Кейт Маннинг

Золоченые горы

Посвящается Роберте Бейкер и Эми Виленц

В монументах мертвым, которыми пестрит наша история, похоронен я сам.

Симона де Бовуар

О мертвых нужно говорить только правду.

Вольтер

Kate Manning

GILDED MOUNTAIN

Copyright © Kate Manning, 2022

All rights reserved

© Е. Н. Шинкарева, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Иностранка®

Часть первая. Мунстоун

Положи, Господи, охрану устам моим и огради двери уст моих.

Псалом 140: 3

Глава первая

Ни разу не обмолвилась я ни единой живой душе о деньгах. Ни слова не сказала ни о замужестве, ни и о событиях, которые привели меня в его объятия. В те дни я была юной и благочестивой: мать готовила меня к монастырской стезе. Но я мечтала о любви и беспечной жизни и, когда мы отправились на Запад, начала поиски. Там, в острых зубах Золоченых гор, где снега и убийственный холод ведут непримиримую войну с женской красотой, я утратила возможность стать утонченной леди – одной из тех болонок, которыми переполнены салоны красоты и светские клубы. Зато меня арестовали за радикальные взгляды, а словарный запас мой приобрел особую изысканность, свойственную погонщикам мулов, пьянчугам, шахтерам и продажным женщинам. И я об этом не жалею: за те два года получила я хоть какое-то представление о хорошей и плохой сторонах жизни. Теперь, роясь на чердаке памяти и открыв сундук с призраками, сижу, сжав пальцами ручку, и пытаюсь отразить на бумаге давно минувшие дни, проведенные в Мунстоуне, штат Колорадо, поведать наконец о преступных деяниях, включая мои собственные, связанные с сердечными увлечениями, и не только с ними, и о том, как они едва не сокрушили нас.

Не стоило подниматься туда в месяц лавин, в апреле 1907 года, но мы и так прождали почти два года, прежде чем отправиться к отцу. Вот каков был состав нашего небольшого отряда: я сама – рослая чудаковатая девчушка, которой еще не исполнилось семнадцати; моя мать Шери; мой двенадцатилетний брат Генри и малыш Франсуа, благополучно доживший до полутора лет – в этом возрасте он уже мог перенести путешествие. Звали мы его Фрэнки, а еще Кусака: ему очень нравилось пробовать на всем едва прорезавшиеся зубы. Мы уже проехали две тысячи миль по стране в веренице потрепанных вагонов, петлявших по рельсам, опоясывавшим горные склоны, устремляясь все выше к поражающим воображение западным пикам.

Позади, в маленьком квебекском приходе в городке Ратленд, штат Вермонт, осталась свора брюзжащих родственников, теснившихся в темных комнатушках. Протоптанная ими дорожка к церкви Святой Марии, дым ладана и нескончаемые мессы на латыни. Рельсы уводили нас все дальше от гранитных городков Новой Англии, а я воображала жизнь на новом месте как череду цирковых приключений или повесть о Диком Западе, где я превращусь из благочестивой, прилежной девочки в бесстрашную наездницу в блестках на выполняющем хитрые трюке скакуне.

Вскоре мне предстояло очнуться от этих смехотворных грез.

Мы добрались до принаряженного шахтерского городка Руби в Колорадо, и оставалось проделать всего восемь миль до зубцов гряды Золоченых гор, поднявшись на высоту десяти тысяч футов. Мой отец Жак Пеллетье переехал в Мунстоун в 1905 году, чтобы избежать «неприятностей»: так его боссы обозвали трудовой конфликт. Они выяснили, что отец подбивал шахтеров объединиться в борьбе за достойную оплату труда, и выпроводили его из Вермонта под дулом пистолета. Теперь он работал в каменоломне компании Паджетта, добывая белый мрамор высшего качества для статуй, колонн и памятников. В том числе и могильных.

«Приезжайте в апреле, – говорилось в его письме, – когда минуют самые сильные бури».

– Папа ведь обрадуется нашему приезду? – повторяла мама. Она произносила эти слова на разный лад каждый день в течение всего путешествия. И постепенно в ее голосе появлялось все больше придыхания. Папа ведь обрадуется, если все еще жив, если его не придавило камнем, если не замерз в расщелине и не брошен в тюрьму начальниками. Она была измотана и исхудала за время путешествия. И все же не жаловалась. Считала, что «жалобы – семена несчастья». Ее философия так прочно внедрилась мне в сознание, что все свои беды я надежно скрывала в груди за плотным корсетом ребер.

Управлял нашими санями в то утро Хоки Дженкинс. Пряди желтых волос свисали из-под полей его шляпы, такого же цвета борода пряталась под воротник куртки. Холод и ветер придавали его лицу добродушное выражение, не вязавшееся с мрачной ворчливостью.

– Там что, кирпичи? – пробурчал он, загружая наши коробки.

– Книги, – ответила мама и, изогнув бровь, искоса взглянула на меня. Это я настояла на том, чтобы тащить их всю дорогу. Сказки Перро и братьев Гримм, «Тысяча и одна ночь» и «Робин Гуд».

Дженкинс фыркнул, потом подозрительно прищурился на футляр с папиной скрипкой. Скоро папа будет играть нам по вечерам у камина и рассказывать истории про Ти-Жана[1] и loup-garou[2], который управляет летающим каноэ и пожирает детей пастью с острыми клыками. Папа звал меня Пташкой, хоть я давно уже не миниатюрная, а долговязая.

Мы выехали из Руби, когда холодное солнце уже ослепительно сияло на заснеженных просторах, а градусник показывал без малого минус тридцать, и направились по тропе для мулов шириной не больше каната. Дорога вела нас то через голый после зимы лес, где местами мелькала зелень сосен, то через вырубки. Лошади медленно тащились вверх по пологому склону, а мороз при каждом вдохе склеивал ноздри. Мы подняли воротники и глазели на угрожающие, нависающие со всех сторон пики.

– Manifique, n’est-ce pas?[3] – Мама произнесла это так, словно пыталась продать нам все эти красоты.

– Вы что, френчи? – спросил Дженкинс. – Бельгийцы? Канадцы?

– Американцы, – ответила я, чтобы сразу все прояснить.

– Квебекцы, – поправила меня мама, старавшаяся изо всех сил, чтобы мы не забывали свои корни. – Мы франкоканадцы.

– Китаезы Востока, – заметил Дженкинс. – Здесь канадских френчей негусто. В основном Европа: чехи, пшеки да макаронники. Парочка узкоглазых на железной дороге. И, конечно, всякие свенска-норска и мексиканцы. А негров мало, только несколько рабов в замке.

– Рабы? – переспросила я Генри по-французски. – Не понимаю ни слова из того, что он говорит.

– Ни черта не понимаю, что вы, ребятки, лопочете, – заметил Дженкинс.

Кусака засуетился. Он устал от путешествия и начал извиваться и капризничать. Я взяла его на руки, потом передала Генри, наконец тот снова отдал его маме.

– «Alouette»[4]! – потребовал он.

Мама запела тихим, почти молитвенным голосом песенку про жаворонка, которому ощипывают голову и отрывают клюв. Сани продолжали скользить по ухабам, и она пристроила Кусаку под одеяло и укачивала его.

Песенка настроила Генри на мысли об охоте.

– Этим летом заловлю тетерева, – заявил он. – Поставлю силки на куропаток. Что у них тут еще водится. Кролики?

– Хорьки, – отозвался Дженкинс. – Ласки. Компания разрешает даже лося взять, если есть деньги на патроны.

Генри пришел в восторг от услышанного. Его зачаровывали рассказы о наших предках-охотниках, добывавших ценный мех и вырубивших подчистую леса, из-за чего их потомкам пришлось искать работу на фабриках.

– А охотников у вас много? – спросил Генри. – А то моей сестренке нужен муж. Есть до этого охотники?

– Не смешно, – огрызнулась я.

Брат шлепнул меня за спиной у матери.

– Прекрати, arrêtes-là-tu, – вмешалась она. – Сильви, веди себя прилично.

Я прикусила язык, обиженная тем, что она сделала замечание мне, а не брату.

Впереди громоздилась гряда острых вершин. Тропа стала круче, и наши нервы натянулись от страха. С одной стороны тропы уходил вниз обрыв, с другой возвышалась отвесная скалистая стена. Незадолго до полудня налетел ветер, неистовый и колючий. Сильный порыв ударил по саням, словно предупреждая об опасности. Небо заволокло рваными серыми тучами.

– Вот дерьмо, – выругался Дженкинс и стал торопить лошадей.

Мама перекрестилась и прикусила губу, а лицо ее вытянулось от страха. Для Шери Пеллетье даже солнечный день таил опасность, а грех скрывался в каждой праздной мысли. Но в тот день для страха имелись все основания.

– Возвращаемся. Поворачивайте назад, – попросила она.

– Мы обгоним метель, – буркнул Дженкинс. – Осталось пять миль.

Глотнув из фляги, которую прятал в кармане, он направился прямо навстречу буре.

Снег падал быстро и непрерывно, скапливаясь у нас на шапках и коленях. Ветер швырял в глаза белые хлопья. Мама окаменела от страха. Она протянула мне спящего Кусаку и теребила четки пальцами в теплых варежках. В моем возрасте она собиралась принять постриг, но повстречала Жака Пеллетье, игравшего на скрипке на деревенских танцах, и упаковала религию и монашек в дальний угол чемодана. Сейчас она везла их среди прочих вещей в книге «Жития святых», воспевающей страдания за веру.

Мои страдания были прозаичными и не имели высокой цели. Я мучилась от голода и холода, а ноги мои превратились в ледышки. Я вытянула руку: на ладони лежал сверкающий кристалл.

– Бриллиант для вас, мадам, – показала я его маме.

– О да, бриллиант, – мама растопила его своим дыханием, дабы показать мне, что долговечно, а что нет. – Пуф, исчез.

Снежные звездочки, тая в ладони, будили во мне тайную жажду, рождали в груди бурю, невыразимое желание. Чего именно? Обладания всем этим: изысканными кристаллами, морозным воздухом, искрящимся в нем колючим кружевом. Эта жажда вызывала головокружение. Я сглотнула, чтобы душа не выскочила вместе с сердцем через рот и не упорхнула прочь.

Лошади боролись со слепящими порывами вьюги. Комья снега липли к их гривам и векам. Хоки Дженкинс слез и стер с них примерзшие ледышки.

– Все хорошо, Конфетка, – бормотал он. – Потерпи, Детка.

Он залез назад и щелкнул хлыстом. На боках животных выступила кровь.

– Не бейте их, – прошептала я. – Не надо.

– Тсс, – остановила меня мама. – Так надо, иначе они не сдвинутся с места.

Для мамы выбор между кнутом и пряником всегда был в пользу первого. Кнут помогал, а прянику не было места в этой жизни. «Молчание – лучшее украшение женщины», – учила она меня. И поскольку я любила мать, следовала этому принципу, хоть он мне и претил.

– Ох, голова начинает кружиться, – заметила она.

Проявлялась горная болезнь. Легкие словно сжались, и воздух приходилось втягивать небольшими глотками. Частыми маленькими порциями.

Тропа еще сильнее сузилась, и скалистая стена оказалась так близко, что Генри протянул руку и коснулся ее. С наружной стороны открывался крутой обрыв в овраг. От одного взгляда за край желудок провалился в самый низ живота, нырнув вслед за взглядом на много миль вниз: там сквозь снег проступали темные валуны, и где-то прятался дьявол, чтоб схватить меня своими ручищами.

– Чертово дерьмо, гребаная дрянь, – выругался Дженкинс. Внезапно с тошнотворным визгом сани скользнули к обрыву. Мама вскрикнула и прижала к себе Генри. Дженкинс с силой натянул поводья, но лошади слишком быстро огибали поворот, и сани следовали за ними. Задний полоз наполовину свесился за край. Мы зависли в воздухе.

– Je vous salue Marie, – тихо зашептала мама молитву Богородице.

– Прекратите, – оборвал ее Дженкинс. – Долбаные чертовы твари. Никому не шевелиться.

Мы замерли, опасно балансируя над обрывом. В этот жуткий момент он зашептал лошадям:

– Конфетка, Детка, ну давайте, давайте, милые. – Он заставил их пройти поворот, сани выпрямились и покатились дальше над еще более крутым обрывом. Дженкинс стал рассказывать, перекрикивая завывающую вьюгу: – Как-то целый фургон с людьми здесь хлопнулся вниз, всех убило насмерть. А в другой раз вереница мулов, связанных веревкой: первый оступился.

От страха и холода воздух не попадал в легкие, горизонтально летящий снег хлестал по лицу, бил в глаза и не давал вдохнуть. Впереди ничего не было видно. Потом в белом плотном воздухе послышался сказочный звук колокольчиков.

– Вереница мулов спускается, – пояснил Дженкинс. – Вылезайте.

Мы выбрались и потонули в сугробах, прижимаясь к стене. Кусака захныкал у мамы на руках. Колокольчики все звенели.

– Эй! – предупреждающе крикнул Дженкинс и притянул лошадей к скале. – Не дергайтесь, а то напугаете их. Оступятся и полетят в пропасть.

Колокольчики угрожающе приближались. Из-за густой пелены появился призрачный наездник на призрачной лошади, оба белые от снега. Тропа была такой узкой, что мы могли коснуться его ноги. Попона его промерзла, шапка была плотно надвинута от ветра. Глаза лошади выпучились от страха, ресницы заледенели.

– Дженкинс, ты жалкий дурак, – процедил всадник. – Рискуешь жизнью женщин и детей.

За всадником потянулись связанные веревкой мулы, навьюченные бочками, ящиками и мешками. Они фыркали и покачивали худыми боками, шерсть была вырвана клоками там, где их сковывала жесткая подпруга. У одного кожа стерлась до крови. Когда последний из них спустился, яростный порыв ветра пригвоздил нас к скале, и мама вскрикнула:

– Возвращаемся, месье. Мы возвращаемся.

– Невозможно, – ответил Дженкинс. – Здесь не развернуться. Слишком узко. Теперь уж лучше вперед. Да и мулы немного притоптали снег.

– Жалко их, – заметила я.

– Ха. Спускаться вниз – это легче легкого, – пояснил Дженкинс. – Бочки пустые. Вот наверх их нагружают по полной. Подымаем наверх пианины, печки, печатные станки. Герцог даже мебель красного дерева затащил наверх на мулах.

«Красное дерево» прозвучало для меня словно «зачарованный лес». В письмах отец упоминал, что в нашем новом городке Мунстоуне живет герцог с женой-графиней. И у них там шато с башенками и мраморными колоннами, фонтанами и садами. Фантазии о такой невероятной роскоши отвлекали меня от боли в заледеневших ногах. Хоки Дженкинс посадил нас назад в сани под толстые одеяла. Наши шарфы заледенели от замерзавшего дыхания. Он вытащил из глубин своей шубы флягу и опустошил ее. Мы обхватили друг друга руками и молча двинулись прямо в зияющую пасть метели, вверх по горе Собачий Клык.

В середине дня сани выехали на ровное место, и сквозь снежные вихри проступили очертания зданий. В окнах склада мерцал свет.

– Справа сараи для резки камня, – пояснил Дженкинс. – Мастерские.

– Мы добрались? – спросил Генри.

– Пеллетье выше в городке Каменоломни. А это Мунстоун, – пояснил Дженкинс. – Вон там ваш магазин. Ваша церковь. Цирюльня. Тюрьма. Скоро освоитесь.

Сквозь снегопад пробился запах древесного дыма. И аромат жареного мяса. Показались вывески: «Торговый дом Кобла», «Пекарня Викс». Мы скользили мимо маленьких халуп, зарывшихся в снег. Сейчас бы остановиться, найти уютное теплое местечко и горячий ужин. Но город закончился, а наш путь продолжался под белой завесой снежной бури. Дженкинс подымался дальше, вверх по склону, туда, где ничего не было видно. Мама накрыла нам головы одеялами. Мы сомкнули веки и молча выдержали еще три мили пути.

– Вот и Каменоломни.

Это был никакой не городок. Просто кучка хибар, жавшихся к склону горы; узкая дорожка между ними вилась вдоль пропасти. Похожие на туннели тропки, прокопанные в сугробах, вели к заваленным снегом жилищам, и только жестяные трубы торчали из-под белого покрывала.

Сани остановились.

– Шестая хижина, – Дженкинс махнул рукой в ту сторону.

Мы увидели дверь в снежной стене и торчащую сверху печную трубу. Ко входу вел выкопанный в снегу широкий проход наподобие сеней. Жилище кротов. Или барсуков.

– Пеллетье! – засвистел Хоки Дженкинс.

– Жак! – мать попыталась перекричать ветер. – Он точно там?

– Точно, – заверил Хоки.

Но отца в хижине не оказалось.

Наши онемевшие ноги утонули в снегу по колено, и мы с трудом добрались до ступенек. Генри толкнул дверь, но ветер вырвал ее у него из рук.

– Папа?

Дженкинс швырнул последнюю из наших коробок в сугроб и исчез в завывающей белой вьюге.

– Папа? – На крючке у двери висела зеленая вязаная шапка. Отцовская шапка.

– Где он? – пропищал от страха Генри.

– На работе, – ответила мама. Но голос ее звучал неуверенно.

Мы нашли в углу уголь и сунули его в печь. Ветер сквозь трещины задул шесть спичек, но мы все же сумели развести огонь и придвинулись ближе в своих промерзших пальто, трясясь всем телом. Печь быстро раскалилась, но мы никак не могли согреться.

– Сильви, вот кастрюля, – сказала мама. – Принеси воды для чая.

Выскользнув на улицу, я зачерпнула снега, даже не почувствовав его вес. Он растаял над огнем, но воды получилось мало, и она все не закипала. Уютный домик оказался не таким уж уютным. И это был не настоящий дом: всего одна комнатушка, стенки из дранки и досок, утыканных гвоздями. Полоски холста и страницы из «Френологического журнала» покрывали стены. Газеты затыкали щели. Из мебели имелся стол и три низеньких табурета. Стул с мягким сиденьем. И все внутри было припорошено снегом.

– Чай не закипает, – заметила я.

– L’altitude[5], – пояснила мама. Усталость сочилась из нее словно клубы дыма.

Вверху вокруг трубы дымохода располагалась лежанка для сна, к ней вела приставная лесенка. Шкурки кролика и ласки затыкали щели между стропилами. На стенах были развешаны снегоступы, разные инструменты и приспособления. Кусок просмоленной бумаги служил дверью в тесную пристройку: там едва помещались набитый лузгой матрас и умывальник.

Мы отогрели пальцы и стопы малыша дыханием. Руки и ноги чесались и горели, покраснев, как сырое мясо. Мама нашла в шкафчике промерзший хлеб и консервные банки с устрицами и горохом. Протянула мне банки и открывалку.

Я расковыряла банки, порезавшись об острый край крышки: кровь брызнула на устриц, окрасив их в розовый цвет. Мы поставили банки на печку, чтобы согреть. Мама поломала хлеб на куски и разложила на них окровавленные устрицы. Мы уплетали их, черпая ложками горох из банки. Запивали еду слабым чаем, так и не снимая пальто и шапки. Потом повалились на постель и прижались друг к другу, как новорожденные щенки, согревая свои дрожащие тела, пока не заснули. Папа так и не появился. Его шапка была здесь, а голова отсутствовала.

Лучики морозного рассвета проникли в щели на крыше, покрытой снежной накидкой. Снаружи затопали сапоги.

– Эй, привет!

Блудный отец похлопал по нагромождению наших тел.

– Ma famille[6], подумать только! – Его громкая радость переполняла комнату, он выкрикивал наши имена одно за другим. – Шери! Генри! Сильви, ты так выросла! Какая красивая у меня жена! – Он обхватил длинными руками маму, мои тощие плечи и плечи Генри. И разглядывал нас затуманенным взглядом. Глаза отца засияли, когда он впервые увидел своего малыша. – Mon fils![7] – гордо произнес он.

За два года, что мы не виделись, отец изменился. Иссиня-черные волосы отросли до плеч, а борода – до середины груди. Кусака захныкал и уткнулся лицом в мамину шею. Папа потерся о него бакенбардами и зарылся под одеяло, выглядывая оттуда украдкой, пока Кусака не рассмеялся. Потом папа поборолся с Генри. Меня ухватил за косу и соорудил усы малышу, прижав ее кончик ему под нос.

– Жак! – мама застенчиво порозовела. Она была счастлива.

Он соорудил усы и ей, а потом натянул одеяло нам на головы и зарычал:

– Я пещерный медведь. – Брови его припорошило белой каменной пылью, ладони были все в трещинах и мозолях. – Каменотес – пыльная работенка.

Больно было видеть его таким измученным и помятым.

Мама стряхнула с его лица пыль. Он прижался бровью к маминому лбу и вытащил из ее прически шпильки. Мамины волосы заструились темным водопадом.

– Жак, tété-oú-là? Где ты был?

– В каменоломне, Шери. – Отец отодвинулся и посмотрел ей в глаза. – У меня ночные смены. Хозяева новые, а проблемы все те же. Все повторяется – мы объединяемся.

– Пожалуйста, не надо больше забастовок, – мама протянула к отцу ладонь, услышав резкие ноты в его голосе, и провела пальцами по макушке и новым седым проблескам на его висках. – Ты ведь обещал не бастовать. А еще говорил, что в апреле безопасно. Но случилась буря, мы чуть не погибли!

– Нет-нет, Шери. Вы не погибли, нет. Мадам Удача нам улыбнулась.

– Ты имел в виду Госпожу Удачу, – вставила я, и они рассмеялись.

Отец поправил мамины волосы, заправив локоны ей за уши. Она протянула ему ладонь, а он схватил ее и прижал к губам. Мама спрятала лицо у него на груди. Они не произносили вслух слово «любовь», но та ощущалась во всем, и я хотела того же для себя, мечтала о grand amour[8].

Папа подбросил углей в печь, глаза сияли от переполнивших его чувств. Он пел «Жаворонка», поджаривая на сковородке замороженный бекон. Потом наблюдал за тем, как мы его уплетаем, словно за настоящим чудом.

– Сегодня, цыплятки, мы пойдем прогуляться и полюбуемся божественной красотой этих гор.

Мы вышли из нашей норы на солнце и увидели перед собой бесконечные просторы, расстилающиеся до самого горизонта, словно морская гладь. Пики подобно волнам вздымались в небо. Нас ослепило это белое сияние.

– Это храм Господа, – театрально объявил отец. Когда-то он путешествовал с цирком и научился жонглировать, а еще висеть на строительных лесах со стамеской в руке и глотать пламя. А потом сбежал с ирокезами и научился видеть в темноте и вить гнезда на деревьях – так он рассказывал. Как-то прожил в палатке целую зиму. А щеглы ютились в его бороде. Он говорил на канадском французском и американском английском. И умел ходить на руках.

– Мунстоун[9] – название, которое дали этому месту в древности, – сказал отец, – потому что когда-то от Луны отвалился кусок и упал прямо сюда.

Половина его историй были правдой, а две трети нет, как заявлял он сам, но никогда не признавался, что в них правда, а что выдумка. Отец посадил Кусаку на загривок и положил ладонь на плечо Генри.

– Пойдем посмотрим окрестности.

Мы направились вверх по склону по истоптанной ботинками тропке. Я искала глазами магазин, церковь или школу, но взгляд натыкался лишь на хижины, цеплявшиеся к скалистой стене так же отчаянно, как сама я цеплялась за надежду, что не застряну на этом голом пике надолго.

– В пятой хижине живет Сетковски. В четвертой Брюнер. В каменном доме на верху холма начальник Тарбуш. А пустые помещения – для летней смены. – Отец махнул рукой в сторону длинного здания с железной крышей, высившегося на столбах и плотно прижатого к горе – общежития для рабочих. Папа жил там два года до нашего приезда. – Здесь всем заправляет миссис Квирк. В ее лавке продается уголь и кофе. Но лучше ездить за покупками в город. В лавках компании все вдвадорога.

Я рассмеялась.

Он потянул меня за косу.

– Что смешного?

– Втридорога, – поправила я.

– Сильви все знает, – заметила мама. – Первая в классе.

Это было редкое проявление материнской гордости и в то же время предупреждение мне: не вести себя как «мадемуазель всезнайка». Мама хотела лишь, чтобы мы хорошо знали langue maternelle[10] и не портили его словечками янки. Она относилась к ним как к заразе и не позволяла мне говорить своими словами.

Мы свернули за поворот и добрались до плоской платформы, на которой трудились рабочие и лошади, а рядом зияла черная дыра, выдолбленная в боку горы.

– Каменоломня Паджетта, – с гордостью произнес папа.

– И это все? – вытянул шею Генри. – Эта пещера?

– Ох, – перекрестилась мама.

Вход напоминал распахнутый беззубый рот кита. Вокруг нависали платформы, грузовые стрелы, веревки и леса с приставленными к ним лестницами. Краны, прикрепленные к отвесной стене, топорщились как усы, на тросах болтались массивные крюки размером с ребенка. По всему двору громоздились кучи белой породы, словно гигантские куски сахара.

– Самый красивый камень в мире, – просиял папа. – Идеально-белый, для статуй. Одна большая жила с золотой прослойкой. На милю уходит в глубь горы.

– Золото? – Глаза у Генри загорелись. – Настоящее золото?

– Не-а. Пирит придает мрамору желтые прожилки. Очень красиво.

– Пирит – дурацкое золото, – пояснила мама.

– Золото дураков, – поправила я, не сдержавшись.

– Герцог Паджетт не дурак. Он семикратный миллионер, – заметил отец. – Смотрите, вот так мы делаем его богатым.

– Берегись! – раздался крик. Послышались пронзительные свистки. Стайка мужчин окружила обернутый цепями каменный блок размером с рояль. Кран над ними повернулся и спустил болтающийся крюк. Один из парней запрыгнул на верх камня и, когда тот стал подниматься, ухватился за подъемную цепь и сделал сальто.

– Это Сетковски, – пояснил отец. – Он катается на белой птице.

– Хочу попробовать, – воскликнул Генри.

Мама зажмурилась.

– Никогда, – выдохнула она.

Кран перекинул камень за край скалы, там он раскачивался над головами рабочих, копошившихся во дворе как муравьи, на высоте пятидесяти футов. Я представила, что цепь сейчас лопнет, глыба рухнет и расплющит их всех. Но она медленно шла вниз, пока показушник Сетковски махал шляпой, и наконец опустилась на плоскую грузовую телегу. Шесть лошадей потащат ее вниз в город на шлифовальную фабрику.

– Этот вот камень, – показал пальцем отец. – Стоит сто тридцать долларов за тонну. Тридцать тонн уходит на греческую колонну. Представьте, сколько всего колонн в здании банка. А библиотеки? В этой горе хватит мрамора на триста лет. Посчитайте.

– Здесь миллионы! – ахнул Генри. – Можно пойти в каменоломню и посмотреть?

– Нет, – отозвалась мама. – Опасно.

– Красиво, – возразил отец. – Когда туда заглядывает солнце, пыль в воздухе становится золотой, словно божьи искры. Ты изумишься. Сама графиня приходила сюда на экскурсию.

– Графиня? – переспросила я.

– Жена герцога. Из Брюсселя. Она бельгийка, – пояснил отец. – Вам, дамы, лучше вернуться. Я покажу Генри каменоломню. Это восьмое чудо света.

– Сильви, – позвала мама, оторвав меня от разговора о графинях и чудесах.

– Но я… – будь я мальчишкой, смогла бы прокатиться на белой птице. Будь я графиней, пришла бы в каменоломню посмотреть на золотую пыль. Но я была послушной дочерью, и мне все запрещалось. Что еще мне не дозволялось делать? Список был длинный. Даже здесь, на Диком Западе, мне оставались лишь домашние дела и скука.

Папа заметил мое разочарование.

– Подожди лета, Птаха. Лето чудесная пора, увидишь. На холмах море цветов, а в реке плавают радуги.

– Он имеет в виду форелей, – пояснил всезнайка Генри.

– Я имею в виду радуги, – возразил отец и пошел показывать Генри каменоломню.

Мама указала рукой на свисающий крюк:

– Видишь опасность? Он всегда глупо рискует, ваш отец.

«Я хотела бы походить на него», – подумала я. Но я всегда походила на нее, была тихой и послушной. Я взяла Кусаку у нее из рук.

– Что бы я без тебя делала? – с благодарностью воскликнула мама.

«Заставила бы Генри тебе помогать», – подумала я. Но это мой удел – помогать ей с заботами. А Генри пойдет с папой, будет ездить на белой птице и любоваться ослепительным зрелищем карьера. Мы с мамой вернулись назад в безопасную клетку хижины номер шесть, подальше от восьмого чуда света. Мои зубы упрямо стиснулись. Какие бы чудеса ни водились здесь, в Золоченых горах, я приняла твердое решение увидеть их все.

Глава вторая

Через три дня хижина пропахла капустой и мокрой шерстью. Наши с братом перебранки просачивались на улицу сквозь трещины, а снаружи упорно проникал холодный дождь. Генри, не умолкая, болтал про каменоломню. Самое ошеломительное и изумительное зрелище на свете. Manifique[11].

– Тебе бы там не понравилось, – надменно заявил он. – Опасно.

– И грязно, – добавила мама. – Такое место не для девушки.

Я сидела у печи и читала «Цветы зла», упиваясь чувством негодования. Я ненавидела горы. Ненавидела скалы. Грязь, застарелый снег, превратившийся в корку. Кусака стучал ложкой о кастрюлю. Генри играл в рыбалку, спуская бечевку с платформы, на которой спал. Вместо крючка он использовал согнутую шпильку. Она зацепилась за кончик моей косы, и он потянул за нее. Я захлопнула книгу и пробормотала квебекское ругательство:

– Tabarnac[12].

Вспоминать нечистого угрожало спасению души. Мама вздрогнула и повернулась ко мне.

– Прочти покаянную молитву, – сказала она. – Будь хорошей девочкой.

Я молилась о том, чтобы стать хорошей. И с виду была такой: услужливой, вежливой. Но только не в мыслях. Там я была госпожой Люцифер, невестой дьявола. Комок возражений подступил к горлу, но я сглотнула его.

– Извини, мама. Desolée[13].

Я читала покаянную молитву, но не каялась. Через минуту мама подошла и опустила ладонь мне на голову. Возможно, она все же понимала. Возможно, в ней еще живы были струны, способные вызывать восторг. Те, что когда-то подтолкнули ее к танцу в амбаре и к объятиям моего отца. А теперь привели на вершину этой жалкой горы.

– Господь все слышит, – напомнила она и протянула мне мешок для угля, чтобы я сбегала за ним в лавку. – Сходи прямо сейчас.

Она простила меня. В тот раз простила.

Я разочарованно топала по снегу. От сугробов поднимался пар: за последние дни потеплело до плюс десяти. На дорожке Каменоломен дождь растопил верхний слой наледи, и проступили черные следы золы, вмерзшей в снег возле хижин: содержимое печей, вытряхиваемое возле порога. Грязные дорожки петляли по снегу, усеянные следами ботинок и отпечатками колес. Сахарная корка снега таяла, превращаясь в слякоть. Тут я заметила, что кто-то глазеет на меня.

В дверях хижины номер пять стояла девочка. Ей было лет девять, может, чуть меньше. Воздушное создание, одетое в комбинезон, переделанный в платье. Волосы ее не были причесаны, а в глазах мелькали золотые огоньки.

– Я тебя раньше не видела, – сказала она. – Откуда ты приехала?

– Издалека, с Востока, – ответила я.

Девочка рассмеялась и, не переставая смеяться, сказала, что ее зовут Ева Сетковски.

– Чего ты смеешься?

– Никому не надо приезжать сюда.

– Почему?

– Здесь проклятие. Это место проклято.

– Что за проклятие?

– Индейцы юта наложили его. Когда-то эти земли принадлежали им, но белые убивали их и прогнали отсюда. И они прокляли эти горы.

Она ткнула пальцем по четырем румбам невидимого компаса.

– Проклятие, проклятие. Ты никогда не уедешь отсюда: зло найдет тебя.

– Я тебе не верю.

– А мне все равно, веришь или нет, – заявила она.

– Кто такие юты? – спросила я позже, вернувшись домой.

– Племя юта, – ответил отец.

– Индейцы, жившие здесь давным-давно, – пояснила мама.

– Не так уж давно. Тридцать лет назад, – поправил отец.

– Польская девочка сказала, что на долине лежит проклятие.

– Это просто сказка, – ответил отец.

Так ли это было? Тогда я поверила, что это всего лишь легенда. Но все последующие годы задавалась вопросом, не были ли несчастья, свалившиеся на Мунстоун, следствием того проклятия – пророчества вождя Колороу, гласившего, что любое дело, начатое белыми людьми в долине Алмазной реки, обречено на провал.

– Не водись с этой девочкой, – велела мама. – И не смотри на мужчин, если они на тебя пялятся. Проходи мимо.

Но я смотрела на них. Завидовала их уверенной развязности и простоте. Громким шуткам, ругательствам, которые мне не позволялись. Мне нельзя было поднимать глаза, разговаривать, любоваться восьмым чудом света. Но, набирая воду или принося уголь, я смотрела по сторонам, надеясь увидеть того парня, что станет моим суженым и освободит меня, дьявола во плоти, из клетки скуки и послушания. Я замечала их накачанные предплечья, пальцы с обломанными ногтями, которыми они трепали свои волосы, и влюблялась дважды в день.

– Это дикари, – сказала мама. – Иностранцы.

– О, Шери, они хорошие люди, – возразил отец. – Все, кроме начальника Тарбуша.

– Тсс, – мама закрыла ему рот ладонью. Она повязала ему на шею платок, подстригла волосы и подравняла бороду. За неделю она привела его в божеский вид, нарядила в чистый рабочий комбинезон и украсила хижину занавесками с цветочным рисунком, смастерив их из мешка от муки, и изображением Господа: он висел на стене, а вокруг головы сияли золотые лучи. Она молилась, прося защитить ее от дикарей, а я молилась о спасении с этой горы. Я не могла добраться в город, даже попасть в школу, чтобы завершить образование и получить аттестат.

– Все еще есть угроза оползней, – сказала мама. – И камнепадов.

Но больше всего ее тревожила угроза со стороны рабочих: грузчиков, камнетесов, мастеровых.

– Итальянцы – искусные ремесленники, – твердил ей отец. – Лучшие скульпторы.

– Голых статуй, – фыркала мама.

– Большинство из них живут внизу в районе макаронников, – пояснял он. – Возле шлифовальной фабрики.

Мне не нравилось то, как родители отзывались об иностранных рабочих. Разве нас самих не дразнили «лягушатниками» и мы не были мигрантами, как и они?

– Компания старается нас разделить, – рассказывал отец. – Чтобы мы не образовали профсоюз. Но если босс не станет платить больше, мы начнем забастовку. Тарбуш мухлюет, уменьшая нам количество рабочих часов. Заставляет нас выходить по воскресеньям.

– Это противно Господу, – согласилась мама.

– Они превращают камень в золото. Неплохой фокус, – отец рассмеялся с горечью. Это был не прежний папа, игравший на скрипке по вечерам. Он слишком уставал, чтобы читать нам вслух «Робин Гуда» или петь «Жаворонка». Он сжимал пальцами переносицу и массировал пыльную голову. И либо работал, либо спал, а когда бодрствовал, шепотом спорил о чем-то с мамой. Мы слушали их разговоры и знали все. О задолженности перед лавкой компании. О назревающей забастовке.

Как-то рано утром отец пришел после четырнадцатичасовой ночной смены и сел у печи, хватая ртом воздух и протянув ладони к огню. Мама стала чистить его одежду. От куртки поднялась пыль, и она закашлялась.

– Это сахарная пудра, – сказал отец, закрывая глаза. – Я сахарный человечек.

– Не вдыхай это, – предупредила мама. – Ты просто кожа да кости. Отдохни.

– Нет времени.

Все разговоры они вели только про время. День состоял из двенадцати часов или десяти. Иногда вместо дня была ночь. Иногда были сверхурочные часы, но эти часы считались «мертвыми».

– Как часы могут быть мертвыми? – спросил меня Генри.

– «Мертвая работа», – объяснила я. – За нее не платят.

Остальные разговоры были про деньги. Их никогда не оставалось про запас. Говорили про почасовую зарплату. Помесячную аренду. Ежегодную плату за обслуживание в больнице. Уголь стоил четыре бона за мешок. Бонами расплачивались вместо наличных в лавке компании. К дню зарплаты боны заканчивались. Из-за бесконечных разговоров о деньгах я стала мечтать о том, чтоб заиметь свои.

– Парни готовы бастовать, – сказал как-то папа.

– На этот раз тебя убьют, – воскликнула мама.

– Никто меня не убьет, – возразил отец и уснул прямо в ботинках.

Недели через две после нашего приезда отец вернулся домой поздно вечером и, проспав шесть часов, снова отправился на работу. От усталости он забыл забрать ведерко с обедом.

– Я отнесу его, – предложила я.

– Нет, – запретила мама. – Пусть Генри отнесет.

Но Генри ушел ставить силки на кроликов, посадив на закорки Кусаку. Мама всплеснула руками.

– Пятнадцать минут. Отдашь обед бригадиру. Не разговаривай. И не заходи внутрь.

– Oui, мама. – Я направилась к двери, а дьявол нашептывал мне на ухо возражения.

На погрузочном дворе я прошла между глыбами камня под взгляды и присвистывания мужчин к маленькой лачуге у входа в карьер. Там, у двери с открытым верхним окошком, сидел Джуно Тарбуш, бригадир, следивший за рабочим графиком. Сутулый человечек с маленькими глазками.

– Тут обед для моего отца, – сказала я. – Жака Пеллетье.

– Ты девочка-француженка? – Он провел пальцем по своему журналу и сверился с часами. – Он не заслужил обеда. Он в шахте, я передам.

– Я отнесу ему сама. Мне не трудно.

– Глупая идея, – он смачно сплюнул. – Зима была длинной. Парни засунут тебя в вагонетку и увезут. И мы тебя больше не увидим. Или поскользнешься там и упадешь, в юбках-то.

А ты можешь ткнуть этим карандашом себе в глаз. Я не сказала этого вслух, но представила, как его глазное яблоко лопается, словно «слизкий ком» у Шекспира[14].

– Меня послала мама.

– Ну, тогда иди, – отозвался он. – Там всего одна дорога вниз, и это лестница Сатаны! – Он постучал пальцем по часам. – Топай скорее. Время деньги.

Я прошла мимо него. Наконец я это увижу: восьмое чудо света.

Там и вправду было так, как описывал Генри. Manifique, incroyable[15]. Я стояла внутри пещеры у верхней ступеньки лестницы Сатаны раскрыв рот. Люди превратили внутренность горы в белый каменный собор. Столбы и опорные арки из мрамора поддерживали сводчатую крышу. Блестящие частички сияли в лучах солнца, словно божественный свет на картине великого мастера. В сотнях футов ниже виднелись скопления техники, канатов и цепей и темные силуэты людей и мулов. Работники двигались по лестницам, прислоненным к стенам, свисали с лесов, хрупких, как веточки деревьев. Молотки с громким стуком отскакивали от зубил, звучал гул дрелей и пил. От костров под котлами поднимался дым, пачкая белый потолок пещеры черной копотью. Пахло сыростью и серой.

Лестница Сатаны состояла из тонких дощечек без подступенков, жавшихся к камню. Я ухватилась одной рукой за перила, придерживая второй юбку и ведерко с обедом. Какой-то парень вскрикнул и показал на меня пальцем. Я спускалась под свист и перешептывания. Меня пронзали их взгляды. На полпути вниз я вышла на каменную террасу. Работники по очереди били там молотками о стену. Они прервались и, опираясь на свои молоты, таращились на меня, словно я была сказочным существом. Я кивнула в знак приветствия и шагнула дальше в холодную и сырую белизну пещеры. На разных уровнях ее на мраморных стенах были вырезаны буквы, сердца, инициалы.

На нижней площадке лестницы шестеро мужчин висели на длинном рычаге, поднимая высеченный каменный блок. Еще двое сталкивали обломки камня за край в металлические ведра внизу, скрипя лопатами.

Один из них сделал шаг в мою сторону: молодой парень в очках, странно одетый. На нем была рубашка с воротником и шелковый галстук с малиновыми и золотыми полосками. Соломенные завитки волос были приглажены по бокам. Он был узок в плечах и странно смотрелся в этом месте в костюме, но без шляпы. Кто он? Геолог, денди, старатель?

«Вы заблудились?» – чуть было не спросила я.

Он поправил очки на носу, оперся на лопату и, мигнув, уставился на меня.

– Вы заблудились, мисс? – спросил он с южным акцентом.

– Нет. – Меня поразило, что он словно снял слова с моего языка. Его профессорский вид так не подходил этому пыльному и шумному месту.

– Я ищу Жака Пеллетье, – сказала я.

– Француза? Все знают француза. – Он показал вниз. – Вон он, в зеленой шапке.

Эту шапку связала я, оставив над макушкой побольше свободного пространства.

«Чтобы там собирались мысли», – приговаривал отец.

Мне следовало уйти тогда, избегая неподобающего разговора с незнакомцем. Но у дьявола были другие планы. Хотя честно ли обвинять во всем дьявола? Меня с самого начала поразил этот странный парень. Он походил на сову. Чисто выбрит. Зубы сверкают белизной, как и накрахмаленный воротник. Новехонькие кожаные ботинки. Он возился с окровавленным платком, обернутым вокруг ладони, пытаясь затянуть его потуже зубами.

– Давайте я вам помогу, – предложила я, забыв ссутулить плечи, чтобы не казаться дылдой.

– Ой, да, спасибо. – Он протянул мне руку, на большом пальце зияла сорванная до крови мозоль с прилипшими к ней песчинками. – Пришел сегодня без перчаток. Буду признателен, мисс, если поможете.

Я поставила вниз ведерко с обедом, и он протянул мне платок с синими инициалами «Джей Си Пи».

– Сгодится и это, – сказал он. – Разве что в вашем ведерке с ланчем найдутся по счастливой случайности бинты и йод?

Он произнес «ведерко с ланчем» так, словно на дворе стоял жаркий летний полдень.

Когда он протянул мне ладонь и я обхватила ее руками, меня пронзило током. Я не ходила в школу вместе с мальчиками и не общалась с парнями и мужчинами, кроме моих громких братьев и кузенов, а также дядей, фыркающих, гогочущих, чертыхающихся, пьющих и горланящих песни. Этот парень был утонченным американцем, ладонь у него была розовая, не загрубевшая, хоть и испачканная кровью. Он улыбнулся мне так, словно прочел мои мысли.

– Похоже, вам очень больно, – выдавила я.

– Чтобы чему-то научиться, нужно страдать, – произнес он, – так любит говорить мне отец. И я сейчас очень страдаю, правда. Мой старик всех отправил бы в школу, где учат тяжелыми тумаками.

– Или тяжелыми молотками, – заметила я.

Он удивленно усмехнулся моей шутке. Я обернула платком его ладонь и тонкие нежные пальцы и завязала прочный узел. Я не осмеливалась взглянуть на него, на эти волосы цвета кукурузы. Мы оба порозовели от смущения, не я одна. Мигая, он разглядывал меня сквозь внезапно запотевшие очки.

– Спасибо, что пришли на помощь страждущему. Мне не говорили, что сюда спускаются ангелы.

– Сущая ерунда.

Ангелы вряд ли заикаются, как я. Серафимы не носят пыльных ботинок. Другие парни подначивали его:

– О, Джейс, дамский угодник. – Они причмокивали, изображая поцелуи.

– Только в мечтах, – он ухмыльнулся мне, а я ощутила странное желание снять с него очки, протереть и увидеть цвет его глаз.

– Сильви! – позвал снизу отец.

Я кивнула парню и пошла к отцу с ведерком в руке.

– Ты забыл обед дома!

– Шери послала тебя? – спросил он.

– Она велела отдать его бригадиру, но я…

– Ах, нет. Если отдать его Тарбушу, он съест все сам. Он ест младенцев, котят. Он вырежет у человека почки и съест на завтрак.

– Он сказал, ты не заслуживаешь обеда, – передала я его слова.

– Так и сказал? – Глаза отца сузились. – Видишь, Птаха, большие начальники не дают простым людям даже пообедать. – Он взглянул наверх, на отверстие, откуда проникал свет, словно это было око всевидящего Господа. Но сверху на него смотрел парень с перевязанной рукой, Джейс. Он поприветствовал нас, увидев, что его заметили.

– Этот парень, – вскинул подбородок отец, – Джаспер Паджетт. Сын герцога Паджетта. Отец все лето заставляет его играть в камнетеса.

Эти слова заинтересовали меня. Так Джейс был аристократ. Сын герцога. Он смотрелся в этой пещере так же странно, как я. И он назвал меня ангелом.

Папа театрально поднял вверх ведерко с обедом и поцеловал его. Парни вокруг рассмеялись и подошли пожать мне руку.

– Это моя дочь Сильви. – Он угрожающе поднял вверх палец. – Даже думать не смейте. А то скормлю вас волкам.

Он величественно взмахнул рукой над головой.

– Regarde[16], Сильви. Вот наш знаменитый мраморный карьер. Чудесно, правда?

– Да, – ответила я.

Отец с гордостью показал на громоздкую машину, которая медленно надрезала камень с оглушающим скрежетом.

– Вот моя красавица. Рассекает камень, как нож желе. Но так медленно, что мы зовем ее Улиткой.

Улитка была камнерезным станком на рельсах, с каждой стороны находились сверла, похожие на гигантские иглы швейной машинки.

– Она продвигается на один фут в час и съедает пятьсот фунтов угля каждый день. Наша красавица.

Мрачный индустриальный вид Улитки не вязался с его восхищенным описанием. Отец любил ее за то, что она делала за него трудную работу по высеканию камня, спасая ему руки и спину. Но для меня это была лишь гудящая груда грязного металла. Лишь черная копоть из трубы гудящего котла намекала на ее убийственную мощь.

За панелью управления сидел парень с косынкой на шее и сигаретой в зубах.

– Сильви, – сказал отец, – это Дэн Керриган, наш любимый смутьян.

– Это я-то смутьян? – подмигнул Керриган. – Ваш отец главный бунтарь, и мы ему за это благодарны, правда, Джоко?

Отец зачерпнул ложкой обед и поделился с Керриганом, проедавшим его голодным взглядом. Раздался свисток. Мужчины на полу вскинули головы, словно испуганные олени. Высоко наверху человек театрально показывал на часы.

– Тарбуш, – воскликнул отец. – Putain[17].

– На днях, – проговорил Керриган, – я его двери разнесу в клочья.

– Мы выйдем из этих дверей, – сказал отец. – А потом они заплатят.

Он заметил, что я слушаю их разговор.

– Тебе пора домой, – сказал он и вернулся к своей красавице Улитке.

По дороге назад мои ботинки застряли в серой массе покрытой наледью грязи. Я надеялась увидеть Джейса, но единственным напоминанием о нем было красное пятно на белых каменных обломках, его окровавленный платок. Я подобрала его на память и стала подниматься наверх. Когда я, мигая, выбралась на солнце, Тарбуш постучал по часам.

– Тридцать пять минут, – сказал он. – Обеденный перерыв всего пятнадцать минут.

Он открыл свой журнал и, театрально лизнув красный карандаш, сделал пометку.

– Вычту у этой смены двадцать минут.

– Сэр?

– Я же сказал, время деньги. Время наш враг. Не забывай.

Теперь я помню одно: что Тарбуш наш враг. Орудие, агент и цепной пес настоящего врага. Но в то утро я была занята мыслями о Джаспере Паджетте, его окровавленной ладони и южном выговоре. «Ангел», – произнес он. Слово это звучало в ушах словно арфа, озаряя сиянием мою скучную унылую жизнь. Я увидела восьмое чудо света и перевязала руку сына герцога. Как же, размышляла я, мне увидеться с Джейсом снова? Каменоломня перестала меня интересовать. Одного спуска в недра горы мне хватило. Я сунула платок в коробку из-под обуви, куда прятала памятные вещицы. Красные пятна крови высохли и стали коричневыми. Он все еще хранится у меня, спустя столько лет.

Глава третья

Как-то целую неделю папа работал допоздна, потом ложился спать и снова уходил. А мы сидели в сумерках на ступеньках, вдыхая новый аромат зелени в воздухе: аромат свежих побегов и распускавшихся листочков, и водных струй, бежавших вниз в долину. Заходящее солнце отбрасывало синие тени на склоны горы, пока не остался только красный отблеск к западу от каменной гряды. Ночь спустилась на горные пики. Стриж пронесся сквозь сумерки. Кусака мурлыкал песенку. Генри вытащил из кармана лист бумаги и протянул маме.

– Тарбуш говорит, я могу ему пригодиться в каменоломне, – сказал он. – За десять центов в час.

В свете лампы мама прочитала документ: разрешение не посещать школу и пойти работать. Там говорилось, что Генри пятнадцать лет, хотя ему было всего двенадцать. А вес указывался в сто фунтов, хотя в нем было не более шестидесяти, и то в мокрой насквозь одежде. Документ подписал полковник Боулз, президент компании Паджеттов, он же мэр Мунстоуна и инспектор школ.

– Подпишешь? – спросил Генри.

Вместо ответа мама разорвала документ в клочья.

– Это ложь, – воскликнула она. – Про возраст. И вес. Ты солгал. Все, что у нас есть в этой жизни, – наш Спаситель и честное слово.

– Другие парни это делают, – попытался возразить Генри. – Сам сын герцога там работает.

– Разве ему двенадцать? Нет. – Она ткнула пальцем в клочки документа. – Этот полковник. Он предпочитает, чтобы ты остался неучем? И работал в шахте? Так, пойдешь в школу вместе с Сильви. Прямо завтра.

Так благодаря брату и его попытке через хитрость подзаработать деньжат я смогла выбраться из Каменоломен.

В пять часов утра в понедельник мы отправились пешком в город. Ева Сетковски прошла мимо, она направлялась за водой вверх по склону.

– А как же школа? – спросила я у нее.

– Мне надо работать, – бросила она и ускользнула, грохоча ведрами. Когда она наполнит их из желоба, весом они будут почти с нее.

Мы не видели Мунстоун с того самого дня, как пробирались здесь сквозь бурю три недели назад. Теперь мы шагали туда с нетерпением. Рассвет занимался над зеленеющими пиками. Эхом со стороны деревни доносился лай собак и рев мулов, звуки манили к себе, словно ярмарочный балаган. Обогнув склон горы, мы миновали указатель, предупреждающий о крутом повороте. Внизу за деревьями проглядывали башенки огромного здания.

– Замок! – воскликнула я. – Смотри, Генри! Это «Лосиный рог», шато Паджеттов…

Если б удалось заглянуть в окна, я, несомненно, увидела бы горы награбленного золота и этого странного принца Джей-Си за изысканным завтраком из павлиньих яиц и соловьиных язычков.

Но Генри без всякого интереса последовал дальше. Мы спускались вниз по склону целый час и наконец перешли по мосту в Мунстоун, миновав загоны для рогатого скота и свиней и длинные фабричные бараки под крышами из листового железа. Там были сложены глыбы мрамора: их распилят, нарежут и вывезут на телегах.

Уроки проводились в церкви (отступнической, как заметила мама). Мы последовали за стайкой учеников, поглядывавших на нас с любопытством. Церковь оказалась совсем некрасивой: методистская, простая, без статуй святых. Генри с учениками помладше направился в ризницу. А я вскарабкалась по лестнице наверх, где висела бумажная табличка: «Старшие классы».

Миниатюрная девушка писала мелом на доске, ее блестящие волосы были высоко заколоты. Неужели это учительница? Учителя обычно мрачные и строгие, похожи на ворон. А здесь перед нами был весенний цветок.

– Меня зовут мисс Гейдж, – улыбнулась девушка. – Прошу садиться.

Из-за парты я изучала ее приветливое американское лицо. Впереди сидели несколько девочек с накрахмаленными бантами. А сзади мальчики постарше, среди них был Карлтон Пфистер, высокий, как взрослый мужчина, с малюсенькими скучающими глазками и стиснутыми в кулаки ладонями. Вероятно, пытался так удержать в своей дубовой голове хоть какие-то знания. Мой недоброжелатель.

– Поприветствуйте нашу новую ученицу, Сильви, – сказала мисс Гейдж. – Мадемуазель Пеллетье из Квебека. Она говорит по-французски.

– Французишки, – просипел Карлтон, приставив большой палец к носу и растопырив пальцы.

– Прошу тебя показать нам это, Сильви, – сказала учительница. – Parlez, mademoiselle[18].

Заговорив по-французски, я себя выдам. Дети янки в Ратленде издевались над нашим акцентом и называли нас лягушатниками.

– Сильви? Un peu de français, s’il vous plait?[19]

– Salut[20], – выдавила я. – Bonjour[21].

Вся кровь хлынула мне в лицо. Мои планы стать американкой начисто разрушило это нежное создание. Так мне тогда казалось. Позже выяснилось, что мисс Гейдж невольно направила меня по предначертанному пути.

Смешки, пристальные взгляды и перешептывания за спиной вызывали у меня мурашки. Я впервые находилась в одном классе с парнями. И без монашек вокруг. Меня поразило, что Карлтон и какой-то рябой парень перекидывали друг другу сосновую шишку. Почему учительница не накажет их розгами? Передо мной Милли Хевиленд старательно вырисовывала на грифельной доске сердечки. А мальчишка в среднем ряду положил голову на парту и дремал с открытым ртом.

Разочарование зашевелилось у меня в животе. Это школа для недоразвитых и младенцев. Я никогда не получу аттестат. Перед самым концом занятий мисс Гейдж заметила:

– Завтра, мальчики и девочки, постарайтесь все вести себя так же хорошо и тихо, как наша новая ученица.

Но я вела себя тихо не из-за того, что была хорошей девочкой. У меня не хватало слов выразить разочарование, клокотавшее в горле. Таким словам, которые мне хотелось бы высказать, не научат в школе. Придется поискать их в других местах. Когда прозвенел звонок, я отправилась поглядеть, какие интересные возможности таил этот городишко.

Мунстоун состоял из восьми кварталов грязи, разбросанных в плоском углублении меж заснеженных гор. На Паджетт-стрит пустые клочки земли чередовались с новыми постройками: банком, пекарней и салуном. В мясной лавке мы с Генри долго глазели на колбасы в витринах, потом помедлили в дверях лавки компании, но входить не стали. У нас не было денег, и потом, мы боялись пропустить грузовик до Каменоломен: тогда нам пришлось бы три мили шагать до дома на своих двоих.

Сразу перед мостом мы наткнулись на осла с торчащими ребрами, жевавшего клочки сорняков, пробивавшихся сквозь прошлогодний снег. Стайка парней тыкала в беднягу прутьями. Карлтон Пфистер и его приятели.

– Не говори ни слова, – Генри натянул шапку пониже, пряча лицо. Мы молча прошли мимо, а бедный осел не сводил с меня осуждающе-тоскливого взгляда. На дворе фабрики мы узнали, что грузовик уже уехал в Каменоломни и нам придется два часа шагать вверх по склону.

Мама ждала на ступеньках. Кусака заковылял к нам на дрожащих ножках. Генри подхватил его и покачал в воздухе. В хижине раздались голоса. Отец разговаривал с каким-то незнакомцем. Отворилась дверь, и вышел молодой мужчина. Выглядел он неряшливо и походил на пирата: от уха до подбородка лицо рассекал тонкий белый шрам.

Папа вышел вслед за ним.

– Сильви, это Джордж Лонаган. Из Денвера.

– Не из Денвера, – с отвращением процедила мама. – А из ИРМ.

Речь шла об «Индустриальных рабочих мира», профсоюзе, который послужил причиной неприятностей, случившихся с отцом в Ратленде.

– При всем уважении, мадам, я из ОГА[22]. Из Нью-Джерси, – сказал Лонаган. – Штата садов. У нас там лучшая в мире болотная руда. Меня послали на Запад освободить рабочий люд силой наших рядов. Рад знакомству, Сильви.

Родители зашли в дом и спорили за закрытыми дверями. Джордж Лонаган закинул руки на затылок и вздохнул. Я едва осмеливалась взглянуть на него, дерзкого на вид мускулистого парня с отросшими на затылке темными волосами, спадавшими на потертый воротник его синей куртки. Под редкой порослью бакенбард проступал шрам на одной стороне лица. Может, на него напал какой-то головорез. С кривым ножом. Я напряженно молчала, как натянутая струна.

– Разрешите присесть? – спросил он и приземлился рядом со мной на ступеньку: длинные, как у кузнечика, ноги его согнулись и разошлись в стороны. Он ослабил галстук и откинулся назад, опершись на локти, жуя зубочистку и окидывая взглядом ущелье. – Освободить рабочий люд, – пробормотал он. – Этот день настанет, Сильви, не так ли?

Он хрустнул костяшками и скосил на меня оценивающий взгляд. Горячий трепет охватил меня второй раз за неделю.

– Итак, мисс Пеллетье, – проговорил он, – вот вам загадка. Что единственное множественное?

– Единственное?..

– Даю подсказку: ножницы. – Он ждал ответа с любопытством на лице, словно подготовил мне западню. Или завлекал. – Спрошу еще раз. Что единственное множественное?

– Брюки? – сказала я, поразмышляв минутку. – Брюки единственное множественное.

– Ха! Браво! Ваш отец говорил, что вы были лучшей ученицей в классе. Что еще?

– Слюни! – ухмыльнулась я.

– Старые добрые pluralia tantum, – заметил Лонаган. – Как прятки.

– Еще деньги, – вспомнила я. – Не говорят «одна прятка» или «одна деньга».

– Говорят, – Лонаган внезапно выпрямился. – Вот здесь прячется в своем шато, как вы говорите во Франции, один герцог со своей деньгой.

– Я американка, – поправила я. – И никогда не была во Франции.

– Так поедем прямо сейчас. Мы с тобой вместе отправимся в Пари, так вы его называете? Але-гоп. – Он комично взмахнул руками, словно гусь крыльями. – Дело не в грамматике, – сказал он уже серьезно. – Дело в том, что мне надо перекинуться парой слов с парнями здесь наверху.

– Парой каких слов?

– Правдивых. О жесткой пяте несправедливости. Добросовестные работяги вроде вашей семьи заслуживают иметь красивые вещи не меньше, чем герцогиня.

– У нас нет герцогини. Но есть графиня.

– Та же высокомерная порода. – Он достал из кармана сигарету и закурил в сгущающихся сумерках. – Скажи папе, что не хочешь ждать еще год, пока починят вашу текущую крышу. Что вам необходимы молоко для малыша, индейка на Рождество. Скажи, что ему нужен день отдыха для его ноющих костей. И маме нужен.

Мы слушали ее приглушенный шепот за дверью и наблюдали, как Генри бросает камешки Кусаке, а тот пытается поймать маленькими ручонками.

– И бейсбольная перчатка для твоего брата нужна.

– Он бы за нее убил, – согласилась я.

– А ты? – Лонаган склонил голову набок, как любопытная сорока, и рассматривал меня. – За что убила бы ты, Сильви Пеллетье?

– Убийство – смертный грех, – улыбнулась я.

– Расскажи это правящему классу. – Завитки дыма поднимались у него изо рта, и я втягивала их в себя вместе с его словами, словно новый вид кислорода. – Чего же ты хочешь, сестренка? Каких сладких радостей? Скажи.

– Желания стоят денег. Много множественных монет.

– Здесь их много. Вопрос только в том, как заполучить их в свои руки.

– Выпросить, одолжить или украсть, – пожала я плечами.

– Украсть?

– Нет, не следовало так говорить.

– Слова – начало любого дела, так ведь? – подмигнул мне Лонаган. – Это не значит, что ты непременно украдешь.

Не в тот ли момент эта мысль запала мне в голову? Он затянулся сигаретой так глубоко, что кончик засиял красным. Солнце тоже отсвечивало огненным кольцом, а небо усеивали пламенеющие облака и синеющие тени.

– Впрочем, красота здесь бесплатная, в этих горах.

– Бесплатная красота, – повторила я. – А мы можем съесть ее на ужин?

Он рассмеялся, закурил и оценивающе посмотрел на меня, словно принимая решение.

– Помоги мне с разобраться с одним вопросом, Сильви Пеллетье. Мне надо отправить письмо в Мунстоун. Но если просто бросить его в почтовый ящик, есть опасность, что его не доставят.

– Опасность? – В его устах это слово звучало привлекательно. Сигарета повисла у него на губе, и я с трудом подавила порыв схватить ее и затянуться самой.

– Иногда письма определенным людям исчезают из Каменоломен, – объяснил Лонаган с загадочным видом. – Я бы доставил его сам, но мне в Мунстоуне больше не рады. Какой-то говнюк со значком сказал, чтобы я проваливал. В компании меня называют сторонним агитатором – это их самое вежливое определение для представителей профсоюзов. Ехать в город, чтобы передать письмо, для меня опасно.

– Я отнесу его для вас, – воскликнула я с воодушевлением. – Утром по дороге в школу.

– Ты станешь настоящей героиней, – заверил Джордж Лонаган.

– А может, сторонним агитатором? – спросила я.

Он рассмеялся.

– Нет, ты, разумеется, будешь местным агитатором. – Джордж вынул из кармана конверт и протянул мне. – Отнеси это редактору газеты «Мунстоун рекорд».

Я взяла письмо с торжественным видом, словно это великая миссия.

– Однажды мы с тобой поедем в Париж искать приключений. Ты и я, – добавил он. – Когда рабочие мира станут свободными, да?

Слова его прозвучали как шутка, но предстояла борьба на долгие годы.

– Ха-ха, конечно, – ответила я.

Когда вышел отец, Лонаган встал и похлопал его по плечу.

– Твоя девочка, – сказал он, – умна не по годам. Я только что говорил ей: бастуй, пока тепло. Так мы говорим в профсоюзах. Лето – лучшее время. Лишите их прибыли.

– Скорее мы лишим себя пропитания, – возразил отец. – Мы не выйдем летом. Летом нам причитаются выплаты.

– Жак, – позвала его из дома мама. – Скажи этому человеку, что les socialistes ne sont pas bienvenus icitte[23].

Маму ужасала одна мысль о социалистах. Она называла их безбожными радикалами и неверными. По мнению церкви, социалист был чем-то вроде демона. Я с интересом разглядывала Джорджа Лонагана: вдруг замечу рога. Конверт в кармане обжигал, как раскаленный уголек.

– Шери боится красной заразы, – извиняющимся тоном пробормотал отец.

– Можете называть нас социалистами, красными собаками, Джоко, но, с вами или без вас, рабы пещер добьются свободы, – Лонаган выдохнул струйку дыма.

– Мы не рабы, – возразил отец.

– Уверены? – Лонаган ушел, посвистывая, но на полдороге вниз обернулся и поклонился мне, словно кавалер из далекого прошлого, словно знал, что я сожалею о его уходе. Он тоже сожалел. Я хотела сказать ему, что отец прав: рабство отменили тринадцатой поправкой к Конституции США. Возможно, социалисты Нью-Джерси не выучили этот факт на уроках истории, в отличие от меня, получившей по истории высший балл с отличием.

Но, по правде говоря, в те дни я мало что знала о прошлом. Меня занимало настоящее, наш новый мир, в котором сын герцога работал, не снимая галстука, за деревьями высился шато, а на ступеньках нашего жилища курил радикал со шрамом на щеке. Он доверил мне передать послание, и я мнила себя героиней.

«Пари», – сказал он. Увижу ли я когда-нибудь этот город? Я уже повидала восьмое чудо света. Но есть еще семь. Нужны лишь деньги заплатить за билет. Как же мне их заполучить?

На следующее утро перед школой я изучала объявления в окне «Мунстоун сити рекорд»: «Принимаем заказы на печать. Спрашивайте внутри». Может, я спрошу насчет работы, хотя вряд ли газеты нанимают девочек. Может, я предложу услуги по уборке за пару монет.

– Добрый день, – позвала я. Появился рыжий кот и мяукнул. Я положила опасный конверт Джорджа Лонагана на пишущую машинку. Что хотел сообщить газете агитатор из Нью-Джерси?

В школе мисс Гейдж объявила:

– Будет конкурс сочинений! – Она просто светилась от воодушевления. – Приз – доллар. Сочинение победителя напечатают в газете.

«Что делает США великой державой?» – гласила тема на доске.

– Нужно использовать примеры из нашей местной жизни, – добавила учительница. – Судьями будут сама мисс Гейдж и К. Т. Редмонд, редактор «Мунстоун сити рекорд».

Вероятно, под влиянием большевистского пирата Джорджа Лонагана я выбрала тему сочинения «Свобода» и писала с неистовым желанием победить. Я хотела получить этот доллар.

В качестве «местного примера» я вспомнила бедных мулов, связанных веревкой, и умоляющие глаза осла, которого мучили мальчишки. Я увлеклась призывами к справедливому обращению с животными, «которых приручили, чтобы служить человеку, и которые не выживут одни, как выживают дикие звери…»

Свобода наша сила, но с ней приходит и ответственность, развивала я мысль. О ней надо заботиться, растить. И все в таком духе возвышенного идеализма мечтательной школьницы.

«Это такая шутка? – прокомментировала сочинение мисс Гейдж. – Задание было написать о том, что делает нашу нацию исключительной. А не писать об ослах».

Во втором варианте я выразила патриотический восторг в отношении слов, выгравированных на колоколе Свободы: «И объявите свободу на земле всем жителям ее». США – великая держава, ведь мы боролись с деспотией короля. И у нас теперь демократия – в Мунстоуне скоро состоятся местные выборы! И благодаря революции с нас не взимают налоги без представительства – так я полагала в то время.

Новое сочинение возымело успех.

«Намного лучше!» – написала мисс Гейдж своим цветистым почерком. Она не предложила развить идею о том, что свобода должна принадлежать всем жителям, а не только некоторым. Нас не учили подвергать сомнению идеи, отлитые в чугуне. Моя писанина о величии США заслужила высший балл с отличием. Могла ли я наконец считать себя настоящей американкой?

Шестое июня, 1907 года. Торжественный день. Сегодня утром мне вручат аттестат, в мой семнадцатый день рождения. Начищенные до блеска ученики выстроились и зашагали строем на деревенскую площадь: грязную площадку со скамейками, стоящими вокруг украшенного флагами помоста. Там восседала мисс Гейдж: пташка в ярко-желтом оперении на фоне облаченных в темные костюмы городских чиновников, похожих на ворон.

Выступил с речью полковник Фредерик Боулз, мужчина с торчащими как щетка усами. Он говорил с важным видом, а ученики со смешками повторяли его имя. «Кишка», «раздраженная кишка»[24]. Его называли полковником, хотя он не был ни солдатом, ни командиром. Он никогда не служил в армии. У него единственного в городке была машина, ее по частям притащили наверх и собрали на месте заново.

– Ученики, родители, учителя, дорогие друзья! – зазвенел по всей долине его голос. – Среди нас сидят будущие лидеры.

Рядом со мной будущий лидер Карлтон Пфистер выцарапывал куском камня на деревянной скамейке неприличное слово.

– Не надо, – шепнула я. – Нарвешься на неприятности.

Карлтон проказливо улыбнулся и чиркнул камнем о мое запястье так, что пошла кровь. Я вскрикнула от боли.

– Тсс, – цыкнула на меня Милли Хевиленд, на голове которой болтался огромный белый бант.

– …Итак, за ее убедительное описание свободы в Америке, – продолжал полковник, – приз за лучшее сочинение получает мисс Сильви Пеллетье.

Публика захлопала, люди вытягивали шеи, чтобы посмотреть на меня. Я, моргая, вышла на помост: мисс Гейдж просто сияла. Полковник Боулз вручил мне большой конверт: от широкой улыбки в уголках его глаз собрались морщинки. А я стояла как глупая овца, не переставая удивляться случившемуся. Получить доллар за какое-то сочинение. И теперь меня поздравляет сам президент компании.

– Спасибо за оказанную честь, – промямлила я. – Я так благодарна.

– Вот качество, которое мы хотим видеть во всех молодых людях! Благодарность! – Боулз потряс меня за руку, и от его летнего костюма пахнуло нафталином. Аплодисменты стихли, но, пока они звучали, я впитывала их словно нектар. Я спорхнула вниз по ступенькам.

Там меня поджидала женщина в простом бордовом платье, без шляпки. Курносая, с редкими ресницами. Лицо испещряли веснушки.

– Поздравляю, мисс Пеллетье. Я К. Т. Редмонд из «Мунстоун сити рекорд».

Это и есть редактор Редмонд? Не может она быть настоящим редактором, подумала я. Редакторы – мужчины в очках с козырьками, а не дамы с веснушками и рыжими локонами, пренебрегающие шпильками.

Я пожала ей руку и с ужасом увидела, что царапина, подаренная мне Карлтоном Пфистером, оставила красные следы на конверте с наградой.

– У вас идет кровь, – заметила она и протянула мне платок. Она не предупредила, что является вестником несчастья и моего перерождения. Не призналась, что она провокатор, пустомеля, ведьма и агитаторша. Во всем этом ее обвиняли впоследствии.

Ее кружевной платок быстро потемнел.

– Простите, я его постираю.

– Оставьте себе. И приходите в понедельник в газету, напечатаем ваше сочинение.

– Хорошо, мадам. – Я заткнула платок за рукав, надеясь успеть стереть пятна крови до того, как они высохнут. Я сохраню его вместе с другим. С инициалами Джей-Си-Пи.

Дома мама провела большим пальцем по золотой печати на моем аттестате и положила выигранный мной серебряный доллар в жестяную кофейную банку моих сбережений.

– Ну, ладно, – сказала она, скрывая свою радость. – Лишь бы лодыжки не раздулись от гордости.

– Грудь, мама. Не позволяй груди раздуться от гордости.

– А мы говорим «лодыжки», – отказалась она признать ошибку. – Займись-ка лучше домашними делами.

Утром понедельника я брела в город под моросящим июньским дождиком. Пальто мое вымокло, но крылья надежды были легки, а грудь распирало от решимости попросить работу в издательстве. Тот факт, что редактором была женщина, мог пойти мне на пользу. Раз уж женщина стала редактором, почему бы мне с моим отличным аттестатом не стать там сотрудницей. Спроси. Я бормотала это под нос всю дорогу, спускаясь с горы.

В редакции газеты струи дождя бежали по стеклам. Сквозь затуманенные окна я заглянула в просторную комнату, где за станком размером с тележку стояла мисс Редмонд. Она схватила лист бумаги и скормила его механическому зверю. Упираясь ногами, повернула шестеренки. Тут она заметила, что я подглядываю, и поманила меня рукой. Внутри пахло краской и громко лязгал металл.

– Мисс Пеллетье, – позвала она, перекрикивая шум. – Смотрите внимательно.

Она надела испачканный типографской краской передник. Ее челюсть напряглась, как у бульдога. Убедившись, что я слежу за ней со всем вниманием, она нажала ногой на педаль. Машина открывала и сжимала челюсти, а мисс Редмонд ритмично закладывала в нее чистые листы и вынимала отпечатанные.

– Я прочла оба ваших сочинения, – сказала она. – И убедилась, что мы, возможно, поладим.

– Оба сочинения, мадам? – Может, произошла ошибка?

– Я попросила у вашей учительницы всю школьную писанину. Там было два ваших сочинения.

– Мисс Гейдж понравилось сочинение про колокол Свободы.

– А мне нет, – отозвалась редактор. – И я ей об этом сказала. Сочинение про ослов превосходное. Его-то мы и напечатаем.

– Я думала – то, что про колокол Свободы…

– Колокол Свободы треснул, – сказала мисс Редмонд. – Вы это знали? Почему бы не задать вопрос: а что, если американская свобода дала трещину? – Она рассмеялась, а я ошеломленно молчала. – Ничего. Вы написали хорошее сочинение про ослов.

– Мисс Гейдж так не считает.

– Мисс Гейдж простушка и ничего не смыслит, – отрезала редактор.

Я зажала ладонью рот, чтобы не рассмеяться и собрать волю в кулак.

– Мисс Редмонд, я с радостью предложу свои услуги вам в газете. Я не помешаю, если нужно – могу подметать пол.

– Подметать? – она уставилась на меня сквозь очки и долго оценивала. Потом хмыкнула. – Если научишься управляться с прессом, я смогу немного платить тебе.

– Научусь, – заверила я.

Мисс Редмонд посмотрела на меня скептически, словно я тоже была простушкой.

– Дам тебе испытательный срок. Если справишься, получишь два доллара в неделю.

Два доллара. Для меня целое состояние.

Мисс Редмонд показала мне, как работать с прессом, заполнять чернилами пластины, прикручивать шрифты. Деловито и расторопно.

– По пятницам будешь доставлять газету местным, – сказала она. – Кроме того, у нас восемьдесят подписчиков, которым мы отправляем ее почтой. Есть вопросы?

– Нет, мадам. – Моя первая ошибка.

– Учись задавать вопросы. Или никогда не овладеешь ремеслом корреспондента.

– Да, мадам.

Хотела ли я быть корреспондентом? Эта возможность не приходила мне в голову. Я полагала, что выбор мой ограничен: монашка, жена или старая дева. И надписывать адреса подписчиков «Мунстоун рекорд» из Вашингтона, Чикаго и Нью-Йорка казалось мне отличной работой. Я скатывала газеты в рулон и наклеивала бумажки с адресами, представляя себе их читателей в накрахмаленных воротничках.

МУНСТОУН СИТИ РЕКОРДС

Любят многие, хулят некоторые, читают все

Том Прингл и Ли Бедфорд устроили омерзительную ссору. Бедфорд выстрелил и, вероятно, смертельно ранил Прингла, который борется за жизнь в больнице. Бедфорд в городской тюрьме.

Недавно приобретена ценная собственность: ранее не разрабатывавшийся рудник марганца в Гранд-Каунти-Туа. Компания «Паджетт» построила там небольшой копер.

Если кто-то из братьев или сестер по редакторскому цеху на Западном склоне может порекомендовать красивую здоровую кошку, сообщите, пожалуйста, моему другу Кэпу Дэйли из «Аспен таймс». Предпочтительны кошки с котятами.

Откачка воды из шахты Черная Королева идет медленно. Что планируется по завершении откачки, пока не объявляется.

Кто такая эта Черная Королева? И что такое копер? Зачем Бедфорд стрелял в Прингла? И получила ли редактор письмо от социалиста Лонагана, которое я доставила? Мне по-прежнему было любопытно его содержание, но я боялась спрашивать: вдруг она решит, что я связана с агитаторами. Впрочем, мне не стоило волноваться.

Как-то вечером я была настолько поглощена процессом печати, что опоздала на последний грузовик и пришлось шагать пешком. Дома Генри сидел на ступеньках вместе с Кусакой. Увидев его лицо, я резко остановилась.

– Случилась беда, – сказал он. – Несчастный случай.

– Папа? – Холодная лапа страха сжала сердце.

– Пит Конбой, – ответил Генри. – Они поднимали каменный блок, а домкрат треснул, и бах! – Он с силой хлопнул в ладони. – Камень упал ему на ногу.

– Он умер?

– Нет, но сильно ранен. Им пришлось поднимать камень рычагом. Кровь была повсюду. Хоки повез его к доктору в Рэббит-Таун. Ее отрежут. Всю ногу целиком.

Мы услышали, как мать причитает в доме.

– Каждый день я боюсь, Жак, что ты следующий!

– Шери, я в порядке! – успокаивал отец.

Мы остались на улице и наблюдали, как Кусака складывает из камешков башню.

– Как они отрежут ногу? – полюбопытствовал брат. – Пилой?

Я вздрогнула и, подхватив младшего братишку на руки, пошла в дом отчитаться о своей работе в газете. Обещание жалованья наличными вызвало улыбку на лице матери, но мысль о том, что ее дочь будет работать в городе, усиливала ее страхи. Она боялась, что я попаду под влияние методистов. По дороге в Каменоломни на меня могут напасть пьянчуги или дикие звери.

– Будь осторожна, – предупредила она. – Возле общежития рабочих видели горного льва. Миссис Квирк споткнулась о булыжник и сломала запястье. А за миссис Брюнер подсматривал у водопроводной колонки какой-то мужчина.

– Не забывай молиться, – сказала она и наутро отправила меня вниз, снабдив благословением.

Я выучила все клавиши пишущей машинки и натренировалась работать с прессом. К пяти часам пятницы голова моя кружилась от учебы, новостей и легкого голода. Опять я опоздала на последний грузовик, отправлявшийся вверх, и мне предстояло карабкаться пешком до Каменоломен. В кармане лежала лишь горстка изюма, а на дороге меня поджидали дикие звери и сластолюбивые бродяги.

– Закругляйся, – велела мисс Р. – Сходим поужинать в «Ласточкин хвост».

– Спасибо, но я не смогу, – отказалась я. (Блюда там стоили по пятьдесят центов.) – Никак не получится.

