы показывали второй час ночи…

3

8 февраля 1943 года войска Воронежского фронта освободили Курск.

Старший военный фельдшер Николай Петренко прошагал вместе с бойцами трудными дорогами войны не одну сотню километров. Нет, он не ходил в штыковые, но под перекрестным огнем выносил с полей жестоких боев раненых солдат.

Апрель 1943 года встретил 4-й батальон ППС № 1780 действующей Армии, в котором служил Николай Петренко, сильной распутицей. Плохие дороги, непролазная грязь остановили войска недалеко от Курска.

Николай писал домой:

«Здравствуй, Валя. Мы с тобой бойцы двух фронтов. Ты в тылу, спасаешь раненых в госпитале. Я, на передовой оказываю им первую необходимую помощь. Я пока жив и здоров. Сейчас стоим на одном месте. Очень плохие дороги, сильная грязь заставили нас остановиться. Как только наладятся дороги, так опять начнем гнать врага на запад. А пока мы немного отдыхаем и поправляем силы. В течение сорока дней наша часть гнала немцев. Мы отбросили их на триста километров. Еще один такой удар по немцам, и война подойдет к концу. Я думаю, мы увидимся уже в сорок третьем. Не хочу хвастаться, но я придумал для солдат передвижную баню с дезкамерой. Теперь бойцы после боя смогут помыться, да и вшей будет меньше»…

Ранним утром 5 июля 1943 года немецкие войска перешли в наступление в районе Курского выступа. Завязались ожесточенные бои. В ходе оборонительных боев войска Центрального и Воронежского фронтов, остановив наступление противника, уничтожили его ударные группировки.

12 июля началось контрнаступление, которое вылилось в самое большое встречное танковое сражение Второй мировой войны, происшедшее близ деревни Прохоровка. 1200 танков и самоходных артиллерийских установок участвовало в этом сражении. К исходу дня поражение немцев было очевидным, они потеряли более 3,5 тысяч убитыми, 400 танков, 300 автомашин и 16 июля начали отходить к Белгороду.

В этих ожесточенных боях Николай Петренко дважды был контужен. Полуслепой, он все еще находился на передовой. Лишь в сорок четвертом году его, на девяносто процентов потерявшего зрение, признали негодным к военной службе. В свидетельстве о болезни № 316 так и было записано: «Негоден для службы в войсковых частях, но годен к физическому труду; следовать пешком может»…

4

Человеческие руки перебирали пожелтевшие от времени фронтовые письма, газеты, почетные грамоты эвакогоспиталей. Это были руки Нины Петренко – повзрослевшей дочери Валентины и Николая.

– Маму мы почти не видели. Она постоянно была в госпитале. Уходила очень рано. Приходила, когда мы уже спали. Эвакогоспиталь № 5469 находился на бывшей Никольской улице. Теперь эта улица носит имя Розы Люксембург. Кстати, сейчас там тоже военный госпиталь располагается. Я помню пшенную кашу, которую нам мама варила. Изо дня в день пшенная каша да оладьи из картофельных очисток. Но самым вкусным лакомством для нас был рыбий жир.

Папа пришел с фронта комиссованный после контузии в сорок четвертом. Пришел, почти потерявший зрение. Но у него все же получалось подстреливать голубей из винтовки. Я помню, мы их ели. А на старом сундуке, в котором нашли этот сверток, я всю войну спала.

Она взяла в руки ветхий листок фронтовой газеты:

– «Призыв Родины». Ноябрь сорок третьего года, – прочитала она название.

На этих истрепанных страницах эпизоды походной жизни бойцов, их фотографии, сводки Советского Информбюро. Вот заметки о военных поварах, о своевременной доставке горячей пищи на поля сражений, о смекалке связиста, о передвижной бане. Да, да, той самой…

Эпизоды… Эпизоды жизни фронта. Эпизоды жизни тыла. Эпизоды военных будней Великой Отечественной. Войны, оставшейся за закрытой дверью двадцатого столетия. Словно кадры старого немого кино, мелькают они нечеткими образами их действующих лиц, участвующих в тех давних событиях. Но чьи бы имена и фамилии не значились в этих эпизодах, каждый из нас, ныне живущий на этом свете, узнает в них имена своих близких.

Наши отцы и деды, матери и бабушки ценой оборванных жизней и искалеченных судеб положили отвоеванный мир у наших ног чистым листом. Мы стали писать на нем наши судьбы заново. Теперь многие из них уже смотрят на нас с высот другого мира и немым невидимым взглядом напоминают нам: «Мы спасали этот Мир для вас. Не убейте его!»

Низкий поклон вам, родные! Мы помним вас…

Покровка

Места эти, в слиянии реки Кутумовой и притоки Луковки, далекой от центра России ссыльной Астраханской губернии, славившейся пыльными ветрами, крепкими зимними морозами да изнуряющей летней жарой, попали под указующий перст Всевышнего, когда астраханский откупщик дьяк Василий Кучуков решил заложить на землях, пожалованных ему царями Иоанном Алексеевичем и Петром Алексеевичем, сад с плодовыми деревьями, виноградниками, пашенными землями да хоромными строениями. Обратившись к митрополиту Сампсону с просьбой о денежной ссуде, дав ему закладное письмо, получил Василий Кучуков на это благое дело тысячу рублей. Да, видно, не заладилось что-то. То ли размахнулся широко, то ли мыслил узко. Грузом повис у него на сердце долг.

– Сад заложен, земли пашенные, – сетовал он, – а нет дохода от земель. Не могу я отдать долг. Придется, видно, уступить земли. Дарованы они мне царями нашими еще в 1683 году. Жалко мне их, а делать нечего.

– Ну что ж, коль так, – молвил митрополит Сампсон, получив кучуковские земли, – быть на этом месте обители. В самом сердце ее храм поставлю каменный. На примете у меня чудотворная икона Покрова Пресвятой Богородицы, большая, яркая. Поставлю ее в храме. Быть ей хранительницей нового монастыря. По ее имени и зваться он будет – Покровским. Пусть запомнит земля астраханская 1708 год, год рождения нового мужского монастыря.

1808 год

Перед образами горели свечи. Отец Иннокентий, игумен Покровского монастыря, только что закончил вечернюю молитву и собирался писать патриарху письмо с просьбой увеличить поступления из казны на содержание и без того небогатого монастыря. «Угодья у монастыря значительные, – писал он, – но малопригодные для обработки. Аренда на земли дает скудный доход…»

Испросив разрешения, в келью вошли несколько монахов. В нерешительности они толпились у двери:

– Прости, что побеспокоили, отец Иннокентий, но дело серьезное. Что делать будем? Мор кругом. Чума второй год зверствует. Из-за карантина из города никого не выпускают. Людям бежать некуда. Спасаются только в нашем Покровском да в Воскресенско-Болдинском монастырях.

– Храм открыт день и ночь, – угрюмо ответил отец Иннокентий.

– Да, но этого мало. К чудотворной иконе нашей, иконе Покрова Пресвятой Богородицы, денно и нощно люди идут. Многих она исцелила. В народе вера живет, что вблизи стен монастыря болезнь отступает. Посмотри, сколько палаток и шалашей возле монастырских стен.

– Что в городе делается? – спросил отец Иннокентий.

– Стоны кругом, рыдания. Вымирают целые улицы, – ответили монахи.

– Братья в город ходили?

– Да, мертвых убирали.

Отец Иннокентий подошел к окну, задумался.

– Что ж, – глухо произнес он, – жгите монастырский сад и дубовую аллею тоже. Людей будем размещать.

– Чем кормить больных, отец Иннокентий? Монастырских запасов на всех не хватит.

– Как-нибудь прокормим. Где сами, где Епархия поможет, где губернатор.

Под стук топоров, вырубавших замечательный монастырский сад и знаменитую дубовую аллею, потянулись со всех карантинных мест в Покровский монастырь подводы с больными. Пришло время братьям монахам принимать сан братьев милосердия. Более полугода служил Покровский монастырь больницей, чтоб во славу всему испытанному, пережитому и сделанному в августе 1808 года смог астраханский губернатор доложить епархиальному начальству о том, что монастырь полностью очищен от чумы.

Позднее, в 1822 году, присоединили к нему Воскресенско-Болдинский монастырь со всем его имуществом. И стал Покровский монастырь зваться Покрово-Болдинским.

Время властвует в этом мире, подчиняя своим законам жизнь и смерть, память и забвение, смену событий и поколений. Время примиряет и судит.

2003 год

Узкая, прямая дорога, свернув с шоссе, привела меня сквозь неказистые, поросшие камышом дачи к проходной сторожке из крупноблочного кирпича, смотрящей одинаково безразлично на всех приходящих и приезжавших одиноким окном. На ее бледно-пыльном теле выцветшей бирюзой красовалась табличка: «Туберкулезная больница № 1». Перешагнув через металлический трос, служивший воротами, я прошла в глубь больничного парка. Он скрывал за зеленью акаций и тополей забытую, затерянную на отшибе города жизнь – жизнь, с которой некоторые были вынуждены мириться, потому что страдали страшным недугом, жизнь, которую иные не хотели замечать, наивно думая, что далекие беды – не их беды, а значит, никогда их не коснутся. По роду своей службы я жила этой жизнью, к которой невозможно было привыкнуть. Иногда она, эта жизнь, выбирала своей жертвой кого-нибудь из больничного персонала, чтобы еще раз насладиться чьими-то горькими слезами. Однако больничные будни текли своим чередом, делая привычным и трудности, и слезы, и смерти…

Мне навстречу по асфальтовой дорожке шла Римма, главная медсестра больницы. Ее грациозная поступь, выбивавшаяся из-под медицинской шапочки смоляная прядь жестких стриженных волос, мудрый взгляд восточной женщины, всегда вызывали во мне чувство восхищения и уважения к ней. У нее получалось всегда находиться сразу в нескольких местах, она то спешила в аптеку за медикаментами, то давала задания медсестрам, то старалась вовремя отправить анализы по лабораториям.

– Здравствуйте, как хорошо, что я вас встретила, – обратилась она ко мне, – у нас оборудование сломалось. Подайте заявку на ремонт.

– Пойдемте, Римма, посмотрим.

Мы направились к лечебному корпусу, ведя привычные для нас разговоры, которые, по сути, сводились к тому, что в больнице плохо с хлоркой, мылом, медикаментами, марлей, что оборудование работает по двадцать лет, а электрические лампочки в коридорах выкручивают больные. Четырехэтажное здание современной постройки, в котором расположился главный лечебный корпус, смотрело на мир сотней сверкающих на солнце окон. Впрочем, мир замыкался для него полуразрушенным больничным забором, который растаскивали по кирпичику хозяйственные дачники.

Мы прошли по длинному больничному коридору, не один год ждущему ремонта. Заботливые руки медсестер и санитарок давно превратили его в маленький ботанический садик. Стройные фикусы, пальмы, декоративные березки трогательно оживляли грустные взгляды лежащих в переполненных палатах больных.

– Опять мест нет? – поинтересовалась я, увидев стоящую в коридоре кровать.

– Да, – коротко отозвалась Римма.

Человек, лежащий на кровати, отгородился от коридорных сквозняков и взглядов тоненьким байковым одеялом. Я не сразу заметила его высохшее тело в складках постельного белья. Сколько ему осталось жить – день, два, месяц?

К этому трудно привыкнуть. Туберкулез – страшное слово. «Палочка Коха», находясь в защитной капсуле, очень плохо поддается лечению, поражая любой орган. Долгие месяцы, долгие годы, а порой всю жизнь люди ведут с этой коварной болезнью неравную борьбу.

– Вот, – показала мне Римма вышедшую из строя аппаратуру, – завтра две операции, не знаю, что и делать. Хотела сходить к главному, посоветоваться. Может, зайдем вместе?

Еще не дойдя до кабинета, сквозь открытую дверь мы услышали голос главного врача больницы.

– У меня нет свободных коек… Не знаю куда… Могу только в коридор. Хорошо, везите, – разговаривал он с кем-то по телефону, – …ну, и что из того, что бомжи. Да, зимой сами приходят, но они больные, я не могу их не взять…

Увидев нас в дверях, он кивнул нам с Риммой в знак приветствия, жестом приглашая пройти в кабинет. Мы с удивлением увидели сидящего за столом священника.

– Знакомьтесь, это отец Феофан, – заметив мое удивление, представил нам служителя церкви главный врач. – Он интересуется нашей больницей, вернее, постройками бывшего монастыря.

Наши взгляды встретились.

– Ваше лицо мне кажется знакомым, – обратился ко мне батюшка.

– Я тоже вас где-то видела, – ответила я.

Канун Нового года был наполнен приятными хлопотами. В доме пахло только что принесенной елкой, апельсинами и шоколадом. Новогодние сюрпризы до времени прятались по шкафам. «Бенгальские огни, колбаса, шампанское, – перечисляла я, что куплено. – А хлопушки и свечи? Забыла». Наскоро одевшись, вышла на улицу. День выдался пасмурный. Неуверенные снежинки срывались с отяжелевшего астраханского неба. Купив мишуру на развалах около Братского садика, я решила на несколько минут отключиться от забот и погулять по Кремлю. Благо, до него было рукой подать. Новенькие клумбы ждали весны, чтобы расцвести бархатцами и петуниями, лавочки откровенно скучали в одиночестве. Успенский собор, величественно возвышаясь над бренным миром белокаменным кружевом времен, влек к себе. Я поднялась по ступенькам. Несколько шагов, разбудивших эхо, подвели меня к тяжелой соборной двери. Я вошла внутрь. Умиротворенность невесомым облаком легла на плечи. Всюду сотнями душ горели свечи. Бархатный бас священника, поддерживаемый хором, разливался по всем уголкам храма. В центре его стояла открытая рака. Я остановилась около иконы целителя Пантелеймона среди прихожан и растворилась в наблюдаемом действе. Через какое-то время я почувствовала: что-то меня отвлекает. Повернув голову, поймала на себе взгляд священника, ожидающего исповедующихся. То ли кающихся в храме было мало, то ли все грехи были уже отпущены, но он откровенно скучал. Неожиданно для себя я сделала шаг в его сторону. На меня смотрел красивый молодой человек лет тридцати пяти. Дышащее жизнью лицо с правильными чертами и намеком на улыбку притягивало к себе.

– Исповедоваться хотите, сударыня?

– Я? – смутившись улыбнулась я, а про себя вдруг подумала: «Ох, грешна, батюшка…»

– Я вас слушаю.

– Нет… Я только хотела спросить, – неожиданно для себя начала я разговор, еще не зная о чем.

– Что? – спрашивал его взгляд.

– По какому поводу такая красивая служба? – спросила я первое, что пришло мне на ум.

– Сегодня день памяти нашего астраханского святого Феодосия. Видите раку в центре храма? В ней его мощи. А вон там, – он указал на правое крыло храма, – покоятся мощи преподобного Иосифа. А в часовне около Троицкого собора лежит преподобный Кирилл. 6 июля – день памяти архиепископа Митрофана, но это наша боль. Утеряна его могила где-то на территории Покрово-Болдинского монастыря. Там сейчас туберкулезная больница. Прошлой осенью вели мы раскопки. Нашли какие-то кости да ржавую трубу. Экспертиза показала, что это не то, что надо.

Тогда я промолчала, что работаю в этой больнице и знаю про раскопки не понаслышке. Мне запомнилась эта встреча, но я не думала, что встречусь с отцом Феофаном именно здесь, в больнице. Сейчас его глаза смотрели на меня с тем же живым интересом, но в этом взгляде было что-то, как говорили в старину, «надмирное».

Мы долго беседовали в кабинете главного врача о духовных и материальных ценностях. Отец Феофан ратовал за то, чтобы вернуть старинные постройки церкви, чтоб возродить в их стенах монастырь. Мы, жившие в более реальном и приземленном мире, предлагали другой путь. Чем дольше мы доказывали друг другу свою правоту, тем выше росла между нами стена непонимания.

Видя, что разговор перетекает в неблагоприятное русло, я, с разрешения главного врача, предложила отцу Феофану погулять по территории больницы. Выйдя из административного корпуса на свежий воздух, мы окунулись в густую зелень старых акаций. Видно, этому месту на роду написано быть то монастырским садом, то больничным парком, где весна утопает в белоснежных вишнях, лето – в тени зеленых крон тополей и акаций, а осень – в золоте отговоривших красок.

Асфальтовая дорожка вела нас за больничные гаражи к заброшенному пустырю. Я помнила о том разговоре в церкви, когда отец Феофан упомянул про утерянную могилу епископа Митрофана, и сейчас хотела узнать о ней подробнее. Пустырь встретил нас своей обычной серостью, слегка приукрашенной высохшим камышом.

– Вот здесь прошлой осенью велись раскопки, – указала я на пустырь отцу Феофану.

– Да, только все напрасно. Видно, судьба такая у епископа Митрофана и викария его епископа Енотаевского Леонтия быть не только расстрелянными большевиками, но и потерянными верующими. В 20-е годы не была могила отмечена из-за страха перед советской властью, чтоб не надругались над прахом их. Потом то ставили памятники, то разрушали их. Так и потеряли место. Так пусть же этот пустырь будет им одной большой усыпальницей…

Над нами пронеслась стайка неугомонных воробьев, своим живым чириканьем напоминая о быстротечности и бренности всего земного. Прочитав негромко молитву, осенив себя крестным знамением, отец Феофан попросил проводить его к видневшемуся вдалеке старинному зданию. Перед входом в лечебный корпус, устроившись кто на корточках, кто на лавочках, дышали свежим воздухом больные. Они с откровенным любопытством разглядывали нашу странную пару. Отца Феофана это нисколько не смущало.

– Бывший настоятельный корпус. Это самое красивое здание монастыря, – рассказывал он мне, проходя по его узким коридорам. – В ХIХ веке его не раз ремонтировал и отстраивал заново на свои средства астраханский купец Иоаким Репин. Одно условие он тогда выдвинул: назвать бывшую церковь Святого Иллариона, примыкающую к корпусу, церковью Святой Великомученицы Варвары, в честь своей умершей супруги… Много видел этот настоятельный корпус: и разрушения, и пожары, и набеги саранчи, и чуму. Во время Первой мировой войны на втором этаже корпуса располагался военный госпиталь. Сколько испытаний на его счету! Святое место. Надо бы вернуть его церкви, монастырь возродить.

Отец Феофан долго рассказывал мне о незабываемом подвиге монастыря во время бушевавшей в ХIХ веке чумы, а я пыталась достучаться до его возвышенного сознания, объяснить, что чума ХХI века – вдруг возродившийся туберкулез.

Мимо нас по лабиринту коридора быстро прошли врачи. Наглухо застегнутые белые халаты, шапочки, надетые почти до бровей, маски, оставившие открытыми лишь глаза, делали их почти неузнаваемыми. Из палаты навстречу им вышла медсестра.

– У больного кровохаркание, – сказала она.

В проеме двери мы увидели склонившихся над больным врачей и санитарку, убирающую окровавленное белье. Нас оттеснила медсестра, несущая в соседнюю палату кислородную подушку. Чьи-то пораженные туберкулезом легкие уже не могли самостоятельно дышать.

Я заметила, что отцу Феофану стало не по себе. Его решимость заглянуть в каждую щелку старого здания явно была поколеблена и теперь искала убежища в складках медицинского халата, который был на нем надет. Настало мое время приоткрыть оторванному от мирской жизни священнику завесу сегодняшних будней старого настоятельного корпуса.

– С такими случаями в больнице встречаются часто, – объясняла я ему, – в этих палатах лежат самые тяжелые больные. Они доживают свой век здесь, прикованные к постели. Эти стены давно уже пропитаны «палочками Коха». Вы хотите возродить монастырь ради тех, кто решил посвятить себя служению Богу, но пожалейте тех, кто вот-вот отдаст ему в этих стенах душу.

Мы снова вышли в парк – навстречу смеющимся солнышкам одуванчиков на зеленых газонах. На крылечке административного корпуса курил главный врач. Увидев нас, он улыбнулся и помахал рукой.

– Не хотите погулять с нами? – спросили мы его.

– С удовольствием, – ответил он, – но я сейчас должен уехать для получения разрешения на строительство нового корпуса. Видите фундамент? Он давно заложен.

– Странно, – произнес отец Феофан, – раньше на этом месте стоял храм Покрова Пресвятой Богородицы, люди в нем молились.

– А теперь лечиться будут, – ответил Владимир Борисович.

– Все болезни от духа, – наставительно заметил отец Феофан.

– Но лечить-то приходится тело, – деликатно заметил главный врач.

– Может быть, посмотрим лабораторию? – предложила я, указывая на стоящую в отдалении часовенку с зеленой свежевыкрашенной крышей.

– Что? В Екатерининской часовне лаборатория? Да вы знаете, что это за часовня? В ней когда-то горела неугасимая лампада перед иконой Великомученицы Екатерины. А теперь лаборатория! А вы знаете, что под часовней склеп, где покоились останки храмоздательницы Екатерины Башкиной, хранительницы часовни.

Я ничего не ответила отцу Феофану, но подумала: «Кто знает, может, останки Екатерины и сейчас покоятся на своем месте и все так же хранят часовню-лабораторию?»

Мы простились. Вслед ему смотрели поросшие камышом неказистые дачи да выцветшая бирюза больничной таблички. Самой больнице некогда было философствовать. В эту минуту она спасала жизни…

Не знал в свое время Василий Кучуков, что, отдавая закладные земли митрополиту Сампсону, он открыл чистую страницу истории Астраханской губернии, на которой потом опишут и жизнь Покровского монастыря, и жизнь Покровской больницы, и подвиг монахов, освободивших город от чумы в ХIХ веке, и подвиг врачей, борющихся с туберкулезом в ХХI столетии. Останутся на этих страницах ушедшие в небытие каменные монастырские стены с башнями да вызолоченными крестами и существующие пока, полуразрушенные больничные заборы, монахи в черных рясах, исправно несущие службу Богу, и врачи в белых халатах, помнящие, как «Отче наш», клятву Гиппократа.

Кто знает, какие еще события узнает эта святая земля? И пока над нею властвует Божий Промысел, распорядившийся отдать их туберкулезной больнице, не нам, смертным, судить, кому какой крест нести!

Прийти к Истоку

Человек пришел в этот мир. Здравствуй, человек! Кто ты?! Пока ты беспомощен в нежных материнских руках. Пока не знаешь предков своих, свои истоки. Но если с Богом в душе ты, придет время и позовет тебя сердце твое в путь на поиски начала Начал твоих, твоего Истока. Возможно, ты будешь искать его долго. Узкими тропами пройдешь через тернии. Но коли найдешь корни свои, свой Исток, береги его. Ибо отныне не будет для тебя ничего более дорогого, более святого, чем он. Не мешкай. Иди к Истоку, ибо в нем сила твоя, и нет ничего могущественнее этой силы!

Полуденное солнце нежно касалось ласковыми июльскими лучами янтарной прозрачности тонкого живого ручейка, на песчаном дне которого беззаботно извивались жирные пиявки. Зеленая трава в пояс, поднявшаяся над теплой землей, кое-где робко подходила к берегу, а где-то, осмелев, купала свои грациозные стебли на самой его середине. Свежевыструганные деревянные подмостки с перилами, впитывая голос моих шагов, вели меня к срубленной из толстых бревен часовенке. Подмостки бережно держали ее на своих сильных плечах. Загадочно-таинственная, часовенка будто что-то скрывала от глаз людских, будто что-то бережно хранила. Внутри меня, теплея в груди, что-то напомнило о себе. «Может, Душа?» – подумала я, подойдя к часовенке. Она посмотрела на меня аккуратными деревянными окошками и скромной полуотворенной дверью приоткрыла свою душу.

«Здравствуй, – сказала я ей шепотом и тронула дверь. – Разреши войти?» В знак согласия дверь, отворившись, слегка скрипнула. Я оказалась внутри очень маленькой комнатки, где вряд ли могло поместиться более пяти человек. Интуитивно повернула голову. На меня смотрели глаза Иисуса Христа. «Спас Нерукотворный», – невольно вспомнила я. Сейчас его взгляд говорил мне: «Входи. Наполни свое сердце любовью. Преклони колени». Я увидела в полу часовенки отверстие, а там, в скрытой от глаз людских неизвестности, покоилась колыбель. Чтобы не тревожить только что родившегося младенца, я отошла в сторону. Слева от меня, на деревянной полочке, уютно примостившейся на стене, в россыпи мелких монет и медальонов стояли иконы и небольшая деревянная фигурка Нила Столобенского, особо почитаемого в этих местах святого-чудотворца. Я тоже оставила монетку, загадав прийти сюда снова. «Не стоит тревожить только что рожденное дитя», – слегка скрипнула дверь. Я согласилась с ней и, пожав ее ручку, осторожно вышла.

На выходе меня окликнула висевшая на наружной стене часовенки табличка. Я повернула к ней голову. Она подмигнула мне своей ровной гранью и сказала: «9 июня 1995 года исток реки Волги посетил Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II и совершил водоосвящение».

Я пришла в эти первозданные тверские места впервые и была здесь чужая. Но с первых мгновений, ступив на эту землю, почувствовала, что эта земля приняла меня. Она не смотрела на меня настороженно, не спрашивала, зачем я пришла, а доверчиво открылась мне всей своей русской мощью, всем своим русским гостеприимством.

Две деревянные ступеньки звали меня спуститься к только что родившейся реке, которая робким родником нашла здесь выход из чрева земли-матушки под скромной часовенкой. Беспомощно разлившись неглубоким водоемчиком, она устремилась вдаль по заросшей сочной травой протоке жизнелюбивым чистым ручьем.

Шаг, другой… Преклонив колени, опустив голову, я протянула ладони янтарной чистоте моей юной Волги. Чистая, непорочная, она освежала меня своей прохладой.

«Здравствуй, Волга моя! Я пришла к тебе из жаркой астраханской земли, из прикаспийских ветров, из сурового края, где воды твои, слившись с сотнями рек и речушек, разбежавшись в разные стороны множеством рукавов, так что счету нет им и твоему величью, стремятся слиться с Каспийским морем. Я пришла к твоему Истоку, еще не знающему прикосновения иных вод. Я прошла две тысячи верст, чтобы поклониться тебе низко, причаститься-приобщиться святых тайн воды твоей первозданной, твоей Души». Я взяла в ладони волжской воды… Поднесла к губам… Глоток… Глоток вкусной волжской воды… Глоток святости… Лицо ощутило живительную влагу, это мои ладони донесли до него частицу Волжского Истока… Я перекрестилась и положила на ступеньку, которую гладила юная вода, коробочку созревшего лотоса: «Прими мой скромный подарок, прими от всех нижневолжских народов».

С бугра, от Никольской церкви, разместившейся на окраине маленькой деревни, к Истоку приближалась небольшая группа людей. Среди них в расшитой золотом рясе шел священник. Молодой мужчина рядом с ним, видимо его помощник, нес религиозные книги и неведомые мне церковные принадлежности. Они явно собирались совершить какой-то обряд. Чтобы не мешать, я отошла в сторону. Женщины с покрытыми головами, мужчины с верой в глазах, благоговейно ступая по подмосткам, подошли к Истоку. Священник, взяв одну из женщин за руку, подведя ее к самой кромке воды, произнес: «Мы пришли сюда, чтобы совершить таинство крещения этой женщины в водах Истока великой русской реки Волги, которая берет свое начало здесь, в Оковском лесу Тверской области на Валдайской возвышенности у маленькой деревни Волговерховье». Церемония началась. Голос священника звучал, то монотонно, то восторженно. Он то возносил молитвы к Небесам, то опускался до земной бренности, вполголоса разговаривая с женщиной.