– Хватит мямлить и надевай жакет. Я угощаю. Потом отправлю тебя домой в дилижансе.

Маман придет в неистовство и будет теребить свои четки, но я приберегу вину и разъяснения на потом. Не могу же я отказаться от ужина в ресторане. Мы вышли на вечернюю июньскую улицу, воздух был бархатный и бодрящий. Две девчушки в клетчатых платьях катили по дорожке хулахуп. За ними с лаем несся пес. Дотти Викс вышла из своей пекарни возле редакции «Мунстоун рекорд» и подметала деревянный тротуар. Она помахала К. Т.:

– Привет, Трина!

Несколько женщин в платках прошли мимо, болтая на итальянском. Они несли мешки с мукой, и руки их были мускулистые и загорелые, как и у меня. В своем пыльном школьном платье я буду в «Ласточкином хвосте» оскорблением для глаз посетителей. Это двухэтажная гостиница, окруженная большим крыльцом-террасой.

Мисс Редмонд поприветствовала служащего за стойкой:

– Привет, Хал! Как поживает мой старый приятель Халявщик?

– Надо же, моя прелестная мисс Клякса! Как поживает бизнес лжи и сплетен?

– Чудесно, Халявщик, благодарю, – она послала ему поцелуй.

Он вернул его и представился мне:

– Хал Бринкерхофф, консьерж гостиницы, к вашим услугам.

– Познакомься с Сильви Пеллетье, моей новой помощницей, – представила меня мисс Редмонд.

– Берегитесь, мисс Пеллетье, – предупредил он. – Не доверяйте ей! Съест вас живьем!

– Кто бы говорил! – мисс Редмонд силилась не улыбаться.

– Она заставит вас сделать признания, о которых вы пожалеете. Она еще та проныра.

– Но мне так и не удалось выудить из тебя ни слова о бандитах, которые тут отсиживаются.

– Бандитах? – он приложил руку к сердцу с видом искреннего недоумения.

– Паджетты не единственные жулики в городе, приятель Хал.

Я ждала, что еще скажет К. Т., представляя себе разных головорезов, но она замолчала.

В обеденном зале моя начальница заказала виски, а мне кока-колу: я попробовала ее впервые. Я сидела как на иголках, нервничая: она съест меня живьем.

– Твой отец работает в каменоломнях? – спросила она. – Что он думает про компанию Паджеттов? Он состоит в профсоюзе? Состоит в ИРМ? Ходит на собрания? Он разговаривал с Джорджем Лонаганом, когда тот ходил туда наверх?

– Мы встречались с мистером Лонаганом, – ответила я неуверенно. – Он попросил отнести вам письмо.

– Вот это фокус! – воскликнула она. – Так это ты? Джордж сказал, что его выгнали из города за то, что агитировал рабочих шлифовальной фабрики. Он думает, у него есть шансы поднять на борьбу парней из каменоломни. А ты как считаешь?

Она засыпала меня вопросами, но на те, которые касались родителей и их мнения, я не давала ответов. Боялась, что доставлю неприятности отцу, как предупреждал Лонаган.

– Не знаю, мадам, – отвечала я на все расспросы.

– Что сподвигло тебя написать про ослов? – Брови ее раздраженно выгнулись.

– Мне стало их жаль.

– Вот именно! – воскликнула она. – И это мне понравилось в твоем сочинении. Ты сочувствуешь угнетенным.

– Угнетенным ослам, – тихо пробормотала я.

– Угнетенным ослам! – она хлопнула себя по ноге. – Ты сразу мне понравилась.

Это стало для меня новостью и облегчением.

– Но вот чего я не понимаю, – продолжала она. – Большинство сочинений, казалось, были написаны баранами. Как ты научилась связно писать по-английски?

«Монашки нас били», – я не произнесла ответ вслух.

– У нас четыре ящика с книгами.

– Что за книги?

Мисс Редмонд одобрительно цокала, пока я перечисляла авторов, потом порекомендовала почитать Джека Лондона и Эптона Синклера. Она заказала нам мясной рулет с подливкой и пюре, а себе вторую порцию виски, а потом и третью. Она здорово воодушевилась, положила локти на стол и вела себя совсем по-мужски.

– В твоем возрасте, – заговорила она, – я хотела писать новости для «Кливленд курьер», как мой отец. Я дослужилась до должности копииста, но они не наняли бы женщину-автора. И когда я услышала про вакансию в «Денвер пост», подала заявку под именем К. Т. Редмонд, и только после того, как меня взяли и я вошла в двери их редакции, они узнали правду.

– И что произошло, когда они увидели, что вы женщина?

– Вопрос! Ну наконец-то! – воскликнула она. – В этом секрет. Спрашивай. А не просто кивай, словно пшеничный стебель на ветру. Замечай детали. Обращай на них внимание.

– Да, мадам.

– Нет. Не «да, мадам». Нельзя все время поддакивать, благодарить и быть сладкой, как мармелад, Пеллетье. Закончишь, как один из тех ослов, грызущих колючки на обочине. Ответ на твой вопрос: они посмотрели на меня и вернули на должность копииста. – Она выжидательно постучала пальцами по столу. – Ну? Спрашивай.

– Вам удалось стать автором в Денвере?

– Еще как удалось, – ответила мисс Редмонд. – Но это дорого мне обошлось. – Вспышка гнева мелькнула из-под опущенных век. Она проглотила остатки виски.

Подоспел ужин, подливка дымилась. Не переставая жевать, она поведала о том, как купила подержанный печатный пресс и литеры, которых хватает, чтобы напечатать четыре страницы. Она привезла оборудование в Мунстоун на мулах и купила участок в городе за 125 долларов, а потом построила на нем вместе с местными типографию.

– Когда-нибудь мы будем выпускать газету ежедневно, – сказала она, дернув коленкой и пригладив ладонями волосы: торчащие в стороны пружинки цвета корицы, припорошенной серебром. Я собиралась с духом, пока она разговаривала, пила и теребила ложку на столе.

– Я буду рада помочь всем, чем смогу, – выпалила я. – Вы говорили, что сможете мне платить.

Она наблюдала целую минуту, как я краснею и ерзаю, и только потом сжалилась.

– Ха! Я тебя уже наняла, – ухмыльнулась она. – Слушай. Мне здесь нужен человек энергичный. Правая рука. В нашем ремесле таких называют печатными дьяволами. Если продолжишь задавать вопросы, сможешь стать таким дьяволом.

Это предложение прозвучало весьма нечестиво.

– А что такой помощник… дьявол… должен делать?

– Видишь это? – она указала на свои глаза, потом уши и нос. – Используй их. Делай заметки. Разговаривай с людьми, особенно с женщинами. Что новенького? Что происходит в Каменоломнях? Что за махинации затевает Джуно Тарбуш? Услышишь что-нибудь про шпионов руководства, почуешь признаки забастовки или увидишь Джорджа Лонагана, тут же мне сообщишь.

Так она хочет сделать меня осведомителем? Разговаривать с женщинами я могу, но общаться с Джуно Тарбушем было рискованно. Отец называл его belette — хорек.

Мисс Редмонд выжидательно смотрела на меня.

– Так какие новости?

– Брат говорил, что они собирают бейсбольную команду в городе, – сказала я. – Будут игры с Карбондейлом, Гленвудом и…

– Славная мысль. Раздобудь расписание игр, и мы его напечатаем. Что еще?

– Вчера пострадал один мужчина, – рассказала я.

– Как пострадал? – Она наклонилась вперед, насторожившись. Будь она собакой, уши ее встали бы торчком.

– Каменный блок упал ему на ногу. Им, вероятно, придется… Он может ее потерять.

– Надо же! В нашей больнице об этом ничего не говорят.

– Его отвезли на перевал в Рэббит-Таун.

– Чтобы сохранить все в тайне, – пробормотала она. – Местный пьянчуга-врач – старый конфедерат и умеет управляться с медицинской пилой. Если бы у этих парней был профсоюз, таких травм бы не случалось, они бы… – она замолчала и потом попросила счет.

У стойки на входе она поговорила со своим приятелем Халом, и какой-то мужчина приехал в дилижансе отвезти меня домой. Она дала ему доллар.

– Послушай, Пеллетье, – сказала мисс Редмонд. – Приноси мне истории из вашей глуши, и я буду их печатать.

Вот так все и произошло.

НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ В КАМЕНОЛОМНЕ

Временный рабочий Пит Конбой получил серьезную травму 5 июня, когда домкрат треснул и каменный блок весом десять тонн упал ему на ногу, пригвоздив к земле. Понадобилось шесть часов, чтобы освободить его. Доктор Хейнс из Рэббит-Тауна оценивает его шансы потерять ногу как 3 к 1, тем временем ситуация с безопасностью в карьере остается сложной.

Через неделю после того, как я стала печатным дьяволом, в «Рекорд» опубликовали мое сочинение про ослов в Мунстоуне. Подзаголовок гласил: «Сильви Пеллетье, победительница конкурса». Я испытала гордость, но оказалась не готова к последствиям.

Хоки Дженкинс выследил меня, когда я проходила мимо салона, возле которого он вечно курил, и перегородил мне путь.

– Юная французишка! Читал твою историю про моих мулов.

Я ждала, что он похвалит меня. Но он схватил меня за руку, раскачиваясь на пятках.

– Если бы компания платила за корм для животных, я бы их кормил. А если бы заплатила за патроны, я бы их пристрелил. Но они не платят ни за корм, ни за патроны. Может, напишешь об этом?

Пальцы его сжимали мои кости, а изо рта разило виски и табаком.

– Впрочем, когда Паджетт проложит туда наверх рельсы, нам всем помашут ручкой: погонщикам и ездокам. Мулы больше не понадобятся. Напиши об этом!

– Мистер Дженкинс, вы делаете мне больно.

Из салуна вышел бармен.

– Отпусти девочку, сукин сын. – Он оттащил Хоки от меня. На помощь пришли еще двое пьянчуг. Завязалась потасовка. Бармен перевел меня через дорогу. – Юная леди, не ходите по этой стороне улицы. Женщинам здесь не место.

– Да, сэр, – пробормотала я оскорбленно. Лучше бы я не переходила дорогу и держала свое мнение при себе. Лучше бы газета ничего не напечатала, и я не попала бы в неприятности с этим дышащим перегаром погонщиком мулов.

Я пошла рассказать обо всем К. Т. К моему ужасу, она принялась строчить заметки.

– Не печатайте это! – воскликнула я. – Тогда весь город узнает.

– Именно так, дитя. В этом и смысл. Мы заведуем газетой. И почему это ты не можешь пройти по той стороне улицы? Имеешь полное право.

Она принялась задавать вопросы. И я поняла, что репортер – это тот, кто вынюхивает неприятности и нарывается на них. Я восхищалась ее хваткой и хотела когда-нибудь стать такой же – но при этом обойтись без синяков.

«Рекорд» напечатала заметку «Драка у местной таверны» с пометкой редактора:

«Владелец заявляет, что такие случаи не происходили бы, если б дамы не пользовались своим правом ходить по восточной стороне дороги. Но любая дама скажет вам, что восточная сторона ничем не хуже западной, если только мужчины не нарушают их прав».

– В следующий раз, Пеллетье, – сказала мне мисс Редмонд, – напишешь текст сама.

Эта перспектива взволновала меня. Я все чаще видела новости повсюду: дома и магазины наполнились секретами и историями, даже про индейцев юта, проклявших нас из могил. У любой девочки из Каменоломен была своя история: моя о том, как избежать проклятия и добиться счастливой развязки, надеясь на лучшее.

Глава четвертая

В те июньские дни Алмазная река вышла из берегов и устремилась вниз по холму, грачи кричали на деревьях, и ярко-салатовые листочки распускались на концах веток. Бархат свежей травы смягчил жесткие складки холмов, а луга запестрели голубыми колокольчиками и ярко-желтыми гелениумами. Умиротворяющая душу красота. Всю жизнь моя душа находит покой при созерцании бесконечных горных гряд, несмотря на все трагедии, происходившие среди этих вершин.

В полдень солнце ослепительно сияло, словно яркая фотовспышка, над глубокими ущельями и сосновыми верхушками. Вечером семейство Пеллетье расселось на ступеньках хижины, наслаждаясь тягучим воздухом и гороховым супом, а еще жареной форелью, которую выловил сетями Генри.

В тот день, 24 июня, мы отмечали праздник святого Жан-Батиста. Папа с Генри сложили целый вигвам из веток для feu-de-joie — праздничного костра. Мама раздала нам маленькие флаги Квебека, смастеренные из бело-голубых мешков из-под муки. После ужина она с гордостью поднесла нам сюрприз: сладкий пирог. Сахар для него она привезла из самого Вермонта.

– Ben, c’est ça là[25], – воскликнул отец, смакуя пирог. – Вкус дома.

– Bonne Saint Jean[26], – ответила мама.

Приятные воспоминания смягчили их лица. Генри разжег огонь, искры пронзали темноту позднего вечера, пока мы маршировали вокруг с миниатюрными флагами в руках. Отец играл на скрипке, и мы пели «О Канада», а обитатели соседних хижин вышли нас послушать. В маминых глазах стояли слезы. Когда прозвучал свисток, зовущий на вечернюю смену, лицо ее вновь приобрело стоическое выражение. Праздничный костер раскидали на мелкие угольки, и папа ушел в ночь на работу.

Каждое утро мама благодарила Бога за то, что отец пережил еще один день, не сломав шею и не нажив новых неприятностей. В тишине за хижинами шептались о назревающих трудовых конфликтах. Отец ложился спать рано утром, когда мы с Генри отправлялись в селение. Мы шли пешком или садились на грузовик с камнем, и тогда наши ноги свешивались сзади, а спины опирались на мраморные глыбы. Генри ходил туда ради бейсбола и мальчишеских проказ, а я ради работы помощницей в «Мунстоун сити рекорд».

Через три недели моя записная книжка заполнилась пометками, руки мои посинели от чернил, а печатать я стала гораздо быстрее. Я приносила домой жалованье и отдавала К. Т. Редмонд истории, которые мне удавалось раздобыть. У мальчика Хьюбертов обнаружилась свинка. Собака мистера Систига ощенилась. Мужчине в карьере проткнуло ногу железным прутом. К. Т. считала такие события новостями, и я стала одной из тех, кто писал о них в «Рекорд».

На прошлой неделе Марчелло Ди-Робертис, рабочий с каменоломен, погиб на дороге, ведущей от карьера. Он поскользнулся на крутом скалистом участке и рухнул на дно ущелья. Похороны состоялись в воскресенье. У погибшего остались в Италии вдова и четверо детей, оплакивающие его кончину.

Моя начальница обожала несчастные случаи. Я принесла ей репортажи о рабочем каменоломни, получившем сотрясение при камнепаде, и работнике фабрики, потерявшем глаз из-за отлетевшего каменного осколка. Она приходила от таких историй в восторг.

– Почувствуй трепет этих страданий, Пеллетье, – говорила она. Мне предстояло провести интервью с доктором Батлером в больнице, чтобы раздобыть материал для моей собственной новой еженедельной колонки под заголовком «Больничные заметки».

С. П. Рендал ободрал голову и получил сотрясение, когда его зажало между вагонетками фуникулера в каменоломне.

Доктор Г. Т. Керриел, один из врачей угольного подразделения компании «Паджетт» в Ладлоу, предупреждает об эпидемии тифа, разразившейся в рабочем поселке.

Мистер и миссис Матиас Эндрю оплакивают смерть своей семилетней дочери Эмилии, утонувшей в Стеклянном ручье. Просим всех жителей проявлять осторожность: камни в ручье очень скользкие.

Несчастные случаи часто случались в горах, но чем чаще я о них сообщала, тем упорнее задавалась вопросом: почему никто ничего не предпринимает? Вероятно, такие несчастья были привычными и неизбежными. А может, людей больше интересовали новости в популярной колонке сплетен: «Светские новости от Сюзи».

Сюзи стало известно, что мисс Элис Картмелл из Денвера посетила Мунстоун в надежде подцепить ухажера из компании Паджетта. Ее видели в «Лосином приюте»: она танцевала с Томом Топхэмом по прозвищу Тип-Топ, архитектором проектного бюро.

Сюзи слышала, что двое разнорабочих, слетевших вместе с фургоном с дороги каменоломни, слишком усердно отдали перед этим дань Бахусу. Они поплатились сломанной осью и целый день потом возились, чтобы вернуть фургону приличный вид. Лишь благодаря Госпоже Удаче они избежали гибели в пропасти.

Сюзи сообщает, что И. Рутерфорд Хевиленд вернулся из своей «рыболовецкой экспедиции». Говорят, он поймал четырехфутовую радужную форель. Но он ничего не говорил про горшочек золота у нее на хвосте. Ходят слухи, что он вложился во фьючерсы на медь в Лидвилле.

– Вот тебе заголовок, – сказала К. Т. как-то утром и кинула мне листок персикового цвета. – Простушка выходит замуж.

– Славная новость, – обрадовалась я.

– Разве? – фыркнула она. – Пока рано это утверждать. Напечатай это.

Я тыкала в клавиши ундервуда, пока не получился нужный результат. Она разместила объявление о свадьбе в колонку Сюзи, рядом с сообщением о дамском чаепитии.

Сюзи стало известно, что мисс Флоренс Гейдж, учительница старших классов, помолвлена и собирается замуж за Сэмюэля Уорда из Кливленда, штат Огайо, в августе. Жители Мунстоуна поздравляют счастливую пару.

Прочитав это, мама заметила:

– Твоя учительница наконец-то выходит замуж; хорошо, что успела.

Прозвучало так, словно мне тоже стоило поторопиться, пока я не превратилась в печеное яблоко. Мама вышла замуж в моем возрасте, в семнадцать лет. Кузина Тереза в восемнадцать. А мисс Гейдж – в двадцать два.

Мисс Редмонд замужем не была. Генри называл ее старой девой. Хал Бринкерхофф звал ее мисс Клякса. А мистер Кобл и продавцы лавки – Триной-Трещоткой. Я знала следующее: у нее есть кот по кличке Билл, это сокращенно от «Блевун». Она ненавидит плутократов, простаков и всяких «аберкромби»[27]. Так она называла приезжих инспекторов компании, заказывавших свои костюмы в Нью-Йорке. К. Т. была невысокого мнения о моде и институте брака. Она ненавидела опоздания. И не хвалила меня, сколько бы я ни старалась. От этого я старалась только сильнее.

Пять дней в неделю я приходила в «Рекорд» ровно в восемь. Налаживала пресс и печатала газету. Кропала «Медицинские заметки» и рассказы о трущобах Мунстоуна. Упомянула я в них и тройной хоум-ран Генри Пеллетье – он так обрадовался, что вырезал заметку и прикрепил к стропилам нашей хижины. Я описала фестиваль мороженого и взяла интервью у почтальона, расспросив, как ему удалось прогнать медведя песенкой «Янки Дудль»[28]. Я печатала рекламные листовки и объявления и настраивала шрифты, пока не наступало время последнему фургону отправляться вверх по холму. Мне это нравилось: не только получать деньги, но и описывать события в городе. У меня вошло в привычку записывать разные вещи, стало жизненной необходимостью. Все чаще мне казалось: все, о чем не написано, попросту не происходило.

На рассвете мы с братом таскали ведра с водой от трубы шлюза и наполняли бочку. По вечерам таскали мешки с углем и подметали пыль. А еще потрошили белок и кроликов для рагу. И играли в догонялки с Кусакой.

– Сильви! – кричал он. – Поймай меня!

Он носился вокруг, болтая по-французски и по-английски. Когда он выбегал за дверь, мы следили, чтобы он не забрел в ручей и не свалился в овраг напротив дома. Нам приходилось стараться изо всех сил, чтобы уберечь его от него самого. Мама сажала его в деревянный ящик, носила в перевязи и привязывала к столбу. Он весь был покрыт синяками и порезами и вечно вырывался у нас из рук и совал себе в рот камешки.

– Он растет на скалах, – как-то сказал измученный отец. – Настоящий горец.

Маму эти слова расстроили. Целый день она трудилась, привязав сына к спине. Когда ее спина не выдерживала, я привязывала брата к своей. По выходным мы с братьями давали отцу поспать подольше, а маме плодотворно помолиться и гуляли без присмотра по горам. В городе жадно разглядывали дома на гребне Боссов: там обитали инспектора и архитекторы. Полковник Раздраженная Кишка владел двухэтажным особняком с каменной трубой, остроконечной крышей и гаражом для его автомобиля. А возле ограды из штакетника караулила немецкая овчарка. С ним соседствовали Хевиленды: там жила Милли из школы с большими бантами, и у нее был пони. Мне она не нравилась, ведь мне тоже хотелось иметь собственного пони и крыльцо, на котором мама могла бы посидеть в кресле-качалке. А я наслаждалась бы вниманием поклонников, как Милли, попивая чай со льдом. В лавке компании мы рассматривали стеклянные банки с яркими мармеладками и леденцами, пуская слюни, пока мистер Кобл нас не выгнал.

– Покупайте или выметайтесь! – Он называл нас воришками и хулиганами.

Мама говорила, что мы дикари. Ее сводили с ума наши блуждания. Мы месяцами не посещали церковь, не исповедовались и не причащались. Но что она могла поделать, ведь в хижине было так тесно, а Кусака все время егозил. И я убегала из ее монастыря, с печеньем в кармане, напутствуемая молитвой. Gloire au Père, au Fils et au Saint-Esprit[29]. Она не могла удержать меня дома. Теперь, с приходом лета, я одичала и ходила простоволосой.

К концу июня мы изучили гору Собачий Клык, Дивное озеро и городишко Мунстоун лучше, чем веснушки на лице друг друга. С высоты мы любовались башенками особняка «Лосиный рог», но я ни разу даже краем глаза не заметила герцога Паджетта, графини или Джей-Си. На лесопилке мы смастерили из доски качели и катались на них с Кусакой, пока тот не свалился и не набил на голове шишку размером с яйцо. В ногу мне воткнулся гвоздь, продравший ботинок. Мама полила ранку виски, боясь столбняка, но обошлось; вместо этого я лишь обожглась ядовитым плющом. И еще обгорела. От ходьбы по горам ноги мои стали обрастать мускулами, руки окрепли от охапок хвороста и ведер с водой, а еще оттого, что приходилось поднимать брата. Я стала намного тише, говорить мешало тайное постоянное щекотание в горле, словно я проглотила виноградину или целую сливу. Это было неясное желание. Думаю, желание быть замеченной, хоть я и пряталась от всех.

В «Рекорд» я держала язык за зубами, чтобы скрыть свое невежество от мисс Редмонд, окончившей колледж, знавшей американский сленг и резко высказывавшей свое мнение.

– Ты что, портновский манекен? – спрашивала она. – Говори!

– Да, мадам, – отзывалась я, начиная печатать быстрее.

– Ты просто молния за пишущей машинкой, Пеллетье, – осчастливила она меня похвалой.

Молния! Но я бывала и тупицей, и ослицей, и растяпой.

Дома я не рассказывала о мисс Редмонд, о том, как она курит, чертыхается и ходит ужинать в «Ласточкин хвост» с приезжими бизнесменами. Не упомянула я и тот день, когда напяливший для маскировки забавные фальшивые усы Джордж Лонаган, пират-большевик, принес К. Т. бутылку виски и «Книжицу красных песен»[30], призванную «разжечь пламя недовольства». Он с гордостью заявил, что амбалы компании его не узнали. Мне польстило, что он вспомнил меня.

– О, здравствуйте, мисс Пеллетье, – сказал Лонаган. – Когда же мы вдвоем помчимся в Пари?

– Когда рабочие мира станут свободными, – ответила я.

Он расхохотался.

– А вы сейчас свободны? Сходим попить шипучки?

Мне хотелось шипучки, хотелось сесть возле тележки с газировкой и потягивать напиток через соломинку. Смотреть, как Лонаган грубо затягивается сигаретой, долго вдыхая, так что пепел становится длинным столбиком, и слушать рассказы о его жизни в Пайн-Барренс в Нью-Джерси. Откуда у вас этот шрам? Мне хотелось знать, но невежливо задавать столь личные вопросы. И вместо этого я сказала:

– Мне нужно успеть на последний грузовик.

Я постеснялась сказать, что мне запрещено гулять с мужчинами, не получившими одобрения матушки. А он его не дождется. Социалист. Ее отвращение буквально подталкивало меня прямо к нему.

– Спасибо, – я старалась явно выразить свое сожаление. – Может, в другой раз.

– Тогда в другой раз, – согласился Джордж. – Передай привет Джоко и парням в Каменоломнях!

Он ушел, напевая песенку «Есть лишь одна девушка на свете». Интересно, имеется ли у него зазноба? И смогу ли я когда-нибудь стать его возлюбленной? Мне запрещали посещать «забавы и развлечения», о которых я читала в колонке Сюзи.

В прошлое воскресенье миссис Хевиленд устроила пикник с ловлей и жаркой рыбы на озере, и «подцепить» там пытались не только рыбешку.

На деревенские танцы на ранчо Вудроу собрались 19 гостей. Их угощали попкорном, сидром и тянучками. Танцевали под звуки скрипки, на которой играл Вуди Вудроу.

Лето в Мунстоуне – вечеринка, на которую мне не попасть.

По вторникам мы печатали газету. По средам я складывала тираж стопками и обвязывала. По четвергам грузила газеты на ручную тележку и везла на почту для подписчиков из других городов, и отдельно отвозила стопку в молочную лавку Бонни Линн для утренней доставки вместе с молоком. Теперь во время этих разъездов меня приветствовали по имени. Здравствуй, Сильви, привет, милая. Хал Бринкерхофф давал мне пять центов, когда я оставляла газету у него на пороге, как и подруга К. Т. Дотти Викс из пекарни. По пятницам я доставляла стопку «Рекорд» в лавку компании мистеру Коблу.

– А вот и разносчица сплетен с подстилками для птичьих клеток, – враждебно ухмылялся из-за прилавка мистер Кобл. Он, как и многие в городе, был не слишком высокого мнения о газете К. Т. Редмонд. Я слышала реплики об этой «суфражистке», «сочувствующей пролетариям». Ее это, похоже, не беспокоило, значит, и меня тоже. Число подписчиков росло вместе с населением городка. В июне приезжала сотня новых рабочих. Белые семейные палатки высились на пустых земельных участках рядом с бараками «холостяков», работавших на шлифовальной фабрике. Перед палатками сушилось на веревках белье, во дворах дымили костры. Целыми днями раздавался стук молотков.

– Ослы могут спариваться с лошадьми, – объявил за ужином Генри.

– Боже мой! – воскликнула сконфуженная маман. – Чему еще вас научат в этом городишке?

– Ловить мяч, – он продемонстрировал хватательное движение. – Джаспер Паджетт привел вчера негра показать нам, как ловить быстрые мячи.

– Джаспер Паджетт? – навострила я слух.

– Надо же, – воскликнула мать. – Un negre icitte?[31]

– Он шеф-повар на личном поезде герцога, – объяснил Генри. – И раньше был питчером в негритянской лиге. Он сказал, что я питчер-левша!

Папа фыркнул.

– Парнишка босса снимает галстук, чтобы поиграть в мяч.

Он жеманно улыбнулся, пародируя сына герцога.

– Нам построили новую бейсбольную площадку, – похвастался Генри. – Вчера графиня участвовала в церемонии открытия. Перерезала ленту.

– О, графиня, – повторил папа. – Леди Щедрость, ангел гор.

– Святая женщина, – добавила мама. – Говорят, осенью она ездит по городку и всем раздает яблоки.

– А зимой улетает на юг, как белые гуси, – вставил отец. – Бейсбольная площадка? Ба. Бриллиант на ее мизинце стоит как целая больница или зарплата всех работников каменоломен. А попроси мы оплатить сверхурочную переработку, нас называют большевиками.

Я слышала много разговоров о большевиках в темноте за хижинами в то лето: мужчины шептались про переработки, мой отец и Дэн Керриган совещались с ними на веранде. Но ничего определенного сообщить К. Т. я не могла, только слухи о создании профсоюза и забастовках. Вместо этого в «Мунстоун сити рекорд» напечатали новость об открытии новой бейсбольной площадки, присовокупив простой вопрос от редактора:

А где же деньги на новую больницу? Из зарплаты рабочих удержали уже тысячи на ее строительство!

Я беспокоилась, что отец увидит заметку и догадается: это я передала его размышления на тему больницы в новостной отдел. Но втайне я гордилась тем, что мисс Редмонд напечатала их в газете. Она частенько бранила меня за пролитую краску и опечатки из-за небрежного обращения с прессом. И такие вот знаки одобрения со стороны редактора здорово поднимали мой дух.

Вскоре после празднования Четвертого июля я катила тележку с газетами по Паджетт-стрит. Навстречу мне в белом летнем платье шла мисс Гейдж, моя учительница. Теперь с легкой руки моей начальницы я считала ее простушкой.

– Сильви? – В руках она несла чемодан и поставила его на тротуар, чтобы меня обнять. – Я надеялась встретить тебя! Не хочешь подработать летом?

– У меня есть работа в газете.

– Да, но это настоящая вишенка. Это увлекательно! Должность в шато!

– В «Лосином роге»?

– Мистер Боулз спрашивал, не хочу ли я поработать секретаршей графини. Ей нужен помощник, говорящий по-французски. А он знает, что я немного «парль». Но я не могу принять предложение – выхожу замуж! – Она мило сморщила носик.

– Поздравляю! – сказала я так, словно она выиграла приз.

– Так что мадам графине нужна помощница на лето. Ее постоянной секретарше пришлось внезапно уехать. И я подумала о тебе, Сильви.

– Обо мне?

– Ты говоришь по-французски куда mieux que moi[32]. Графиня из Бельгии. Почерк у тебя аккуратный. Платит она пять долларов в неделю! Плюс проживание и питание.

– Мне придется… жить там?

– Да! – она просияла. – Я рассказала о тебе полковнику Боулзу. Что ты parles français и какая ты хорошая ученица и тихая девочка. Беги в контору компании и спроси там. Au revoir!

Больше я никогда не видела мисс Гейдж, но всякий раз, услышав слово «простушка», вспоминаю ее и размышляю о последствиях той случайной встречи.

В конторе компании полковник Боулз восседал за столом и вбивал цифры в счетную машинку.

– Меня послала мисс Гейдж, – представилась я. – Насчет должности секретаря в «Лосином роге».

– Минутку, – он продолжал нажимать клавиши, даже не потрудившись взглянуть на меня. Я наблюдала за ним, смахивая пылинки с рукава. Телосложение у него было как у располневшего атлета, пиджак плотно сидел на плечах, волосы и усы припорошены сединой. Наконец он отодвинулся от стола и закинул локти за голову, устало улыбаясь. Он казался обычным человеком, не производил впечатление жестокосердного, каким оказался впоследствии. Сама жестокость оказалась обыденным явлением.

– Миссис Паджетт нужен на лето помощник, говорящий по-французски, – сказал он, приставив ладонь к уху. – Послушаем, как вы говорите.

– Mes parents sont de Québec et j’ai parlé français toute ma vie[33].

– Очень хорошо, – он был впечатлен. – Знаете, я провел в юности очень счастливый год в Париже. Но не понимаю канадскую версию языка, ха-ха. Песцовый французский, кажется, так его называют? Вы умеете печатать?

– Да. – «Я из числа печатающих песцов». – Мисс Редмонд из газеты научила меня.

– Хм. – Брови его выгнулись. – Редмонд-социалистка. Что ж, это не важно. А ваш отец – Пеллетье, что работает машинистом на каменоломнях?

– Да, сэр. Он старший механик.

– Что ж, не думаю, что в городке по первому требованию найдется куча народу, которая может «парле-ву», – заметил он. – Если вам интересна эта должность…

– Интересна. Спасибо, сэр.

– Миссис Паджетт – очаровательная леди. Масса энергии! И ее маленькие затеи отнимают кучу моего времени. Постарайтесь изо всех сил отвлекать ее, сможете? – Он захихикал. – Если вы ей понравитесь, она может взять вас с собой куда угодно. От старой доброй Виргинии до самого Парижа. Или займет вас на своем новом проекте по созданию социологического отдела.

– Спасибо, сэр. Сделаю все возможное, чтобы заслужить ее одобрение.

– Хочу вас предупредить, что работа эта требует деликатности. И если вас наймут, вам придется распрощаться с мисс Редмонд и ее газетой. И никаких слухов. Вам придется уважать право ваших нанимателей на личные тайны. Если нарушите это обязательство, последует наказание.

– Да, сэр.

– Приступаете в понедельник.

– Ты будешь жить у них? – с подозрением спросила мама.

– Да, так мне сказали.

– Ты будешь femme de chambre? Горничной?

– Полковник сказал, что секретарем.

Мы не могли вообразить, что у секретаря за обязанности. Может, помогать укладывать волосы, как камеристка. Распаковывать багаж, развешивать платья, застегивать украшения, раскладывать на тарелки пирожные или что там ест comptess Belgique[34].

– Они слопают тебя на обед, – воскликнула мисс Редмонд. – А ведь я только тебя всему научила!

– Простите, – повинилась я, сделав печальное лицо. Вы ведь не предложите мне жить в замке. – Это всего на восемь недель. За пять долларов в неделю. Плюс проживание и питание.

– Да уж, мне тут крыть нечем, – с отвращением пробормотала она. – Значит, ты меня бросаешь, чтобы упасть в объятия правящего класса.

– Я смогу вернуться в сентябре, если вы согласитесь взять меня назад. Как только графиня уедет – куда она там обычно уезжает.

– Пф, она не настоящая графиня.

– Как же нет, настоящая, – возразила я.

К. Т. фыркнула.

– Не будь дурой. Эта французская бабенка – охотница за деньгами, подцепившая старика, заманив его якобы аристократическими сиськами, когда тот путешествовал по Бельгии. Он не распознал бы настоящую графиню, даже ткнув ей в лицо свои бубенчики. Что он, впрочем, и делает.

Я покраснела от этих непристойностей и больше не задавала вопросов. Но тут К. Т. разглядела в ситуации плюсы и смягчилась.

– Прости меня, юная Сильви. Меня занесло. Возвращайся к К. Т., когда графиня Фифи бросит тебя на обочине дороге, как груду мусора.

– Надеюсь, я вам еще пригожусь.

– Мне пригодится тот, кто станет приносить мне истории из замка. Сделаешь это? Сможешь разнюхивать и докладывать мне?

– Попытаюсь, – ответила я, не забывая о данном мной ранее обещании хранить секреты и о грозящем мне за его нарушение наказании.

– Пригласи меня как-нибудь в шато на вечеринку с шампанским. Надену свои жемчуга.

Стопка моих жалких нарядов уместилась в мешок из-под муки. Ночнушка, запасное платье, черные фильдеперсовые чулки, нижнее белье и шерстяной кардиган. Чистая записная книжка. Я планировала записывать все происходящее, не для «Мунстоун сити рекорд», а для себя.

– Увидимся, сеструха, – напутствовал Генри. – Напиши, если выскочишь замуж.

– Э нет, не выскакивай замуж, – возразил отец.

– Не возлагай на эту работу слишком больших надежд, – предупредила мама.

Но мои надежды уже взмыли в небеса, так высоко, что там даже дышалось с трудом. Я ехала в замок встретиться с графиней. Мне доведется взглянуть на самого герцога и встретиться с его странным отпрыском Джей-Си.

Если вы ей понравитесь, она может взять вас с собой куда угодно. От старой доброй Виргинии до самого Парижа.

Что я знала о Париже? Для меня это слово означало романтику и легкость – все, чего у нас не было и о чем я так мечтала. Пять долларов в неделю – шаг в правильном направлении.

Часть вторая. Сладкие грезы и трепет

Дом рабочего человека может быть таким же счастливым и идеальным местом, как дом богача. И хотя красивая архитектура, роскошная мебель, элегантные украшения играют существенную роль в создании привлекательности жилища… настоящим раем его может сделать дух радости, сердечности, дружелюбия и самопожертвования.

Рабочий поселок и завод, социологический отдел Колорадской топливно-металлургической компании

Глава пятая

Особняк «Лосиный рог» выглядел как дракон, окна походили на горящие глаза. Он расправил свои крылья и присел у подножия горы Розовый Рассвет. Дом построили из серого гранита с колоннами из мрамора, башенками, островерхими крышами и эркерными окнами с переплетами. Из четырех каменных труб подымался дымок. Дом окружали лужайки и сады. Рядом располагались оранжерея, домик привратника, конюшни и конуры для собак. Длинная подъездная дорожка вилась между рычащими каменными львами на мраморных опорах. Дремлющий привратник не заметил мою худую фигурку с уложенными в прическу косичками и мешком одежды в руках.

У величественной парадной двери на меня пустыми глазами уставилась колотушка в форме бородатого мужчины с кольцом в носу. «Обойди дом, найди вход для слуг», – словно говорила она железным ртом. Позади дома был двор для экипажей и гаргульи извергали воду в поилку для лошадей. Я потянула за веревку колокольчика и ждала: во рту пересохло от волнения.

– Слушаю? – на звонок ответил темнокожий мужчина: седые волосы его были коротко пострижены.

Я раньше не встречала негров. От удивления я пристально уставилась на него и начала заикаться.

– М-мне назначили встречу с миссис Паджетт. Меня зовут Сильви Пеллетье.

– А меня, – сказал он, вежливо улыбаясь, – мистер Джон Грейди. Входите, мисс Пеллетье. Я найду миссис Грейди.

Он проводил меня в кухню и вышел через двустворчатую дверь, открывавшуюся в обе стороны. На вид ему было лет пятьдесят, и, отняв это число от сегодняшней даты 1907, я невольно задалась вопросом, родился ли он рабом. Нелепо было думать так о джентльмене в дорогом костюме с белым воротничком и манжетами. Рабы, о которых шла речь на скудных уроках истории, были оборванцами в лохмотьях, распевавшими песни при луне. Эти беспокойные мысли, как и все связанное с новым миром «Лосиного рога», вызывали у меня тревогу.

Кухня ввергла меня в трепет. Очаг в ней был такой огромный, что я могла поместиться там в полный рост. На стенах висели шкафчики, повсюду стояли витрины со стеклянными дверцами, раковина была фарфоровая, а еще имелась странная штуковина с рукояткой, непонятного назначения. То ли для отжимания белья, то ли для изготовления колбасы. Что находилось во всех этих ящичках, оставалось только догадываться. Столовое серебро, мясо, шоколад и шматы масла. Дублоны. На массивной плите с шестью горелками шипели два горшка. Духовок было две. На столешнице теснились стеклянные и жестяные банки с разной снедью. На некоторых были надписи: «Мука», «Сахар».

Надо же, сахар. Может, мне удастся попробовать немного. Я с радостью слизала бы его даже с пола, пока никто не видит. Но тут вернулся мистер Грейди, а за ним шла худая женщина с кожей еще темнее, чем у него, в черном платье и накрахмаленном фартуке. Волосы ее были стянуты в тугой пучок, а глаза блестели, как искры из-под точильного камня.

– Сильви? – спросила она. – Я Истер Грейди. С Джоном Грейди вы уже знакомы?

– Да, мадам. – Я старалась на нее не глазеть, но не могла сдержаться. Потом решила сделать реверанс.

– Вам нездоровится? – спросила она.

– Нет, мадам, все в порядке, – пробормотала я смущенно. Супруги Грейди улыбнулись сначала мне, а потом друг другу с довольным видом. Я виновато улыбнулась в ответ. Похоже, я уже успела наделать ошибок.

– Я отведу тебя к экономке, – сказала Истер, – как только закончу с делами здесь. – Она открыла жестяную коробку на шкафу, в ней лежала золотистая буханка. – Отрежь четыре ломтика. Угощайся, если голодна. Но я подавать тебе не буду. Нож лежит вон в том ящике.

Джон Грейди вышел через двустворчатую дверь. Истер принялась мыть кастрюлю в раковине. Мне хотелось, чтобы она продолжала говорить: нравился звук ее голоса и южные нотки в нем.

Я взяла в руки нож для хлеба, и в то самое мгновение в кухню ворвался юноша.

– Истер! Мне нужны бутерброды. – Это был он, сын герцога, Джейс, и он жутко спешил.

Истер даже не обернулась.

– Я слышу какого-то молодого грубияна? – спросила она. – Кто-то говорил со мной, мисс Сильви?

Тут он заметил меня.

– Мы знакомы? – Улыбающийся взгляд его глаз, не затуманенный стеклами очков, снова вызвал во мне дрожь волнения. Он вынул очки из кармана и надел, чтобы лучше разглядеть мое пунцовое лицо.

– Представься юной леди как положено, – велела Истер.

– Мы один раз встречались, – отозвалась я с ножом в руке.

– Но я не представился, как положено, – ухмыльнулся он. – Я Джаспер. Обычно меня зовут Джейс.

– Чаще зовут опоздашкой, – заметила Истер.

– Сильви Пеллетье, – произнесла я с американским прононсом.

– Рад знакомству, – заметил он, – хоть вы и угрожаете мне ножом.

Я бросила нож, словно он раскалился от огня. Лицо мое пылало.

– Вы Флоренс Найтингейл из каменоломни. – Он протянул мне ладонь и показал заживший волдырь. – Видите? Как новенький.

– Она будет работать у вашей мачехи.

– У графини? – он отшатнулся и театрально заморгал.

Похоже, мадам графиня ему не нравилась. Так она его мачеха? «Светские новости Сюзи» просмаковали бы это открытие. Накажут ли меня, если я это обнародую? Обитатели замка поразили мое воображение, и я спешила собирать сведения, пока меня не выставили отсюда как деревенщину. Истер готовила корзинку с обедом, пока Джаспер Паджетт боролся с галстуком. Когда он улыбнулся мне – мне же это не померещилось? – его выбритые щеки покраснели не меньше моих.

– Иди, – сказала ему Истер. – Поправь галстук. Я принесу бутерброды к парадной двери. В следующий раз вылезай из постели вовремя, или кормить тебя не стану.

– Да, мадам, – он отдал честь. – Огромное спасибо, дражайшая Истер. Не слишком нагло с моей стороны попросить у тебя кувшин чая со льдом? – Он снова ухмыльнулся, взглянув на меня, словно знал, насколько он обаятелен, играя на публику. – И кусочек торта? Лучше два.

Уходя, он послал ей поцелуй. Я размышляла об их словесных пикировках и о том, как мне надлежит вести себя здесь. Истер носилась по кухне как вихрь: достала из ящика со льдом печеночную колбасу, соленья и горчицу. Потом покидала все это на ломтики хлеба, беззвучно мурлыкая какую-то песенку.

– Вам помочь? – спросила я, стараясь не оказаться у нее на пути.

– Заверни это, – она протянула мне бутерброды и рулон вощеной бумаги. Из-под кухонного полотенца она выудила коробку с желтыми бисквитами, взяла четыре, потом один протянула мне. – Возьми.

– Вы очень добры, – поблагодарила я, убирая бисквит в карман жакета. – Спасибо.

– Что ж, хоть кому-то привили хорошие манеры. – Кажется, я ее чем-то удивляла. Она подхватила корзинку и указала на вешалку с крючками, где мне следовало оставить свои пожитки. – Пойдем со мной. Отведу тебя к миссис Наджент.

Через двустворчатую дверь мы вошли в огромную столовую, отделанную панелями из темного дерева. Глаза мои разбегались по сторонам. Боже мой… Потолки, расписанные облаками и херувимами, парили на недосягаемой высоте. Привлекал внимание мраморный камин с вырезанными на обрамлении цветами и фруктами. Над ним висел торжественный портрет белого мужчины в белом костюме с пышными седыми усами. Меж настенных светильников торчали головы животных, подсвечиваемые даже днем. Длинный стол был заставлен серебряными канделябрами. В альковах и нишах позировали мраморные статуи: обнаженные младенцы и нимфы. Бордовый ковер под ногами пестрел цветочными узорами и гроздьями винограда и был мягок, как молодая травка. Я стеснялась наступать на него пыльными ботинками.

Истер торопливо прошла мимо всей этой музейной роскоши и провела меня в гостиную с мягкой мебелью: диванами, креслами и пуфиками. Между ними раскиданы были декоративные папоротники, фигурки оленей и быков, отлитые из бронзы, пепельницы из слоновой кости в форме обезьяньих голов. Яркий солнечный свет бил в широкие окна, задрапированные портьерами из синего бархата. Стены в следующей комнате были обиты кожей. Я осторожно протянула руку и потрогала мягкую морщинистую серую поверхность. Истер это заметила.

– Настоящая шкура слона, – фыркнула она. – Мистер Паджетт подстрелил их в Африке.

«Сюзи сообщает», – промелькнуло у меня в голове. Является ли обивка стен конфиденциальной информацией?

Мы вышли в величественный холл возле парадной двери, где Джейс Паджетт в ожидании читал книгу.

– Господин Паджетт, – позвала Истер.

Тот с неохотой захлопнул книгу и взял у Истер из рук корзинку.

– Спасибочки. Мне надо идти, ма.

– Не зовите меня так.

Он послал ей поцелуй и выскочил в дверь.

– Я опаздываю! Тарбуш меня оштрафует.

– Пф, – фыркнула Истер после его ухода. – Никто его не оштрафует, вот еще.

– Моего отца оштрафовали, – заметила я, – за то, что он обедал больше пятнадцати минут.

– Так они и поступают, – согласилась Истер. – Но не с теми, чей отец владеет предприятием. Твой работает на шлифовальной фабрике?

– В каменоломнях, – ответила я. – Он старший механик.

– Ха. – Она отвела меня назад в кухню, потом выскользнула в боковую дверь, в узкий проход за парадными комнатами – мышиный лаз для слуг. Там она постучала в дверь с табличкой «Экономка». – Сейчас ты познакомишься с миссис Наджент, – сказала Истер и ушла.

– Войдите! – Внутри за небольшим письменным столом сидела миссис Наджент. Волосы ее были стянуты в большой седой пучок на уровне ушей. Вытянувшиеся презрительной ниточкой губы демонстрировали, что она уже мной недовольна. – У меня хватает неопытных девчонок на этот сезон, так что не трать мое время, если пришла в поисках работы.

– Полковник Боулз прислал меня на должность секретаря. Для миссис Паджетт.

– Так. Мне никто ничего не сказал, – миссис Наджент резко отодвинула стул. – Следуй за мной и запоминай дорогу, чтобы смогла вернуться сама.

Мы прошли через коридоры для прислуги. Дом казался бесконечным.

– В «Лосином роге» сорок две комнаты, – пояснила она. – Пятнадцать на этом этаже.

Она называла их, пока мы шли: библиотека, бальный зал, красная гостиная, чайная гостиная. С ворчанием повернув за угол, миссис Наджент открыла дверь, и мы вошли в огромный холл с арочным проходом.

– А это оранжерея, – фыркнула она. – Графиня называет ее «жардинар».

– Жардиньер, – поправила я ее произношение. Она резко взглянула на меня, а я молча дала себе пинка. Чертова всезнайка.

Помещение было целиком из стекла. Пушистые папоротники торчали из ваз в античном стиле. Пальмы из пустынь Аравии возвышались из клумб. В пруду с плавающими оранжевыми рыбками и лилиями струился фонтан. К нам с лаем подбежала черная собачка.

Миссис Наджент вздрогнула.

– Миссис Паджетт, к вам тут пришла девушка, – сказала она.

Собака заливалась непрерывным лаем.

– Бизу! Тихо. – Это была сама графиня, прикрикнувшая на собаку с шезлонга, откуда она улыбалась мне, сияя приветливостью. Сколько ей лет: двадцать один или тридцать три? Рукава ее светлого летнего платья сделаны были из воздушной кисеи. Лицо сияло жемчужной белизной, и на нем ярко выделялись голубые глаза. Словно ирисы на снегу.

Собачка уселась у ее ног и уставилась на хозяйку с обожанием. Я была в восхищении. Как и собачка.

– Bonjour, – произнесла графиня. – Мадемуазель Сильви Пеллетье?

– Oui, мадам.

Миссис Наджент ретировалась. Богиня похлопала по сиденью стула рядом с собой. Видимо, туда мне следовало приземлить свои измученные косточки.

– Reste ici, petite[35], – позвала она. – Позволь представить тебе мою маленькую шипперке Бизу.

Она подняла переднюю лапку собачки и протянула мне, чтобы я могла ее пожать.

– Enchantée[36], – пробормотала я, пожимая лапку.

Графиня рассмеялась.

– Dites-moi tout[37], Сильви.

Рассказать все? Язык у меня прилип к нёбу, и я не могла сказать ни слова ни на одном из двух языков. Только промямлила:

– Я только что получила школьный аттестат.

– Месье Боулз говорит, ты прекрасная ученица. – Она говорила по-английски на французский манер, и в голосе ее звучали теплые нотки виолончели и флейты. – Ты Canadienne?

– Americaine. Я из Вермонта. То есть вообще-то Québécoise. мои родители из Квебека.

– Ah, oui. Вермонт, – повторила она. – Много французов в Монпелье?

– Да. И в Ратленде. И в Винуски.

Это название вызвало у нее бурное веселье.

– Винуски, – рассмеялась она, прикрывая рот рукой. – Забавно звучит, Винуски!

– Это индейское название, племени алгонкинов, – пояснила я и испугалась, что снова перешла черту и меня сочтут «мадемуазель всезнайкой».

На французском она расспросила меня про отца.

– Он работает в каменоломнях? Твой муж тоже?

– Муж? Нет, я не…

Пронизывающий смех.

– Может, у тебя есть petit-ami? Возлюбленный?

Я покачала головой.

– Ничего, скоро появится! – Она поднялась с кресла, стройная как ива и высокая, как я сама. – Встань, – скомандовала она. – И повернись-ка.

Я смиренно поворачивалась, пока она изучала меня взглядом: мои потертые ботинки, загорелые руки и облезлый нос, мои торчащие кости.

– Oui, très bien[38]. Уверена, ты похитишь много сердец, когда джентльмены приедут поохотиться.

На меня будут охотиться? Меня смущало то, как она оценивала меня, и я пристально уставилась в пол на ее изящные желтые туфельки из лайковой кожи с шелковыми розочками на носках.

– Теперь расскажи про своего папу, – потребовала она. – У него очень трудная жизнь? Вы очень страдаете?

Похоже, она хотела услышать от меня подтверждение своим догадкам, и я кивнула, чувствуя себя так, словно стою перед ней голой.

– Как вы принимаете ванну? Каково состояние туалетов в Каменоломнях?

– Мы моемся, – обиженно ответила я. Что за вопросы задает графиня?

– Но как именно? – продолжала настаивать она. – Не стесняйся.

Я смирилась. И рассказала ей подробно о том, как водовод компании подает воду с реки, как мы приносим ее ведрами с колонки и по субботам подогреваем на печи и наливаем в лохань, где моемся. Она слушала как зачарованная. Я не понимала, почему ей так интересна эта тема. Хотела бы я узнать, как моется она сама. Но мое положение не позволяло задавать вопросы, только отвечать на них. Я говорила запинаясь и удивлялась оживленному интересу в глазах графини. Солнце лилось сквозь стеклянные стенки оранжереи, освещая нас, как рыбок в аквариуме.

– А у вас есть ширма? – спросила она. – Для уединенности? И что насчет удобств? Туалета? Где вы…

– Les bécosses[39]. Ночные горшки. (А что в этом такого?) – заикалась я, пока она допрашивала меня со странной улыбкой.

– Enfin, вам же холодно на снегу, так? Бедные зайчишки, – мадам взволнованно наклонилась ко мне. – Понимаешь, Сильви, это в научных целях. Я хочу улучшить жизнь в деревне. Построить школы, провести водопровод ради здоровья и гигиены, la modernisation, понимаешь?

– Oui, мадам. – Ее называли ангелом рабочих поселков, и вот тому подтверждение.

– Мне говорили, ты пишешь по-французски. Покажи, пожалуйста, chérie[40]. – Она протянула мне ручку и лист бумаги, и я написала: «Сильви Пеллетье, Мунстоун. Колорадо, le 7 juillet 1907».

Она с одобрением посмотрела на написанное.

– Bon, – сказала она. – Я беру тебя на лето секретарем. Tu as la main d’une artiste[41].

Может, у меня и была рука художницы, но сердцем я чувствовала себя самозванкой. Я не была настоящей секретаршей и решила говорить при ней по-французски как можно меньше, чтобы она не презирала мою «песцовую» канадскую версию ее родного языка.

– Allons-y[42], – велела она. – Я буду говорить en français и на моем ужасном английском. Ты будешь записывать и переводить на нормальный английский. И моя орфография, ох, c’est une catastrophe. – Она протянула мне записную книжку. – Будешь писать под диктовку.

– Я этого никогда не делала.

– Записывай все, что я говорю. Потом поправим. Tranquille, petite[43]. Не волнуйся. – Она начала говорить, сосредоточенно прищурив глаза и поглаживая собачку.

Дорогой полковник Боулз,

Относительно домов работников карьера мое внимание привлек вопрос отсутствия водопровода в Каменоломнях. Им также недостает электричества. Бедные рабочие замерзают в своих жилищах как кролики. При научном подходе к вопросам гигиены мы сможем бороться с заболеваниями. Прошу вас принять все меры для улучшения этих невыносимых условий до наступления зимы.

Искренне ваша

графиня Ингеборга Лафолетт де Шасси Паджетт,

социологический отдел компании «Паджетт»

– Новая философия компании, – пояснила она, – создавать социологические отделы во всех городах, где у нас имеются деловые интересы. Благодаря науке мы сможем улучшить жизнь семнадцати тысяч рабочих по всему Западу. Ты об этом знала?

Я ничего не знала.

– У компании «Паджетт» сорок предприятий, а не только здесь, в Мунстоуне. Уголь, медь, мрамор в пяти разных штатах. Мы должны создавать не только прибыль, но и здоровое общество. Тебе знакомо понятие le Département Sociologique[44]?

– Non, мадам.

– Скоро эта идея станет очень известной. Это образец нового мышления для Запада. Для Америки. Ты проезжала городок Руби? Видела красивые дома? Общественный клуб? Все благодаря нашей работе. Ради блага людей. Здесь мы тоже внедрим все эти улучшения. Мы построим здесь детские сады, больницу, библиотеку. Comprenez?[45]

Я кивнула, плененная ее элегантностью и ароматом. Она говорила о компании так, как в церкви говорят про Господа. Мама тоже так говорила о компании, но из страха Божьего гнева. Идеи же мадам по управлению компанией были проникнуты состраданием. И я была готова поверить и войти в число ее паствы, поклоняясь социологии.

– Если мы будем действовать по-доброму, – сказала она, – все эти агитаторы, эти ужасные мятежники уберутся прочь. Никто их не станет слушать. Мы будем все вместе, tous ensemble, чтобы сделать наш городок и штат Колорадо лучше, ради будущего. Ради прибылей. Понимаешь?

Она предложила мне конфетки из лавандовой коробочки. У них был вкус фиалок. Воздух вокруг нее благоухал розовой водой, и ее парфюм действовал как анестезия. Я перестала наблюдать за происходящим с остротой печатного дьявола, потому что мое зрение затуманилось от сладких грез и трепета.

В то утро мадам продиктовала мне три письма для полковника Боулза по вопросам морали, гимнастических классов и предотвращения болезней.

– В рабочем поселке эпидемия тифа.

Давая мне указания, она была терпелива и показала мне стопку брошюр: их нужно было вложить по одной в каждый конверт. Она называлась: «Гигиена для рабочего класса». Этот заголовок вызвал во мне прилив стыда. Графиня наверняка считала меня деревенщиной после всего, что я рассказала о наших туалетах и жестяной лохани для банных процедур.

– Теперь, – объявила она, – напишем указания для миссис управляющей.

Я перевернула страницу записной книжки и приготовила ручку.

Графиня наклонилась ко мне и прошептала:

– Мне не нравится миссис Наджент. Она давно прислуживает мистеру Паджетту и входит в число любимчиков. Уже двадцать лет она служит в этой семье. Но elle me deteste[46], наверное, даже сильнее, чем ненавидит малыша Бизу. Наджент похожа на тюремную надзирательницу. Ты согласна?

– Не знаю, мадам.

– Думаю, ей надо почаще заниматься любовью! – Графиня злобно хихикнула. – Но месье Наджент, ее муж… – она втянула щеки и изобразила рыбий рот. – Ты видела мистера Наджента? Он камердинер моего супруга. Похож на рыбу! – Графиня театрально поцеловала Бизу. – Попробуй, Сильви, поцелуй рыбу! – подначила она.

Мне не удалось сохранить серьезное лицо, но изобразить рыбу я не решилась.

– Ты слишком politique[47], Сильви, – разочарованно протянула графиня. – Отнесешь миссис Рыбе Наджент мои directifs domestiques[48]. Вот список. Готова? – она наклонилась и остановила мою руку. – Пожалуйста, не пиши «poisson». Представь, что она увидит обращение «миссис Рыба». – Смех графини журчал и искрился. – Итак: «Для охотничьего бала и королевского визита на неделе начиная с восьмого сентября нам требуются комнаты для тридцати шести гостей: двадцать для двоих и шестнадцать для одного. Люкс Бигхорн надо подготовить для его величества короля Бельгии Леопольда II».

– Majesté? – Это, должно быть, ошибка. Я неправильно поняла. – Месье – король? Леопольд… le roi?[49]

– Да! Король приезжает поохотиться! – Мадам снова перешла на шепот. – И не только на зверей. Он ищет новые возможности. Инвестиции и все такое прочее. Охотничий бал завершает сезон. Majesté le roi de Belgique Леопольд будет нашим гостем.

– И королева тоже?

– Нет-нет. Она отдыхает в своем замке в Лакене. Вероятно, он привезет с собой свою copine[50].

Я записывала под ее диктовку: только пуховые подушки, простыни стирать и гладить ежедневно.

– Король очень боится микробов. Поэтому предупредите персонал, чтобы использовали специальные перчатки и мыло. Но никакого аммиака!

Она с притворным ужасом зажала нос пальцами, потом перешла к перечислению меню. Запеченный каплун. Truite à l’anglaise[51]. Жаркое из свинины. За этим последовало описание порядка проведения мероприятия: после ужина поставить столы для виста и нардов. Торжественный обед в среду после гранд-тура в каменоломню. Еще один обед в четверг для охотников.

– Музыканты должны приехать в полдень субботы, – продиктовала она. – И Наджент должна составить расписание для экипажей, которые будут забирать гостей с железнодорожного вокзала.

– Вокзала в Руби? – уточнила я, чтобы не ошибиться.

– Нет! Местного! – воскликнула она. – Наша новая железная дорога пройдет прямо через Мунстоун и будет готова к приезду его величества.

Король! В моем испорченном сказками воображении король был не простым смертным, а избранником Бога, помазанником, стоящим выше нас, мелких людишек. Визит короля и возможность дышать с ним одним воздухом возвысит нас, словно мы тоже станем помазанниками. Теперь я понимаю, что все эти идеи – чушь собачья, но в то время мучилась мыслями о собственной никчемности, которые, словно заклятие, лишали меня способности трезво мыслить.

Я рассеянно записала слова мадам. За один-единственный день я стала секретарем графини, живущей в замке. Познакомилась с неграми, пообщалась с сыном герцога и пожала лапу собаке породы шипперке. Если повезет, я скоро увижу здесь, в Колорадо, настоящего короля. И такую удачу принесло мне какое-то школьное сочинение! Размышления девочки о величии США, о нашей великолепной земле, царстве свободы и природных богатств. В тот момент, посасывая фиалковые леденцы, я позабыла про мулов на обочине дороги и представляла, что величие Америки было столь же огромным, как простиравшиеся вокруг шато бесконечные дали, уходившие вверх к высоким пикам и доходившие до Каменоломен, жавшихся к скалистой стене. Госпожа Удача широко улыбалась мне.

– Пока все, – сказала наконец графиня. – Завтра, когда скопируешь продиктованное на английский, принесешь мне, что получится.

Она указала на небольшой письменный стол с откидной крышкой и дала мне распечатанные образцы графиков и писем для копирования. И ушла, взмахнув на прощание рукой, а Бизу семенил за ней.

– A tantôt![52] Я собираюсь прокатиться вдоль озера. Обожаю здешние горы, l’air pure[53].

Столь же сильно, как ей нравился чистый воздух, мне нравился письменный стол с отделениями для марок, чернил и конвертов. Графиня предоставила в мое распоряжение пишущую машинку, обрадовавшись, что я уже умею ею пользоваться. Я перепечатала ее письма, стараясь не смазать буквы. Окончив работу через два часа, оставила тексты ей на утверждение и пошла через задние помещения к миссис Рыбе Наджент отдать списки по хозяйственным вопросам.

– Мисс Пеллетье, – объявила миссис Наджент. – Мне дали распоряжение нанять вас за пять долларов в неделю. Мадам понадобятся ваши услуги не дольше чем на полдня и не каждый день. Поэтому принято решение, что в те дни, когда вы не будете заняты с ней, мы дадим вам задания на кухне и по уходу за домом. В нем двадцать пять каминов, и все требуют внимания.

Из гардеробной в углу комнаты она вынула черное платье, похожее на ее собственное, и маленький накрахмаленный белый фартук. Потом прикинула на глаз мой размер.

– Вы весьма высокая девушка, – заявила она так, словно сообщала мне новость. – Придется выпустить подол. Ваша форма – собственность домовладения. Ваша обязанность – стирать ее; если испортите, придется заплатить. Все ясно?

Брови ее взметнулись и опустились вниз. Мне позволили уйти. По дороге в кухню я втянула щеки и изобразила рыбий рот. Я уже записала миссис Наджент в число врагов, а графиню – напротив. Как странно: мы редко распознаем своих настоящих недругов, жадных высокородных бездельников. Миссис Наджент была из числа работяг, как и я сама, но условия службы сделали ее жесткой.

– Ты будешь жить в Картонном дворце, – объяснила Истер и отвела меня к служебному флигелю. Он прятался за соснами, чтобы его не видели обитатели особняка и не задумывались о нас, простых существах: о том, как нам спится, страдаем ли мы от холода, несварения или тоски по дому, любовных переживаний или иных горестей. Это было средневековое мироустройство, построенное на костях рабочих, как написала как-то в своей газете К. Т. Редмонд. Я была в восторге.

Истер отвела меня наверх.

– Выбирай любое место, – предложила она. Комната была отделана свежими сосновыми досками, на потолке торчали голые стропила. И вдоль стены стояли длинной чередой койки. Истер объяснила, что общежитие слуг большей частью пустует, за исключением дней, когда гости Паджеттов привозят с собой прислугу или нанимают временных работников. Здесь жили музыканты из Чикаго, когда приезжали развлекать гостей. Это было простое длинное здание, разделенное на секции: вверху женская половина, внизу мужская – с разными входами. Дверь между ними запиралась. Внизу располагалась отдельная квартира Наджентов, а еще «белая кухня» – так Истер назвала кухню для белых слуг.

Она махнула рукой в сторону леса:

– А мы вон там живем.

Она изогнула брови, на мгновение выдав свои чувства. Повеяло презрением. Это было едва уловимое ощущение, вызвавшее у меня некоторую неловкость, но я проигнорировала случившееся, увлекшись изучением уборных. Там были роскошные фарфоровые раковины, туалеты со смывом, души с горячей водой, лившейся из крана. Вскоре мне предстояло увидеть кладовые Паджеттов, амбары для скота, конюшни и теплицу, а также бассейн. Позже я посетила и лачугу с земляным полом, которую выделили в качестве жилища супругам Грейди. А еще попробовала апельсин, словно это был плод с древа познания. В то лето в моей груди, словно жемчужина в раковине, начало зреть первое семя возмущения.

Две девочки со странными грубоватыми стрижками, подававшие пироги, спали на кроватях возле двери. Альбина и Доменика. Миссис Наджент наняла их на лето.

– Я рад познакомиться с твой, – сказала в тот вечер Альбина.

– Сестры, – указала на Альбину Доменика. – Мы.

– Хорватия, – добавила Альбина.

– Америка, – заявила я, признаюсь, с некоторым превосходством.

Наконец-то я не была иностранкой. Возможно, я сумею их по-дружески направить. Но они сторонились меня, стесняясь. Я выбрала кровать в дальнем краю и встала на колени помолиться. «Laisse-moi, aide-moi[54]. Спаси меня сегодня и для вечности. Merci[55], благодарю за удачу, и не дай мне все испортить. Gràce à Dieu[56], сейчас и в час нашей кончины. Аминь». Я задула лампу и слушала шорохи на улице: шелест ветра в верхушках осин, тяжелые вздохи гор. Впервые в жизни я ночевала не дома, но тоски не испытывала.

Глава шестая

На рассвете по приказу миссис Наджент я пошла в кухню, чтобы помочь Истер выжимать апельсиновый сок.

– Никогда не пробовала апельсиновый сок, – с надеждой произнесла я.

Истер засмеялась.

– Угощайся.

Я так и сделала: казалось, я пью солнечный свет. Доменика отнесла кувшин с соком в столовую, и когда дверь на мгновение распахнулась, я услышала смех графини. В десять часов я пошла в «жардиньер», вооружившись записной книжкой. Она сидела там, читая журнал, а Бизу пристроился рядом.

– Что на тебе надето? – спросила она. – Не хочу, чтобы моя секретарша одевалась как горничные. Наджент это знает.

– Desolée[57], мадам.

– Не стоит. Просто пойми, что одежда и мода очень важны. Скажи миссис Наджент, чтобы отдала тебе платья Адель. Жаль, что ей столько пришлось оставить.

– Адель?

– Моя предыдущая секретарша. Она из них выросла. Какое разочарование.

– Мадам?

– Она была твоего роста. Уверена, платья подойдут. Напиши это, пожалуйста, для миссис Наджент, и завтра приходи одетой подобающим образом.

– Oui, мадам.

– И не называй меня «мадам», Сильви. Называй меня Инга. Мы станем подругами.

Мы не стали подругами, но мне отдали платья Адель, чтобы графиня не появлялась на людях в сопровождении служанки. Теперь я понимала, что форма призвана разделять людей. Если бы все носили обычную одежду, трудно было бы понять, кто кому прислуживает в иерархии замка. И все же, надень Инга даже белый фартук и украшенный оборками чепчик горничной, в ней все равно чувствовался бы класс. Для меня она была небесным созданием, с косточками тонкими, как у птички, и талией, которую можно обхватить ладонями. Я с первого дня стала ей поклоняться. Изучила маленькую родинку у нее под носом. Линию над губой, изгибавшуюся, когда она улыбалась. Глаза ее были то ли сиреневыми, то ли цвета голубого пламени спички. Я сидела с прямой спиной, скрестив ноги, как она, и наклонив голову набок. «Подруги», – сказала графиня. Но мои подруги не носили на шее жемчужные колье в среду утром: нитка жемчуга походила на белые ягоды. И они не сидели на диване и не диктовали письма с указаниями по управлению имением: «Пожалуйста, передай миссис Наджент: дом в Ричмонде должен быть готов к проживанию в конце сентября. Поездка в Париж запланирована на январь. Надженты и Грейди поедут третьим классом. Билеты заказаны на пароход компании “Уайт стар лайн”. Мы встретим Рождество в Ричмонде. И не забудьте про устриц, их надо доставить живыми из Веллфлита». В домик лесника требовалась дюжина шерстяных одеял. Четыре плевательницы. «И шесть кресел-качалок для крыльца. Мой муж обожает курить на улице, любуясь луной».

Иногда она надиктовывала письма не мне, а своей маленькой собачке, сюсюкаясь с ней. Бизу лизал ей лицо, а она целовала его в нос. Я делала заметки, а потом печатала письма. Теперь я печатала весьма быстро и без ошибок.

За неделю я выучила распорядок дня и расположение комнат в доме. Собирала обрывки информации, выглядывавшие из-за пыльных портретов, проскакивающие в болтовне Инги и рассказах на кухне. Я записывала подробности в блокнот, чтобы не забыть.

– Я теряюсь во всех этих комнатах, – сказала я Истер, когда мы готовили яичный салат на двадцать персон.

– Ты не единственная, – ответила она. – В доме много мест, где легко заблудиться. Ты знала, что герцог построил его для второй миссис Паджетт? Это был подарок. Но она провела здесь только одно лето, потом уехала с одним из этих любителей регтайма.

Любитель регтайма? Вторая миссис Паджетт сбежала с джазовым певцом! Как жаль, что я не могла порадовать этой сплетней Сюзи, но она подогрела мой аппетит к болтовне со слугами.

– А первая жена? – я аккуратно счищала скорлупу с яйца.

– Мать Джаспера. Умерла в родах, – ответила Истер. – Я растила мальчика как родного. Он сильно страдал от колик. И плакал, тоскуя по матери, так, что разрывалось сердце.

Я стирала пыль с ее портрета в библиотеке: Опал Бреден Паджетт, 1868–1887, юная брюнетка с охапкой магнолий в руках. Умерла в девятнадцать. Рядом портрет мальчика со светлыми кудряшками, с игрушечной лошадкой: потерявший мать Джаспер в возрасте трех лет. Джентльмен в белом костюме над камином – сам герцог. Суровый седой солдат с саблей на боку – бригадный генерал Стерлинг Паджетт, предок из числа бунтовщиков-конфедератов. Я глазела на них, выискивая информацию: в грустных глазах ребенка, в счастливой улыбке Опал. Выдающееся ухо генерала торчало позади щеки, как устричная раковина.

По прошествии двух недель моего пребывания в «Лосином роге» графиня продиктовала мне инструкции по организации выездной рыбалки: паштет, шоколад, лимонад, двое мужчин-носильщиков для поклажи.

– Мой муж, – бормотала Инга, – понимаете, прежняя жена никогда не рыбачит с ним. Она ненавидит les montagnes[58]. Ненавидит лес и вообще природу. И у нее был роман на стороне, так все и закончилось.

С любителем регтайма? – чуть не спросила я.

Инга улыбнулась и прошептала:

– Конечно, и у самого герцога был роман. Et voilà – я здесь. Мадам Паджетт номер три. И все счастливы.

Я рисовала на странице блокнота миниатюрные маргаритки и сердечки со стрелами Купидона. Графиня наклонилась и положила ладонь на мою ручку.

– Не пиши это, Сильви. Про вторую жену!

– Простите, – пролепетала я. Опасаясь, что совершила faux pas[59]. – Desoleé.

– Ну что ты, ange[60]. Не стоит извиняться. Инге следует научиться не размышлять вслух.

Но она так и не научилась и выбалтывала мне свои мысли целое лето, словно я была доверенным лицом. Может, так и было. С кем еще могла она поговорить в этих горах, кроме собачки. Муж ее разъезжал по делам. За две недели мне так и не удалось на него взглянуть. Инга отправлялась днем на конные прогулки с инструктором – англичанином по имени Седрик. Он носил странные штаны, раздувшиеся в бедрах: назывались они галифе. Инга его просто обожала. Седрик читал ей книги, пока она рисовала акварели. По вечерам она ужинала за большим столом вместе с ним или с гостями из города: супругой полковника миссис «Зайкой» Боулз и еще с двумя дамами, которых графиня звала мадам Ennuyante и мадам Etouffante[61]. Сквозь распашную дверь было слышно, как графиня зевает. Еще одну даму она окрестила мадам Bonté Chretienne[62]. Инга отказывалась приглашать ее, после того как та целый вечер говорила о Библии.

– Пф, – сказала она. – Вся эта религия всего лишь fantasie et folie et mensonges.

Фантазии, вздор и ложь.

Графиня была отступницей! Ей, безусловно, гореть в аду за такие разговоры. Но меня это будоражило. Она вслух оскорбляла Святое Слово Господне. «А что, если она права?» – спросила я себя, но тут же содрогнулась от этих мерзких мыслей и перекрестилась, защищаясь от них. Однако дерзость ее стала понемногу менять меня. Шанса на монастырское будущее у меня не осталось.

– Религия не современна, – заявляла графиня. – Современна социология. Наука, факты, а не бабьи сказки.

Она рассказала, что хотела обсудить с Джаспером социологический отдел, но тот витает в облаках.

Ее пасынок и вправду был рассеян. Вечно спешил куда-то: рубашка не заправлена, галстук криво завязан, из кармана торчит книжка. Его смущенная улыбка интриговала меня. Издалека я тешила себя надеждой, что сама и являюсь причиной его смущения.

– Для человека, читающего все эти книжки, – говорила Истер, – странно, что он никак не может угодить своим профессорам. И если не сдаст этот предмет, его снова выгонят.

– Что за предмет? – поинтересовалась я.

– Он говорит, ему не нравится латынь. И провалил экзамен. Представляешь?

Мне тоже не нравилась латынь, но я сдала ее на отлично и знала назубок четыре спряжения и пять склонений. Servus vinum ad villam portat – раб несет домой вино. Я представила, что скажу это Джасперу Паджетту, и он удивится, услышав мои слова. Может, я смогу позаниматься с ним, чтобы он сдал экзамен. И мы подружимся.

На самом деле мне даже не хватало духу с ним заговорить. Я наблюдала, как он несется куда-то или читает – он махал мне рукой или подмигивал. Он не был ни надутым, ни особо красивым, не походил и на брутального парня с Дикого Запада: такие иногда расхаживали по городку, жуя табак. Он был одиночкой и имел щуплые плечи. Утром садился на лошадь и ехал работать в каменоломню, возвращался поздно вечером. Ужинал он, вероятно, в гостинице «Ласточкин хвост» или еще где-то. Но уж точно не с мачехой.

– Скорее всего, пьет в салуне, – говорила Истер, с неодобрением морща лицо. А может, с тревогой.

Как-то утром графиня послала меня в библиотеку особняка за журналом и разрешила взять себе «все, что понравится». Я не спеша перебирала пальцами корешки, стены были целиком заставлены томами. Я выудила с полок «Дом веселья», «Маленьких женщин», а потом стояла неподвижно, читая «Большие надежды».

– Привет!

Я чуть не подскочила от неожиданности. Джаспер Паджетт разглядывал меня из-за спинки вольтеровского кресла.

– Неужели это святой ангел из каменоломни? – произнес он в своей протяжной манере.

– Святой? – переспросила я. – Это вряд ли.

– Я не забыл твой добрый поступок, когда ты перевязала раненого. А теперь ты здесь, на службе у моей мачехи.

– Она очень добра.

– Добрая паучиха, – заявил он.

Я не представляла, что он имел в виду, но образ Инги с восемью лапами, плетущей паутину, поселился где-то в дальней кладовке моего мозга. Джаспер подошел и встал рядом со мной, разглядывая книжную стену. Он провел пальцем по корешкам.

– Бедняжки. Все напоказ. Никто ни разу не открывал их. Кроме меня. И теперь тебя.

– Я бы с радостью прочитала их все.

– Что у тебя здесь? – он изучал мой выбор, наклонившись через мое плечо. – «Дом веселья». Ха! Точно не про наш дом.

Что он имел в виду? В Инге было полно веселья, она все время смеялась.

– Не читал, – сказал Джаспер. – Расскажи потом, понравится или нет. – Он с отвращением показал мне книгу, что держал в руках. «Энеида». На латыни! И я воображала, что смогу подтянуть его по латыни, когда он читал Вергилия в оригинале. – Предпочитаю Джека Лондона, – сказал он. – Больше всего нравится «Белый клык». Но приходится грызть этот вот кусок гранита, чтобы не опозорить семью. Ненавижу латынь.

– Мне она тоже не нравится, – поддержала я. – От этих глаголов голова болит.

– Мы не любим одно и то же! – воскликнул Джаспер. – Родственные души.

Вполне возможно. Интересно, что еще мы оба ненавидели? Какая еще общая неприязнь могла нас объединить?

– Я прочту книгу Уортон вслед за тобой, – сказал он. – Сравним наши заметки.

Он уселся возле окна с латинским эпосом, а я пошла к полке с журналами и достала три номера «Загородной жизни» для его мачехи.

– Садись, – Инга похлопала по дивану рядом с собой. Бизу растянулся у нас на коленях. Она листала страницы журнала, пока не нашла фотографию альпийского замка, зажатого посреди гор: внизу под ним расстилалась швейцарская деревушка.

– Смотри, Сильви. Вот мечта, которую мы создадим здесь, в Мунстоуне. Столько развлечений: озеро, рыбалка, верховая езда и особенно охота. – Ее палец скользил по фотографии, задерживаясь на изображениях овечек. – И рабочие будут довольны.

В то время я была очарована ее мечтой, меня убедили ее планы социальных улучшений. Но теперь вспоминаю, как она показывала на овец, произнося слово «рабочие».

– На следующий сезон, – сказала Инга, – весь свет Ричмонда, Нью-Йорка и Ньюпорта приедет и увидит своими глазами: особняк «Лосиный рог» – образцовое поместье Запада. Деревня Мунстоун станет как альпийская деревня, а «Лосиный рог» – нашим американским замком, не хуже европейских шато.

– Это волнует воображение.

– Но это так трудно претворить в жизнь, эту социологию. Я так устала, – она тяжело вздохнула и положила голову мне на плечо.

Я замерла и не шевелилась, пока ее голова отдыхала.

– У меня столько забот и испытаний, – снова вздохнула она. – Социологический отдел и хозяйство со слугами, которых надо контролировать, и меню! И следить за мебелью, за убранством дома…

«Жалобы – семена несчастья», – чуть было не ляпнула я.

– Мой муж, – продолжала Инга, – он все время путешествует – бог его знает с кем. Как думаешь, чем он занят в отъезде?

Катается на верблюдах, убивает драконов, стреляет львов.

– Думаю… работает, – пробормотала я. – Мой отец часто уезжал далеко по работе. Он жил здесь один без нас целых два года. Мама родила ребенка одна, уже после его отъезда.

Графиня выпрямилась.

– Ты права! Мой муж бизнесмен. Он жертвует многим ради своей компании и ее работников. И ты мудро напомнила мне об их страданиях. Твоя бедная матушка. Мы должны помочь этим людям.

– Вас называют ангелом рабочих поселков, – переборов застенчивость, сказала я.

– Ангелом. Пф. Знаешь, вообще-то я исчадие ада. Так думают американские дамы, – она вздохнула от тяжести этого бремени.

Мне казалось странным, что она несчастлива.

– Зато у вас будет долгожданный grand fête[63] в сентябре, – утешила я. – Это будет чудесно.

– Думаешь? – спросила она. – Ты не представляешь, как это… визит короля, столько работы по организации приема. Гости. Столько деталей надо спланировать. Первый раз на мне такая ответственность. Я не сплю. У меня ужасающие кошмары.

– Бедная Инга.

– Гости! Все это так важно. Мистер Рокфеллер! Мистер Осгуд… – Она понизила голос. – А принимать короля… Это такое деликатное дело. Понимаешь, о чем я говорю?

Я не понимала. И предпочитала оставаться в неведении.

– Это очень богатые люди. Сделавшие деньги на железных дорогах, нефти, угле. Мой муж хочет показать им великолепие гор, свежий воздух, перспективы на будущее. Социология – все, о чем мы мечтаем, зависит от денег. Я говорю герцогу, mon cher, какая польза в деньгах, если нет доброты в сердце? Но если джентльмены не захотят инвестировать – это будет catastrophe.

– В английском тоже есть слово «катастрофа», – заметила я.

– Ты такая умная, Сильви, – она рассмеялась. – Нам надо быть умными, чтобы показать мужчинам перспективы, красоту, образ жизни на Западе. Наш новый мир.

Дорогие мама и папа, Генри и малыш Кусака,

простите, что до сих пор не прислала вам ни словечка.

Но я пишу столько писем каждый день по работе для миссис Паджетт, что времени совсем нет.

В действительности я просто не знала, как изложить простые факты о «Лосином роге», о его обитателях, фарфоровых унитазах, обивке стен из кожи слона и вкусе апельсинового сока так, чтобы не обидеть родных. Они сочтут, что меня подкупили горячая вода и книги из библиотеки. Назовут кощунственными мои мечты о богатстве, мое восхищение сыном герцога и его великолепной мачехой. Лучше было опустить детали. Я записывала их для себя, в личный блокнот. Родным же отправила сокращенный вариант.

Думаю о вас. Вот бы вы смогли увидеть это место своими глазами. Дом огромный и красивый. Я живу в общежитии с другими девушками: временной прислугой, нанятой на лето. Экономкой в доме служит миссис Наджент. Она очень строгая! Мне больше нравится работать с поварихой Истер Грейди, она учит меня печь пирожки. Позже напишу еще, а пока знайте, что у меня все в порядке. Моей работой хозяева довольны. Пожалуйста, напишите мне и расскажите, как дела дома.

С любовью во Христе, ваша дочь и сестра

Сильви

Мама написала ответ на французском с английскими вкраплениями, точно так же, как разговаривала.

Ma chère fille[64],

твой отец отработал много смен, трудится даже по воскресеньям. Мы готовимся к зиме.

Я выращиваю горох и возвела изгородь от зверей. Засолила 53 яйца, malgré[65] у нас осталось всего 4 курицы. Миссис Ротиссери унес хорек. Кусака растет очень быстро и болтает без умолку, un vrai bavard[66]. Две ночи назад по дороге к каменоломне бродил медведь. Я хотела, чтобы твой отец застрелил его, но на землях Паджеттов охотиться запрещено. Генри хочет установить силки на медведя. Я молюсь о тебе. Благослови тебя Господь. Пребывай dans l’amour du Christ[67].

Маман

Под словами был забавный рисунок, нарисованный папой: девочка-мышонок в фартучке с перьевой метелкой для пыли в руках. Я рассмеялась, увидев его. Я скучала по родным, они были так далеко, на самой верхушке Мраморной горы. И волновалась: за Генри, ставившего силки, за Кусаку – вдруг он свалится со скалы, за маму – та падала с ног от усталости. И особенно за отца в каменоломне. В «Мунстоун сити рекорд» страницы пестрели всякими ужасами:

ИЗБЕЖАВШИЙ СМЕРТИ: Клиффорд Редклифф передвигал стрелу одного из новых 75-тонных кранов, стоя на железной балке на высоте 50 футов от земли. Лопнувший канат отскочил с огромной силой, сбил Редклиффа с балки и обвился вокруг его шеи. Он упал и ударился о землю, при этом оставался всего лишь фут свободного каната. Окажись тот чуть короче, он бы задохнулся. Рабочий провел без сознания несколько часов, но собирается выйти на работу во вторник.

ДВОЙНАЯ ОПАСНОСТЬ: Не прошло и двух недель, как Томми Гилберт, рабочий шлифовальной фабрики, нарезавший мраморную мозаику для полов, отсек себе часть пальца на левой руке камнерезной пилой. Вернувшись на работу во вторник, он имел несчастье потерять целиком указательный палец на правой руке из-за той же самой пилы. Молодой человек – талантливый питчер команды «Мунстоунские громилы». Печально, что теперь он вряд ли сможет играть за команду.

Пока рабочие мраморных карьеров рисковали шеями и конечностями, выламывая камень, я сидела с графиней, записывая под ее диктовку и наблюдая, как она кормит Бизу ветчиной и обучает разным трюкам. Он кувыркался по ее команде.

– Держи его! – велела она как-то утром. – Почистим ему зубы.

Пес вырывался, и его темная шерсть прилипала к моей накрахмаленной приталенной белой блузке, пока я держала раскрытой его пасть, а Инга маленькой зубной щеточкой возила у него во рту, счищая грязь с собачьих клыков.

– Ш-ш, мой птенчик, – шептала она.

Расскажи кому – не поверят.

Я надписывала адреса на приглашениях, и мы сплетничали о гостях из светского общества Ричмонда, приглашенных на охотничий бал, самой важной из которых была миссис Рэндольф Шерри, президент Объединенных дочерей Конфедерации.

– Благодаря Корали Шерри эти дочери предоставляют компании контракт на сто тысяч долларов, – сказала Инга. – Это правда! Они хотят возвести монумент из мунстоунского мрамора на Национальной аллее в Вашингтоне.

В воображении мне рисовались денежные купюры, падающие с неба словно снег и собирающиеся в целый мраморный храм.

– Это статуя в честь солдат-конфедератов и рабов, сражавшихся на стороне Конфедерации, – пояснила Инга. – Но на самом деле я думаю, что Корали хочет завоевать мистера Паджетта и сделать своим любовником! – Ее глаза округлились, выдавая все ее секреты. Графиня прошептала: – Ведь она пыталась – только никому не рассказывайте – выйти замуж за мистера Паджетта до того, как я украдала его сердце.

– Не украдала, – хихикнула я. – Украла.

– Вот merde[68]. Украла.

Ругательство в устах Инги шокировало меня. Но мне нравились скандальные сплетни, которые она рассказывала, и ее доверительная манера, словно она разговаривает с сестрой. Она стала называть меня «Сладкая» или «Силли» – уменьшительное от Сильви. Услышав второе прозвище, я не удержалась от смеха.

– Что смешного? – спросила она.

– «Силли» по-английски «глупенькая».

– Я называю тебя глупой, потому что ты прямо как учительница. Скучно быть такой серьезной. Ты слишком красивая, Силли, чтобы тратить время только на книжки и газету.

Она сказала «красивая». Jolie. И слово это как заноза вонзилось в глубины моей души. Грех земного тщеславия был прямой дорогой к проклятию. Меня никогда не называли красивой, и теперь это слово имело сладкий вкус зефира.

– Я бы предпочла, чтобы прием состоялся прямо сейчас. До сентября так долго ждать. – Графиня переживала о письмах, отправленных светским дамам с Восточного побережья. – Думаете, они приедут? Путь совсем неблизкий. Но наш гран-бал станет зрелищем, какое они никогда прежде не видели. Мы обожаем танцевать и пить шампанское под звездным небом гор.

– Я бы с радостью на это посмотрела, – заметила я.

– О да! – Глаза ее засияли от новой мысли. – Я приглашаю тебя как гостя! Думаю, Сильви, ты захочешь познакомиться с королем. Ведь правда?

Она знала ответ: он был четко написан на моем лице.

– О-ля-ля! Мадемуазель Пеллетье хочет познакомиться с королем Бельгии! И познакомишься. – И графиня захлопала в ладоши, словно бабочка, бьющая крыльями. – Здесь в горах всегда не хватает юных и красивых женщин. Здесь только грубые мужланы. Ты будешь фантастична. Ты всех подметешь.

Подмету? Она хочет, чтобы я прислуживала. Убирала крошки и прочее.

– Знаешь, Сильви, – продолжала она. – Я познакомилась с мужем при дворе короля Леопольда. И буквально смела его с ног.

– Сбила с ног.

– Да, на такой вот вечеринке в Лакене. Он запал на меня. И мы тут же сбежали, чтобы пожениться. – Ее лицо просияло от приятных воспоминаний. – Мы принарядим тебя, глупая горная козочка, – сказала она ласково. – И посмотрим, что случится.

На следующее утро Инга взяла свою горную козочку за руку, подняла из-за письменного стола и потащила вверх по огромной лестнице. Мы шли по широкому коридору мимо картин с гончими. Вокруг было множество дверей, и все закрыты.

– Вот апартаменты Джаспера, – указала она на арку, за которой виднелось целое отдельное крыло. – Вот мои покои. А тут… voilà! Моя гардеробная.

Она открыла дверь в комнату размером с целую хижину номер шесть, там висели целые ряды платьев и костюмов для охоты и балов, отдыха и обедов. Наверху находились полки со шляпами, а внизу с туфлями, сапогами и тапочками. Дверь внутри вела в опочивальню графини. Два кресла стояли по обе стороны от окна, выходящего в сад. На туалетном столике стояла ваза с гардениями из оранжереи. Из алькова с зеркалами на меня взглянули три улыбающиеся Инги. Они смотрели на меня выжидающе.

Рядом стояли три Сильви, молча разинув рот.

– Какое платье выбрать для мадемуазель? – спросила Инга. – Найдем то, что подчеркнет твои глаза.

Она стала перебирать вешалки, словно листала книжные страницы. Пыльно-розовый, глубокий синий. Лен, сатин, тафта. Она отмахнулась от зимних шерстяных нарядов и бархата, произнося имена парижских дизайнеров так, словно они ее приятели. Пуаре, Пакен, сестры Калло. Она выбрала длинное платье из блестящего шелка цвета весенней травы.

– Красивый силуэт. – Она приложила наряд к моей шее, оценивая, насколько он мне к лицу. – Зеленый для зеленых глаз. Примерь его!

– О нет. Благодарю, но я не посмею. – Я скромничала, как монашка, но молилась дьяволу, чтобы графиня настояла.

– Скидывай все, глупышка Сильви. И примерь этот наряд.

Мое смущение не могло пересилить тягу к этому платью. Я зашла за ширму и сбросила темно-синюю секретарскую юбку. Я стояла в одной комбинации и алела от стыда. Наряд скользнул мне на плечи, легкий как пушинка. А где же рукава?

– Не будь робкой, как гусыня. Выйди и покажись.

Я сделала шаг вперед, покрытая пятнами смущения и сверкая голыми руками. И увидела графиню: она натягивала легкое платье из лилового сатина на свое обнаженное тело, белое и сногсшибательное, как у римской статуи. Я снова отступила за ширму, чтобы не нарушать ее личное пространство, но она залилась смехом.

– Не смущайся, Сильви. Это всего лишь женское тело.

Она застегнулась и оценила мой вид. Тончайшая зеленая ткань задрапировала мои торчащие кости и спадала почти до самого пола.

– Тебе идет, – заметила она. – Сними комбинацию. Она сборит.

Я обхватила руками оголенные плечи.

– Прекрати, Сильви, перестань. Не делай такое лицо – можно подумать, что тебе больно.

Она повернула меня, оценивая и мурлыкая себе под нос.

– В Лакене мы с девушками целыми днями играли с одеждой.

Она порылась на полке и нашла шаль из шифона цвета весенней зелени, отделанную по краям изумрудными блестками. Она набросила шаль мне на плечи и наклонила голову, оценивая результат.

– Да или нет? – Она повернула меня к зеркалу.

Я стояла перед ним, как трофей таксидермиста.

– Позволь? – она вынула шпильки из моих кос и расчесала пальцами мне волосы, так что они заструились волнами. – Великолепно! Тебе повезло, – выдохнула она.

В то утро, когда она принарядила меня, мне казалось, что у меня над головой сияет звезда удачи, словно над яслями Вифлеема. У своего туалетного столика она накрасила мне лицо и заколола волосы. Я была живой игрушкой феи гор. Но даже меня ослепил результат, хоть я и ощущала привкус жестокости в том, что она украсила меня драгоценностями, которых у меня никогда не будет. Образ в зеркале походил на лживое обещание. Во власти ли Инги изменить меня? Я еще не осознавала, насколько способна измениться сама.

– У тебя американский тип красоты, – заявила она. Из обитой бархатом коробочки она выудила нитку блестящих камушков. – Это всего лишь стразы, но кто отличит? – Она застегнула нитку, та плотно обхватила мне шею. – Полюбуйтесь, мадемуазель Сильви la Belle. Джентльмены будут виться вокруг, как пчелы над цветком.

Я спрятала лицо, чтобы она не заметила влияние ее лести.

– Зачем прятаться? – спросила она. – Джентльменам понравится то, что ты можешь им показать, а? – Она выпятила грудь и приподняла ладонями свой не обремененный корсетом бюст, так что он округлился и высунулся из глубокого выреза ее платья. – Вот так, вверх, вверх, вверх.

Я не смогла себя заставить вот так выставить грудь, дерзко и пышно. Повиноваться ей было как нырять в глубокое озеро, где ноги не находили дна.

– О, не глупи. – Она внезапно протянула ко мне руки, сложила ладони и подняла мой бюст, хихикая от восторга. Я вскрикнула и отскочила, невольно рассмеявшись. – Ты научишься, chèrie, получать удовольствие. Они это оценят. Твою красоту.

– Vous me faites rougir[69], мадам. Инга.

– Это так красиво: твой румянец, твоя улыбка. – Она взволнованно обхватила себя руками. – Так прием пойдет куда веселее. Ты войдешь в комнату, сама элегантность. – Она похлопала ресницами и выпятила грудь. – Вот как это делается. Все мужчины спросят: «Кто она, эта загадочная красавица?»

– Сомневаюсь, – пробормотала я, но мысль эта меня будоражила. А что, если они будут смеяться?

– Они станут бегать за тобой и влюбятся, как только ты им улыбнешься. Вот так, да.

Еще два часа мадам продолжала давать мне уроки, примеряя наряды, обучая меня флирту и рассказывая про лифы, рюши и драпировки. Половина платьев слишком тесно обхватывали мне спину, но она все равно их на меня натягивала, но не застегивала пуговицы на моих широких плечах дровосека. Когда я отказалась снимать комбинацию, она стянула ее мне через голову, невзирая на протесты, внимательно изучив взглядом мое тело.

Я скрестила руки, пряча грудь. Инга вела себя странно, непристойно. А может, и нет. Что я знала о привычках знати? Может, у них принято разгуливать полуголыми. Несмотря на смущение от разговоров о любовных связях и охоте, я ощущала новое бурление в крови. И меня зачаровало зрелище в зеркале: наши ярко накрашенные, сложенные бантиком губы. Jolie, сказала она, поселив во мне червячка тщеславия. Красавица. Моя мать была бы возмущена. К. Т. бы презрительно фыркнула. Эта французская бабенка. Но сейчас я осталась здесь одна, а Инга была неотразима. Восхитительна. Какой вред от красивого платья или от того, чтобы повеселиться? Всего один разок.

Она сняла с вешалок еще несколько платьев.

– Как же весело наряжаться. Мы птички, а это наши красивые перышки.

Мне вспомнилась песенка «Alouette» про жаворонка, которому ощипали перышки, оторвали клюв и голову. А что, если меня тоже ощиплют? Наконец Инга выбрала для меня зеленое платье.

– Это тебе подарок.

– Мадам? – Неправильно принимать подачки. Платье было нежным, как крылья бабочки. Если я облачусь в струящийся шифон, может, я сама превращусь в бабочку и упорхну в новом зачарованном обличье?

– Non merci, – отказалась я, хоть и жаждала получить наряд.

– Ты его примешь, – ее слова прозвучали как приказ. – Король. Ты ему понравишься. Может, он даже окажет тебе предпочтение. У него еще не было… американской подруги.

Она помедлила, словно подбирая слова. Потом сказала напрямую:

– Когда-то давно, Сильви, именно le roi Леопольд заметил меня и выбрал в число придворных дам. Если бы не он, я не встретила бы мистера Паджетта и не была бы сейчас здесь, в его доме. Понимаешь? Неужели не понимаешь? – Она рассмеялась. – Платье, король и богатый джентльмен – это может изменить судьбу. Для меня так и случилось. И для тебя это возможно, надеюсь.

– Моя судьба уже изменилась благодаря вам, – сказала я.

– Не стоит благодарности, дорогая. Мне доставляет радость поднимать людей из низов наверх, к лучшей жизни, – ответила она. – Я надеялась, что Адель тоже сможет – понимаешь?

Я кивнула, словно все было ясно, но в тот момент, несмотря на ее намеки, мне еще ничего ясно не было.

Позже, вспоминая то лето, я уже воспринимала Ингу без розовых очков наивности и понимала, что она хотела пожертвовать мной в своих целях. В то лето графине Ингеборге Лафолетт де Шасси Паджетт было всего двадцать шесть лет, и она по возрасту годилась мне в сестры. Я подпала под ее чары. Когда она оставила меня одну, чтобы собрать отвергнутые наряды с пола, я покрутилась в зеленом платье, любуясь отражениями в зеркалах, казавшихся бесконечными, как мое будущее. Я приподняла грудь ладонями, как это делала она, ощущая внутри горение дерзкого пламени. Они станут бегать за тобой. Слова ее вызывали трепет в животе от надежды стать не безмолвным манекеном или печатным дьяволом, но прелестной бабочкой. Тогда не молчание будет моим главным украшением: меня украсят зеленый шелк, сатиновые туфли и ожерелье из стразов.

Глава седьмая

Герцог прибыл в жуткой суматохе в пятницу вечером с гостями из Нью-Йорка.

– Важные гости, – бросил он Инге. В те выходные я находилась в задней части дома, и мне не удалось взглянуть на ее мужа. Я только слышала его громкий голос, чиханье и хриплый смех курильщика. Я радовалась тому, что Наджент отправила меня на кухню к Истер, а сама ушла в воскресенье утром в церковь с сестрами-хорватками. Инга каталась верхом со своим инструктором. И я вскочила, услышав звон колокольчика с нижнего этажа.

– Это Паджетт-старший, – недовольно проворчала Истер. – Сходи узнай, чего ему нужно.

Я спустилась в своем переднике вниз, на новую для меня территорию, представляя нижний этаж сырым подвалом с крысами и скелетами. Но там располагались гостиная и игровая комната с бильярдным столом – огромным, как телега для сена. Красные кожаные кресла стояли возле камина, со стен таращились лосиные головы. Повсюду стояли латунные плевательницы. Фишки и карты горкой лежали на комоде. Я свернула не туда и оказалась в винном погребе. Колокольчик зазвонил снова, и я прошла в конец коридора, дойдя до рабочих кабинетов: в воскресенье они пустовали. За ними находилось святилище герцога Джерома Паджетта, дверь была приоткрыта.

Он говорил по телефону и пальцем сделал мне знак подождать. Я стояла снаружи, наблюдая за ним. У герцога была большая седая голова. Жесткие щеточки бровей возвышались над очками, цеплявшимися за выдающиеся уши, напоминающие лопасти пропеллера. В зубах под роскошными усами была зажата сигарета. Дымок кружился над трубкой, в которую герцог громко выражал свое возмущение:

– Как, черт возьми, вы собираетесь осуществить поставку в Кливленд к октябрю, если железная дорога до сих пор не готова? Решите вопрос, полковник. Велите этим свиньям уняться, а то только пьянствовать умеют. Разместите их в палатках. Не замерзнут, они же теплокровные. Черт подери, Боулз. Если не сможете уладить вопрос, я решу его без вас. Выгоните бунтарей из города. В десять часов здесь. Да, в «Лосином роге».

Что он имел в виду, велев выгнать бунтарей из города? Речь шла про Лонагана? Или про отца?

Мистер Паджетт бросил трубку.

– Проклятье.

– Вы звонили наверх, сэр?

Он вздрогнул.

– Ты не та девчонка из Богемии, как там ее зовут?

– Нет, сэр. Я Сильви Пеллетье, секретарь миссис Паджетт.

– Что ж, рад знакомству, мисс Пеллетье. – Он вытянул руки, растопырил пальцы и похрустел костяшками. – Отзывы о тебе исключительно положительные. Супруга довольна. Продолжай так же хорошо работать, и я тебя отблагодарю. – По-виргински мягкие гласные в его речи звучали очень приятно для уха. – Пожалуйста, попроси Истер подать мне завтрак. А в полдень подать обед на трех человек. Спасибо.

– Он просит завтрак, – сказала я, вернувшись в кухню.

Истер все еще выглядела сердитой, она взбивала яйца и нарезала зелень, громко стуча ножом. Когда я прошла у нее за спиной, чтобы поставить на стол поднос, она сделала нечто поразившее меня. Не забуду этого до конца дней. Она откашлялась в ладонь. Потом стряхнула струйку слюны прямо во взбитые яйца и яростно взболтала их вилкой. Она не знала, что я за ней наблюдаю. Может, мне показалось? Я не верила своим глазам. Она встряхнула сковородку и влила в нее яйца, добавила чеддер и выложила золотистый омлет на тарелку, украсив петрушкой и ломтиком апельсина, нарезанным в форме цветка.

– Держи, – сказала она с довольным видом. – Особое блюдо для герцога.

Я отнесла поднос вниз, опасаясь споткнуться после пережитого волнения. Я ничего еще не смыслила в мести и не знала причин поступка Истер. Но с того утра стала пристальнее за ней наблюдать, чтобы все разузнать.

Мистер Паджетт занимался делами, разложив перед носом бумаги. Пока я наливала кофе, он встал и, читая документ, прошел в угол комнаты. Там он сдвинул красную штору, и за ней появилась тяжелая стальная дверь, окрашенная в черный цвет. На двери красовался золотой герб в виде дерущихся львов на щите. В центре двери виднелся хитроумный замок. Он рассеянно покрутил диск, потом остановился и заметил мое присутствие.

– На этом все, – улыбнулся он, отпуская меня. – Премного благодарен.

Был ли он добр? Он казался таким, когда тихо присвистывал вполголоса. Он сказал, что отзывы обо мне положительные, и этим начал мне нравиться. Но я не посмела бы ни слова сказать о подпорченной яичнице. Ни ему, ни самой Истер.

Вместо этого я спросила ее о металлической двери:

– Куда она ведет?

– К деньгам, конечно, милочка, – ответила Истер. – Этот сейф из стали и бетона. Туда не проникнуть, разве что с помощью динамита.

Но, как мне предстояло узнать, имелся более простой способ войти. С первого раза, как я его увидела, я грезила об этом сейфе. Несомненно, там хранились горы золотых слитков и драгоценностей, как в пещере Али-Бабы и сорока разбойников.

Через час Истер отправила меня вниз забрать поднос. Герцог разговаривал с полковником Боулзом и еще одним человеком – Джуно Тарбушем, начальником каменоломни. Тот приоделся по такому случаю, нацепив жилет и галстук.

– Ваш сын прекрасно работает, – пробормотал Тарбуш голосом таким же масляным, как и его волосы. – Парни в каменоломне обожают Джаспера.

– Он там не для того, чтобы заводить приятелей, – заметил герцог.

– Ну, он любит поболтать, – ухмыльнулся Тарбуш. – Он же юный профессор.

– Сделай все возможное, чтобы излечить его от этого, – велел герцог.

– Мы вобьем каплю здравого смысла ему в голову, – заверил Тарбуш.

– Когда дойдет до вбивания здравомыслия в головы, – рассмеялся Боулз, – буду знать, к кому обратиться.

– Ко мне, – подтвердил Тарбуш, – а я обращусь к «пинкертонам».

– Лучшее агентство в США для найма мускулистых ребят, – согласился Боулз.

Герцог Паджетт изучил тыльную сторону своих пухлых пальцев.

– Никто из этих профсоюзных мерзавцев и на минуту не задержится в городе, всем ясно? – Он повернулся ко мне.

Я чуть не подпрыгнула от мысли, что он заметил мое волнение при упоминании «пинкертонов» и профсоюзных мерзавцев. Что, если мой отец в опасности? Мне хотелось предупредить его или рассказать все К. Т. Но я не могла позволить себе потерять пять долларов в неделю. Я оказалась в ловушке родственных чувств и привязанностей.

– Нельзя ли принести джентльменам еще кофе? – спросил герцог.

– О, боншуур, Сильви, – произнес, сияя, Боулз. – Комент аллей ву?[70]

– Bien, merci[71]. Спасибо, сэр.

Герцог рассмеялся.

– Ох уж эти девчонки. Жена не может без своих французских мадемуазелей.

– Моя жена заговорит до смерти даже слона, – заявил полковник.

– И у моей в подругах целая стая говорливых гусынь, отвечаю, – поддержал Тарбуш.

Мужчины громко расхохотались. Я разливала кофе и раздумывала, что произойдет, если случайно пролить кипящую жидкость им на брюки. Представляю, как они вскочат и загогочут, словно стая гусынь. Зернышко негодования во мне росло.

На следующий день я печатала корреспонденцию Инги в оранжерее.

– Юная леди! Неужели необходимо производить столь адский шум? – в дверях появился герцог с сигаретой в зубах.

– Простите, сэр, я печатала…

Он потер голову и сунул сигарету в горшок с папоротником.

– Извините мою вспыльчивость, мисс. Я переутомился. – Он удалился с жидкой улыбочкой на лице.

– Где же мне печатать? – спросила я позже Ингу.

– Не обращай внимания, – ответила она. – Он надолго не задержится. И потом, он всегда в своей конторе на шлифовальной фабрике. Он очень озабочен финансами. И к тому же железная дорога не готова, и он не доволен. Шуми пока хочешь.

– Сколько хочешь, – поправила я.

В огромном доме стояла обволакивающая тишина, прорезаемая лишь звуком колокольчика, когда вызывали слуг, приглушенными шагами в задней части дома и бренчанием пианино Инги. В Картонном дворце ночью слышался только легкий ветер, возня животных на улице, а еще смех из мужской половины, где садовники пили виски. Доносившиеся оттуда запах табака и звон гитары наполняли темноту ощущением одиночества. Я с нетерпением ждала, когда можно будет вернуться на кухню, где я по вечерам помогала Истер Грейди, к лязгу кастрюль и грому посуды.

Правду говоря, она помогала мне больше. В то лето она научила меня печь разные вкусности. Научила готовить такие блюда, как свиной студень с кукурузной мукой, пирог со сладким картофелем, ветчину с густой подливкой, устричную начинку. Эти рецепты помогали мне почувствовать себя американкой, хотя Истер показала мне и как готовить рыбу en croûte[72], как делать roux[73] – французские блюда, о которых я раньше не слышала, для которых требовалась недельная порция масла. От Истер я узнала о том, что еду можно украшать.

– Вкус лучше, если вид красивый, – объяснила она.

– Откуда ты все это узнала? – восхищенно спросила я.

– От старой женщины из Гваделупы, что работала в Белль-Глейд, пока не хлопнулась замертво возле плиты. Дедуля генерал Паджетт заявил, что она умерла, взбивая сливки, но это случилось оттого, что он собственноручно взбил ей спину хлыстом. – Она рассекла дыню пополам огромным ножом.

Теперь я знаю о возмездии следующее: в ход идут подручные средства. Вскоре мне предстояло найти свои. У Истер была еда и кухонная утварь. Учитывая то, что мне стало известно о герцоге Паджетте, я не осудила бы ее, подсыпь она мышьяк ему в жаркое, но она не отравила его и не разбила драгоценный фарфор. Она запекала месть в яичницу.

Несмотря на перенесенные ею беды, она осталась доброй. И была сама себе госпожа. Крошечная пчелка, целый день шинкующая овощи, замешивающая тесто, моющая кастрюли. Мускулы так и играли на ее проворных руках. Она заботилась о нас. Когда Альбина простужалась или я страдала от головной боли или женских дней, у нее всегда находилось чудодейственное лекарство, какая-нибудь трава или чай. Если я роняла и разбивала тарелку, она только утешала:

– Не страшно, просто подмети.

Если миссис Наджент бранила одну из нас, Истер всегда совала нам при этом кусочек сахара в карман и озорно подмигивала. Пока мы работали вместе, я задавала вопросы и слушала ее истории: как она собирала в детстве яйца вместе с сестрой по утрам в милой Виргинии, как они плескались в реке.

– В той же реке мои мальчики играли с мастером Джейсом.

– У вас два сына? – спросила я.

– Калеб и Маркус. Жуткие были озорники. Джаспер однажды застрял посреди ручья. Совсем еще махонький был. Калеб полез за ним, чтобы вытащить. И представляешь, Маркус сунулся за ним следом, и вот уже оба мальчугана вопят от страха. И Калеб спас обоих! Схватил каждого под мышку и вытащил на твердую землю, как Моисея. – Она покачала головой и улыбнулась, погрузившись в воспоминания.

Я придумывала причины, чтобы подойти к кухонной столешнице: все время нарезала что-нибудь, лишь бы послушать ее болтовню.

– А откуда ты и твои родные? – спросила она как-то днем. – Из Канады вроде?

– Родители из Канады. А я родилась здесь, в Вермонте.

– Что готовит твоя мать?

Я рассказала: soupe aus pois, boudin, pâté chinois, ragoût de boulettes, pattes de cochon[74].

Она рассмеялась.

– Что это еще за штуковина?

– Свиные ножки.

– Паджетты такое не едят, – она снова рассмеялась. – Есть у тебя брат? Сестры?

– Двое братьев, – ответила я. – А у вас есть сестра или…

– Два брата. – Немного помолчав, она добавила: – Тилли, мою сестру, продали и увезли.

Воздух стал густым от ее слов. Словно она рассказала небылицу, обернувшуюся правдой. Словно человек-волк пролетел по воздуху в своем выдолбленном каноэ и украл ребенка, украл счастье у семьи.

– Продали и увезли, – повторила она, продолжая чистить картошку. Кожура и глазки́ падали в раковину.

Это была трагедия из ее прошлого. Личное дело. Мое воспитание и инстинкт громко кричали мне: «не суйся», но меня терзало любопытство. К. Т. Редмонд учила меня задавать вопросы, но я с трудом заставила себя применить это правило к Истер, меня удерживало что-то трудно объяснимое. Возможно, страх. Возможно, лучше ничего не знать. Лучше для меня? Или для Истер? Колечки морковной кожуры падали из-под моего ножа. Мы продолжали работать молча, но я надеялась, что рассказ сам польется из ее уст, как рецепты и советы, словно отжатый апельсиновый сок.

Через минуту она тяжело вздохнула.

– Тилли еще не исполнилось десяти, когда Паджетт продал ее. Отец герцога, генерал Паджетт. – Она выковырнула глазок из картофелины.

– Сколько вам было лет? – осторожно поинтересовалась я. – Ничего, что я спрашиваю?

– Четыре или пять, – ответила она. – Я не против рассказать обо всем. Тебе следует знать. Так я всегда и говорила господину Джейсу: не притворяйтесь, что этого не произошло. Мы видели все своими глазами.

– Видели?

– Тилли забрали у нас и продали вместе с шестью другими неграми из Бель-Глейд, чтобы оплатить карточные долги. Старик Паджетт отправил их пешком от ворот до самой Луизианы.

– Они шли пешком? Из Виргинии в Луизиану?

– Так мы слышали. – Истер нарезала картошку белоснежными кружками.

– Тилли вам не писала?

Истер уставилась на меня как на умалишенную. Она разложила картофельные кружочки словно лепестки розы, слегка перекрывая друг друга, потом залила их смесью молока и муки.

– Когда господин Джейс был маленьким, он все время досаждал мне из-за этой истории. Обещал однажды найти Тилли. Мальчик всегда вел себя словно взрослый, подражал отцу. У него доброе сердце, это правда, но как ребенок может отправиться в Луизиану? И как найти иголку в стоге сена?

– В Луизиане много акадийцев, – заметила я рассеянно. – Они из французов, как и мои родители.

И я зачем-то рассказала ей историю английских янки, выгнавших французов-акадийцев из Квебека и отбросивших их к морю.

– Они были свободными? – резко спросила она.

– Да, но… – я осеклась, осознав, что это не одно и то же. Неэквивалентная степень несправедливости. – Их заставили бросить свои дома и мигрировать на Юг, – пояснила я. – В Вермонт, Мэн и Луизиану.

– То есть у твоей семьи есть родня в Луизиане? И их можно попросить узнать о мисс Тилли Паджетт, проданной из Ричмонда примерно в тысяча восемьсот пятьдесят седьмом году?

– С тысяча восемьсот пятьдесят седьмого года прошло много времени.

– Не для меня, – возразила она.

Глава восьмая

За пару недель до охотничьего бала миссис Наджент вручила мне газеты и велела отнести вместе с завтраком.

– А это отдай Истер, – сказала она, протянув мне письмо.

В кухне Истер и Джон Грейди смеялись над чем-то, но когда я вошла, их лица изменились.

– Доброе утро, – поприветствовал меня Джон Грейди с таким выражением, словно его застигли врасплох. Я отдала Истер письмо.

– Слава Господу, – воскликнула она. – Это от Маркуса. Нашего младшего. Он шеф-повар в гостинице «Принц» в Денвере. Оба наших сына шеф-повара.

– И выпускники колледжа, – добавил мистер Грейди. – Оба получили дипломы в институте Хэмптона.

Истер вскрыла конверт и вскрикнула. Прижав руку к сердцу.

– Посмотри на это! Джон Грейди, взгляни на этих двоих. – Супруги Грейди с сияющими глазами рассматривали фотографию. – Видишь, Сильви, – сказала Истер, – вот этот постарше Калеб, а это Маркус.

Юношей сфотографировали в классической позе: Калеб стоял позади Маркуса, положив руку на плечо младшего брата.

Мистер Грейди рассмеялся.

– Калеб усадил Маркуса на стул, чтобы самому выглядеть повыше.

Истер улыбнулась.

– Калеб никак не может смириться с тем, что младший братишка его перерос.

На сыновьях были надеты сшитые по мерке костюмы, рубашки с жесткими воротничками и галстуки. Маркус сильно походил на отца. Он сидел, ухватившись за лацканы пиджака, как любят политики. Старший сын, Калеб, смотрел в камеру с веселым огоньком в глазах, на поясе висела цепочка от часов, а в руке он держал толстую книгу. Уши его оттопыривались, как ручки чашек.

– Красавцы, – сказала я с улыбкой.

Истер изучала письмо с почтительным вниманием.

– Мисс Сильви, не могли бы вы прочитать его для нас? Я где-то посеяла очки. А мистеру Грейди давно пора их себе завести. Он с трудом может разглядеть собственный нос в зеркале. – Истер протянула мне письмо, и я принялась читать вслух.

Дорогие мама и папа. Пусть Калеб прочтет вам это письмо.

– Постойте, – запнулась я. – Не следует ли тогда подождать вашего сына? Вместо меня?

– Кэл вернется в «Лосиный рог» только через несколько недель, – пояснил мистер Грейди.

– Он шеф-повар на личном поезде Паджетта, – сказала Истер. – Они отправили его в Денвер готовить для короля, когда тот приедет.

– Какая мать выдержит такое долгое ожидание, – добавил мистер Грейди. – Думаю, можно его прочесть.

И я продолжила читать письмо Маркуса.

Когда брат Кэл был в Денвере, мы сфотографировались для мамы, в подарок ко дню рождения. Надеюсь, вам понравится (я на фото – тот, что красивый). Новость для вас: ваши сыновья планируют купить землю в Колорадо к западу от форта Морган, по 100 долларов за участок. Не можем забыть об этой идее с тех пор, как услышали речь мистера Оливера Туссена Джексона. Он предложил построить новый город в округе Уэлд только для цветных, со школой, больницей, парикмахерской и почтой. У каждого там будет участок земли и дом. Это новый образ жизни в соответствии с учением Букера Т. Вашингтона из университета Таскиги. Калеб не всегда разделяет мое мнение в отношении взглядов Букера, но мы согласны в том, что следует делать. У нас достаточно сбережений для покупки своего хозяйства. Мы планируем приступить в сентябре.

Пока я читала, супруги Грейди сидели напряженно. Глаза их нервно блуждали: они смотрели то друг на друга, то на меня. Истер нервно рассмеялась.

– У Маркуса всегда возникают дурацкие затеи, – сказала она. – Всякий вздор о том, что у него будет собственный город, а еще луна и звезды. Представляешь? Город! Какая ерунда.

С учетом опасных новостей из Ричмонда, если вы все еще мечтаете уехать, Кэл сможет забрать вас в сентябре, и мы купим для вас участок земли и семена пшеницы. Это место называется Дирфилд. Калеб хочет основать там университет. И мы оба полны решимости претворить план в жизнь и достичь успеха. Ты, мама, сможешь открыть свою закусочную, о которой всегда мечтала. А ты, отец, будешь выращивать клубнику и персики и есть их со сливками.

Ваш преданный сын

Маркус

– Он явно сошел с ума, – Грейди пожал плечами и ушел в конюшни.

– Сильви, я прошу тебя сохранить втайне это письмо, – обратилась ко мне Истер.

– Конечно, мэм. Мать учила меня не лезть в чужие дела.

– Она правильно тебя воспитала.

В кухню вошел Джейс Паджетт и кинул на стол свою книгу. Истер сложила письмо и сунула в карман фартука.

– Доброе утро, господин Паджетт.

– Пожалуйста, не называй меня так, – раздраженно бросил он.

– Буду звать вас так и дальше.

– Ты это делаешь, потому что тебе нравится, – заметил он. – Напоминать мне.

Истер посмотрела на него нежно и потрепала по волосам.

– Что вас гнетет?

– Если бы я мог позаниматься, то, может, и сдал бы экзамен, – ответил он. – Но отец заставляет меня работать с рассвета до заката.

– Хм, – отозвалась Истер. – Даже не могу себе представить такое.

– Весь прошлый месяц я раскидывал лопатой щебень в каменоломне, – добавил он.

Истер пробормотала:

– А весь вечер вчера где-то кутил.

– На этой неделе меня направили на шлифовальную фабрику, – не унимался Джейс. – А хуже всего то, что завтра я должен сопровождать дражайшую мачеху в поездке по городку. Она просит экскурсию для своего социологического отдела. Все это какая-то дурацкая шутка. – Он угостился хлебом с маслом. – Почему мне надо устраивать какие-то экскурсии для глупой дамской затеи? Как мне учиться? Я хочу сам встать на ноги.

– А сейчас ты стоишь на моей ноге, – заметила Истер, отодвигая его в сторону. Она положила письмо в ящик стола.

– Письмо от Маркуса? – спросил он.

– Да, – ответила Истер, застигнутая врасплох.

– Хочешь, прочитаю его тебе?

– Спасибо, не надо, – ответила она. – Одна из девушек уже прочла мне его сегодня утром.

– И как он? Как Маркус?

– У него все хорошо в Денвере.

– Давай напишем ему и позовем приехать в Мунстоун вместе с Калебом. Хочу свозить их пострелять, добудем лося. Напишем ответ?

– Сейчас нет времени, – Истер схватила поднос с завтраком и понесла в столовую.

Я стояла у раковины и чистила от кожуры персики. Джаспер кинул взгляд на ящик, где лежало письмо, потом подошел и выудил его из-под стопки чистых кухонных полотенец. Прочел.

– Ха, – он положил письмо на место. – «Мечтаете уехать». Что бы это значило?

– Прошу прощения? – переспросила я.

– Разве не вы прочли ей это письмо?

Я кивнула и швырнула косточку от персика в мусор, взяв в руки следующий.

– Дело в том, что Истер обычно просит меня читать ей письма, – пояснил Джаспер. – Чудовищно, что она не может прочесть их сама.

– Она потеряла очки.

Джейс стоял у раковины и смотрел, как нож в моей руке снимает тонкую полоску кожуры с персика.

– Ее поймали с книгой, когда ей было лет шесть или семь, и наказали. Их пороли за попытки читать.

Я содрогнулась, и руки мои обагрились соком персика.

– Прошу прощения, мисс Пеллетье. Не стоило начинать этот разговор. Неподходящая тема для обсуждения за завтраком.

Джаспер сел позади меня, намазывая тост маслом. Воздух стал плотным, как вата. Его отец и мачеха пили кофе в столовой, стуча ложечками о блюдечки и разговаривая там за дверью. Джейс не двигался. Я ощущала его присутствие, словно булыжник вкатился в дверь и застрял посреди комнаты. Волосы у него на затылке были влажные и топорщились завитками, как утиный хвост.

– Надеюсь, вы не против, что я здесь сижу, – сказал он, элегантно растягивая слова. – Меня попросили не читать за их столом. – Он кивнул в сторону столовой. – Это невежливо. Но так я отвлекаюсь от их трепа. Обсуждения всех их проектов. И я один из главных проектов.

Он ел яйцо и переворачивал страницы. Время от времени делал пометки на полях или подчеркивал предложения.

– Вы пишете прямо в книгах? – удивилась я.

– Да. А вы разве нет?

– С меня бы за это сняли скальп.

– Это было бы крайне прискорбно, – он снял очки и уставился на меня. – У вас ведь такие красивые волосы.

Нож выскользнул у меня из рук.

– На прошлой неделе я слышал, как поет ваш отец, – сказал он, продолжая на меня глазеть.

– В самом деле?

– Джоко здорово поет. И играет на скрипке, я слышал.

– Да, – улыбнулась я, вспоминая папину скрипку. – Он хороший скрипач.

– Француз – славный парень, – заявил Джаспер. – Все любят Джека Пеллетье.

«Только не босс Тарбуш», – подумала я.

Джаспер допил кофе. Потом откинулся на спинку стула и указал рукой на ящик, где лежало письмо Маркуса.

– Так позвольте мне снова задать этот вопрос, – повторил он. – Мечтаете уехать. Что, вы думаете, это значит? С чего супругам Грейди хотеть уехать от нас?

Вопрос смутил меня. И смутил сам Джаспер, студент колледжа, читающий Вергилия на латыни, принц «Лосиного рога». Его интересовало мое мнение. Мне показалось, что рискованно его высказать.

– Возможно, они скучают по сыновьям?

– Но это «мечтаете уехать»? – Джаспер произнес это так, словно его предали. – Им трудно придется, если они уедут. Дело в том, что Истер вырастила меня вместе с Кэлом и Маркусом. Супруги Грейди живут с нами – целую вечность. И преданы нашей семье… Истер даже ездила с отцом в Париж, показывала там свои навыки поварихи. Отец оплатил обучение Калеба и Маркуса в институте Хэмптона. А теперь они хотят уехать? Если бы не мой отец, Маркус не встретил бы этих ребят из Дирфилда – Туссена Джексона и Букера Вашингтона.

– Мне эти имена незнакомы, – заметила я.

Джаспер взял в руки «Мунстоун сити рекорд» и указал на заголовок: «Букер Т. Вашингтон в Денвере».

– Даже местные газетенки в курсе, что это самый знаменитый негр в стране! Наряду с профессором Дю Бойсом.

«Дю Бойс» – так Джаспер произнес имя, написанное на обложке книги: Du Bois.

– Дюбуа? – переспросила я. – Француз?

– Американец. Он негр. И профессор Гарварда. Написал эту книгу. Ее дал мне Калеб Грейди. – Джаспер показал мне название: «Души черного народа». – Когда закончу ее читать, одолжу вам.

– С удовольствием прочту. Спасибо.

Я начала чувствовать неловкость. Шея Джаспера покраснела, словно мы разговаривали вовсе не о книгах. Мое лицо запылало.

– Скажите, Сильви, – добавил он. – А вы поедете с мадам завтра утром на экскурсию? Для этого ее проекта.

– Да, она просила меня делать заметки.

– Мне повезло, – заявил он. – Рад, что не придется страдать одному.

Страдать от чего? Поездка на красных кожаных сиденьях рядом с графиней в ее экипаже на высоких колесах казалась мне приятной перспективой. После его ухода я взяла в руки «Рекорд» почитать, что сообщает К. Т. Редмонд.

БУКЕР Т. ВАШИНГТОН В ДЕНВЕРЕ

Белые граждане, известные в денверских кругах, почтили недавно своим присутствием лекцию Букера Т. Вашингтона, блестящего цветного преподавателя.

Можно без сомнения утверждать, что в становлении господина Вашингтона немалую роль сыграло Провидение. Получив свободу в 10 лет, он работал в угольной шахте и еще ребенком проявлял живой интерес к знаниям. Он услышал про колледж в Хэмптоне и прошагал пешком 800 миль, по дороге нанимаясь на разные работы. Попав в колледж, устроился там дворником.

Впоследствии он стал лидером, примером и благодетелем для своего народа и для белой расы. Те, кто отказывается признавать господина Вашингтона, явно не обладают добродетелями, которые не хотят почтить в его лице.

Личность господина Вашингтона поистине вдохновляла, но я не понимала, почему он так интересует Джаспера Паджетта. И почему его так волнует отъезд супругов Грейди. Меня же интересовал исключительно сам Джаспер.

Глава девятая

В то утро мы сели в не слишком подходящий для нашей компании двухместный экипаж. Во главе движимая своими идеями графиня в белом летнем платье с зонтиком от солнца. Рядом на бархатном сиденье примостилась я в экстравагантно-нелепой шляпе, которую она дала мне для «защиты молочного цвета кожи». Бизу уселся между нами, весело виляя хвостом. На заднем сиденье устроился Джейс Паджетт, пряча сердитый взгляд за очками и теребя книжку про души народа. На передней скамейке в роли возницы сидел Джон Грейди в костюме и с неизменным приветливым выражением на лице.

– Доброе утро! Прекрасный день, прекрасный! Как ваше самочувствие, миссис Паджетт? Мисс Сильви? Какой день, хвала Господу.

В то время я думала, что Джон Грейди самый жизнерадостный человек на свете. Но, пройдя школу жизни у Грейди и Паджеттов, поняла, что его приветливость – обман или маска. Щит, позволявший ему не сойти с ума. Его душа и даже тело защищались с помощью песенок и веселого свиста. Нейтрализуя угрозы и опасности. Я сама прибегала к улыбке в миротворческих целях, и мне советовали делать это почаще. Мы въехали в городок. Грейди насвистывал себе под нос, а Инга давала указания:

– Сегодня, друзья мои, мы опросим людей в рабочем поселке и выясним, как социология может улучшить их жизнь. Посмотрим своими глазами на жизнь этих les misérables[75].

– Жду не дождусь, – саркастично протянул Джаспер.

У ног Грейди стояла корзина с коробками конфет. Мы с мадам провели весь прошлый день, перевязывая их золотистыми ленточками. Инге пришла в голову мысль дарить их семьям, чтобы «подружиться с местными».

– Вернее, одурачить, – заметил Джейс. – Подкупить.

– Подкупить? – переспросила она. – Нет. Это научный подход. Доброта поможет привязать людей к компании, сделать их преданными. И держать подальше эти ужасные syndicats de travail[76].

Профсоюзы. Меня оскорбило ее замечание, но я не защищала ни отца, ни Джорджа. Деньги заставляли меня молчать: за пять долларов в неделю я получила славное гнездышко на лето и не хотела им рисковать, поэтому держала рот на замке.

Пока мы ехали, Инга рассказывала о процветании Мунстоуна: у реки строили новый склад для фабрики, белый каменный фундамент новой школы возвышался на берегу.

– Компания предоставила мрамор для ее строительства, – с гордостью заявила Инга.

– То есть нельзя просто взять этот мрамор из земли: он ведь тут повсюду, – заметил Джаспер. – Лежит и ждет.

– Это было бы воровство, – возразила Инга. – Мрамор принадлежит компании.

– А как же школьные книги? – спросил Джейс. – Их мы тоже подарили?

– Хорошая идея, месье. Конечно, книги, – пробормотала она. – Сильви, запиши про книги.

«Запиши про книги», – послушно нацарапала я в блокноте.

Перед лавкой курил на солнышке мистер Кобл. Инга помахала ему.

– Доброе утро! – поприветствовала она подругу К. Т. Редмонд, Дороти Викс: та стояла перед пекарней, стряхивая с фартука белое облако муки.

Я натянула поглубже на лоб поля шляпы, опасаясь, что К. Т. высунет свой длинный нос в окно соседнего здания и закидает нас острыми, как дротики, вопросами. Но ставни были закрыты, и табличка на дверях гласила: «Закрыто». Вероятно, сплетница Сюзи рыскала по городу в поисках новостей. Наверняка ей захочется написать об идеях Инги по улучшению условий работы, – позже, когда я рассказывала ей об этом, К. Т. назвала это «капитализмом всеобщего благосостояния», с отвращением покачивая головой.

Графиня продолжала улыбаться всем, кто встречался нам по пути. Похоже, ей доставляло удовольствие, когда все глазели на красные кожаные сиденья и украшенный бахромой навес экипажа.

– Видите, новое освещение! – Инга указала рукой на лампочку, свисавшую на проводе на пересечении улиц. – Скоро у нас будет канализация и электричество по всему городку.

– Блеск, – отозвался Джаспер и перевернул страницу.

– Тебя это не впечатляет? – воскликнула Инга. – Разве не изумительно, что город был построен всего за два года! Сильви, ange, ты не согласна?

– Ange в переводе с французского «ангел», ведь так? Сильви – ангел, – заметил Джейс. – Не то что твоя подруга Адель. – Он прошептал мне на ухо: – Остерегайся гостей этого дома, ангел. Остерегайся их континентальных замашек.

– Хватит, месье, – осадила его Инга. – Вы ужасны.

Может, он и был ужасен и высокомерен, но меня он очаровал. Его глаза прожигали мне спину сквозь спинку сиденья. Я украдкой бросила взгляд в его сторону, и он ухмыльнулся, довольный, что я оценила шутку. Мне нравилось, что он доволен, но предупреждение его не показалось мне забавным. «Остерегайся».

Инга объявила:

– Вот мы и в Маленькой Италии.

– Район макаронников, – заметил Джейс. – Так называет его отец.

– И мой тоже. Мне это не нравится, – выпалила я, не подумав, и тут же пожалела. Рискованно говорить об отце при Паджеттах, рассуждавших о les misérables и об убогих домах рабочих. Им может прийти в голову поехать в Каменоломни, где они увидят нашу жалкую хижину и будут раздавать всему оценки вместе со сладкими подарками. Если они увидят все это, даже моя огромная шляпа не скроет, кто я такая.

Домики у фабрики были слеплены из бревен и парусины. Дорожки из досок, брошенных поверх грязи, вели к темным дверям. В земле за сетчатыми изгородями копались курицы, качались на ветру веревки с бельем, сушащимся на солнышке. Женщины в платках пристраивали на уличных печах чайники и кричали предостережения барахтавшимся в грязи ребятишкам. Две дворняги на крыльце тяжело дышали, слюна капала с их челюстей. Бизу зарычал на них из коляски, чувствуя себя в полной безопасности.

– Останови здесь, пожалуйста, Грейди, – велела Инга.

Мистер Грейди помог нам сойти. Дым от горящего угля смешивался с вонью отхожих мест. Над бочкой с отходами кружились мухи. Инга поморщила нос и пошла по дорожке к двери, постучала.

– Buonjorno[77], – поздоровалась она. – Есть кто дома?

Отозвалась загорелая женщина со светлыми глазами, скулы ее блестели от пота, а голова была повязана платком.

– Cosa vuoi?[78] – спросила она с тревогой, увидев на пороге элегантную Ингу. Руки у нее были покрыты фиолетовыми пятнами. Она вытерла их о передник, и пятна сошли, оставив на нем красные полосы.

– La Contessa![79] – Она потрясенно качала головой. – Ох, не верю глазам. Benvenuto![80]

За ее спиной толпились дети, передник топорщился на округлившемся животе.

– Я синьора Санторини.

– Не беспокойтесь, миссис Санторини, – успокоила ее Инга. – Это всего лишь дружеский визит. Non ti preoccupare[81]. Это мистер Паджетт.

Миссис Санторини изумленно уставилась на Джаспера.

– Сын? – спросила она, пытаясь говорить по-английски. – Паджетт-младший? Il figlio?

– Джаспер Паджетт, – представился он. – Рад знакомству.

Он поклонился так изысканно, что миссис Санторини захихикала как девчонка и прикрыла рукой щербатый рот.

Инга зашла в дом.

– Смотри внимательно, Джейс. А ты все записывай, Сильви.

Но Джейс остался на крыльце и стал читать книгу.

– Он меня расстраивает, – пробормотала Инга.

«Расстроена», – записала я и пошла вслед за ней в дом Санторини, полный детей.

– Филомена, Джованни, Маргерита, – перечисляла синьора детей, положив руку на сердце. – Мария, Анна, Пьетро.

Двое младших играли без штанишек, как Кусака, со стуком складывая в ведерко камешки.

Инга улыбнулась и тронула их кудряшки с нежностью, при виде которой я почувствовала, как скучаю по брату.

– Твои бамбинос принимают ванну? – она показала руками, будто трет себя губкой. – Il bagno?

– Si, si.

Синьора теребила передник. Смущение повисло в воздухе плотной завесой, оно тяготило меня. Мне хотелось спрятаться в большой бочке у печи. Она была заполнена темным красным соком, в накрывавшем ее сите лежали шкурки и семечки, оставшиеся после отжима винограда.

– Отметь, – Инга указала на бочку.

«Виноград», – записала я. «Вино».

Графиня проверила углы, понюхала воздух, метнула взгляд на ночной горшок, изучила рой мух на ширме, рассмотрела вереницу кувшинов с вином на полке.

– Отметь.

Я делала записи каждый раз, как она поводила бровью, подавая мне знак. Ее внимание не привлекли занавески с цветочным рисунком, сшитые из мешков из-под муки, горшок с маргаритками на подоконнике, вышивка на скатерти и изображение Девы Марии на стене. Проходя мимо него, я по привычке перекрестилась. Радуйся, Мария, благодати полная. Но сама я благодати не чувствовала, только неловкость и беспокойство, словно мне за шиворот выплеснули ведро с угрями. Дети глазели на нас: на мой блокнот с записями, на Ингу, благодушно взиравшую на них ярко-голубыми глазами. Кем нас считали Санторини? Наверное, непрошеными захватчиками, судьями, которые могли нанести им вред.

Миссис Санторини щипала губы пальцами. Кажется, она отчаянно хотела что-то сказать, но от страха слова застряли в горле.

– Прошу вас, синьора. Мы платим ренту. У меня есть квитанция. Мы платим.

– Не волнуйтесь, – повторила Инга. – Мы из социологического отдела. Siamo amici, мы друзья. Сильви, подарки!

Я сняла крышку с корзины и достала одну из коробочек с конфетами. Дети столпились вокруг, пока миссис Санторини открывала упаковку. Она ахнула, увидев цветные обертки.

– Caramella![82] – миссис Санторини обмахнула лицо рукой и потом в порыве благодарности прижала ладонь к горлу. – Ох, la Contessa, спасибо. Mille grazie.

– Итак, синьора, – воскликнула сияющая Инга, – обязательно купайте бамбинос три раза в неделю и не жалейте мыла. Вот инструкции. Сильви? Подай брошюрку.

Я протянула синьоре брошюру «Правила гигиены для семей».

Миссис Санторини только отмахнулась.

– Простите, простите. Плохо английский.

– Все равно оставь, Сильви, – прошептала Инга. – Запиши: надо все перевести.

«Перевести», – пометила я, понимая, однако, что перевести с языка особняка на язык хижин едва ли возможно. Как мыться с мылом, когда мыла нет?

Вернувшись в экипаж, добрая графиня помахала всем рукой и поморщила свой милый носик.

– Тебе стоило на это взглянуть, Джаспер! – воскликнула она. – Déguelasse[83], просто свинарник. Может, лучше его снести? По крайней мере, им следует передвинуть уборные подальше!

– Но, мадам, – тихо заметила я. – Зимой снег очень глубокий. Если уборная далеко, можно замерзнуть.

От ее слов меня пронзил стыд, захотелось защитить семью Санторини и всех обитателей хижин.

– Ты права, – согласилась она, обдумав мои слова. – Вот именно поэтому нам нужна канализация. И все живут в такой тесноте. Их восемь в этой хижине! Или девять? И голые малыши. У них даже нет игрушек. И этот алкоголь! Ты видела? Бутылки! Эти Санторини, как это называется? Самопойщики.

Я с трудом удержалась от смеха.

– Самогонщики, – поправила я Ингу.

– Святые небеса! Самогонщики! – прокричал сзади Джаспер. – Дьявольское пойло! Искупать их в шампанском!

– Джейс, прошу тебя, – осадила его Инга. – Они делают вино из всего, даже из сорняков.

– Давайте вернемся, – предложил Джейс. – Проверим, насколько vino хорошее. Сравним с бордо из погреба моего старика. Меня мучает жажда.

Я подавила улыбку, и он увидел во мне благодарного зрителя. Родственные души.

– Главная проблема каждого рабочего поселка – выпивка, – изрекла Инга.

Мне хотелось ей возразить: «Главная проблема – опасная работа. Низкая оплата и высокие цены. Теснота и холод». Но я решила, что это не пристало моему положению. Мое место в хижинах или в Картонном дворце, пока я не найду что-то получше.

Джаспер отложил книгу и, словно прочитав мои мысли, сказал:

– Главная проблема в том, что людям не платят деньги.

Так и есть! Я молча поддержала его.

– Конечно, им платят! – накинулась на него Инга. – Кто внушил тебе эти мысли? Они пропивают все жалованье. Тратят на виски.

– А почему бы и нет? – возразил он. – Что в этом плохого?

– Мы пытаемся отрезвить город. Эти люди – они пьют целыми днями. И получают травмы. Потом не работают. Социология дает решение! Я говорила вашему отцу, нам нужен клуб для мужчин. Где будут подавать только сидр. И будут развлечения. Бильярд, карточные игры, бейсбол. Вот что им нужно.

– Давайте спросим Сильви, что им нужно, – предложил Джаспер.

– Я только делаю записи, – увильнула я от ответа, еще надеясь, что эти записи помогут рабочим. – Не мое дело говорить.

Но Джаспер мог говорить все, что хочет, и он не стеснялся.

– Люди не могут жить на гроши и отрабатывать смены по четырнадцать часов, – сказал он. – Но отец не слушает.

– Это неправда. Так ведь, Сильви? – давила на меня Инга. – Разумеется, им платят.

– Не деньгами, – возразил Джаспер. – Расписками для магазина компании. Так ведь, мисс Пеллетье?

Оказавшись между двух огней, я пожала плечами. За меня ответили руки: я раскрыла ладони, пустые, как карманы моего отца. И улыбнулась сначала Джейсу, потом Инге, продолжая слушать внимательно, как шпион.

– Инга, если вы прочтете местные новости… – начал было Джаспер.

– Эта газетенка, ба! – прервала его Инга. – Она ненавидит бизнес. Ненавидит успех.

– Она ненавидит то, что мы не платим парням сверхурочные. Ненавидит, что Боулз берет с рабочих арендную плату за палатки, в которых им приходится жить. Даже в разгар зимы.

– А где еще им жить? – прокричала Инга. – Мы строим сразу, как нам доставляют древесину. – Она кипела от гнева, видя, что ее надежды обратить Джаспера в социологическую веру тают, словно снег под полуденным солнцем. – Все равно этой зимой у нас будет каток. И лыжные гонки. Как в деревнях Европы.

– И мы все научимся распевать йодль. – Джаспер комично изобразил тирольский напев. Инга расхохоталась. Грейди хлопнул себя по колену. Атмосфера разрядилась, хоть они и продолжали спорить.

– Мне хочется, чтобы вы оценили важность социологии, – заметила графиня. – Если деревня станет комфортной, жители не будут бастовать. Они будут работать.

– Как рабы, – вставил Джаспер.

– Рабы, пф, – фыркнула она. – Это все в прошлом.

Возможно, начальники все еще живут этим прошлым, подумала я. Джаспер помахал книгой.

– Доктор Дю Бойс не считает это прошлым.

– Ты попугай, вторящий профессорам-янки, – воскликнула Инга. – Твой отец полагает это безнадежным. Нужна твоя помощь, чтобы его убедить. Социология – это будущее. Тебя он послушает.

– Раньше не слушал, – возразил Джаспер.

Все утро мы с Ингой объезжали деревню, а Джаспер оставался в экипаже и болтал с Джоном Грейди, сидя в тени. Временами он зачитывал вслух отрывки из книги Дю Бойса, а Грейди слушал и вежливо кивал. М-м, ага, надо же. Очевидно, что Джейс не мог сказать о «Душах черного народа» то, чего Грейди не знал. Это Джейс (а позже и я сама) находил откровения на этих страницах, и вдохновение, толкнувшее его на путь безумств.

Заходя в хижины, графиня расспрашивала жителей. «В чем вы нуждаетесь?» Она слушала, лицо ее выражало глубокое сострадание, а ладонь лежала на плече или предплечье собеседника – этакий жест доброй самаритянки. Малыши сидели на ее элегантных коленях, играя с ее ожерельем и ковыряя в носу. Они целовали ее в щеку чумазыми губами. Она трепала им волосы пальцами.

– Вы ходите в школу? – спрашивала она. – Надо ходить каждый день! Есть у вас игрушки? Что сказать святому Николаю про ваше заветное желание?

Запиши: для девочек куклы-пупсы, для мальчиков игрушечные поезда.

Она стала летним Рождеством. Бизу с лаем носился вокруг, пока взволнованные матери наблюдали за происходящим и шептали детям на чешском, польском или итальянском: «Не балуйтесь. Ведите себя хорошо». Шлепали их, пока не видит богатая дама. Инга щекотала их худые ребра. Возможно, эти матери задавались, как и я, вопросом, почему у нее нет собственных детей.

Женщины изливали ей желания своих измученных сердец, говоря, чего им не хватает: обуви и молока, мяса и лекарств. Я все записывала. В одной хижине не было двери, в другой текла крыша. Записывай. Мы видели палатки с жестяными дымоходами, ребенка, спавшего в ящике из-под яблок, как когда-то Кусака. Инга побеседовала с девушкой моего возраста: к ее спине был привязан младенец, за юбку держался карапуз, а во рту вместо зубов зияли сплошные дыры.

– В чем вы нуждаетесь?

– Мне бы выспаться! – девушка захохотала, обнажив черные пустоты во рту.

За нашей коляской бежало шесть или семь ребятишек, словно за цирковой повозкой.

– Эй, Contessa! Dolci, dolci. Пожалуйста, спасибо.

Мы раздавали конфеты.

– Вот уж польза им от этого, – фыркнул Джаспер. – Дали бы им денег, а не конфет.

И снова он заметил мою улыбку из-под шляпы.

– Фу, какой вы, Джейс, – протянула Ингеборга. – На фабрике уже поговаривают про забастовку. Полковник расшибет им головы, как в Руби. Вы этого хотите?

Желудок у меня сжался. Забастовки казались чем-то бесконечно далеким от этой повозки. Но люди в ней говорили про расшибание голов. Именно такой жестокости опасалась моя мать, поэтому и избегала разговоров о профсоюзах и не хотела принимать дома их организатора Лонагана.

– Мы пытаемся сделать людей счастливее, – продолжала Инга. – Почему вы так мрачно на все смотрите?

– Должно быть, виноват горный воздух, – ответил Джейс. – Предпочитаю сырой туман Новой Англии.

Он сам походил на туман: его сарказм и аргументы, бросаемые на меня искоса взгляды. Я, затаив дыхание, слушала их с мачехой разговор и расстроилась, когда он нашел предлог нас покинуть:

– Дамы, простите, вынужден вернуться к учебе.

– Ладно, идите, – надула губы Инга.

Джейс подмигнул мне и спрыгнул с коляски. На углу улицы вместо того, чтобы свернуть к «Лосиному рогу», он пошел в направлении салуна. Грейди посмотрел, куда он направляется, и покачал головой.

– Он несчастлив, этот мальчик, – сказала Инга.

Почему он несчастлив, живя в шато и попивая апельсиновый сок, для меня оставалось загадкой. И я молчала, надеясь услышать объяснение.

– Его отец говорит, что он всегда был нервным ребенком, – бормотала она. – Оно и понятно, он рос без матери.

– Я видела ее портрет, – вставила я. – Она была красавица.

– Герцог любит красивых женщин, – заметила Инга не без тщеславия. – Но Джейс одинок. – Она прошептала по-французски: – Его воспитывали эти люди, бедные негры.

Она скосила глаза в сторону Джона Грейди, управлявшего экипажем, на его прямую спину и руки, в которых он держал вожжи, с таким видом, словно он виноват в том, как воспитали лишившегося матери мальчика.

– А потом эта вторая жена! – продолжала Инга. – Она отослала мальчика в академию Массачусетса, когда ему было всего восемь. А теперь? Пф-ф. В университете ему внушили столько дурных идей. Он спорит с отцом, ругает деда, а ведь тот был генералом и воевал, ты знала? Его ранили при Манассасе. – Она перешла на английский.

– Его портрет я тоже видела. Бригадный генерал, верно?

– Да, очень известный. Потерял ногу и вообще все. Земли, собственность.

Джон Грейди стал насвистывать что-то неопределенное.

– Поэтому муж хочет возвести памятник конфедератам. В честь своего отца. Муж не может забыть дом своего отца, его отрезанную ногу. Только представь все это, – Инга содрогнулась.

Я подумала про Пита Конбоя и пилу хирурга. Мистер Грейди засвистел громче.

– Но, Джаспер… ему все равно. Он стыдится. И предпочитает забыть. Для мужа сын – сплошное огорчение. Он… трудный, мне тоже с ним непросто. Три года я пытаюсь с ним подружиться, но он злится на меня. Сплошное расстраивание.

– Расстройство, – поправила я.

– Да, расстройство, – она наклонилась ко мне.

Я с трепетом погладила ее шелковистые волосы.

– Мне жаль, Инга.

Она вытерла глаза и выпрямилась.

– Ничего, пустяк.

Но это был не пустяк. Джейс трудный, мрачный и саркастичный. Но в то же время очаровательный, начитанный и остроумный. И он подмигивал мне так, словно у нас взаимопонимание.

Глава десятая

Дождь стекал по стеклянной крыше и по стенам оранжереи. Мы походили на рыбок в аквариуме: пальмовые листья и папоротники высились вокруг словно водоросли.

– Пожалуйста, перепиши все заметки с нашей поездки, – сказала Инга, развалившись в шезлонге. – Составим отчет об условиях в поселке и рекомендации. Первое: закрыть салун. Второе: спланировать систему канализации. Третье: что там еще?

Я просмотрела заметки.

– Перевести брошюры?

– Да, перевести, – она взмахнула рукой и зевнула. – Только не сейчас, пожалуйста. Отчет – дело утомительное. Сегодня мы слишком много работали, да? Теперь развлечемся. – Она похлопала по сиденью рядом с собой. – Я такая скучная.

– Не скучная, – поправила я. – Мне скучно. Ennuyée.

– Да, скучно. Месье Паджетт в Денвере. Он хотел, чтобы я поехала с ним, но… – она заговорила тише, – дамы там меня недолюбливают. Сплетничают обо мне. Они овцы. Коровы и овцы. Им не нравится европейский стиль и то, как я заполучила своего мужа. Они разговаривают о церкви. И о всякой ерунде. Обсуждают рецепты. Их не интересуют музыка и танцы. Представляешь, Сильви?

Все, что я знала о танцах, ограничивалось топтанием моих тетушек и дядюшек в тяжелых башмаках под скрипку отца в амбаре и скаканием двоюродных братьев и сестер, вероятно весьма примитивным.

– Я мало что знаю об изысканных танцах, – заметила я.

– Не умеешь танцевать? – она встревоженно поднялась. – Но, Сильви! Тебе надо подготовиться к гран-бал. Три недели достаточный срок. Я научу тебя.

– Вряд ли это хорошая мысль.

– Вставай.

Повернувшись ко мне лицом, она протянула мне левую руку, а второй обхватила меня за талию. Нежные пальцы графини сжимали мои широкие костяшки. Она притянула меня к себе, зажав как в тисках, и направляла вперед-назад, приговаривая:

– Un, deux, trois! Раз, два, три! Шаг, шаг, шаг, поворот и шаг!

Она отпустила меня и станцевала сама, заливаясь звонким смехом. Бизу залаял, и она взяла его на руки и танцевала пару минут вместе с ним. Потом вернулась ко мне, продолжая смеяться и кружиться. Я следовала за ней, поглядывая на свои неуклюжие ступни, пока она вальсировала, направляя мое нескладное туловище.

– Смотри вверх! Не деревеней! – Она напевала мелодию вальса. – Та-та-та-та-та! Ты катишься на коньках, летишь по льду, glissade – скользишь. Ты легкая как перышко, Сильви.

Потом, словно их осыпали волшебной пыльцой феи, ноги мои ощутили ритм. И мы с графиней раскачивались в такт, напевая мелодию, и шаг за шагом выскользнули в холл со сводчатыми потолками.

– Вальсируй, Сильви!

Я дала себе волю и заскользила по отполированным полам. Ой-ей. Появилась миссис Наджент: ее ноги неодобрительно цокали по паркету. В глазах ее читалась тревога, словно мы пустились в загул в опиумном притоне, а не танцевали под воображаемую мелодию.

– У нас урок танцев! – прокричала Инга.

– Вижу, – ледяным тоном протянула экономка.

– Присоединяйтесь, миссис Наджент! – пропела Инга.

Экономка откинула голову. При виде ее возмущенно вытянувшегося лица мы прыснули со смеху. Когда она отвернулась, мы втянули губы, изобразив рыбий рот. Она обернулась и уставилась на нас. Кажется, она заметила мою гримасу. Ей же хуже, мне все равно. Мы с Ингой провальсировали назад в оранжерею, не переставая хохотать. И упали на кушетку, хватаясь за бока.

– Сильви, ange, ты танцуешь как цирковой слон.

– Я нескладеха.

– Не-скла-деха, – протянула она. – Что значит «нескладеха»? Неважно. Ты становишься перышком в руках мужчины, а он вращает тебя, словно ты невесомый призрак.

– Может, я и вправду буду для них призраком, невидимкой, – заметила я.

– Хм, я так не думаю. Здесь, в американских горах, ты можешь стать кем хочешь, да? Я графиня, месье Джерри Паджетт из Ричмонда, Виргиния, – герцог. Кем желаешь стать? Просто скажи, et voilà, оно исполнится.

Кем я хотела стать? Возможностей было не так уж много.

– Нельзя просто пожелать чего-то и получить, – сказала я Инге. – Нельзя просто решить, кем быть…

– Разве? – Инга ухватила пальцами локон моих волос и задумчиво теребила его. – Шесть лет назад я загадала желание. И потом встретила Джерома Паджетта, мы танцевали вальс. Понимаешь теперь, Сильви, почему охотничий бал так важен? Приедут все сливки общества со своими деньгами. Сотня гостей. И джентльмены будут приглашать тебя на танец.

– Не думаю, – попыталась я противиться заразившей меня надежде. Я знала лишь одного джентльмена, но Джейс не увлекался танцами. Станет ли он кружить меня в вальсе, если я превращусь в перышко в его руках?

– Конечно, пригласят, – заверила Инга. – Используй свой шанс, les opportunités.

Несколько дней я просидела за столом, печатая заметки с нашей вылазки и изучая отчет социологического отдела о городке Руби, который написала два года назад Адель. По предложению Инги я сохранила выдержки из текстов известного доктора Ричарда Корвина, основоположника движения по улучшению условий работы. Я отредактировала отдельные фрагменты его идей, совершая мелкие подрывные действия, словно местный агитатор.

ПРЕИМУЩЕСТВА ДЛЯ БИЗНЕСА

Отеческая забота компании и сыновняя услужливость и преданность работников будут способствовать спокойствию и держать подальше сброд от профсоюзов, защищая от социалистических веяний. Увеличатся прибыли. Мы не стремимся стать филантропами, только внедрять деловые идеалы как корпорация, у которой есть дух единства. Золотое правило братской любви является основой социальных улучшений во всех рабочих лагерях компании «Паджетт».

Я впечатала комментарии Инги с нашей поездки. Отчет Адели служил образцом, а улучшенный рабочий поселок у угольных шахт Паджеттов в Руби являлся моделью для Мунстоуна.

ПОРОКИ: Пороки, в особенности пьянство, распространенное во многих шахтерских городках, можно свести к минимуму распоряжением, запрещающим спиртное, и тщательным надзором со стороны компании.

ОБУВЬ: Компания должна обеспечить обмен детской обуви и прочего в лавке компании, чтобы ученики школы были надлежащим образом обуты.

Я писала заметки в таком духе, цитируя идеи Инги. Я была почти влюблена в них, в философию доброты и коробок с конфетами. Так когда-то была влюблена в доброту Иисуса, мывшего ноги своим ученикам и тела больных проказой. Леди Щедрость, миссис Паджетт, хотела построить театр. Больницу. Принести людям свет, здоровье, а еще черную икру, розы и чистые туалеты. Она мечтала о библиотеке и игровой площадке, об оркестре Мунстоуна, играющем Моцарта.

РОЖДЕСТВО: Компания должна организовать ежегодную вечеринку для работников с индейкой и пудингом. Каждому ребенку младше восьми вручить подарок: куклу-пупса девочкам, игрушечный поезд мальчикам.

Мунстоун был сияющей мечтой посреди гор, так описывала его Инга. И я описывала ее философию улучшения производственных условий, хотя голос внутри и шептал: «Не будь тупицей». Конфет и рождественской индейки не хватит надолго. И деревенщины вроде меня никогда не научатся вальсировать. Но я не слушала этот голос и верила, что скоро вниз по заснеженным склонам заскользят лыжники, как в Альпах. Верила в амброзию и нектар. И радужных пони.

Вместо этого нас ждали впереди беспорядки, кровопролитие и смерть.

– Превосходный отчет, – заявила Инга в понедельник утром, просмотрев текст. – Ты записала все точно. Я внесла всего несколько пометок. Их надо напечатать. Полковник Боулз придет ужинать в пятницу, передам ему рекомендации.

Я закрылась в оранжерее и напечатала десять страниц «Отчета социологического отдела компании “Паджетт” об условиях в рабочем поселке Мунстоуна с рекомендациями по улучшению жизни работников». К среде я все закончила. В четверг Инга выразила свое полное удовлетворение отчетом.

– Завтра покажу его полковнику, – сказала она.

В пятницу, вероятно в наказание за рыбью гримасу, миссис Наджент приписала меня к кухне и обрядила в форму прислуги. Вручила черное платье и чепец с ужасными сборками.

– Полковник и миссис Боулз придут на ужин с несколькими гостями из Денвера. Надо выглядеть прилично.

Смотрелась я в этом жутком чепце словно гриб поганка.

Весь день Истер заставляла меня чистить, лущить и резать овощи на дюжину гостей. Я мыла с мылом подносы и ложки, оттирая с них капли соуса и глазури. Выкладывала на противень белые кружочки картофеля для pommes de terres à la Normande[84]. Рука болела от ожога, оставленного раскаленным маслом. Истер свернула картофель в форме цветочных лепестков. Я отнесла закуску в ледник и присела ненадолго в тени, любуясь текущей внизу рекой.

– Куда ты подевалась? – воскликнула Истер, когда я вернулась. – Как раз когда нужна помощница следить за духовкой, ты где-то шляешься. – Она запыхалась, разгоряченная паром от кастрюль, и вытирала пот со лба передником. – К ужину придут двадцать пять гостей, а ты где-то бродишь.