«Крещение в Истоке, – подумала я. – Крещение Истоком… Какой счастливый случай выпал этой женщине!»

Волга – Руси начало. Волга – дух земли Русской и нас, Россиян, Исток земли нашей. Хоть раз в жизни сюда должен прийти каждый. Не только волжанин, каждый житель России должен поклониться Истоку, ведь он – начало начал земли Русской.

Вокруг шумел лес. О чем шептались вековые сосны и ели? О чем волновались густые травы лугов, принявшие в свои объятия деревеньку, бережно хранящую от скверны Исток великой русской реки Волги?

Мысли развеял беззаботно налетевший ласковый ветерок. Позвав за собой к маленькому деревянному мостику, который бережно перегнулся через волжский ручеек, он шепнул мне: «Это первый волжский мост, всего-то в пятидесяти метрах от истока. В этих местах живет поверье: если, стоя на мостике, тихо сказать Волге заветное желание, отпустив его по течению, то, дойдя вместе с волжскими водами до Астраханской дельты, до теплых вод Каспия, оно обязательно исполнится». Кораблик с моим желанием поплыл, витиевато повторяя очертания юной реки. Он нес на своей бумажной палубе мечту о том, чтобы сюда, хоть раз в жизни, пришел каждый россиянин, чтобы поклонился Истоку низко, чтобы, испив воды его, силу приобрел душе своей и телу, чтобы, вдохнув его воздух, каждый вдохнул бы Дух земли Русской.

Я огляделась. Мимо мостика бежала извилистая тропинка. Она звала за собой к грациозному каменному Спасо-Преображенскому собору, вновь ожившего и возрожденного из небытия с 1999 года Ольгиного монастыря. Теперь собор свято хранил давние тайны, затерявшиеся где-то в закоулках веков и времен, ожидая и внимания сильных мира сего и так необходимого ремонта. От Ольгиного монастыря до деревни Волговерховье шагов пятьдесят. Вот она – на бугре. Всего-то несколько домов.

Между тем церемония крещения подошла к концу, и исполненная таинства группа людей возвращалась к деревянной Никольской церкви. Необъяснимое чувство влекло меня к священнослужителю, только что совершившему обряд крещения. То ли потому, что от него веяло спокойствием, то ли оттого, что в моих глазах он был единственным представителем деревеньки, бескорыстно хранящей колыбель моей Волги.

Отец Владимир, как звали священнослужителя, оказался не только хорошим собеседником. В блеске его глаз, в его голосе, с первых мгновений общения просматривалась Большая Душа, Характер. В нем не было высокомерия, не было оторванности от земной жизни. В его беседах с паломниками к Истоку не было нравоучений, а только доступность, широта души и безграничная любовь ко всему живому.

– Может, сотрапезничаем? – предложил он мне. – Пойдемте ко мне в дом, матушка Людмила будет рада.

– Да неудобно как-то… – попыталась отказаться я.

– Пойдемте, пойдемте. Я новоокрещенную рабу божью Наталью с ее супругом тоже пригласил. Сейчас стол во двор вынесем, всем места хватит. Вчера ко мне молодой батюшка Алексей приехали с матушкой, курицу привезли. Отобедаем, чем Бог послал.

Блюдо, которое вынесла из рубленого деревянного дома матушка Людмила, было аккуратно выложено румяно поджаренными куриными ножками и другими аппетитными кусочками. Вслед за курицей на деревянный стол, расстелившийся скатертью-самобранкой посреди двора и луговых трав, последовали озерные окуньки, вареная картошечка, огурчики и конечно же церковный кагор.

– Не гневайтесь, если что не так, – произнес отец Владимир, когда все шумной толпой расселись за гостеприимным столом. – Еда что, еда не главное. Отдашь чуть-чуть, приобретешь много. Вот сколько я сегодня приобрел. – Он обвел рукой всех присутствующих. – Люди ко мне пришли, хорошие люди, значит, день не зря прожит. А крыльев… крыльев ни у кого нет за спиной, не ангелы мы, хоть священники, хоть миряне. А Бога в душе иметь надо…

Поодаль шумел Оковский лес, бережно обнявший часовенку с золоченым крестом на маковке, главной тайной которой была моя юная Волга.

Деревянные лавки, это чудо цивилизации, отдаляли меня от Природы. Немного нерешительно я перебралась на густую, сочную зелень травы. Отец Владимир, казалось, только и ждал этого. Через несколько мгновений он уже расположился рядом со мной на сотканном из шелкотравья ковре.

– Люблю сидеть на земле, – пояснил священник, – от земли сила идет.

Он сидел на ласковой зеленой траве теперь уже не в золоченой, а в обычной черной рясе, подогнув под себя ноги, около старого рубленого дома, и в его неповторимом образе отражалась Русь, та далекая, забытая, чистая и сильная. Отец Владимир все говорил, говорил, говорил…

– Места здесь исконно русские, неповторимые места. Здесь, в Оковском лесу, граница водораздела трех морей – Балтийского, Черного и Каспийского. Отсюда, из нашего Оковского леса, три великих реки свое начало берут – Днепр, Двина и матушка наша Волга. Сюда никакие воды не прибывают. Только отсюда стекают-растекаются по всей Руси. Все здесь святое, все чистое. Волга… Она кормилица наша. С давних времен кормилица! Еще до меня, еще до вас, до отцов наших, дедов, до прадедов!.. И вечно юная она здесь, Волга-то наша. Еще жаждал хан Батый, грезил землей Истока. Хозяином на этой земле видеть себя мечтал! Не поддалась ему эта земля. Князь Александр Ярославич Невский на этой земле бил рыцарей литовских. Не по зубам оказалась литовцам земля Истока. Немец в Великую Отечественную войну землю эту поганил. Около шестидесяти дворов в деревне было, а осталось всего-то четыре дома, да еще колодец. Вода в нем холодная, чистая, вкусная. Во время войны наши в деревне были – колодец берегли, немцы в деревню вошли, и те колодец пуще глаза охраняли. Выстояла земля Истока Волжского. Теперь вот каждый год 29 мая мы совершаем Крестный ход, освящаем воду Истока Волжского, чтобы души людские светлее стали. Беречь Исток надо от скверны, от подлости, от человеческой неразумности, тогда и вся наша матушка Волга до самой дельты ее чище станет, сильнее.

В этих местах солнце летом долго не покидает горизонт, но и оно уже стало гладить макушки вековых сосен и елей ласковыми розоватыми лучами, давая нам понять, что мы слишком злоупотребляли гостеприимством.

Я прощалась с отцом Владимиром, матушкой Людмилой, деревней Волговерховье, истоком Волги. Нет! Не прощалась, я говорила им: «До свиданья». Я подошла к большому камню, лежащему у дороги. Мы с ним смотрели друг на друга, как старые друзья. На его сером каменном лике я прочла:

Путник!

Обрати взор свой на Волги исток!

Здесь зарождается чистота и величие

земли Русской.

Здесь истоки души народной.

Храни их.

Камень сей заложен 22 июня 1989 года

Живущим и будущим детям России.

Оглянись, уходя.

Пути человеческие

Воистину, пути Господни неисповедимы. Пути человеческие порой непредсказуемы. Маленькая планета под названьем Земля летит во Вселенной вместе с Солнцем в неведомые дали и несет на своих плечах хрупкую жизнь. Имя этой жизни – человек.

Человек вошел в Мир. Он сделал свой первый робкий шаг, другой, третий… Кто-то прошел по Земле незаметно, кто-то просто наследил, кто-то оставил след, а кто-то его растоптал…

Работа закрутила меня колесом рутины так, что некогда было остановиться, сказать себе «стоп», поднять глаза к небу, улыбнуться плывущим вдаль облакам и порадоваться вместе с ними свободе. Дела заставили меня на некоторое время покинуть мой рабочий кабинет. Чтобы хоть немного отключиться от проблем, я не стала брать служебную машину, а пошла пешком. Моя старушка Астрахань, южный город, приютившийся где-то на краю России, вновь расстелила передо мной дорожку-скатерку по многочисленным узким улицам, на которых хватало места и суете будней, и размеренной жизни одиноких башенок, оставшихся от некогда живших здесь монастырей, и помпезности новостроек, играющих в зеркалах окон брызгами солнечного света, и куполам многочисленных восточных построек с дворами, двориками и подворьями.

Я прошла через небольшой зеленый скверик. Мальчишки катались здесь на скейтбордах. Предприимчивые мужички разложили на высоких тротуарных бордюрах свой «книжный бизнес». Поодаль на лавочке я заметила сидящего в одиночестве знакомого. Бывший врач, а теперь пенсионер, он что-то увлеченно читал. Я подошла к нему и присела рядом. Он оторвал взгляд от книги и улыбнулся.

– Как дела? – в один голос спросили мы друг друга и рассмеялись.

– Что читаете? – поинтересовалась я у Николая Николаевича.

– Возникновение лютеранства. Сегодня должен обязательно дочитать до 125 страницы.

Немец по происхождению, он всегда отличался особой пунктуальностью, аккуратностью и настоящей, не показной интеллигентностью.

Говорят, любопытство не порок… На несколько мгновений заглянув в книжку, я успела прочитать: «Обычно датой возникновения Лютеранства считают 31 октября 1517 года, когда Мартин Лютер прибил к дверям церкви, где он служил священником, доску с 95 тезисами, в которых подверг суровой критике католицизм. Наибольшее число лютеран по-прежнему сосредоточено в Германии…»

– Куда идешь? – прервал мой нескромный интерес Николай Николаевич.

– На Спартаковскую, 102, во второй туберкулезный диспансер, – ответила я.

– Будешь там, подними голову. Посмотри, что написано над вторым этажом кирпичного здания.

Мы простились, пожелав друг другу удачи. Город вновь улыбался мне лукавой улыбкой. Перейдя мостик над Канавой, свернув за угол, я увидела старые покосившиеся домишки с украшенными камышом заборами. Асфальт здесь почти не существовал. На другой стороне улицы одинокое большое дерево закрывало от меня старое деревянное здание готического настроения, с острыми, стремящимися к небу башенками. Чуть левее от него, по линии тротуара, мудрым взглядом видавшего жизнь старца смотрел на мир двухэтажный кирпичный дом. Я было уже собралась пройти в калитку диспансера, которая таилась между ними, и вспомнила вдруг моего знакомого.

Я вдруг увидела голубое небо и ослепительно белые плывущие облака. На минуту мне показалось, что плывут не облака, а карниз здания. «Детский приемник-распределитель НКВД», – увидела я большие печатные буквы под козырьком крыши. Облака плыли куда-то, не замечая ни меня, ни детский приемник-распределитель, цепляясь рваными подолами за остроконечные башенки деревянного корпуса диспансера. А планета, подчиняясь космическим законам, все так же летела куда-то во Вселенной, храня в памяти свое прошлое…

Шел 1636 год. Адаму Олеарию предстоял долгий путь на новом, только что отстроенном корабле «Фридрих» от Нижнего Новгорода до Ирана, по Волге, а затем по Каспию. Сойдя на берег в Астрахани, секретарь голштинского посольства задержался в ее степях еще и как путешественник.

Путь выдался трудный. Астраханские летние степи не щадили ни высохшую колючку, ни стоящих столбиками сусликов, ни караваны верблюдов, ни одиноких путников. Солнце, клонясь к закату, все еще жарко обнимало землю. На горизонте, как марево, дрожали очертания каких-то строений. Изнуренный солнцем и суховеями путешественник искал пристанище на ночь. К счастью, плывущие миражи приближались, а не исчезали.

Тяжелую дубовую дверь открыл невысокого роста, худощавый монах.

– Пустите путника на ночлег, – попросил Адам Олеарий монаха, переходя в разговоре с немецкой речи на русскую.

– Проходи, милый человек. Кто будешь?

– Голштинский путешественник. Мне бы только ночь переночевать.

Стемнело. Ночь накрыла монастырь. В трапезной, куда монахи пригласили Олеария разделить с ними ужин, редкие свечи скудно освещали большой дубовый стол с лавками по бокам. Тяжелая низкая дверь скрипнула, и в трапезную вошел седой старец. Опираясь на клюку, он поприветствовал путника, и его сгорбленное тело, скрытое под монашескими одеждами, медленно опустилось на лавку. Отужинав, братия постепенно растворилась в кельях, оставив Адама Олеария наедине со старцем.

Беседа лилась протяжным живым ручьем. Игумен монастыря отец Иоанн на правах гостеприимного хозяина старался дать путнику и отдых, и душевное тепло. Расспросив его о том, откуда он родом и что видел, Иоанн посетовал:

– Я, видно, уже не увижу свою родную Австрию. Стар уже. Сто шестой год идет. Привезли меня в Россию, пленного мальчика-лютеранина, перекрестили в православие и послали в Астраханский монастырь. Сколько времени прошло! Теперь вот – игумен. Затеял я сады развести виноградные. Не первый год уж растут. Может, вспомнят меня, русского немца, потомки добрым словом? Рад я, Адам, что именно ты заглянул ко мне на огонек. Душой я с тобой отдохнул. Хоть родную немецкую речь услышал. Не суди, коль плохо говорю. Уже, почитай, сто лет храню ее в сердце, а разговаривать не с кем.

– Сколько я путешествую по Астраханской земле, а еще не встретил ни одного немца, – ответил ему Олеарий. – Единственный ты, видно, на этой земле, но коль уж семя попало в землю, то должно оно прорасти либо колосом, либо деревом. Во всяком случае, новой жизнью.