– Извините, Истер. – Обычно она не злилась долго, но в тот день вымоталась. Когда Джон Грейди зашел в кухню за стаканом воды, она протянула его, не сказав ни слова.

– Миссис Грейди, – произнес он, – мое сердце разрывается, когда вы так хмуритесь.

– Мне ужасно жаль, – сказала она. После его ухода она протянула мне миску с ошпаренным луком, чтобы легче снималась шелуха – она научила меня этому приему. – По правде, я не заслуживаю этого мужчину. Если найдешь себе мужа хотя бы наполовину такого же доброго, значит, ты родилась под счастливой звездой.

– А как вы его нашли?

– Давным-давно, – ответила она. – В детстве играли в одном дворе. Но Грейди сбежали из Бель-Глейд, когда началась война. Его отец записался в армию янки, но его подстрелили, и мамаше Грейди с детьми ничего не оставалось, как вернуться. – Воспоминания захватили ее. – Миссис Грейди так и не смогла это пережить, зато мне повезло, ведь Джон Грейди как увидел меня тогда, так до сих пор глаз с меня не сводит и… – Она смягчилась, заговорив об этом. – В моем сердце все еще крутятся колесики, когда я вижу этого мужчину.

Не знала, что в человеческом сердце есть колесики. Но как только она это сказала, я почувствовала, как в моем собственном сердце тоже завертелись колесики.

Когда гости расселись, сестры-хорватки принесли в столовую ужин. Мистер Наджент в своем наряде дворецкого стоял на изготовку: ему предстояло наполнять три разных вида бокалов кларетом, шампанским и водой со льдом, взятой из Алмазной реки. Когда открывалась двустворчатая дверь, раздавался звон серебра и фарфора и обрывки громких разговоров.

– Тиф!

– Только не за этим столом, пожалуйста.

– Мы схватили этого мула за уши.

– Перестань, Джером, mon amour, – раздался голос Инги и звонкий смех.

На десерт мы разложили на тарелочки tartes au citron[85] с веточками мяты. Я отрезала листочки от стебля, а Истер втыкала их как флажки и выкладывала замороженные розетки размером с незабудки на слепленные ею шоколадные конфеты. Она была художником, творившим из теста и сахара и погруженным в свои творения. Не успели мы закончить десерт, как дверь кухни распахнулась и вошел Джейс Паджетт во фраке, кипя от возмущения. Джейс ослабил галстук, дергая его из стороны в сторону.

– Оставь это, – сказала Истер, возясь с подносами. – Ступай назад и садись за стол.

– Не могу это выносить! Всех этих людишек, болтающих про фьючерсы на медь и портфели ценных бумаг. Стоит мне сказать хоть слово про происшествие в Ричмонде на прошлой неделе, они тут же меняют тему и говорят про рынки…

– Попробуй лимонное пирожное, – Истер попыталась отвлечь его, как ребенка.

Джейс подцепил пирожное с подноса и оперся о столешницу, на которой я нарезала листья мяты.

– Еще раз здравствуйте, Сильви. Сильвер, – он ухмыльнулся, словно бросал мне вызов. – Сильвер – твое новое прозвище.

– А вы тогда попугай Флинт, – пошутила я.

– Попугай Флинт! Мне нравится, – рассмеялся он. – Но вы слышали, что случилось?

– Не сейчас, – оборвала его Истер, стукнув ложкой по столу.

Джейс вздохнул и посмотрел на меня с косой ухмылкой.

– Лучше обойтись без этого чепца, – сказал он, сорвав его у меня с головы. – Не стоит прятать корону ваших волос.

– Эй! – выхватила я чепец у него из рук.

– Прекрати это, слышишь? – повторила Истер. – Возвращайся к своей компании.

– Лучше я ткну себе в глаз шампуром для мяса, – заявил Джаспер, но вернулся к гостям, метнув на меня через плечо укоризненный взгляд, словно я отказалась кинуть ему спасательный круг. Я пожалела, что у меня нет такого круга.

– Некоторые никогда не бывают довольны, – с отвращением проговорила Истер. Я хотела спросить, о каком происшествии в Ричмонде шла речь. Но она явно не хотела об этом говорить.

После десерта Джейс вернулся в кухню и уселся за столом. Он наблюдал, как я соскребаю остатки еды в ведро для свиней.

– Рад, что все закончилось, – сказал он. – Какая скука.

Истер присела рядом с ним, сняла туфли и промокнула лоб передником.

– Чего это ты так разозлился?

– Во-первых, никто не хочет говорить о происшествии, – заявил Джейс. – Во-вторых, они истрепали мне все нервы. Скучные, как помойные ведра.

– Что ты знаешь о помойных ведрах? – Истер потерла уставшие стопы.

– С тобой все в порядке? – спросил ее Джаспер. – Устала, ма?

– Не зови меня так. Что тебя терзает?

– Они не перестают спрашивать меня о моих планах, – сказал он. – Каковы мои перспективы?

– У меня есть для тебя перспектива, – Истер поднялась с места и пошла в кладовую, вернулась оттуда с мешочком грецких орехов. – Завтра я делаю свой знаменитый ореховый пирог. – Она положила на стол мешочек и щипцы для орехов. – Так что приступай.

– Приступлю, если Сильвер поучаствует.

– Называй ее по имени, – сказала Истер.

– Я не против прозвища, – отозвалась я. – Оно мне нравится.

Позже это имя стало моим псевдонимом.

– Как бы там тебя ни звали, – добавила Истер, – иди сюда и помоги этому взрослому нытику.

– Устраивайся поудобнее, Сильвер, – Джейс подвинул мне стул. – Орехов здесь много. И не только в этой миске.

На его бледных щеках запылали бордовые розы.

Я села, остерегаясь его внимания и в то же время чувствуя гордость. Он не обращал внимания на девушек-служанок, вышедших покурить возле Картонного дворца вместе со своими поклонниками-работягами.

– Оставьте миску на столе, – сказала Истер. – А вы, господин Джейс, оставьте в покое бутылку! – Она направилась к кухонной двери.

– Выпейте бутылку и оставьте в покое, вот что она имела в виду. – Джаспер подошел к буфету, налил два бокала и протянул один мне.

– Нет, спасибо, – я расколола орех.

– Благовоспитанная девочка, да?

Он разочарованно вздохнул и стал колоть орехи, а моя добродетель, словно твердый панцирь, трещала под его обжигающими взглядами. Я улыбалась ему в ответ, вынимая из скорлупы орехи, напоминавшие сморщенных коричневых бабочек. И приняла решение меньше разочаровывать его впредь.

– Вот чертовщина! – воскликнул он. – Как ты это делаешь? Как вынимаешь их целиком?

– Я просто их не ломаю.

Джаспер рассмеялся.

– Что там за происшествие в Ричмонде? – спросила я.

Лицо его вытянулось.

– Две недели назад там, дома… толпа повесила на дереве на выезде из городка мужчину. Кузнеца по имени Орион Петерсон – он был другом Калеба Грейди. Одна из белых дам что-то наговорила… – Джейс был возбужден, лицо его покраснело. – Знаете, когда я был мальчишкой, мой старик отвел меня и ребятишек Грейди посмотреть, как линчуют человека. «Это вам урок», – сказал отец. И целая толпа смотрела.

Я напряженно слушала, прижав ладонь к губам.

– Кто-то из соседей повесил Петерсена прямо возле Бель-Глейд. И для семейства Грейди… теперь небезопасно. Это могло случиться и с ними, безо всякой причины, это просто… Простите, что донимаю вас столь печальными темами. И спасибо, что выслушали. – Он с треском расколол орех, потом еще один и сделал большой глоток, словно хотел промыть горло после этих слов. – Попробуем поговорить о приятном. О пирогах и орехах. – Он задумчиво разжевал орех. – Вы не замечали, что у грецких орехов есть привкус металла? Словно лижете мелкую монетку. Это вкус меди. Можете убедиться, что я прав. Попробуйте вкус меди. На вкус как грецкий орех. Смелее.

Он достал из кармана пару монеток и протер платком. Протянул мне одну, а другую сунул себе в рот и посасывал, словно леденец. Слова его прозвучали как вызов. Все же он был странный.

– Но деньги лизать… негигиенично, – я смело выдержала его взгляд.

– Ха! Расскажите об этом джентльменам в курительной комнате.

Он ждал, пока я положу монетку в рот, словно она могла отравить меня. Может, она и смогла. Может, она привила мне вкус к большим деньгам.

– И вправду вкус грецкого ореха, – согласилась я, вынула монетку и вытерла о передник.

По другую сторону стола он продолжал смаковать свою монетку как леденец. Она клацала о его зубы.

– Для меня теперь у меди вкус будущего.

– Будущее имеет вкус? – спросила я. Может, он псих, а не просто любитель выпивки.

– Здесь сейчас только и говорят о фьючерсах на медь. Отец и его приятели. – Он вынул монетку из-за зубов. – Медь, медь, бла-бла. Какой-то придурок пытается завладеть рынком. Другой разгоняет цены. Третий играет на понижение. И вся эта муть.

– Я ничего не понимаю в финансах, – сказала я ему.

Просто люблю деньги.

– И я. Видишь? Мы ненавидим одно и то же, – он снял очки и улыбнулся мне такой улыбкой, что мне захотелось ненавидеть все то же, что и он, и любить все, что он любит. Его скука и гнев напоминали мне собственные. Лицо его вспыхивало, как и мое. Мы щелкали орехи, а в воздухе щелкало электричество наших взглядов и сверкали смущенные улыбки.

Я осмотрела еще один не сломавшийся пополам орешек.

– Ух ты, – восхитился Джаспер. – Еще один идеальный орешек. Идеальный, как моя чудаковатая мачеха, да?

– Она не чудаковатая. Мне она нравится.

– Этот ее социологический отдел? Умоляю, это же глупость.

– Это настоящая философия, образ мысли.

– Как раз сегодня она всучила полковнику свой так называемый отчет и заставила всех его обсуждать. Ему не очень-то нравится, когда дама учит его управлять компанией.

– Ее идеи могут помочь.

– Не помогут. Потому что социология – просто фантазии. Отец поддерживает эту игру. Не хочет лишать ее забавы. Боится, что она заскучает. Но он никогда не внедрит обещанные улучшения. Он попытался сделать это в Руби, но рабочие все равно вышли на забастовку. Полицейские дубинки приносят больше результата, чем конфеты.

– Какой вы пессимист, – воскликнула я. – Между прочим, это я писала тот отчет.

– Вы? – он шлепнул себя по лбу ладонью. – Простите. И не обращайте внимания на мои тирады. Я грубый взбалмошный паршивец.

Таким он и был. Дерзкий, растрепанный, странный, пробующий на вкус монеты. И все это мне в нем нравилось. И, похоже, я тоже ему нравилась, судя по его ухмылкам.

– Приношу свои извинения.

– Извинения приняты, – ответила я, увлекаясь им все больше.

– Так это вы его написали? Отличная работа, – заявил он. – Полковник его похвалил, а на него непросто произвести впечатление, скажу я вам. Поздравляю.

Комплименты подействовали на меня так, как им и надлежит. Он открыл еще одну бутылку и налил бокал, глаза его сузились, словно бросая мне вызов.

– Уверены, что не хотите глоток?

Дьявол шепнул: «Какой вред от одного глотка?»

– Хорошо, – сдалась я.

– Молодчина!

Джейс с одобрением смотрел, как я пью, словно учитель, наблюдающий за способным учеником. Когда мы покончили с орехами и стряхнули пыль с ладоней, я почувствовала приятное состояние опьянения и слегка покачнулась, вешая передник возле черного входа.

– Давайте прогуляемся! – предложил он. – К реке.

– Вообще-то, темно.

– Такое случается вечером, – заявил он. – Пойдемте!

Он жестом пригласил меня следовать за ним, зачерпывая воздух всей рукой. Он знал, что я соглашусь, что мне этого хочется.

Как я могла устоять против его ухмылок и внимания, его очарования и неясных намеков? Во мне теснились опасения и надежды, так что дыхание сперло. Я поняла, почему желание часто называют мучительным. Оно мучило так, что можно было умереть.

– Пойдем, малютка Сильви, поживей.

Рискованная затея. Наедине с мужчиной. Но я отбросила осторожность и послушала своего друга-черта, шепнувшего: «Иди».

На улице круглый глаз августовской луны наблюдал за нами, освещая поросший травой склон. Наблюдали за нами и горы, молчаливые и серебристые. Джаспер зашагал к деревьям, размахивая бутылкой. Отодвинул нижние ветви, чтобы образовался проход. Мы слышали тихий говор потока, направлявшегося к морю, его пение и рев на камнях. Мы наклонились и пробирались согнувшись, под сосновыми ветками, пока не увидели водную гладь струившейся в лунном свете Алмазной реки. Джаспер скинул туфли, закатал брюки до колен. Я сбросила туфли и чулки, вся дрожа, и вовсе не от холода.

– Осторожно, дорогая, камни скользкие.

Слово «дорогая» сверкнуло в темноте словно светлячок. Джаспер взял меня за руку, и мы шагнули в воду, щупая голыми ногами дно. Матерь Божья. Вода в реку поступала из растаявшего ледника, холод пронизывал до костей.

– Ты дрожишь.

Он протянул мне бутылку. Спиртное обожгло внутренности, ошпарило меня ниже ребер, открывая тайное место, где прячется в своей клетке бессмертная душа. Я выдала свои желания. И он, несомненно, заметил это. Я отхлебнула еще и засмеялась, чувствуя легкое головокружение.

– Вот молодчина, – подбодрил Джаспер. – Пей до дна и вдоволь при любой возможности. Такова моя философия.

Похоже, у каждого имелась своя философия. Надо и мне ею обзавестись.

Мы передавали друг другу бутылку, переставая чувствовать ноги.

– Пей! – учительским тоном поощрял Джаспер.

– Твоя очередь.

– Нет, твоя, – возразил он.

Забавно, как старательно мы опустошали бутылку. Я была счастлива как никогда, стоя босиком в воде. Мы, словно два заговорщика, хихикали и переглядывались.

– Готова? – спросил он. – На счет три.

– Что на счет три?

– Ныряем и плывем.

– Потону или выплыву, – пробормотала я. Может, это и станет моей философией. Я повторила для храбрости: – Потону или выплыву. Пан или пропал. – В тот момент мне все стало по плечу.

– Раз, два, три! – он упал спиной в воду, и я тоже упала рядом с ним в эту ледяную купель. Я барахталась, хватая ртом воздух, но он обхватил меня за плечи, удерживая в холодной воде.

– Замри! – скомандовал он. – Посмотри на звезды.

Купол неба сверкал искрами. Мы лежали, замерзая, прямо на дне реки, пока Джаспер не выдохнул с бульканьем целый фонтан воды. Капли градом скатились по нашим телам, освещаемые лунным светом. Взвизгнув, мы вскочили и отряхнулись как собаки, опьяневшие и хохочущие. Он завыл на небо, а я брызнула на него водой, забыв обо всех манерах.

– Черт, – воскликнул он. – Я-то думал, ты благовоспитанная девочка. Славная тихоня. Ангел. Святая Сильви.

– Не надейся! – я затанцевала прочь, разбрызгивая воду.

Джейс погнался за мной, плескаясь. Мы затеяли настоящую войнушку, и игра переросла в целое сражение. Мне захотелось победить его.

Он утянул меня в воду.

– Я с тобой расправлюсь! – крикнула я, бросая в него большие пригоршни речной воды вперемешку с лунным светом. Он плескался и фыркал, потом мы выскочили и вылезли на берег. Вода стекала с нас на землю, мы тяжело дышали, но веселились, как юные жеребцы на поле.

– Пеллетье, – воскликнул он, – ты дикий демон.

Я ощутила тяжесть его оценки: надеялась стать бабочкой, а оказалась демоном. Я выжала промокшую юбку, прилипавшую к ногам, и скрестила руки на груди, не переставая дрожать.

– Ох, ты совсем замерзла, – заметил Джейс. – Сделаем так.

Он прыгнул ко мне и раскинул руки словно ножницы. Мы скакали по берегу, хлопая друг друга, чтобы согреться, и передавали друг другу бутылку, пока та не опустела. Он снял свой сухой пиджак с ветки, куда закинул его перед купанием, и накинул мне на плечи.

– Ты все еще мерзнешь. Бедная Сильви.

– Я не бедная.

У меня есть двадцать долларов.

– Извини. Я не имел в виду… – Слова его выражали не жалость, а доброту, как и пиджак, наброшенный мне на плечи. Молчание повисло над журчащей рекой. Цикады трещали на деревьях. Мои конечности тревожно подрагивали, рядом нависал Джаспер, тяжело дыша. – Сильви? – Он едва коснулся моей щеки пропитанными виски губами.

Я оступилась, чувствуя легкость в голове. Он поймал меня и завернул плотнее в свой пиджак, прижал покрепче к себе и стоял, слушая рокот воды на камнях. Я сглотнула комок и хотела заговорить, но он остановил меня, поцеловав с открытыми глазами, лицо его заливал серебристый свет.

Я мало что знала о мальчиках. О мужчинах. Только правила для дочери Господа: целовать их – путь к опасности. И возможному проклятию. И я выбрала этот путь. Перед глазами все двоилось. Два Джаспера, две реки, две луны. И что я могла поделать со своей слабостью и спиртным, бурлившим в крови? Страх, волнение или что-то другое захватили меня целиком. Всепоглощающе. Так вот как это бывает. Любовь поглотила меня по ошибке, из-за причуды обстоятельств. Романтика и зеленые луга сплели заговор, чтобы превратить меня в дуру этим летом.

– J’espére qu’on va pas se perdre[86], – прошептала я, чуть не плача.

– Что? – переспросил он.

– Не хочу заблудиться.

– Нет-нет, милая. Ты не заблудишься. Я тебя найду.

Я была так счастлива найтись, стоять на берегу в обнимку с Джаспером, словно мы уснули стоя, тихие и мокрые насквозь. Я чувствовала биение его сердца возле шеи, на которой покоилась моя голова.

– Я раньше никого не целовал, – сказал он так, словно случилось чудо.

Огромный дикий орел зарождавшихся чувств расправил крылья в моей груди.

– Я тоже, – призналась я, обхватив его лицо ладонями и поцеловав его чувственно, жарко и самозабвенно. Слова не требовались, и мне наплевать было на самого дьявола: хищный порыв охватил меня. В беспамятстве я ждала гнева Господа – грома небесного, который поразит насмерть бедную пташку.

– Сильви, – он произнес мое имя с изумлением. Мы оба с удивлением проводили руками по щекам друг друга, по плечам, ощущая пальцами гусиную кожу юных дрожащих тел.

– Очень холодно, – сказала я в смятении. – И поздно.

– Нет. Все в порядке. Правда, – он нащупал в кармане пиджака очки. – Вот, – сказал он, водрузив их мне на нос.

– Нет, вот так, – я зацепила их дужками ему за уши, опустив до подбородка.

– Нет, лучше вот так, – он надел их себе на затылок, словно у него сзади были глаза. Прищурился и состроил гримасу. Мы снова залились смехом. Никогда еще столько не смеялась.

– На старт, внимание, бежим назад, – он кивнул головой, давая команду.

Я сорвалась с места и понеслась сквозь серебристые листья прямо в его красивом пиджаке. А он скакал за мной по пятам.

– Сильвер!

Бегала я быстро, ноги у меня были сильные. Я домчалась до лужайки первой, но на просторе он унесся вперед, словно скаковой конь в лунном свете. Он остановился на вершине холма и наблюдал, как я пытаюсь догнать его, запыхавшаяся, но окрыленная. Он обхватил меня рукой за шею, приложил к моим губам палец и, бросая взгляды в сторону дома, прошептал: «Тсс».

Спрятавшись в тени, мы наблюдали за входом. На крыльцо вышла женщина. Это была Инга. Постояла в лунном свете между колоннами. Потом к ней присоединился мужчина – отец Джаспера. Он обнял ее за плечи, а она обхватила рукой его талию. Они стояли и смотрели вверх на сияющие в небе блестки.

Перед крыльцом остановился экипаж, лошади нетерпеливо переминались. Полковник и миссис Боулз вышли на улицу и попрощались с хозяевами. Женщины обнялись, мужчины обменялись рукопожатиями. Голоса их доносились в тишине через лужайку.

– Ваш отчет превосходен, дорогая Инга, – сказал полковник. – Не сомневайтесь, я приступлю к реализации без промедлений.

Слышите, превосходен, зашевелился во мне червячок гордости.

– О, вы так добры, – проворковала Инга. – Merci bien, полковник.

– Нет, это вам спасибо, – вторил ей он. – Merci.

Мы наблюдали за ними, стоя в тени. Экипаж гостей проехал мимо нас, скрипя колесами по гравию. Герцог и графиня продолжали любоваться звездами.

– Куда подевался этот мальчишка Джейс? – произнес его отец. – Я беспокоюсь о нем.

Джаспер зашептал, пронзая электрическими разрядами мое ухо:

– Обойди дом к черному входу. Нельзя, чтобы они тебя видели.

Я скинула с плеч его пиджак, и он подхватил его.

– Теперь ты снова мерзнешь. Бедняжка Сильви, ты вся дрожишь. – Он прищурился и наклонился ко мне, поцеловав в щеку. – Спокойной ночи, ангел. – Он попятился вверх по холму, сгорбившись и прижимая палец к губам. – Тсс. Тихо.

Я следила глазами, как он разворачивается и шагает в сторону крыльца. Потом он шагнул из темноты на свет и встал рядом с отцом.

Глава одиннадцатая

На следующее утро Инга отправила меня с письмами на новое отделение мунстоунской почты – один из предметов ее гордости. Я шла по дорожке, залитой солнечными пятнами, опасаясь встретить знакомых. Общение с простыми смертными разрушило бы чары моего преображения, созданные поцелуем и ночными грезами. Новая тайна скрывалась у меня под кожей. Я чувствовала похмелье и легкое головокружение, словно меня ударили по голове колотушкой так, что искры из глаз посыпались. Больше всего я боялась наткнуться на К. Т. Редмонд, и это случилось: она явно вынюхивала новости.

– Сильви Пеллетье! – воскликнула она. – Вернулась в город? Мне пригодилась бы помощь.

– Не раньше конца сентября, а тогда…

– Очень жаль, потому что девчонка Хевиленд, что помогает мне сейчас, глуповата.

Наверняка К. Т. обсуждала и меня за моей спиной, но сейчас я испытывала гадкое удовольствие при мысли о том, как Милли Хевиленд с ее огромными бантами страдает от острого языка мисс Редмонд.

– Какие новости из замка? Тебе приходится обмахивать их пальмовыми листьями? И кормить виноградом?

– Я лишь делаю заметки.

– Сохраняй их! Каждую бумажку! Найди бухгалтерские книги! Веди дневник!

– Я только секретарь. Секретарь-компаньонка.

– Это я вижу, – она пристрастным взглядом окинула мой наряд. – Какие новости? Что значится в светском календаре особняка? Человеческое жертвоприношение? Вакханалия?

– Король Леопольд, – выпалила я, сдаваясь.

– Король Леопольд? – Глаза ее округлились. – Бельгийский? Этот Леопольд?

Я начала отнекиваться, но она выудила из меня всю информацию: маршрут короля, список гостей. Чем больше энтузиазма она проявляла, тем труднее мне было сдерживаться: новости текли из меня, как вода из рваных ботинок.

– Праздник для охотников в «Лосином роге» длиной в неделю? Целая неделя? Бедные дикие лесные создания. Это будет резня. Леопольда не зря прозвали Мясником.

– Там не только охота, – пояснила я. – Планируется экскурсия в каменоломни, пикники, ужины. Лекции. А в конце недели в субботу состоится охотничий бал.

– О-ля-ля. Кровавый бал. Я приглашена?

Меня охватило отчаяние. Сплетница Сюзи появится и разрушит все планы. Музыка и танцы. Платье из зеленой газовой ткани. Очарование. Все исчезнет. Она скакала по дощатому тротуару, как безумный Румпельштильцхен.

– Король Леопольд! Из всех кровавых тиранов на свете, – восторгалась она. – Я говорила тебе, что в редакции газеты подключили телефон? Линию протянули по всему городу. Я намереваюсь использовать ее для поиска фактов.

Она заторопилась выполнять свою великую миссию.

* * *

Мой новый amour Джейс Паджетт сидел в кухне и нервировал меня своим присутствием. Он жевал тост и читал «Мунстоун сити рекорд». С тех пор как мы побарахтались в реке, он завтракал в кухне не торопясь. И заходил после ужина. Излучаемое им напряжение волновало меня, я становилась неуклюжей и рассеянной.

– Привет, Сильви! – воскликнул он так, что я подскочила. Между нами теперь стояло приключение в речке. Обряд крещения и перешептывания. Поцелуй. Пока он читал, воздух вокруг него бесшумно вибрировал. Глаза его впивались мне в спину. Один раз, пока никто не видел, он погладил мои волосы. Электрический ток возникал между нами от нежных переглядываний и разомлевших улыбок. При виде меня он всегда ухмылялся. Истер пронизывала нас строгим взглядом, словно вопрошала: «Что это вы замышляете?» Мы предпочитали не замечать, что она что-то приметила.

– Привет, Сильвер!

Теперь он называл меня так, и мне нравилось. Нравилось обсуждать книги: «Ты читала Уортон? И как тебе?» Мне нравился он сам: светлые локоны на затылке, широкие плоские ногти, стучавшие по столу. Его роскошные зевки. Я наблюдала за ним и ждала, когда он скажет: «Бежим за ле́дник». И мы сбежим. Пять вечеров подряд мы выходили в темноту, целовались и выпивали, ощущая опьянение влюбленностью, грехом, желанием и опасностью. Что это было? Наверное, все вместе, кроме греха.

Девушке без средств следует быть вдвойне осторожной с богатым юношей, чтобы не превратиться в сломанную игрушку. У богачей их много. Они не чинят сломанное, как не чинят старую обувь. Они покупают новую пару, выбросив старую. Но тогда я этого не знала.

Как-то за завтраком я была рассеянной и заспанной. Истер привычно фланировала по кухне и готовила еду к подаче, но тут я попалась ей на пути, разлила кофе и со стуком уронила на пол несколько ложек.

Джейс вздрогнул в своем кресле.

– Боже мой, Сильвер.

– Извините.

Мы улыбнулись. Он перевернул страницу, потом поднес газету ближе к глазам и тут же пришел в ярость, прочитав какую-то статью.

– Возмутительно, – воскликнул он.

– Что такое? – спросила его Истер.

– Ты же не захотела говорить о случившемся в Ричмонде, Истер. Не захочешь знать и об этом. – Он швырнул газету на стол. – Скажи им, что я уехал на несколько дней в охотничий домик, пока у меня не снесло крышу. – Он схватил шляпу. Подойдя к раковине, где я стояла, он шепнул: – Увидимся, когда вернусь.

Но Джейс вернулся только через две недели. Позже он объяснил: он уехал в лес, чтобы прочистить мозги и не сказать отцу в запале ничего лишнего. Когда мы снова увиделись, выяснилось, что поездка не помогла.

Истер выудила газету из мусорного ведра и протянула мне.

– Что его так завело? Что там такого возмутительного? Посмотри, может, ты поймешь.

Я пробегала глазами разные темы, читала Истер вслух заголовки. «Мунстоунские громилы» выиграли у «Гленвудских гризли» со счетом 5: 4. Цены на мрамор стабильны. В лесах полно куропаток для охоты. Сюзи сообщает…

Ой-ей.

– Что такое? – встрепенулась Истер. – Прочтите, мисс Сильви. Я беспокоюсь о мальчике.

Я нашла, что его так разозлило. И поняла, что причина – мой несдержанный язык. Я сглотнула и прочла Истер вслух:

Сюзи стало известно: наш собственный герцог Паджетт скоро примет в своем доме королевскую особу. Его гостем станет король-варвар Леопольд II из Бельгии, которую называют страной, но на самом деле это жалкий клочок земли, размером меньше половины штата Колорадо.

– Жалкий клочок, – рассмеялась Истер.

В кухню вошел Джон Грейди, вытирая пот со лба.

– Какие новости?

– Она как раз читает нам про короля, – ответила Истер. – Наш сын Калеб готовит для него в поезде, – напомнила она на случай, если я запамятовала.

Мистер Грейди переглянулся с женой только им понятным образом.

– Продолжай, – сказал он, и я прочла оставшуюся часть описания короля Бельгии от К. Т. Редмонд – поначалу забавного, а потом жуткого до дрожи.

Несомненно, Лео приезжает сюда вынюхивать варианты для обогащения своих обширных закромов, и он прекрасно оснащен для этой цели. Говорят, нос у монарха длиннее хоботов слонов, на которых он охотится в дебрях Африки. Проныре Сюзи интересно, какую выгоду унюхал его величество в наших изобильных горах. И чует ли наш герцог возможность для себя залезть в глубокие карманы короля? Берегитесь, граждане! Приезжающий монарх известен своей беспримерной жестокостью. По мнению «Нью-Йорк америкэн», король превратил в рабов бессчетное количество африканцев в Конго и сгубил многие тысячи жизней в погоне за каучуком и медью. В своем кровавом стремлении к созданию собственной колонии он использовал пытки, знакомые американским работорговцам из нашего постыдного прошлого.

Здесь я остановилась. Беспокойство промелькнуло на застывших от напряжения лицах супругов Грейди. Но они дали мне знак продолжать, и я стала читать, жутко запинаясь:

Солдаты Леопольда отрубали руки конголезским детям…

– Не могу это читать, – запнулась я.

– Читайте, – попросил мистер Грейди.

…Били кнутами женщин и стреляли в жителей просто ради забавы, охотясь на них как на зверей. Примеры этого легендарного варварства можно найти в свидетельствах одного из несчастных конголезских пленников мистера Лилонго, изложившего Конгрессу США подробности многих пыток, применявшихся армией Леопольда.

Губы Джона Грейди гневно сжались.

– Продолжай. Читай остальное.

– Это слишком чудовищно. Я не могу.

– Читайте до конца, мисс Пеллетье, пожалуйста, – сказал Грейди с новой для него яростью в голосе. – Что еще сказал мистер Лилонго?

Но я не могла прочесть следующий отрывок вслух и опустила детали того, как людей привязывали к деревьям и вешали, а потом забивали до смерти.

– Один мистер Лилонго выжил и смог предстать перед Конгрессом, – прочла я.

Кухня наполнилась хрупкой тишиной. Я не смотрела в глаза супругам Грейди. Они ничего не говорили, но на их искаженных лицах все читалось яснее ясного. В этот дом в качестве гостя приедет чудовище.

– Хм, – взяла себя в руки Истер. – Брось это назад в мусор.

– Там этому и место, – мистер Грейди вышел, качая головой в яростном изумлении.

Я похоронила газету под кофейной гущей. Истер обрезала жир с ребрышек и украшала косточки. Я шинковала петрушку. Мы работали молча и предавались своим мыслям, пока тишина не стала совсем неестественной. Но мне не приходили в голову слова, которые могли бы утешить ее после прочитанного.

Пытаясь сменить тему, я отважилась спросить:

– Миссис Грейди, а когда вы с Паджеттами возвращаетесь в Ричмонд? – Вопрос я задала, чтобы выяснить планы Джаспера, не ее собственные. – Вы поедете туда с ними в сентябре?

Истер вздрогнула. Возможно, она вспомнила про происшествие в Ричмонде. На лице ее появилась застывшая улыбка, которую она надевала, когда появлялась миссис Наджент, и голос прозвучал бодро, искрясь, словно лед на зимнем солнце.

– О да. В этом году мы поедем на поезде, разве не здорово? Господин Джейс говорит, осталось не больше мили рельсов, и дорога свяжет нас здесь с Руби и Виргинией. У Паджеттов есть небольшой поезд, похожий на славный старый домик со столовой, спальными местами, а мой сын Калеб готовит там в кухне. Это их собственный поезд. Они назвали его «Рассвет».

И их «Рассвет» вез этой осенью короля-варвара к нам, в Золоченые горы.

Глава двенадцатая

Его величество Леопольд Луи Филипп Мари Виктор из дома Саксен-Кобург-Готов из Бельгии прибыл в нашу деревушку Мунстоун со своей бородой и медалями и своим длинным слоновьим носом. Он приехал из Денвера солнечным днем, развалившись на бархатных сиденьях «Рассвета», прицепленного к главному локомотиву только что достроенной железной дороги Алмазной реки. Его подвезли по частному железнодорожному пути прямо к «Лосиному рогу». Царственных гостей ожидал экипаж, на месте возницы сидел Грейди в парадной ливрее. Горные пики уже отбрасывали длинные фиолетовые тени, когда его величество въехал через ворота мимо львов вверх по подъездной дорожке «Лосиного рога».

Вся прислуга: носильщики, горничные, повариха, дворецкий, экономка, садовник, кухонные помощницы и я – собралась в холле поприветствовать его. Джаспера я не увидела. Вытягивая шею, я старалась разглядеть не только короля, но и белесую голову Джейса, блеск его очков или любой другой признак его присутствия.

Гравий трещал под колесами экипажа. Мистер Наджент открыл тяжелые парадные двери. В проем ворвались солнечные лучи, за ними появилась тень короля, а потом и он сам. Его сапоги походили на черные кожаные стебли, соответствующие его огромному росту. На грудь спадала борода, длиной которой гордился бы самый почтенный горец. В отличие от наших диких западных образцов борода короля была квадратной, наподобие совковой лопаты. Она лежала поверх его мундира, украшенного золотыми и серебряными звездами, медальонами, palmes d’or[87] и лентами пурпурного и алого цветов. На бедре висела шпага, хлопавшая его по ногам, когда он входил в Большой холл. То, что он чудовище, трудно было понять по его тонкой улыбке и царственному виду. У меня ныли запястья при мысли о его жутких кровавых деяниях, но я, как и все слуги, низко поклонилась в соответствии с указаниями, полученными от миссис Наджент, и стояла наклонив голову, пока он не прошел. Потом мы могли исподтишка разглядывать его, пока он поднимался к себе в лучшие апартаменты «Лосиного рога» отдохнуть перед охотой.

Особняк ожил от приезда гостей: шум перетаскиваемого багажа, громкие приветствия, лай гончих, звеневший в воздухе. Экипажи выезжали из конюшен на станцию и возвращались набитые поклажей. Прибывали фургоны с говяжьими тушами, бочками яблок, рыбой, обложенной льдом, кувшинами сливок и ящиками упакованных в солому ягод. Приехали и новые временные слуги. Картонный дворец заполнился девушками в накрахмаленных передниках поверх темных платьев. В мои обязанности входило показать им заднюю часть дома. Я водила группы служанок по кухне, винному погребу, леднику и прачечной. Миссис Наджент носилась со списками и расписаниями. Инга меня не вызывала. Она планировала, что я буду с остальными слугами до наступления главного вечера и в последнюю минуту должна буду исполнить ее указания. Дождаться назначенного времени, одеться и спуститься вниз. И выйти к гостям.

Наджент с недовольством прочла пояснительную записку Инги: «Сильви будет в числе приглашенных».

– Ты, несомненно, выслуживалась изо всех сил, – заявила она.

На закате мистер Грейди отвез короля и его компанию на холмы в домик лесника на охоту. Паджетты ехали верхом рядом с ним, Инга выглядела весьма спортивно в небольшом цилиндре и кожаных перчатках со стеком из бамбука. Я украдкой наблюдала за ними через окно задней половины. Интересно, встретят ли они там Джейса, на перевале Приттимена. Его отсутствие мешало мне спать по ночам, а днем я чувствовала себя покинутой. Он целовал меня каждый вечер, а потом просто исчез, и это добавило еще одну каплю к моим подозрениям: вероятно, ему наплевать на меня. И в то же время я боялась, что он погиб или лежит раненый в овраге, страдая от боли, и зовет на помощь. Хотя, вероятнее всего, он уехал в Руби и пьет там виски в борделе или салуне. Такова была версия Истер:

– Он пропьет себе все мозги, без сомнения.

До особняка долетели вести, что охотники во главе с королем подстрелили шесть лосей и одну рысь. Леопольд снял с утеса снежного барана. Понадобилось четверо мужчин, чтобы отыскать зверя и притащить тушу весом в триста фунтов по склону в охотничий домик. Одни рога весили фунтов тридцать. Король позировал вместе с тушей фотографу, поставив ногу на голову животного с вываленным языком.

В «Рекорд» написали восторженные отзывы случайных бродяг и носильщиков, которых опросила К. Т. Редмонд. Она добавила и вдохновенные редакторские ремарки:

Вероятно, Леопольд отточил свои навыки охотника в Конго, где его бельгийские наемники убили много жителей, включая женщин и детей, стреляя в них с речных пароходов, пока те мирно стояли на берегу. Какова его цель в нашей скромной тихой деревушке, Сюзи постарается выяснить как можно скорее.

Миссис Наджент велела мне уничтожить газету, пока гости ее не увидели. Но наверху в Картонном дворце служанки заполучили ее в свои руки, и слухи стали распространяться.

– Король приехал сюда стрелять в маленьких детишек, – шепнула Альбина, округлив от ужаса глаза.

– Это лживые сплетни! – воскликнула оскорбленно одна из приезжих горничных. – Он никогда даже не ездил в Африку. Его величество стреляет только в крупную дичь. Он просто любит охоту.

Это была Аннелиза. Служанка компаньонки короля, баронессы Каролин Лакруа. Благодаря своей царственной осанке и холодности Аннелиза стала править горничными Картонного дворца. Она отгородила угол общей спальни и завесила для себя постель внизу, а на верхний ярус кровати положила багаж, чтобы там никто не ночевал. Горничные водружали по вечерам вокруг ее постели подушки, чтобы послушать занятные рассказы.

Аннелиза приводила нас в восторг историями о своей хозяйке Каролин и ее встрече с королем Леопольдом в Париже.

– Ей было всего шестнадцать, когда ее привезли в гостиницу «Places des Pyramides». Там король счел ее желанной своему сердцу. Купил ей драгоценности и одежду от сестер Калло и отвез в Австрию. Построил ей дома в Кап-Ферра и Лакене. На содержание моей хозяйки отпускается миллион франков в год. Он зовет ее Красавицей, – рассказывала Аннелиза. – А она его – Стариканом.

– Ей шестнадцать и она его жена? – захихикала одна из девушек.

– Не жена! – рассмеялась Аннелиза. – Королева такая же старая, как и король. Моя хозяйка Каролина путешествует повсюду с его величеством, только она не любит охотиться. Предпочитает изысканную роскошь. А его величество любит дикие места, девственную природу, все виды охоты. – Тут Аннелиза захлопала ресницами, намекая на двойственное значение своих слов.

Тошнота подкатила у меня к горлу. Я плохо спала в последние ночи, мне приходилось иметь дело с этими странными людьми и их чуждыми нравами. Меня беспокоил план Инги и ее указания. И Джаспер. Его имя я произносила шепотом, едва дыша. Он не попадался мне среди гостей, и я не слышала о нем ни слова со дня начала приема.

Охота продлилась три дня. Инга вернулась всего через день, так как мужчины хотели обсудить дела без дам. В охотничьем домике джентльмены курили на крыльце и спорили о политике, а еще голышом купались в реке. На кухне Истер взахлеб рассказывала про своего сына Калеба. Он уехал в лагерь охотников и устроил там жаровню с вертелом, обложив ее камнем.

– Целый день он вращает там вертел, зажаривает туши целиком.

Из окон Картонного дворца мы видели дымок, подымавшийся из-за деревьев, и чувствовали запах мяса, доносимый ветром.

– Однажды ты познакомишься с нашим Кэлом, – сказала Истер с таким волнением, словно королем был ее сын, а не заморский варвар.

Дамы оставались в особняке, гуляли в саду и читали романы. Одна рисовала акварели. Другая делала фотографии с помощью большого фотоаппарата – целого ящика. Миссис Адкок и мисс Кренделл писали письма и отправляли меня с ними на почту. Дамы провели одно утро в Руби, восхищаясь домиками в стиле шале и проектом города, соответствующего принципам промышленного усовершенствования. Инга отвезла их в фургоне на экскурсию по Мунстоуну, демонстрируя достигнутый прогресс и потенциал поселения. По вечерам они играли в карты и слушали выступления музыкантов: струнный квартет, оперную певицу, мучившую пианино. На кухне мы пародировали ее мимику.

– У нее рези в животе, – предположила Истер. – Отнеси ей соды.

В другой вечер гостей развлекала известная труппа менестрелей Лью Докстадера. Трое забавных белых мужчин намазали лицо ваксой и нарисовали себе огромные рты белым оксидом цинка. Они, шаркая, прошли через кухню с банджо и басом-корытом, перед тем как начать представление. Докстадер нацепил на ноги огромные башмаки, напоминавшие лодки, и гигантский галстук-бабочку в горошек, а еще мешковатые штаны в заплатках.

Я рассмеялась над их клоунским видом, но тут же осадила себя, увидев взгляд Истер, полный явного презрения. Один из менестрелей передразнил ее, выпучив глаза. Она ответила ему исполненным яда прищуром и зажгла горелку плиты: та ярко вспыхнула, словно тоже давала понять, что Истер о них думает. Ее мнение стало мне понятно без слов: она готова была поджарить этого наглеца на чугунной сковородке. Вскоре звуки банджо менестрелей просочились из-под кухонной двери, сопровождаемые приступами неистового смеха гостей, когда толстый белый мистер Докстадер запел песенку «Все трудятся, кроме папаши», пританцовывая в своем высоченном цилиндре. Истер швырнула на плиту кастрюлю с такой силой, что густой соус забрызгал потолок.

Джон Грейди положил руку ей на плечо.

– Осталась всего неделя, миссис Грейди, – успокоил ее он.

Всего одна неделя лета впереди. Эта мысль больно уколола меня. Дом закроют, и все отправятся обратно в Ричмонд. Или не все?

– Я готова прямо сейчас, – ответила посеревшая от гнева Истер. – Забери меня отсюда.

– И я готов, – согласился Грейди и вышел.

Соус так и остался на потолке. Насколько мне известно, он все еще там.

В предрассветных сумерках утра среды я вошла через заднюю дверь в кладовую и услышала тихий разговор в кухне. Супруги Грейди вели беседу с мужчиной, голос которого я не узнала. Я стояла в кладовой и слушала.

– Мать готова ехать сегодня, Калеб, – сказал Джон Грейди. – Прямо сейчас.

– Я не могу уехать раньше воскресенья, отец, – ответил незнакомец. – Надо получить оплату.

Это был их сын, знаменитый Калеб Грейди. Я стояла тихо, чтобы не помешать семейному совету. К тому же у меня имелся большой опыт подслушивания: я практиковалась на родителях.

– Впрочем, не знаю, как лучше, – сказала Истер. – Бросить остальную родню в Бель-Глейд? Может, нам сперва вернуться домой, попрощаться с братом и дядей Фредом, со всеми. Может, лучше уехать в следующем году.

– Ма, мы не можем вернуться в Бель-Глейд, – возразил Калеб. – Думаешь, местные не повесят на ветке любого из нас – меня, Маркуса или отца – словно старую шляпу? Пару недель назад Петерсона срезали с дуба возле ручья. Они поступают так с черными по всему Югу и без каких-либо на то причин. И с женщинами тоже. Это как вирус. Теперь мы можем уехать навсегда. Обоснуемся в Дирфилде. Начнем все сначала. Кузены смогут отправиться на Запад в следующем году. Там хватит пахотных земель для всех.

– Хорошо, Кэл, – согласилась Истер. – Я ясно представляю себе все, что ты описываешь. Свою закусочную. Назову ее «Солнечное кафе».

– А ты, отец? – спросил Калеб. – Будешь выращивать персики?

– Сынок, ты же знаешь, я просто надеюсь пожить по-человечески, – ответил Джон Грейди. – Хочу ложиться спать вечером и не бояться, что меня убьют в собственной постели. Жить для себя, работать на себя, мирно. И да, сэр, я подумываю о персиках, и еще о клубнике.

Калеб собирался что-то добавить, но тут под моей ногой скрипнула половица, обнаружив мое присутствие.

– Доброе утро, – поздоровалась я, выходя с невинным видом из кладовой.

Истер и Джон Грейди повскакивали с мест, позабыв про завтрак. Калеб тоже поднялся и оглядел меня с улыбкой, полной любопытства. Это был жилистый юноша лет двадцати трех – двадцати четырех в белом накрахмаленном сюртуке шеф-повара с двойным рядом пуговиц.

– Наш сын Кэл, – представила его Истер. – Кэл, это Сильви.

– Рад познакомиться, – поприветствовал меня Кэл. У него были длинные загибающиеся ресницы, придававшие ему выражение легкого удивления. В заднем кармане его брюк лежала книга, та же, что у Джейса.

– Могу приготовить еще кофе, если хотите, – предложила я.

– Нет времени рассиживаться, – ответил Кэл. – Надо сложить трофеи в ле́дник, чтобы дождались таксидермиста. – Он вынул из раковины два мешка, из которых сочилась темная жидкость, а вокруг жужжали мухи.

– Не хочу об этом думать, – содрогнулась Истер. – Там сплошь головы.

– Так и не думай, ма, – Кэл вышел из кухни вместе с родителями. Их разговор меня не касался, но я не устояла и подслушала.

Истер теребила свой передник.

– Кто-нибудь увидит, как мы садимся в поезд.

– А если и так, ма? – воскликнул Кэл. – Просто скажи герцогу, что уходишь.

– Твоей матери нечего сказать этому человеку, – заявил Джон Грейди.

– Тогда ты скажи, отец.

– Он не захочет слышать то, что я скажу. – Джон Грейди ударил кулаком о ладонь. – Только молитва помогает мне сдержаться.

– Утром в воскресенье приходите к железнодорожному тупику, – сказал Кэл. – Я устрою вас в кухне. Там вас никто не увидит. Маркус встретит нас в Денвере.

Он прижал Истер к груди, в его руках она казалась маленькой и хрупкой.

– Оставь все это, ма. Не трусь.

– Ты же знаешь, я не трушу, – ответила она.

Отец с сыном направились к ле́днику с мешками, набитыми головами зверей. Король отвезет снежного барана в Бельгию как трофей.

Весь день Истер была рассеянна. Она сожгла противень с крокетами, порезала палец о неровный край консервной банки. Она не напевала и не шутила.

Как и я. «Используй свой шанс», – сказала тогда графиня. Но иногда шанс походит на дикого неистового жеребца. Я не знала, как ухватить поводья и как им управлять, если мне это удастся.

В тот день ради развлечения королевские особы отправились на экскурсию в цеха шлифовальной фабрики посмотреть каменные пилы и полировальные машины. На закуску им продемонстрировали, как высекают мраморную статую. В тот вечер они послушали лекцию, которую подготовил для них археолог из Горного института Колорадо о богатстве гор: о селените серебра, меди, бокситах, вольфраме, золоте и урановой руде. После ужина, состоявшего из щавелевого супа, филе форели à l’anglaise, печеного пастернака и корзиночек с орехом пекан от Истер они сели играть в карты. Потом пошли отдыхать перед поездкой в карьер. В четверг на рассвете всю компанию привезли в Каменоломни в пяти фургонах, подивиться восьмому чуду света. Кран спускал группы туристов вниз в новенькой люльке поглазеть, как мужчины забивают молотами клинья, налаживают бурильные машины. Я представляла себе эту картину. Отец управляет Улиткой. Тарбуш смотрит на часы и таращится на дам.

Работники каменоломни устроили целое представление: настоящий цирковой номер, придуманный инженерным гением: свежевырубленный двадцатитонный блок мрамора ловко опустили на площадку перед зрителями. Оскар Сетковски, как позже отчиталась «Рекорд», «оседлал белого лебедя», совершая акробатические трюки на болтавшемся куске камня. Никого не раздавило камнепадом. Никто не лишился глаза из-за отскочившего обломка. Ничья нога не застряла в цепи подъемника. Никто не упал с лесов и не поскользнулся на льду. Не в тот день.

Калеб Грейди и его помощники устроили пикник на ровной площадке возле пика Шпилька, откуда открывался захватывающий дух вид. Двадцать носильщиков принесли снедь из фургонов на столы: сэндвичи с ветчиной и фаршированными яйцами, лимонные батончики и чай со льдом. Пикник накрыли под тентом, натянутым, чтобы защитить королевских особ от палящего полуденного солнца и любопытных глаз местных обитателей.

Увидит ли Генри это зрелище? Возьмет ли мама Кусаку за маленькую ручонку и помашет ли королю? Voici le roi![88] Отец придет домой и будет пародировать короля, приладив кирку словно шпагу, выпячивая грудь и растянув рот в высокомерной улыбке.

Вернувшись в замок, гости разошлись по спальням. Вечером они ели на ужин сердцевины пальм, а моя собственная сердцевина терзалась беспокойством. Бал, король, планы и шансы: возможность превратиться в бабочку. Меня разрывало между сказочными образами. Я была шпионкой, наивной жертвой, диким демоном, Золушкой, козопаской из Каменоломен. Кем еще?

Челюсть болела от напряжения, пока я принимала решение: улыбаться, быть элегантной, хлопать ресницами. Высказываться или молчать. Выпячивать грудь или прикрыться. Не строить всезнайку. Не завидовать. Быть милой и чистой, славной тихой девочкой. Или местным агитатором и страдать ради общего дела, а не от неразделенной любви или мозолей на пятках. Делать заметки. Или хотя бы не упустить шанс потанцевать вальс.

Всю неделю прислуга выполняла свои обязанности по расписанию, которое миссис Наджент вывесила на двери своего кабинета. На кухне Истер показала мне, как счищать чешуйки ананаса и вынимать желтую сердцевину. Я нарезала их колечками, декорируя каждое глазом-вишенкой и чувствуя вину за то, что украдкой съела пару штук. У них был вкус ликера, и назывались они «мараскино». Банка стоила восемнадцать долларов, столько мы платили за три месяца аренды хижины номер шесть. Мы использовали две дюжины банок – всю заказанную партию. Мне нравилось читать квитанции, прикрепленные к пробковой доске в кухне, произнося названия таких деликатесов, как черепашье мясо и горгонзола, и ужасаясь их стоимости: сто долларов за шесть бушелей свежих устриц на льду из Норфолка, штат Коннектикут. Ящики с бургундским и зинфанделем, шампанским и бренди, Châteauneuf-du-Pape, Veuve Clicquot: названия звучали как стихи, а ценники складывались в уравнения у меня в голове. Все же я не так плохо разбиралась в финансах. Я прикинула, что ужин на тридцать персон в «Лосином роге» стоил как четыре годовые зарплаты работника каменоломен. А стоимость охотничьего бала равнялась годовой зарплате всех местных сотрудников компании «Паджетт».

Как мне описать эти суммы моим родным, семейству Пеллетье из Каменоломен? Это было так же трудно, как объяснить графине, почему синьора Санторини не может каждый день купать своих детей. Или растолковать Джасперу, почему кому-то нельзя портить поля книг. Эти люди не понимали ценность вещей. Или мою ценность, ценность Сильви, спрягавшей латинские глаголы. Я выиграла приз в конкурсе. Меня напечатали в газете. Полковнику понравился мой отчет. Так-то!

Пока я шинковала и чистила овощи и фрукты и взбивала сливки, во мне по чуть-чуть накапливалось негодование, нарастало, как мозоли на ногах: служанкам приходилось работать в два раза дольше обычного, крутиться без остановки, запыхавшись. Дамы зевали на кушетках, а горничные поднимали их платья с пола и убирали шестнадцать комнат на верхнем этаже, разжигая камин каждое утро и вечер, драя туалеты, украшая свежими букетиками прикроватные столики и водружая в прихожей лилии и розы из оранжереи. На шкафах и комодах цвели настоящие тропики.

Джаспер снова не ворвался в кухню утром и не сидел там полусонный за завтраком.

– Куда подевался Джаспер? – не выдержав, поинтересовалась я у Истер.

– Остался в домике лесника, – ответила Истер. – Вместе с Кэлом. Господин Джейс и Калеб добрые друзья.

Истер беспокоилась за одного из них, а я за другого.

– Джейс не рассказывал про Калеба? – спросила она, наливая в форму тесто для торта.

– Вроде нет. – Калеб дал Джейсу книгу про души. Но какого рода информацию она выведывала? – Что именно должен был?

– Ничего особенного, – небрежно бросила Истер. – Не стоит обращать внимание на слова Паджеттов. Ты не представляешь, на какие выходки толкает людей спиртное… – Задумавшись, она пролила ложку теста на пол. – Смотри, что я из-за тебя натворила, – рассердилась она.

– Простите, Истер. Я уберу.

– Не обращай на меня внимания. Вся эта королевская суета вывела меня из равновесия.

Мои собственные мысли были заняты приближением субботнего вечера. Девять часов. Время в нашем плане. Всю неделю Инга порхала по комнатам, Бизу с лаем следовал по пятам. Увидев меня, он вилял хвостом. Но графиня вела себя так, словно я статуя. Она появлялась на террасе, в саду, за столом с гостями, болтая по-французски и бормоча по-английски. Но она не посылала за мной и не давала никаких поручений. Только один раз похлопала ресницами, заметив меня за углом дома. И как-то я сказала ей: «Bonjour, madame». Она проходила мимо меня по террасе, где я помогала расставлять столы. Она взмахнула пальцами, словно играла на пианино прямо в воздухе, и продолжила смеяться, болтая с двумя дамами в белых платьях. Волосы их были завиты и прихвачены черепаховыми гребнями и эмалевыми заколками. Одна из них, мисс Сюзанна Крэндалл из Ньюпорта – никогда ее не забуду, – наткнулась на меня, когда я убирала со стола. И посмотрела так угрожающе и свысока, что я чуть не расплавилась словно воск.

– Что за корова, – воскликнула она, отряхиваясь так, словно могла заразиться чумой. Когда ее силуэт растаял со смехом в дальнем конце лужайки, я представила, как хватаю ее и выдергиваю ей все волосы прямо под корень. Жестокость этого внутреннего импульса испугала меня. Зависть и гнев сжигали мои внутренности. Наблюдая за мисс Крэндалл, явной охотницей за золотом, разряженной и манерной, я не могла призвать на помощь кротость и смирение и прогнать мстительные мысли. Инга не соизволила поздороваться. Вероятно, я сама совершила ошибку, не до конца поняв ее указания. Вероятно, «помогать по дому» означало, что она не станет признавать наше знакомство до самого праздника, до субботнего охотничьего бала. В тот день мне было велено появиться у нее в гардеробной к пяти часам, одеться для вечера и ожидать там до своего выхода в девять часов. Наготове.

Наготове к чему? К танцам, надеюсь. К преображению в скользящем вихре вальса.

«Глупышка, – сказала бы я сегодня той юной девчушке с высоты своего опыта. – Ты думала, что вот так просто перепрыгнешь через луну? Сможешь расправить крылья?» Да, так я и думала.

Глава тринадцатая

Миссис Наджент считала вилки, когда я пришла напомнить ей, что в этот вечер не буду помогать на кухне.

– Мадам просила меня быть при ней.

– Почему вы понадобились ей именно сегодня?

– Чтобы делать записи для новостного бюллетеня компании.

– Тьфу, я из-за вас сбилась со счета. – Наджент загремела серебром. – Раз уж вы меня прервали, останетесь здесь, пока не посчитаете все до последней ложечки. Кое-каких предметов не хватает. У нас завелся вор! Подозреваю эту высокую хорватскую девчонку. – Слышно было, как плачет Альбина. Наджент ушла, возмущенно бормоча: – Бюллетень, надо же!

Я с удовольствием воткнула бы ей вилку в ребра или сунула ложку прямо в глаз. Я считала серебро, кипя от мстительных мыслей и нервно дрожа. У меня не было намерения ничего красть. По крайней мере, тогда. Тогда мне еще только предстояло узнать, что само это серебро, как и туши коров и бутылки бургундского, льняные скатерти и хрусталь, тоже были украдены, ведь их купили на деньги, похищенные из зарплат шахтеров и поваров. Часы тикали, приближаясь к пяти. Миссис Наджент вернулась в судомойню.

– Все на месте, – заявила я. – По шестьдесят единиц каждого вида, включая кофейные ложечки.

– Значит, вы ошиблись, – она чуть не брызгала слюной от злости, словно у нее под челюстью был мешочек с ядом. – Считайте снова. Альбина прекрасно это знает. Не хватает ножей.

Всего хватало. Я сосчитала трижды по шестьдесят приборов каждого вида, словно перебирала четки. Меня охватило возмущение. Альбина не воровка.

В пять тридцать я прибежала в гардеробную графини. Она стояла там, облаченная в воздушное лавандовое платье, подчеркивавшее цвет ее глаз. При виде такой красоты я начала заикаться.

– Мадам, простите, я опоздала.

– А-а, Сильви. – Кажется, она не злилась на меня. Ее сердила только скользкая застежка браслета, блестевшего у нее на запястье. Она протянула мне руку, чтобы я застегнула ее. Не могла даже одеться самостоятельно. «Как ребенок», – подумала я. Но ее беспомощность была наигранной, частью роли бабочки. «Застегните сами», – чуть не выпалила я.

– Там твое платье, – показала на него Инга. – Уложи волосы, как я тебе советовала. – Она поцеловала меня в лоб, и я влюбилась в нее снова и захотела ей угодить. – Ты будешь сногсшибательна. Он придет в восторг.

– Merci, Инга.

«Кто придет в восторг?» – едва не спросила я.

– В девять вечера, – торопливо добавила она. – Спустись вниз по большой лестнице, медленно, словно настоящая Золушка. Так тебя все заметят. – Она послала мне воздушный поцелуй, словно бросила в фонтан монетку, и убежала к гостям.

Она назвала меня Золушкой. Я ее игрушка, эксперимент или шутка для развлечения гостей. Снежный баран в изящных туфельках. Мне предстоит одной спуститься по парадной лестнице. Юбка может запутаться. Парящий шарф может передавить шею. «Девчонка, юбчонка, собачонка, обреченка», – глупые рифмы пророчили провал. Что за план придумала графиня? «Опасайся гостей», – сказал Джаспер, намекая на Адель. Рассказы Аннелизы о шестнадцатилетней подружке короля-варвара тоже вызывали тревогу. От спазмов корсет стал давить мне на грудь: я догадалась, по какой причине платья Адель стали ей малы.

Пока я стояла в гардеробной мадам, мысли мои метались в беспорядке. Снизу раздавались звуки буйного веселья, доносились раскаты громкого смеха. Шуршание шелка послышалось в коридоре. Кто-то стоял у двери гардеробной? Можно сбежать по черной лестнице. Вырваться в ночь и проскользнуть в картонные бараки, где мне и место. Лето близилось к концу. Я прикрыла глаза при виде элегантных нарядов, напоминавших нежные облачка. Хотелось запечатлеть их в памяти на всю жизнь. Я все еще их вижу и помню аромат чайных роз. Это были последние мгновения последних беспечных деньков. Да простит мне Господь тщеславные желания: я мечтала иметь красивые вещи, вращаться в обществе, завоевывать восхищение дам и полковников, редакторов и богатого американского наследника.

Добродетели из моего прошлого, Кротость и Смирение, никуда не привели бы меня в этом новом дерзком и диком мире. Мое прошлое заставило меня замереть в стенах гардеробной, опасаясь осуждения гостей вечера. «Кем она себя воображает? Кто ты для нее, овца на веревочке?»

Но почему бы не проявить дерзость? Если даже я споткнусь на лестнице, сделаю что-то не то, что мне терять? Свою гордость? По крайней мере, смогу написать отчет для К. Т. Редмонд и «Рекорд» про ледяные скульптуры и сверкающие интерьеры. Про излишества и разгул. Моя юная плоть жаждала звуков музыки, вкуса печенья с белой сахарной глазурью. И Джейс Паджетт все еще не объявился. Он так нежно ворковал со мной у реки, выпивая и давая волю рукам, но не мог не заметить, что я слишком высокая, слишком ревностная католичка и слишком податливая. И совсем не утонченная. Сильвер. Как же я нервничала. Часы тикали: восемь шестнадцать, восемь сорок одна. Иди. Нет, останься. «Да не сиди здесь как размазня, – сказала бы К. Т. – Иди на вечеринку! Делай заметки!»

Я быстро скинула черную форму, содрала с разгоряченных ног чулки, словно сбрасывала старую кожу. Зеленый шелк скользнул по моему телу, шелестя как трава. Я заколола волосы, подкрасила губы, расчесала ресницы, застегнула на шее блестящее колье. Капли сережек подрагивали, вызывая во мне одновременно надежду и страх.

И вот она появилась, другая Сильви. Образ в зеркале заставил меня похолодеть. Она была притворщицей в маскарадном костюме. Было еще не поздно оставить ее здесь, сохранить секрет. Я могла сослаться утром на недомогание. Что мне грозило? Испытать унижение. Но я пропустила бы вечеринку. Les opportunités. Шанс изменить судьбу. Когда еще мне представится случай выпить шампанского? «Putain», – выругалась я вслух и улыбнулась самозванке в зеркале. Она захлопала ресницами, как бабочка крыльями. «Иди же, дурочка, – сказало мне отражение. – Познакомься с королем».

Несомненно, это была лестница Сатаны. Я стояла на верхней ступеньке, прислушиваясь к гулу разгоравшейся внизу вечеринки и пугающим взрывам смеха. Чтобы появиться во всем великолепии, согласно инструкциям, я должна была прыгнуть с утеса. Шагнуть вниз. Я мешкала на верхней ступени пропасти. И не смогла сделать шаг.

Я повернулась и, сняв туфли и подобрав полы платья, спустилась по черной лестнице. Потом надела вновь на ноги изящные балетки и проскользнула в дверь для слуг, спрятавшись за фикусом в парадном зале. Лучшая возможность наблюдать за другими, оставаясь невидимой. В тот момент я стыдилась собственной трусости, но теперь я втайне горжусь тем, что устояла против плана с Золушкой, отвергнув способ Инги возвысить меня.

Дом был полон сиятельных особ: повсюду кружились кисея и сатин, накрахмаленные белые воротнички и манжеты. Пара гостей заметили меня, в глазах их читался вопрос. Кто я такая? Среди толпы я наткнулась на полковника Боулза. Он похлопал меня по скандально оголенному плечу. Наверное, сейчас он развернет меня и вышвырнет вон, подумала я.

– Добрый вечер, мисс Пеллетье, – озадаченно пробормотал он. – Bonsoir.

– Bonsoir. – Я ускользнула от него и нырнула в бурлящее море гостей. С другой стороны холла стоял его величество король, окруженный самыми важными особами. Он возвышался со всеми своими медалями возле парадной лестницы, по которой я не отважилась спуститься. Из дальнего угла зала я наблюдала, как он разговаривал с Ингой: на ее шее, запястьях и волосах сияли бриллианты. Рядом с ней стоял герцог Паджетт, походивший на пухлый шарик в белом галстуке и рубашке с защипами. Он хохотал, король посмеивался. Все веселились, потягивая из высоких бокалов пузырьки. Ту самую Veuve Cliquot, которую я выгружала утром в ледник, чтобы охладить.

Парень-официант прошел мимо с подносом золотистого эликсира.

– Желаете шампанского? – спросил он. И я пожелала.

– Да, благодарю.

Я вооружилась бокалом. Глоток скользнул мне в горло, словно расстегнулась молния. Напиток напоминал газировку. Инга часто поглядывала в сторону лестницы. Потом встала на цыпочки и что-то шепнула на ухо рослому монарху. Тот кивнул. Она вынула из кармана герцога часы и сверила время, окидывая взглядом толпу. Наконец она высмотрела меня в углу зала, и глаза ее округлились от удивления. Она поманила меня легким движением подбородка. Я протиснулась сквозь толчею.

– Мадам, – поприветствовала я ее.

Инга притянула меня поближе и положила теплую руку на мою ледяную кожу.

– Ваше величество, – сказала она по-французски. – Хочу представить вам мою юную подругу Сильви. Ту самую, о которой я рассказывала. Вот эта девушка. La favorite de l’été[89].

Фаворитка этого лета. Я сделала реверанс, низко склонив голову, как она меня учила, и не протягивала руки для рукопожатия. Инга предупреждала, что этого нельзя делать: король боится микробов и еще опасается, что его отравят недруги.

– Enchantée de vous connaître, Majesté[90], – воскликнула я.

Глаза короля блестели на старом изможденном лице, пока он оценивал меня взглядом. Слегка прикрыв веки, я тоже подозрительно изучала его. Встреть я его на горной дороге без всей его свиты, приняла бы за дикого горца: борода закрывала его лицо густой завесой. Я не могла перестать удивленно таращиться на его нос, на длинный его изгиб. Никогда прежде не видела носа таких внушительных размеров.

– Мадемуазель, – обратился он ко мне, глядя с высоты на мое зеленое платье из невесомой ткани. – Вы канадка, верно?

– Мои родители из Квебека, – пояснила я.

Инга с довольным видом разглядывала меня. Потом обратилась к королю:

– Девушка весьма элегантна, правда? Ей всего шестнадцать.

Семнадцать. Но я не стала ее поправлять.

– Шестнадцать? – переспросил король. – Она высокая.

– У нее такой очаровательно американский невинный вид, не правда ли?

– Это лишь вид? – улыбнулся король уголком рта и изогнул брови.

– Нет, ваше величество. Она именно такая, какой кажется.

Леопольд поглядел на меня сверху вниз: глаза его походили на замерзшие горошины. Он что-то шепнул Инге на ухо. Та рассмеялась и сделала реверанс. Сбоку подошла женщина в сияющем серебристом наряде и взяла короля за локоть.

– Моя красавица, – произнес он.

Она вскинула подбородок и посмотрела на него с обожанием.

– Мой старичок, – проворковала она.

– Дорогая Каролина! – воскликнула Инга.

Женщины обменялись поцелуями, потом баронесса Каролина скользнула по мне своими темными глазами.

– Jolie, – объявила она свой вердикт присутствующим. – В Америке так много красивых девушек, правда? – Она увела короля прочь, шлейф ее серебристого платья тянулся за ней, как лунная дорожка на поверхности озера.

Jolie, jolie, jolie. Дьявол твердил это слово, эхо от него разливалось внутри, питая мое тщеславие.

Инга наблюдала, как король с приближенными прошел в танцевальный зал.

– Я знала, что ты ему понравишься, – сказала она. – Он приглашает тебя навестить его позже, побеседовать. Если ты не против приключений. – На лице ее появилась кривая улыбка, вызванная то ли спиртным, то ли неприличными мыслями.

– Мадам?

– Думаю, ты не против. Да? Приключение. Опыт, – она коснулась моей голой руки. – Ты не пожалеешь.

– Инга? – я закашлялась.

– Не притворяйся, что ты потрясена. Жаль, что ты не захотела спуститься по лестнице. Король не единственный мужчина на празднике, кто мог тебя заметить. Здесь есть один из Асторов. Ротшильд. Лорд Эшфорт. Они без ума от Запада. От американок. Это был твой шанс…

– Простите, мадам.

– Пф, еще не поздно! – Инга обхватила меня рукой за плечи и прошептала: – Мне все равно, что ты выберешь. Я когда-то сумела сразить всех наповал. И это мой урок тебе: пытайся. Я дала тебе шанс. Но, возможно, ошиблась в тебе, Сильви. В тебе нет того голода, который испытывала я.

Недостаточно голодна. Тот старый развратник с ужасной бородой хотел, чтобы я навестила его. Если осмелюсь. Если проявлю такое желание. Король был сморщенным, как грецкий орех, этот варвар из Конго. А его подружка Каролина походила на серебристого электрического угря. Я ничего не знала об иностранных нравах и привычках королевских особ. Инга говорила вовсе не о беседе. Так ведь? О чем нам с ним беседовать? О господине Лилонго из Конго? То, что подразумевала Инга, вызвало во мне отвращение. Мне было семнадцать. Наивная, я предпочитала голод еде, которой она хотела меня накормить.

Мистер Наджент позвонил в колокольчик. В танцевальном зале раздалась музыка, а гости заскользили к скрипкам, словно их увлекало течение реки. Герцог что-то шепнул Инге. Та рассмеялась и похлопала по моей руке пальцами.

– Удачи, мадемуазель.

И вслед за королем они с мужем закружились в танце.

Зажатая потоком, я оказалась в окружении мужчин в темных костюмах. Воздух был пропитан шампанским и ароматом духов L’Origan. А в моей опустевшей голове роились сомнения. Я глазела на хрустальную люстру, бросавшую отблески света на гостей. Когда я, покачиваясь, двинулась вперед, рядом появился Джейс Паджетт без очков во фраке и белом галстуке. Его волосы подверглись явному воздействию гребня. Когда он заметил меня, голова его откинулась назад от удивления и, как я надеялась, восхищения.

– Что?.. Не ожидал… – он просиял.

– Джаспер, – поприветствовала я его без улыбки.

– Бог мой! Ты так роскошна, Сильви.

Шампанское и его комическое прищуривание сорвали мои планы заморозить его взглядом.

– Я думала, вас пристрелили, – заметила я.

– Кое-кто хотел бы меня прикончить, – заметил он. – Но посмотри на себя! Ты изменилась.

– Ben oui, je suis la favorite de l’été – ну да, я же фаворитка этого лета.

– Говори по-английски, Сильвер, прошу тебя. Я не в форме.

– Инга говорит, что я ее лучший друг.

– Ты, а не я! Я опозорился. – Его лицо побледнело и выглядело несчастным, несмотря на бурлящий бокал шампанского в его руке. – Я позор семейства Паджетт.

– Почему?

– Во-первых, я совершенно пьян. Во-вторых, я прятался в лесу, надеясь избежать встречи… с этой компанией, с жутким почетным гостем. Но я не смог оставаться далеко. От тебя.

– И это навлекло на тебя позор? – спросила я.

– Нет, это навлекло на меня любовные страдания.

Мое лицо расплылось в улыбке, я не смогла сдержать ее.

– Мой позор… – Джейс вздохнул. – За ужином я совершил глупость, заметив, что его величество, возможно, пожелает большое блюдо свежезажаренных человеческих рук.

– Ну и ну.

– И это услышал мой отец…

– Прямо за столом? – спросила я.

– Наш коронованный гость Леопольд, если ты вдруг не читала газету, – сам дьявол.

К нам стали поворачиваться головы гостей, оказавшихся поблизости от образованного нами островка.

– Тсс, – прошептала я.

Но Джаспер продолжал говорить театральным шепотом. Гости глазели на него, пока он неистовствовал.

– Старик Лео убил десять миллионов людей в Конго. Поработил их, чтобы получить урожай каучука. Его надсмотрщики отсекают людям руки! И ноги! Они убивают младенцев ударом топора. Вешают женщин и отрезают им…

– Тсс. Не так громко, – я прикрыла ему рот ладонью, но он убрал мою руку и держал в своей. – Перестань.

– Не затыкай меня, – воскликнул Джаспер. – Отец меня затыкает. Все вокруг затыкают. Но это правда. Десять миллионов. Я видел фотографии.

– Джаспер, ты кричишь очень громко.

– Я знал, что он король и дьявол, – зашептал он, – но я не знал, что он содействует леди Щедрость в ее социологических экспериментах.

– Это не эксперименты, – возразила я, не готовая пока сбросить с глаз повязку. – Школа строится. Компания дала мрамор на строительство фундамента.

– Фундамента рабства, – парировал Джаспер. – Они возводят памятник рабству из нашего прекрасного мрамора.

– Почему же ты ничего не предпримешь тогда?

– А что ты предлагаешь, Сильвер-Сильви Пеллетье? Что я могу… Как?

– Если я чего-то не могу изменить, стараюсь об этом не думать. – По правде говоря, чем больше я пыталась не думать о том, на что была бессильна повлиять, тем чаще возвращалась мыслями к таким проблемам. В этот вечер я хотела покутить на празднике, вальсируя к преображению и надеясь, что у танца и шампанского есть алхимическая сила. – Не думай об этом.

– О чем же тогда мне думать?

Обо мне? Я улыбнулась ему самой дерзкой улыбкой.

– Думай о том, что приносит тебе счастье.

– Ты приносишь мне счастье. – Он придвинулся ко мне. – Я счастлив, то ты здесь в таком… красивом, чудесном, ослепительном наряде. Я не смел на такое надеяться.

О, надежда. Мое нежное шелковое платье в ту ночь было зеленого цвета – цвета надежды.

Музыканты заиграли быструю мелодию, и гости закружились под нее: раз-два-три, раз-два-три.

– Давай уйдем отсюда.

Джаспер выхватил бутылку шампанского у проходящего мимо официанта и увел меня в сторону от музыкантов, танцующих и фонтана с пуншем, в котором медленно таял вырезанный изо льда херувим. С легким сожалением я оглянулась через плечо, словно жена Лота, прощавшаяся с Содомом. Превратит ли меня сожаление в соляной столб? Впрочем, «сожаление» не вполне точное слово. Но я иногда спрашиваю себя, что могло бы произойти, последуй я плану графини. И содрогаюсь от этой мысли. Но я ушла с Джейсом. Он не походил на них, на людей, одержимых такими пустяками, как медь и золото. Он был переполнен гневом. И этот гнев привлекал меня, потому что меня он тоже переполнял. Мы ненавидели одно и то же. Полагаю, несправедливость. Я не подходила на роль игрушки королей и послушной марионетки графинь. И если я сейчас уйду с бала, мне придется остаться собой. И принадлежать самой себе.

Глава четырнадцатая

На улице яркий шарик луны отбрасывал тени на блеклую траву.

– Посмотри, жемчужина! – воскликнула я, показав на небо.

– Это серебряный доллар, – заявил Джейс.

– В мире есть не только деньги.

– Скажи об этом моему отцу. – Он прижал бутылку к моей талии, и мы начали танцевать, кривляясь и забавляясь своему неуклюжему танцу, вихляя и ощущая головокружение. Потом остановились и стали любоваться огромным загадочным небесным простором. Звезды, словно серебристые мошки, счастливо сияли, проплывая сквозь тьму.

– О, – прошептала я. – C’est magnifique.

Джейс продолжал танцевать, уводя меня в сторону леса и реки.

– Пойдем, Сильви, будь хорошей девочкой!

Хорошая девочка. Что это значило? Добрая? Послушная? Благочестивая? Слушая разговоры редакторов, графинь и поварих, я стала склоняться к собственному пониманию этого слова. Подол моего тонкого платья глупо волочился по травяному склону вслед за петлявшим по нему Джаспером.

– К черту их всех, – кричал он.

– К черту, да, – вторила я, смакуя слово «черт», словно пузырьки шампанского.

Джейс взял меня за руку так, словно мы двое заговорщиков, словно, покинув вечеринку, мы нанесли удар варварству короля, хотя мы всего лишь хотели найти удобный камень для поцелуев у реки. Мы проскользнули под соснами по мягкому ковру из хвои к воде, блестевшей как фольга в лунном свете. Сверчки и цикады трещали на деревьях так, что воздух вокруг вибрировал от напряжения. Мы вновь сели на берегу на том же плоском и гладком камне.

– Где ты был? – спросила я его, словно обвиняемого.

– В диких лесах.

– И бросил меня одну во тьме.

– У меня неприятности, Сильви. – Джаспер уронил голову на руки. – Большие неприятности.

– Неприятности – это мелкие камешки, как говорит моя мама. – Я подняла камешек и поднесла к глазам. – Видишь? Сейчас он кажется огромным. А брось его прочь, – я зашвырнула его подальше. – И его нет.

– Глупости, – заявил он. – Речь вовсе не о мелких камушках. А о булыжниках. Здоровенных глыбах камня. Речь об огромном памятнике высотой пятьдесят футов, который увековечит рабство. – Он отхлебнул из бутылки. – Презренно, постыдно.

Его отчаяние вызвало во мне нежность.

– Тебе плохо?

– Мне посоветовали не лезть в это дело. Но я не могу.

– Расскажи мне, я выслушаю. – Если он мне доверится, его признание станет секретом, который я сохраню. И это будет соединять нас сродни клятве, данной перед священником.

– Раз уж ты проявила желание узнать – вот в чем неприятность. Я сказал отцу: «Не устраивай этот балаган. Не привози сюда короля». И знаешь, что он ответил? «Ты позор семьи. Убирайся». Вот такая неприятность. Все обсуждают, что Джаспер оскорбил короля. Джаспер навлек позор на дом Паджеттов. Я изгнан.

– Изгнан? – воскликнула я. Значит ли это, что ему придется уехать? Покинуть свое королевство? Я никогда не увижу его снова. Мелодраматичность моих воображаемых бед еще больше распалила пламя моих желаний. Мне так хотелось его поцеловать.

– Старик отвел меня в сторону на вечеринке и озвучил приговор: я проведу зиму в Мунстоуне. Буду работать в каменоломне в снегу и познавать цену тяжкого труда, пока на голову мне не свалится камень. Как и он когда-то. Мне запрещено возвращаться к учебе, отец не видит пользы в изучении философии. Полагает, это только развращает мой ум.