Адам погладил рукой дубовый стол. Блики на стенах задрожали и поплыли, растворяясь во времени.

Что это было? Со мной или нет? Я только что видела седовласого старца. Да вовсе и не Адам Олеарий стучался в ворота монастыря, а я отворила калитку туберкулезного диспансера. И сейчас моя рука гладила потемневшую от времени деревянную некрашеную стену старинного здания. Сверху, словно переглядываясь друг с другом, на меня смотрели его готические башенки. А голоса?.. Мне показалось, что я услышала голоса. Откуда они доносились: из-за угла старинного деревянного здания или из переулков ушедшего времени? Нет, мне не мерещилось! Я слышала знаменитый хорал Лютера «Даруй нам слова благодать». Он доносился откуда-то из подвала.

Перед его раскрытой, почти вросшей в землю дверью я увидела беззаботную стайку людей. Женщины держали цветы. Мужчины, напустив на себя важность, стояли рядом.

– Сегодня мы торжественно освящаем здание этой последней сохранившейся в Астрахани лютеранской кирхи, построенной еще в XIX веке, – услышала я женский голос.

Его обладательница была облачена в черные культовые одежды.

– Кто это? – спросила я у женщины, стоящей неподалеку от меня.

– Это пастор астраханской Евангелическо-лютеранской церкви святых Петра и Павла Вера Зауэр.

– Что здесь происходит? – удивленно спросила я.

– Мы совершаем эксергезу – изгнание сатаны, – пояснила мне женщина.

Боже мой, я же совсем забыла! После долгих раздумий и споров решили городские и областные власти передать здание туберкулезного диспансера, вернее, здание старой лютеранской кирхи, Астраханскому русско-немецкому дому.

Я увидела, как в подвал стали входить дети. Нарядно одетые, они несли в руках большие белые зажженные свечи. «Боже мой, эти подвалы всегда полны нечистот из-за неработающей канализации! Что там делать детям?» – подумала я.

– В этом обряде обязательно участвуют дети. Они несут очищающий огонь, – словно прочитав мои мысли, шепнула женщина.

Сквозь шепот моей собеседницы мне слышалась то немецкая, то английская речь.

Словоохотливая женщина, интуитивно почувствовав мой интерес, любезно одаривала меня информацией:

– По-английски говорит пастор из США Джек Ричардс, а вон тот немец – Дитрих Хальман. Он пастор церкви Берлин-Бранденбург. Они специально приехали на освящение.

Я увидела, как капли святой воды животворящим крестом окропили подвал. Процессия заглянула во все уголки деревянной кирхи и с возгласом «аминь» торжественно перешла к двухэтажному кирпичному корпусу.

– Мы сегодня освящаем это здание во имя Отца, Сына и Святого Духа. Построено оно в 1909 году на средства прихожан, в нем при приходе церкви размещалось Евангелическо-лютеранское начальное училище для детей. Мы вспоминаем сегодня и тех детей, которые в разные годы находились в стенах бывшего здесь во время советской власти приемника-распределителя НКВД. Мы вспоминаем тех детей, родители которых погибли в Великую Отечественную войну от рук немецко-фашистских захватчиков, родители которых пропали без вести, либо познали ужас немецких концентрационных лагерей, – звучал уверенно спокойный голос Веры Зауэр.

Нет, не о тех немцах говорил Адам Олеарий с игуменом Иоанном, не о тех…

Дети с зажженными свечами вошли в здание, чтобы пронести по этажам очищающий Огонь.

Неожиданно для себя я стала свидетельницей разговора двух пожилых мужчин – активных участников происходящего.

– Здравствуй, – начал разговор один из них. – Ты меня узнаешь?

– Нет, – удивленно ответил седовласый человек невысокого роста.

– Я – Шурка… Помнишь? Я тебя сразу узнал. Ты – Санька. Так ведь?

– Да…

– Помнишь военные годы? Ты тогда еще совсем мелким пацаном был.

– Шурка?! Помню… Неужели это ты?! Как ты меня узнал?

– По глазам… Они у тебя особенные… Других таких нет… А помнишь?..

Узкая, но длинная улица была целым миром для местных мальчишек. В трудное военное время полуголодные, полураздетые они гоняли по ней на самокатах, бегали, играли в дворовые игры. Улицу, давно переименованную в Спартаковскую, по старой памяти все еще называли Кирочной. Санькин дом находился как раз напротив детского приемника-распределителя НКВД, куда привозили детей, которых осиротила война.

Вот и сейчас, играя около дома, Санька решал свои уличные дела с соседскими мальчишками.

– Эй, подойди сюда, – услышал он чей-то не очень ласковый оклик.

Санька оглянулся. Голос, доносившийся из-за решетчатого забора приемника-распределителя, принадлежал Шурке – рослому подростку в старой, выцветшей рубахе и коротких не по размеру штанах. Санька подошел.

– Ты меня знаешь? – сурово спросил Шурка Саньку, который был младше лет на семь.

– Знаю, – ответил Санька.

– Ну, кто я?

– Ты Шурка, – промямлил Санька.

К Шурке подошел еще один подросток.

– Это Федька, – показал Шурка на подошедшего мальчишку. – Он мой друг. Ты его знаешь?

– Да, – кивнул Санька.

– Принеси хлеба…

Санька совсем было собрался бежать домой за хлебом, но услышал голос соседки:

– Санька, не водись с Шуркой и Федькой, они воры. Отойдите от мальца, – тут же переключилась женщина на подростков, – вот я вам, шпана!..

В глазах повзрослевшего Саньки заблестели слезы:

– Помню, как ты просил у меня хлеба…

– Да, жрать хотелось очень…

– Шурка, где ты сейчас?

– Я-то? В Москве. Сварщиком работаю. Да мы с Федькой оба там. Видишь, не пропали. Институтов не кончали, но людьми стали… А здесь случайно оказался. В город приехал по делам. Знакомый немец рассказал про освящение кирхи. Когда я узнал, что это за место, знаешь, захотелось посмотреть… А ты где?

– А я здесь живу, в Астрахани. Пойдем ко мне, посидим, вспомним…

Они вышли из калитки, не дождавшись конца освящения возрождавшейся из забвения Евангелическо-лютеранской церкви. Они были сейчас в другом измерении. Для Саньки улица Кирочная навсегда осталась эпизодом детства, а Шурка так и не смог поверить, что приемник-распределитель, в котором он провел не самые лучшие свои детские годы, всего лишь эпизод в жизни начального училища для детей Евангелическо-лютеранской церкви.

Аромат кофе. Плотные шторы на окнах. Сумерки. Гостеприимные глубокие кресла, подставив свои мягкие кожаные подлокотники, располагали к беседе. Я тронула глобус, стоящий рядом на тумбочке. Отозвавшись на мое прикосновение, он дрогнул и поплыл вокруг металлической оси. Вот она, моя Астрахань, еле уловимая точка планеты, частица Русской земли, как мать, согревшая своим теплом всех, кто некогда селился на ней.

– Астраханский край уникален, – поймав мою мысль, сказала Вера Зауэр. – Ни в каком другом уголке планеты нет такого мирного сосуществования различных национальностей, необычайной веротерпимости, хотя здесь проживает около 176 народностей.

– А с чем это связано? – поинтересовалась я.

– Основное население края было пришлым. Беглые крестьяне, ссыльные французские солдаты – всех прельщала астраханская земля. На ней организовывались подворья – индийские, турецкие… Никто не мог считать себя здесь главным. Еще причина – экономические связи. Получение прибыли жители ставили выше религиозных и национальных распрей. Основные промыслы астраханской земли соляные и рыбные – тяжелый труд. Главное на этих промыслах – терпимость друг к другу в коллективе. Да и климат не из легких, – рассказывала Вера Александровна.

В моем воображении вдруг всплыли деревянные остроконечные башенки лютеранской кирхи и дети, несущие зажженные белые свечи.

– А когда здесь появились лютеране? – спросила я.

– О, это были пленные из Литвы и Швеции, которых поселили тут еще при Иоанне Грозном. А более или менее сплоченное общество лютеран появилось в самом начале XVIII века. К 1713 году построили первый молитвенный дом. В 1720 году переименовали его в кирху. За всю историю лютеранства в Астрахани их было несколько. А эта деревянная кирха служит людям с 1888 года. Она последняя, дожившая до наших дней.

Неспешный рассказ этой женщины еще долго водил меня замысловатыми путями по уголкам и закоулкам истории то к «свадебному бунту» 1705 года, когда погибли почти все лютеране в городе, то к пожару 1729 года, когда в ночь под Рождество сгорели до основания кирха, церковная школа, весь церковный архив, то к событиям наших дней, начавших отсчет нового времени.

Я возвращалась домой, когда полная луна безраздельно властвовала на ночном летнем небе. День, казавшийся рутинно-обыденным, одарил меня удивительно яркими событиями. Я думала то о нарядно одетых детях, несущих в ладонях священный огонь, превращая существующий пока в этих стенах туберкулезный диспансер, в Евангелическо-лютеранскую церковь, то о голодных, оборванных питомцах приемника-распределителя. Я думала о том, как противоречив Мир, соединивший скверну и святость под одним сводом последней лютеранской кирхи.

«Последняя» – грустное слово. Звучит, как «последняя жемчужина». А может быть, не последняя, а единственная и неповторимая среди россыпи неповторимых жемчужин: мусульманских мечетей, православных храмов, еврейской синагоги, католического костела – религий и культур, оставивших красивые следы на земле сурового Астраханского края?

Следы, следы, следы… Мог ли предположить мальчик, родившийся в XV веке в бедной семье маленького саксонского городка Эйслебен, что оставит свой след на далекой астраханской земле? Мог ли знать Мартин Лютер, что религия, носящая его имя, пустит на этой земле корни? А если б знал, мог бы допустить, чтобы в стенах его церквей страдали души? Но все возвращается на круги своя. В Мир входят новые люди, чтоб поднять из праха времен утерянную культуру, возродить Веру и оставить свой достойный след на Земле.

Русский пьедестал

Геометрия большого города отражалась в геометрии витрин. Архитектура форм из стекла и бетона, укротив дикую природу, заставила ее ютиться в строго отведенных местах. Затерявшийся в автомобильных пробках полдень задыхался от смога. Темп, скорость, суета не давали шанса остаться наедине с собой, крепко-накрепко затягивая узел рутины. Бесчисленные потоки информации, стекаясь мутными ручьями в водоворот жизни, смывали возможность воспринимать мир живых красок, сводя к логической схеме расчет каждого прожитого дня. Ограниченное пространство квартир создавало их обитателям маленькие замкнутые мирки, в которых терялось ощущение единства с себе подобными, притуплялись чувства, черствели сердца. Естество городской современности, преклоняясь перед закордонной валютой, возведя ее на пьедестал вожделения, тонуло в чужой моде, в чужой музыке, чужих словах и мыслях. В воображении господствовали виртуальные миры. Искусственные формы, искусственный интеллект, искусственная жизнь…

В зале, вместившем в себя тысячи зрителей, витал дух праздника. Девушки, съехавшиеся на конкурс красоты со всех уголков России, доверив себя профессиональным визажистам и парикмахерам, наносили последние штрихи своей блистательной внешности.

Взыскательное жюри, отгородившись от зрительного зала аурой недоступности, расположилось перед сценой в уютных креслах за небольшими лакированными столиками. Воздух дышал дорогим парфюмом и ожиданием.

Богемную идиллию разрезал долгожданный голос ведущего, известившего всех присутствующих о начале конкурса. Подхваченный волной одобрительных аплодисментов, он поплыл по рядам, растекаясь до самых отдаленных уголков сладковатым туманом предвкушения. Миг, и дефиле красавиц утвердило начало праздника.

В эти дни ничто не ускользнуло от строгих глаз жюри: ни длинные стройные ноги, ни роскошные волосы, ни вожделенные размеры 90-60-90. Одна отработанная походка сменяла другую, третью… пятую, уступая место откровенным купальникам, подчеркивающим все достоинства женского тела. Звучала музыка. Прожектора, заигрывая с девушками, то касались их лучами света, то бросали им под ноги яркие разноцветные брызги. Сцена жила, дышала, преподнося залу хрупкое женское очарование. Блеск глаз и бижутерии, линии тела и линии костюмов, цвет волос и оттенки нарядов, все кружилось разноцветным конфетти на карнавале изящества. В закулисном волнении обсуждались необходимые тона румян, тональных кремов, длина наложенных ресниц и другие женские хитрости. Закулисные интриги этих дней приоткрыли не одну завесу тайн силиконовых грудей и ног. В калейдоскопе цвета, блеска, форм, рождался в горниле предвзятости образ королевы красоты. Девушки, претендовавшие на заветный титул, должны были уметь ходить, говорить, очаровывать. Весь зал, затаив дыхание, следил за каждым жестом, речью красавиц, за мыслями, которые роились в их прелестных головках (хотя, по большому счету, это было не столь важно). Те в свою очередь, завораживая присутствующих пленительными улыбками, умело утаивали, что за всей этой театральной легкостью скрыто долгое время тренировок, бесчисленное количество массажей и расслабляющих ароматических ванн.

И вот, спустя отведенное время, пройдя марафон нелегкого состязания, эта звенящая напряженность зала всем своим существом жаждала красивого финала. Настал момент, и взрыв аплодисментов подхватил имя победительницы. Бриллиантовая корона, венчая триумф, коснулась роскошной прически. Слезы… Слезы счастья… Восторженные вспышки фотоаппаратов, нескромные объективы телевизионных камер остановили миг желанного восхождения. Новая звезда взошла на небосклон богемной красоты. Новая «Мисс Россия» ступила на пьедестал славы.

Россия! Широка ты, Русь-матушка, величава – от южной Астрахани до западного мыса Провидения, от северного Мурманска до восточного города Находка – статна, красива, порой сурова, порой нежна, порой беспомощна, порой сильна. Но все это ты – Русь! Характер твой самобытен, красота – бесспорна.

Русская глубинка жила своей глубинной нетронутой жизнью. Проселочные дороги, покосившиеся одинокие домишки, деревянные церковки около немноголюдных селений – все это скрылось от столичных глаз где-то в глухих болотистых лесах.

Судьба на несколько дней позвала нас, троих неисправимых романтиков, далеких от деревенского быта горожан, в эти первозданные места под Тверью, скорее всего, не случайно. Еще не освободившись от впечатлений богемного праздника, мы вспоминали эпизоды его недолгой жизни, в которых еще звучала музыка, ослепляли улыбки, покоряло изящество…

Проселочные дороги, предложенные нам судьбой, уводя от звенящего салонного великолепия, вели нас в другой мир. Встретившись нам в океане жизни могучим айсбергом, мир русской глубинки предстал на поверхности этого океана великим исполином, скрыв в водах бытия большую часть своей глубинной сути.

Она вышла нам навстречу грациозная и статная одновременно. Привычно цыкнув на двух хрипло лаявших на нас «кавказцев», улыбнувшись, отворила калитку:

– Проходите, не бойтесь, они у меня смирные. – Ее глаза, в которых отражалась зелень лесов, смотрели на нас приветливо.

– Говорят, вы молоком торгуете? – спросили мы.

– Да, – опять улыбнулась хозяйка, грациозно откинув рукой непослушную прядь соломенных волос. – У меня не только молочко, творожок хороший есть, сметанка, маслице. А если желаете, и мясо найдется.

– И молоко можно, и творожок, и сметанку, – согласились мы.

– Подождите, я сейчас принесу, – сказала женщина и легкой походкой быстро исчезла в глубине двора.

Мы покосились на притихших около своих будок кавказских овчарок, огляделись по сторонам. Большой двор, огороженный бревенчатым невысоким частоколом, вмещал в себя целый мир, в центре которого стоял дом. Не очень новый, не очень богатый, он притягивал к себе возникшим ниоткуда ощущением уютного домашнего очага. Вдалеке виднелись какие-то постройки, а за изгородью копошились беспечные куры. За забором около двора, в сочной зелени травы, не проявляя к нам никакого интереса, пасся молоденький бычок. Это одинокое подворье со всех сторон обнимал дремучий лес. Глушь.

Улыбчивая хозяйка не заставила себя долго ждать и через пару минут появилась перед нами с маслом, сметаной и молоком. На вид ей было около тридцати. Она была красива настоящей русской красотой – с высокой грудью, стройными сильными ногами, которые брали силу от матушки-земли.

– Извините, что заставила вас ждать, – улыбнулась женщина.

– Как вы со всем этим хозяйством управляетесь?

– Да как?.. Обычно. Жить-то надо. Муж на лесопилке, а я вот по дому. – Она обвела женственным движением руки свои владения. – Вот ваше молочко, берите.

Налетевший ветерок снова растрепал непослушную прядь ее золотистых волос. Заигрывая с ней, он пригладил к телу легкую юбку. Она стояла перед нами, словно нагая, улыбчивая и легкая, а за спиной у нее было целое хозяйство – семья, скотина, куры. На ее женских плечах была жизнь…

В этих селигерских местах все дышало добротой, русским гостеприимством, особой, неповторимой нигде одухотворенностью. Понять, познать эту духовность, можно было, только прикоснувшись к ней.

Село Оковцы осталось немного в стороне. Обычные деревянные подмостки длинной нескончаемой лентой стелились сквозь заросли леса куда-то в неизвестность, а мы, доверив себя их выносливым спинам, шли навстречу тайне. Ступив с подмостков на узкую тропинку, мы, пройдя через арку красных кирпичных ворот, оказались на большой солнечной поляне. Кругом никого, только вдалеке одиноко ютилась маленькая белокаменная церковка.

Тишина. Речка Пырошня, затерявшаяся в реликтовых лесах, сделав крутой изгиб, бережно обнимала поляну. На другом, крутом берегу реки шумел могучий лес. Он бережно расступился здесь перед чем-то по-детски чистым и уязвимым. Затаив дыхание, мы, слившись с этой первозданной чистотой, доверили себя той же тропинке. Она неспешно вела нас через всю поляну куда-то к реке, как ни странно, минуя церковку. Тропинка остановилась лишь около трехметрового бетонного колодца, увенчанного серебряным куполом. Внутри этого творения рук человеческих хрустальной прозрачностью недр предстал нашему взору вышедший из-под земли родник. На металлическом ограждении мы прочли: «Просьба соблюдать достойное поведение и чистоту на святом месте, денег в святой ключ не кидать, купаться только в купальне».

Низко плывущие облака касались рваными подолами макушек вековых сосен. Солнце, заигрывая с ключевой, звонко журчащей водой, разливалось солнечными брызгами по деревянному настилу купальни, взволнованно дрожа отблесками света на деревянных, срубленных из толстых тесаных бревен скамейках. Те, в свою очередь, обступив купальню с двух сторон, готовы были предоставить свои крепкие деревянные спины каждому, кто приходил к источнику.

Кустодиевской пышности женщина сидела на услужливой деревянной скамейке в глубине купальни, глядя вслед своим неторопливым мыслям, плывущим рваными облаками над макушками вековых сосен. Она была одета в давно забытую одежду – длинное темное платье, не предполагавшее никакого фасона, косынку и пенсионного возраста башмаки. Ее лицо с белой, по-детски нежной кожей дышало жизнью, которая торжествовала в ее пышном теле, отражаясь на щеках ровным здоровым румянцем. К ней неприменимо было понятие возраста. Она вызывала откровенный интерес, притягивая к себе наше внимание. Гладкое, без единой морщинки лицо и неповторимая акварель здорового румянца сочетались в ней так естественно, так гармонично, что не нужно было ей ни салонного макияжа, ни элитных модельеров, ни модных имиджмейкеров. Она была естественной – пышной, жизнеутверждающей русской женщиной, русской красавицей.

– Добрый день, – поздоровались мы.

– Здравствуйте, – ответила она чистым грудным голосом. – Вы купаться пришли? Купайтесь, пока народу мало.

– Холодная вода в источнике?

– Холодная. Зимой и летом выше четырех градусов не поднимается.

– А вы часто в источнике купаетесь? – с замиранием духа спросили мы ее.

– Каждый день – утром и вечером, – спокойно ответила женщина, – источник этот целебный, от недугов исцеляет – Святой Источник. Силу он дает. Искупаешься – и будто заново родился. Живая в нем вода. Живет красивая легенда, что забил он здесь, на Пырошенском городище, на месте явления двух чудотворных икон. Вышел из-под земли с глубины девятисот метров, и чудеса стали случаться, люди от болезней исцеляться. – Голос женщины звучал напевно, протяжно, спокойно, словно журчание Оковецкого ключа. – И вы, если хотите омолодиться, обязательно в ключе искупайтесь. Только не торопитесь входить в воду. Не бойтесь холода – из земли сила. Трижды омыть себя надо. С головой окунайтесь в чудотворную воду. Говорите первый раз: «Во имя Отца!», окунаясь второй раз, говорите: «Во имя Сына!», третий раз: «Во имя Святого Духа!».

Ощущение объятий Оковецкого Святого Источника, объятий во имя веры, во имя жизни, во имя русской духовности и чистоты, которое нам довелось испытать, купаясь в его первозданных водах, не забудется никогда. Его холодные чистые воды, обжигая тело, бескорыстно и безвозмездно давали нам силу – силу духа, силу жизни, силу русского характера, силу русской, ни с чем не сравнимой красоты.

Когда-то, давным-давно, еще в конце XII века, на вершине водораздела между Балтикой и Каспием стоял мощный новгородский город-крепость Березовец. Многие работали здесь на волоке. Рядом был большой посад – Березовский Рядок с торговыми рядами. Но время, этот повелитель судеб, привело город-крепость в упадок, и только большой холм остался на месте некогда могучего городища, да село Березовский Рядок рассыпалось немногочисленными горошинами домов вдоль Березовского плеса.

Привыкшие к тому, что в каждом селении, где нам доводилось побывать, перед нами раскрывалось самобытное естество русской жизни, русской красоты, мы ждали подарка судьбы и на этот раз.

Березовский рядок встретил нас картинами тихой деревенской жизни. Вдалеке виднелась стоящая посреди луга, словно игрушечная, новенькая церквушка. На возвышении небольшого пустыря на окраине села расположилась ярмарка из двух заезжих машин, предлагавших немногочисленным покупателям джинсы, зубные щетки, чайники и другую бытовую утварь. Где-то лаяла собака. Одиноко мычала корова. Мимо нас, о чем-то непринужденно беседуя, прошли местные мужички. Где-то совсем рядом слышался стук молотка.

Дорога, обрываясь у небольшого огорода, расползалась змейками тропинок в разные стороны. Замешкавшись, мы гадали, по какой идти. Стук молотка вонзался в воздух редкими тяжелыми ударами, заставляя наши взгляды искать его в пространстве.

Низкий бревенчатый забор небольшого огорода требовал ремонта, накренившись, словно в изрядном подпитии к дороге. Морщинистые женские руки прилаживали к забору потемневшую от времени доску. На вид этим рукам было куда больше шестидесяти, но молоток слушался их, вгоняя гвозди в изношенное тело забора.

Женщина не отказалась от нашей помощи, и руки ее, теперь свободные, устремились вверх, чтобы поправить выбившиеся из-под косынки седые волосы их обладательницы. Морщинистое лицо и набухшие на руках вены бестактно выдавали возраст.

– Спасибо вам большое за помощь, – благодарно улыбнулась женщина, когда забор общими усилиями был починен.

Морщинки на ее лице, разливаясь солнечными лучиками, словно засветились.

– Не на кого мне надеяться, – словно оправдываясь, заговорила женщина, – сколько лет уж одна! Мужа похоронила, дети по городам разъехались. Так и живу. В деревне сейчас трудно, а молодежь трудностей не любит. Выучатся в институтах, а работы нет. Вот и уезжают из деревни. Это нам, старикам, ехать некуда, да и незачем. В жизни что главное? Мудрость постичь, мудрость жизни, силу души познать, себя найти. Я нашла. Мои это места. Люблю я их. Вон, на холме, – она показала на высокий холм древнего городища, – могила генерала Шевчука. Он погиб, защищая наши земли, нас, тогда совсем маленьких ребятишек. Память о нем мы должны сберечь, чтобы в памяти детям своим глубину корней наших передать, силу характера.

Ее надтреснутый голос словно приоткрыл душу обычной русской женщины.

– Идемте на холм, – засуетилась вдруг она, – покажу я вам обелиск погибшему генералу, места наши с высоты старого городища покажу.

По лугу, местами через гати, повела нас женщина по узкой тропинке к святыням своей земли. Вдруг подумалось: «С чего начинается Родина?» Женщина шла, поднимаясь по высокому холму над Березовским Рядком, над старым городищем, над временем. Солнце купало ее в дожде золотого света, вплетая ленты лучей в серебро волос. В золотом тумане, словно видение, образ женщины вдруг превращался то в розовощекую кустодиевскую барышню у источника, то, словно кадром кинопленки, на миг представал в облике пышногрудой молочницы.

На самой вершине холма, куда мы наконец-то поднялись, устремился к небу обелиск. Женщина, положив полевые цветы, сорванные по дороге, стояла молча, глядя куда-то вдаль. Солнце короной украшало ее голову. Пьедесталом ей, пьедесталом отразившемся в ней образе самобытной деревенской красоты русской женщины служил холм старого городища.

Вдруг вспомнились «вожделенные» размеры 90–60—90, отработанные походки, заученные слова, брызги света прожекторов, звуки синтетической музыки, блеск богемности. «Мисс Россия», – звучало в сознании.

«Мисс» – перед глазами всплыл образ строгой правильной дамочки с пергаментно-бледным аристократическим лицом, идущей легкой походкой по туманным лондонским улицам в безупречно сидящем на ней костюмчике и жалеющей о том, что ее авто сегодня в ремонте. Хрупкие холеные руки, привыкшие покупать готовые ужины и обеды в супермаркетах, картинно несли дамскую сумочку… Задрожало миражом видение. Растаяла мисс. Далеко видна была.

«Россия» – распахнулось слово простором. С высокого холма расстелилось лугом, отразилось в синеве озера облаками, пролилось дождем на деревянные деревенские домики, и полетело, словно вольная птица, над лесами и родниками, степями и протоками. Остановилось у родника воды напиться, кровью с молоком в плоть облеклось. Над хуторами поднялось, зазвучало струйками теплого парного молока по ведру под справными женскими руками. Опустилось на могилы, памятью растеклось и замерло, слушая свою душу. Но вдруг всполошилось, оглянулось на чужака заграничного. Восхитилось и, не зная цены себе, подражать решило…

Россия, зачем тебе далекое «мисс»? Оглянись на своих сударушек, в деревнях выросших, на своих лебедушек, в озерах крещеных, отрезвись от наваждения, оттай душой от вечной мерзлоты городского быта, взойди на пьедестал самобытностью русской глубинки, утвердись. Взгляни снисходительно на мир искусственных красавиц. Пусть он живет. Но свою первозданную красоту ни с чем не сравнивай.

Сколько у тебя таких источников, из-под земли вышедших, что людям силу дают? Сколько церквей, гимном веры по деревням возведенным? Сколько холмов, хранящих святой памятью могилы предков? В них корни непостижимой иноземцами души русской, русского характера, русской самобытности.

«Собачья голова»

Телефонный звонок неожиданно ворвался в тишину пятничного сентябрьского вечера. Я лениво сползла с уютного велюрового дивана и сняла трубку.