– Я рада, что ты останешься.

– Выпьем за это. – Он произнес это как тост и передал мне бутылку. Мы выпили.

– Почему ты так зол на отца? – Эта злость вызывала во мне странную радость.

– Из-за того, что он готов прислуживать этому дьяволу, бородачу из Бельгии, ради денег. И из-за того, что женился на… ней. – Он надолго приложился к бутылке.

– Инга добра ко мне, – я все еще пыталась ее защищать. – Она научила меня танцевать вальс.

– Не сомневаюсь. Три года назад она завальсировала моего отца так, что он привез ее сюда из Бельгии. Говорят, старик Леопольд нашел ее в борделе. Она охотилась за богатым папиком среди его гостей.

– Это лишь сплетни. – Французская бабенка. Может, К. Т. говорила правду. – Инга утонченная. И говорит на трех языках.

– Она несомненно говорит на универсальном языке, понятном всем, – сказал он. – Мы слышали об этом в Ричмонде. А в Ричмонде об этом узнали от гостей из Парижа. Несомненно, мой отец знает об этих слухах, но ему нет до них дела. Публика из загородного клуба задирает перед ней нос. Ингелборк Как-ее-там не имеет друзей в высшем свете по эту сторону Атлантики. Вот она и пригласила короля как приманку.

Он выдул грустный звук из горлышка бутылки.

– Но Инга славится своей добротой, – возразила я. – Ее благотворительность…

– Не благотворительностью добывается камень в горах. А кнутом и палками. И за счет людей. Таких, как твой отец. Как француз.

Я улыбнулась, вспомнив об отце.

– Взгляни на себя, Сильви Пеллетье. Стоит упомянуть твоего отца, и ты улыбаешься и сияешь. Я же, вспоминая своего старика, испытываю убийственный гнев.

– Джейс, не следует говорить такое…

– Ходят сплетни, – он обхватил голову руками и потряс, словно дыню. – Все их слышали.

– Я не слышала.

– Я и сам не слышал, потому что Калеб… – он застонал.

– Ты говоришь про Калеба Грейди? – Я понятия не имела, к чему он клонит.

– Это не важно. – Он приложил палец к моим губам. – Не обращай внимания на сплетни и любопытных проныр.

– Ох уж эти охотники до чужих дел, – вторила я ему. – Многие не знают, чем себя занять, вот и выдумывают всякие истории.

– Мне есть чем себя занять, – заявил он, обняв меня за плечи и притянув к себе. – Милая, терпеливая девочка Сильви. Ты так добра, что выносишь эти бредовые причитания о моем старике. Спасибо тебе.

Для меня стало откровением, что он нуждается в доброте. Я тоже в ней нуждалась, и в заверениях, что я для Джейса не просто жилетка, в которую можно поплакаться. Я опиралась на изгиб его руки и мечтала о нашем поцелуе.

– Теперь ты говори, – добавил он. – Расскажи лучше о своем отце.

– Мой папа – волшебник, – сказала я, пытаясь объяснить, что он не просто работяга-француз, покрытый пылью и управляющийся с Улиткой. – Он чародей. Умеет жонглировать ножами. Глотать огонь. Он и меня научил. – Мне захотелось поразить принца из «Лосиного рога». – У тебя есть спички?

Джаспер порылся в карманах, зажег спичку и протянул мне.

– Ты ешь монеты, – сказала я хмельным голосом. – А я ем пламя.

Я взяла зажженную спичку с драматичным видом глотателя шпаг, положила ее в рот и сомкнула губы, затушив огонь.

– Ничего себе, – восхитился Джаспер. – У девочки славный аппетит и вкус к огню.

– Твоя мачеха говорит, что мне не хватает аппетита.

– Что за блюдо она тебе предлагала? У меня есть догадка, но я джентльмен.

– Спасибо, не стоит гадать.

– А что она сотворила с твоими волосами?

Джаспер провел рукой по тыльной стороне моей шеи и вынул шпильки, давая свободу моим локонам.

– Сияющая корона, – сказал он своим мягким южным голосом, проведя рукой по распущенным прядям, и поцеловал их. – Сильви, Сильвер, Сильверина. У тебя вкус пламени.

– А у тебя вкус спиртного.

– Это опасно, – сказал он. – Мы можем воспламениться.

Я поджала ноги под своим длинным платьем и обхватила их руками, напуганная силой моего пыла и желания. Библейские предостережения не могли заглушить эту силу, хоть я и боролась с ней, как меня учили, вопреки человеческой природе.

– Эй, вернись. Я говорил тебе, что я джентльмен, – воскликнул Джейс. – Тебе не о чем беспокоиться.

Его рот снова впился в мои губы. На его лице сиял металлический отблеск лунного света, завитки волос на висках стали влажными. Мы целовались так яростно, что это не походило на любовь. Любовь пристойна и целомудренна. Это романтика стихов и роз, а не впивающиеся друг в друга губы и зубы. Это было нечто другое, расплавляющая жажда, которую не описать словами.

– Сильви, – страдальчески произнес Джаспер и покачал головой. – Спаси меня.

Сердце мое подскочило, как испуганный воробушек, и забилось в клетке. Плоский камень, на котором мы вцепились друг в друга, оставался твердым и неподатливым, чего не скажешь обо мне. Я ободрала кожу на позвоночнике. Ноги сгибались под влиянием алкоголя, и я впала в забытье. Я ощущала действие спиртного и слабость. Прости меня, Отче, ибо я… Река перекатывалась через гладкие камни. Я остановила его на пороге пропасти и падения, ощутив страх. Платье собралось складками на талии, хоть я и пыталась одернуть его, когда стряхнула с себя вес его тела.

– Стой, – сказала я. – Нам надо идти.

– Останься, – попытался удержать меня Джейс. – Прошу, давай останемся на этом камне навечно.

Во мраке я старалась прочитать на его лице, что могу ему доверять. Я спрятала лицо в углублении его шеи, стараясь не выдать ему мое тайное желание: не потерять его. Не потерять эту ночь, это состояние неистового восторга.

– Ненавидишь меня? – спросил он.

– Нет! Почему ты так сказал? – Я поднялась и стряхнула прилипшие к коже песчинки.

– Что ж, хоть кто-то меня не ненавидит, – он швырнул бутылку в реку и вскочил на ноги.

С изящной галантностью накинул мне на плечи пиджак и взял меня за руку. Мы пошли, петляя, сквозь деревья, а Джаспер запел припев песенки «Дорогая Клементина». Он обнял меня.

– Спокойной ночи, Сильвер, – он опустил голову мне на плечо. – Сильвер. Сильвоспасение. Без тебя я пропаду.

Так ли это? Его потерянность отзывалась во мне. Словно каждый из нас пытался нащупать новый путь существования на этом новом Западе, но ни один пока не нащупал верную дорожку. Джейс сказал, я его спасение, он нуждался в моей мягкости, но я сомневалась в том, что обладаю этим качеством. Я поправила очки на его переносице и смахнула пряди курчавых волос у него со лба. Он смог бы разглядеть меня насквозь, если бы захотел.

– Так я тебе нравлюсь? – спросил он.

– Да, Джаспер.

– И ты мне, моя прелесть. – Он поцеловал меня так, что остановилось дыхание. – Спокойной ночи, моя милая, – кивнул он и пошел в сторону конюшен, напевая «Дорогую Клементину».

«Клементина утонула», – подумала я.

В растрепанном состоянии я направилась к Картонному дворцу, изменившаяся и, несомненно, обреченная на вечные муки. Я была как пшено, в котором завелся червячок. Мое поведение разочаровало бы матушку и Sainte Marie, но счастье бурлило во мне, притупляя вину за содеянное. Джейс Паджетт без меня пропадет. Я улыбалась и кружилась в темноте. Он назвал меня прелестью. Целовал, и я ощущала опьянение воздухом гор, залитых лунным светом. Сквозь листву деревьев пробивалась музыка с охотничьего бала. Звон хрусталя разносился по камням, перемежаясь со взрывами смеха. Звуки достигали деревни и холмов, проникая даже в глубокие пещеры каменоломен, где и в этот час трудились работяги в тусклом сиянии карбидных светильников и голых электрических лампочек. Они высекали камень из горной породы даже в ночную смену. Гул вечеринки пронизывал ночь, проникал в секретные гроты и ущелья, где уже затаился холод. Листья начали опадать с деревьев, и звери уже готовились к наступлению зимы.

Глава пятнадцатая

Когда взошло солнце, королевские особы, Паджетты и их гости отправились спать. А остальные принялись убирать после вечеринки. У меня в висках пульсировала ниточка боли. Сигаретный пепел смешивался на дне бокалов с остатками шампанского. Крошки испещряли белые льняные скатерти, а еще алые пятна от бургундского и раздавленных ягод. Воспоминания о поцелуях острыми осколками впивались мне в вены. В воздухе пахло растительным мылом и парами алкоголя. Запахи постыдного кутежа просачивались через открытые окна в сосновый лес. Снаружи дышало прохладой: намечалась смена погоды.

Завтрак продолжался все утро. «Кровавые Мэри», кровяная колбаса. Мы мыли тарелки, пока гости паковали багаж. Их чемоданы сносили вниз по лестнице, а у парадного входа ожидали экипажи. Мы выстроились в ряд, чтобы попрощаться с королем и его свитой. Он вышел в их сопровождении, прихватив с собой трофейного снежного барана и горячее желание вложиться в богатства гор Колорадо, а может, поживиться ими. Леопольд II уезжал из Мунстоуна на поезде «Рассвет». Годы спустя местные лишь вспоминали с гордостью, что их городок посещал настоящий король, никто не говорил о жестокостях, которые он совершил в далеком Конго.

Наконец появилась Инга в компании герцога. Дважды взмахнула пальцами в мою сторону, улыбнулась и слегка подмигнула, потом обхватила голову ладонями, давая понять, как сильно она раскалывается. Я ушла работать в кухню. Джаспер не появлялся.

В Картонном дворце сестры-хорватки провели день рыдая и причитая, что они не воровки. Потом упаковали свои чемоданы и пошли на новую железнодорожную станцию, чтобы сесть на дневной поезд. Миссис Наджент неистовствовала. Дом превратился в руины. Хорватки оказались нечисты на руку. А Истер и Джон Грейди исчезли.

– Они пропали! – кричала миссис Наджент. – Истер сказала, выйдет на часок попрощаться с сыном. Никто не видел супругов Грейди после отъезда королевской свиты. Куда, боже правый, они могли запропаститься?

Хороший вопрос, как я теперь понимаю. Где они могли рассчитывать на безопасность в мире носившего белые колпаки сброда, множившегося, как заразная болезнь. Дирфилд, так назывался этот городок. Я не промолвила ни слова про письмо Маркуса и про подслушанный мной разговор. C’n’est pas mon affaire – не мое дело, как сказала бы моя мать. Я их не выдам.

Наджент заставила меня прислуживать вместо уехавших горничных: натягивать чехлы на мебель и закрывать ставни верхнего этажа в гостевых комнатах. Я сняла с кроватей постельное белье и отнесла целые груды его в прачечную, потом развесила мокрое белье на веревках. Вместо Истер на кухне хозяйничала миссис Квирк из пансиона Каменоломен. Эта жизнерадостная веснушчатая женщина лучше всего умела готовить большие порции тушеного мяса, блюда с чили и бобы.

– Твоя мама Шери будет пока стряпать вместо меня в Каменоломнях, – сказала она. – А вдруг парням ее харчи придутся по вкусу? – Она помахала ножом. – Тогда придется, пожалуй, откромсать ей нос.

Паджетты поехали в Мунстоун ужинать в «Ласточкин хвост», чтобы не пробовать стряпню миссис Квирк. Джон Грейди отсутствовал, поэтому их доставил домой в своей повозке Хоки Дженкинс. Джаспера с ними не было.

Инга вызвала меня только на следующее утро. Она нервно ерзала за туалетным столиком и расчесывала волосы.

– Вечеринка, Сильви. Ты приятно провела время? Потанцевала с джентльменами? Повеселилась?

– Было чудесно.

– Я не помню совсем ничего! – сказала она. – Ничего. Голова все еще гудит. А нам надо собирать вещи.

Она указала на целую вереницу сундуков. Графиня возвращалась осенью в Ричмонд, а зимой уезжала в Европу. Она протягивала мне платья, шляпы и накидки, белье и блузки. Я сворачивала их, прокладывая папиросной бумагой.

– Это, – говорила она, сортируя вещи на вешалках, – и это. – Время от времени она бросала что-то в кучу на полу. – Выбросить.

«Выбросить?» Все лето я спасала из мусорных ведер «Лосиного рога» разные сокровища: огрызки карандашей, журналы, ленты, булавки, наполовину использованную стеклянную баночку с румянами. Все слуги рылись в отбросах, как крысы. Инга выбросила журналы «Модное общество», не подозревая, что страницы со статьями о платьях с заниженной талией, фотографиями дам, играющих в крикет, и джентльменов, плавающих на яхтах в Каннах, поедут со мной в Каменоломни и будут использоваться в качестве туалетной бумаги. Она не могла представить, что ее порванные чулки обретут новую жизнь после починки и обтянут мои ноги: я буду надевать их для тепла, прогуливаясь по горе Землекопов.

В груду отбросов попали блузка с кружевной отделкой, жакет для верховой езды из твида «гусиная лапка», малиновая нижняя юбка, небесно-голубой кардиган. Пальто из овечьей шерсти с меховым воротником.

– Хочешь взять их? Это прошлый сезон, так что… – Она махнула рукой на груду вещей, где уже удобно устроился Бизу.

– Вы уверены, мадам? Это…

– Это ерунда, пф-ф. – Она туфелькой подтолкнула пальто в мою сторону. – Тебе, ange.

Она взмахнула рукой и снова стала перебирать вещи в гардеробной. Вынула зеленое платье, которое я повесила туда после вечеринки.

– Похоже, на подоле немного грязи? – Она подняла брови, словно говоря, что догадывается о причинах.

Мое лицо вспыхнуло, выдавая меня с головой.

– Жаль, что ты не воспользовалась преимуществом королевского визита, – проворковала она. – Пришлось сказать Лео, что ты подхватила какой-то вирус. Он был разочарован, но… возможно, все к лучшему. Бедняжка Сильви, – вздохнула она. – Я надеялась, ты найдешь себе джентльмена. Нам – дамам – только так можно выбраться наверх из нищеты.

Шарф в ее руках порхнул на пол.

Я подняла его, свернула и развернула, восхищаясь его невесомостью.

– Впрочем, для тебя не все потеряно, – поддразнила меня Инга. – Я кое-что заметила: Джаспер.

Услышав его имя, я улыбнулась. Всю зиму он проведет здесь, работая на компанию, и – кто знает? Не уверена, чего именно я ждала – просто продолжения нашего общения? Вырежем наши инициалы на стволе дерева, покатаемся на коньках на Дивном озере. Научу его трюку глотания огня.

– Какая жалость, – добавила Инга, – что он так скоро вернулся в университет.

Новость придавила меня, как каменная глыба, сорвавшаяся с крана.

– Уехал? – сдавленным голосом переспросила я. – Но Джейс говорил, что останется на зиму здесь.

– Так хотел его отец, но я заставила герцога передумать. Дать мальчику второй шанс. – Она задумчиво трепала пальцами локоны. – Для него будет лучше вернуться и закончить образование, чем оставаться здесь и сражаться со своим отцом.

Я отвернулась и уставилась на наклейку на одном из сундуков. Фессалоники. Я мечтала оказаться там или в любом другом месте на свете.

– Я думала, ты знаешь, – мягко добавила Инга. – Джейс не сказал тебе утром? – Она сердито фыркнула. – Невыносимо! Он делает, что захочет. За ужином оскорбил короля. Намеренно! Чтобы вызвать смущение. Ему наплевать на отца и на меня. На всех. Может быть, герцог так и не простит его. Может, и я не прощу. Но мы постараемся, и ты тоже, правда, chérie? У мальчика проблемы. Он страдает душевным расстройством.

Она сменила тему, чтобы отвлечь меня.

– Еще одно письмо. – Она протянула мне ручку и бумагу и изобразила гримасу отвращения. – Клубу Объединенных дочерей Конфедерации в Ричмонде, в благодарность за оказанную честь.

– Какую честь, мадам? – спросила я отстраненно.

– Компания выиграла контракт на возведение мемориала преданным солдатам и рабам, и все такое, понимаешь?

Мне не было дела до чертовой статуи. Но меня сразила новость об отъезде Джейса. Инга продолжала говорить о миссис Рэндольф Шерри и памятнике для Национальной аллеи Вашингтона, том самом, который вызывал у Джейса глупые терзания. Статуя. Я взяла в руку ручку и стала записывать лестные хвалы Инги в адрес миссис Шерри.

– Моя дорогая Корали, – начала Инга, потом прервалась. – Merde. Не выношу эту женщину.

Затем она продолжила диктовать:

Мы скучали по вас на этой неделе в «Лосином роге».

Вам бы понравились пейзажи и изысканная компания!

В качестве почетных гостей присутствовали Его Величество король Бельгии Леопольд и другие выдающиеся личности из Европы и Нью-Йорка. Возможно, следующим летом вы почтите нас своим присутствием. А пока хочу лично поблагодарить вас за то, что выбрали мрамор Мунстоуна для возведения памятника в Вашингтоне. Мистер Паджетт был очень рад! И скажу вам по секрету, он надеется, что, увидев красоту нашего камня, вы и Объединенные дочери Конфедерации выберете его и для монументов во Флориде и Алабаме. Это самый чистый мрамор в мире. Следующим летом прошу вас приехать и посмотреть своими глазами. Мы вернемся домой в Бель-Глейд на следующей неделе!

– Герцог полагает, что мне следует завоевать дружбу Корали Шерри, – она изобразила тошноту. – Эти Дочери планируют установить мемориалы по всей стране в честь старых солдат-повстанцев. Понимаешь, Сильви? Нам надо заполучить контракты. Прошу тебя, напиши письмо как можно лучше.

– Oui, мадам, – сказала я равнодушно. И закрыла блокнот, записав в нем последние слова этого лета.

Мы заполнили пять сундуков модной одеждой Инги и аксессуарами. В тот, на котором значилась надпись «Фессалоники», сложили стопку ненужных вещей.

– Это тебе, – сказала она. – все эти вещи, и еще… – Она достала небольшой мешочек на шнурках и помахала им у меня перед носом. – Voilà. Это тоже тебе. Поможет пережить жуткую зиму. Бедный крольчонок Сильви. Жаль, что я не могу взять тебя с собой.

«Можешь, ты можешь взять меня с собой, – сказала я про себя. – Можешь пригласить всех жителей Каменоломен в свой пустой château на зиму». Мне предстояло снова стать покинутым крольчонком, голодным и мечтающим избежать зимовки у вершины горы. Со всей ее социологией она не представляла, каково это – существовать там.

– Если вам нужен человек присматривать за «Лосиным рогом», – произнесла я, поправ свою гордость, – я могла бы работать здесь. Я и, возможно, моя мама могли бы жить в бараке для слуг.

– В этом нет необходимости, дорогая, – ответила она. – Мы закрываем дом.

Это было настоящее преступление: дом, в котором сорок две комнаты, будет пустовать, пока люди мерзнут в палатках. Утешение для меня свисало с ее пальцев: фланелевый мешочек мышиного цвета, стянутый золотистым шнурком. А внутри пятьдесят серебряных долларов. Позже вечером миссис Наджент заплатила мне еще сорок хрустящими зелеными бумажками.

– Это не ошибка? – спросила я. – Десять недель по пять долларов в неделю.

Она замигала.

– Десять долларов стоит одежда.

– Я думала, одежда дается бесплатно.

– Ничего не бывает бесплатно, – ответила она. – Ты этому научишься.

Я научилась. Ничто не давалось просто так, особенно деньги. Их надо было зарабатывать тяжким, утомительным трудом, но был и другой способ: брать.

В моем рюкзаке лежала сумма почти такая же, какую платили в каменоломнях за три месяца изнуряющей работы в холоде. Но я ощущала горечь. Я чувствовала ее вкус на губах и понимала, что могу вскоре стать такой же злобной, как миссис Наджент, если не сумею никак себя проявить. Стать кем-то еще, а не жалким кроликом.

В ту ночь в Картонном дворце оставалась ночевать я одна. Разделочным ножом, прихваченным в кухне, я вырезала на доске в углу над своей кроватью свои инициалы. Конечно, это не монумент в камне, но хоть какой-то знак, доказательство моего существования. С. П. была здесь. Не следующее утро я забрала свой сундук с ненужным Инге добром и отвезла на новенькой вагонетке в Каменоломни. Притащила его домой вместе с обветшалыми иллюзиями.

– Держись, – сказала мне при прощании графиня, словно предупреждала об опасности.

Часть третья. Каменоломни

Когда Нечто сильнее тебя удерживает твои ладони в огне, не дай ему обжечь тебя. Когда Нечто толкает тебя в ледяную реку, не замерзай. Когда Нечто опускает острый хлыст на твои голые плечи, не позволяй ему побеспокоить тебя – забудь о его существовании. Это великая мудрость и чистая, ясная логика. Жаль, что никто не научился пока так жить.

Мэри Маклейн «Я жду пришествия дьявола» (1902)

Глава шестнадцатая

Генри воскликнул:

– Привет, сестренка! Замуж вышла?

Мама ужаснулась:

– Что с твоим французским? Говоришь как иностранка!

Кусака завопил:

– Сильви! – Он подбежал и ткнулся головой мне в колени. – Я бойцовый баран.

Его вопли разбудили отца, тот вышел, зевая, из пристройки. Оценил взглядом мой секретарский наряд.

– Что случилось с твоими косами? – Он потрепал мне волосы так, что из них выпали все шпильки. – Где ma petite Bichette[91]?

– Она выглядит как все эти выскочки в нарядах от Аберкромби, – заявил Генри. – Снобы с противными мордами.

– Надеюсь, что нет, – сказала мама, восхищенно разглядывая меня.

– Где твоя борода, папа? – спросила я.

– Сбрила сабля арабского бандита, – потер он свой голый подбородок.

– Теперь мужчины обязаны бриться, – объявил Генри. – Новая политика! Компания штрафует тебя, если…

– Замолчи, – остановила его мама. – Не надо говорить о компании.

Они все загорели, глаза сияли после лета, проведенного в горах. Генри вытянулся, брюки стали ему коротки, и голые голени торчали над ботинками. Голос его то хрипел, то пищал. Коленки Кусаки были покрыты ссадинами, руки исцарапаны – результат его приключений среди скал. Они были знакомы и дороги моему сердцу, но в то же время казались чужаками. И еще более чужой я стала для них, да и для самой себя. Я критическим взглядом окинула просмоленную хижину. Делай заметки. Стульчак с горшком в углу, мухи на жирной сковороде, мешки с углем, из которых высыпалась черная пыль.

А как там в замке? Им хотелось все разузнать. Что я там ела? Пьют ли королевские особы из золотых кубков? Я рассказала им про гардеробную с платьями, про фаянсовые раковины, про электрическое освещение.

– Графиня придерживается философии социологических улучшений. Больница, библиотека…

– Пф-ф! Поверю в это, когда увижу, – отец изобразил герцога, посмотрев сверху вниз, через кончик своего длинного носа, и жеманно кривляясь.

Насмешка – защита от негодования и обиды.

У человека есть странная потребность возвышаться над другими. Мы ищем основания утверждать, что наши взгляды правильные, что они лучше, чем у других. А другие ошибаются, их взгляды расплывчатые и обманчивые. Никогда не понимала почему. Возможно, из-за золотого правила «во всем, как хотите, чтобы поступали с вами люди…» трудно примириться с тем, что жадные, мерзкие персонажи не следуют заветам доброты. Правду говоря, нам доставляли удовольствие эти насмешки.

Мы съели на ужин форель, которую Генри выловил в то утро. Мама зажарила ее на сале, а я вспоминала вкус сливочного масла с лимоном и забавляла родных рассказами о коже слона и бархате, которыми обиты стены в «Лосином роге», а еще о туалетах со смывом, имевшихся прямо в доме. Они залились хохотом, когда я описывала зубную щетку, которой чистили клыки собаки, и показывала рыбью физиономию миссис Наджент. Мой французский с акцентом графини тоже вызывал у них бурное веселье. Наши лица и животы болели от смеха.

Кусака ударил пухлыми кулачками по сундуку с наклейкой «Фессалоники».

– Открой! – потребовал он.

Забрался на крышку и станцевал танец обезьянки, корча рожицы. Мы засмеялись, и это только раззадорило его. Он напряг руки и встал в позу силача.

– Открой! – пропищал он детским голоском. – Открывай чертов ящик!

– Ты слышишь, чему он научился? – воскликнула маман. – Сквернословить!

Но она забыла об осмотрительности и плохих влияниях, когда я стала раздавать подарки. Коробка с красками, выброшенная одним из гостей, жестянка с карамельками, журналы. Кусаке я привезла сломанные карманные часы. Генри подарила старую бейсбольную перчатку Джаспера, выуженную из-под кофейной гущи в кухонном ведре, куда ее сунула миссис Наджент: на ней разошелся шов.

– Это мне? – восхитился Генри. – Черт возьми, спасибо, сестренка!

Он сунул кулак в кожаный мешочек и стянул шнурком из сыромятной кожи: перчатка выглядела как новая.

Маме я подарила пальто из овечьей шерсти. Она подняла меховой воротник так, что он касался щек, и на лице ее появилось печальное удивление.

– Но это не для меня, – сказала она. – Для тебя, Сильви.

– Нет же, для тебя, мама.

– Слишком красивое.

Она не знала, носить его или просто гладить пальцами и щупать подбитые шелковой подкладкой рукава. Папа воскликнул:

– Очень красиво, мадам.

Она поднесла руку к горлу, чтобы спрятать подкатывавшие комком к горлу эмоции.

Кусака схватил шарф графини из зеленого шифона, нацепил на голову и затанцевал в нем, напевая:

– Аллилуйя, я бродяга![92]

Генри подхватил, а потом и отец:

– Аллилуйя, снова бродяга!

– Тише, хватит, – возмутилась мама. – Прекратите эти завывания.

– Эти завывания, – возразил отец, – гордый забастовочный гимн Индустриальных рабочих мира.

Он ущипнул ее за щеку и восхищенно оглядел пальто. Она смягчилась и, как девчонка, повертелась в нем, поглаживая рукой мягкий мех. Больше ни слова не было сказано про профсоюзы, но мелодия все еще висела в воздухе, как вестник социальных волнений.

И наконец я протянула отцу конверт от миссис Наджент.

– Вот, папа, моя зарплата.

– Неплохо, – сказал он, впечатленный, но я заметила на лице его вспышку уязвленной гордости: девчонка заработала настоящие зеленые доллары, делая легкую работу по дому. А его зарплата, зарплата мужчины за тяжкий труд с риском для жизни, была распиской, которую мы отдавали назад в компанию, чтобы оплатить ренту и товары в лавке. Никаких сбережений. Он вернул мне двадцать долларов величественным жестом.

– Оставь себе на приданое.

– Ах, non merci, папа.

Совесть неприятно заскреблась внутри, ведь я утаила тайный мешочек от Инги, полный серебра. «Это тебе», – сказала она. Хватит на билет, чтобы уехать подальше. Я вернула ему двадцатку.

– Нет, папа, мне не нужно.

Когда мама отошла и не могла нас услышать, я рассказала отцу, как герцог Паджетт отзывался о «профсоюзных мерзавцах» и что полковник готов расшибать головы. И про Тарбуша, готового привезти на подмогу «пинкертонов».

– Ублюдки! – выпалил он. – Меня от них тошнит.

Меня встревожили его проклятия и красные прожилки в глазах. Я боялась того, что он мог совершить.

– Папа? – с беспокойством спросила я.

Но он улыбнулся старой доброй улыбкой и успокоил меня.

Сорванец Кусака сбежал и помчался по улочке Каменоломен, в восторге от своей проказы. Зеленый газовый шарф струился сзади, пока он бежал.

– Франсуа! Кусака! – позвала мама. – Вот безобразник!

– Я его догоню. – Генри погнался за ним и поймал, подкинул вверх, заливаясь смехом.

Потом они вместе пошли, распевая «Аллилуйя, я бродяга!», бросать камешки, опробовать новую перчатку и махать новой вагонетке, ехавшей вниз по холму. Машинист Хили гудел мальчишкам в свисток, если они правильно выбирали время.

– Ну, хорошо, Сильви дома и все хорошо, – сказал отец, словно так и было.

Он надел шляпу и, насвистывая, пошел на свою смену в каменоломни. Мама пошла к стоявшей в углу корзине для рыбы и выудила связку с рыбой, выловленной Генри.

– Мы засолим ее в бочке, – сказала она.

Мы сели на улице на ступеньки и потрошили жирную форель: вынимали кишки, наполняли внутренности солью и укладывали их вниз в белую могилку слоями: соль, рыба, опять соль. Всю зиму в хижине будет стоять вонь от ее жарки, просачивающаяся на морозный воздух улицы. Пока мы работали, мама раздувала ноздри от противного рыбного запаха и от нового подозрительного аромата, исходившего от меня, дивясь моей новой прическе и изменениям, проявлявшимся в моем странном акценте.

– Ты молилась каждый день?

– Конечно, – я потупила лживые глаза в землю.

Мать пошла в дом в тот самый момент, когда на дороге Каменоломен появился Оскар Сетковски: он медленно прогуливался в сторону гор.

– Сильвия, ты вернулась, – воскликнул он, посылая воздушный поцелуй.

Я дома всего несколько часов, а меня уже нарядили в передник, выпачканный рыбьей кровью. И Оскар Сетковски насмехался надо мной. Поцелуй богатого юноши превратил меня в сноба. Несмотря на его отъезд без церемоний прощания, я чахла от тоски по нему. Хижина стала невыносима. Как и сами Каменоломни. Я испортилась, как рыба, которую не засолили вовремя. Завтра поеду в Мунстоун и умолю К. Т. Редмонд дать мне прежнюю работу.

* * *

Ее привычная ухмылка приветствовала меня, когда я появилась на пороге.

– Пеллетье! Я не была уверена, что ты появишься здесь. Ты же теперь дружишь со знатью.

– Они не настоящая знать. Герцог – всего лишь прозвище.

– Я ведь тебе это говорила. Принесла мне что-нибудь? Слух? Скандал?

– Я работала секретарем, – ответила я. – А не шпионила.

– Но подслушивала все равно. – Она усмехнулась. – Кто бы удержался? – Она постучала пальцами по столу. – Итак?

Нарушив свое обязательство хранить секреты Паджеттов, я вынула из рюкзака блокнот: первое свидетельство моей злости.

– Ты все записала! – заквохтала К. Т. – Благослови тебя Господь, дитя.

Я перебирала страницы, обдумывая, что могу ей выдать и обменять на работу. Наткнулась на письмо к миссис Рэндольф Шерри.

– Компания Паджеттов ожидает большого контракта, – сказала я. – На сотню тысяч долларов, для монумента в Вашингтоне.

Она присвистнула.

– Святые угодники. Что за монумент?

– Солдатам Конфедерации, – ответила я.

Она недоверчиво отшатнулась.

– Монумент вероломным предателям, это ты хочешь сказать?

– И их верным рабам.

– Верным рабам? Разрази меня гром, если хоть один такой найдется. Камня на сто тысяч долларов, говоришь? Что ж, эта история мне по вкусу.

Итак, для меня еще не все пропало.

Она предложила два доллара в неделю, и я согласилась с благодарностью. Я жаждала и денег, и работы, хотела вновь стать печатным дьяволом.

К. Т. уставилась куда-то вдаль и качала головой.

– Верные рабы. Господи! Ну и дерьмо.

Она принялась печатать, произнося вслух: «Уважаемая миссис Рэндольф Шерри. Буду весьма признательна, если позволите расспросить вас о ваших планах…» Несколько дней она повсюду напевала саркастично старую песенку: «О, я хотел бы очутиться в стране хлопка, где не забыты прежние времена. Отвернись, отвернись, отвернись, Диксиленд…»[93]

Может, в Дикси кто-то и хотел отвернуться, но только не мисс Редмонд.

– Никогда, – сказала она.

Я решила стать такой, как она. Ведь я с треском провалила роль бабочки.

Воздух становился прохладнее с приближением осени. Осины сменили цвет, на горных склонах появились яркие желтые кляксы. Листва шелестела на ветру, напоминая звук шумящей воды. От резких порывов они трепетали и разлетались яркими брызгами: золотой дождь листьев струился в прозрачном воздухе. Я ездила на новой вагонетке вниз в город каждое прохладное утро вместе с братом и еще несколькими школьниками. Мы садились в задней части вагона с камнем, опираясь головами на блоки мрамора, вытащенного нашими отцами из горы. Моей обязанностью было присматривать за малышами и следить, чтобы они не свалились. Генри любил стоять рядом со сцепщиком Томом Поттсом и смотреть на провода над головой. Машинист Хили разрешал ему погудеть в свисток на пике Шпилька. Утром 30 сентября мы сели на поезд пораньше. Нам просто повезло, что не поехали на следующем. К. Т. попросила меня описать трагедию для «Рекорд».

ФАТАЛЬНОЕ КРУШЕНИЕ ВАГОНЕТКИ

Четыре человека встретили смерть в результате аварии на новой линии: машинист Патрик Хили, тормозной кондуктор Роберт Литл, мексиканец Атансио Негрете и Мери Тонко, польская девочка, 8 лет. Они погибли, когда Хили потерял управление сильно нагруженным поездом возле двора шлифовальной фабрики. Без сомнения, причиной стал отказ тормозов – поезд развил опасную скорость. Прямо перед мостом разогнавшиеся вагоны слетели с путей и разбились вдребезги. Том Поттс успел спрыгнуть и спастись.

Раш Литл, шестнадцатилетний сын погибшего тормозного кондуктора, работал на берегу реки в тот момент, когда вагоны ударились об утес. Он прибежал как раз вовремя, чтобы обнять напоследок отца. Мальчик сказал, что отец передал ему последние слова для миссис Литл, перед тем как наступил конец.

Пэт Маккэн, юноша, работающий на колее, увидел руку Хили, торчавшую из-под блока мрамора, и сжал ее. Он рассказал, что ладонь Хили сначала крепко обхватила его руку, но потом ослабла, и он понял, что для бедняги Хили все кончено. Коронера уведомили о происшествии, и, возможно, будет проведено расследование. Компания поможет семьям, взяв на себя расходы на погребение.

В Каменоломнях миссис Тонко захлопнула дверь у меня перед носом. Трудно было винить ее за это. Я поговорила с мистером Маккэном, перепуганным рабочим с колеи, и с беднягой Рашем Литлом, чей отец погиб. У Атансио Негретте не было родных в городке. Я скопировала записи из блокнота и печатала, заливаясь слезами. Кто мог остаться равнодушным к такому событию! После этого я сходила к месту происшествия и перекрестилась в память о погибших.

Как-то днем в начале октября я опоздала на последний поезд, и мне пришлось карабкаться в гору пешком. На дальнем пике горы Соприс уже лежала белая шапка снега. В любой день буря могла похоронить дорогу, по которой я шагала в своих тесных ботиночках. На пике Шпилька я остановилась передохнуть и посмотрела вниз на город. Башни «Лосиного рога» высились над скелетами деревьев. Из труб не валил дым. Алмазная река блестела серебристой нитью, огибая лужайку на склоне и плоский камень, на котором Джаспер Паджетт целовал меня под летней луной. Созерцание этих пейзажей причиняло мне боль. Меня сгубили ананасы и электричество, шампанское в высоких бокалах и хмельное беспамятство у реки. Поэтому приготовьте свой ум к действию. Храните самообладание, полностью надейтесь на благодать, которая будет вам дана, когда явится Иисус Христос (1 Петр. 1: 13). Этот библейский совет был бесполезен. Я потеряла сон из-за смятения в мыслях и терзавшего меня жара. Ни письма, ни весточки, ни следов на пятнистых склонах гор на всем бесконечном их протяжении. Джаспер Паджетт даже не попрощался. В своем блокноте я писала ему письма, которые так и не отправила. Не стану одной из жалких брошенок. Мне казалось бессмысленным писать юноше-студенту из далекого мифического университета, недосягаемого, как сказочная страна, где бежали винные реки, а на ужин с неба падали прямо в пирог жаренные в масле жаворонки.

Хвойные деревья скрипели на холодном ветру. Мраморная пыль кружилась, как дервиши, в одном водовороте с бурыми листьями. Внутренности мои ныли от тоски, не по жаренным в масле жаворонкам и богатству, но по имени, которое я не произносила вслух.

– Принесла молоко? – спросила мама, когда я появилась в дверях.

– Прости, мама, я забыла.

– Ты забываешь обо всем, – сказала она. – Что с тобой происходит?

– Ничего, просто устала после работы.

– Работа, – она фыркнула, давая понять, что то, чем я занималась целый день в газете, вряд ли считается работой. Вот она кипятила одежду и развешивала на ветру, складывала камни стопками снаружи вдоль стен хижины, на всю высоту своего роста, чтобы утеплить ее к зиме. Таскала уголь и воду с силой, достойной быка. Она брила отцу подбородок, стригла ему волосы, готовила бобы и чинила штаны. Гонялась за Кусакой, когда тот пытался убежать за Генри в школу. Весь день малыш сражался с ней за свободу. Как и я. Под ее глазами залегли темные полумесяцы. Волосы непокорно курчавились от пара, поднимавшегося от кастрюль. Воздух был густо пропитан запахом капусты и холодом, предвещавшим снег.

– Отдохни, мама.

– Мы отдохнем после смерти. – Она направила на меня спицы для штопки. – Праздные руки – орудие дьявола.

Мои руки не оставались праздными, но дьявол вскоре нашел другие способы добраться до меня. Я покончила с домашними делами в Каменоломнях и села на вагонетку, чтобы ехать в газету, где занималась печатью и отправкой газет на почту. И я держала ухо востро, как советовала К. Т. Шла я обычным маршрутом доставки газеты, боролась с октябрьским ветром и приветствовала клиентов:

– Добрый день, миссис Викс. Вот ваша газета, мистер Кобл. Доброе утро, полковник. – Я радостно протягивала всем газеты, не подозревая, что на одной из страниц напечатана история, которая раздует пламя. Пламя, которое разожгла я сама.

МУНСТОУН СИТИ РЕКОРДС

Любят многие, хулят некоторые, читают все

Компания «Паджетт» выиграла выгодный контракт стоимостью 100 000 долларов на поставку камня для памятника конфедератам в национальном Капитолии в честь солдат Дикси и рабов, «сохранивших верность» из «любви к своим хозяевам».

Миссис Рэндольф Шерри, президент Объединенных дочерей Конфедерации, предоставила этот заказ. В своем заявлении газете «Рекорд» она написала:

«Многие рабы мечтали о возвращении тех счастливых и беззаботных дней. Памятник напомнит им, что они служили великому делу». Газета «Балтимор ньюс американ» предложила более подходящий вариант выразить признательность: «Почему не изобразить памятник в виде семьи негров с подписью: “На благодарную память с искренним извинением тем, кому мы не заплатили ни цента зарплаты за всю их жизнь, проведенную в служении во имя создания нашего государства”?»

Я подумала об Истер и о том, что она скажет об идее «верных рабов», если когда-нибудь услышит об этом. Вероятно, она погремит кастрюлями и оставит свои мысли при себе, не делясь ими с нами, белыми людьми. Статья на этом не заканчивалась:

НАГРАДА:

«Мунстоун сити рекорд» предлагает приз в размере 100 долларов тому, кто предъявит бывшего раба, готового свидетельствовать в пользу тех «счастливых и беззаботных дней», которые Дочери Конфедерации мечтают увековечить, обеляя правду.

Полковник Боулз ворвался в редакторскую, усы его нервно дрожали.

– Редмонд! – завопил он.

– Полковник? – она вышла из-за пресса, сложив руки на груди.

– Хотите награду? – спросил он. – Вы ее получите, обещаю.

– Совершенство – вот наша награда, – ответила она с провокационной улыбкой. – «Рекорд» – доказательство тому. Наш тираж удвоился. Вот моя награда.

Полковник прошипел:

– Если вам… нечего… сказать… приятного! Тогда молчите!

– Тогда молчу, – дерзко повторила она.

Мне это понравилось. Возможно, я тоже сумею развить в себе эту дерзость.

Боулз погрозил ей дрожащим пальцем.

– Слушайте, Редмонд. Наша компания занимается честным бизнесом, и мы делаем черт знает сколько в тяжелейших условиях. Компания совершила удивительные подвиги. Приложила героические усилия! Вы, мадам, понятия не имеете, какие навыки и мужество требуются, чтобы добывать тонны камня в этих горах. Когда на дорогах лежат четырнадцать футов снега. И вокруг леденящий холод. Почему вы не способны поддерживать нас и наши усилия и действовать на благо жителей Мунстоуна и штата Колорадо, всей нашей страны, в конце концов?

– Моя работа не в том, чтобы способствовать чьим-то продажам, – ответила она. – А в том, чтобы рассказывать о событиях.

– Лучше бы тебе прикусить язык, женщина. Не говори потом, что тебя не предупреждали.

Он выскочил за дверь.

Моя начальница налила себе в кофе порцию виски.

– Если только дети и дураки говорят правду, – сказала она, – можете считать меня дурой.

Она подняла чашку, словно объявив тост, потом вернулась к написанию того, что называла «только новые новости».

Всего через неделю появилась и впрямь новая новость о выходе «Мунстоунского патриота», конкурирующей газеты. Утром 15 октября К. Т. вернулась из пекарни Дотти Викс, размахивая листовкой, как флагом, зажатым в ее яростном кулаке.

– Это! – воскликнула она, швырнув ее в меня. – Объявление войны.

СООБЩАЕМ О ПОЯВЛЕНИИ НОВОЙ ГАЗЕТЫ «МУНСТОУНСКИЙ ПАТРИОТ» ДЛЯ ПРОСЛАВЛЕНИЯ УСИЛИЙ НАШИХ ВЕЛИКОЛЕПНЫХ ГРАЖДАН, ТРУДОЛЮБИВЫХ РАБОТНИКОВ И УМЕЛЫХ МАСТЕРОВЫХ.

– Парнишка Фелпс разносит это по городу все утро, – сказала она. – Ступай и понаблюдай, вдруг что увидишь.

На Паджетт-стрит в парадном окне магазина красовалась сделанная позолоченной краской надпись: «Мунстоунский патриот». Толпа собралась вокруг стоявшего на улице стола, где полковник своей рукой раздавал горячий сидр и кукурузные кексы. Юноша в галстуке-бабочке и твидовом пиджаке совал всем экземпляры новой газеты.

Боулз подозвал меня.

– Юная леди, познакомьтесь с Фрэнком Гуделлом, редактором и главным корреспондентом. Он только что поступил на работу в «Патриот», окончив учебу в Принстонском университете, где был редактором издания «Принстонец».

– Здравствуйте, – произнес Фрэнк с радостным видом пай-мальчика. – А кто вы?

– Сильви Пеллетье, – я пожала ему руку.

На нем был полосатый галстук-бабочка, а волосы приглажены лосьоном. На ногах городские ботинки, начищенные до блеска. «Долго не продержится», – подумала я.

– Сильви работает на газетенку Редмонд, на конкурентов, – заявил Боулз. – Но, возможно, ты одумалась? Пришла просить работу?

– Нет, сэр. Просто из любопытства.

– Мне пригодилась бы девушка-помощница, – заметил Гуделл. – Компания выделяет весьма щедрое финансирование. Хотите сидра?

– Спасибо, я опаздываю на встречу, – я сунула в карман пару кексов.

– Дайте знать, когда передумаете, – сказал полковник. – Предвижу, что вы узрите свет истины.

Пока я узрела только радостные заголовки в «Патриоте»: «Фабрика работает на полную мощность!», «Компания заключила контракт на строительство Американского библейского общества в Нью-Йорке!», «Масонская ложа провела успешный розыгрыш лотереи!», «Дети начальной школы Мунстоуна приняли участие в конкурсе по орфографии!», «Мистер Фелпс пошел охотиться на медведя, а вернулся с носом! Ха-ха!»

И дальше вот это:

Примечание от издателя,

полковника Фредерика Д. Боулза

«Патриот» надеется, пока это не кануло в прошлое, вывести на чистую воду нескольких агитаторов, без которых не обходится ни один город. Они неизбежны, как смерть и налоги. Но их можно оставить в безнадежном меньшинстве, чтобы они не смогли получать выгоду от своего сварливого лая. Патриоты у нас в подавляющем большинстве. И мы добавим им сил!

– Это газета компании, – сказала К. Т. – Настоящих новостей ты там не найдешь, только приторную болтовню паджеттовских холуев. – Скомкав газету, она швырнула ее в огонь. – Отвратительный дешевый треп.

Но эта местная выходка вскоре была забыта и похоронена на фоне катастрофы национального масштаба, поразившей наш городок как лавина, накрывшая собой всех обитателей.

Банковская паника 1907 года разразилась 22 октября, начавшись с неудачной попытки монополизировать рынок меди. Меньше чем за три часа восемь миллионов долларов были изъяты из трастового фонда Никербокер на Пятой авеню в Нью-Йорке. Новость пришла по телеграфу: К. Т. стояла там и читала мрачные заголовки. Потом села на телефон, царапала заметки на клочках бумаги и неистово печатала:

На тротуарах Уолл-стрит толпы плачущих дам и унылых джентльменов стоят в длинных очередях вокруг высоких зданий, требуя назад свои деньги. Джей-Си Морган и его тайная ячейка плутократов в высоких цилиндрах держат оборону день и ночь, пытаясь спасти банкиров и пресечь падение рынка и лавину невзгод.

Медь. Джейс с негодованием говорил об этом. Тот разговор за праздничным ужином, вкус будущего. Мое злобное сердце затаило внутри горошинку желания, чтобы Паджетты потеряли свое состояние. Пусть получат по заслугам.

Телеграф пестрел известиями о жутких происшествиях, но я смаковала мысль о таком падении. Когда девушкой пренебрегают, потеря восьми миллионов долларов может показаться проявлением высшей справедливости. Я не знала, какую тактику используют миллионеры, чтобы вернуть свои деньги, не думала о том, что они вынут хлеб изо рта у нас, бедняков, и будут наживаться на наших костях и крови.

МАССОВОЕ СНЯТИЕ БАНКОВСКИХ ВКЛАДОВ ПОСЛЕ КРУШЕНИЯ ФОНДОВОГО РЫНКА

БОГАЧ ПУСКАЕТ ПУЛЮ СЕБЕ В СЕРДЦЕ

ФОНДОВАЯ БИРЖА ЗАКРЫТА

ДЖ. ПЬЕРПОНТ МОРГАН ПЛАНИРУЕТ СДЕРЖАТЬ ПАНИКУ

РОКФЕЛЛЕР ЗАЛОЖИЛ ПОЛОВИНУ СОСТОЯНИЯ

Было так волнительно компоновать страницы, как только К. Т. выдергивала их из пишущей машинки. Когда Генри пришел после школы за мной в редакцию, я сказала ему:

– Возвращайся один. Я уйду через час.

Но уже стемнело, а мы не закончили отпечатывать экземпляры газеты на прессе.

– Сегодня ты не вернешься назад на гору, – сказала К. Т. – Останешься здесь. Я позвоню на аппарат в каменоломне и передам сообщение твоим родным. Мы же не хотим никого встревожить.

При этом главный заголовок газеты двадцать четвертым шрифтом гласил: ПАНИКА!

Мы закончили работу далеко за полночь. Я поспала два часа на лежанке, потом побежала по городу разносить газеты, чтобы опередить «Патриота». В жизнерадостном издании напечатали лишь небольшую заметку: «Падение на фондовом рынке». Заголовок передовицы гласил: «Вечеринка в честь Хеллоуина в масонской ложе».

Для большинства жителей нашей деревушки первая неделя финансового краха выглядела так же безмятежно, как заледеневшая поверхность Дивного озера. Октябрьский снег падал не переставая, солнце сверкало на побелевших сучьях и ветвях. Любуясь этой ослепительной красотой, невозможно было поверить в то, что эта проблема реальна и может повлиять на всех нас. Дамский клуб продавал лотерейные билеты, чтобы собрать средства на новый гимнастический зал. Дети вырезали из тыкв фонарики и рисовали изображения призраков и ведьм. Работники каменоломен – «наши герои!», как писали в «Патриоте», – уложились в сроки по контракту на здание правительства Мичигана. Отец отрабатывал двойные смены в белой пещере, а новые вагонетки привозили гигантские глыбы сахарного камня вниз на фабрику с легкостью, словно в сказке. Я приезжала домой на последней из них вместе с Генри, закончившим дела в школе, наше дыхание замерзало в наступающих сумерках. Брат с приятелями устроили санную дорожку, уговорив жительниц Школьной улицы выплескивать воду после мытья посуды вдоль восточной стороны, чтобы она замерзала и создавала ледяное покрытие.

– Санки – это учебный гроб, – говорила мама, молясь, чтобы не случилось беды.

Она затыкала щели в хижине газетами, которые я приносила домой. Утепляла жилище словами, наподобие «обеспечения», «ликвидации» и «краха». От этого зависело наше будущее зимой.

Ее больше беспокоил холод, чем какое-то обеспечение, и расстраивали тайные встречи отца с приятелем из каменоломен Дэном Керриганом, где они громко поносили Джуно Тарбуша, обзывая его кретином. Уже не раз Тарбуш штрафовал отца за выдуманные нарушения. Опоздал на минуту? Штраф. Две лишних минуты на обед? Штраф.

– Ты обещал, – сказала мама. – Ты подписал контракт с обязательством не вступать в профсоюз.

– Это собачья сделка, – презрительно кривился отец. – Пренебрегающая законом, чтобы превратить нас в холопов начальника. Он может арестовать нас даже за карточную игру.

– Но ты ведь подписал его? А теперь вы с Керриганом пытаетесь создать профсоюз! Зачем? Тебя снова вышвырнут с города.

Из города. Но я не стала ее поправлять. Иногда мне мечталось: если нас выгонят из этого города, мы сможем поехать туда, где нет зимы. Холод пронизал маму до костей, из-за него она посерела и стала беспокойной. Если мы не уедем из Каменоломен, я осунусь, как она, как папа, который приобрел цвет пыли и холода, работая в пещере и вынимая тонны камня по лестнице Сатаны. Когда я носила ему ужин, у мамы не хватало сил предупреждать меня об опасностях. Она просто хотела, чтобы у него была при себе горячая картошка согревать руки. Когда она остывала, папа ее съедал.

Мое беспокойство вызывало терзающее молчание Джаспера Паджетта, который так и не написал мне. Видимо, моей судьбой станет Оскар Сетковски. Он высматривал меня на дороге.

– Привет, Сильви; может, улыбнешься мне хоть разок?

Я избегала его, придумывая способ остаться в городе на субботние танцы в мунстоунской гостинице. Там регулярно играл регтаймы пианист и ставили миску с пуншем. Но мама говорила твердое «нет». И я ездила туда-сюда в вагонетке, предпочитая опасный спуск вниз и страшась возвращения в однообразие хижины номер шесть, где воздух был густым от угольного дыма и недовольства.

В снежных вихрях первого ноября забрезжила надежда: мне разрешили занять койку в кладовой в редакции «Рекорд».

– Такая метель, что не видать ни зги, – сказала я К. Т. – Можно мне здесь переночевать?

– Черт побери, оставайся хоть до весны, – ответила К. Т. – Если ты застрянешь в своем захолустье, засыпанная снегом, не выберешься до мая. Просто передвинь коробки в прихожую.

Я провела ночь в кладовке и, вернувшись домой, стала защищать свою позицию.

– Меня пригласили остаться на зиму, – сказала я.

– Никогда, – ответила мать. Своими птичьими глазками она выискивала во мне признаки отступничества, опасаясь распутного влияния идеологии К. Т. – Мадемуазель Редмонд не ходит в церковь.

Кроме того, она жила одна, была сторонницей избирательного права для женщин и высказывала весьма опасные мнения.

По этим причинам К. Т. мне и нравилась, несмотря на ее изменчивый нрав и гневные речи. Она не нуждалась в служанке, чтобы застегивать пуговицы на платье, писать письма или заваривать чай. Она сама покупала себе платья и ужин и без посторонней помощи вырвалась из обыденной жизни. Приобрела печатный пресс, землю и дом на собственные деньги. Я хотела денег и свободы как у нее: делать что нравится, высказывать свое мнение.

В то же время я не хотела платить ту же цену: быть одинокой и нарываться на неприятности, вынюхивая их повсюду. Ее нос покраснел от холода, щеки обветрились и походили на сырой ревень. Печатая, она бормотала про себя. Когда произошла паника на бирже, он почти ликовала и рассылала письма финансистам на Восточном побережье. Подписалась на такие издания, как «Инвестор США» и «Рыночный бюллетень», где, как она подчеркнула, размещали объявления друзья герцога Паджетта – Инвестиционный синдикат Никербокеров. Объявления в поисках специалистов по продажам, инвесторов, «возможностей».

– Объявления для простофиль и болванов, – сказала К. Т. и опубликовала «Предупреждение для глупцов»:

Обвал фондового рынка, ставший огромным источником доходов для грандиозной аферы, был остановлен благодаря усилиям газет, забивших тревогу. Однако каждый год появляется новый урожай дураков.

Через неделю после начала обрушения рынка К. Т. отошла от телефона с посеревшим лицом.

– Компания разорена, – проговорила она.

Банки затребовали свои ссуды. Брокерский дом использовал акции компании «Паджетт» как обеспечение. Ее объяснение звучало для меня полной абракадаброй. Только одно было ясно: герцог и его инвесторы потеряли миллионы.

– А ведь я об этом предупреждала, – заявила К. Т.

– Может, теперь Паджетты тоже узнают, каково это, – сказала я злобно.

– Каково что?

– Терпеть поражение.

– Ха. Будь осторожна в своих желаниях. Когда у таких людей легкий насморк, у других воспаление легких.

Паника катилась в сторону нашей тихой деревушки, но пока на фабрике по-прежнему гудели каменные пилы и вертелись шлифовальные круги. Станки крутили барабаны колонн для памятника верным рабам в Вашингтоне. Выплата зарплаты «откладывалась», но мастеровые продолжали вырезать фриз для входа в здание Библейского общества в Нью-Йорке. Сэл Прокачино приноравливался к новехонькому резцу, высекая детали статуи младенца для могилы. Большой Майк «Микеланджело» ди Кристина превращал камень в цветущие розетки мраморного каминного декора, держа молоточек picarillo в длинных приплюснутых пальцах и украшая мрамор багетными рамками, пальмовыми листьями и желобками. «Патриот» воодушевлял всех заметками о рекордных продажах камня.

Но в «Рекорд» отображалась другая история, в которой компания не выплатила ни одному работнику настоящих денег, только скупо выдавала бумажки, на которые можно было купить бобы и соленую свинину. Минимальное количество, чтобы люди не умерли с голоду и могли работать.

У КОМПАНИИ БОЛЬШИЕ ТРУДНОСТИ С ДЕНЬГАМИ

Денег работникам не платили уже четыре недели. По словам полковника Боулза, «недостача» будет возмещена к концу года, а тем временем увеличен кредит в лавке Кобла на покупку зимних припасов.

Предупреждение для читателей: компания «Паджетт» просит акционеров покупать корпоративные векселя. Без такого финансирования пока не понятно, как компания сможет оправиться от октябрьской паники на фондовом рынке и выплатить деньги рабочим.

В Каменоломнях все разговоры были о выплатах. Тарбуш заверял, что деньги прибудут через неделю, потом еще через неделю. Пока отец читал газету, он угрожающе постукивал большим пальцем по зубам.

– Пусть придет весна, эти воры получат по заслугам. Парни выйдут на забастовку.

– Не надо, – сказала мама. Она прикусила губу и перекрестилась, потом поцеловала четки, шепча молитву. – Забастовки и сопротивление бесполезны.

– Не бесполезны, – возразил отец. – Я пригласил месье Лонагана вернуться весной. Тогда много певчих пташек захотят вылететь из каменоломен.

Маленькая горошинка надежды зародилась в груди: возможно, папа прав. Джордж Лонаган приедет сюда. Профсоюз возьмет все в свои руки. Люди выйдут на забастовку и добьются победы. Компания «Паджетт» потерпит поражение, Джейс Паджетт тоже проиграет. Мысли о возмездии и мести служили мне утешением. Конечно, постучи Джейс в мою дверь, я тут же изменила бы свой настрой.

Глава семнадцатая

В день святой Екатерины, двадцать второго ноября, меня отрезали от города шесть футов снега на железнодорожной колее. Команда чернорабочих разгребала его лопатами, а Хоки Дженкинс и его мулы тащили снежный плуг. Все были в мрачном настроении: денег так никому и не заплатили.

– Это «мертвая работа», – заявил Тарбуш. – Если вы, парни, не очистите пути, камень не смогут доставить. Нет доставки? Не будет денег, чтобы добывать больше камня. Все просто.

– А может, все еще проще? – сказал отец. – Нет оплаты – нет добычи камня.

Он разговаривал с нами, сидя у огня и протянув к нему свои большие ноги в сырых шерстяных носках. В воздухе запах пота смешивался с гороховым супом, дозревавшим в кастрюле, как и взрывные настроения в каменоломне.

– Хватит бесполезной неоплачиваемой работы. Весной мы выступим.

Маман отвлекла внимание от разговоров о борьбе, огласив список запасов на зиму, которые мне надо было взять в долг в лавке: мука, керосин, масло для готовки, сахар, баранина, нитки, жестянка с карбидом для налобного фонаря, кожа для подбивки лыж и изготовления подкладок варежек. Нужны были пряжа и чай, спички и кофе, бобы, лук, капуста и картофель. Соленая свинина и вяленая говядина. Провиант можно было закупать в кредит, пока не выплатят долги по зарплате.

– День выплат – первое января, – сказал отец. – Так говорит лживый хорек-начальник.

– Купи все сейчас, – попросила мама, – пока пути не завалило.

– Пф-ф. Пеллетье умеют ходить на снегоступах, – воскликнул папа. – На решетках можно добраться куда угодно.

Генри нашел пару забытых лыж за хижиной номер три и уговорил шведа Кристе Болсона отдать мне свою старую пару. Я пыталась влюбиться в Кристе, в его ярко алевшие на морозе щеки. Но он был слишком серьезен, не любил шутить и даже разговаривать. Добрый, но скучный Кристе наладил лыжи и смазал низ вареным дегтем. Генри вырезал сосновые палки для равновесия. Я натянула старые брюки поверх чулок и превратила юбку в штаны.

– До скорого, мама.

– Не упади, – воскликнула она, имея в виду «останься в живых».

Мы пронеслись по длинному склону, выехали на пологий участок, потом снова покатили вниз, к мосту. Я осторожничала и медлила, а вот Генри молнией мчался под уклон, то и дело взмывая в воздух, и оставлял за собой волнистый след. Позже он установил рекорд скорости в лыжном спуске из каменоломен в город. Я катилась за ним, напевая «Аллилуйя, я бродяга!» и размышляя о том, что бродяга Джейс Паджетт может прыгнуть в Бостонскую бухту на своем частном чаепитии[94] – мне наплевать. Может, он утопился в ведре бурбона или его растоптало стадо Дочерей Конфедерации в кринолинах. Голубое небо и жестокие мысли наполняли меня радостью.

В лавке мистер Кобл опустил подбородок в жирный, как у жабы, шейный кармашек, где, очевидно, хранились его лживые речи и лесть.

– Только два бушеля картофеля на человека, – заявил он. – И два – лука.

Он записал расходы в своем журнале красными чернилами.

– Почему красными? – спросила я. – Отцу должны зарплату за пять недель.

– Все точно, – ответил Кобл. – До выплаты зарплаты у вас здесь будет числиться долг. Я доставлю ваш ящик к вагонетке.

Всю оставшуюся часть года компания не заплатила никому ни одной настоящей монеты. В Каменоломнях люди жили обещаниями. Пеллетье питались бобами, соленой рыбой и маринованными яйцами. К середине декабря пути уже дважды пришлось расчищать. Зима только начиналась.

Рождественская метель 1907 года началась двадцатого декабря яростным ветром с севера, несущим с собой снег. Сквозь завывания непогоды мы услышали свисток сирены, зовущей к первой смене. Отец надел длинные красные подштанники и рабочий комбинезон, шерстяную куртку и две пары толстых вязаных носков. Зашнуровал ботинки.

Мама жевала щеку, лицо ее подергивалось.

– Не ходи, – попросила она. Ветер постучал по доскам и слопал пламя фонаря. – Слишком холодно.

– Холодно. Ба. Ничего особенного. – Он надел шапку. – Нормально.

Для нас нормально было мерзнуть, дрогнуть до костей. На вершине Мраморной горы термометр показывал минус двадцать. А в каменоломне минус двадцать пять. В карьере генератор день и ночь жег уголь в котле, чтобы прогонять воду через трубы, не давая машинам замерзнуть. Каждый час рабочим разрешалось выпить горячего чаю: разогнать кровь в венах, чтобы она не свернулась. На полу лежал лед, рассказывал папа, покрывая толстым слоем все лестницы и ступени. Скоро каменоломни закроются до весны, останется только несколько работников, и механик Жак Пеллетье входил в число тех, кто должен был провести зиму в Каменоломнях. И мы вместе с ним.

В то утро, когда отец открыл дверь, ветер чуть не сбил его с ног. Он захлопнул дверь за собой, предоставив мать ее молитвам. Метель бушевала весь день, и казалось, что наша лачуга сейчас взмоет в небо, как неуклюжая утка, и начнет кружить над горами. Выбраться было невозможно ни на снегоступах, ни на лыжах, разве что на летающем каноэ человека-волка.

Метель неистовствовала, гремела и выла две ночи. Вокруг хижины росли сугробы, заваливая закрытые досками окна: три фута, потом еще четыре, и так до самой крыши, так что только печная труба торчала над ними. Хижина походила на фанерную коробку, выстроенную вокруг дымящейся сердцевины. Генри пошел разгребать снег. Через час пришла моя очередь. Мы откапывали хижину Сетковски, Ева мне помогала. Потом откапывали Брюнеров. Но снег продолжал валить и хоронил под новым слоем все наши усилия.

– А как же Рождество? – спросил Генри.

– Ты видишь здесь хоть одну церковь? – ответила вопросом на вопрос мама.

Ее удручало плачевное состояние наших душ: прошел почти год с нашей последней исповеди. Кусака не помнил рождественской мессы и Réveillon[95]. Не видел, как танцуют наши дяди с большими носами и кустистыми бровями, как кружатся тети в белых чулках и черных туфлях. Он не участвовал в настоящей пирушке, не пробовал tourtière, oreilles de Christ[96], сваленные горкой на столе, под которым прячутся кузины; не ел он и сахарный пирог. Не вдыхал аромат кленового сиропа, смешанный с запахом жареной свинины. Все это осталось в прошлом, как сладкий сон.

Теперь мы не видели снов, мы почти не спали от тревоги. Папа не вернулся домой. Что, если он заблудился и замерз в сугробе? «Он спит в общежитии для рабочих», – твердили мы себе. Целых три дня мы не могли выбраться, чтобы отправиться на поиски.

Утром двадцать третьего мы проснулись в полной тишине. Открыли дверь навстречу снежной стене и пробрались сквозь нее, выкапывая туннель наружу из нашей норы. Солнце тусклой оспиной выделялось на серой пелене облаков. И увидели папу: он ковылял домой по сугробам. Он стряхнул с себя снегоступы и свалился прямо в дверях: на бороде его наросли сосульки. Мы отогрели его у печи и закутали замерзшие ноги. Он вздрагивал от боли. Мы напоили его чаем, а потом он проспал двенадцать часов.

* * *

В канун Рождества мы вышли в морозную тьму на снегоступах. Кусака сидел на плечах у отца. Звезды и осколок луны висели в небе как украшения на елке, освещая снег жемчужным светом. Воздух пронизывал легкие холодом. Выбравшиеся вслед за нами соседи устроили целый парад фонариков. Брюнеры. Сетковски. Ева несла в руках маленького брата. Оскар – сестренку.

– Сильви, привет! – закричал он нам.

– Счастливого Рождества, Оскар! – Я была рада даже его обществу после скучных и тревожных дней в хижине.

В общежитии для рабочих миссис Квирк с половником в руках раздала нам скудные порции стряпни.

– Еду придется растягивать, пока не откроют дороги.

Рождественская улыбка рассекла ее лицо, только когда Кусака потянул ее за подол юбки.

– Счастливого Рождества, мадам. – Он сразил ее наповал нежным взглядом карих глаз.

– Ну и ну, малец, – миссис Квирк выудила из кармана передника мятные леденцы и раздала немногочисленным ребятишкам.

Пятьдесят четыре души, зимовавшие в Каменоломнях, сели есть под шум оловянных тарелок, проклятий и приступы смеха. Отец рассказал историю о том, как однажды убил скунса в лесах Бопре полицейской дубинкой.

– На днях, – заявил Дэн Керриган, – мы точно так же убьем хорька Тарбуша.

– В конце концов, господа, – воскликнула мама. – Сейчас Рождество.

– Проклятый надсмотрщик Тарбуш, – не унимался Керриган.

– Но герцог, месье Паджетт, – достойный человек, – возразила мама. – А миссис Паджетт, графиня, – просто святая!

– О, леди Щедрость. – Папа наладил смычок и запел: – Была у меня девчонка с одной деревянной ногой, волосы были фальшивые, как и она сама…

Чаченко на аккордеоне и Брюнер на трубе заиграли «Рождественский вальс». Столы сдвинули к стенам. Потом музыканты исполнили «Виски перед завтраком»[97]. Генри отбивал ритм ложками, с восхищением глядя на отца, игравшего все быстрее. Мужчины кривлялись и шумно танцевали, соревнуясь друг с другом. Кружили в танце нас, женщин. Мама все время пронзала меня взглядом острым, как колючая проволока.

Никаких кукол-пупсов и игрушечных паровозов, обещанных социологическим отделом, – впрочем, позже мы узнали, что дети на фабрике все же получили их на городском празднике.

Мама подпевала без слов: ее звучный голос хористки парил над шумным гулом и свистом. Отец положил смычок и затанцевал с ней по комнате, а мужчины хлопали. Половина из них завидовали, остальные тосковали по дому. Она шлепнулась к нам на скамью, запыхавшаяся и веселая, как девчонка. Зал наполнился дымом от трубок и жарким дыханием танцующих.

Затем дверь распахнулась, и вместе с порывом холодного ветра, прервавшим музыку, появился Джуно Тарбуш.

– Счастливого Рождества, парни, – пьяно пробормотал он, размахивая кувшином размером с галлон. – Бесплатный грог, подарок герцога Паджетта.

Он стал разливать его присутствующим. Мама нахмурилась, увидев, что я тоже протянула чашку. Потом она говорила, что в тот самый момент поняла: я потеряна для нее и для Бога. В конце концов оказалось, что потеряла она вовсе не меня, и та потеря не имела ничего общего с выпивкой, зато напрямую была связана с человеком, без приглашения пришедшим на рождественский праздник.

Поверх смычка отец ненавидящими глазами смотрел на начальника. Тарбуш уставился на него, потом поставил на стол кувшин, пересек комнату и схватил маму за талию. И, смеясь, закружил в танце. Она терпела это с невозмутимым лицом, потом села и забрала у меня из рук Кусаку.

Тарбуш сел в одиночестве, пил и хлопал под музыку, неистово ударяя рука об руку. На мгновение мне стало его жаль: с ним явно никто не хотел знаться из-за его рабской привычки во всем угождать начальству. Но жалость исчезла через мгновение и больше не возвращалась.

Генри с папой обменялись ухмылками.

– Vraiment maudit connard[98], – сказал Генри.

– Chien humain. Boss de bécosses[99].

– Что ты сказал, француз? – Тарбуш подошел к ним, язык у него заплетался.

– Я поздравил вас с Рождеством, босс, – папа приложил смычок к струнам и заиграл «Рынок мадам Робишо».

Тарбуш пристально смотрел на него и яростно жевал табак. Генри постукивал ложками. Когда мама повернулась ко мне спиной, Оскар Сетковски протянул мне руку так, словно угощал деликатесом.

– Потанцуем, – сказал он. – Принцесса Сильвея.

Он так быстро ухватил меня за талию, что я чуть не взмыла в воздух, как брызги воды от колеса повозки. В танце он был изящен, проворно двигал коленками и легко держал быстрый темп.

Мы кружились и подпрыгивали, раскрасневшись. Я переходила от мужчины к мужчине, кружась и пробиваясь сквозь толпу. Избавившись от своей педантичной сдержанности, я непринужденно кружилась и смеялась. Веселье удалось на славу. Мы все улыбались до боли в щеках.

– Воздух! – выкрикнул Оскар. – Нам нужен воздух! У нас звездочки мелькают в глазах!

Он направил меня к двери и вытолкал на мороз. Рождественское небо медленно вращалось над нами. Оскар, стоявший на холоде без шапки, ухмыльнулся мне:

– Королева Сильви.

– Тру-ля-ля-тра-ля-ля, – пропела я.

Он схватил меня за рукав и уронил в сугроб.

– Ой! – Он всей тяжестью навалился на меня. – Счастливого Рождества, – сказал он, насильно поцеловав меня в губы. – Теперь ты моя девушка.

– Нет, – я толкнула его и вытерла лицо. – Слезь с меня! – Я вскочила на ноги. Снег забился мне за шиворот, прилип к волосам.

Он последовал за мной в помещение и вновь поволок танцевать. Я высвободилась и встала рядом с матерью. В ее глазах пылали жаркие молитвы о моем спасении от адского пламени. Поцелуй Сетковски жег мне губы, щеки мои алели.

Музыка ненадолго смолкла. Потом отец заиграл один, а Дэн Керриган вышел вперед и спел дрожащим тенором медленную балладу из «Книжицы красных песен».

– «Банки построены из мрамора, – пел Керриган, – стражники у каждой двери… а тайники полны серебра, добытого по́том шахтера…»

– Можете завывать сколько хотите, хоть всю ночь, – заорал Тарбуш, – но вы не застанете герцога Паджетта врасплох со спущенными штанами, сколачивая свой большевистский союз.

Он поднял стакан.

– Счастливого Рождества. За вас, парни.

– «Мы станем владельцами банков из мрамора…» – продолжил Керриган, не обращая внимания на Тарбуша.

– Да, сэр, станем, – вторил ему Тони Меркандитти.

– Ничем вы владеть не станете, кроме своих собачьих имен, – вставил Тарбуш и продолжил выкрикивать ругательства, пока воздух не потемнел от проклятий.

– Забери братьев, – велела мне мама. – Назревают неприятности. Мы уходим.

– Успокойтесь, парни, – сказал отец.

Музыка стихла. Мужчины ощетинились, как псы. Тони выставил средний палец. Тарбуш покачнулся. Тони ударил его. Трое мужчин бросились защищать начальника, чтобы выслужиться, и через пару секунд пьяные работяги каменоломен накинулись друг на друга, обезумев от жестокости, и колотили друг друга. Миссис Квирк охаживала дерущихся метлой. Разбилась вдребезги бутылка. На полу блестели осколки стекла, мужчины катались по ним на полу, сцепившись в клубок. Потом все прекратилось. Участники драки стояли, тяжело дыша, у многих текла кровь. Тарбуш, покачнувшись, наклонился и подобрал с пола какой-то предмет. Часы – предмет его гордости – были раздавлены.

– Вы заплатите за это, парни, – пригрозил он. – Не сомневайтесь.

– Мы не сомневаемся, что нам заплатят, – парировал отец. – Первого января. Нам должны.

Тарбуш огрызнулся:

– Я тебе ни черта не должен, Пеллетье.

Маман тащила меня и Генри к дверям.

– Что за Богом забытое место.

Мы оставили отца там и отнесли Кусаку домой. Ветер скрипел в верхушках деревьев, отгоняя тучи от луны.

– Дикари, – воскликнула мама. – Он же убьет их.

Она не уточнила, кто кого убьет.

Мы легли, но не засыпали, волнуясь за отца. Наконец он пришел, напевая без слов. Я слышала, как он постучал крышкой ведра с углем, потом зашептал в пристройке:

– Шери, Шери.

– Assez, – зашипела на него мама. – Хватит.

– Не хватит, – возразил отец. – Надо больше тепла, больше виски, больше денег. Больше Шери, больше любви. Счастливого Рождества.

– Жак. Тарбуш…

– Все будет хорошо.

– Хорошо, хорошо. Ты всегда это говоришь. Сетковски – хищник. И добивается твоей дочери.

Не добьется. Я прополоскала рот от его поцелуя. Не о нем я мечтала.

Глава восемнадцатая

Январь пришел и навалился на нас. Неумолимо падал снег, скапливаясь у стен и на крыше, хороня нас заживо. Восемь футов насыпало на пути, потом пятнадцать. Лошади не могли проехать. Не могла и вагонетка. Никому не заплатили денег, и никто не привозил нам угля первые две недели нового года. Мы прокопали небольшой проход к туалету. Вода замерзала в кувшине, маринованные яйца в рассоле. Замерзали чернила, плевки, слезы.

– Гулять! – кричал Кусака, карабкаясь на стены, залезая к нам на колени. – Жили-были… – требовал он сказку.

Я рассказывала ему истории: «Робин Гуд – принц воров», «Девочка со спичками». Наконец я готова была поджечь хижину от тоски. Генри упражнялся на скрипке и стучал ложками, сводя нас всех с ума. Мы не могли поехать в город на лыжах или пойти туда на снегоступах из-за риска лавин.

Мне не терпелось возобновить деятельность печатного дьявола, снова ночевать в кладовке «Рекорд».

– Я могла бы съехать вниз на лыжах и остаться у мисс…

– Молитва дает терпение, – все, что ответила на этот маман.

Я молча перебирала четки, с каждой бусиной загадывая нечестивые желания: письмо, работу, весточку, голубя с поцелуем в клювике. Но почты не было. Не было ни кофе, ни табака. Оставалось всего несколько литров лампового масла и чуть-чуть угля. В ежедневном меню значились только бобы, но мы с шутливым бельгийским акцентом говорили друг другу:

– Передай клубнику.

Мы не обсуждали друг с другом наши потрескавшиеся губы, лопнувшую до крови кожу пальцев, протекающие ботинки. Жалобы – семена несчастья. Семейство Пеллетье было стойким и молчаливым, как мясные туши в мясной кладовке. Я изливала свою скуку и желчь в дневнике.

«Январь 10-е, 1908: Если бы дьявол пришел забрать меня, я прыгнула бы в его объятия». Я не потрудилась стереть эту запись.

Джордж Лонаган не ответил на ноябрьское письмо отца.

– Возможно, Тарбуш выкрал его из мешка с почтой, – размышлял отец. – Или он охотится на более крупную рыбу и на нашу мелочевку ему плевать. Или Джордж сдался.

А может, сдался отец.

Но только не я. В мучительных приступах зимней депрессии я вспоминала о Джордже Лонагане. Pluralia tantum. Специализация Лонагана. Он был агитатором, именно это нам и было нужно. Он хотел, чтобы отец организовал забастовку летом, но до лета ждать так долго. Я вспоминала, как Джордж улыбался с сигаретой во рту, его предложение выпить шипучки. Вернется ли он, если я его попрошу? Почему бы мне не написать ему и не уговорить вернуться и организовать забастовку рабочих? Они уже измучены до предела.

Внутри горы костры изрыгали дым из пещеры, пепел из кузнечного горна сыпался на снег. Для машин угля было сколько угодно, а мы в хижинах должны были ограничивать себя небольшими порциями. Тарбуш не позволял прекратить работу. Полковник Боулз, не мерзнувший в городе в своей бобровой шубе, решительно стремился к тому, чтобы каменоломня производила мрамор круглый год, в любую погоду. В феврале с фабрики должны были отгрузить многотонные заказы. Температура в карьере упала до минус тридцати. Перерывы для обогрева удлинили до пятнадцати минут, но этого все равно не хватало, чтобы разогнать стывшую в венах кровь.

– Так холодно, что пламя спички к трубке примерзает, – повторял отец.

Люди работали, натянув брезент поверх шерстяной одежды, резину поверх кожи, шапки поверх других шапок. Остальные прятались в своих берлогах, укутавшись одеялами. Дорожки к туалетам были полны опасностей, кабинки внутри промерзли. Мы выливали горшок прямо за дверь, ночью дурно пахнущие помои замерзали, потом их покрывал сверху свежий слой снега.

Отец выходил на улицу под завывания ветра и шел в каменоломню, там он счищал снег с Улитки, проверял компрессор, заправлял машину углем, и станок медленно вгрызался в камень. Он наполнял карманы кусками антрацита, выпадавшими из тележки, и приносил их домой. Тарбуш как-то поймал его.

– Ты вор! – заявил он.