– Привет, – раздался с того конца провода жизнеутверждающий голос Алены. – Скучаешь? Не хочешь в выходные съездить куда-нибудь? – не давая вставить мне ни слова, на едином дыхании выпалила она.

– Не знаю. Дел в выходные много, да и просто хочу отдохнуть, – попыталась ретироваться я.

– Ладно, хватит ныть. Завтра в семь встречаемся около Нового моста. Возьми что-нибудь поесть и теплые вещи.

– Да подожди ты. Куда едем?

– Не пожалеешь… – голос подруги оборвали короткие гудки в телефонной трубке.

Утро будило город прохладой. Заспанное солнце едва показалось над крышами домов, когда мы, оставив позади заботы, неслись на двух видавших виды «жигулях» навстречу степному астраханскому ветру. Дорога убегала вдаль гладкой ровной лентой, оставляя за собой своеобразное великолепие полупустынной дали. Ветер врывался в открытые окна машины и, игриво спутывая волосы, звал за собой. Мы беззаботно болтали ни о чем, потягивая легкий джин-тоник, отдавшись влекущим порывам ветра и наших неугомонных душ.

– Куда едем? – спросила я после часа езды.

– Хочешь приключений? Тогда сиди… – ответила мне Алена.

– Да какие приключения? Степь кругом, – возразила я.

– Хорошо, сдаюсь… Мы едем к бабушке.

– К бабушке? К какой бабушке? Какие у бабушки могут быть приключения?

– Мы едем к бабушке Игоря. Шашлык сделаем, а вечером в степь. Хочешь?

– Не знаю, – безразлично ответила я. Будь, что будет, раз уж поехали.

По пути нас привлекали то сельские базарчики со своим разнообразием фруктов, то стоящие в отдалении церквушки, то грациозная Ахтуба, встретившая нас прямо у дороги, где-то в районе Михайловки. Мы не смогли отказать ей во внимании и расположились в ясеневой рощице, чтобы окунуться в сентябрьское солнце и еще зеленую, не тронутую осенью листву. Спустившись с невысокого обрыва к берегу, усыпанному мелким ракушечником, я опустила руки в воду. Глубоководная Ахтуба ласково гладила их своим течением. Я вдруг подумала о людях, родившихся в такой же сентябрьский день. Они просто не могли не взять от осени ее благородства, ее утонченности, ее глубины души.

Совершенно забыв о времени в беззаботной болтовне, лишь к вечеру мы въехали в небольшое селение. Нас встречала единственная улица, через которую тянулось нечто, напоминавшее дорогу. Кое-где меж колдобинами здесь виднелся асфальт. Я прочитала название: «Верхний Баскунчак». Сколько раз, проезжая на поезде по бескрайней степи мимо этих мест, я удивлялась одиноким деревьям и немногочисленным верблюдам, лениво жующим свою драгоценную жвачку. На улице нас догнал столб пыли. Через несколько мгновений это местное торнадо превратилось в объезженную «девятку», которая мчалась на нас с немыслимой скоростью. Мы невольно прижались к обочине.

– Местные лихачи, – пояснил Игорь. – Здесь все так ездят. Для нас – ралли, а им привычно. А вот и бабушкин дом.

Два наших «жигуленка», свернув с дороги, въехали во двор и остановились около двухэтажного дома на восемь квартир, отдаленно придававшего селению городской колорит. Но многочисленные сарайчики, летние кухни, палисадники и огородики красноречиво свидетельствовали: мы в селе.

Живя одинокой, состарившейся, но свободной птицей, баба Аня была рада каждому, кто заглядывал к ней на огонек. Мы выкатились из машин непрошеными горошинами, наполняя задорным разговором неприхотливый деревенский быт.

– Ой, Игорек, родной, да откуда же вас столько? Это кого же ты привез? Не скучно будет мне, старой, сегодня. Какие же вы молодцы, что приехали!

Знакомство оказалось искренне теплым. Баба Аня брала каждого из нас за руку и, окидывая добрым взглядом с ног до головы, спрашивала:

– Игорек, а это кто?

– Друзья, баб, друзья. Это Алена, это Надюшка, а это Георгий Евгеньевич. Он у нас доктор. Так что не пропадешь.

– Доктор? – уважительно удивилась баба Аня, и ее глубокие морщинки на щеках заулыбались солнечными лучиками.

– Да, – смеясь, ответил Горик. – Что надо, баба Аня, отрежем, что надо пришьем.

– Ой, не надо мне ничего резать, – забеспокоилась она, – у меня лишнего ничего нет. Вы лучше проходите в дом, располагайтесь, отдохните с дороги, а завтра пойдете гулять.

– Нет, нет, – возразил ей Игорь. – Мы сейчас вещи положим, а сами поедем покатаемся. А вечером шашлык. Готовься.

Побросав вещи, которые превратили квартиру в привокзальную комнату отдыха, мы снова попрыгали в машины, чтобы окунуться в объятия предзакатной степи.

Она не заставила себя долго ждать. Она раскинулась перед нами травотканным самобытным ковром: то соломенно-желтая, покрытая выжженной солнцем колючкой, то зеленовато-бурая от растущих небольшими островками приземистых кустарников, то голубая от горьковатой полыни. И кругом дороги, дороги, дороги… Витиеватой сеткой капилляров избороздили они всю степь в этих местах. Мы выбрали одну. Я уже не роптала на судьбу. Во мне проснулся бродяжий дух, который неустанно звал за собой.

Вдоль дороги все чаще и чаще стали встречаться щиты с надписями: «Внимание! Государственный заказник». Где-то далеко, чуть левее от нас, все яснее прорисовывалась какая-то возвышенность.

– Большое Богдо, – пояснил Игорь.

«Так вот куда мы так долго ехали, – наконец-то поняла я. – Единственная гора в нашей равнинной местности. Как она образовалась? Откуда взялась? Ведь, судя по тому, что мы живем на платформе, это просто невозможно».

В голове кружились мысли, а между тем мы все ближе и ближе подъезжали к горе. Дорога уже вела вверх, когда перед нами вырос очередной щит: «Въезд на гору запрещен. На дороге шипы». Нам ничего не оставалось, как отправиться дальше пешком, поручив машины четырем перекрестным ветрам. Воздух дышал полынью… Дорога петляла по краю пропасти, а у обочины одинокой сиротой рос шиповник. Я посмотрела вниз, вслед убегающим вдаль разломам. Всюду холмы, холмы, холмы… Среди привычной степной желто-серой земли, покрытой не очень щедрой растительностью, они красовались красной глиной. Холмы будто кто-то собрал из разноцветных пластин. Их красное великолепие дополняли то серо-голубые, то почти белые кольца. Они казались пирамидками, которые собирают дети – колечко красное, колечко серое, колечко голубое. Казалось, их плюшевую мантию кто-то смял руками и она легла глубокими грациозными складками на их соленые тела.

– Фундаментом, ядром горы является монолит каменной соли, образовавшийся еще в пермский период истории Земли, задолго до появления динозавров, – негромко сказал Игорь, словно угадав, что я думала о Вечности.

Ветер усиливался, но это не мешало нам подниматься к вершине по пологому склону горы. Она радушно подставила нам свою макушку. Отсюда, с высоты, нам открыл свою душу безбрежный океан астраханской степи. Раскинувшись на сотни километров, он распахнул свои объятья закатному солнцу, одевшись в призрачно-розовый хитон.

– Посмотри туда, – указал мне Игорь в противоположную сторону.

Я повернулась и увидела прямо перед собой большую снежную равнину. Она, искрясь голубизной, сливалась с горизонтом. То ли небо сошло на землю, то ли они слились воедино душой и красками? А может, это лето и зима пришли друг к другу на свидание?

– Это Баскунчак, соленое озеро. Его площадь более ста квадратных километров, – рассказывал мне Игорь.

– А это что, вон там, ниточкой тянется? – спросила я.

– Это не ниточка, – объяснил Игорь, – там ведется добыча соли. То, что тебе сейчас кажется ниточкой, – железная дорога. Сваи вбиты прямо в соль. По рельсам прямо по озеру к месту разработки подходят поезда. Видишь червячок на ниточке? Это состав с солью. Иди сюда.

Я подошла.

– Сядь. Закрой глаза.

Я послушалась.

– Что чувствуешь?

– Голова кружится. А еще…

– Не открывай глаза, смотри…

– …Еще… вижу степь… бескрайнюю степь… Вдалеке показались люди… Их двое… Они такие большие, а я… я такая маленькая. Мне хочется спрятаться…. Да это же великаны! Похожи на монголов… А что это за свечение у них над головами? Неужели святые?! Я впервые вижу святых! Они вдвоем несут что-то тяжелое. Я слышу их голоса…

– Как же далеко наша любимая Монголия! И почему именно мы должны нести эту гору в астраханские степи?

– Мы же полюбили астраханскую землю, переселились сюда, но и без монгольских гор жить не можем, поэтому и несем ее с собой.

– Почему Будда именно нам поручил это нелегкое дело? Мне надоело. Я устал.

– Не ропщи на Всевышнего.

– Мои руки слабеют…

На миг мне показалось, что земля задрожала, как будто что-то тяжелое упало на нее, но глаза я не открыла.

Я вижу монгола… Он один… Его руки свободны… Рядом с ним стоит гора. А где же второй?

– О, горе мне, горе! – слышу я причитания. – Почему я не уберег тебя, брат? Зачем ты возроптал на Всевышнего? Он покарал тебя за слабость. Ты не удержал гору, и она придавила тебя. Теперь я остался один. Твоя кровь проступила на глине, и она стала красной.

Я вижу, как монгол в слезах садится на гору и наливает чай. Его руки дрожат. Он берет соль, чтобы посолить его, но она нечаянно падает из его рук в пиалу:

– Пересолил, – сетует святой и выплескивает пересоленный чай. Он разливается по степи большим соленым озером…

Я очнулась от легкого прикосновения ко мне чьей-то руки.

– Ну, что, – спросил Игорь, – видела что-нибудь?

– Это правда? – задала я встречный вопрос.

– Это легенда. А гора и озеро взаправдашние!

Солнце уже скрылось за горизонтом, когда мы возвратились в село к радушной бабе Ане. Она была вся в предвкушении «банкета». На заднем дворике, который служил ей огородом, уже возвышалась солидная кучка дров. На вскопанной земле лежал ящик, накрытый клеенкой. Он был призван служить нам столом. Мы сели вокруг него кружком, расположившись, кто на толстых чурбаках, кто на фанерке. Мне достался старый оцинкованный таз, списанный со счетов за прохудившееся дно. Шашлык томился на дымных углях, вино сближало души в легкой ночной беседе под неустанное парение многочисленных ночных бабочек. Баба Аня была счастлива. Это был ее вечер.

– Дорогие мои, как хорошо, что вы приехали! Завтра я буду всем рассказывать, что с вами всю ночь гуляла и ела… это… мясо, как его…

– Шашлык, баба Аня, – пояснили мы ей, – шашлык.

Неожиданно хозяйка затянула частушку:

Хорошо в реке купаться,

Когда уточка плывет.

Хорошо в милка влюбляться,

Когда времечко идет…

– Я ведь раньше в Белоруссии жила, – начала вспоминать она. – В войну много мы настрадались. Немцы наш дом подожгли, а я в нем была. Чуть заживо не сгорела. Хорошо наши солдаты мимо ехали. Один не побоялся, вытащил меня из горящего дома, а потом вот увез сюда. Так полвека мы с ним здесь и прожили. На железной дороге работали. У нас все в селе на ней работают. А где ж еще работать? Кто в депо, кто на вокзале. Этим и живем.

– Баба Аня, а что означает слово «Баскунчак»? – спросила я.

– Баскунчак-то? Собачья голова. Говорят, если сверху на озеро посмотреть, оно похоже на собачью голову.

Беседа струилась неторопливым ручейком. Баба Аня сыпала анекдотами и байками. Ее голос, наш смех слышны были далеко за полночь, когда пышнотелая луна уже устала напоминать нам о том, что завтра нужно встать пораньше.

Мы бы не смогли этого сделать, уснув, кто на полу, кто на диванчике, если бы не наша бабушка. С утра к ней пришла соседка, и она с упоением пересказывала события вчерашнего вечера. Разбуженные ее звонким голосом, через полчаса мы уже сидели за утренним чаем, а через час прощались с гостеприимной хозяйкой, чтобы продолжить наши скитания по сельским и проселочным дорогам.

Озеро раскинуло перед нами свою слепящую гладь сразу после того, как мы выехали из Нижнего Баскунчака – небольшого селения посреди пустынной степи. «Собачья голова», – вспомнила я. Гладкий, безжизненный берег озера, где на добрую сотню метров вокруг не растет ни единая былинка, где только башмаки незадачливых туристов, красуясь покореженными подошвами, изъеденными солью, валяются то там, то здесь – всего лишь небольшая прелюдия соленой белоснежной дали, тянущейся на многие километры искрящимся покрывалом. Кругом соль – белая, бугристая и необычайно твердая. Правду говорят – каменная. А вот и вода. Голубая, прозрачная и удивительно теплая для сентябрьских дней, она тянулась длинной, но тонкой полосой. Ее горьковато-соленый вкус еще долго останется на моих губах.

– Почему озеро такое большое, а воды так мало? – поинтересовалась я у Игоря.

– Здесь недавно закончили добычу соли. Где соль, там нет воды. Как только соль выбирают из озера на каком-то участке, там появляется вода. Она будет видна до тех пор, пока соль снова не нарастет.

Немного уставшие, мы стали собираться в обратный путь. По-осеннему нежаркое солнце тяготело к полудню, когда мы, попрощавшись с соленым озером, неслись по степи, поднимая за собой клубы пыли. Бесчисленные дороги то пересекали друг друга, то сливались в одну, то разбегались в разные стороны, а мы, не посвященные в их тайны, сначала беззаботно сворачивали с одной на другую, наивно предполагая, что все они ведут на шоссе, потом озабоченно искали нужную, пока, наконец, опасаясь заблудиться, не остановились.