– А ты хорек, – ответил отец по-французски.

– Я оштрафую тебя, мерзкий лягушатник, за нарушение субординации и воровство.

– Нельзя оштрафовать того, кому не платят. Нам должны жалованье за девять недель.

Люди готовы были уволиться, говорил отец. Как только им заплатят, рабочие бросят эту чертову гору и уедут под теплое солнце Нью-Мексико или Аризоны. И никогда не вернутся назад. Мы жгли ворованный уголь.

– Это не преступление. У нас есть на то право, – повторял отец.

Его слова были для меня даром, который я сохранила на всю жизнь в оправдание и защиту своим действиям, и позже я не раз брала чужое. Больше чем пару кусков угля.

Все обитатели хижин воровали уголь из вагонеток, стоявших в сарае с припасами. И мечтали о жарком солнце пустыни. Мы никак не могли согреться. Спали в пальто все вместе, на одной постели. Снег валил без остановки. Мир походил на заснеженную тьму.

Я писала горькие послания в блокноте: Джейсу Паджетту, Инге, богам, сатане и Беатрисе Ферфакс, автору колонок с советами.

Мисс Ферфакс, я страдаю от разбитого сердца.

Уважаемый сатана, приди и забери меня в ад: там, по крайней мере, тепло от горящего пламени.

Все эти послания я потом вырывала и сжигала. Мольбы и жалобы исчезали в огне. Но одно письмо я не сожгла.

Уважаемый Джордж Лонаган,

ситуация в каменоломнях Паджеттов в Мунстоуне очень плохая: люди работают сменами по двенадцать часов, но не получают оплату с октября. Их уже трижды посылали расчищать пути лопатами, за эту работу вообще ничего не платят. Нам не получить припасы из города из-за снега, и у нас не хватает продовольствия. Нет и страховочных веревок, а лестницы в карьере очень скользкие. Вчера один человек упал и получил сотрясение. На улице минус тридцать, а бригадир отпускает людей всего на пятнадцать минут, чтобы согреться. У них нет хороших ботинок для работы. Очень помогло бы ваше возвращение: сделайте все, что необходимо для создания профсоюза.

Искренне ваша,

Сильви

Я собиралась использовать это письмо как последнее средство, заверяя себя, что мотивы мои исключительно делового характера. Но, по правде, скучная зима обострила мой интерес к шипучке.

Двадцать шестого января хорек Тарбуш закрыл каменоломню на зиму. Теперь отец мог не работать до весны. Он лег в постель и проспал два дня. Потом встал и заявил:

– Я заново родился.

Кажется, он вновь стал самим собой, насвистывал и озорничал с мальчишками. Он залатал снегоступы сыромятной кожей, исправил сломанную дверную петлю. Рассказал Кусаке историю про loup-garou: теперь братишка подкрадывался ко всем, скаля зубы, и рычал. Он учил нас песням из «Красной книжицы», несмотря на возражения мамы. «В профсоюзах сила», – распевал он и давал Генри уроки игры на скрипке, действуя нам на нервы.

– Соседи нас убьют, – вздыхала мама.

А папа сажал ее к себе на колени и распевал «À la claire fontaine»[100], а она прижималась к нему и говорила о своих давних мечтах: о Квебеке, о жизни на маленькой ферме в Бопре.

– Будем выращивать картофель, – бормотала она.

– И петунии, – вторил ей папа. – А еще пастернак и горох.

Я подолгу не засыпала в кровати и писала ужасные стихи. Падал снег. Каменоломни были отрезаны от мира словно остров в Тихом океане, только вместо цветущих лиан с карнизов хижин свисали острые, как кинжалы, сосульки, готовые в любой момент нанести удар.

Первого февраля нас разбудил свисток, зовущий к началу смены. Мы встревожились, ведь каменоломня закрыта.

– Кто-то пострадал, – воскликнула мама.

Папа надел на ноги решетки и пошел посмотреть, что стряслось. Через двадцать минут вернулся.

– Обувайтесь. Нас зовут разгребать снег с путей.

Приказ был связан со сменой погоды: начиналась оттепель. Ожидалось, что температура дойдет до тропического выше ноля. Полковник Боулз был одержим мыслью доставить камень на фабрику. Надо было расчистить три мили путей. Требовалась помощь каждого. Мы пошли на улицу, завернувшись с ног до головы в шерсть, шагая на снегоступах по сугробам к погрузочному двору. Там уже топтала снег стайка мужчин. Мистер Тарбуш раздавал лопаты.

– Вот и лягушатник, – бросил он, увидев нас. – Со своими головастиками.

Отец указал на нас.

– Им двоим должны заплатить. Доллар в день. Ставка мужчин два пятьдесят.

– Это «мертвая работа», Пеллетье.

– Что-то я не вижу здесь трупов, – возразил отец. – Оплата просрочена.

– У вас, парни, есть жалобы? Идите к черту, – заявил Тарбуш. – Валите.

– Мы копаем, вы платите. – Дыхание отца стало жестким, как каменная пыль.

– Вам платят за добычу камня, – отрезал Тарбуш. – Расчистка путей – «мертвая работа».

– Мы не мертвецы, – повторил отец. – Включите эти часы в рабочие.

– Как вы собираетесь получить жалованье, если камень не продастся? Как его продадут, если он не доберется до рынка? И как его отправить на рынок, если вы не расчистите пути?

Мужчины схватили лопаты. Отец стал насвистывать зловеще-радостную мелодию: «Аллилуйя, я бродяга!» Призыв к забастовке.

– Даже не вздумайте, парни, или тебе конец, Пеллетье.

На самом грязном французском отец обругал его и развернулся, стукнув каблуками и насвистывая опасную песенку. Мы пошли за ним, и на каждый его шаг я шептала проклятия.

– Сильви, замолчи, – прошипел Генри. – Девочкам нельзя ругаться.

– Еще как можно, putain, – возразила я.

Проклятия, несомненно, помогают упростить трудную задачу. Но это задание было почти невыполнимым. Сначала голова у нас закружилась от свежего воздуха, голубого неба и слепящего солнца. Пара рабочих перебрасывалась снежками, другие боролись в снегу. Но потом Тарбуш засвистел в свисток, и мы молча принялись копать. Мы высекали ступеньки, чтобы с них перебрасывать снег через снежные завалы, возвышавшиеся над нашими головами. За нами следовали мулы Дженкинса с плугами. Мы отдыхали, опираясь на лопаты, руки и ноги ныли от тупой боли. Комки снега липли к юбке. В полдень мы выпили чаю в помещении для обогрева у пика Шпилька. Миссис Квирк развела там огонь и запекала картошку.

– Бесплатный картофель! – крикнул Тарбуш таким тоном, словно раздавал нам золото. Мы жадно ели, согревая покрасневшие руки над огнем. Мышцы горели от боли.

Через шесть часов мы услышали шум: рабочие с фабрики прорывались к нам со стороны города, и наконец за очередным поворотом мы встретили все население Мунстоуна, работавшее лопатами. Рабочие с фабрики. Цирюльник и доктор. Новый школьный учитель. Была там и К. Т. Редмонд, разгоряченная и обветренная. Она помахала мне, не отрываясь от лопаты.

– Пеллетье! Почему бы тебе не переехать пока в город?

Надежда вновь ожила во мне. Но прежде чем я успела ухватиться за ее предложение, полковник Боулз вскарабкался на сугроб и начал говорить речь.

– Какой прекрасный у нас город! – воскликнул он. – Здесь, в Мунстоуне, мы все объединяемся, чтобы выполнить работу. Тысяча девятьсот восьмой обещает стать лучшим в истории компании. Каждый из вас, парни, – герой. И даже вы, девушки, внесли свой небольшой вклад.

Мой небольшой вклад отзывался болью во всех косточках. Я решила при первом же случае отправить письмо Лонагану.

– Благодаря всем доблестным волонтерам…

– Мы не волонтеры, – выкрикнул Керриган. – И нам не нужны ваши благодарности.

– Нам нужна зарплата, – вторил ему отец. – Десять недель и почасовка.

Полковник попытался отвлечь их, показав наверх рукой:

– Смотрите, парни! Вот она, пошла. Первый блок пошел. Первый блок тысяча девятьсот восьмого года.

Нагруженная платформа скользила вниз по расчищенному пути. Цвет груза перекликался с цветом снежных заносов вокруг. Машинист погудел в свисток. Оскар Сетковски стоял на каменной глыбе, держась за страховочные цепи, как цирковой наездник, и помахивая в знак приветствия шапкой.

– Гип-гип! – крикнул полковник.

– Ура, – безрадостно ответили утомленные рабочие.

– Чертов сукин сын, – пробормотал отец. Он сделал шаг в сторону полковника Боулза. От его иссиня-черной бороды шел гневный пар. – Ребята отработали по двенадцать часов, мистер Боулз. Добавьте каждому по два доллара за этот день.

Полковник изумленно воззрился на него. Мисс Редмонд внимательно наблюдала. Мужчины сгрудились вокруг.

– На этот раз мы буквально выкопали вас из ямы. Больше мы этого не сделаем, – отец развернулся и дал нам знак следовать за ним.

К. Т. ухватила меня за рукав.

– Останься в городе, Сильви. Это ведь возможно? – Потом, вскинув брови, она добавила, лукаво улыбаясь: – Кстати, у меня есть для тебя письмо.

Загудел свисток поезда. Отец позвал:

– Сильви! Сюда!

– Спасибо, К. Т., – ответила я. – Приеду за ним завтра, теперь пути расчищены.

Я побежала к вагонетке и вместе с целой толпой уставших рабочих поехала в Каменоломни. Новость о письме сжигала меня насквозь.

– Папа, – сказала я. – Меня просят остаться в городе работать в газете.

– Она тебе платит?

Я кивнула.

– Ты писал человеку из профсоюза и приглашал его? Лонагана?

– Несколько месяцев назад. Но он, возможно, не получил приглашения. – Он оглянулся на сидевшего в задней части вагона Тарбуша. – Не волнуйся, Пташка. На этот раз мы победим. Я об этом позабочусь.

Он притянул меня к своей широкой груди и согрел теплом подбородка.

– Эх, Oiseau[101], ты такая хорошая девочка.

На следующее утро я услышала, как папа ломает слой льда, покрывший воду в тазу, – он кряхтел и стонал, расправляя одеревенелые конечности. У меня тоже болела спина. Кусака кашлял. Мама бормотала в пристройке. Генри тихо похрапывал на высокой лежанке, где мы спали. Голова его была накрыта одеялом. Мое дыхание подымалось замерзшим дымком к морозной паутинке в углу, напоминавшей сплетенное феями кружево. По ступенькам рассыпались солнечные осколки.

«Тебе письмо», – прозвучало в голове.

Внизу мама спорила с отцом.

– Это опасно.

– Это газета, – парировал отец. – Работа, за которую платят.

Против этого маме возразить было нечего. Отец оделся потеплее и пошел в рабочее общежитие побеседовать с парнями. Я не сказала ему ни «спасибо», ни «до свидания». Да простит меня Господь, не сказала. Я вылезла из теплой уютной постели на мучительный холод, перебралась через Генри, разбудив его. Зубы стучали, тепло мгновенно улетучилось. Спустилась по лестнице: от огня в печи осталась одна зола. Я выгребла из ведра с углем последние кусочки. Кусака, дрожа, подошел к печи.

– Силв-ви-и, – заныл он, протягивая ко мне руки.

Я подхватила его, вытерла ему нос и потеплее укутала.

– Уходишь, значит? – спросила мама, мученически растягивая губы в храброй улыбке. Ей теперь придется стирать и готовить, убирать в хижине и чинить одежду одной, без моей помощи.

– Два доллара в неделю, – проговорила я, но запнулась, увидев ее перекошенное от гнева лицо.

Мы с ней не так уж отличались друг от друга: она тоже глотала свои обиды и жалобы. Поднявшись по лестнице, я упаковала рюкзак и вышла вслед за Генри на улицу, на слепящее солнце. Мы съехали на лыжах по расчищенным путям и остановились полюбоваться видом с хребта Золоченой гряды. Колечки дыма подымались от погребенных под снегом хижин и растворялись в голубом небе. Трубы «Лосиного рога» мирно дремали.

– Давно пора, – сказала К. Т. – Я уже думала, что ты там наверху превратилась в сосульку.

– Так вы по мне скучали? – ухмыльнулась я.

– Не воображай.

Я повесила пальто на вешалку. Вы что-то говорили про письмо? Но прежде, чем я успела задать вопрос, она поручила мне сворачивать газеты трубочкой, первой страницей наружу.

ЗАТРАТЫ НА ФАБРИКУ ПРЕВЫСИЛИ 1,5 МИЛЛИОНА ДОЛЛАРОВ

КОМПАНИЯ ИСПЫТЫВАЕТ СЕРЬЕЗНЫЕ ТРУДНОСТИ С НАЛИЧНЫМИ

Компания «Паджетт» отчиталась за 1907 год по тратам в размере 1,5 миллиона на строительство новой фабрики, при этом работникам задерживают зарплату.

– И почему же нет денег на зарплату? – спросила я К. Т.

– Дитя, компания никогда не пропускала выплату дивидендов с прибыли, потому что они не платят настоящих денег работникам.

– Отец говорил, что летом будет забастовка, – сказала я.

– А чего они ждут? Сердечек и цветов от Паджеттов?

Того же, чего я сама ждала всю зиму. Неужели я и вправду вообразила, что какое-то письмо осуществит эту фантазию? Глупая Сильви. Чтобы доказать себе, что я не просто романтичная глупая пташка, а все еще агитатор, я вырвала из своего дневника текст приглашения Джорджу Лонагану и нашла его адрес в реестре подписчиков «Рекорд» – это был адрес Объединенных горнорабочих Америки в Денвере. Я свернула письмо вместе с газетой и наклеила сверху этикетку с адресом. Пусть мистер Лонаган приедет в Мунстоун и все исправит. Может быть, тогда дивиденды получат не только Паджетты. А и мой отец. И я. И тогда я поеду в Париж.

– Я иду сейчас на почту, – сказала я К. Т. – Еще что-нибудь нужно? – спросила я с надеждой.

– Чуть не забыла, – воскликнула К. Т. – Пришло на прошлой неделе.

Она порылась в стопке бумаг и протянула длинный конверт: для Сильви Пеллетье на адрес «Мунстоун сити рекорд». Я взяла его с собой на улицу и открыла, дрожа от холода.

20 декабря 2017 года

Дорогая мисс Пеллетье,

я написал вам два веселых письма, отправив их на почтовое отделение Мунстоуна. Вы их получили? Мне от вас не пришло ни строчки. Вероятно, вы очень сердитесь на меня или предпочли какого-то местного юношу, привычного к снегу и льду, в отличие от любителей бурбона и ржаного виски. В Кембридже не очень-то любят парней с Юга, таких, как ваш покорный слуга, и я пишу вам из кабака, где славный муж у стойки разливает щедрые порции янтарного напитка, поощряя мою дипсоманию. Я должен зубрить, но вместо этого пестую свои печали и думаю о том, как здорово было бы обсудить с вами детектив «Собака Баскервилей». Там речь идет про родовое проклятие, и он кое-что мне напоминает. Хочу задать вам вопрос: вы слышали про индейскую порчу, наведенную на долину Алмазной реки? Мне интересно, что вы думаете о таких вещах и вообще о самых разных вещах. И сегодня я пишу вам снова в надежде, что это письмо на адрес газеты до вас дойдет. Мне пришлось проглотить несколько доз лекарства, чтобы успокоить нервы. Была не была.

Я понимаю, что вел себя не по-джентльменски в последнюю нашу встречу. Приношу вам свои извинения и надеюсь, что вы их примете. Тот праздничный вечер знаменовал собой начало моих неприятностей. Проснувшись на следующий день, я повез свою головную боль в депо, где встретил Калеба Грейди с его родителями. Истер призналась, что семья направлялась в округ Уэлд, чтобы начать жизнь в какой-то Утопии для негров. Они не собираются возвращаться. Я пытался отговорить ее, но они уже все решили.

Расстроенный этой новостью, я необдуманно предложил семейству Грейди помочь им обустроиться на новом месте, в Дирфилде. «Я поеду с вами», – сказал я Истер.

Она не прониклась этой идеей. «Этот город только для нас», – ответила она. Взгляд ее был такой твердый, что на мгновенье мне захотелось выйти на пути перед поездом и остановить его. Вместо этого я выписал ей и Грейди чек на пятьсот долларов, а это была почти вся сумма моего содержания на оставшуюся часть 1907 года. Это казалось мне пустячным жестом. Позже Калеб написал мне и сообщил, что на эти деньги Грейди смогут построить дом на новом месте.

Я рассказываю вам об этом не для того, чтобы выставить себя благодетелем. И я не безумец, как думает отец. Он боится, что на меня слишком сильно повлияли труды профессора Дю Бойса. Может, и так. Но, честно говоря, я намеренно разозлил отца. Благодаря вмешательству мачехи отец позволил мне окончить обучение здесь, на «заблуждающемся Севере», как он его называет. Оно уже было оплачено, так что в тот же день он посадил меня на поезд, и не было времени найти вас и все объяснить. Сейчас он в Париже с мачехой. А я пью бурбон в одиночестве и думаю о Сильви и о лете на берегу Алмазной реки. Смею ли я надеяться увидеть вас снова в июне, когда зацветут луга и ветер начнет вздыхать в листве осин?

Думаю, вы на меня злитесь. Иначе почему вы не отвечаете на мои письма? Вот бы вы написали мне, Сильви. Хоть пару строчек. И если сердитесь, так и напишите.

Счастливого Рождества.

Всегда ваш,

Джейс

Письмо было на трех страницах. Но за ними следовала четвертая. Мокрый стакан оставил на нем кольцо голубых чернил, и предложения растеклись и засохли полосами. Синий косой крест перечеркивал страницу, вероятно отправленную по ошибке. От расплывавшихся предложений кружилась голова. Но я расшифровала все до единого неприличные слова. Из соображений скромности и конфиденциальности я не стану раскрывать, что он написал: что хотел сотворить со мной в своих алкогольных грезах, чего пожелал бы, окажись я рядом с ним в темной комнате.

Глава девятнадцатая

Любой, кто увидел бы меня в этот момент у редакции «Рекорд», сквозь пальто и кожу разглядел бы горевшее во мне нечестивое пламя. И Господь в небесах, и моя матушка наверняка видели меня и проклинали за плотские желания, охватившие меня прямо на улице. Колени мои превратились в желе. Я еле ползла по городу, захваченная непристойными образами, вызванными в моем воображении этим письмом. Его изгнали, и он написал мне из салуна – так он утверждал – другие письма, которые я не получила. Но когда я спросила про них на почте, ничего не нашлось. Даже открытки. Что же случилось с «двумя веселыми письмами»? Но достаточно было и одного письма. Я провела всю зиму, считая его негодяем, а теперь, пожелай он обсудить со мной книги или… – ноги стали снова подкашиваться. Он вернется в июне, и я брошусь к нему в объятия. Неужели? Десять минут назад Паджетты были врагами, но теперь я готова была переметнуться обратно, только бы вновь целоваться у реки.

Я положила все газеты в мешок для почты и отослала, забыв о том, что в одну из них завернуто письмо Джорджу Лонагану. Весь день я была рассеянна. В лавке приобрела мешок угля и припасы, чтобы отправить в Каменоломни родным во искупление своего дезертирства. Сироп от кашля для Кусаки, консервированный горох и персики. Фунт бекона. Когда я расплатилась своим летним серебром, Кобл с подозрением посмотрел на меня.

– Где ты это взяла? – спросил он.

У феи-крестной. Я вежливо улыбнулась и положила ящик с припасами на санки, приложив к ним записку для мамы: «Мне выдали аванс за две недели». Генри забрал ящик, когда мы встретились с ним возле фабрики.

– Бекон! – завопил он так радостно, что тут же забыл про неприятные для него домашние задания в рюкзаке. – А мы с Евой Сетковски отдуваемся за самое большое количество пропусков в школе. По тридцать восемь дней.

Я смотрела, как он поднимается по холму на лыжах, держась за веревку, привязанную сзади к вагонетке. Один раз он упал, но Поттс остановился и подождал его. В тот день мой брат изобрел первый в мире подъемник для лыжников. Он еще известен до сих пор в некоторых частях Колорадо как подъемник Пеллетье. Но в феврале им мало кто пользовался. Пути вскоре снова замело.

Мисс Редмонд топала вверх-вниз по лестнице, таская одеяла в кладовку, служившую мне комнатой. Она налила себе стакан виски и села у печи, возмущаясь по поводу предстоящих выборов.

– Всех кандидатов выбирала компания! Всех до единого, от мэра до шерифа, – все шестерки компании.

Я молилась, чтобы она оставила меня в одиночестве, чтобы прочесть прожигавшее карман письмо. Я театрально зевнула, надеясь, что она поймет намек. Вместо этого она принялась читать отрывки из издания ненавистного конкурента, «Патриота», проклиная полковника Боулза и его послушного парнишку Гуделла.

– Послушай вот это! «Патриот» поддерживает кандидатов компании.

Жители Мунстоуна, получившие возможность выразить свое мнение на выборах, не станут сомневаться и поддержат кандидата, одобренного компанией «Паджетт».

– Что еще они, черт возьми, сделают? – воскликнула она. – Заставят людей голосовать под дулом пистолета?

Наконец, возмущенная, она отправилась спать.

Оставшись одна, я вынула письмо Джаспера из кармана юбки и принялась перечитывать расплывшуюся последнюю страницу. Злилась ли я на него? Да. И нет. Вот бы вы написали. Хоть пару строчек. Всегда ваш. Я принялась писать ему, пытаясь выразить собственные чувства и признания. Скомкала шесть страниц. На одной вышла молитва, на другой я написала «люблю». Еще один вариант вышел пристойный и официальный – попытка спасти свою гордость. Я сожгла все это и попробовала сочинить легкомысленную версию про погоду, но с треском провалилась, написав, что «мечтаю по ночам», что мне «одиноко» и я испытываю «желание». Дописав слова «мое сердце», я сожгла и этот вариант.

Что бы я ни писала, это оказывалась небезопасно. Даже тема погоды была небезопасна, но нужна ли мне безопасность? Достаточно ли я голодна? Это был мой шанс заявить о своих желаниях. И я воспользовалась им в тусклом свете лампы.

4 февраля 1908 года

Дорогой Джейс,

рада была получить ваше письмо от 20 декабря. Предыдущие два письма, упомянутые вами, до меня не дошли. Иначе я бы ответила. Во-первых, принимаю ваши извинения и признаюсь, что ваше исчезновение ранило меня. Я уже собиралась позабыть о вас, но ваше письмо снова меня растревожило. Что же до поведения, о котором вы пишете на последней странице, за него нет нужды извиняться: о нем я не сожалею, по крайней мере со своей стороны. Если это чересчур дерзко, то рискну показаться дерзкой, ведь вы рискнули написать то, что написали. Возможно, вы не планировали отправлять эту часть письма. Но я не обижаюсь.

Постараюсь найти книгу о Баскервилях, которую вы упоминали. Как я поняла, там речь про собаку? И еще одно: хотя я ничего не знаю об идеях этих ваших профессоров, я считаю, что ваша щедрость по отношению к семье Грейди – очень добрый поступок.

И последнее: вы спрашивали, не сержусь ли я. Нет, не сержусь. Надеюсь, вы снова мне напишете и подтвердите искренность ваших слов.

Ваш друг

Сильви Пеллетье

Утром К. Т. спустилась вниз с опухшими от сна глазами. Тот факт, что я уже приготовила кофе, затронул какие-то тайные струны ее души: я и не предполагала, что они у нее имеются. Она тихо положила руку мне на плечо:

– Спасибо за порцию утреннего топлива.

– Спасибо за пристанище.

– Извини, кладовка, конечно, не дворец Паджеттов. Дай знать, если тебе что-либо понадобится.

– Не люблю просить.

– Проси уже, черт побери.

– Не найдется лишней марки?

Она помедлила пару секунд.

– Марки! Вижу, твой адресат из Кембриджа, Массачусетс. Сердечный друг? Сюзи хочет знать.

– Сюзи – сплетница! Она не может не задавать вопросы?

– Нет, – покачала головой К. Т. – Для меня вопросы – это религия.

– Многие посчитали бы греховным так говорить о религии.

– Кого беспокоят такие грехи? Не все созданы быть святыми, как ты.

– Вы не все знаете.

– Так ты же не рассказываешь. Вот твоя марка.

Я отправила письмо Джейсу, потом прогулялась, размышляя об ответном письме. Я поздно посмотрела в словаре слово «дипсомания» – непреодолимое влечение к интенсивному пьянству. Это определение убедило меня в том, что письмо Джейса – результат алкогольной горячки. Мои собственные признания не давали мне покоя. Не святая, как ты. Так сказала К. Т., когда я рассуждала о ее понятиях греха и святости. Отступничество или похоть? Какой грех страшнее?

По мере того как разворачивались события этой зимой, у меня появились новые представления о том, что греховно, а что нет.

ПУТИ ЗАСЫПАЛО СНЕГОМ

15 февраля. В течение трех недель каменоломни отрезаны от остального мира, невозможно доставлять припасы наверх. Вчера группа мужчин смогла спуститься пешком из рабочего общежития на снегоступах. Они отказываются возвращаться и ждут поезда, чтобы уехать из города. По отчетам, в Каменоломнях остается всего 25 человек.

– Там наверху кто-нибудь умрет, – сказала К. Т.

Неужели она забыла о том, что четверо из этих двадцати пяти человек – мои родные? Я каждую неделю звонила по городской телефонной линии в рабочее общежитие, и меня заверяли, что все в порядке.

– Папа просил передать тебе, чтобы ты не волновалась, – сипела в трубку миссис Квирк.

В те дни, живя в кладовке, я радовалась тому, что не застряла в хижине номер шесть, хоть меня и снедало чувство вины. Я оставила семейство Пеллетье замерзать, а сама наслаждалась роскошью уютного жилища, просторами городка, где улицы расчищали мулы с плугами. К. Т. Редмонд одолжила мне фотоаппарат «Кодак», а Хал Бринкерхофф выделил помещение в гостинице «Ласточкин хвост» под проявочную. Мне доверили заниматься печатью и собирать деньги с подписчиков, я стала постоянным помощником и овладевала премудростями мастерства.

Узнавать новые факты о самой Катрине Т. Редмонд было отдельной задачей. Всего один раз она пригласила меня наверх в свои апартаменты, в уютную комнату с креслом и книжными полками. Как она сумела купить собственный дом? Ночью, окруженная коробками с чернилами и стопками бумаги, я засыпала под ее гулкие шаги наверху. Под звучный чих, иногда по шесть-семь кряду. Под звуки падающей и катящейся по полу бутылки, звон упавшего стакана.

За ужином в «Ласточкином хвосте» она пила неразбавленный виски. Меню, которое она готовила, ограничивалось консервированными бобами, разогретыми на печи в редакции, и картофеля, запеченного на углях. Она постоянно делилась со мной своими запасами: банками с вареньем, консервированной солониной. И постоянно переписывалась с несколькими адресатами: Гарольдом Крампом, эсквайром, из Денвера, Колорадо. Может, это ее адвокат? И интересно, кто была мисс Дженни Томас, которой она писала на адрес миссис Дейзи Редмонд Томас, Денвер. Племянница? Я относила письма на почту и не лезла с расспросами.

Я воображала себе ее разгульную, полную приключений юность.

А вот что я слышала: сплетни из пекарни о моей начальнице, там они порхали в воздухе вместе с частичками муки и попадали в хлеб, который пекла Дотти Викс для обитателей Мунстоуна. Трину бросил жених, бедняжку, кинул прямо у алтаря. Это, несомненно, худшая участь, какая может постичь женщину. Полуправда и выдумки повторялись и приукрашивались, пока не превращались в твердые факты. Например, «факт», что К. Т. Редмонд ненавидит детей. И «факт», что одна из ее ног короче другой.

– Она хромая, – заявил однажды Билл Бакстер, зайдя в пекарню. – Носит подкладку в обуви.

– Неправда! – возразила Дотти Викс. – У нее люмбаго, еще девочкой упала, катаясь на лошади.

– Если она и каталась, то на метле, – заявил Бакстер и со смехом вышел на улицу. – Ведьма. Красная ведьма.

Ко мне она была добра, хоть и действовала иногда жестко и грубовато, раня, словно наждак. Она фыркала по поводу моего невежества и пыталась его исправить.

– Вот тебе вместо достойной зарплаты, – часто говорила она, протягивая одно из последних изданий Книжного клуба: «Яму» Фрэнка Норриса, «Последнего из могикан» Джеймса Фенимора Купера. «Пусть это составит тебе компанию в холодную ночь», – говорилось в записке, приложенной к ждавшей меня на столе книге Хелен Келлер «История моей жизни». Я читала все, что она мне приносила, по одной книге каждые несколько дней.

– Почему бы тебе не поступить в колледж? – спросила она.

Можно было с таким же успехом предложить мне полететь на луну. Зато я могла изучать ее. Как она шаркает ногами в тапочках, как грызет ноготь большого пальца, задумавшись. К. Т. была коренная американка. Семья ее родом из Пенсильвании. А «до этого, кто знает?» Для меня оставалось загадкой, как стать настоящей американкой, такой как она. Но не быть при этом агитаторшей, сплетницей, зазнайкой, социалисткой, лягушатницей или ведьмой. Или простушкой. И не стать брошенкой.

Как-то холодным утром она спустилась вниз и кинула на стол книгу.

– Вот. Чудесный роман об ужасах в бельгийском Конго, стране ручного королька Паджеттов.

– Не люблю ужасы, – сказала я.

– Все равно прочти.

– Да, босс, – сдалась я.

Книга называлась «Сердце тьмы». Может, ее автор Джозеф Конрад прольет хоть какой-то свет на жизнь Джаспера Паджетта, снова хранившего молчание. Отсутствие вестей, после того как я отправила ему собственные признания, приняв все его извинения, терзало меня. Что, если он попал в объятия зеленого змия? Или в объятия другой? Если «Сердце тьмы» способно дать хоть какой-то ответ, я его прочту. Я затерялась в описаниях тропических джунглей, еще более враждебных человеку, чем наши ледяные горы. Но книга никак не помогла разгадать сердечные тайны. Я содрогалась, читая ее: историю о порабощенных людях, железных ошейниках, цепях, об умиравших от тяжкого труда, о порках кнутом.

– Я думала, в книге говорится про короля Леопольда, – сказала я К. Т. – Но там о нем ничего нет.

– Сам старик Леопольд ни разу не бывал в Конго, – объяснила она. – Он просто отправлял в джунгли своих палачей и захватывал их для своего королевства. Они мародерствовали и калечили жителей. Как и описано в книге. Как и сегодня, плутократы отправляют своих лакеев выполнять грязную работу. Вот какие друзья являются примером и вдохновением для семейки дорогого твоему сердцу лица.

– Они мне вовсе не дороги, – возразила я. – И он не дорог.

Она улыбнулась понимающей улыбкой.

– Ну конечно.

Мысли мои путались и буксовали. Зима продолжалась. Падал снег. Джордж Лонаган не пришел к нам на подмогу. Джаспер больше не писал. Кажется, меня кинули во второй раз: худшее, что могло случиться. Так я думала еще несколько недель до двенадцатого марта 1908 года.

Глава двадцатая

Зазвучала сирена. Ее вой проник под дверь почты, где я ожидала мешка с корреспонденцией. Все замерли и навострили уши, словно лось, услышавший треск веток.

Послышался длинный гудок, потом короткий и снова длинный. Сигнал общего сбора. От звука у всех перехватило дыхание. Каждый отчаянно молился: пожалуйста, только не кто-то из моих. Не мой сын, отец, муж, возлюбленный, брат.

Я побежала по обледеневшей улице в редакцию, где К. Т. сидела на телефоне: в глазах светилась тревога. Она повесила трубку.

– Тебе придется отправиться наверх в каменоломню. Выяснить, какого черта там происходит.

Лицо ее было мрачным.

– Какая-то авария. Но никто не говорит, что именно стряслось. Пострадали люди. Распоряжение компании – ничего мне не говорить. Придется отправиться туда и выяснить.

– Дорога не расчищена.

– Ты же упорная, как снежный баран.

– Не стоит мне льстить, – сказала я. – Снежный навес на Мельничной гряде вот-вот свалится. Риск очень велик.

Телефонная линия загудела. К. Т. взяла трубку, выслушала, записала что-то в блокноте и выронила ручку. Лицо ее посерело, она прижала пальцы к глазам, потом провела ими к переносице. Положив трубку, она подошла к типографскому столу, за которым я стояла.

– Сильви, – она положила мне руки на плечи: большие красные руки с веснушками и короткими обгрызенными ногтями. Ее доброе лицо оказалось прямо передо мной. – Боюсь, что… пострадал твой папа.

– Нет-нет-нет, – вскрикнула я, оглядываясь, словно что-то в комнате могло спасти меня от ее слов.

– Произошел взрыв. Есть пострадавшие, – сказала она. – Имена, которые услышала девушка, но она не уверена: Пеллетье, Беренотто и Элварс.

К. Т. протянула мне свою фляжку.

Я оттолкнула ее, вскочила на ноги, словно пытаясь убежать от страшной новости, и, хватая ртом воздух, сорвала с вешалки рюкзак.

– Я наверх.

– Уверена? – спросила она. И тут же протянула мне блокнот и ручку. Потом вынула консервированную ветчину из личных запасов и сунула мне в рюкзак. – Для твоей мамы.

Страх стянул мою шею тугой веревкой. На улице выла сирена. Я натянула снегоступы и пошла по рыхлому снегу к дороге, ведущей в каменоломню. У моста собралась группа мужчин с лопатами и топорами. Некоторые привязывали к ногам снегоступы. Они замахали мне, пытаясь остановить меня:

– Эй! Эй, девочка!

Но я быстро прошла мимо в своих снегоступах.

Дорога к каменоломне была девственно белой. Страх подгонял меня вперед. Левая нога. Правая. Я шагала вверх по склону уже десять минут, потом двадцать, разгоряченная и запыхавшаяся. Слышала только звук собственного дыхания и скрип снега. Слово «взрыв» стучало у меня в голове. Твой отец. Я мигала на ветру, стирала лед с лица. Я шла и шла. Сорок минут, пятьдесят. Миля позади. Шаг, еще один шаг. Небо быстро темнело, повалил сильный снег, хлопья разлетались во все стороны. Спасательная команда отстала. Может, и не было никакого сигнала тревоги. Может, это ошибка. Сейчас наверняка звучал сигнал «все спокойно». Ветер заглушил его. Мы потом посмеемся над тем, как я поспешно примчалась, рискуя на опасной тропе. Я шла и молилась. Notre Père qui est au ciel[102].

На крутом обледенелом участке я шагнула в сторону, удерживая равновесие палками и хватаясь рукой за ветки и выступы на скале. Шаг, еще шаг. Подъем, скольжение. И вдруг: треск.

Сердце мое упало. Звук не походил на гром. Это приближалась лавина. Целый снежный гребень оторвался от горы. Но где именно? Шелест становился громче и перерос в рев. Я приготовилась к тому, что пятьдесят тонн снега сейчас сметут меня, оставляя разрушения на расстоянии мили. Дурочка Сильви.

Но шум стих, и в наступившей тишине слышался только звук моего прерывистого дыхания. Вернись. Но я продолжала идти. Отец. Обогнув скалу, я увидела сквозь белую круговерть место, где снежный обвал сошел на пути. Поверженные, словно убитые солдаты, деревья. Валуны, раскиданные, как тюки с сеном. Единственный путь дальше – через этот завал. Безумие даже пытаться. Каждый шаг вызывал небольшую лавину, комки снега летели в пропасть. Я смотрела только себе на ноги, переступая через стволы деревьев и валуны. Ветер, тугой как волны, толкал меня назад. Я плыла в нем, пыталась скользить вместе с ним и говорила сама себе то, что сказал бы отец. Enwoye-toi, Oiseau[103]. Дыхание замерзало, шерстяной шарф на лице обледенел. Сухожилия лодыжек ныли от натиравших их завязок снегоступов.

Через три часа я почуяла запах угля и костра на развилке дороги, ведущей к Каменоломням. Вдоль дорожки, выкопанной между снежными стенами, я прошла мимо хижины один, хижины два. Вот и хижина шесть. О боже. Возле входа снег был утоптан, дорожка вела к каменоломне. У двери виднелись следы многих ботинок. Я упала на ступеньки, все еще привязанная к снегоступам. И постучала по дереву. Маман. Ветер унес ее имя прочь. Я позвала снова.

За дверью Генри крикнул:

– Оставьте нас в покое.

– Это я, – сказала я. – Твоя сестра.

Я вошла внутрь, в тепло комнаты. Они молчали. Не кинулись ко мне с одеялами. Они походили на мумифицированных стариков, даже младший братишка. Я посмотрела ему в лицо: взгляд у Кусаки был пустой. «Странно, – подумала я. – Это плохо».

– Papa est mort, – сказал Кусака. – Папа умер.

Часть четвертая. Искусство устраивать беспорядки

Я начала понимать, что единственный друг на земле – это деньги, и не только друг, но и сила.

Эллен Джек «Судьба феи» (1910)

Глава двадцать первая

Пока мы ждали в снежной ловушке в Каменоломнях, останки моего отца лежали, обернутые холстом, в недрах горы. Всхлипывания ветра вторили нашим приглушенным рыданиям в темноте. В течение двух долгих дней к нам никто не приходил. Буря неистово бушевала. Мы были отрезаны от мира в нашей маленькой комнате. Из маминого лица ушла жизнь, словно она тоже умерла. Она поднимала руки, словно собиралась что-то делать, но делать было нечего. Генри пинал доски пола. И бил кулаком по дверному косяку. Горе пришло в дом и высосало из нас жизненные соки. Кусака не понимал, что произошло. И пытался развеселить нас своей обычной болтовней. Когда мы отвечали ему жидкими улыбками, он становился серьезным.

– Papa est mort, – говорил он, качая курчавой головой.

Мы знали только одно: его убило взрывом. Наконец пришел Дэн Керриган и все рассказал:

– Компрессор заржавел. Джоко отказывался заводить машину. Но Тарбуш приказал.

– Зачем? – вскрикнул Генри. – Зачем отец это сделал? Он мог…

– Не было выбора, – ответил Керриган. – Босс ему сказал: «Если не заведешь ее, ты уволен». Ваш отец сказал: «Нет. Она заржавела». Босс отошел на безопасное расстояние и протянул Джоко спички. Сказал: «Делай это, сукин сын. Заводи, или ты уволен». – Кэрриган запнулся. – И Пеллетье просто… помолился… и поджег горелку.

Генри сидел, открывая и закрывая свой складной ножик.

– Компрессор взорвался, – добавил Керриган. – Босс не хотел ждать новый баллон три недели. Он просто кровожадный дикарь. А может, сделал это нарочно, чтобы заткнуть Джоко рот.

Когда Керриган ушел, Генри швырнул нож через всю хижину. Он воткнулся в дверной косяк с такой силой, что мог убить Тарбуша, если бы тот стоял в проеме. Мама закрыла лицо руками и молилась, пытаясь принять тот факт, что ни ее страх, ни молитвы не уберегли мужа. Увидев, как долго она прячет лицо, Кусака вскарабкался к ней на колени и попытался оторвать руки от ее лица, чтобы убедиться, что она никуда не исчезла. «Мама», – пронзительно закричал он, но она не подняла голову, даже когда мы все собрались вокруг. В глазах Генри стояли слезы ярости. Я обняла их всех. Теперь нас осталось всего четверо, не пятеро, и боль в груди застывала жестким комком.

На третий день Кристе Болесон сумел на лыжах спуститься в город за припасами. Он вернулся в город с консервированной ветчиной и письмами соболезнования от компании: «Прискорбная утрата. Наш ценный сотрудник». Дотти Викс прислала торт на поминки. К. Т. отправила открытку с выражением сочувствия, коробку конфет и экземпляр газеты. «Прочти, когда будешь готова, – говорилось в записке. – Это не для слабонервных». «А лучше не читай вовсе» – вот что ей следовало бы написать. До сих пор жалею, что она отправила мне ту газету. То, что она написала, будет преследовать меня до конца дней.

ФАТАЛЬНАЯ ТРАГЕДИЯ В КАМЕНОЛОМНЕ

Мистер Жак Пеллетье, механик-оператор, проработавший почти три года в каменоломне Паджеттов, погиб мгновенно в четверг утром. Он чинил один из компрессорных резервуаров камнерезного станка, когда тот взорвался. Взрывом Пеллетье отбросило с огромной силой на стену каменоломни, в результате его буквально разорвало на части. По словам свидетелей, куски его черепа, руки и пальцы разбросало в разные стороны. Брайан Эльварс и Сэл Беренотто также пострадали при взрыве, их задело осколками металла. Но они, скорее всего, поправятся.

Полковник Боулз пообещал провести расследование. Газета «Рекорд» рекомендует привлечь к расследованию независимых экспертов.

Мистер Пеллетье, 39 лет, которого многочисленные друзья называли Джоко, был всеми любимым и высококвалифицированным работником, семьянином. Он приехал в Мунстоун в 1905 году из Вермонта, где работал на Мраморном заводе Ратленда. У него остались жена и трое детей (его дочь Сильви Пеллетье является ценным сотрудником нашей газеты и добрым другом многих жителей). Приносим семье глубочайшие соболезнования. Ведутся приготовления к погребению.

Я сумела спрятать статью от мамы, сунув на дно своего сундука, где та и хранилась много лет. Но описанная там сцена все время предстает в моем воображении, когда я вспоминаю своего бедного погибшего отца. И сегодня все еще прихожу в ярость от того, что с ним сотворили. Преступление. Жуткое злодеяние.

– Несчастный случай, – заявил Тарбуш.

Когда снег стих на четвертый день, бригадир вылез из своей уютной хижины «засвидетельствовать почтение». Он напялил енотовую шубу, а на лицо шарф, словно бандит, каким, в сущности, и был. Уселся без приглашения за шаткий столик напротив мамы и взял ее ладонь своей крысиной лапой. Она выхватила руку, словно ее укусили, но он продолжал винить мертвеца, которому при жизни боялся смотреть в глаза.

– Господин Пеллетье, к сожалению, неправильно завел станок. Жуткая трагедия. Мы все знаем, что наша работа опасна. И ваш муж это знал. Господин Пеллетье знал, на что подписался. Бедный француз не проверил клапан.

– Отец всегда все проверяет, – вздрогнув, возразил Генри. – Он механик высшего разряда.

– Будет проведено расследование, – добавила я.

– Компания приносит соболезнования, – Тарбуш улыбнулся улыбкой гробовщика.

– Принесите его к нам, прошу вас, – сказала мама с королевским достоинством.

– Невозможно, миссис Пеллетье.

Он снова солгал, теперь уже о причинах, по которым нам нельзя видеть тело отца. Я единственная знала правду из газеты о том, в каком состоянии находилось тело, знала, что его разорвало в клочья.

– Нельзя достать тело с места, где произошла авария, – Тарбуш сослался на погоду. – Все обледенело. Опасно доставать его. Чтобы поберечь рабочих, мы подождем.

Ты не берег людей, когда велел отцу зажечь ту спичку. Я испугалась своих жестоких мыслей, их убийственной ярости. Я хотела схватить его за горло и задушить. Генри сидел в углу и ударял кулаком по ладони, словно растирая что-то в порошок.

– Мы хотели бы позвать священника, – сказала мама.

Тарбуш похлопал ее по руке и положил на стол бумажный пакет.

– Компания велела передать это вам и вашей семье.

Внутри лежали шесть пожухлых яблок, последних в Каменоломнях. Когда он ушел, мама со злостью смахнула пакет на пол, и яблоки покатились в разные стороны.

– Cochon salaud[104], – воскликнула она.

Это единственный момент, когда проявилась ее ярость. Короткая вспышка.

Добрые женщины Каменоломен пробирались к нам по протоптанным в снегу траншеям: госпожа Ирина Чаченко, фрау Анна Брюнер, миссис Квирк, работавшая в общежитии. Они принесли остатки своих запасов, даже тех, без которых самим было не обойтись: картошку, куски угля в мешках, крекеры, консервированные сардины. Женщины садились, покачивая головами, и говорили слова утешения, в основном связанные с религией.

– Он в лучшем месте.

– Смерть не конец. Смерть не разлучает нас с любимыми навсегда.

Конец. Разлучает. Я слушала, как они несут весь этот вздор, пропаганду, выдумки. Миссис Сетковски села в своем засаленном пальто и взяла маму за руку. От горя мама забыла о своем страхе перед иностранцами и молилась вместе с ними на разных языках, но в одном ритме под четки, подняв глаза на распятие на стене хижины.

Прошло три недели. Мы оставались в ловушке. Его ботинки все еще стояли у двери. Лежал его табак. Бритва. Скрипка. Кусочки кожи были свалены за стулом, на котором он чинил снегоступы. Признаки его отсутствия. Он войдет в любую минуту. Крикнет: «Эге-гей!» Все еще висела на вешалке его шапка. Падал снег. Пути оставались непроходимыми.

В общежитии миссис Квирк получила сообщение по телефону от К. Т. Редмонд: «Думаю о тебе, дорогая Сильви, и о твоей семье». Мама молилась, подняв глаза к потолку, – дерево потемнело от копоти, а небесные слезы превратились в сосульки, свисавшие с балок. Je crois en Dieu[105]. Когда я молилась, говорила «верую», но после смерти отца вера покинула меня. Ее место занял груз печали и гнев, превращавший скорбь в острую сталь.

Через три недели компания отправила в каменоломню рабочих, и они спустили стропы и подняли отца из белого каменного собора. Мы отвезли его вниз завернутым в белый полотняный саван. В последний раз мы сопровождали Жака Пеллетье. Его останки ехали впереди на санях, их тащили за веревки Кристе Болесон и Генри, которые шли впереди на лыжах. Мы следовали за ними в этой странной похоронной процессии под голубым небом Колорадо. Событие упомянули в «Мунстоунском патриоте». Редактор Фрэнк Гуделл описал это лично таким образом, словно спасение трупа было прекрасно выполненной работой.

ПОХОРОННАЯ ПРОЦЕССИЯ

Утром в прошлую пятницу группа мужчин появилась на склоне над Мунстоуном. Их силуэты резко выделялись на снегу. Они медленно двигались вдоль путей. По городу разнеслись слухи, что они везут тело Жака Пеллетье. Эти мужчины – работники каменоломни. Их отрезало от города метелью на несколько недель вместе с останками их товарища, механика, погибшего в результате аварии. Припасы подходили к концу, и они понимали также, что их друга надо поскорее похоронить надлежащим образом. Все обитатели Каменоломен отправились вперед, чтобы расчистить дорогу. Это было незабываемое зрелище: мужчины двигались вниз по одному длинной цепочкой, тело было завернуто и привязано к паре лыж. За ним шли родные. Когда тело довезли до конца путей, его перегрузили в повозку и доставили в пустой дом одного из управляющих, рядом с редакцией «Патриота». Там семью разместили за счет компании. По просьбе вдовы заупокойную мессу отслужил монсеньор Девиво из церкви Святой Марии, который прибыл к нам из-за перевала. Предположительно, вдова и дети вернутся к своим родственникам на Восток.

В этой статье мы впервые узнали о том, что возвращаемся на Восток. Для нас это стало новостью и предупреждением. Мы стали бесполезны, и нас больше не хотели здесь видеть.

Глава двадцать вторая

Нас выкинули в первую неделю оттепели, когда повсюду разливалась апрельская грязь и птички порхали в голубом небе. Три «пинкертона» приехали в Каменоломни, чтобы выселить нас. Это были частные охранники из агентства Пинкертона, нанятые компанией. На их лацканах красовались латунные звезды, словно они и вправду являлись настоящими представителями закона, что, конечно, было не так. В истории «пинкертоны» остались как наемники, защитники штрейкбрехеров, громилы, которые проламывали головы, разгоняли бастующих, а однажды даже повесили на мосту представителя профсоюза. И мне наплевать на то, что эти ребята поймали преступников Джесси Джеймса и Буча Кэссиди. Перечень собственных злодеяний «пинкертонов» был бесконечно длинным. Они использовали пулеметы Гатлинга и брандспойты против пикетов бастующих женщин и мужчин. Они шпионили, вели двойную игру и заявляли, что их кровавое насилие служит «общественной безопасности». В то утро «пинкертоны», появившиеся у нас в дверях, были вооружены самовзводными револьверами. Агент Гарольд Смайли повесил на себя целых два: с каждой стороны.

– Сочувствую вашему горю, мадам, – заявил Смайли прямо со ступенек.

Это был развязный красавчик ростом шесть футов два дюйма, с квадратными плечами и квадратной челюстью, квадратными зубами и подлой душонкой, кривой, как задняя лапа пса.

– Пора собирать вещи, мадам. Сегодня день переезда.

– Переезда куда? – Мама перекрыла дверной проем, скрестив руки и глядя на них с храбростью берберийского льва.

На нашей стороне была правда. Нам некуда ехать, нет денег на переезд. Мы собирались остаться в Каменоломнях. Генри окончил бы школу. Я работала бы в газете, а мама в общежитии.

– Мы не уедем, – заявила я.

– Эта постройка – собственность компании, – возразил Смайли.

– Это наш дом, – сказала ему мама.

Мы с Генри встали рядом с ней. Кусака с большим пальцем во рту протиснулся в первый ряд.

– Bonjour, Monsieur Policier![106]

– Я лишь выполняю приказ, – бросил он.

– У нашей семьи горе: погиб родной человек, – напомнила я.

– У вашей семьи также остался долг.

Смайли смущенно порылся в кармане жилета и протянул мне счет! На 347 долларов за товары в лавке, за аренду хижины, включая 75 долларов за билет для Жака Пеллетье из Ратленда в Мунстоун три года назад.

– Вот это наглость, – заявила я. – Требовать с нас деньги после того, как они убили его.

– Со всем уважением к вашему горю, – заявил Смайли, – пришло время платить.

– Мы уже заплатили, – яростно выкрикнул Генри. В старом пальто графини с меховым воротником, которое доходило ему до пят, он походил на бандита. – Это нам должны. Вы нам должны.

– Приказ полковника. – Улыбка Смайли стала жестокой, проявив сущность его работы.

– Нашему отцу задолжали за десять недель работы, – заметила я.

И за его жизнь. Им придется бросить нас всех в долговую тюрьму, прежде чем они получат с нас хоть цент.

– Обсудите это с полковником, – заявил Смайли. – Хижина предназначена для работников. Так что если этот славный пацан не собирается работать в карьере…

– Он еще ребенок, – сказала мама.

– Нет, – возразил Генри, ощетинившись как взрослый. – Я мог бы работать, ма.

– У меня приказ посадить вас вон в ту повозку, – он указал на подъезжавшего Дженкинса и его кляч.

Внезапно он подхватил маму легко, словно мешок с гусиным пухом, и перебросил через плечо, под смешки и шуточки остальных «пинкертонов» насчет ее нижней юбки.

– Опусти ее! – крикнула я.

Генри зарычал. Мама извивалась и орала. Кусака бил Смайли по ногам маленькими кулачками. Но маму отнесли и сунули в повозку, а потом и всех нас с нашими убогими пожитками.

– Такова политика компании, мадам, – улыбнулся Смайли. – Ничего не поделаешь.

По сей день я надеюсь, что в аду самые ужасные орудия пыток ждут прибытия Гарольда Смайли.

* * *

Мы провели ночь на полу в депо. Планов у нас не было. На ужин мы погрызли крекеров. Чтобы развеселить нашу мрачную компанию, я достала из кармана секретный мешочек с деньгами, который хранила для себя.

– Где ты их взяла? – спросила мама с упреком. – О, так много?

– Графиня. Она велела сохранить их на черный день.

– Ангел рабочего поселка, – просияла мама. – Хватит на билеты.

Она решила вернуться в Ратленд. Тетя Тереза приютит нас снова. Кюре поможет маме найти работу швеи, а мне подберет в приходе мужа. Эта перспектива повергла меня в уныние, я чувствовала себя так, словно тону и вода заполняет легкие. Но дьявол припрятал двадцать пять долларов из бархатного мешочка мне в карман. Денег, которые я им отдала, хватало на три билета, не на четыре. И пока мы сидели в депо на своих пожитках, я набиралась храбрости сказать им, что у меня есть собственный план.

– Поезжайте без меня, мама. Я буду работать в газете и пришлю еще денег. Как только накоплю достаточно, приеду к вам.

Но я знала, что не приеду. Я попытаю счастья здесь, на Западе.

– Сильви, – воскликнула она. – Моя единственная дочь.

– Я остаюсь из-за денег, – сказала я, не признаваясь в том, что была еще одна причина: Джейс Паджетт.

Я надеялась, что он вернется в Мунстоун. А там кто знает? И еще одна мысль поселилась в моей голове: заставить их заплатить. Джаспера. Компанию. Понятия не имела, как я добьюсь своей цели и получу с них дань. Но возмущение мое переполнило чашу терпения.

Какой жестокой казалась красота голубого неба тем апрельским утром: птицы безудержно пели, радуясь солнышку, а моя семья собиралась уезжать. Свежая рабочая сила прибывала из Руби: новые работяги присвистывали и готовились трудиться. Женщины выгружали свои иностранные пожитки, детей и цыплят. «Вернитесь», – хотелось сказать им, но мы молчали.

– Всего год назад, – сказала мама. – Мы приехали год назад. А теперь…

Генри загрузил наши ящики в багажный вагон. Он стряхнул прядь волос со лба и шаркнул ногой по грязному полу.

– Увидимся, Сил.

Когда я обняла его, он отстранился, чтобы я не увидела его лица. Я схватила Кусаку и прижала его извивающееся тельце к себе.

– Сильви тоже поедет, – он обнял меня за талию.

Генри оттащил его от меня, а малыш вопил, перекрикивая гудок поезда.

– Au revoir, ma fille, – мама наспех обняла меня и опустила подбородок, пряча растерянность в глазах.

Они вскарабкались в вагон.

– До свидания, – я махала им рукой.

Когда они уехали, рука упала, как подстреленная птица.

К. Т. помогла мне занести в дом сундук, изучая наклейки на нем.

– Фессалоники? – удивилась она.

– Мы всегда ездим в Фессалоники в самый разгар сезона, – храбро заявила я.

Она рассмеялась, но не стала дразнить меня, как раньше, а дала лампу для кладовки и одеяло. Она суетилась, приготовила мне чай и плеснула туда рома, «чтобы лучше спалось». Себе она плеснула двойную порцию.

Когда она ушла наверх, первое, что я сделала, предав ее доброту и наставления, – написала письмо графине миссис Джером Паджетт в Бель-Глейд в Ричмонде, Виргиния, попросив снова взять меня секретарем в «Лосиный рог» на лето. Я намеревалась вернуться в замок и получить с них то, что мне причиталось. Запечатывая письмо, я жалела о том, что у меня нет фотографии могилы отца или моей несчастной матери, садящейся на поезд. Я не написала: «Смотрите, что они с нами сделали, мадам. Включите это в ваш социологический отчет». Я хотела швырнуть им факты в лицо и заставить их поступить правильно, чтобы мой отец не погиб зря.

Через две недели после того, как я отправила свой план в Бель-Глейд, пришел отпечатанный на машинке ответ.

«Спасибо за ваше обращение, – говорилось там, – “Лосиный рог” не нуждается этим летом в дополнительных работниках».

Под печатным текстом было аккуратным почерком выведено: «Миссис Паджетт наняла меня на должность секретаря на ближайший год и посылает вам свои наилучшие пожелания. Искренне ваша, Элен Дюлак».

Элен Дюлак. Тогда я еще не знала, что она не просто секретарь, но уже желала ей покрыться прыщами и гнойниками и умереть от какой-нибудь мучительной болезни. Я лежала, свернувшись жалким калачиком в кладовке, и представляла, как ворвусь в контору компании и предъявлю свои требования. Раньше я мечтала о романтике и сантиментах, теперь же жаждала мести.

Постучала К. Т., толкнула дверь и долго смотрела на меня, закутанную в одеяло.

– О черт. Ты пережила трудные времена, деточка. Давай я свожу тебя поужинать.

В гостинице «Ласточкин хвост» она заказала нам виски.

– За твоего папу. – Она сделала долгий глоток, и я последовала ее примеру. – Ты знаешь, что он рисковал своей головой ради парней? Джоко пригласил сюда Джорджа, чтобы тот начал организовывать рабочих.

– Джорджа из профсоюза? – я навострила уши.

– Лонагана. Ему двадцать пять, а он уже имеет должность в главной штаб-квартире профсоюза. Переговорами может проложить себе дорогу даже в Букингемский дворец. Он знает все приемы и трюки, умеет убеждать. Джоко привез его прошлой весной, чтобы объединить рабочих. Компания выкинула его из города. Но в этом году он вернулся. И это произойдет. Парни уже кипят.

Какая штаб-квартира? Кто кипит? Я с трудом следила за ходом разговора. Я едва помнила то письмо, что отослала Лонагану с просьбой спасти нас. Мне нравился звук голоса К. Т. Но больше нравился исцеляющий вкус алкоголя и его маслянистое покачивание в бокале.

– Спасибо за вашу доброту, К. Т., – сказала я.

– Возможно, рано меня благодарить. Паджеттам мы не нравимся.

– Товарищи, можно к вам присоединиться? – раздался мужской голос.

– Помяни черта, – воскликнула К. Т.

– Это я черт? – спросил Джордж Лонаган, придвигая стул.

– Очаровательный черт, – сказала К. Т. – Вы знакомы с моим печатным дьяволом?

– Мисс Пеллетье! – Джордж кинул на меня взгляд через стол, я продолжала пребывать в своем мрачном подвале скорби. – Я здесь по вашей просьбе.

– Чьей просьбе? – удивилась К. Т. – О чем вы говорите?

– Юная леди написала мне зимой и просила вернуться. И я отрастил эту маскировку, – он потрогал усы, – и решил подняться сюда наверх посмотреть, что происходит. Я слышал про… – он запнулся и сочувственно посмотрел на меня. – Мне жаль вашего отца. Хороший был человек.

Глаза мои наполнились слезами.

– Они заявляют, что это был несчастный случай.

– Вовсе нет! – закричала К. Т. – Скажи ей, Джордж.

Лонаган запустил пальцы в волосы. Заказал выпивку, сделал глоток и объяснил:

– В Денвере департамент труда учредил специальную комиссию для проведения расследования. С участием коронера.

Пока он говорил, я прижимала кончики пальцев к векам, и перед глазами плыли темные геометрические фигуры.

– Эксперты изучили компрессор. Знаете, что они обнаружили? – Джордж сам ответил на вопрос: – Металл съела коррозия. Все проржавело.

– Речь про компрессор, который взорвался, – уточнила К. Т., делая записи. – Верно?

– Огромное давление воздуха на проржавевший металл. Он не мог не взорваться. Свидетели заверяют, что Пеллетье говорил об этом начальнику и отказывался запускать машину. Но этот мерзавец бригадир Тарбуш угрожал ему. И заставил. И… бум! – Он с силой хлопнул по столу рукой.

Я вздрогнула, словно он выстрелил в меня, и прижала ладонь к сердцу.

– Прости, деточка, – сказал он.

К. Т. помахала ручкой над блокнотом.

– Так это было намеренно. Это убийство.

Слово это застряло у меня в горле вместе с глотком виски. Я закашлялась так сильно, что Лонаган слегка похлопал меня по спине между лопатками.

– Тише, Сильви. Не стоило нам тебя волновать.

– Все в порядке, – я скинула его руку.

От доброты и жалости становилось только хуже.

Мои собеседники заговорили на своем языке, как врачи, которые хотят скрыть информацию от пациентов. Разговор шел о трудовых спорах: контрактах, переговорах, требованиях. Их беседа пролетала мимо моих ушей и тонула в стакане со спиртным. Официант принес еще виски. И ужин: жаркое из курицы, пельмени, покрытые густым соусом, от которого шел пар. Я катала по тарелке горошину, повторяя про себя: «убийство».

– Съешь что-нибудь, Сильви, дорогая, – попросила К. Т.

Они с Лонаганом посматривали в мою сторону так, словно сожалели о столь унылом собеседнике.

– Не очень хорошо себя чувствую, – покачнулась я на стуле.

Лонаган ухватил меня за плечи и удержал от падения, и жалость, светившаяся в его глазах, была невыносима. Я вышла из-за стола и, шатаясь, пошла на улицу. Джордж последовал за мной.

– Осторожно, детка. Вот так: левая нога, теперь правая.

Голос его успокаивал и давал чувство безопасности. Он отвел меня в ночи назад в мою кладовку в редакции, а К. Т. принесла чаю и заставила меня его выпить. Потом подоткнула мне одеяло, как делала мама, когда я была маленькой. Я так сильно заскучала по маме, что в отчаянии уткнулась лицом в стенку.

– Утром тебе станет лучше.

– Откуда вы знаете? – пьяно пробормотала я. – Ничего вы не знаете.

РАССЛЕДОВАНИЕ КОРОНЕРА

Окружной инспектор обнаружил признаки грубой халатности в обстоятельствах гибели Жака Пеллетье в каменоломне. Полковник Боулз, президент компании, не выбирал выражений, рассказывая «Рекорд», что думает о представителях окружной власти и их мнимом расследовании. Не испугавшись его угроз, инспектор оштрафовал компанию на 200 долларов.

Мне оставалось только свернуть этот выпуск «Рекорд» и отправить по почте. Там в сотый раз повторялось имя моего отца, упоминался назначенный судом штраф: двести долларов за его жизнь. Кто получил эти деньги? Уж точно не мы. Пятна краски смылись с моих пальцев, но я не могла стереть слово «убийство» из моей памяти.

Глава двадцать третья

В Золоченые горы пришла весна. Трели и переливы птичьих песен звучали повсюду: казалось, лесные твари сговорились в своем проказливом веселье подбадривать меня. «Воспрянь, воспрянь», – раздавалось щебетанье. «Отстань, отстань», – отмахивалась я. Горы оттаяли, и склоны вновь оживали: зеленели листья и молодые побеги, зацветали луга. Алмазная река вышла из берегов из-за растаявших снегов. Но я замечала лишь грязь. Я горевала. Скучала по родным, по убитому отцу. Тревоги и мучения, дремавшие под снегом всю зиму, взросли на страницах конкурирующих газет. Споры переходили в крепкую ругань и кулачные бои на фабрике. В сырых стенах салуна зрело недовольство.

Теперь, когда погода наладилась, руководство было решительно настроено добыть как можно больше камня. Боулз объявил двенадцатичасовые смены целые сутки без перерыва. Рабочие требовали смены по восемь часов и доплату за сверхурочные. Джордж Лонаган пробрался в Каменоломни и встретился с Дэном Керриганом. Потом успел скрыться до того, как появились «пинкертоны». «Патриот» и «Рекорд» устроили словесную дуэль:

РЕКОРД: Рабочие мраморного карьера компании «Паджетт» уже в июне, вероятно, смогут проголосовать за вступление в союз Объединенных горнорабочих Америки.

ПАТРИОТ: Сторонние агитаторы! Вам не рады в Мунстоуне. Люди вправе работать, как хотят.

РЕКОРД: Нашему городу нужна больница! Тысячи долларов вычли из зарплат рабочих для строительства этого заведения. Где же деньги? И где больница?

ПАТРИОТ: Радуйтесь! В Мунстоуне грядут ясные дни. Фабрика работает на полную мощность, контракты сыплются на нас со всех сторон. Только агитаторы несут всякий бред про выборы и сотрясают воздух болтовней, требуя профсоюзы.

Проходя по маршруту доставки, я оставляла стопки «Рекорд» возле салуна, в прачечной, в холле гостиницы «Ласточкин хвост». Горожане вели себя дружелюбно, как и с любым безобидным знакомым явлением. «Привет, Сильви! Что нового? Доброе утро, дорогая». Я отвечала им храбрым взглядом, но замечала жалость в их глазах. Слышала, как они цокали языками мне вслед. «Бедная девочка, одна в шахтерском городке без матери». Я была темой для разговоров и рисковала покрыть себя позором.

Всю весну я высматривала повсюду отца, словно он вот-вот должен был появиться из тумана. На берегу озера, где он однажды швырял камешки: четыре-пять-шесть отскоков – все еще расходились круги. Я видела его в камышах, в черном дрозде с красными крылышками, который сидел на ветке, склонив голову и уставившись на меня. «Привет, папа», – сказала я. Он взъерошил свои красные эполеты и разразился песенкой «чик-чирик». Целая стайка поднялась с камышей, закрутилась в воздухе, словно выводок рыб, и опустилась на дерево: ветки его словно ожили. Но отца нигде не было. Он исчез. Я не говорила ни о нем, ни об уехавших в дальние края родных. Я в одиночестве лежала в своем чулане и читала письмо от матери. Доехали они, милостью Божьей, благополучно. Генри снова пошел в школу. Кусака выучил алфавит. «Ты не забываешь молиться?» – спрашивала мама. Она ни слова не написала о нашем бедном папе. Только Отцу Небесному поверяла она свои страдания. «Просишь ли Его защитить тебя и простить твои грехи?»

Я не просила. Молитвы бесполезны. «Все хорошо», – написала я в ответ и отправила ей деньги, половину своего заработка.

В середине июня мистер Коббл из лавки отказался брать «Рекорд».

– Убери отсюда этот корм для бродяг.

Он был одним из винтиков компании. Перед лавкой лежала стопка «Патриота», вечно метавшего копья в мисс Редмонд.

ПАТРИОТ:

ДОЛОЙ АГИТАТОРОВ

Редактор газеты «Рекорд» – полная невежда и агитаторша. Трудно поверить в то, что издатель нашего конкурента – женщина, и открыто хвастает тем, что ее юбки не раз спасали ее от взбучки. Неужели озабоченные своим будущим граждане будут читать ее низкопробную писанину? Это просто не укладывается в голове.

Мисс Редмонд публиковала остроумные ответы, основанные не на клевете, а на фактах.

РЕКОРД:

ШПИОНЫ И НАШЕ ОБЩЕСТВЕННОЕ БЛАГО

Местная телефонная линия Белла постоянно контролируется шпионами компании, которые подслушивают все разговоры и следят за жителями. Коммутатор на фабрике играет роль в этой секретной работе. Если компания «Белл» стоит на страже общественных интересов с тем же рвением, с каким Дядюшка Сэм обеспечивает тайну переписки на американской почте, она должна обеспечить связь, независимую от компании.

Что до жителей: незаконная слежка и притеснения неизбежно приводят к сопротивлению – такому как Бостонское чаепитие 1776 года, сколько бы главы корпораций ни называли это «анархией».

ГОЛОСОВАНИЕ ЗА ПРОФСОЮЗ: Призываем проголосовать за вступление в профсоюз Объединенных горнорабочих Америки уже 4 июля. Отличный способ отпраздновать День независимости!

Возле ворот фабрики я совала этот опасный выпуск газеты в руки рабочим, выходившим из цехов. Заголовок кричал: ГОЛОСОВАНИЕ ЗА ПРОФСОЮЗ. Слова «шпионы» и «анархия» тоже бросались в глаза. Некоторые отмахивались от меня. Но другие давали пятак и брали газету, подняв вверх большой палец и подмигивая. Один парень сказал:

– Теперь нас услышат.

И я почувствовала гордость, словно и я внесла свою долю в общее дело.

Затем из-за моей спины протянулась огромная лапа и ухватила газету в моей руке.

– Я заберу это, мисс. – Это был Смайли, «пинкертон», вытащивший маму из нашего дома. – Вам придется уйти.

А я вырву тебе усы с корнем, подумала я.

– Вам нельзя разбрасывать это дерьмо на территории компании.

– А где заканчивается территория компании? – спросила я. – Я встану там.

– Вам придется стоять на вершине горы Собачий Клык. Потому что этот город принадлежит компании «Паджетт».

Но в тот момент казалось, что Мунстоун принадлежит красавчику Гарольду Смайли. Он самодовольно расхаживал по улицам с парой шестизарядных револьверов. Он устраивал демонстративную стрельбу по мишеням, бахвалясь. Он умел стрелять одновременно с двух рук и сбивал сразу две банки с изгороди. Он попадал голубой сойке в глаз. Все знали, что он застрелил японского железнодорожного рабочего с задней площадки движущегося поезда, словно это был ворон на кукурузном поле. «Всем плевать на кули», – по слухам, произнес он. Вместо того чтобы завести дело об убийстве, Гражданский союз Мунстоуна назначил его шерифом и наградил большим значком из чистого серебра. На страницах «Рекорд» Сюзи докладывала, что Смайли видели в лавке с газировкой с Милли Хевиленд, дочкой смотрителя, водившего дружбу с Боулзом и его приятелями из Союза.

Тревожные письма стали приходить в нашу редакцию по одному-два в день.

В «Рекорд»: «Прошу отменить мою подписку».

Редактору: «Не желаю больше читать вашу так называемую газету. У нее анархистская направленность».

В «Рекорд»: «Мы подписались на “Патриота”. Две газеты – это слишком много, поэтому с сожалением вынужден отменить подписку».

– Трусы! – восклицала К. Т. – Почему не подняться? Весь город боится компании. Просто овцы, порабощенные ложными богами прибыли.

Я была слишком глубоко погружена в темные сырые подземелья своей души и не думала о том, что этот страх имел под собой веские основания. Их рабское состояние. Мне оно тоже было знакомо. Разве эти ложные боги не лишили меня отца? И в моем рабском состоянии я целовала принца Джейса и подол графини. Ни от одного из Паджеттов я не получила письма с соболезнованиями. Ничего от того самого Паджетта. Ни слова с прошлой зимы после страстного послания. Я была придавлена горем, а Мунстоун жил в тисках страха. Неудивительно. Смайли и агентство Пинкертона устроили себе контору в железнодорожном депо, где их охранники следили за приезжающими, чтобы не допустить появления «агитаторов». Члены Гражданского союза, такие как Фелпс и Бакстер, банкир и министр, управляющие, архитекторы и местные торговцы носили белые значки на лацканах с надписью «Гордимся Мунстоуном».

У рабочих таких значков не было. Город был организован по системе крепостного права в степях, или где там оно существует. Мелкие сошки и рабочие лошадки, управляющие среднего звена и должностные лица – все занимали свое место в этой стройной системе.

Я хранила молчание и со стороны наблюдала, как приближается лето, словно глаза мои отделились от головы. Я счищала краску с плит печатного пресса, набирала и верстала страницы, принимала рекламные объявления. Таскала по Мунстоуну тележку с газетами. Тревога моя росла: по городу ходили неприятные сплетни.

Слово «лесбиянка» я впервые услышала от раненого мужчины, лежавшего в клинике доктора Батлера. Бак Фаррелл лежал там в бандаже, нога была подвешена к потолку, лицо покрыто порезами. Я осторожно подошла к нему и представилась.

– Я пишу «Больничные заметки» для «Рекорд».

– Лесбиянке, которая там верховодит, – заявил Фаррелл, – пора убраться из города.

– Нашим читателям интересно узнать, как вы получили травмы?

– Прильни ко мне, цветочек, и я тебе расскажу, – он сунул руку под одеяло в самое непристойное место и вытащил оттуда фляжку спиртного.

– Прошу вас не разговаривать так с дамой.

– Дама-лесбиянка, – он одним махом опустошил флягу. – Мы с агентством вышвырнем вас отсюда, если только, как говорит Смайли, «вы не докажете, что можете быть нам полезны». Иди сюда, милая.

Итак, он оказался «пинкертоном», а не просто наглым мужланом. Было ли его заявление в отношении К. Т. клеветой или правдой, меня не волновало. Беспокоило только, что оно пятнало нас обеих. Такие слухи часто пускали о суфражистках и женщинах, которые умели стрелять или носили брюки. Я и сама их надевала, что в этом такого? Я отшатнулась от «пинкертона» Фаррелла и представила, как устройство, на котором подвешена его нога, тащит его к потолку и он там болтается, как туша лося, убитого на охоте. Я ничего не стала писать об открытом переломе его ноги и о том, как он получил травму, в пьяном виде свалившись с вагонетки Каменоломен.

«Жаль, что его не раздавило под колесами» – вот что хотелось напечатать.

К. Т. согласилась, что мне не стоит больше писать о несчастных случаях. Происшествие с отцом все еще ярко вставало в моем воображении. Я не могла выкинуть это из головы. Мрачные образы тревожили меня все сильнее.

В первую неделю июня по дороге на почту я испытала еще более тяжелые чувства, увидев самого loup-garou, летучего волка-демона, пялившегося в витрину ювелирного магазина Мунстоуна.

Дж. Паджетт. Джаспер. Джейс.

На локте у него повисла стильная юная леди в весеннем пальто лимонного цвета и шляпке, подвязанной у подбородка прозрачной желтой лентой.

Я развернулась и юркнула в продуктовую лавку. Через окно я разглядывала Джаспера и его элегантную подругу. Кто она? Они рассмеялись. Девушка прижалась к нему и показала рукой на какой-то предмет в витрине. Они перешли на другую сторону улицы, сцепившись друг с другом локтями. Увидев его с этой лимонной карамелькой, я испытала прилив ревности: хотелось задушить их, схватив за хрупкие шейки. Когда они удалились, я ретировалась в свою кладовку, и там горе вылилось мощным шквалом. Я утихомирила его, прижав руки к глазам. Джейс Паджетт вернулся, как мне и мечталось в глупых фантазиях. Лучше бы я уехала на Восток и ушла в монастырь. Я страдала от крушения своих иллюзий, вынужденная любоваться им и Карамелькой и наяву, и во сне.

– Вы видели юного Паджетта с новой секретаршей графини? – болтала Дотти Викс в пекарне с Флорри Фелпс.

Так я узнала, что Карамелька – это Элен Дюлак, написавшая мне о том, что заняла мою должность. Неприязнь к ней и возмущение, вызванное чудовищным убийством отца, питали мое мстительное желание доказать, что я не кучка мусора, которую можно спихнуть с горы вместе с грудой обломков. Я боялась, однако, что именно такой кучкой мусора и была.

На следующий день я завернула за угол возле банка и снова увидела Джейса. На этот раз он был один, в летнем костюме, с карманными часами в руке. Он поднял глаза и вздрогнул.

– Сильви Пеллетье! Живая и здоровая.

Я не чувствовала себя в тот момент ни живой, ни здоровой. Проткнуть бы ему горло перьевой ручкой.

– Я думал, ты уехала из города, – нагло солгал он своим лживым ртом. – Я не знал, где тебя искать. – Он покачнулся, словно от порыва ветра. – Ты что, не получила моих писем?

– Одно письмо пришло в феврале, – ответила я холодно. – То, что вы написали перед Рождеством. Там говорилось, что были и другие, но…

– Ты не получила?.. – Он запнулся. – Почта здесь дрянная. Я это исправлю. А ты не написала ни строчки в ответ, Иезавель с мраморным сердцем. – Взгляд Джаспера был рассеянным, и он щурился без очков. Он был откровенно пьян посреди бела дня. – Я-то думал, ты благовоспитанная девочка. А оказалось, что ты любишь разбивать мужские сердца.

Он не походил на человека с разбитым сердцем. Я рассмотрела его в ярком свете: волосы были приглажены по-новому, от пробора в центре. Он стал бледнее, похудел, глаза впали.

– Ты говорил, тебя изгнали, – заметила я.

Он состроил гримасу преувеличенного удивления:

– Я так сказал?

Раскаленную кочергу тебе в глотку.

– И вообще-то я написала ответ. Отправила на адрес колледжа…

– А, вот в чем причина. Смена адреса. Приношу извинения за недоразумение, – пояснил он. – Я получил диплом в январе и вернулся в Бель-Глейд. Я болел. Но теперь… выздоровел. И восстановлен в правах. Отец дал мне шанс на искупление.

– Искупление обычно подразумевает наказание, – заметила я.

– Наказание, да. Меня приговорили к управлению компанией под надзором полковника Боулза. Но радует то, что отец предоставил мне неограниченную свободу действий.

– Так тебя короновали, король Джаспер, – усмехнулась я. – Только у королей неограниченная свобода действий.

– Ха-ха, Сильви. Как остроумно. Как ты провела эту зиму? Спорим, она была снежной.

Кровавой. Мозги по всему карьеру. Губы мои задрожали.

– Что такое? – спросил он с тревогой на лице. – Сильви?

Проклятая доброта и проклятое знакомое прикосновение к моей руке.

– Мой отец погиб в каменоломне, – ответила я, заливаясь слезами.

– Твой отец? Француз? – Улыбка сошла с его лица.

– Об этом напечатали в газете.

Он отвернулся, заикаясь и пытаясь осознать новость.

– Это… ужасно… Мне так жаль. Я не знал. Я слышал про… несчастный случай, но понятия не имел кто… Я только вчера вернулся в город…

Он снова покачнулся, и его рука с искренним сочувствием легла мне на плечо. Это сочувствие было пищей для голодающего, только отравленной.

– Я знаю, как ты любила отца.

Я всхлипнула.

– Ох, милая Сильви. Я… ох, – он помассировал макушку и достал из кармана серебристую флягу, протянул мне. – Вот лекарство.

– Мне не нужно твое лекарство.

– Что я могу… Чего ты хочешь?

Разбить тебе лицо. А еще опереться на твои плечи, спрятаться под лацканами твоего пальто. Чтобы ты кормил меня орехами и боролся со мной в реке.

И я сказала:

– Я хочу, чтобы ты сделал одну – всего одну – правильную вещь.

– Одну правильную вещь? – Он отхлебнул из фляги с виноватым видом. – Что… ты имеешь в виду, всего одну?

Я не ответила, давая ему время помучиться.

– Когда ты приедешь в «Лосиный рог» этим летом? – спросил он.

– Для меня там не нашлось работы.

Джейс покраснел: видимо, вспомнил про Карамельку.

– Я поговорю с полковником, – сказал он. – Теперь я главный. У меня есть полномочия. Предоставь все Джейсу.

Мы смущенно пошли рядом по дорожке. Дважды казалось, что с его губ вот-вот сорвутся мучившие его слова. И в один момент он, похоже, уже готов был развернуться и сбежать, чтобы не страдать от моего душащего молчания. Мы пришли на фабрику.

– Я сейчас встречусь с полковником, – сказал он. – Найду тебе должность.

Мне не нужна была должность.

На погрузочном дворе в воздухе болтался блок мрамора. У меня в воображении цепь лопнула, раздавив всмятку людей внизу.

– Тебе стоит прийти в «Лосиный рог», – сказал Джейс. – Попрощаться с нашей подругой Ингой.

– Попрощаться?

– Она едет на остаток лета в Ньюпорт, потом в Европу. Не знаю зачем и когда. Не стану притворяться, что понимаю женщин.

– А в чем притворяться станешь?

– Тсс, Сильви…

Он произнес мое имя с упреком, словно никогда не бормотал его у меня на плече и не признавался в письме в своих желаниях, в плотском самозабвении, вызванном парами бурбона.

– Инга будет рада тебя видеть.

Он снова тронул мою руку с выражением виноватого сочувствия и исчез в дверях конторы.

Собственноручно изжарила бы его на огне, и сама вращала бы вертел. Мой разум был охвачен ревностью, и теперь я полагаю, что именно ревность, вместе с похотью и жадностью, дала начало целой цепочке неправильных решений. А еще любовь. Даже теперь я склоняюсь к мысли, что безумная любовь, пусть и извращенная, все еще держала меня в своих тисках. Я хочу в это верить. Если ты действуешь не ради любви в том или ином ее виде, то что ты за человек?

Глава двадцать четвертая

Два дня спустя, подстегиваемая неясным и безрассудным намерением, я поднялась по дорожке между каменными колоннами, возвышавшимися на подъезде к особняку «Лосиный рог». Порычала на львов, проходя мимо их застывших разинутых пастей. Мне пришла мысль рассказать про случай с отцом и потребовать компенсацию. Я хотела, чтобы все Паджетты ползали на коленях, прося прощения, а потом предложили мне денег. Я не знала пока, каким образом осуществить задуманное. Джейс позвал меня попрощаться с Ингой, хотя единственное, что мне хотелось сказать каждому из них, – «гори в аду».

С терзаниями моей уязвленной гордости смешивалась надежда, что мне, возможно, удастся вернуться в замок. Благодаря чувствам принца. Изгнание из волшебной страны с ее сахарными лебедями было невыносимым. Несправедливым. Я была подруга! Фаворитка лета! И что я сделала, чтобы заслужить безразличие? Может, меня хотя бы угостят апельсиновым соком.

У двери кухни появилась Истер, без обычной улыбки, кожа ее посерела. Волосы поседели, а сама она сильно похудела, и скулы впали.

– Истер? Не ожидала встретить вас здесь. Я думала…

– Что ж, похоже, эти ребята жить без меня не могут.

– Джаспер говорил, вы уехали в округ Уэлд…

– Не слушай, что говорят Паджетты. Важно, что они делают. – Она вернулась к печи. – Мы с Грейди поехали в Дирфилд, это верно. А Джейс сказал, что отправит нам фургон с припасами. И что, он прибыл? Нет. Зато туда добрался снег, словно его послал сам дьявол. – Она показала мне левую кисть: на двух пальцах не было кончиков, их отрезали до первого сустава. – Отморожены.

– О нет, Истер, – ужаснулась я. – Какой кошмар. Позвольте вам помочь.

Она указала на кастрюлю, в которой варились яйца:

– Почисти их, пожалуйста.

– Да, мэм. – Я отнесла дымящуюся кастрюлю к раковине.

– Как вы, ребята, живете там наверху в этом жутком неестественном холоде, я не понимаю. – Истер рассказала, как ее застигла метель по дороге из Форт-Моргана в Дирфилд. – Эти места жестоки, как пес Люцифера.

Я вылила воду из кастрюли, подняв облако пара, и принялась чистить яйца.

– Тебе будет чем заняться, пока не вернется миссис Наджент.

– Я пришла повидать миссис Паджетт, – сказала я. Вряд ли стоило говорить, что я пришла расколотить их статуи.

– Желаю удачи, – рассмеялась Истер. – Напомни, как тебя зовут. Вы так похожи, летние девочки. Не могу вспомнить вас на следующий год.

Летними девочками она называла белых, и я поняла, что была лишь одной из целой череды прошедших через ее кухню, а вовсе не особенной, какой она стала для меня, научив готовить соусы и рассказав столько историй. А чему я научила ее? Ничему.

– Сильви? Верно? – Она улыбнулась. – Припоминаю. Из Луизианы, с французской фамилией – как там тебя? Но ты хорошо помогала на кухне, вот и яйца ловко чистишь. – Маленьким ножом она отрезала стебель от клубники. – Зима в Колорадо чуть не содрала с меня кожу, но я все еще недостаточно белая, чтобы голосовать.

– Женщины получили право голоса в тысяча восемьсот девяносто третьем году, по крайней мере в Колорадо, – моя начальница в газете говорит, что скоро мы получим его во всех штатах, и…

Она вознаградила мое оптимистичное всезнайство одним из своих пристальных взглядов.

– А почему вы не вернулись домой в Ричмонд?

– Ричмонд, – фыркнула она. – Нет уж. Я вернулась только сюда, потому что Джаспер написал моему сыну Калебу и упросил нас готовить здесь. Пообещал хорошие деньги, теперь, когда папа посадил его в кресло начальника. Еще одно лето, так и быть. Маркус остался в Дирфилде с моим мужем. Они строят столовую, я назову ее «Солнечное кафе», потому что нам там нужно больше солнца. – Она рассмеялась. – А Калеб хочет основать университет. Да. Так что мы с Калебом здесь из-за денег.

– Я тоже, – сказала я, промолчав про другие мотивы: желание триумфа и мести. – А Джаспера нет? – спросила я небрежно.

– Все еще спит. В такой-то час. Я беспокоюсь за этого мальчика. Как, скажите, он будет начальником, если он такой – ну, ты знаешь. Я видела, вы с ним любезничали в прошлом году. Но что можно поделать? Он вырос. Я считаю, что Джаспер хороший мальчик. Я его воспитала. И сердце у него в правильном месте. Но голова… хм. Он влезает в неприятности через день, пьет спиртное в компании мисс Хелен.

Карамелька. Я покатала яйцо, и вместе с яичной скорлупой внутри меня тоже что-то треснуло.

– Он должен вести дела, – не умолкала Истер. – А не разгуливать везде с такими женщинами. Яблоко от яблоньки… – Она забрала у меня миску с очищенными яйцами. – Мне нужно помять желтки. Сотня яиц для сотни чертей.

– Каких чертей? – Ее откровенные реплики поразили меня новизной, она стала безудержной.

– Мне следовало бы прикусить язык, – добавила Истер. – Но я не стану. Это пикник компании. Американские торговцы памятниками. Целая сотня приехала утром по железной дороге. Продавцы могил. Их больше волнуют мертвецы, чем живые, верно?

– Мертвые их тоже мало волнуют, – с горечью бросила я. Истер заметила эту горечь. На мгновение мы с ней увидели друг друга: я разглядела красные прожилки в ее глазах. – Мой отец погиб в каменоломнях, – сказала я, и подбородок у меня затрясся.

Она отложила нож и тронула мою руку своими искалеченными пальцами.

– Это большое горе, – сказала она. – Но не позволяй ему сожрать тебя – оно может, мне ли не знать.

Ее сочувствие обезоружило меня, я чуть не упала к ней в объятия с рыданиями.

– Мне жаль, Истер, – сказала я, – что и тебе знакомо такое большое горе.

В тот самый момент миссис Наджент появилась в дверях в сопровождении двух похожих на крольчих девушек в новенькой форме. Она замерла при виде меня.

– Что, святые угодники, ты здесь делаешь? Нам не нужны больше помощницы на лето.

– Пришла повидать миссис Паджетт, – ответила я. – Просто поздороваться.

– Ты как раз вовремя, чтобы попрощаться, – заметила Наджент.

Я прошла через черный коридор и услышала голос Инги еще до того, как попала в оранжерею. Остановилась у двери, с отвращением глядя на женщину с волосами цвета сливок, сидящую в моем кресле с блокнотом и записывающую мелодичный щебет Инги на французском. Это была Элен. Карамелька. Я представила, как выливаю ей на голову пузырек чернил, стоявший на столе.

– Мадам, – произнесла я, став пунцовой от нервов.

– Сильви! C’est toi![107] – подпрыгнула Инга. Она расцеловала меня в щеки: левую, правую и снова левую. Потом представила меня своей компаньонке: – Элен Дюлак, voilà, познакомься с мадемуазель Сильви Пеллетье. Элен – моя дорогая подруга из Брюсселя.

Элен взглянула на меня свысока глазами цвета синих люпинов.

– Рада знакомству, – сказала я. – Enchantée.

Приятнее всего мне было бы видеть, как она превращается в жабу. С бородавками на подбородке.

Элен попрощалась и вышла, помахав пальцами в точности как Инга.

– Садись. Сильви, прошу тебя, душенька, – Инга похлопала по креслу. – Расскажи мне все. Как прошла зима? Как семья? Возлюбленные? – Она заметила, как я сглотнула комок в горле, и запнулась. – Сильви?

– Мой отец, – пролепетала я. И рассказала, что случилось.

– О нет. – Она в ужасе зажала рот рукой. – Бедное дитя.

Она обняла меня нежными руками и бормотала слова утешения, и я приткнулась к ее худому плечу, забыв крикнуть: «Убийцы, правосудие, прощение». Странное спокойствие спустилось на нас благодаря ее доброте. В ней тоже появилась какая-то новая грусть. Мы сидели рядом, слушая, как муха сердито жужжит на окне.

– Я понимаю, Сильви. Видишь ли, Бизу тоже погиб. Я плачу о нем каждый день. – Собачку раздавило такси в Нью-Йорке. – Как бы я хотела тебе помочь. Но ты не представляешь, как ужасно на нас все это отразилось. Финансовый кризис. Банки. – Она обмахнула себя рукой. – Мой муж, он… возможно, мы разведемся.

– Мадам?

– Я причина скандала. Знаю, ты слышала. Все слышали.

– Нет, мадам. Я пришла просить работу.

Не это я собиралась сказать, но мне приятно было видеть смущение на лице Инги.

– Ах, как жаль, Сильви. Но это невозможно. Я скоро уезжаю в Европу. Все кончено. Все. Король – наш друг Леопольд – не хочет вкладывать деньги. Не будет инвестировать. И вот, муж потеряет каменную компанию. Больше никакого мрамора. Останутся только угольные предприятия. Двадцать угольных шахт от Нью-Мексико до Монтаны.

– А как же каменоломня? Фабрика?

– Пф-ф. Мрамор не приносит прибыли, он только для красоты. Игрушка для его сына. Отец передает управление Джейсу, пополам с полковником. Джейс хочет добиться здесь успеха. Бригадиры покажут ему тузы ремесла.

– Азы.

– Тузы, азы, – пожала она плечами. – Какая разница.

Меня все еще сдерживали понятия закона и частной собственности. Я ничего не разгромила и не украла никаких ценностей в отместку. Вместо этого я слушала, как Инга учит меня прощению.

– Добыча камня – трудный бизнес, – сказала она. – Пожелаем удачи месье Джейсу. Этой зимой он стал мне другом. Мы провели несколько месяцев в Виргинии, пока он оправлялся от болезни. Ты знала?

Она увидела по моему лицу, что нет. Может, он вправду не получил мое письмо в колледже, потому что уже уехал.

– Он выздоравливал в Бель-Глейд. Это я предложила ему встать во главе компании. Джейс и я – мы одинаково смотрим на вещи. Ему нравятся мои социологические проекты. Думаю, Джаспер стал счастливее с тех пор, как Элен… – Она увидела мое лицо. – О, merde. Я забыла про твою безумную любовь…

– Нет, – возразила я. – Я никогда…

– Послушай меня, забудь его. Так поступаю я. Забываю. В мире десять миллионов мужчин. Найду другого. И ты найдешь. Этот парень невротик. Зол на самого себя. На отца. У него экстремальные взгляды в политике. И взрывной темперамент.

– А чем он был болен? Что за недуг?

– То, что он так любит, – виски. Ты же знаешь, он пьет. У него случались провалы в памяти. И еще он одержимый. Слишком погружен в свои книжки.

На моем рукаве болталась ниточка. Я потянула за нее, распуская ткань.

– Ах, малышка, не волнуйся насчет Элен. Она только играет с ним. Я предупреждала его: она ловит рыбу покрупнее. Он для нее лишь летнее приключение. Она ни за что не останется в этом городке. В августе приедет ко мне в Ньюпорт. А зимой вернется в Брюссель. Она поживет здесь еще несколько недель и поможет мне уладить дела. Элен и я, мы сестры со времен шато Лакен. Понимаешь?

Я разглядывала мозаичный рисунок на мраморном полу, сахарного цвета плитки, и лучи солнца, падавшие на них через стекло и освещавшие клочки воздуха. Нигде не было крови и отрезанных пальцев, разорванных взрывом тел. Только красивый пол. Я направилась к выходу.

– Сильви, постой, – остановила Инга. – Еще один совет. Я в последнее время читаю твою газету. И хочу тебя… предостеречь. Это опасно. Ты это знаешь?

– В чем опасность?

– Им не нравится эта женщина, мисс Редведьма.

– Редмонд.

– Они совещались, как остановить ее. Полковник Боулз и мой муж. Они прикажут Джейсу выкинуть ее из города.

– Это невозможно. Как они это сделают?

– Я их отговаривала. Но… – она пожала плечами. – Боулз делает что хочет. Прошу тебя, будь осторожна.

– Спасибо за доброту.

– Все к лучшему, – бросила она мне вслед. – Все к лучшему, вот увидишь.

Тогда я видела ее в последний раз. Я слышала потом, что зимой 1914 года она – ангел рабочих поселков – отправилась в Ипр на фронт кормить голодающих бельгийских детей и ее убило немецким снарядом, попавшим во фламандский полевой госпиталь.

– Компания хочет выгнать вас из города, – сказала я К. Т. – Миссис Паджетт сказала, они обсуждали это на совещании.

– Что еще нового? – пожала она плечами.

– Ходят слухи, что герцог и графиня разводятся.

– В самом деле? – Она обожала скандалы.

– По мне, так пусть весь выводок Паджеттов сиганет в озеро, – пробормотала я.

– Надо же, ты сменила пластинку.

Моя новая пластинка с мелодией безразличия и злобы скрывала горькую правду: я перепутала уколы ревности с любовью. Сердце желает того, в чем ему отказывают: трудный урок. Я все еще не могла забыть Джейса, хоть временами и ненавидела, и все еще надеялась, что Карамелька бросит его, как и говорила Инга. Я теребила в руках старый платок с инициалами Джей-Си, хотя эти буквы говорили лишь об утраченной любви. Но и утраченная любовь остается любовью.

Через несколько дней К. Т. объявила о результатах своего расследования:

– Наша леди Щедрость, говорят, завела роман с инструктором по верховой езде.

Я вспомнила Седрика в его комичных брюках галифе.

– Быть не может, – заявила я.

– Или это был английский дипломат, или брокер из Нью-Йорка. А возможно, и все трое. Герцог решил умыть руки и отделаться от нее.

СЮЗИ СООБЩАЕТ:

Миссис Ингеборга Лафолетт де Шасси Паджетт, известная среди местных как леди Щедрость, не останется на лето в особняке «Лосиный рог». Сообщают, что она поедет путешествовать по Европе, но не в сопровождении мужа и без своего бедного маленького пуделя, чьи ужимки так забавляли жителей прошлым летом, когда она ездила по городу по своим самаритянским делам. Бедный Бизу отправился в собачий рай. Сюзи выражает искренние соболезнования в связи с потерей преданного друга.

– Какая вы злая, – заметила я. – Она любила этого пса. Мне ее жаль.

– Жаль? – переспросила она. – Я волнуюсь за тебя, Пеллетье. Как у тебя из всех людей на свете может остаться сочувствие к этой породе? Подумай, сколько всего я могла бы написать. Слухи о банкротстве. Развод. Его черный сын. Финансовое мошенничество. Моя колонка – образец сдержанности. Ей стоит меня поблагодарить.

– Черный сын? – удивилась я. – О чем вы говорите? И это был не пудель, а шипперке.

– Ох, – моя начальница хлопнула себя по лбу в притворном раскаянии. – Шипперке. Спасибо, я внесу исправления. Ты не знала, что тот парень-негр, повар на «Рассвете», – его сын?

Глава двадцать пятая

– Чей сын? – влез в разговор Джордж Лонаган.

Он придерживал дверь для старушки с птичьими глазками, одетой в черное, с белым кружевным воротником вокруг шеи. Он прислуживал ей, словно это была миссис Астор.

– Дамы. Хочу вам кое-кого представить.

Ее можно было можно было накрыть чашкой, такая она была махонькая. Порыв ветра мог унести ее прочь, прямо в облака. Волосы ее напоминали белый хлопковый пух. Хотелось вынуть из них шпильки и помять их пальцами.

– Это миссис Джонс, – представил ее Лонаган.

Она воззрилась на нас сквозь стекла круглых очков и глубоко вдохнула.

– Обожаю запах типографской краски! – сказала она с ирландским акцентом. – Вы знаете, что я однажды напечатала газету? Я напечатала «Призыв к разуму», и призываю к нему до сих пор. Вы, дамы, печатаете правду? Мне говорили, что да. Снимаю шляпу. Ведь говорить правду трудно. Никому она не нужна. Людей трудно разбудить. В них много глупости. Нам надо добраться до газет.

– До одной вы уже добрались, – сказала К. Т. – Спасибо, что проделали такой долгий путь.

– Я уже находилась в Колорадо, навещала моих мальчиков в угольных шахтах господина Рокфеллера в Тринидаде. И подумала, почему не заехать?

– Я в восторге от встречи с вами.

– А я буду в восторге, если смогу дать отдых ногам возле вашей печи на несколько минут. Вы знаете, что мне восемьдесят два года? Я проехала тысячу миль и съела всего одну корку хлеба со вторника, но мне много и не надо. Не утруждайте себя.

– У нас найдется для вас горячая еда, матушка, – сказал Джордж.

Эта старуха была матерью Лонагана? Я искала схожие черты в морщинках ее лица и веселых глазах.

– А наверху для вас найдется постель, – сказал он ей. И, как хороший сын, отнес туда ее сумку.

– Постель – это роскошь, Джордж, милый. Я спала на камнях и каменном полу тюрем, и буду делать это снова, прежде чем сойду в могилу. Я готова на это ради моих парней.

– Матушка, вы святая.

– Скажите об этом президенту. Он называет меня угрозой.

К. Т. отвела миссис Джонс наверх. Джордж закурил и взгромоздился в углу возле типографского стола, пока я сортировала шрифты. Мне было приятно видеть его.

– Как мило, что вы путешествуете со своей матерью, – заметила я.

– Ха! Она мне не мать. Это великая матушка Мэри Харрис Джонс.

– Но где же ее ряса? – спросила я, смущенная отсутствием плата на ее голове.

– О, это забавно. Где ряса? – зычно захохотал Лонаган. – Она не монахиня. Миссис Джонс состоит в ордене Святых Тружеников. Давным-давно она потеряла четверых детей из-за желтой лихорадки в Теннесси. Теперь ее зовут матушкой представители трудящегося класса. Матушка-львица для миллиона детенышей. Она держит их всех в кулачке и может вырвать гору с корнем и перенести куда-нибудь в тропики. Вот какая у нее сила.

Она казалась такой же сильной, как тряпичная кукла с высохшим яблоком вместо головы.

– Она здесь благодаря тебе, – сказал Джордж. – Я показал ей твое письмо и попросил помочь сплотить ребят. И именно ты повезешь ее завтра в Каменоломни.

– Зачем ей туда?

– Провести собрание, – ответил он. – Мы будем признательны, если вы поможете нам в раздаче листовок. Редмонд сказала, вы с ней распечатаете их и распространите.

Лонаган взял мою ручку и клочок бумаги и нацарапал печатными буквами:

СПЛОТИТЕСЬ!

Встреча в конюшнях Каменоломен

14 июля 1908 года в 19 часов

С УЧАСТИЕМ

МАТУШКИ ДЖОНС

и

ОБЪЕДИНЕННЫХ ГОРНОРАБОЧИХ

Объединяйтесь. Вот оно снова. То, чего так боялась мама. И чего хотел отец. Для него теперь слишком поздно. Но, может, теперь получится профсоюз и бабушка с огромной силой сплотит всех вместе с агитатором Джорджем, сжимавшим сигарету в усмехающихся губах. Он оперся о стол и смотрел, как я набираю шрифт из коробки с буквами.

– У тебя все задом наперед, – заметил он.

– Да неужели, – я хлопнула себя по лбу ладонью.

– Ха, просто проверял тебя.

Я снимала листовки с пресса, пока он помогал со шрифтами на типографском столе, присвистывая. Мне было комфортно работать рядом с ним.

– Когда закончите с этими извещениями, дам вам мой собственный текст для печати. – Он гордо показал мне результат своих трудов. – Ну что, напечатаете это?

МИЛАЯ СИЛЬВИ, ДАВАЙ СХОДИМ ПОЕСТЬ МОРОЖЕНОГО

– Я умею читать вверх ногами. – Его приглашение обрадовало меня.

– Что ж, тогда выскажусь напрямую. Ванильное или клубничное?

Запрещать мне теперь было некому. В лавке мороженого Джордж заплатил за два рожка. Мы взяли их и пошли не спеша по Мраморной улице, улыбаясь друг другу в пыльной духоте дня. Я надеялась, что Джаспер Паджетт увидит нас и его перекосит от ревности. Я слегка оперлась о Джорджа, словно случайно. Он не ошибался, думая, что нравится мне.

– Завтра, – сказал Джордж, – поезжайте в Каменоломни с миссис Джонс и раздайте листовки у общежития. И просуньте их под двери хижин. Сплотите женщин, как настоящий товарищ.

– Я ваш товарищ? – Мне понравилось, как это звучит.

– Ты мой товарищ, если хочешь этого, милая. – Нетрудно догадаться, что слово «милая» мне тоже понравилось. – Почему бы тебе не присоединиться к презренным созданиям вроде меня и хорошим людям из профсоюза? Твой папа был нашим сторонником.

Он запел себе под нос: «Была у меня девчонка с одной деревянной ногой…»

– Мой отец это пел, – сказала я, поразившись тому, что слышу песенку снова.

– А от кого, ты думаешь, я ее узнал?

Улыбка скользнула по моему лицу.

– Молодчина! – похвалил Джордж. – Приятно видеть, что ты немного развеселилась. Придает тебе, же не се ква… как тебе мой французский? Очень даже бон, согласна?

– Ужасно, – ответила я по-французски.

– Террибль! Видишь? Я компрене-ву прекрасно. Твой отец давал мне уроки. Я знаю connard и sacre cochon[108]!

Джордж Лонаган вышагивал по улице длинными ногами в мятом пальто и шевелил забавными маскировочными усами. Я в последнее время стала хмурой и серьезной, но ему удалось меня рассмешить попытками говорить по-французски.

– Бон-журр! – улыбнулся он миссис Фелпс. Поприветствовал пожилого господина у цирюльни словом «мес-шур» вместо месье и вел себя так, словно прожил в Мунстоуне всю жизнь. В продовольственной лавке он купил табак и поприветствовал мистера Кобла:

– Добрый день, сэр! – И про себя пробормотал: – Жополиз.

Я рассмеялась.

– Холуй компании.

Мы гуляли по городу, насмехаясь над лизоблюдами и халдеями и ужасаясь грабительским ценам в лавке компании. Потом остановились понаблюдать за парой щенков, боровшихся в пыли. Джордж схватил одного и сунул мне в руки. Тот заерзал, лизнул меня в лицо и слизал мороженое с моих пальцев. Трудно было удержаться от смеха при виде этого создания, наши с Джорджем глаза встретились, и я заметила веселье и доброту в его глазах, а он заметил в моих интерес к нему. И мы стояли рядом, покрытые пылью, сюсюкая со щенком, в которого втюрились по уши, используя чувства к нему как шифр.

– Ты ему определенно нравишься, – заметил Джордж.

– Ох, я его просто обожаю! – воскликнула я, позабыв о своих несчастьях и о Джей-Си.

– Оставим его себе, – заявил Джордж, словно это было дело решенное.

Пес пошел за нами в «Рекорд», виляя исполненным надежд хвостом, словно метрономом.

На следующий день еще до рассвета меня обрадовало появление Джорджа: он ждал у дверей редакции возле повозки Дженкинса. Миссис Джонс спустилась в полной готовности, надев шляпу.

– Лучше начать до того, как «пинкертоны» пронюхают, что миссис Угроза здесь, – сказал Джордж.

Мы загрузили листовки и экземпляры газеты.

– Я поеду встретиться с парнями на фабрике, – сказал Джордж. – Присоединюсь позже.

– Привези ту женщину-репортера, – попросила миссис Джонс.

– Ты поедешь вместе с ней, – он улыбнулся мне, театрально сняв шляпу.

– Делай заметки! – помахала нам вслед К. Т. и вернулась в постель.

Наши фонари отбрасывали длинные тени на горы. Миссис Джонс похлопала меня по руке и завела разговор:

– Джордж рассказал мне, что ты потеряла отца при взрыве.

– Да.

– Вот что я скажу тебе: в шахтах Колорадо случается больше травм и смертей, чем где бы то ни было в мире. Они убили твоего отца, а потом вышвырнули вас под дулами пистолетов. Обошлись хуже, чем с собаками. Как поживает твоя бедная храбрая матушка?

– Она увезла братьев назад на Восток, – ответила я, почувствовав острую тоску.

Миссис Джонс зацокала языком и начала выспрашивать меня, мастерски выуживая информацию:

– Какое ты получила образование? Каковы твои амбиции? Откуда ты родом?

Она рассказала мне, что эмигрировала из Ирландии в Канаду.

– Мои родные были бедными и несчастными, как и твои. Даже хуже! Не умели читать и писать. – Мы ехали вслед за солнцем, поднимавшимся над Золочеными горами, а она сочувственно положила ладонь мне на плечо, вспомнив о собственных горестях. – Я потеряла семью в Теннесси. Мы пережили похожую боль.

– О, миссис Джонс, – воскликнула я. – Мне так жаль.

– Нельзя горевать долго, – сказала она. – Мы молимся за мертвых, но отчаянно боремся за живых. Сегодня мы привезем в горы трубы, чтобы дать этим парням шанс в борьбе.

– Я бы на это не рассчитывал, – заметил Дженкинс.

– Если вы восстанете против этих жирных толстосумов и их цепных псов, – возразила миссис Джонс, – если встанете бок о бок со своими братьями и сестрами, вы одержите верх.

Мы медленно забирались вверх по слону. Птицы порхали в кустарниках: перистые белокрылки и серые большеклювики. Это я придумала им такие названия. Трудяги и певчие пташки, как и люди. Солнце отражалось от драгоценных вкраплений в скалах. Миссис Джонс вдыхала полные легкие воздуха и осматривалась. Мы заметили крышу «Лосиного рога» внизу, и это зрелище наполнило меня горечью.

– А ты знала, – сказала миссис Джонс, показывая рукой вниз, – что построить дворец вашего местного царька Паджетта обошлось в два миллиона долларов? Целое состояние, потраченное на красное дерево и позолоту. А еще он стоил жизни трем работягам, чьи имена давно позабыты, зато имя Паджетта увековечено на стенах зданий университетов. Он называет это филантропией.

– Дом очень элегантный, – заметила я, все еще восхищаясь особняком. – Я там работала.

– Тебя прельщает роскошь, моя милая? – Она похлопала меня по колену. – Она прельщает нас всех. Но роскошь превращает людей в рабов. Не забывай об этом. Рай богатых зиждется на аде для бедных. Я предпочитаю другую дорогу: приветствия товарищей и дыхание свободы. Поддайся я искушению роскоши, вероятно, утратила бы саму себя.

Утратила ли я себя? Предложи мне кто-нибудь истинную роскошь, я бы, несомненно, поддалась искушению.

– У Паджетта и его собратьев по пиратскому цеху Рокфеллера и Гулда у каждого больше денег в банке, чем половина всей казны США! А теперь посмотри туда.

Она указала рукой на обочину путей, где повсюду как подснежники были раскиданы белые палатки.

– Это убожество компания Паджетта называет бесплатным жильем. Вот в каких роскошных условиях обитают рабочие карьера и железной дороги. Не защищенные от разгула стихий, не знающие, куда преклонить голову ночью. Их заставят жить в этом поселке даже зимой. Остановите-ка повозку на минуту.

Миссис Джонс соскочила. Мужчины, работавшие на путях, сняли свои островерхие соломенные шляпы, увидев ее приближение.

– Приходите завтра вечером, – сказала она им. – Все вы, парни. Вылезайте из палаток и готовьтесь к битве.

Она вынула листовки и раздала им. Один из парней перевел текст на язык, звучавший для моего уха ужасно странно. Рабочие расплылись в улыбках, стали благодарить по-иностранному, покачиваясь и кланяясь. Дженкинс уставился на них во все глаза. И я тоже. Удивительно, когда встречаешь у своего порога людей со всего света. Может, однажды я объеду весь мир, как Нелли Блай, и стану известной, описав свои приключения для газет.

– Приходите на собрание! – крикнула миссис Джонс, когда мы стали удаляться от рабочих.

– Неа, матушка, зачем нам эти китаезы и другие инострашки, – заявил Дженкинс.

– Прошу прощения? – уставилась на него миссис Джонс.

Я не стала пояснять его бормотание, она поняла все без труда.

– Во-первых, эти рабочие не китайцы, а японцы. И у вас общие беды. – Она отчитывала Дженкинса как учительница: когда-то она ею и была. Но обучала она его предметам, которых нет в школе. – Так что пусть вступают в профсоюз. Почему вы боитесь того, что они сплотятся? Если вы настоящие американцы, вы скажете Паджеттам, что нация требует защищать всех рабочих от эксплуатации их труда.

– Хей-хей-хей, дамочка, – вытянул руку Дженкинс, чтобы остановить поток ее слов. – Незачем так беситься.

– Эти парни тебе не враги, сынок, – сказала она. – Ты сам знаешь, кто враг.

Я не знала, кто враги Дженкинса, зато у меня был свой личный список: Джуно Тарбуш, Харольд Смайли, полковник Боулз и герцог Паджетт. А еще Карамелька. Был ли в списке Джейс? На мгновение добряк Джордж Лонаган отвлек меня остротами и мороженым, но я еще видела радужные картинки про Джейса. Тот не был моим противником, но не был и другом.

В конюшне Каменоломен Дженкинс распряг лошадей. Миссис Джонс стояла в повозке и передавала мне пачки газет. Потом скинула вниз ящик с сорока фунтами картофеля, мешки с кукурузной крупой и другой провиант для общежития.

– Миссис, – предостерег Дженкинс. – Вы бы полегче. Передохните.

– Я не отдыхаю, – презрительно фыркнула она. – Если бы эти нежные бабочки из высшего общества занимались физическими упражнениями, не понадобилось бы столько докторов для богатых.

Миссис Джонс оттянула брезент, и под ним обнаружился длинный ящик с торчащей из щелей соломой. Она ткнула в него своей маленькой ножкой в черном ботинке.

– Не трогайте, – предостерег Дженкинс.

– Если это ружья, – заметила миссис Джонс, – советую закопать их.

– Кое-кто велел привезти их сюда, – заявил он. – Не скажу кто.

– Скажи этому типу, кто бы он ни был: мы здесь хотим голосовать, а не стрелять. Если здесь найдут ружья, тебя бросят в пересыльную тюрьму и продержат там всю зиму без пальто. А кто даст сахарку Конфетке и Детке? – она нежно потрепала лошадей и вынула из кармана угощение для них. – Лучше закопать эти пукалки, сынок, или унести туда, где их не пустят в ход.

– Да, мэм, – послушно пробормотал он. – Скажу заказчику, чтобы позаботился об этом.

Люди ели у нее с руки, как и животные.

– Сильви, отведи меня к женщинам.

Я взвалила на себя мешок с газетами и листовками: слова попадают в цель не хуже ружей. Сплотитесь!

Утро было прохладным. Мы подошли к общежитию и встретили миссис Квирк на улице: она стирала белье в лохани.

– Сильви! – она подошла обнять меня, но тут ее скрутил приступ кашля.

– Мадам, – сказала ей миссис Джонс, представившись. – Отдохните, не стоит жертвовать жизнью ради всемогущих богатеев. Эти бандиты из корпораций готовы высосать последнее дыхание из ваших легких.

– Это что еще за разговоры? – удивилась миссис Квирк.

– Позвольте, я вам помогу. – миссис Джонс закатала рукава, обнажив веснушчатые руки. Взяв желтоватую простыню из стопки белья, она окунула ее в мыльную пену.

– Спасибо, – сдавленно просипела миссис Квирк между приступами кашля. – Но не стоит…

Я взяла в руки комбинезон и стала застирывать.

– Мы просто предлагаем помощь, – сказала миссис Джонс. – Эти мерзавцы заставляют вас стирать в любую погоду. Они отобрали дом у нашей девочки Сильви и жизнь у ее отца. А теперь отберут и ваше здоровье?

– Сильви, да кто это такая? – спросила миссис Квирк. – И зачем она здесь?

– Это миссис Джонс. – Я протянула ей листовку.

– Я здесь, чтобы рассказать парням, как добиться справедливости, – сказала миссис Джонс.

– Справедливость ждет нас только в раю, – просипела миссис Квирк.

– Сам Иисус боролся за справедливость на земле, – сказала ей миссис Джонс. – Он взял двенадцать мужчин из числа работяг и с ними основал организацию, которая перевернула общество. Точно так же в наши дни профсоюз призовет компанию к ответу.

– Главное, чтобы мистер Тарбуш не услышал ваши слова или кто-то еще из компании, не то они возьмут вас и ваш профсоюз и подвесят за ногу над пропастью, – заметила миссис Квирк.

– Этого не случится, если все мы выступим вместе. Соберите толпу и подготовьте метлы. Стучите в ваши кастрюли.

– Самоубийство, – покачала головой миссис Квирк. – Вы не понимаете.

– Я как раз понимаю, мадам, – возразила миссис Джонс. – В Пайн-Крик я смотрела прямо в дула ружей «пинкертонов» и видела матерей с детьми, поднявшихся, чтобы закрыть угольную шахту и заставить этих каннибалов предложить приемлемое для выживания жалованье их мужьям. И они добились своего. Стало бы огромной помощью, миссис Квирк, если бы вы смогли сплотить женщин. Когда женщины сильны, их мужчины тоже становятся сильнее.

– Хм. Вряд ли в Каменоломнях найдется хотя бы пяток здоровых женщин, – заметила миссис Квирк. – Нам тут весь этот переполох ни к чему.

Миссис Джонс вернулась к стиральной доске и принялась тереть. Встав бок о бок с нами, миссис Квирк тоже погрузила потрескавшиеся красные костяшки в мыльную пену, но так закашлялась, что кровь попала ей на ладонь.

– Чахотка всем известна как болезнь бедноты, – заметила миссис Джонс. – Богатеи, такие как ваш царственный Паджетт, превращают американские дома в инкубаторы, где выращивают бактерии среди бедняков.

– У нас не было бы работы, не найми нас Паджетт, – сказала миссис Квирк.

– Пока вы строите ему замки и трудитесь как рабы за жалкие гроши, он жирует на вашей крови.

– Это хорошее общежитие, – возразила миссис Квирк. – Мужчины не жалуются.

– А должны! Они как дворняжки, которых так много пороли и били, что они боятся пожаловаться.

– Жалобы – семена несчастья, – тихо пробормотала я. – Так считает моя мать.

– Твоя мать перепутала причину и следствие, – сказала миссис Джонс. – Несчастья – это семена, из них растут жалобы, и это ведет к справедливости, если набраться смелости и высказать их.

Таким способом она познакомила нас с искусством устраивать беспорядки и использовала свое очарование, чтобы напроситься на чай. Когда мы сидели за дымящимися кружками, старушка добавила:

– Миссис Квирк, на отдых вы имеете такое же право, как миссис Астор, – и, изображая светскую даму, согнув пальчик и задрав нос повыше, передала ей тарелку с крекерами. – Мадам, не изволите ли? Кое-кто из этих пташек с утра красит щеки румянами стоимостью пять долларов. А у миссис Паджетт есть зубная щетка для собак! И вы слышите от них: «Эти грязные шахтеры». «Эта миссис Джонс – мерзкая старуха». Что ж, я мерзкая, признаю. Мерзкая по отношению к этим кровопийцам и разбойникам.

Миссис Квирк оглянулась через плечо, не подслушивает ли кто разговор. Я молчала, восхищенная тем, как миссис Джонс критикует сильных мира сего. Должно быть, К. Т. рассказала ей про зубную щетку для пса.

– Подпоясывайтесь, – сказала миссис Джонс. – Грядет день расплаты.

– Они выбросят нас с этих гор, – предупредила миссис Квирк.

– А ради чего оставаться? – воскликнула миссис Джонс. – Пришло время для великого бунта.

Я оставила их пить чай и пошла по дорожке Каменоломен, подсовывая листовки со словами «сплотитесь» и «профсоюз» под каждую дверь, куда ветер приносил снежные сугробы всю зиму. Теперь новый ветер проникал под эти двери. Я надеялась, что состоится «великий бунт». Среди хижин бродил призрак моего отца: я видела его в очертаниях комбинезона, свисавшего с бельевой веревки, в паре ботинок у дверного порога. Он умер пять месяцев назад, но, закрывая глаза, я представляла его совершенно четко, перебрасывающего через плечо лопату снега, идущего по этой дороге и весело насвистывающего.

Была у меня девчонка с одной деревянной ногой…

Хижина номер шесть выглядела потрепанной. Никаких признаков того, что здесь когда-то жило семейство Пеллетье. На улицу вышла незнакомка, на голове ее был повязан платок. Из ботинок торчали голые пальцы.

– Здравствуйте. Это вам, – я протянула ей листовку.

– Извините, нет английский.

За ее спиной возникла Ева Сетковски.

– Силь-ви-и! – Она бросилась ко мне и обхватила руками мою талию. – Ты вернулась?

– Можешь прочитать даме это объявление?

– Это моя тетушка. Она теперь живет в вашем доме.

– Прочти это ей, пожалуйста.

– Ты прочти, – сказала Ева. – Я переведу на польский.

Я прочла вслух. Профсоюз. Собрание. Сегодня вечером. Когда Ева перевела, женщина что-то сказала по-польски, потом ушла в дом и закрыла дверь.

– Она сказала, что передаст дяде, – пояснила Ева. – А я скажу брату. Оскар говорит, ты выйдешь за него.

Ее слова прозвучали для меня как угроза. Ева вприпрыжку пошла вслед за мной. Я раздавала листовки, а она кричала:

– Собрание! Приходите на собрание!

Она была прирожденной зазывалой и выманивала женщин наружу. Они восклицали, увидев меня, словно встретили давно исчезнувшего родственника.

– В семь часов! – Ева показала семь пальцев. – Сегодня вечером! В семь!

– Музика? – миссис Чаченко изобразила игру на аккордеоне. – Приносить?

– Да! – воскликнула Ева. – И скажите мистеру Брюнеру принести трубу.

– Это не вечеринка, – заметила я.

– Ну и что? – пожала плечами Ева и покружилась. – Музыка – всегда хорошо.

Глава двадцать шестая

Позже я нашла миссис Джонс и Джорджа Лонагана в конюшнях Дженкинса. Они сидели на задке повозки и пили кофе.

– Сильви! – воскликнула она, подымая свой крошечный кулачок. – Ты готова устроить переполох?

– Я буду делать заметки, – сказала я. – Мы опишем все для газеты, если это поможет.

– Еще как! – воскликнул Лонаган. – Но будь осторожна. От силы красноречия матушки Джонс люди иногда падают в обморок. Она как яростный бульдог, вцепившийся в штаны олигарха.

Миссис Джонс явно понравилось сравнение, и еще больше понравилось, когда я записала его в свой блокнот. Бульдог. Олигарх. Очевидно, что ее слова устроят еще больше переполоха, если напечатать их в «Рекорд». Я на это надеялась. Что же она скажет? Она поправила черную ленту на шее и нетерпеливо постучала ногой. Прозвучал свисток к окончанию смены.

– Что ж, пора! – сказала матушка.

На небе появились фиолетовые и оранжевые полосы. Горы черными силуэтами выделялись на фоне пестрого заката. Я попыталась нарисовать бульдога, хватающего за задницу мужчину в цилиндре. Джордж пристроился рядом со мной и смотрел мне через плечо, хохоча над моими усилиями. Похоже, мы и вправду были товарищами. Я чувствовала важность момента, сидя рядом с ним, словно я и впрямь была настоящим агитатором. Хоки Дженкинс зажег факелы, и воздух наполнился черным дымом.

Никто не появлялся.

– Должно быть, их перехватили шпионы, – предположил Джордж. – Тарбуш мог пронюхать.

Наконец в сумерках со стороны общежития подошел Дэн Керриган. Потом со стороны путей пришел еще один человек. Кристе Болесон. Еще две тени появились на дорожке: братья Меркандитти. Рабочие, окончившие смену, тоже пришли в конюшню, двигаясь с подозрительной осторожностью, словно собаки, приблизившиеся к змеиному гнезду. Оскар Сетковски пришел вместе с Евой.

– Приветики, Сильви! – Он криво ухмыльнулся мне.

Прибыли еще мужчины, с сигаретами в зубах и со скептическими выражениями лиц.

Миссис Джонс вскарабкалась на дно повозки.

– Подойдите ближе, товарищи. Не бойтесь, ребятки, я не кусаюсь.

Теперь уже большая часть населения Каменоломен собралась в стайку во дворе конюшни. На большом валуне у ограды примостился Джуно Тарбуш, поджав ноги. Галстук его болтался. Его можно с легкостью подвесить на этом галстуке. Интересно, он проявил преступную халатность или ему приказали подорвать Улитку намеренно, чтобы убить отца? Этого мне никогда не узнать наверняка, но мне нужен был враг, которого можно винить во всем, и он был таким врагом.

– Это начальник карьера, – предупредила я миссис Джонс. Она поприветствовала его с бойким задором.

Джордж Лонаган тоже поднялся на повозку в своих высоких ботинках, его длинные волосы развевались, а пальцами он цеплялся за подтяжки.

– Господа! – крикнул он. Толпа стихла. – Часть из вас меня знает. Вы слышали мой рассказ об огромной работе, которую проделали Объединенные горнорабочие Америки. И теперь я снова здесь и хочу поведать вам, что профсоюз сможет сделать для вас. В Криппл-Крик профсоюзы добились для работников ставки в три доллара за восьмичасовую смену. – Аплодисменты. – И оплаты сверхурочных! – Аплодисменты. – Вместе мы добьемся того же здесь.

Лонаган завоевал их внимание: три доллара в день было настоящей роскошью.

– С нами, – крикнул Джордж, – вы защитите свои права. Начальство не должно задерживать выплаты. И заставлять вас голодать и мерзнуть всю зиму. Мы здесь, чтобы принять вас в профсоюз.

Лонаган продолжал перечислять преимущества вступления в профсоюз, а я записывала. Рассказывая, он простирал вперед ладони, словно предлагая нам весь мир. Он раскинул руки, словно хотел обнять всех слушавших и защитить их. Молодой его голос был полон надежд и возможностей. Какой-то магнетизм его веры притягивал, действуя на меня как заклинание. То, как он взъерошивал волосы и ходил по платформе, заставляло меня временами забывать записывать его слова. Один раз он резко хлопнул в ладоши, чтобы привлечь внимание, и звук эхом прозвучал в горах, напомнив выстрел. Я подскочила.

– Больше никакой мертвой работы, – кричал он. – Восьмичасовые смены. И деньги в кармане.

Он шутил и воодушевлял мужчин, словно ведущий циркового представления, пока не добрался до самого яркого момента вечера.

– А теперь! – крикнул он. – Представляю вам матушку Мэри Харрис Джонс!

Раздались аплодисменты.

Миссис Джонс вышла вперед и начала свою речь:

– Кто-нибудь, дети мои, когда-нибудь беседовал с вами о жизни, которой вы живете? Чтобы вы могли осознать, как проводите свои дни на земле. Способны ли вы представить для себя более яркую жизнь и сделать ее реальностью? Я сделаю это для вас сейчас. Хочу, чтобы вы увидели себя, как вы есть. Я одна из вас. И знаю, каково это – страдать от махинаций бездушных корпораций.

Я записывала ее слова и слушала, как ее голос звенит в горах.

– Вы жалеете себя, – сказала она, – но не жалеете своих братьев. Иначе вы встали бы бок о бок, чтобы помочь друг другу. Вы, горнорабочие карьера, терпите дурное обращение, словно вы мулы. Как и ваши братья в угольных шахтах Паджетта, медных копях Вайоминга или на нефтяных промыслах Рокфеллера. Вы обрекаете на голод своих детей. И себя самих. Вы живете в птичьих загонах и собачьих будках. Для своих гончих они строят жилища лучше, чем для вас. Вы позволили бизнесменам ограбить вас, отнять безопасность, комфортные дома. Вы отказались от свободного времени. Вы платите компании «Паджетт» куда больше, чем она платит вам. Вы закупаетесь в их лавках, где вас обдирают до нитки, и платите их паршивыми расписками.

Мужчины пинали ботинками грязь. Смущение нависло в воздухе.

– Вы сами виноваты в этом и больше никто, – воскликнула миссис Джонс. – Вы это заслужили. Вы боитесь! Говорите, что не вступаете в профсоюз, чтобы не потерять работу. Бедолаги! У вас никогда не было работы. Работу имеют те парни, что владеют оборудованием. Вам надо просить у них разрешение, чтобы заработать себе на хлеб. Вы надрываетесь, думая, что у вас нет власти. Если бы вы смогли объединиться, у вас были бы другие условия.

– Она права, – крикнули в толпе. Это был Керриган.

– Вас заставляют разгребать снег зимой без оплаты. Они называют это мертвой работой. А знаете почему? Потому что она вас убивает. Люди умирают здесь. От халатности, которая сродни убийству. Как ваш друг Жак Пеллетье.

Моя кожа похолодела.

– Печальная участь хорошего человека, – добавила она. – Любимого всеми. Вы знали его, знали его трудолюбивую жену и детей, брошенных шакалам. Компания заменила его, заплатив за это меньше, чем за мула. Один из вас переехал в его дом, пока остальные смотрели. Да, вы все просто смотрите, когда «пинкертоны» выкидывают малых деток и беспомощных вдов из их домов, словно мусор. Что помешает боссам выкинуть однажды вас самих? Ты следующий, – указала она на одного из рабочих, – или ты.

– Объедини нас, матушка, – крикнул Керриган, махнув шляпой.

Миссис Джонс указала на Тарбуша, сидевшего на валуне.

– Видите там начальника? Я не боюсь его. Он такой же человек, как и вы. И может поступать как человек, а не как цепной пес. В его груди бьется сердце. И мать учила его поступать правильно. Разве нет?

Ее отвага взбудоражила меня. Люди дрожали от напряженного внимания. Тарбуш сидел на валуне, усмехаясь. Он достал из кармана блокнот и делал заметки, как и я.

– Сильви, девочка, подойди и встань рядом со мной, – сказала миссис Джонс. Я вздрогнула. – Вы все, ребята, знаете Сильви Пеллетье, дочку Жака. – Она поманила меня рукой.

Лонаган слегка подтолкнул меня.

– Иди, милая.

Он помог мне подняться к миссис Джонс. Я стояла как деревянная кукла с пунцовыми щеками.

– Отца нашей юной леди убили эти преступники, – крикнула миссис Джонс, обхватив меня рукой за талию и прижав к себе. – Убили, как и парней в Руби: тех зажарили заживо в угольной шахте Паджетта. Назовем вещи своими именами. Это убийство. Человека убивают, его тело вытаскивают в клетке наружу, а остальные работают дальше. Пеллетье был жестоко убит. И те, кто пришел ему на замену, – может, кто-то из вас – тоже умрут, если вы, ребята, не поддержите профсоюз.

– Вы поддержите, парни? – воззвал к ним Лонаган. – Мы проголосуем сегодня?

Они зашевелились, по рядам прошел ветер. Запах керосина наполнил двор конюшен. Казалось, сам воздух накалился так, что сейчас взорвется. Раздались одобрительные возгласы.

– Сильви, девочка! – воскликнула миссис Джонс. – Скажи им.

Сказать что? В горле у меня забулькал страх.

– Говори от души, дорогая, – подбодрил Джордж Лонаган.

Мужчины ждали, повисла хрупкая тишина. Слова столпились у меня в голове и готовы были вылиться и затопить меня. Но кто я такая, чтобы говорить?

– Вспомни своего папу, – добавил Джордж. – Что бы он сказал в эту минуту?

– Говори, родная, – прошептала миссис Джонс.

Эти двое вытягивали из меня слова как неровные стежки, заставляя забыть все, что я знала о молчании. О том, что оно золото. «Пан или пропал», – подумала я. И рискнула.

– Вы знали моего отца, – услышала я собственный голос. – Помните его скрипку. Его песни.

– Француз! – прокричал Керриган. – Говори громче, милая!

Я, запинаясь, продолжила, и голос мой крепчал с каждым словом.

– Компания заверяет, что жалованье уже в пути. Но его все нет. Они обещают построить больницу и снимают на нее по доллару с вашей зарплаты. Но больницы мы так и не видим. Вместо денег нам дают кредит в лавке компании, никаких перспектив. – Слова цеплялись за слова, всплыла и фраза Истер Грейди. – Не слушайте, что говорят Паджетты. Важно, что они делают.

Голос мой сорвался и задрожал.

– Они ничего не сделают для нас. Мой отец хотел, чтобы мы помогли себе сами. Он выступал за профсоюз. Говорил об этом и пел песни. Он хотел, чтобы вы все в него вступили. И я прошу вас это сделать. Голосуйте за профсоюз.

Мистер Тарбуш поднялся. Уставился на меня и что-то записал в блокнот.

Убийца. Эта мысль забурлила в моей крови. Будь у меня пылающая стрела, я направила бы ее прямо ему в глаз. Я собралась с силами, взглянув на алые отблески заходящего за горы солнца.

– Вы знали моего отца, – крикнула я. – Слышали, как он требовал зарплату, когда мы мерзли, откапывая пути. Слышали, как полковник отказался платить. Они заявили, что ничего нам не должны. Вы были с моим отцом в день, когда его убили. Знаете, что случилось. Расследование показало, что это не был несчастный случай.

– Так и есть, – опять вмешался Дэн Керриган.

– Каждую неделю газета печатает репортажи о пострадавших работниках: раздавленных камнями, упавших с лестницы. Им отрезают пальцы, ампутируют ноги. Они замерзают под снежными обвалами. Мой отец не сможет вас попросить, – воскликнула я, – поэтому прошу я. Вступайте в профсоюз. На этом все.

Я отвернулась от них с пылающим лицом.

Мужчины стали аплодировать. Думаю, аплодировали они не мне, ими руководила жалость. Они аплодировали папе в его могиле, они уважали его. Я стояла, краснея и смущаясь, но их одобрение стало для меня лекарством. Оно мне нравилось. И рука Господа не появилась с небес и не вырвала у меня печень в наказание.

Вместо этого мою ладонь схватила рука Джорджа Лонагана и подняла высоко в воздух.

– Гип-гип! – крикнул он.

– Ура! – ответила толпа.

Миссис Джонс взяла меня за вторую руку и сжала костлявыми пальцами.

– Если мужчины не сражаются, это будут делать женщины! – крикнула она. – Ваши женщины, живущие горах, – бойцы! И вы, мужчины, тоже. Ведь так? Скажите, парни.

Была ли я бойцом? Мне бы этого хотелось, но я шагнула за повозку, и меня стошнило там на груду камней. Словно стыд – за нашу бедность, за то, что я позволила себе кощунство высказаться, – вылился из моего организма наружу. Я снова взяла в руки блокнот и все записала. Та привычка делать заметки и стремление рассказывать о случившемся остались со мной по сей день. Когда пишешь, ты на шаг дальше от опасности, а выступая с речью, оказываешься прямо в самой ее гуще. Даже теперь я испытываю глубокий страх выступления перед публикой.

Матушка Джонс такого страха не испытывала. И принялась снова заводить толпу.

– Подходите, ребята! Профсоюз сможет исправить вашу жизнь. Я помогу вам вступить в него прямо сегодня.

Тарбуш крикнул:

– Вы не сможете взять их в профсоюз, мадам. Они должны заплатить пятнадцать долларов за его регистрацию.

– Лонаган из головного отделения оплатит стоимость регистрации, – воскликнула она. – Поднимите руки, вы все, и я обещаю, что об остальном мы позаботимся.

– Профсоюз! Профсоюз! – скандировали рабочие, вскинув кулаки в воздух.

Тарбуш испарился. Без сомнения, отправился на насосную станцию, где стоял телефон, звонить громилам компании.

Миссис Джонс продолжала будоражить толпу:

– Эти паразиты не смогли бы выжить в этом мире, не делай мы за них всю работу. Сорок пять лет назад рабство в этой стране было объявлено вне закона, и все же большинство из вас не видели платы за свой труд с прошлого лета. Разве вы рабы? Они размещают вас в таких же бараках, какие были на старых южных плантациях. Разница совсем небольшая. Ваши хозяева мечтают о том, чтобы вовсе ничего не платить вам.

Ее слова оживляли меня, словно капли влаги, они превращали пожухлый стебель в тугой зеленый побег, покрытый свежими листьями. Раньше я ни разу не слышала таких слов, никогда еще нашу жизнь не называли жалкой, сравнивая ее с жизнью животных, и не говорили правду о причинах этого. И никогда раньше я не открывала рот на публике и не знала, на что способна. Мужчины хлопали мне, и я изменилась. Во мне появилась новая дерзость, я высказывала свои мысли и говорила о том, чему была свидетелем.

Ручка тряслась в моей руке. Я записывала все: то, как дружно мужчины приветствовали миссис Джонс, как Джордж Лонаган записывал их имена. Как Лев Чаченко стал играть на аккордеоне, а Густав Брюнер вторил ему на трубе. Началась вечеринка. Оскар Сетковски пробуравил меня взглядом и приветственно поднял флягу. Я придвинулась чуть ближе к Джорджу Лонагану, надеясь, что Оскар оставит свои попытки. Джордж занимался политическими делами, но не забывал посылать мне подбадривающие взгляды. Воздух между нами раскалился. Или мне это казалось? Миссис Квик наблюдала за происходящим из угла двора, постукивая по грудине, кашляя и силясь наполнить воздухом пораженные туберкулезом легкие.

* * *

Звезды усеивали небо, и на каждой я загадывала желание. Стать такой храброй, чтобы говорить правду, и отчаянной, как миссис Джонс. В воздухе пахло табаком и лошадьми. Мужчины совещались о чем-то возле амбара Дженкинса и выпивали. Лонаган улыбался мне. Музыканты ужасно исполняли «Стой за профсоюз, Джек»[109] и «Держи оборону»[110]. Без папы парням не хватало скрипки. Некому было и подыграть на ложках без Генри. Кто-то помчался в общежитие за гитарой, а Керриган достал оловянную свистульку. Ева Сетковски вертелась и кружилась.

В конюшне я села у ног миссис Джонс, отдыхавшей на троне, слепленном из сена. Они с Лонаганом разговаривали с Дэном Керриганом, назначенным главой нового отделения профсоюза. Они произносили тосты и выпивали. Лонаган протянул мне бутылку, и я отпила большой глоток. Миссис Джонс махнула рукой в мою сторону.

– Твой отец гордился бы сейчас.

– Надеюсь, – ответила я.

Я выпила еще и подхватила звучавшую в конюшне мелодию: «Хочешь иметь золотые замки в небесах и жить в лачуге до конца дней?»[111] – Опьяняющие слова. Джордж бросил на меня согревающий взгляд. Миссис Джонс заливалась смехом, как девчонка. В этой разношерстной компании я не чувствовала себя ни одинокой, ни чужой: я была как дома, одной из них. Их товарищем.

В конце концов мужчины отправились кто на ночную смену, кто на боковую. Оскар Сетковски прожег меня глазами, потом подхватил в охапку свою маленькую сестренку, заснувшую у него на руках. Нежность, которую он проявлял к Еве, мне понравилась, но не настолько, чтобы я стала думать о замужестве с ним, нет уж. После их ухода во дворе конюшни стихло, бутылка спиртного опустела. Я зевала: было уже два часа ночи.

– Нам предложили переночевать у миссис Квирк сегодня, – сказала я, поднимаясь, чтобы уйти.

– Мне и здесь хорошо, – сказала миссис Джонс. – Джордж проводит вас до общежития. И предупредите меня, если появятся эти наемные гангстеры со своими «гатлингами».

Джордж Лонаган провожал меня в общежитие. Мраморные обломки тускло поблескивали под нашими ногами, словно лунные осколки рассыпались по земле.

– Так, шагай осторожно, – шепнул Джордж. – Чтобы нас не услышали «пинкертоны».

– Эта речь, – пробормотала я. – Было так страшно…

– Ты отлично справилась, – заверил Джордж. – Именно как я предлагал: от всего сердца.

– Теперь меня обзовут социалисткой и красным агитатором, – сказала я, пробуя на вкус эти слова. – А еще смутьянкой.

– Это высокая похвала, – заметил Джордж. – А я назову тебя храброй.

Его рука заговорщицки обняла меня за талию, и мы шли вперед в ногу, словно одна команда. Товарищи. Были ли мы с ним товарищами? Ноги мои ослабли, кровь перестала греть, и я тряслась от озноба. Это от виски или по вине моего сопровождающего?

– Мистер Лонаган…

– Джордж, – поправил он.

Потом остановился и положил руки мне на плечи, изучая меня в ярком лунном свете.

– Ты уже хорошо себя чувствуешь?

– Немного сбита с толку, – сказала я. – Все вверх ногами.

– И непонятно, где право, где лево? Да, Сильви Пеллетье? – Он смахнул пряди волос, упавшие мне на лицо, кончиками пальцев. – Как же нам привести тебя в порядок?

Я испугалась, что он сейчас меня поцелует. Потом испугалась, что не поцелует. Он снова прошептал слово «товарищ» и повторил мое имя так нежно, что голос его стал пробираться в трещинки моего разгульного сердца. Он взял меня за руки, и я не отстранилась. Его добрые глаза разглядывали мое лицо. И вдруг…

Мы вздрогнули от странного звука. Слабый скрежет металла и гудение проводов вагонетки раздавалось в такой час, когда вагонетка обычно не ездила. Мороз пробежал по коже.

– Тсс…

Лонаган прижал меня к себе, словно хотел защитить, меня окутал запах табака и жар его тела.

Потом мы услышали лязг. Под гребнем горы задвигался среди деревьев мелькающий огонек, и на просеку выехала вагонетка. Мы разглядели ее необычный груз: две дюжины крепких мужчин.

– Чертовы «пинкертоны», – выругался Лонаган. – Эти испортят даже красоту лунного света.

Думаю, он имел в виду вовсе не лунный свет. Вся романтика момента испарилась в суматохе грядущих событий. Джордж повернулся и резво потащил меня обратно к конюшням. Встревоженно разбудил Дженкинса, спавшего на сеновале.

– Нельзя, чтобы миссис Джонс поймали. Ее отправят в тюрьму. Беги быстрее, Сильви, и предупреди ее.

Он отправил меня в заднюю комнату, где Дженкинс приготовил ей постель. Она похрапывала, не сняв ботинки.

– Матушка! – я потрясла ее за плечо. – Проснитесь. Агенты Пинкертона.

Она быстро поднялась и надела шляпу.

– Чертовы дворняжки. Нарушили наш покой.

– Сильви, отведи миссис Джонс к Керригану, и ждите там, – попросил Джордж.

– Так легко вы от меня не отделаетесь, – заявила она. – Хочу еще разок поговорить с ребятами.

– «Пинкертоны» вас арестуют.

– Ну и пусть. Беги и оформляй регистрацию профсоюза, – она широкими шагами направилась вниз по холму.

– Держись рядом с ней, Сильви, ладно? – попросил Лонаган. Перед уходом он обернулся и с сожалением взглянул на меня. – Мне придется на какое-то время исчезнуть.

Он поцеловал меня в щеку, с мечтательным сожалением во взгляде. Наши руки сплелись, пальцы встретились, потом неохотно расцепились. И он исчез в темноте.

Я все еще думаю порой, как все сложилось бы, не уйди он в ту ночь.

* * *

Миссис Джонс свернула по дорожке, ведущей к хижине номер один.

– К Керригану сюда, – показала я.

Но она шикнула на меня и пошла навстречу неприятностям, прямо к платформе. Там уже кишели агенты Пинкертона с факелами и оружием. Работники карьера стали стекаться туда из общежития с кирками и лопатами. Ночной воздух прорезали свист и крики. По счастью, до выстрелов пока не дошло.

– Нам сюда, – я пыталась увести миссис Джонс в безопасном направлении, но она ухватила меня за руку и потянула через толпу.

Лампы отбрасывали искаженные отблески света. «Пинкертоны» устроили заграждение на путях. Матушка дерзко подошла к ним, улыбаясь прямо в их каменные лица.

– Здравствуйте, мальчики, – сказала она.

– Стоять, – шериф Смайли направил на нее пистолет. – Стоять, или будем стрелять.

– Мы всего лишь старушка и девушка, сынок. Чего вам нас бояться?

Она обезоружила его нашей предполагаемой беспомощностью, как тайным средством.

– У меня ордер, – заявил Смайли, – на арест Мэри Джонс и Джорджа Лонагана из Объединенных горнорабочих.

– О, мой бог! – проворковала она медовым голосом. – На каком основании?

– Незаконное проникновение на территорию компании. Мы отправим вас в тюрьму.

– Что ж, отправьте, – улыбнулась миссис Джонс. – Если вы цепной пес владельца шахты, вы можете сослужить службу и мне. Возьмите телефонную трубку и скажите Паджетту, что я собираюсь поднять на бунт всех его рабов. Я уже разбудила здешних. Посмотрите!

Пятьдесят мужчин вышли на улицу посреди ночи. И все женщины тоже. Миссис Чаченко качала на руках ребенка. Ева со своей польской тетушкой держались за руки и размахивали метлами. Была здесь и миссис Квирк, стучавшая по кастрюле большой поварешкой.

Через толпу протиснулся мистер Тарбуш.

– Миссис Джонс! Вы всего лишь сторонний агитатор.

– Это «пинкертоны» здесь посторонние, – вмешалась я. Похоже, желание высказываться было заразным. – Мы просто мирно разговариваем. Имеем на это право.

– Слушайте, парни! – крикнула миссис Джонс. – Ваш босс привез сюда «пинкертонов», чтобы вас сломить. Они не законные представители властей, а всего лишь частная армия вашего хозяина.

– Мы вас застрелим, – пригрозил Тарбуш.

– Ваш хозяин хочет застрелить меня или предпочтет встретиться? Неужели он боится старухи? Пусть мистер Паджетт встретится со мной лицом к лицу. Я не боюсь. Ни его, ни Рокфеллера, ни губернатора. А меньше всего боюсь вас, наемных лакеев. Если наступит день, когда владелец шахты сможет меня запугать, пусть я в тот день умру. Стреляйте и будьте прокляты.

Мужчины захлопали, издавая пронзительные возгласы одобрения.

– У нас ордер, – Смайли помахал бумагой.

– Суньте его в карман, – сказала она. – До свидания, мальчики. Я под арестом. Увидимся, когда профсоюз внесет за меня залог. Если богатеи не дадут вам восьмичасовые смены, бастуйте! И, бастуя, плюйте на дрессированных обезьян вроде этих парней с оловянными значками. Судья в Гиннисоне подонок. Пока вы работаете, он выдает судебные постановления в пользу богатых. Пока вы голодаете, он играет в гольф.

– Идемте сейчас же, – Смайли подошел к миссис Джонс, положив руку на пистолет. Она протянула ему руку, улыбаясь, словно приглашала на танец.

Двое «пинкертонов» подтолкнули нас к компрессорной и заперли под охраной. Парни ссорились на улице. Раздался звук выстрела. Миссис Джонс почувствовала, как я дрожу и ерзаю.

– С нами все будет в порядке, Сильви. Они не застрелят женщин.

– Нет, – засмеялся один из охранников. – Мы просто повесим вас вон на том дереве.

– Я с удовольствием затянул бы веревку, – вторил, ухмыляясь, его приятель.

Я сразу узнала Карлтона Пфистера, мальчишку, мучившего старого мула и исцарапавшего до крови мне руку. Он вырос и превратился в прыщеватого грызуна с тупыми вороватыми глазками.

– Что дает тебе право, Карли Пфистер, удерживать нас здесь? – спросила я.

– Что дает тебе право раскрывать рот? – спросил в ответ он. – Я начальник ночной смены в компрессорной. А кто ты? Крикливая девчонка. Тебе стоит научиться держать язык за зубами.

Как же я его ненавидела. Ненавидела. Для такого мерзавца нет оправданий.

Тарбуш засвистел в свисток. Крики стихли. Потом слабый серый свет начал проникать под дверь нашей темницы. Нас с миссис Джонс привели на вагонетку и посадили за каменными глыбами.

– Увезите эту женщину отсюда, – крикнул Тарбуш.

Позади нас во дворе притаились Оскар Сетковски и Дэн Керриган и курили возле крана.

– Стойте на своем, парни! – крикнула им миссис Джонс. Ее слова подхватил ветер, когда вагонетка помчалась вниз, набирая скорость, и она едва успела поймать шляпу. – Ух ты! Люблю яркие впечатления.

– Я тоже, – подхватила я.

Мои волосы развевались на ветру словно флаг, и пока луна опускалась за горы, моя храбрость росла, набирая силу, как и розовевший рассвет.

Глава двадцать седьмая

В 5:45 утра агенты вытолкали нас из вагонетки и загнали во двор шлифовальной фабрики.

– У вас двадцать четыре часа, миссис Джонс, чтобы покинуть город, – заявил шериф Смайли. – Если не уедете, вас посадят в тюрьму, а потом переведут в Гиннисон.

– В вашей тюрьме есть кровать? – спросила миссис Джонс. – Тогда мне не придется тратиться на гостиницу.

– И заберите с собой юную подругу, это предупреждение.

– О, Сильви уже предупреждали, – сказала миссис Джонс. – Предупреждали всю ее жизнь.

Мы направились в город.

– Миссис Джонс, – сказала я в порыве вдохновения, – вы говорили, что хотите встретиться с президентом компании.

– Обезьяны в костюмах никогда не разговаривают с такими, как я.

– Я знакома с Джаспером Паджеттом. Он может нас выслушать. Я его попрошу.

– Можете сделать это прямо сейчас? – просияла она. – Покажите, где его найти.

Мы зашагали к конторе компании. Плана у меня не было, только странная решимость обратиться к Джейсу. Проверим его характер. Я покажу ему… что именно? Грязь на платье и немного соломы. Он увидит, что теперь не сможет мне навредить. Я теперь товарищ, автор газетных статей. Я приведу к нему матушку Джонс.

Она, напевая, торопливо семенила впереди. Мы поднялись по ступенькам конторы: мной управляли новые невидимые нити безрассудства, заставляя искать неприятностей.

Передние столы пустовали. Вряд ли Джейс Паджетт бодрствует в такое время. Но тут я заметила человека, изучавшего чертежи, прикрепленные к дальней стене. Торчащие перышками на затылке прядки волос показались знакомыми. Заметив их, я снова испугалась его власти надо мной и того, что собиралась сделать.

– Джейс, – позвала я.

Он обернулся и застыл.

– Сильви! Какой сюрприз! Доброе утро. Кто эта очаровательная особа рядом с тобой?

– Миссис Мэри Джонс, – представила я. – Матушка Мэри Харрис Джонс.

– Вы? – Он удивленно уставился на ее вдовье облачение. – Опасная радикалистка?

– Именно так. Коварная старуха. Но в действительности я безобидна, как котенок.

– Было бы разумно выставить вас, – сказал Джаспер, – но я приму во внимание, что вы пришли сюда с моей подругой Сильви – ее рекомендация многого стоит.

Так я для него лицо, к чьей рекомендации стоит прислушаться. Как же он бесил меня, этот Джейс.

– Молодой человек, – сказала ему миссис Джонс. – У меня есть конкретная просьба.

– Я весь внимание, мадам. – Он говорил с благосклонностью человека, наделенного властью.

– Вы сказали, что знакомы с мисс Пеллетье, – продолжила миссис Джонс. – Значит, вам известно о трагической смерти ее отца.

– Да. – Он не отважился поднять на меня взгляд. – Я ужасно сожалею об этом несчастном случае.

– Это не несчастный случай, – возразила я. – Расследование подтвердило. Отец погиб от умышленного злодеяния – все из-за того, что он организовывал профсоюз.

– Это произойдет снова, с другим рабочим, и потом опять, – сказала миссис Джонс.

– И что ты предпримешь? – спросила я.

Он отвернулся с виноватым видом, словно ребенок, которого бранят за шалости.

– Я… принес извинения, – покраснев и заикаясь, пролепетал Джейс. – От лица…

Миссис Джонс шагнула к нему и с материнским спокойствием произнесла:

– Сынок, я здесь, чтобы предложить тебе верное средство успокоить совесть. И воззвать к твоей доброй воле. Могу я присесть?

Он пригласил нас в свое личное святилище: на двери висела позолоченная табличка с его именем «Джаспер К. Паджетт, президент». Не прошло и минуты, как чары миссис Джонс начали действовать.

– Мистер Паджетт, – сказала она, невинно моргая, – вы ведь образованный человек, не так ли?

– Ну да. Я только что окончил Гарвардский университет.

– Значит, вы читали стоиков и хотя бы вскользь ознакомились с творчеством великого Виктора Гюго и романами Эптона Синклера о рабочем классе.

– В настоящее время я увлечен работами доктора Дю Бойса.

– Ага! – довольно воскликнула она. – Дю Бойс – глас народа. Итак, я смею предположить, что вы человек совести, а не только наследник состояния. Мне говорили, что ваш моральный компас направляет вас в сторону справедливости.

– Надеюсь на это, миссис Джонс.

– Несколько часов назад рабочие в вашем поселке проголосовали за создание профсоюза, решив объединиться в великой гуманистической борьбе за здоровое и благополучное существование. Они истощены до предела. Им не платили жалованье всю зиму.

– Мы получим деньги на выплаты на этой неделе, – ответил Джаспер. – Я намерен все для этого сделать.

– Вы должны понимать, что они не смогут двигаться вперед, не объединившись.

– Так пусть объединяются. Я не вижу в этом проблемы.

– А я думаю, видите, – возразила миссис Джонс. – Иначе зачем нанимать «пинкертонов», посылать этих головорезов к шахтерам и мешать им в организации профсоюза?

Джейс выглядел растерянным.

– Прошлой ночью они осадили Каменоломни с оружием в руках, – сказала я.

– Дамы, вынужден вас поправить, – заметил Джейс. – Полковник Боулз отправил отряд охраны поймать контрабандистов спиртного. Видимо, пьяная потасовка вышла из-под контроля.

– Там не было пьяной потасовки, – возразила я. – Шло мирное собрание.

– С целью организации профсоюза, – сообщила миссис Джонс. – Если не верите моим словам, спросите эту юную леди. Она журналистка.

В ту минуту я была скорее не журналистка, а ревнивая отвергнутая «иезавель», но предпочла называться журналисткой и товарищем. Теперь эти слова начали определять меня, ведь роль бабочки уже мной не рассматривалась. Когда вас кем-то называют, вы порой становитесь этим кем-то, на радость или на беду.

– Сильви? – обратился ко мне Джейс. – Ты хорошо себя чувствуешь? Выглядишь не лучшим образом, Сильвер.

В его озабоченном голосе снова звучали виргинские гласные. Этот приятный сладкий выговор и милое старое прозвище на секунду смягчили меня, но вскоре я опомнилась и гордо выпрямилась.

– Все так, как она сказала, – подтвердила я. – Мужчины всего лишь хотели создать профсоюз. Но «пинкертоны» арестовали организатора, миссис Джонс и меня. И заперли нас в компрессорной.

Мой бывший возлюбленный недоверчиво выслушал эту новость.

– Вас арестовали?

– Без всяких оснований. – Я произнесла это с гордостью, словно арест был знаком почета.

Миссис Джонс наклонилась к нему.

– Я всего лишь выступаю за возрождение уз братства между классами. За царство справедливости на земле, которое сотрет из памяти вражду и ненависть, разделяющие нас ныне.

– Я тоже выступаю за это, – воскликнул Джаспер. – Но позвольте спросить. Разве вы не из большевиков?

– Кое-кто называет нас большевиками, – ответила она. – Другие зовут красными. Что с того? Если мы красные, то и Томас Джефферсон был красным, как и многие люди, перевернувшие этот мир. Что такое социализм? Что такое большевизм? Кем были повстанцы американской революции? И что есть профсоюз? Я скажу вам: за всеми движениями стоит дух общественных волнений.

– Меня предупреждали, – сказал Джейс, – что общественные волнения несовместимы с прибылью.

– Профсоюз создается, чтобы отпала необходимость в революции. Я не на стороне радикалов, я на стороне рабочих.

– Я вижу это, мадам, – сказал Джейс, – и поскольку отец уполномочил меня управлять этим бизнесом самостоятельно и идти своим путем…

– Надеюсь, ваш путь не разойдется с дорогой справедливости, – заметила миссис Джонс.

– Мой отец, – тихо добавила я, – которым ты, по твоим словам, восхищался…

– Это так, – сказал Джейс. – Все любили Жака Пеллетье.

– Он боролся за профсоюз, – заметила я, пытаясь воззвать к его былым чувствам ко мне и доброте и чести, которыми, как я надеялась, он был наделен.

Выражение вины на лице Джаспера сменилось грустью. А потом его, кажется, озарила какая-то мысль. Он просиял, словно это его собственная идея и его не натолкнули на нее старушка и юная девушка. Он с философским видом поднял вверх палец.

– Я безусловно выступаю за справедливость, – сказал он. – И у меня есть все полномочия начать переговоры с профсоюзом рабочих. И будь я проклят, если этого не сделаю.

Услышав эти слова, миссис Джонс вся рассыпалась в комплиментах.

– Вы, несомненно, чудесный юноша. Будущее нашей страны за такими лидерами, как вы. Вы образцовый американец. Лонаган и Объединенные горнорабочие свяжутся с вами немедленно, вместе с Дэном Керриганом, президентом местного отдела профсоюза. И тогда, мой новый друг, – сказала она как строгая учительница, – вы добросовестно проведете переговоры.

– Даю вам слово.

– Слова – начало любого дела, – сказала я, цитируя Джорджа Лонагана.

– Верно, – согласился Джаспер. – Я намерен действовать.

– Я здесь не для того, чтобы препятствовать вашему бизнесу, – заверила миссис Джонс. – Напротив, мы все молимся за ваш успех. Что ж, думаю, мы обсудили все, что нужно.

Она направилась к двери, и я последовала за ней.

– Сильви, – остановил меня Джаспер. – Можешь уделить мне минутку?

– Оставайся. – Слово миссис Джонс прозвучало почти как приказ. – А я побегу, пока «пинкертоны» не пришли и не швырнули меня за решетку.

Я осталась одна.

– Мне не терпится кое-что тебе показать, – сказал Джейс. Он с воодушевлением подвел меня к задней стене. Там висели чертежи, эскизы и диаграммы. Он указал на изображение солдата, стоявшего на высокой колонне. – Помнишь Дочерей Конфедерации? Мы выиграли большой контракт на памятник верному рабу. Ты же не забыла?