Степь уже не казалась нам открытой книгой, где все легко прочитать, все видно и всегда понятно, куда идти. Теперь она была для нас одной большой загадкой.

– Вон там какой-то щит, – подсказал Игорь, – надо подъехать посмотреть.

Мы подъехали ближе. Это действительно оказался щит, а на нем – указание, что мы попали в еще одно удивительное место – пещеры, куда вход тоже строго-настрого запрещен. Эх, была-не была… Заблудились и ладно, зато пещеры посмотрим. Все-таки удивительна природа! Кругом ровная, как тетрадный лист степь, ни единого бугорка, ни единой возвышенности, и вдруг эта самая степь являет нам таинственного происхождения пещеры.

Мы проехали мимо щита с надписью, и уже через десять метров дорога начала ухабиться, бугриться, то устремляясь вверх, то бросаясь вниз так резко, что путешествовать здесь на машинах было страшновато. Мы решили идти дальше пешком. Нас встретили желто-зеленые от глины и растительности холмы. Дороги шрамами густо избороздили их лица, но это не убавило в них благородства и какого-то скульптурного изящества. Похожие друг на друга, они все-таки не были близнецами.

Маленькая тропинка, свернув с дороги, повела нас к подножью холма. Она, устремляясь вниз все глубже и глубже, споткнулась о порог крутого спуска и, петляя сквозь раскидистые кустарники, привела нас к отвесной каменистой стене. За большим валуном скрывался вход в пещеру…

Подземелье встретило нас сырым леденящим дыханием. Немного согнувшись, я вошла в пещеру, напомнившую мне келью монаха-карлика, низкую и маленькую. Я осветила фонариком ее чрево и увидела, что пещера делится на узкие лабиринты ходов, по которым можно было только проползти.

Необъяснимый страх перед подземельем заставил нас послушаться надписи на щите и не пойти дальше. Смельчаки говорят, что ходы уходят вглубь очень далеко, петляя, извиваясь. Говорят, что тянутся они до самого соленого озера. Говорят, здесь есть и подземное озеро. Не знаю, не видела…

Я сидела на валуне, перед входом в пещеру, под нависшим надо мной каменным исполином, очищая кроссовки от мелких колючек. Мыслей не было. Я вся растворилась в этих местах – в этом воздухе, в этих холмах, в этих дорогах… Меня совсем не волновало, что мы заблудились, меня не коснулось общее смятение, а на совещании по поводу того, какой дорогой ехать, я и вовсе молчала. На наше счастье, откуда-то из-за холма появился небольшой автобус с волгоградскими номерами. Он привез сюда студентов, которых влекла неудержимая страсть к запретным тайнам недр. Они-то и показали нам дорогу, ведущую на шоссе. Пора ехать домой. Прощай, Баскунчак…

Обратный путь – дорога раздумий. Солнце давало понять, что вечер не за горами. «Жигули» мчали нас в город. Беззаботный смех остался где-то там, во вчера. Притихшие, мы думали каждый о своем. Позади оставались селения, поля и бахчи. В мыслях я все время возвращалась то к соленым снегам озера, то к красной глине Богдо, то к холодному дыханию недр. Я думала о том, как удивительна моя астраханская земля, где так тесно соседствуют цветущий лотос и выжженная от солнца пустыня, где маленькая гора бросает вызов Прикаспийской низменности, рождая соль земли. Настоящую соль.

Там, где цветет айва

Полноводная Итиль ветвилась в этих местах несметным множеством рукавов, рек и речушек – готовилась к встрече с Хазарским морем. Не одну тысячу верст преодолела она ради того, чтобы полностью, всей без остатка раствориться в этом буйстве водной стихии. Пока Итиль пробиралась сквозь Великую Степь к своему суровому господину, она взрастила у своих берегов многие народы, напитала живительными водами раскинувшиеся вдоль ее русла земли. Но самые щедрые богатства своих неисчислимых водоемов она подарила Астраханскому Ханству.

Нередко сюда приходили ногайские ратники, чтобы поживиться щедрыми трофеями, добытыми в сражениях с местными жителями. Влекло понизовье Итили и крымцев, и казанцев. Казахские ханы тоже не прочь были попытать удачу боевых сражений в низовьях этой могучей реки.

В жаркой схватке астраханские ратники, меряясь молодецкой силой с неприятелем, громили непрошеных ногаев. Хрипели кони, скрежетали кольчуги, звенели мечи. Под тяжестью боевых палиц замертво падали воины. Над полем брани носился дух конского пота и человеческой крови, густо обагрявшей выжженную суховеями степную полынь.

В бой пошла пехота. Тяжелый обоюдоострый меч в руке Азгара налево и направо щедро раздавал противнику увесистые удары. Воинский азарт притуплял ощущение опасности. Вкус битвы заставлял воина забыть об осторожности.

Внезапно Азгар ощутил тупой удар в висок. Голова закружилась, и ратник потерял ориентацию. Боль пришла не сразу. Что-то липкое, вязкой горячей каплей скатилось по щеке. Азгар потерял равновесие и рухнул на землю. Шумело в ушах. Взор застилала кровавая пелена. Реальность теряла для Азгара всякий смысл. Он расстался с сознанием, которое вскоре вместе с его душой покинуло бренное тело.

Битва шло не на живот, а на смерть. В этот раз астраханские ратники разбили ногаев наголову. Они стояли за свои семьи и свои земли. Всего в нескольких верстах отсюда расположилась столица Астраханского ханства. Обнесенная низкой стеной, она стояла на берегу Итили. Некогда, в более ранние века, город процветал. В нем высились величественные здания, богатые базары принимали торговцев. Сейчас, в 873 году по хиджре[76], город сделался невелик. В нем осталось лишь небольшое количество глинобитных домов…

Саманный дом Азгара стоял на отшибе селения. Это позволило крестьянину отхватить у степи большой надел земли. Азгар, как и многие односельчане, засадил его айвой и виноградником. В его владении было небольшое стадо баранов, которые целыми днями паслись здесь же, неподалеку.

Весть о том, что астраханцы одержали верх над ногаями, облетела округу со скоростью птицы. Слишком уж близко от поселения шла битва. Ногаи отступили. Уцелевшие астраханские воины возвращались к родным очагам. Среди тех, кто не вернулся домой, был и Азгар. Единственный кормилец в семье, на его плечах лежала забота о жене и троих малых детях, которых Господь послал им одного за другим.

Патьма нашла Азгара, лежащим навзничь на колючей от полыни суглинистой земле. На его виске зияла устрашающих размеров рана. Запекшаяся кровь бурой высохшей коркой прикрывала обнажившуюся кость черепа. Патьма склонилась над мужем. Он не дышал – его душа уже покинула непригодное для жизни тело.

Погибших в бою похоронили на окраине большого бугра – на сельском кладбище. По древнему тюркскому обычаю их завернули в войлок и положили в вырытую могилу. По бокам могилы сделали уступы. На уступы поперек положили доски, которые застелили кожей и камышом.

С высоты холма, на котором несчастные нашли упокоение, открывался великолепный вид на реку Кизань. Бугор подходил прямо к ее быстротечному и многоводному руслу. С другой стороны бугра, вдоль берега живой и полноводной реки Кигач, сокрытый от семи ветров, расположился большой караван-сарай. Во всякую погоду и любое время года он служил путникам местом отдохновения в долгих странствиях из Азии в Европу. Путешественники, останавливаясь на постой, находили под сенью деревьев-великанов, чудом выросших на этой степной земле, прохладу и умиротворение. За щедрым достарханом заезжие купцы обсуждали торговые дела в то время, как их верблюды и лошади набирались сил после утомительного перехода. На вершине бугра Великий окоем раздвигал владения своих далей, и взору открывалась долина с домами сельских жителей, айвовыми садами, виноградниками и стадами скота.

Двести лет назад на эти земли пришел человек. Звали его Джаксарт. Среди сельчан выделялся он сметливым умом и умением собирать вокруг себя людей. В ремесле своем Джаксарт слыл докой и звался табунным головой. Люди уважали Джаксарта.

В селении жили не только татары. Здесь обитали казахи, ногаи, селились на этих землях и русские. С их легкого слова Джаксарта стали величать Яксатом и даже вверили ему в заслугу, что именно он основал село. Так оно или нет, может, оно и выяснится когда. Да только село с тех давних пор носит имя табунного головы – Яксатово.

От Астрахани до Яксатово не больше семнадцати километров. Исстари расположилось село на берегу Кизани. Обросло подворьями да садами с теплицами, сельскими магазинчиками и пятиэтажными многоквартирками. Извилистой асфальтовой лентой вьется сквозь Яксатово дорога. Торопится, спешит дальше, через Камызяк к низовым дельтовым селам. С чьей-то легкой руки разделила дорога Яксатово на две половинки. Отделила кизанскую часть села от его нагорной стороны, близко-близко прижалась к большим степным буграм. Туда-сюда снуют по дороге юркие автомобили, с шумом выдыхая из выхлопных труб отработанное топливо. Неспешно семенит вдоль обочины небольшая стайка домашних коз. Одинокая корова, глядя исподлобья на мир, наполняет воздух зычным мычанием. Сколько всего за нечеловеческую жизнь повидали эти древние бугры! Сколько на их памяти событий, которые в народе давно стали легендами…

Вячеслав Васильевич, археолог, как говорится, от бога. Народ таких, как он, величает самородками. Самородок, он самородок и есть. Любую диковину, скрытую от глаз людских, под землей отыщет. Где копать, на какую глубину – все ему ведомо. Как у него это получается, лишь Господу Богу известно.

Попасть на яксатовский бугор я мечтала очень давно. Однако на все мои настойчивые уговоры археологи единогласно говорили «нет», до поры оберегая великие тайны недр от нежелательных соглядатаев.

К концу осени работы на раскопе были завершены. Благо, успешному окончанию изысканий потворствовала и погода. До конца ноября природа баловала людей чистым солнечным небом и летней теплынью. Пролейся здесь в это время года хоть один мало-мальски серьезный дождик, поверхность бугра расквасилась бы под ногами чавкающей глинистой жижей. К первым холодам, которые робко, ненавязчиво напомнили людям о скором наступлении зимы, работы на раскопе были завершены. Поверхность бугра была изрезана и поделена на ровные квадратные углубления. Обычная для археологов работа таким образом искать в земле тайны веков.

Моему взору предстали несколько захоронений. Человеческие скелеты, лежащие друг от друга на некотором расстоянии, были аккуратно расчищены от земли руками ученых.

– Это захоронение пятнадцаго века, – пояснил мне Вячеслав Васильевич, – здесь находилось кладбище. К сожалению, древнее название бугра безвозвратно утеряно. В прошлом веке, да и по сей день, яксатовцы называют его Кызлар-тюбе – девичий бугор. Старожилы рассказывают, что прежде патриархальные устои мусульманства не позволяли молодым девушкам присутствовать на праздничных торжествах. Поэтому на бугре они устраивали свои девичьи гуляния.

Опытный археолог и большой знаток астраханского Понизовья, Вячеслав Васильевич рассказал мне много интересного. Оказывается, в XIX веке этот бугор именовался Усун-тюбе, а яксатовцы славились тем, что выращивали на своих подворьях уникальный сорт айвы, превосходящий вкусом и ароматом лучшие кавказские сорта этого плодового дерева.

Стоя на вершине бугра, я окинула взором окрестности села. Вдали, возле самого горизонта, широкой лентой серебрилась Кизань. Она едва проглядывала между сельскими строениями и густыми зелеными кронами деревьев.

– Когда-то этот бугор тянулся до самого русла реки, а сейчас осталась лишь малая его часть, – услышала я за спиной голос одного из участников раскопок. Александр Юрьев, сотрудник астраханского музея-заповедника, тоже принимал участие в исследованиях древнего захоронения. – В XV веке, во времена Астраханского ханства, поселок находился вон там, прямо под бугром, – Александр махнул рукой в сторону, – это лесистое место упоминается во многих средневековых источниках. Здесь стоял большой караван-сарай, а в пятнадцати-семнадцати километрах отсюда располагалась древняя Астрахань – столица Астраханского ханства.

Я посмотрела в сторону города. Мой взор выхватил из общей картины созерцания работающие радары-локаторы астраханского аэропорта. С противоположной стороны Кызлар-тюбе зияющей дырой раскинулся большой карьер Кирпичного завода. Не надо обладать какой-либо сверхинтуицией, чтобы понять – судьба древнего бугра уже предрешена. То, что веками не смогло сделать время, стало подвластно современному человеку. Совсем скоро Кызлар-тюбе будет стерт с лица земли. Здесь вырастет новый жилой массив, и мало кто задумается о былой жизни этой земли.

Древнее кладбище стало для астраханских археологов настоящим открытием. Вячеслав Васильевич подвел меня к одному из раскопанных захоронений:

– Мы нашли здесь останки мужчины. На вид ему было около двадцати пяти лет, – пояснил мне ученый. – Мы внимательно изучили его скелет и по строению ног пришли к выводу, что он мало находился в седле. Значит, он вел оседлый образ жизни.

Как потом рассказали мне археологи, именно эта немаловажная деталь и перевернула все представления историков о жизни Астраханского ханства. До этого даже в научных кругах бытовало устоявшееся мнение, что вокруг Астрахани обитали только кочевые народы. Находки бугра Кызлар-тюбе помогли ученым сделать по-настоящему значимое открытие. Оказывается, в 15-м столетии кроме кочевых народов вокруг Астрахани селились и оседлые крестьяне, которые имели свои дома, вели хозяйство, выращивали виноградники, разводили скот. Они вели мирную жизнь, но иногда и в их размеренный быт врывались орды непрошеных завоевателей.

Вячеслав Васильевич присел на корточки над скелетом мужчины и заботливо смахнул щеточкой пыль с его черепа, в котором зиял сквозной пролом.

– Возможно, этот молодой человек был задействован в каких-то военных событиях, которые проходили тогда вокруг Астрахани, – пояснил мне ученый, – ведь в средневековые времена Астрахань участвовала в разделе мира. Возможно, этот бедняга пал от руки неприятеля.

Я стояла над раскрытым погребением и постигала извечный закон жизни – все на этой земле призвано рождаться, жить, и… помогать ученым-потомкам по оставшимся крупицам изучать быт ушедших поколений. Такими ничтожными крупицами из яксатовского захоронения стали незначительные остатки следов войлока на костях средневекового человека. Как мне объяснили участники раскопок, при погребении на мужчину положили войлочный ковер. Оказалось, это очень древний обряд. Так хоронили своих близких кипчаки.

– Сами кипчаки являются основой для многих этносов – ногаев, казахов и даже юртовских татар, – пояснили мне. Пока я с интересом ротозея-туриста глазела на обычный с виду скелет, археологи страница за страницей раскрывали передо мной книгу истории моей земли: – На Кызлар-тюбе мы столкнулись с очень необычными захоронениями. Мы вынуждены были убрать из раскопа скелет девочки. Она лежала в странной позе. По каноническим законам руки у нее должны были располагаться вдоль тела, но они лежали так, словно кто-то душил ее, а она пыталась ослабить смертельную хватку. – Археологи признались, что пока не могут доподлинно объяснить, что это такое, но по всему видно, что некий магический обряд.

Магические обряды изучены очень плохо. Это всеобщие белые пятна истории, этнографии и археологии. И то, что удалось обнаружить археологам на яксатовском бугре, стало важным вкладом не только в историю астраханского края, но и в мировую культуру.

Вместе с археологами мы стояли над древним погребением и задумчиво смотрели на скелет молодого мужчины. Молчание прервал Александр:

– Много новых загадок загадал нам этот раскоп. На первый взгляд все просто: предки похоронили, закопали. Мы через пятьсот лет нашли. Так нет же! Рушатся устои, и мы уже не можем говорить, что во второй половине XV века здесь доминировал ислам. И расположение черепа, и сам обряд захоронения говорят о том, что в этот период времени еще не существовало четких канонов мусульманства и свежи были в народе языческие пережитки.

По мнению ученых, Кызлартюбинское захоронение относится к 1476 году, времени существования на этих землях Астраханского ханства. Его история, как и история средневекового периода XV–XVII веков, остается в научных кругах задачей с бесконечным множеством неизвестных.

Я окинула взглядом окрестности Яксатово. Мое внимание привлекло сооружение на вершине соседнего бугра, расположившегося от Кызлар-тюбе на некотором расстоянии. Вячеслав Васильевич заметил мой неподдельный интерес:

– Тебя привлекло ауиле?

– Ауиле? Что это? – переспросила я археолога.

– Ауиле – святое место. По древнему преданию, в святилище покоится святой Хызр. Говорят, некогда Хызр был царским сыном, но в юном возрасте покинул родительский дом и стал нищим странником. Все это он сделал для того, чтобы, путешествуя по миру, помогать людям. Однажды Хызр нашел родник с животворящей водой и, не подозревая о ее чудодейственных свойствах, напился из источника. Волшебная вода сделала Хызра бессмертным пророком. С тех пор Хызр – один из четырех угодных Богу людей, покровительствует странствующим по воде и суше… Однажды святой Хызр возвращался из Средней Азии в низовья Волги. По дороге его настигла земная смерть. Вместо того чтобы придать Хызра земле, его попутчики положили усопшего на лошадь, оставив животное с тяжелой ношей посреди степи. Сколько времени лошадь несла своего бездыханного хозяина, сегодня сказать трудно. Но она пришла к переправе через речку Кигач, перебралась на другой берег и остановилась у подножия высокого бугра. На этом живописном месте росли высокие, сильные деревья. Караваны, шедшие на запад и восток, непременно останавливались здесь. Здесь стоял караван-сарай. Сколько не пытались люди сдвинуть лошадь с места, она стояла как вкопанная. Тогда люди решили, что тело Хызра должно покоиться именно на этом бугре. Там святого и похоронили. По периметру ауиле установили белые флаги – символ чистоты и святости. – Вячеслав Васильевич сделал небольшую паузу и посмотрел на небо. Оно было не по-осеннему чистым. – С тех пор Хызр покровительствует этой земле, охраняет ее от стихий и бедствий, – возобновил рассказ археолог. – Весной, чуть зелень покроет бугор, яксатовцы начинают полевые работы. Они верят: их святой помогает им, потому что испокон веков Хызр – символ возрождения природы и покровитель путешествующих. За белыми флагами вокруг ауиле люди ухаживают и по сей день. А бугор так и называют Акбар-аклы – бугор с белыми флагами…

Сегодня на месте древнего караван-сарая – территория села Яксатово. Здесь до сих пор находят кирпичи, фрагменты средневековой утвари, черепки золотоордынской посуды. Это дает ученым право развенчать миф о двухсотлетнем возрасте Яксатово. Село существовало задолго до этого. Оно существовало и в период Астраханского ханства, и во времена Золотой Орды. Оно здравствует и поныне.

Моя экскурсия на Кызлар-тюбе длилась чуть больше часа, но мне показалось, что прошла целая вечность. Я потеряла счет времени. Передо мной, словно кадры кинохроники, промелькнули события давно минувших столетий, тайны которых оберегало древнее захоронение.

Я взглянула на скелет молодого мужчины. Его проломленный череп смотрел на меня пустыми глазницами и словно улыбался отпавшей нижней челюстью. Он посылал мне безмолвный привет от жителей средневекового поселка. Вряд ли тогда, погибая на поле брани, Азгар догадывался о том, что через пятьсот лет его останки помогут ученым далекого будущего постигать тайны жизни его современников. Посланник из глубины недр и веков, он сделал все, что мог, для своих соплеменников и своих потомков. Теперь его кости беспомощно лежали на поверхности земли, а душа бесплотной субстанцией вилась над раскопом. Она беспокоилась о будущем ее бывшего тела.

Над бугром высоко в небе с гомоном летела на юг запоздалая стая перелетных птиц. Душа Азгара метнулась было за стаей, но задумалась, остановилась и осталась парить над раскрытым погребением.

– Надо бы перезахоронить останки, – вдруг донеслось до моего слуха.

– Зачем? – возразил кто-то из участников экспедиции. – Никогда этого не делали. Это же отработанный материал, кости!

– Но эти кости, пусть даже пятьсот лет назад, принадлежали человеку. Мы потревожили место его упокоения.

– И то верно, – подхватил кто-то из археологов, – три года назад на раскопах в Сарайчике в Казахстане погребения перезахоранивали.

– Ну и что, кто-то один перезахоронил. А нам зачем?

– Не кто-то один. Просто в Сарайчике это сделали впервые. Пусть мы будем вторыми, кто-то третьим. Так это войдет в привычку. Останки людей должны иметь место упокоения.

Пока участники экспедиции решали, как надо поступить с «отработанным материалом», душа Азгара металась над раскопом. Сколько знала она подобных примеров! Сколько перевидала душ, лишенных упокоения!

Путь до бугра Миит-тюбе был недолог – всего несколько минут на «жигулях». В багажнике – несколько кипенно-белых мешков. Здесь, на яксатовском кладбище, останки из кызлартюбинского раскопа обретут новое место упокоения – одно на всех. Так решили участники экспедиции. Кем были эти люди по вероисповеданию? Теперь сказать трудно. Но их всех решили похоронить по мусульманскому обряду.

Мулла вознес молитву Аллаху. Обратив ладони к Небесам, присутствующие внимали его протяжному монологу. Душа Азгара находилась здесь же. Рядом с ней, над свежевырытой могилой парили еще несколько таких же, как она, субстанций. С каждым словом муллы, с каждой брошенной в могилу горстью земли душе Азгара становилось все спокойнее. Она знала – люди, чтущие память предков, имеют будущее…

Вот уже поставили столб с памятной деревянной дощечкой. Вот последний удар лопаты завершил утрамбовку могильного холма. Вот оборвалась песнь муллы…

Душе Азгара все легче и легче. Она вознеслась над кладбищенским бугром, над селом Яксатово и вспомнила все то, что было на этой земле много веков назад. Вспомнила все то, чего пока не знают археологи, то, что, возможно, навсегда останется великой тайной Астраханского ханства.

Примечания

1

Итиль (Идель) – в переводе с татарского «большая река», ныне Волга.

2

Нисан – апрель.

3

Кислев – ноябрь.

4

Малик – в переводе с арабского «царь». Равнозначно: в переводе с тюркского «ильк» – первый; «иша», «шад», «бек» – титулы; «малик-хазар» – царь хазар; «каган-бек», «тархан-каган» – верховный глава.

5

Фарсах – нелинейная мера длины, измеряемая в днях пути.

6

Гирканское море, или Джурджанское, названное по названию страны Гиркания, или, вероятнее, Гургандж (Джурджания), – Каспийское море.

7

Элул – июль (евр.).

8

Эстляндия – историческое название севера Эстонии.

9

Варяжское море – Балтийское море.

10

736 год н. э.

11

Река Оакс (Окс) – Амударья.

12

Река Яксарт – Сырдарья.

13

Авину – «отец наш».

14

Брит – священный союз, завет.

15

Мицвот – заповеди.

16

Румское море – Черное море.

17

Арсии (ларисии, аларисии) – Хазарское войско. Состав войска был разноплеменный, но главным образом оно состояло из тюрок-мусульман.

18

Айран – подсоленный напиток из кефира с зеленью.

19

Шор – творог с зеленью.

20

Закят – обязательный налог на имущество и доходы, который должен расходоваться на нужды общины и её прихожан.

21

Садака – добровольные пожертвования.

22

Шахада – молитва.

23

Аль-хамду лиллях – хвала Аллаху.

24

Каср – дворец.

25

Бузан – по мнению исследователей Хазарии, в частности Б.А. Рыбакова, река Бузан отождествляется с Доном, ограничивающим Хазарию с севера и с запада.

26

Ал-Син – современный Китай.

27

Шатранг – одна из древних форм шахмат, пришедшая в V – нач. VI в. на смену ещё более древней военной игре, которая называлась чатуранга.

28

Аштапада – 64-клеточная доска, пришедшая из военной игры чатуранга.

29

Фарзин – в игре шатранг фигура, изображающая советника короля.

30

Падати – в игре в шатранг – пеший воин, пешка.

31

Хасти – в игре в шатранг – слон.

32

Дом собрания – синагога.

33

Дом ученых – школа.

34

Двадцать четыре книги – Священное Писание.

35

Рахта – боевая колесница.

36

Тудун – подданный малик-хазара, который направлялся в подвластные Хазарии государства, но не правил там, а контролировал деятельность местных правителей.

37

Голокост – свеча перед иконой.

38

Суда – Константинопольская гавань.

39

Византийская серебряная монета.

40

Торки – так русы называли племена гузов.

41

Ябгу – главный из родовых старейшин в системе управления гузов.

42

Святоша – древнеславянская уменьшительно-ласкательная форма имени Святослав.

43

Похвист – славянский бог ветра.

44

Подага – славянская богиня погоды.

45

Голубой яхонт – сапфир.

46

Черватый яхонт – красный рубин.

47

Раданит – еврейский купец.

48

Кударкин – вице-царь.

49

Сюбаши – военачальник.

50

Нибид – опьяняющий напиток гузов.

51

Ярило – славянский бог Солнца.

52

Жива – славянская богиня жизни.

53

Мора – славянская богиня смерти.

54

Посолонь – по солнцу, по течению солнца с востока на запад.

55

Трясавица – лихорадка.

56

Спорынья – успех, удача.

57

Дажьбог – сын Перуна, прародитель русского народа.

58

Теретник – паутина.

59

Колотьё – острая внезапная боль в теле.

60

Чазнуть – сохнуть.

61

Зелейник – знахарь, лечащий травами, кореньями.

62

Угрево – похлебка, варево.

63

Оргой – шлем шамана.

64

Камлание – ритуал, приводящий шамана в экстатическое состояние, сопровождается пением и ударами в бубен. Основывается на представлении в общении шамана с духами.

65

Белая Вежа – так называли русы хазарский город Саркел.

66

Хазаран – восточная часть города Итиль.

67

Остров Сия-Кух – так назывался современный полуостров Мангышлак.

68

Чепоруха – то же, что чарка.

69

Нять – брать, ловить.

70

Скорбут – цинга.

71

Угрево – горячая пища, варево, похлебка, навар.

72

Тафья (скуфья) – остроконечная черная или фиолетовая бархатная шапка у православного духовенства, монахов.

73

Половники – зависимые крестьяне в русском государстве XIV – начала XIX в., работали на землевладельца, отдавая ему половину урожая (испольщину).

74

Клирос – возвышение по обеим сторонам алтаря, место в христианской церкви для певчих во время богослужения.

75

Аналой, или аналогий, – употребляемый при богослужении высокий четырехугольный столик с покатым верхом, в просторечие – налой.

76

1468 год.

Content

Марина Лазарева
Ушедшие в никуда

Ушедшие в никуда

Часть I

Часть II

Эпилог

Когда над степью гуляли ветры

Часть I. Острог

Часть II. Предтеча

Часть III. И был рассвет…

Пути человеческие

Бешенка

Левая колонна

Письма из старого сундука

Покровка

Прийти к Истоку

Пути человеческие

Русский пьедестал

«Собачья голова»

Там, где цветет айва

Примечания