Я не забыла.

– Верному! – фыркнул он и указал на пьедестал, где значилось слово «Верность».

Там виднелся рельеф из человеческих фигур: рабыня с белым ребенком, привязанным к ее бедру, мускулистый мужчина с голым торсом, пашущий плугом землю. На спинах они держали возвышавшегося в вышине солдата Конфедерации с орлами и предательским диагональным крестом на флаге.

– Я пытался отменить заказ на эту пародию, – сказал Джейс. – Но поздно. Камень уже отправили. Но смотри, Сильви, вот противоядие…

Он показал мне другой рисунок, большого нарядного храма. На архитраве над главным входом было выгравировано: БЛАГОДАРНАЯ НАЦИЯ. Фонтаны и лабиринт садовых дорожек украшали территорию. Я подошла ближе, стараясь понять, что это за мифическое царство жареных жаворонков и справедливости, место воздаяния и гармонии.

– Мне пора идти, – заметила я, стараясь задеть его пренебрежением.

Джейс не заметил и заговорил быстрее, спеша объяснить свою задумку:

– Эту идею подал Калеб Грейди. А вдохновил его профессор Дю Бойс. Это Храм Благодарности. Хочу, чтобы его построили из нашего мрамора и поместили на Национальной аллее, чествуя поколения, построившие нашу страну и не получившие в награду ни гроша.

– Гм.

Моя вялая реакция не погасила его бредовый восторг. Он был горд и охвачен энтузиазмом, словно победил инфекционную болезнь. Продолжал болтать о колоннадах и фресках, а я стояла недвижно как камень, не желая поддаваться его мечтам и очарованию. Его совиные глаза улыбались мне, он так хотел поделиться со мной радостью. Что такого важного в каком-то памятнике?

Потом я вспомнила – и внезапно словно два потока воды слились вместе – незавершенный разговор, состоявшийся накануне.

«Тот парень-негр… его сын», – сказала К. Т. Чей сын, какой парень? Это была всего лишь сплетня. А может, и нет.

– Отец предоставил мне реальную возможность управлять этой компанией, – сказал Джейс. – И я намерен ею воспользоваться. Ведь что такое философия? Филантропия? Если это всего лишь идеи. Дела важны, не слова, верно?

– Не знаю, – сказала я. – Слова важны тоже.

Милая. Ангел. Дорогая. Я пыталась побороть воспоминания, смущенная тем, как сильно меня все еще влекло к Джейсу. Он стоял рядом со мной, излагая свои идеи, а я стыдилась грязи у себя под ногтями. Нужны огромные усилия, чтобы побороть многолетние уроки стыда.

– Слова – тоже действия, – заметила я. – Вели «пинкертонам» отпустить миссис Джонс. И позволь рабочим создать профсоюз. Не сиди здесь сиднем, воздевая руки к небу, ты ведь можешь…

– Сильви, – прервал он меня. – Вовсе не нужно так злиться.

– Правда? А что мне нужно делать? Мне пора идти.

Я повернулась к двери, но было поздно. На пороге возник герцог Паджетт и загородил выход.

– А, машинистка! Доброе утро! – поздоровался он. – Рад, что вы решили заняться полезным делом.

Вслед за ним появился полковник Боулз.

– Юная леди! Вижу, вы взялись за ум. Так Джейс нанял вас в качестве новой машинистки?

– Помнится, она печатает как молния, – заметил герцог.

Помнится, моего отца взорвали в вашем карьере. Этого я не сказала.

– Сильви? – заговорил Джейс. – Я собирался спросить тебя…

– Рад за вас, Сильви, – сказал Боулз. – Добро пожаловать на верную сторону.

Но я не была на верной стороне, я находилась в ловушке между конторскими столами, а выход был заблокирован. Джаспер выступил против этих двоих.

– Отец, – заявил он. – Я решил встретиться с представителями профсоюза и провести переговоры.

– Какого черта… – полковник Боулз отшатнулся.

– Это ошибка, – герцог ткнул Джаспера пальцем в грудь.

– Ты дал мне слово, – возразил ему сын. – Я принимаю решения. И я решил вести переговоры. Люди проголосовали за профсоюз.

Джейс послушал меня. Он проявил характер, эта ярость в нем мне нравилась.

– Мы только что выставили этих анархистов из города, – воскликнул полковник. – Они сторонние агитаторы. Эта женщина ужасна.

– Миссис Джонс очаровательна, – возразил Джейс. – Я встречался с ней и согласился на переговоры.

– Да что тут такое творится! – взревел герцог.

– Мамаша Джонс – ходячая неприятность! – взорвался полковник. – Она скармливает лживые сплетни болванам и истеричкам вроде этой ведьмы Редмонд, которая печатает всякое дерьмо так, словно это божественная истина. – Он покосился на меня. – Извините за мой французский.

Это не французский. Я успокаивающе улыбнулась ему в ответ.

Герцог Паджетт дрожал от негодования.

– Ты совершил непоправимую ошибку! Ты не сможешь поладить с этими людьми из профсоюза. Они уничтожат наше предприятие…

– Я собираюсь сделать это предприятие успешным как никогда, – посмотрел Джейс прямо в глаза отцу.

Мне понравился их спор и порадовала мысль, что я, вероятно, стала его причиной.

– Сын, ты ничего не понимаешь, – отрезал герцог. – Когда я впервые приехал в эти горы, здесь ни черта не было. Ни единой души.

Кроме людей племени юта. Я этого не сказала. Не упомянула и проклятие вождя Колороу. В тот момент мне хотелось, чтобы оно поразило герцога и полковника. Языки пламени и руины.

– Суть в том, что я начинал с нуля.

– При всем уважении, сэр, – заметил Джаспер, – разве у вас не было наследства?

– Сущая ерунда, – ответил отец. – Янки забрали все. Разрушили то, что создал мой отец.

Создали его рабы. В тот момент я поняла, что вся философия Джейса, будь то поддержка профсоюза или строительство Храма Благодарности, происходит от его конфликта с отцом. Это, безусловно, было связано с семейством Грейди и желанием исправить позорное прошлое, но больше с желанием Джаспера заявить о себе. Возможно, в этом мы были родственными душами. Ненавидели одно и то же – несправедливость, – но по разным причинам.

Его отец побагровел от праведного гнева.

– Я трудился с пятнадцати лет! Чтобы создавать! Не разрушать, как эти анархисты. Они хотят получить бесплатно то, что мы построили.

– Без компании у этих рабочих ничего бы не было, – заявил Боулз.

– Но, полковник, сэр, – тихо проговорила я, – без этих рабочих, таких как мой отец, здесь тоже ничего бы не было.

– Она права, – поддержал меня Джаспер.

Я почувствовала в сердце легкий укол гордости.

Герцог грозно посмотрел на нас и пошевелил челюстью из стороны в сторону, словно собираясь укусить.

– Послушай, – сказал он. – Мрамор – это красота. Красота не дается бесплатно. У нее есть цена. Ты не понимаешь рисков. Усилий.

– Честный, добросовестный тяжкий труд! – бодро воскликнул полковник.

– Проклятье! – добавил герцог. – Люди забыли, что такое добросовестный труд. Посмотри, что мы сделали для этих парней. Построили им чертовы дома. Школы. Целый город.

– А ты позволяешь этим анархистским крысам подрывать основные устои порядка, – заметил Боулз. – Этим неблагодарным паршивцам платят больше, чем другим рабочим где бы то ни было в мире.

Я откашлялась, но так и не произнесла: «Вы платите им расписками».

– Отец, – повторил Джаспер, – ты давал мне слово. Я только сказал, что проведу переговоры…

– Не смей… – заявил мистер Паджетт, поднеся палец к носу Джаспера.

В тот момент двое молодых людей в галстуках поднялись по ступенькам: чертежники пришли отчитаться по работе. Войти им мешали стоявшие в дверях начальники.

Я воспользовалась ситуацией и выскользнула наружу, пока охранник из «пинкертонов» почесывался и зевал: день явно казался ему скучным. Для меня же он был ослепительным предвестником нового. Я взглянула на свои руки, словно они чужие. Я едва узнавала себя в девушке, произносившей речь на верхушке горы и побратавшейся с великой матушкой Джонс. И еще Джордж чуть не поцеловал меня в лунном свете (или мне почудилось?) и назвал храброй. А Джейс поразился моей злости, но при этом защищал меня. Я убежала от него и его странного семейства и дышала свежим воздухом, словно мне было куда бежать.

Часть пятая. Птицы дьявола

Я спросила мужчину в тюрьме, как он там очутился, и он ответил, что украл пару башмаков. Я сказала ему, что, укради он железную дорогу, стал бы сенатором Соединенных Штатов.

Мэри Харрис «Матушка» Джонс

Глава двадцать восьмая

Угроза забастовки равнозначна угрозе взрыва динамита в горах: может вызвать лавину разрушений. Но в «Рекорд» К. Т. была взбудоражена новостью из Каменоломен о создании профсоюза и обещанием Джаспера заплатить рабочим. И я удивилась, когда она велела мне не печатать речь матушки Джонс и не упоминать о засаде «пинкертонов» и незаконном аресте.

– Напечатав это, мы лишь спровоцируем новые неприятности. Мы не поможем этим людям и профсоюзу.

Я с облегчением согласилась, но это была ошибка. Из-за страха мы сами закрыли себе рот, и не осталось печатного свидетельства того, что великая матушка Джонс приезжала в Мунстоун и произносила речь, поднявшую на борьбу рабочих мраморного карьера.

К. Т. задумала «закопать топор войны» с Паджеттом. Она попросила об интервью у юного президента компании. К ее удивлению, Джаспер пригласил ее на дружескую беседу и устроил ей экскурсию по фабрике.

– Я иду встретиться с наследничком, – сказала она мне. – Хочешь присоединиться?

Я притворилась, что у меня кровь пошла из носа, и напомнила себе, что больше не имею дела с Паджеттами.

К. Т. вернулась после интервью с Джаспером возбужденная и изменившая свое мнение. Она печатала, бормоча:

– Это новая эра. Паджетт-младший начал переговоры с профсоюзом. Он обязался выплатить долг по зарплате. Это мыслящий юноша. Он читает книги. И он, конечно, весьма странный.

Он пьет. Ей я этого не сказала.

– Я ошибалась в нем, – вздохнула К. Т. – У него доброе сердце.

Я вспомнила это сердце и как дико оно стучало за худощавыми ребрами. Карамелька украла его у меня.

– Только, боюсь, он занялся тем, что ему не по зубам. Мягкотелому там долго не продержаться, – озвучила свой прогноз К. Т. – Полковник Боулз сожрет его и выплюнет косточки.

Она положила на мой стол книгу. «Души черного народа».

– Юный Паджетт дал мне экземпляр этого провокационного издания, – сказала она. – Его вдохновляет этот автор, доктор Дю Бойс, он прочитал мне целую лекцию про какой-то свой проект. Памятник, увековечивающий черную расу. Прелестно! Но вряд ли осуществимо. Если его когда-либо построят, твой друг Джейс обязался предоставить мрамор бесплатно.

– Он мне не друг, – возразила я.

Она ухмыльнулась. Книга осталась на наборном столе. Я похоронила ее под стопкой газет, там она и лежала, покрываясь пылью.

Через неделю после отъезда матушки Джонс из Мунстоуна меня обрадовала открытка от Джорджа. На лицевой стороне нарисован был цирк: наездница в наряде из перьев выполняла трюки. На обороте одно предложение, нацарапанное вверх ногами и задом наперед:

Сильви, я должен угостить тебя мороженым еще раз, прежде чем закончится лето. Твой собрат по бунтарству Дж.

– Лонаган очень мил с тобой, – заметила К. Т.

– Проныра! Ты ее прочла.

Она увидела, что я улыбаюсь. С той ночи, когда я произносила речь и мы гуляли под лунным светом, я не раз размышляла о Джордже Лонагане. «Собрат по бунтарству», – написал он мне. Была ли я для него товарищем? Кажется, да. Но при этом он был со мной мил. К. Т. это подтвердила.

– Плохо, что ему пришлось сбежать отсюда, – закинула она удочку. – Ты, должно быть, сожалеешь.

Я сожалела, но не заглотила приманку.

– А куда ему пришлось бежать?

– Вероятно, он сейчас вместе с матушкой Джонс на южных угольных копях, – предположила она. – В Тринидаде уже шесть недель идет забастовка.

Забастовка. В слове звучала острота опасности и непредсказуемость молнии. Оно нависало тем летом как темные тучи, несмотря на выплачиваемые время от времени компанией крохи от причитающегося жалованья. Каждый день вокруг сияла бесплатная красота, но роскошные пейзажи лишь питали стойкую боль в моей груди. Я выполняла свою работу и размышляла о деньгах, требованиях и уступках, работе для членов и не членов профсоюзов, кабальных контрактах и честных сделках. Почему нельзя честно вести дела? Я боялась насилия, которое могло произойти, устала от развязных мужчин. Я мечтала о летних ночах у реки, о моих инициалах, вырезанных на стволе дерева поклонником. Но кем именно? Это томительное хроническое состояние юности: поглощенность романтикой и ее поиски.

Газеты продолжали свой спарринг.

РЕКОРД: Переговоры забуксовали из-за грошей. Профсоюз требует 8-часовые смены. Забастовка намечена на первое августа

ПАТРИОТ: Единственное, что может помешать здоровому росту Мунстоуна, – это захват страны анархистами и свержение правительства, из-за чего людям мрамор окажется нужен меньше, чем голодающему псу кирпичи.

В ясные дни июля Джейс Паджетт и Карамелька отправлялись кататься на лошадях по улице Благоденствия в горы. Безмятежная Элен на сером в яблоках создании и Джаспер на кауром, кажется, жеребце. Я не очень разбиралась в мастях лошадей. У Карамельки был специальный костюм для верховой езды: бриджи и приземистый котелок, плотно сидевший на светлой голове. Как он держался? Может, его приколотили гвоздями. Я представила себе эту картину: как их вколачивают молотком прямо ей в макушку. Как-то днем я наблюдала за ними через окно в редакции «Рекорд»: они привязывали лошадей рядом, возле пекарни миссис Викс. Джаспер помог даме сойти вниз, подхватив ее на руки. Карамелька смотрела прямо ему в глаза, не отрываясь. Неудивительно, что она ему нравилась.

– Прекрати шпионить, – сказала мне К. Т. Она прервала работу и встала рядом со мной у окна. – Не трать время на этого парня.

Я попыталась сглотнуть комок, но не получилось.

– Сильви Пеллетье, – сказала она. – У меня нет дочери, но если бы была…

Вероятно, именно оттого, что дочери не было, что К. Т. жила совсем одна, она и взяла меня под крыло. Я сама тоже устала от одиночества и боялась остаться одна навсегда.

На улице влюбленные наездники направились в горы. Мадемуазель Элен сидела верхом с элегантно прямой спиной. А вот Джаспер болтался в седле, растопырив локти, как индюшка крылья. Он не был от рождения любителем дикой природы и не походил на жестких и сильных западных парней, брутальных красавцев, гордо расхаживающих по городу. По этой причине он меня и привлекал: напоминал экзотичную тропическую птицу.

– Чем скорее ты возьмешь себя за шиворот и заставишь выбраться из этого тупика, тем лучше будет для тебя, – сказала К. Т. – Если бы кто-нибудь сказал мне то же самое когда-то давным-давно, я была бы ему благодарна.

– Что ж, спасибо. – Я попыталась бы схватить себя за шиворот, как она советовала, не будь я намертво зажата в тисках ревности. – А какой тупик был у вас?

– С ним давно покончено, так что нет смысла вспоминать.

– Вам разрешено разнюхивать, а мне нет?

– Именно так.

– Вы же учили задавать вопросы.

– Забудь этого парня, он тупица с короной на голове.

– Вы же говорили, он мыслящий. И у него доброе сердце.

– Поживем – увидим. Кроме того, он тебя не стоит.

Она дала мне тот же совет, что и Инга, и пока я силилась ему последовать, Джаспер Паджетт проходил мимо меня по городу и дурачил меня странным прищуренным взглядом. Словно мы оба знали какую-то шутку. Может быть, этой шуткой была я сама.

– Приветики, Сильви. Чудесно выглядишь сегодня утром.

Его взгляд ранил меня словно скальпель. Мне не удавалось вскрыть этот нарыв, как я ни старалась переключить мысли на агитатора Лонагана и его гулкий смех, на открытки, присланные издалека. Я выкопала из горы мусора книгу про «Души» в надежде, что она прольет свет на эксцентричную сущность Джейса и на его пристрастия.

У Дю Бойса было французское имя, но в книге его объяснялись проблемы американского чернокожего населения, о которых я мало задумывалась до знакомства с Истер Грейди. Ее сестру продали и увезли. В книге было полно фраз, от которых у меня начиналась нервная чесотка. Я перебарывала себя и читала главу за главой, про цветной барьер и сыновей хозяев и рабынь. Эти истории расстраивали меня и раскрывали правду, которую мне не хотелось знать. Одна из них особенно меня растревожила: о черной женщине, которую изнасиловал белый мужчина. Читая об этом, я вспомнила сыновей Истер, таких непохожих друг на друга внешне. И перешептывания этого лета, порождавшие волну подозрений.

«Ведь Калеб…» – заикался тогда пьяный Джейс у реки. Все так говорят.

Ужас от мысли, как это могло произойти… был невообразимым. У меня не получалось отвлечься от мыслей о Паджеттах и Грейди, о слухах и правде. Если слухи правдивы, кто бы стал винить Истер за плевки в завтрак герцога. Мы защищаемся как умеем, а в этом случае такой мести явно было недостаточно. И теперь из-за денег ей пришлось вернуться в дом своего мучителя. Я молилась за Грейди, за успех их храброго начинания. Хоть и знала, что удача не на их стороне.

В середине августа наступил последний срок для начала забастовки, но рабочие так и не вышли, при этом решение конфликта также не было найдено. Что до других новостей, то Сюзи доложила в своей колонке следующее:

Мисс Элен Дюлак из Бельгии, гостившая в особняке «Лосиный рог» и служившая секретарем миссис Паджетт, завершила работу в социологическом отделе компании и уехала на восток страны. Мисс Дюлак сообщила Сюзи, что прекрасно провела время в нашем чудесном городке и надеется однажды сюда вернуться.

– Видела, как она садится на поезд этим утром, – заявила К. Т. так, словно делилась крайне важной информацией.

– Что с того? – спросила я нарочито небрежно.

В тот день я увидела Джейса: он шел по улице не слишком ровно. Увидев меня, прикрыл лицо, словно хотел спрятаться.

– Сильви, милая. – Он протянул мне руку.

– Ты пьян? – отшатнулась я. – В такой час?

– Да-с, – ответил он. – Прогуляйся со мной, ведь я… Ведь ты, – он повернулся к озеру, махнув рукой в его сторону жестом пловца, дав мне знак следовать за ним.

Не ходи, глупышка Сильви.

Но я не послушала советы ангелов благоразумия и последовала за дьяволом в виде шатающегося Паджетта, вообразив… что именно? Что он мгновенно переменится, став прежним очаровательным поклонником, и поймет все ошибки своего поведения? Мне этого все еще хотелось. Если я увижу хоть немного раскаяния, тогда уже решу, что с ним делать. Отвергнуть или прыгнуть в объятия.

На берегу озера горы отражались в воде вверх тормашками. Я вспомнила Джорджа и его открытку. Но увы, не из-за Джорджа мое нутро тоже было перевернуто вверх дном.

Джейс распростер руки, словно пытаясь обнять красоту вокруг.

– Прелестнейшее озеро, – воскликнул он, изо всех сил притворяясь трезвым. – Прелест-ней-шее!

– Не кричи, – осадила я. – Рыбу распугаешь.

– Прости, Сильвер. Я сам себя пугаю. – Он приложил палец к губам. – Тихо.

Мы сели на камень и наблюдали за краснокрылыми дроздами. Вода напоминала темный шелк, сминаемый ветерком. Я рисовала палочкой спирали на камне.

Джаспер вдохнул глубоко несколько раз и по-учительски поднял вверх палец:

– Моя причина. Объяснение. Причины. Хорошо?

– Причины? – переспросила я холодно. – Причины чего?

– Моего поведения, – ответил он. – Я действовал под впечатлением, что тебе не было… тебе нет дела до меня.

– Ведь ты предпочел другую.

– Ведь я не получил ни весточки от тебя, потому что ты не получила весточки, а потом письмо отправилось не по тому адресу и не попало ко мне, пока я поправлялся в Ричмонде, где мачеха всячески подталкивала меня к тому, чтобы я развлекал мисс Дюлак. В надежде, что это улучшит мое настроение и доставит удовольствие моему отцу, но…

Я прикрыла уши.

– Не хочу об этом слышать.

– И потом, правду говоря, у меня… есть недуг. Уныние, – он швырнул камешек боком в воду. – Видишь? Камень тонет. А потом идут круги. Думаю, ты об этом знаешь, милая Сильви. Из всех людей на свете. Разве нет?

– Ты говоришь бессмыслицу, Джаспер. Ты пьян.

– Недостаточно пьян. У тебя, случайно, нет в рукаве бутылки? Нет?

Он взял меня за руку и оттянул рукав, театрально пытаясь заглянуть внутрь.

– Прекрати, – я резко отдернула руку.

Он посмотрел на меня окосевшим взглядом.

– Я здорово набрался.

– Как и во всех других случаях, когда разговариваешь со мной. Или пишешь мне письма.

– О боже, я знал, – простонал он. – Что я там написал? Наверняка что-то постыдное. В тот период у меня бывали провалы. Целые вечера выпали из памяти. Приношу извинения даме.

Палочка, которой я чертила на камне, сломалась. Извинений было недостаточно. Требовалось более весомое искупление.

– Ты, Сильви, воплощенная невинность, – сказал Джейс.

– Не так уж я невинна, как ты думаешь, – возразила я.

– Я что пытаюсь сказать… Я пытался защитить тебя от… себя самого, ведь пытался? Ты не заслуживаешь мучиться от моего озадачивания… – Он ухмыльнулся. – Озадачения.

– Озадачества, – предложила свой вариант я. Мы рассмеялись над выдуманными словами. – Озадачество – место, куда ходят, чтобы изменить свое мнение.

– А озадачение – затруднение ума, отказывающегося меняться, – добавил он. – А ты когда-нибудь меняешь свое мнение? Или я безнадежен?

– Хм.

– Я не заслуживаю твоего сочувственного внимания, – он потянулся ко мне и тронул за мочку уха.

Меня пронзила неистовая дрожь.

– Сиди, где сидишь, – велела я, желая при этом совсем другого.

– Да, мэм. Простите. Я безутешно одинок. Я связался с волчицей, которая бросила меня выть от тоски.

– Теперь ты знаешь, каково это. Рада, что ты страдаешь. Надеюсь, твое сердце расколется как грецкий орех.

– А ты жестока.

– Не более, чем ты сам.

– Правда. Я пес, не стоящий обглоданной кости.

– Моего отца убили, а ты ни разу не спросил меня об этом. Так я расскажу сама: мою мать вышвырнули из города. Твои люди. Они выставили нам счет за похороны отца. А также за билеты на поезд и задолженность по аренде, выставили под дулами пистолетов…

Слова выскакивали резко, как удары кулака.

Он парировал их жалким бормотанием.

– Я не знал. Я смогу исправить. Я…

– Компанию оштрафовали на двести долларов за гибель отца: эти деньги она заплатила министерству труда. Ни единого цента не досталось нам. А у мамы башмаки дырявые.

Мне теперь было наплевать, что он узнает о дырках в нашей обуви или о дыре в моей голове, через которую вытекали остатки робости. Пусть знает, что Пеллетье жили в горах в доме, где разбитые окна заделаны картоном.

– Они выволокли ее и малыша из дома прямо в грязь, – продолжала я. – Мы всё потеряли. Я потеряла. Их отправили назад на Восток.

– О боже. Это невыносимо, – он вцепился себе в волосы. – Не знаю, как их остановить. Я говорил Боулзу уладить все с рабочими. Выплатить зарплату. Но он говорит, чтобы я оставил дела ему, что не умею управлять компанией. Меня называют размазней. По правде, мне плевать на прибыль и камень.

– Я тоже ненавижу камень, – заметила я.

– Мы ненавидим одно и то же, – с томительным сожалением произнес Джаспер.

Напоминание об объединяющих нас неприязнях еще чуть смягчило меня.

– Отец дал мне слово, – сказал Джейс. – Но начальник здесь Боулз.

– В отличие от многих людей, – заметила я, – у тебя есть средства делать что хочешь. Поехать куда пожелаешь…

Джейс запрокинул голову и взглянул на меня.

– Хотел бы я выбраться отсюда.

– Я тоже.

– Ты? Ты бы уехала… Куда бы ты отправилась?

– Подальше отсюда.

Он тяжело вздохнул.

– Я хотел сделать все правильно. Для всех. Я пытался! Как ты и сказала, хоть одну правильную вещь. Царство справедливости. На земле. Справедливость.

Краснокрылые дрозды вертелись и скакали на ветках деревьев, устраиваясь поудобнее. Джаспер, все еще пьяный, сплетал и расплетал пальцы. Над нами в ранних сумерках промелькнула какая-то тень. Пронеслась мимо.

– Хотел бы я улететь, – воскликнул Джаспер, указав в небо. – А ты? Мы могли бы стать птицами.

– Это летучие мыши, – заметила я. – Птицы дьявола.

– Точно, летучие мыши. – Он покатал между ладонями камешек. – Я не создан для бизнеса. У меня к нему не лежит сердце.

– Для меня новость, что у вас есть сердце. Мы обязательно напишем об этом в «Рекорд».

– Да, пни меня побольнее еще разок, – отозвался он.

– Неприятности – мелкие камешки.

– От кого-то я это уже слышал.

– От меня.

– Ах да, верно.

Джаспер швырнул камень в воду, круги ряби побежали по поверхности. Он улыбнулся тусклой перекошенной улыбкой.

– Если я попрошу тебя о помощи, ты поможешь?

– Смотря о чем речь.

– Что, если я попрошу ограбить банк? Или кого-нибудь убить? Например, меня. Ты могла бы избавить меня от моих несчастий. Оказала бы мне услугу.

– Не смеши, – я закатила глаза. – Ты слишком упиваешься жалостью к себе.

– Я упиваюсь жалостью… ко всему, – возразил он. – Мне жаль, что рабочие собираются бастовать и я не могу это остановить. И жаль, что погиб твой отец. А мой жив и здравствует и нарушает свои обещания.

– Ты не хочешь ему смерти, поверь мне.

Джейс постучал по лбу ладонью, словно пытался выгнать из нее демонов. Я не знала, что тот день был переломным для сына герцога Паджетта. Он не сумел убедить полковника уладить трудовой спор. Не сумел завоевать сердце вертихвостки. Не смог привыкнуть к костюму, в который пытался обрядить его папенька. Теперь ему надо было сшить себе новый наряд.

Я тоже потерпела неудачу: не понимала, найдется ли мне место в его новой реальности и кем он видит меня в своих планах.

Я все еще страдала от любовной лихорадки, вызванной поцелуями под луной, и надеялась использовать его растерянность в своих интересах. Скажи он снова: «Без тебя я пропаду» – и мы пошли бы вперед вместе, ненавидя одно и то же, сращивая сломанные кости и склеивая нарушенные обещания. Делая правильные вещи.

– Так чего ты хочешь, Сильви? – спросил он. Хороший вопрос.

Чего я хотела: всего, всего на свете. Алеющих отблесков солнца на горных вершинах. Жара, исходившего от Джейса. Глаза его сонно мигали. Я хотела не просто фантазий, я хотела невозможного.

– Хочу, чтобы все было по-честному, – заявила я.

– Да ты бунтовщица, Сильви Пеллетье. Меня это восхищает. Научишь меня этому.

– Мы недостаточно смелы для бунтарства, – рассмеялась я.

– Ты произнесла речь! – воскликнул он. – Тебя арестовали! Погоди немного. Я еще тоже всем покажу.

– Если ты всерьез говорил о революции, или как ты там ее называешь, то тебе надо что-то делать. Надо действовать.

– Сделаю, я обещаю. – Он улыбнулся мне. – Мы станем товарищами по анархии.

Он был вторым мужчиной, назвавшим меня товарищем. Разговор этот трудно было счесть нежным, но то, как он говорил, приковав ко мне взгляд, как раньше, делало звучание этого слова более сладким, чем дорогая или даже любимая. Я хотела бы услышать и эти слова. Но боялась его непостоянства и того, что он называл анархией. Боялась какого-нибудь безрассудства с его стороны.

– Истер Грейди сказала не обращать внимания на слова Паджеттов. Только на поступки.

– Я знаю, что делать, – заявил он, наклоняясь ко мне.

Я отстранилась. Карамелька уехала всего двенадцать часов назад, и вот он уже тянется ко мне.

– Пора идти. Скоро стемнеет.

– Стемнеет, – он вздохнул. – Я провожу тебя домой?

В голосе его сладость персиков и бурбон. Он встал на ноги, покачиваясь в безветренных сумерках. Предложил мне руку и помог подняться, потом развернул к себе, притянув слишком близко. Его дыхание согревало мне шею, рот был совсем рядом.

– Я помню тебя, – прошептал он. – Помню все.

Что бы он там ни помнил, это было туманно и ненадежно, он черпал воспоминания со дна бутылки. Я попятилась, отгоняя москитов. Небольшая утка приземлилась на воду. У поверхности шевелила ртом рыбина. Над головами порхали летучие мыши. Джаспер вздохнул.

– О, Сильви.

Мы направились обратно в город.

«Потерян и пропал навсегда», – пропел он кусочек мелодии прошлого лета. Я направила его на тропинку, ведущую к «Лосиному рогу», к его жилищу, в котором мне не было места.

– До свидания, – попрощалась я.

Но он еще не готов был расстаться со мной, как и я с ним.

Глава двадцать девятая

Через два дня профсоюз начал забастовку. Двадцать пятого августа 1908 года. Сотня камнерезов с фабрики и сотня рабочих каменоломни положили инструменты и вышли под открытое небо. Я стояла вместе с женщинами возле входа в цеха. Мужчины появлялись оттуда, глядя перед собой с вызовом, похожие на мальчишек, прогуливающих школу. Но как только они вышли за ворота, стали топтаться с сердитым видом и чертыхаться, готовые вспыхнуть как искра в сухой траве. Женщины били в горшки и громыхали жестянками, полными камней. Младенцы были привязаны к их спинам, дети постарше цеплялись за ноги. Дэн Керриган начал петь, и линия пикета присоединилась, словно хор уличных котов. Они пели песню «Америка»[112].

«Колорадо, это о тебе, темный край тирании, о тебе я пою».

Забастовки всегда похожи. Те же песни, те же причины. Те же надежды и чаяния. В те годы борьба и противостояние охватили все горные районы, города и равнины страны, где только имелись производственные предприятия или места добычи ресурсов.

Наша забастовка в Мунстоуне 1908 года давно забыта, затерялась в истории, как пуля, упавшая в снег. В то первое утро Дэн Керриган, возглавлявший линию пикетчиков, нес плакат с надписью «Разве Колорадо Америка?». Шериф Смайли повалил его на землю, наступил ему на руку и поломал кости. Тони Меркандитти подобрал плакат и понес вместо Дэна. Керриган поднялся на ноги и продолжал шагать с парнями, скандируя «пинкертонам»:

– Вы «шестерки», холуи, мерзкие костоломы компании.

Смайли перегородил ворота к фабрике. Его батальон головорезов со значками ходил от дома к дому со списком имен бастующих.

– Этот дом – собственность компании.

С этими словами «пинкертоны» выселяли семьи из хижин, выбрасывали мебель, кастрюли и горшки, одежду, картины и игрушки, иконы Иисуса, кровати и одеяла. Скидывали все в кучу. Миссис Санторини собрала овощи в саду, потом оставила белый предмет на ступеньках своего бывшего дома на улице Паджетт. Тухлое яйцо.

– Это я оставляю для criminali, – заявила она и ушла, забрав свой лук и морковку, завязанные в простыню. За ней гуськом семенили дети со сложенными в небольшие узелки пожитками.

Я написала обо всем, что видела. Люди потоком устремились вниз по дороге: настоящий исход евреев из Египта. Вагонетка была забита женщинами и детьми. Целые семьи направлялись через город в лагерь профсоюза, разбитый на ровной площадке горы Собачий Клык. Они катили ручные тележки, несли в клетках цыплят, вели на поводках коз. Дженкинс на своей повозке то и дело гонял в рабочий лагерь в горах: он просил за поездку пятак, но не всегда получал его.

Жаль, что у нас не было пленки для фотоаппарата. Я бы хотела сфотографировать этих женщин: гусиные лапки беспокойства на их лицах, привязанные к поясу дети вперемежку с пожитками. Малышка Клара Брюнер, вцепившаяся в свою куклу. Все это показывало, каков Джейс Паджетт. Видишь, что они делают? И где же он сам? Нигде не видно, только «пинкертоны» на посту и полковник Боулз в своем пыхтящем автомобиле, созывающий на совещание Гражданский союз.

Мы в «Рекорд» работали всю ночь. К утру слово ЗАБАСТОВКА сошло с печатного пресса, нога моя болела от педали. Я отправилась в железнодорожное депо, где семьи ожидали поезда: мужчины должны были остаться в городе одни. Там была миссис Санторини с детьми. Когда прибыл поезд, она подсадила каждого на ступеньки, потом долгим взглядом смотрела на склон, с которого мужчина махал ей шляпой.

– Addio, папа! – кричали дети.

Наблюдавший за ними «пинкертон» сплюнул на землю.

– Большевистские свиньи, – сказал он и добавил кое-что похуже.

«Если бы Джейс знал, если бы видел», – думала я. Революционер. Он не командовал происходящим. Командовал Паджетт.

– Твой друг Джейс Паджетт уехал в охотничий домик семьи со своим приятелем – шеф-поваром на поезде Паджеттов, – доложила К. Т.

Речь шла о Калебе Грейди. Хал Бринкерхофф из «Ласточкина хвоста» видел «Паджетта-младшего и негра» в сопровождении вьючной лошади.

– Вот и все переговоры. Халявщик сказал, что парень останется там, пока не набьет сумку новыми трофейными головами для своей гостиной. Вероятно, в нем внезапно проснулась любовь к лосиному жаркому.

Или к анархии. Что он задумал? Он мог поднять зарплату на доллар в день, просто урезав годовой бюджет на клубнику в «Лосином роге». И если он такой уж революционер, почему не сделал этого? Чем больше он сбивал меня с толку, тем больше я хотела заполучить если не его сердце, то хотя бы деньги. Отдать их всем людям в бастующем поселке. Деньги, а не конфеты. Разве не это предлагал он сам? И я не могла вообразить, что он задумал собственную месть, собственный вариант побега и отвел мне роль соучастницы.

Россыпь белых палаток виднелась на безлесном уступе пика Собачий Клык, единственном клочке местной земли, не принадлежащем компании. Им владел старатель, который бросил участок после неудачных попыток найти серебро. На склоне все еще чернел вход в его шахту, одну из многих, испещрявших Золоченые горы и безымянные цепи Скалистых гор.

Я вскарабкалась повыше посмотреть, как забастовщики собираются там продержаться. Профсоюз предоставил им палатки и печки, уголь и провиант. Все это поднимали домкратами с задней стороны горной гряды, где находился пик в форме резца, давший горе название. Помощь профсоюза поначалу настроила людей на праздничный лад. Оплата за забастовку составляла три доллара в неделю плюс доллар за жену и по пятьдесят центов за каждого ребенка. Они надеялись, что стачка выбьет им зарплату три доллара в день. Шахтеры в Криппл-Крик этого добились, почему им не получить то же самое?

Бастующие выкопали сортиры и канаву для подвода воды из ручья Собачий Клык. Работая, они напевали: «Мы идем, Колорадо, бороться за свои права» на мелодию «Боевой клич свободы»[113]. Они поставили палатку-столовую, палатку для хранения припасов и соорудили штаб профсоюза. Над ним реял американский флаг, а снаружи крепилась вывеска: «Объединенные горнорабочие Америки, единство и нерушимость», с изображением рукопожатия над лозунгом «Восемь часов».

Все, чего они хотели, – честную оплату труда и восьмичасовой рабочий день.

– Не так уж много мы просим: немного отдыха и оплату сверхурочных. – Керриган пришел в «Рекорд» с новым значком «ОГА» на лацкане. – Переговоры идут неплохо. Больше никакой мертвой работы. Оплата реальными деньгами, а не расписками. Скоро мы придем к соглашению.

– Они не уступят, – возразила К. Т. – Боулз? Никогда. Он противник профсоюзов.

– Нам придется бастовать недель шесть, не больше.

– Вам стоило выйти еще в апреле, – заявила она. – Вы идиоты, что прождали до конца лета. Боулз продержит вас там, пока не начнутся холода. Вы не выживете в палатках зимой.

– Спорим на четвертак, что все решится до того, как пойдет снег.

– Надеюсь, вы выиграете пари, – ответила К. Т.

– Тогда и посмотрим, кто из нас идиот, да, Редмонд? Мы их прижмем.

Керриган был преисполнен уверенности, и К. Т. напечатала про забастовку на первой странице. В первую неделю сентября мне пришла в голову блестящая идея напечатать знаменитый плакат профсоюза: американский флаг, на полосах которого написаны провокационные фразы: «В Колорадо отрицают свободу слова», «Корпорации коррумпированы», «Из Колорадо изгоняют членов профсоюзов». Я видела этот плакат в брошюре профсоюза.

– Давайте разместим его на первой странице.

– Это опасно, – с улыбкой заметила К. Т.

В Колорадо введено военное положение!

В Колорадо попирается неприкосновенность личности!

В Колорадо душат свободу!

В Колорадо членов профсоюзов швыряют в тюрьмы!

В Колорадо отрицают свободу слова!

В Колорадо солдаты плюют на решения судов!

В Колорадо происходят массовые аресты без ордера!

В Колорадо выселяют из их домов членов профсоюзов и их семьи!

В Колорадо ставится под сомнение конституционное право ношения оружия!

В Колорадо корпорации коррумпируют и контролируют администрацию!

В Колорадо отменено право на честный, беспристрастный и скорый суд!

В Колорадо Гражданский союз прибегает к самосуду и насилию!

В Колорадо корпорации нанимают вооруженное ополчение против забастовок!

– Это искусство, – улыбнулась я в ответ.

– Это правда, – добавила К. Т. – Свобода слова.

Но плутократы называли это антиамериканским поступком. Оскорблением флага.

Плакат этот вызвал фурор в Теллуриде во время забастовки на золотых приисках в 1903 году. За его публикацию местную газету перетряхнули вверх дном участники Гражданского союза, владельцы бизнеса, и редактору пришлось бежать из города. Теперь в Мунстоуне это изображение стало еще одной динамитной шашкой в огромной куче взрывчатки, которую мы уже сложили под собой.

На следующий день после его публикации в «Рекорд» полковник Боулз пришел в пекарню, где я сидела с чашкой кофе и читала книгу Дю Бойса о душах. Я инстинктивно сразу спрятала ее. Идеи на ее страницах для таких людей, как полковник, казались угрозой. Он одарил меня улыбкой, от которой защипало во рту, и шлепнул нашей возмутительной газетой по прилавку.

Дотти подскочила от этого хлопка. Она засуетилась, поспешно наливая полковнику чашку кофе и лести в уши.

– Какая честь обслуживать вас, господин мэр! Я говорю всем жителям Востока, что наш городок затмит любое место на земле своей красотой.

– Вот слова, которые приятно слышать. Может, стоит говорить это всем посетителям? Прежде всего, вам не стоит обслуживать эту анархистку. – Боулз ткнул пальцем в «Рекорд», где был напечатан влекущий неприятности полосатый флаг. – Она несет ответственность за это святотатство.

– Вы имеете в виду Трину Редмонд? – с невинным видом спросила миссис Викс.

– Вы вправе обслуживать кого хотите, но знаете, что бывает, когда кормишь солитера?

– Он… съедает вас изнутри? – нервно хихикнула Дороти.

– Именно так, – полковник потеребил усы. – Этот город ваш дом. Ваш источник дохода. Сколько будет стоить ваша лавка, если ее махинации увенчаются успехом? Редмонд и ее юная подруга вредят вашим интересам. – Он указал на меня пальцем.

В то утро мне хотелось расплющить полковника и превратить в лист бумаги, а потом написать на нем все, что захочу. Может, когда-нибудь я смогу.

– Я всего лишь разносчица газет, сэр, – проблеяла я кротко, как овечка.

Когда мужчина думает, что ты простушка, он, скорее всего, отпустит тебя, не причинив вреда, и вряд ли поднимет на тебя руку.

– Что ж, юная леди, очень сожалею, – Боулз улыбнулся, словно милый старый дедушка. – Но ваша начальница – противница американских ценностей.

– Я не покупаю ее газету, – солгала Дотти Викс. – И обожаю читать «Патриот».

– Умница, – подмигнул ей Боулз.

Мы были слишком невинны и не осознавали опасности, крывшейся в его шутливых фразах, не чувствовали сдобренного сахаром яда. Полковник заплатил за хлеб настоящими монетами, зазвеневшими на прилавке. Потом наклонился ко мне и положил палец на изображение поруганного флага. И прошептал:

– Женщина-социалист хуже бешеной собаки.

На следующий день газета компании выпустила краткое объявление:

ПАТРИОТОВ В МУНСТОУНЕ ПОДАВЛЯЮЩЕЕ БОЛЬШИНСТВО.

ДАДИМ ИМ БОЛЬШЕ ВЛАСТИ!

ИЗГОНИМ СМУТЬЯНОВ!

Эти угрозы отпугнули от нас половину местных подписчиков. Теперь не только Кобл из продуктовой лавки компании отказывался брать «Мунстоун сити рекорд». Хал Бринкерхофф сказал К. Т., что полковник Боулз советовал ему прекратить с ней дружбу. Вместо этого Хал стал заходить в редакцию покурить у печи. Они с Дотти Викс были преданными друзьями. Дотти отложила для меня зачерствевший хлеб, чтобы я передала его бастующим в лагерь у Собачьего Клыка вместе с газетой. Хал принес бутылку виски для Керригана.

– Огненная вода для поддержания огня в сердце.

Когда я вскарабкалась на уступ, дети из лагеря бросились ко мне и схватили за ноги.

– Сильви! – кричали они. – Dolci, dolci! Сладости!

Я не могла не купить им клубнично-лакричных леденцов и конфеты из патоки. Я раздавала их, а дети цеплялись за меня, как дикие котята. Я рассказывала им истории и пела любимую песню Кусаки «Аллилуйя, я бродяга». Я скучала по родным. Мне доставляла радость такая благотворительность с оттенком миссионерской праведности, как у Инги. Так я могла хоть что-то сделать правильно. Я протянула малышке Кларе лакричную конфету, а ее маме отдала черствый хлеб и экземпляр «Рекорд».

Фрау Брюнер обрадовалась хлебу, но газета ей была ни к чему. Для нее новость – то, что ее муж Густав поймал в силки десять куропаток. Она сидела у огня, на котором поджаривались на вертеле эти маленькие создания.

– В прошлом году ваш папа показать Густаву как делать петлю.

Она держала птичку за обмякшую шею, выдирая перышки и складывая в мешок, чтобы сделать одеяло для малыша. Наступила только первая неделя сентября, но по ночам уже на траве выступала изморозь, и на склонах горы Соприс уже забелел снег.

– Бедняжки, – сказала Дороти на следующей неделе, передав мне еще больше хлеба. – Скоро в этих палатках станет жутко холодно. Как они переживут зиму?

Но наблюдались признаки того, что бастующие не продержатся долго, что стачка завершится провалом, потому что карьер и фабрика продолжали работать без них. Слышались лязг и гудение из цехов, и видно было, как камень спускают вниз на вагонетке.

В «Рекорд» мы написали о политике компании продолжать деятельность:

ЛАГЕРЬ ШТРЕЙКБРЕХЕРОВ

Лагерь штрейкбрехеров открылся в соседнем городке Руби. Там взращивают целый выводок предателей: чернорабочих, надсмотрщиков, неумех, дуболомов, стукачей, ищеек и прочих мерзавцев. Это лишь вопрос времени, когда эти нежелательные элементы попадут по железной дороге в Мунстоун. В Комитет труда поступают постоянно жалобы на то, что компания приманивает этих тупиц обещанием платить 2 доллара в день, а по приезде предлагает всего доллар. Новые рабочие мало что знают про добычу камня и его обработку, и теперь компания поставляет мрамор не такого хорошего качества. Не забывайте: «Сегодня штрейкбрехер – завтра забастовщик».

Штрейкбрехер. Слово царапало, как запекшаяся корка на ране, а мои раны отказывались затягиваться. Джейс Паджетт, по всей видимости, отрекся от данного мне обещания. Отречение казалось заманчивой идеей. Я бы удалилась в монастырь, существуй хоть один без монахинь. Место, где я перестала бы пережевывать мысли о своем романе и сбежала бы от всех этих «пинкертонов» и штрейкбрехеров.

Так называемые команды на замену стали прибывать на третьей неделе стачки, их привозили поездами по ночам. Дэн Керриган пришел в «Рекорд» и сообщил о начавшемся вторжении.

– Кучка иностранцев доставлена из Цинциннати, и еще несколько цветных прибыло из Техаса. Шериф соорудил для них целый охраняемый загон.

– Боулз начнет их обучать, – сказала К. Т. – И отслеживать перебежчиков.

– Среди нас не будет перебежчиков, – с угрозой в голосе произнес Керриган. – Ни один человек не пересечет линию пикета. – Белки его глаз покрылись красными прожилками.

– На этом этапе творятся мерзкие вещи, – заметила К. Т. – В Викторе «пинкертоны» разбили печатные станки. В Криппл-Крик бросили редактора за решетку.

– Им было бы на нас наплевать, если бы мы не печатали… – вмешалась я в разговор.

– Мы будем печатать, – резко обернулась ко мне К. Т. – Ясно?

Ее грубый тон уязвил меня. Я отвернулась к сортировочному лотку и не заметила страха в ее глазах. Вскоре она подошла и положила руку мне на плечо.

– Прошлой весной я не дала ход истории про матушку Джонс, – сказала она. – Подумала, что с новым начальником Паджеттом мы можем достичь определенной гармонии. Но ошиблась. Теперь нужно, чтобы мир узнал о том, что здесь происходит. Моя газета не зря называется «Рекорд»[114]. Я оплачу тебе билет домой в любое время.

– Спасибо, К. Т. Я остаюсь.

«Домой», сказала она. А где был мой дом? Мама писала письма из Ратленда о погоде и ценах на пряжу. Генри устроился на лето работать на склад пиломатериалов. Она не могла удержать Кусаку на одном месте. «Молимся за тебя, – писала она. – Кюре спрашивал, не хочешь ли ты принять в скором времени обет в монастыре Монпелье».

«Я скорее умру» – этого я сообщать ей не стала. Дьявол крепко держал меня за горло. Именно так решила бы моя мать, увидев то, что я здесь писала, о подлых штрейкбрехерах и ищейках, и печатала в газете. Теперь я уже знала, что К. Т. не посланница дьявола. Ее сопротивление больше не шокировало меня. Зато вызывало отвращение упрямство полковника, не идущего на переговоры и не желавшего поднять зарплату и укоротить рабочий день. И шокировала жестокость «пинкертонов». И только мы – маленькая двухстраничная газетка – рассказывали о безобразиях, творившихся в истории городка Мунстоун.

Думаю, за этим я и осталась. Чтобы поведать о них.

Каждый вечер мы подтаскивали наборный стол к дверям, чтобы загородить ее, «если головорезы явятся за нами», как сказала К. Т. Ночами я по большей части бодрствовала в своем чулане и слышала, как она расхаживает наверху, разговаривая с котом Блевуном. В темноте я напевала мелодию, чтобы заглушить ее шаги и отогнать мысли об угрозах «пинкертонов» и замерзающих в лагере детях. Хуже всего мне мешало сплетение в моей голове двух мужчин. Джейс Паджетт стоял на берегу озера и твердил: «Я тебя помню», – потом исчезал на склонах холма, чтобы убить лося и съесть его сердце. Второй, Джордж Лонаган, посылал сентиментальные открытки с надписями задом наперед.

Застрял в долине до октября. Придется угостить вас горячим ромом с маслом вместо мороженого.

Искренне ваш, Джордж

На той открытке была изображена долина Чистилище в Колорадо. Название словно несло в себе послание. Джордж пребывает в чистилище, Джейс в диких лесах. А все остальные находятся в тупике.

Забастовка продолжалась, сентябрь подходил к концу. Палаточный лагерь профсоюза был наполнен суетой. Женщины варили суп, вязали носки, вывешивали на просушку белье. Они организовали занятия по Библии и уроки английского. Дети приносили хворост и воду. Мужчины строили баррикады и посменно ходили наверх в город стоять в пикетной линии и петь профсоюзные песни. Они скрывались от рыскавших повсюду «пинкертонов», чтобы избежать ареста по обвинению в «нарушении границ собственности» и «бродяжничестве». Они устраивали собрания у костра. Когда ветер дул в правильном направлении, сквозь темноту пробивались звуки их аккордеонов и тамбуринов. Я засыпала под мелодии, продолжавшие звучать во сне: «Издадим боевой клич профсо-ю-ууууу-за».

Как-то утром прямо перед рассветом меня разбудили громкие крики на улице у редакции «Рекорд». Кто-то звал на помощь. Я подглядела из темноты через окно: «пинкертоны» тащили за руки двух мужчин, подталкивая их полицейскими дубинками.

– Отстаньте! – кричали арестованные, рыча и чертыхаясь. Голос одного из них был мне знаком. – Отвалите!

Это был Оскар Сетковски.

– Помогите, проснитесь! – вопил он. – Сильви!

Потасовка происходила прямо у дверей «Рекорд», и Оскар звал меня.

– Сильви!

Карлтон Пфистер и другой «пинкертон» повалили двух пленников в грязь и боролись с извивавшимся ужом Сетковски. Он плевался, царапался и чертыхался. Я мысленно подбадривала Оскара. Отлупи их. Отколошмать.

Он высвободился и рванул в темноту. Один из «пинкертонов» погнался за ним, пока Пфистер отчаянно боролся с другим парнем на улице.

– Чертов мигрантишка. Заткнись, – Карлтон ударил его по голове и сунул в рот кляп, потом потащил его по улице.

Я сидела в темноте, трясясь от ярости, когда раздался стук в дверь.

– Впусти меня, Сильви, пожалуйста, – прошептал снаружи Оскар.

Когда я открыла, он ввалился внутрь, тяжело дыша, лицо было в крови.

– Спасибо. Они гонятся за мной. А мне негде… спрятаться.

Не зажигая свет, я помогла ему вытереть лицо и сделала повязку.

– Я бегаю быстрее этих проклятых «пинкертонов». Видела меня?

– То, что они сделали, ужасно, – воскликнула я. Лицо его было покрыто синяками, изо рта шла кровь. – Прости, Оскар. Но тебе лучше бежать куда-нибудь подальше. Здесь тебя найдут. Лучше по задворкам, не ходи в сторону депо. Двигайся по восточной тропе и проберись в лагерь до рассвета.

Я дала ему старую шляпу для маскировки и вывела через заднюю дверь.

– Ты же любишь меня, правда? – подмигнул он мне. – Ты меня спасла.

– До свидания, Оскар, – попрощалась я. – Держись подальше от станции.

Но сама я пошла именно туда. Оделась и последовала за Пфистером и его дружками. Никто не заметил бы меня в темноте. Просто девчонка. Еще не добравшись до железнодорожной платформы, я услышала шум и возню: «пинкертоны» засовывали мужчин в поезд. Я стояла в тени и наблюдала.

– Отвалите!

Этот голос. И шляпа. Они снова поймали Оскара. Он извивался и крутился как угорь, чертыхаясь. Охранники засовывали людей в багажный вагон. Поезд отправился, увозя Оскара Сетковски и еще пятерых забастовщиков вниз. «Пинкертоны» отряхнули пыль с рук. Шериф Смайли вышел из билетной кассы и зажег сигарету.

Я приблизилась к нему.

– Извините. По какой причине вы арестовали этого человека?

– За болтливый рот. – Смайли выдохнул струю дыма. – И незаконное проникновение.

– Куда?

– Приказ компании. Выгонять всех прогульщиков. Железная дорога увозит их бесплатно.

– Эти люди – работники карьера.

– Больше нет.

– Оскар живет там.

– Когда судья в Гиннисоне завершит рассмотрение его дела, он сможет купить билет и вернуться.

– За восемнадцать долларов? – воскликнула я. – Как он сможет это себе позволить? Я его знаю…

– Не сомневаюсь… – ухмыльнулся Смайли. – А хочешь со мной познакомиться?

Я бы хотела знать, как тебе живется с твоей гнилой душонкой. Я попятилась, представляя, каково было бы выколоть ему глаза карандашом: его белки лопнули бы, как налитые кровью виноградины.

Трина Редмонд ждала меня у двери в ночном халате, положив руки на бедра.

– Что тут происходит? Где ты бродишь в такую рань?

– Они выслали шесть человек на утреннем поезде. Я не смогла их остановить…

– А что ты собиралась сделать, Пеллетье? Вежливо их попросить? Опиши все.

– Я не делала записей.

– Ну и что? Ты же все видела, напиши, – сказала она. – Если не боишься, конечно.

Я боялась. И она тоже.

– Это безрассудство… – заметила я.

– Безрассудство – бросаться в ночь за этими преступниками. О чем ты думала? Но это было храбро. Теперь напиши об этом.

– Вы уверены, К. Т.? – спросила я. – Ведь если мы расскажем, что произошло…

– Это наша работа, – ответила она.

Она не сводила с меня глаз, пока я не села за машинку.

Я описала все. Потом вычеркнула ряд предложений. Убрала имя Оскара, чтобы не причинить ему еще больше неприятностей. И хотя я тщательно выбирала слова, история осталась прежней. И я все еще боялась ее публиковать, словно преступлением и «нарушением границ владений» было предать огласке правду, очевидцем которой я стала.

ПЛАТА ЗА БРОДЯЖНИЧЕСТВО

«Мраморная компания Мунстоуна» издала предупреждение: любое лицо, оказавшееся без разрешения на территории компании и пойманное за «незаконное проникновение» и «бродяжничество», будет арестовано. Уже шестерых участников забастовки профсоюза шахтеров отправили с перевала просто за то, что они гуляли в городе, ничего не нарушая. «Пинкертоны» избили их, заткнули рты кляпами и сунули в поезд. Большинство из них не смогут оплатить проезд назад. Если только не пройдут двадцать миль пешком по холмистой местности, они вряд ли вернутся. В этом, очевидно, и заключается цель компании.

– В твоих жилах все же есть типографская краска, Пеллетье, – сказала К. Т., прочитав текст.

Мне приятно было это слышать. Похвала К. Т. стала живительной влагой для поникшего ростка моего духа. Я стала верить, что могу стать настоящим репортером. К. Т., похоже, тоже так считала. Она показала мне донесения Иды Тарбелл о махинациях «Стандард ойл» для журнала «Маклур», политические статьи Коры Ригби в «Нью-Йорк геральд» – эти примеры меня вдохновляли.

Но ее заголовок «Незаконные депортации» заставил мое сердце сжаться. Я предпочитала, чтобы пальцем показывали другие. Обвинять было опасно.

– Не ставьте там мое имя.

– С ума сойти! – воскликнула К. Т. – Ты видела то, что видела, и слышала то, что слышала. Писать об этом – и свидетельствовать! – вот задача четвертой власти. Не можешь этого делать, значит…

Значит, ты не репортер. Но вслух она этого не сказала.

– Хорошо, печатайте, – согласилась я.

Но в ту ночь К. Т. ходила взад-вперед у меня над головой, а утром сказала:

– Ты права. Не будем ничего печатать на этой неделе. Вдруг они придут к соглашению.

– Мы должны опубликовать статью!

После моих малодушных колебаний накануне теперь я уговаривала ее отдать текст в печать. Но у К. Т. на уме были другие заботы.

– Я получила телеграмму от сестры, – сказала она. – Ее муж болен и долго не протянет. Мне придется ехать в Денвер. Не хочу, чтобы ты издавала газету в одиночку. Просто корми кота и держи оборону.

Она надела шляпу и сунула мне стопку корреспонденции.

– Рассортируй это, если не трудно.

Она уехала на дневном поезде.

Держи оборону. Неужели ожидается осада? Оставшись наедине с котом, я занервничала и поняла, что скучаю по К. Т. Печатная машинка молчала, не звенел дверной колокольчик. В последнее время никто в городе не посещал красную анархистскую ведьму-лесбиянку и ее разносчицу газет. Я сортировала почту в такой рассеянности, что чуть не пропустила письмо, адресованное мне, со штампом «Лосиного рога». Почерк был мне знаком.

Мистер Дж. К. Паджетт просит вас почтить своим присутствием ужин в «Лосином роге» в 7 часов вечера 1 октября 1908 года.

Я чуть не хлопнулась в обморок. По какой причине Джейс Паджетт приглашал меня, отвергнутую секретаршу? Возможно, компания решила подкупить меня в интересах «Патриота», соблазнив роскошью и изысканной едой. «Тебя прельщает роскошь, моя милая?» – спросила тогда матушка Джонс. Я уже представила себе меню, подносы с фруктами, паштеты и ростбиф. Роскошь превращает людей в рабов. Я оказалась в ловушке: осторожность спорила с чертом, перешептываясь у меня на плече.

Осторожность: «Не ходи. Сохрани свою гордость».

Черт: «А какой от этого вред? Подумай о круассанах с маслом. Игристом вине».

Осторожность: «Тебе нельзя общаться с этими знатными грабителями. Они выселили твою семью».

Черт: «Вишни мараскино. “Вдова Клико”. Поцелуи».

Ох, поцелуи. Я все еще думала об этом. Колонка советов Беатрис Фэрфакс недавно предупреждала о «животном притяжении». Его часто принимают за любовь.

«Держись подальше», – говорила осторожность.

Но я ее больше не слушала. Я пойду на ужин. Хотя бы напишу отчет для «Рекорд» о милом празднике в «Лосином роге»: огромный зал, залитый светом. Гости, обедающие нектаром и сахарными сливами, в то время как их хозяин задолжал тысячи дублонов своим изнуренным рабочим. В конце сияющую публику порадовали музыкой планет, каждого приглашенного помазали кровью погибших горнорабочих, а еще их обмахивали веерами слуги в тюрбанах.

Как бы я смогла отказаться от приглашения? Ни на секунду мне не пришло в голову, что карточка нежно-молочного цвета в моей руке – приглашение от сумасшедшего (или нет?) к соучастию в преступлении.

«Мисс Сильви Мария Тереза Пеллетье с удовольствием принимает ваше приглашение…» Я написала ответ в официальном стиле и отправила по почте. На той неделе, вместо того чтобы страдать из-за голодных семей, замерзающих в поселке, я занимала себя изнуряющим женщин вопросом: что надеть. Выбор был между дерюгой и ситцем. Старый темно-синий костюм Адель или слишком официальное шелковое зеленое платье, оставленное мне Ингой. Последнюю неделю сентября я провела в поисках решения дилеммы в сфере моды. Графиня учила меня, что неправильный наряд выдает твой статус в человеческой иерархии, которую изобрели королевские особы, чтобы поддерживать свое превосходство.

В конце концов я обшарила все карманы. В лавке компании мистер Коббл следил за мной, словно я могла что-то свистнуть. На вешалке с женскими нарядами я нашла чайное платье кобальтово-синего цвета. Оно казалось непрактичным, но пуговицы впереди вскоре оказались полезными для того, чтобы спрятать украденное, правда не у Кобла. Не имея времени обратиться к портнихе, я заплатила шестнадцать долларов наличными. Когда я отсчитала это состояние в руку Кобла, он самодовольно улыбнулся.

– Чудесный наряд, – заметил он. – Не знал, что анархистки одеваются к чаю.

Я представила, как кладу монетки на его закрытые мертвые глаза.

– Истер? – Я увидела ее, проходя со своей покупкой мимо станции.

Она стояла там одна, без привычной формы, одетая в бархатную юбку темно-вишневого цвета и такой же пиджак. На голове шляпа с пером, в руках чемодан.

– Вы уезжаете?

– Я закончила свою работу у них, – сказала она без улыбки.

– О, Истер. Мне жаль. Куда вы направляетесь?

– В Дирфилд. В округе Уэлд не будет так холодно, как здесь, с этими ледяными людьми.

Лицо ее задергалось, глаза увлажнились.

– Вы в порядке? Что случилось?

– Я сказала герцогу Паджетту: убирайся к черту, – воскликнула она. – Прямо в лицо. Надеюсь, он попадет к дьяволу.

Что ж, для нее так лучше.

Истер устроилась в багажном вагоне, положив шарф на ящик и сев на него, хотя половина пассажирского вагона пустовала. В охватившем меня смятении я осознала, что закон запрещает ей там сидеть.

Что ее подтолкнуло? И хватит ли у меня когда-нибудь духу велеть кому-то из Паджеттов убираться к черту? А пока я была приглашена на ужин в их замок.

Вечером первого октября я заколола волосы шпильками и украсила уши клипсами из зеленого стекла. Кое-кто сказал бы, что я их украла. Но я ничего не крала, пока еще нет. И в испещренном пятнышками зеркале предстала другая Сильви, вымытая и припудренная. «Allez-y, иди», – сказала я ей. Хватай свой шанс.

Вместо этого я отхватила кучу неприятностей. Не мелкий камушек, а огромный булыжник.

Глава тридцатая

Сила сродни гравитации тянула меня по дороге, ведущей к «Лосиному рогу», словно вагонетку без тормозов. Меня подгоняли жажда триумфа и мести. На этот раз я покажу Паджеттам… что именно? Что я не никто. Что мне причитается. Я шла, зная слишком хорошо, что, если у вагонетки отказывают тормоза, лучше спрыгнуть и надеяться, что выживешь, либо держаться крепко и молиться, чтобы она спустилась вниз целой.

В тот вечер в «Лосином роге» у меня была возможность спрыгнуть.

Дорога к особняку была слишком длинной для хрупких туфелек, и я несла свои в руках, а на ногах под платьем были надеты ботинки со шнуровкой, как у настоящей жительницы гор. Я завернула ботинки в кусок ткани и прошла по проезду к особняку в нежных туфельках. Фальшивая принцесса. Добрый вечер, мистер Наджент. Bonsoir, mesdames, messieurs. Я отрепетировала свой приход и позвонила в дверной звонок.

Но дверь отворил не мистер Наджент.

– Сильви! – Джейс взял меня за руку и наклонился, чтобы поцеловать в щеку, но вместо этого прижался к губам, обдав запахом джина. – Excusez.

Он заговорил о погоде. «Чудесный вечер, так рад тебя видеть». Я прошла за ним в зал с люстрами, ожидая услышать шум разговоров и увидеть ослепительных гостей, рассевшихся на диванах.

Но никого не было. Камин не горел. Лампы тоже.

– Я слишком рано? – спросила я. – Что-то перепутала?

– Нет-нет, проходи сюда. – Джейс повел меня в кухню, где тоже было пусто. – Обойдемся без формальностей.

Тревога пробежала по нервам. Кто еще находится в доме? Неужели мы здесь наедине? Люди всегда болтают. Пойдут слухи, что я безнравственная женщина или того хуже. Что задумал Джеймс? Позвольте попросить вас о помощи. Он налил вина и поставил на стол два бокала. На печи булькал горшок, аромат соуса и смущение наполняли кухню.

– Джаспер… ты готовил?

– Жаркое из сердца лося. Фирменное блюдо Кэла. Вы же встречались с Калебом прошлым летом?

– Кэл здесь?

– Мы только что вернулись с охоты, с перевала Приттимена. Сейчас он отправился по делам с моим отцом. Уехал на «Рассвете» вниз по склону. Старик направляется на Восток. Надеюсь, ты не против, что я пригласил тебя, воспользовавшись обстоятельствами. Только посмотри, – он поднял крышку с горшка и вдохнул. – Здесь два сердца. Я пристрелил одного лося, а Кэл второго.

Мое сердце тоже томилось сейчас на огне. Я выпила полбокала вина, чтобы успокоить нервы, и стояла замерев, пока Джейс носился вокруг, стучал ложкой и нарезал хлеб.

– Не знала, что ты умеешь готовить.

– Я готовлю на костре, это мой единственный практический навык. Кстати, Истер отправилась обратно в округ Уэлд, на этот раз навсегда. Так она сказала. Судя по ее виду, она этому рада. И настроена решительно. Наша дорогая Истер не вернется. Этим летом я уговорил ее приехать, предложив больше денег. И подкупил Кэла, чтобы он тоже вернулся. Маркус и Джон Грейди не соблазнились. К несчастью, они убедили Истер возвратиться к ним.

«Истер сама сделала такой выбор, – сказала я про себя. – Она велела твоему отцу убираться к черту».

– И она уехала, и Инга уехала. И Надженты тоже. Мой старик уехал. Следующим меня покинет Калеб. У него есть план основать университет!

– Университет?

– Хочет назвать его Университет Дю Бойса. Но ему нужны наличные, так что он, возможно, еще задержится. Отец сохранил за ним его прежнюю работу на поезде.

Вспомнив свою прежнюю работу, я осторожно поднялась и стала накрывать на стол. Вилка, ложка, нож. Оружие, на случай если оно мне понадобится.

– Мамзель, – пробормотал он, придерживая мне стул.

Он подавал тарелки, перекинув через локоть белую салфетку и подражая мимикой миссис Наджент.

– Pour vous, – сказал он на своем ломаном французском.

Возможно, несмотря на странные обстоятельства, я все же получу удовольствие от этого вечера. От сердец лося и густого темного соуса шел пар, на поверхности, как маленькие буйки, плавали луковки.

– Джейс, – сказала я наконец. – Что происходит?

– Постой! Свечи! – Он в приподнятом настроении выскочил через двустворчатую дверь и вернулся с серебряными канделябрами. – Пообещай не глотать пламя на этот раз. Насколько я помню, у тебя пристрастие к огню.

Так ли это? Не в силах что-либо проглотить, я сидела настороже.

Джейс поднял бокал.

– Тост за Сильви Пеллетье. Глотательницу огня, вдохновившую меня стать революционером.

– Я тебя вдохновила?

– Да. Ты сказала, что смотришь на поступки. Не на слова. Сказала: «Делай что-нибудь». – Он поставил бокал, пламя свечей отражалось в линзах его очков. – Так что начнем с заголовка. Зачем я пригласил тебя.

– Хочешь, чтобы я написала историю для газеты?

– Не эту историю. Нет. Новость такая: я уволен.

– Но ты же главный. Как… Ты уволил сам себя?

– Я ухожу из принципа, – сказал он. – Продал все свои акции полковнику Боулзу.

– Какого принципа? – воскликнула я. – Как же забастовка? Люди вышли на нее много недель назад. У них проблемы…

– Боулз предложит им только кабальный договор. Парни его не подпишут. Мне запрещено уступать даже на пятак или полчаса. Я пытался и проиграл. Я ухожу.

– Джейс. А как же твой проект? Все твои планы? Твое обещание?

– Проблема как раз в обещании. Когда я сказал, что разрешу переговоры с профсоюзом. Катастрофа. Старик говорит, что я предаю память своих предков.

Джаспер кипел от ярости, оказавшись пленником в этой трясине прошлого.

– Но ты же был боссом! Ты мог… все равно продолжать!

Джаспер давал клятву сделать все правильно ради работников, ради погибшего Жака Пеллетье, а теперь он сам казался погибшим, почти пропавшим человеком. Я заламывала пальцы от растерянности, стараясь заглушить разочарование. Где же струнный квартет? Кусочки масла в форме роз? Стачка зашла в тупик. Лагерь у Собачьего Клыка не переживет зиму.

– Ты обещал, – сказала я с обидой, уже слегка захмелев.

– Я все тебе возмещу, и ты больше не будешь на меня злиться. Никогда. Что до твоего отца, Сильви… Мне его очень жаль, он был хорошим человеком.

Мы сидели на кухне «Лосиного рога» и размышляли о наших таких разных отцах. Вино и свечи смягчали остроту атмосферы. Какой-то ток перетекал в этой тишине от Джейса ко мне. Выражения наших лиц менялись, мы обменивались через стол взглядами, словно пробовали на ощупь температуру жидкости. Между нами вновь ощущался жар. Пламя прошлого лета, возникшее у реки, снова снедало меня изнутри. Он улыбнулся мне просительно. Он ждал прощения.

– Чего мой старик не понимает, – добавил Джейс, – видишь ли, мой памятник – это не пропаганда лжи насчет верности – это дань самопожертвованию и храбрости рабов.

Это слово сорвалось с его губ как тяжелый камень.

– Это было давно, – заметила я, занятая мыслями о несправедливостях сегодняшнего дня.

– Это живет в памяти! – воскликнул он в порыве гнева. – Миллионов. В памяти Истер. Моего отца. Он родился владельцем людей. Даже будучи малышом, он владел человеческими существами. Моя мать умерла, а Истер была – я должен ей по гроб жизни. Пусть даже мой отец…

Джаспер отвернулся. В воздухе тяжелым грузом повисла его неоконченная фраза.

Как зачарованная, я в ужасе наблюдала, как он заикается, пытаясь осознать преступление отца. Невыразимым было слово, которое он хотел подобрать, чтобы скрыть чудовищную правду. Лосиные сердца остывали, мы к ним едва притронулись. Пар поднимался от них, словно туман разочарования. Джейс проткнул вилкой прозрачную луковицу.

– И теперь, – сказал он, – этот человек жалеет для них жалкий кусок его драгоценного мрамора.

– Это прошлое, – повторила я.

– Эти люди не оставят его в прошлом! – крикнул он. – Отец не оставит. У нас уже двадцать контрактов на памятники солдатам-конфедератам в десяти штатах. Тонны мрамора. Стоимостью в миллионы. Его подруги из загородного клуба машут флагами побежденных и долларовыми купюрами. Моего отца волнуют лишь деньги.

– Моего отца они тоже волновали, – заметила я, пытаясь уколоть его чувством вины. – Эти люди рассчитывают на тебя. Ты дал им слово…

– Сильви… я пытался. Правда. Но Боулз не расстанется даже с ломаным грошом. – Джейс насадил луковичку на зубчик вилки, словно голову врага, и сердито махал ею в воздухе. – На прошлой неделе Истер попросила отца о помощи, чтобы Кэл мог основать свой университет. Знаешь, что ответил старик? Сказал, что сделал достаточно. Для Калеба. Вот почему она так поспешно уехала.

– Так сделай что-нибудь сам, – сказала я. – Помоги Калебу.

– Я пытался. Отец отказался обсуждать это со мной, как и мой план, – с горечью ответил Джейс. – Весь мрамор пойдет на памятник предателю Джонни Ребу.

– Так что с забастовкой? – не унималась я, но на уме у Джейса был только мрамор.

– Доктор Дю Бойс не смог получить место даже на проспекте Монументов в Ричмонде, не говоря уже о Национальной аллее. Ему повезло, что Белая лига не линчевала его за такое предложение.

– Дю Бойс? – переспросила я. – Я прочла его книгу.

– Правда? – Глаза Джейса загорелись, и он наклонился ко мне через стол. – Знаешь что? Мы родственные души. Ты правда ее читала?

– Мисс Редмонд дала мне свой экземпляр.

– Мисс Редмонд – большевичка, это несомненно, – сказал он. – А профессор Дю Бойс – угроза. Отец называет его дерзким и отказывается читать его книгу. Он говорит, что я нездоров и нахожусь под влиянием анархистов. Он отказывается признавать меня своим сыном.

Он выпил еще и пробормотал:

– Я не единственный сын, которого он не признает.

Он кинул на меня быстрый взгляд, хотел увидеть, поразило ли меня сказанное. И понял, что нет.

– Почему бы тогда не отправить мрамор семье Грейди? – спросила я раздраженно. – Подари его их городу или что-то в этом роде.

Позже он заявил, что мое предложение побудило его действовать, хотя в тот момент отверг его.

– Отвезти тонны мрамора так далеко, аж до округа Уэлд? Невозможно, – фыркнул он.

– Хватит вина, Джейс. Ты так не думаешь?

– Я вообще не думаю! Я действую! – Он поднялся. – Ты же говорила о действиях. Мы должны действовать! Пойдем со мной.

Куда? Он мог наброситься на меня, или убить, или показать мне труп своего отца. И все же я пошла, увлекаемая вниз по лестнице любопытством и рукой Джейса Паджетта.

– Идем, идем.

Напевая, словно безумный, он тащил меня в кабинет своего отца.

– Джаспер, – заметила я, – мне здесь не место.

– Я тебя пригласил, значит, место.

Он повернул к тому сейфу в углу со стальной дверью и позолоченной эмблемой на ней. Протянул мне клочок бумаги из кармана, тихо насвистывая.

– Прочти мне цифры.

– Джейс, это неправильно.

Он собирался открыть хранилище. И мне мучительно хотелось, чтобы он это сделал. Я прочла вслух комбинацию. Он покрутил ручки. Ему понадобилось три попытки, я снова и снова произносила цифры, а сердце колотилось как бешеное. Это было неправильно, но захватывающе.

– Не волнуйся, – пробормотал Джейс. – Это всего лишь деньги. Бояться нечего. Там их много.

– Много? Но компания на грани банкротства! Долг работникам… – прошептала я, заикаясь, в горле у меня пересохло. – Компания пострадала от паники на рынке. Потеряла все…

Джейс перестал крутить ручки сейфа.

– Компания не значит семья. Здесь только небольшая заначка. Большие бабки в Нью-Йорке. Сотни тысяч лежат в хранилище «Морган гаранти».

Он наконец открыл дверь и дернул шнур – внутри зажегся свет.

Зрелище привело меня в бешенство. Полки внутри были забиты стопками денег: целые связки купюр, завернутые в бумагу столбики монет. Мешочки из фетра, перевязанные шелковыми веревочками. Я ахнула.

– Зачем ты мне это показываешь?

– Потому что мы товарищи, – заявил он. Потом выпалил: – И все это может стать твоим, Сильви.

– О чем ты говоришь?

Он облокотился о дверной косяк и уставился на меня с напряженным вниманием.

– Это может стать твоим. Нашим. Если ты не испытываешь ко мне ненависти.

– Я не воровка, – ответила я, попятившись. – Мне пора домой.

– Прошу, не уходи, – пробормотал Джейс. – Это не то, что ты подумала, милая.

– А что я подумала? – спросила я. – Поясни мне.

– Ты подумала, что у меня гнусные намерения.

– Да, это так.

И я надеялась, что в эти намерения входит дать мне немного наличных.

– Постой, – он закрыл глаза, словно так ему было легче дышать. – Прости меня, пожалуйста. Все идет не так, как я планировал. Все не так.

– Что ты планировал?

– Сказать тебе. Моя идея. Вопрос – я не собирался делать это так. Таким образом и в этом… хранилище. Просить тебя…

Он сглотнул и посмотрел на меня умоляющим взглядом.

– Тебе нехорошо, Джаспер?

Мы стояли у открытой двери сейфа. Джаспер снял очки, его кадык напрягся, словно он собирался сознаться в каком-то ужасном поступке.

Наконец, шумно выдохнув пары виски, Джейс Паджетт выговорил:

– Мой вопрос: ты выйдешь за меня?

– Ха! – Я громко рассмеялась и прикрыла рот ладонью. – Ха-ха-ха.

– Почему ты смеешься?

Он ссутулил плечи.

– Зачем ты это сказал? – Абсурдность его слов причиняла боль. – Это шутка? Чтобы посмеяться надо мной.

– Нет, – ответил он. – Ни в коем случае. Нет, Сильви.

– Ты же не всерьез.

– Почему? – спросил он. – Перестань смеяться. Я чертовски серьезен. Искренен.

– Тогда зачем? – Я смеялась, не в силах остановиться. – Брак? Зачем?

– Зачем? – Джейс прижал ладони к глазам и вздохнул, словно я должна была понимать причину. – Зачем? Чтобы сделать правильную вещь, как ты сказала. И стать революционером. И да, я всерьез. Потому что ты дорога мне, Сильви, любимая. Прости за все. Мы родственные души, разве не видишь? Я бы отдал тебе все это.

– Я не благотворительный проект.

– Нет, ты… Сильви. – Он искал слова. – Ты целиком та, кто ты есть. А вот кто я… кто знает? Отец не знает. Может, знаешь ты. Ты слушаешь меня. Думаю, ты всегда меня понимала.

Он заявил, что я целиком та, кто я есть. Что он имел в виду? К чему это бредовое предложение руки и сердца? Я не сводила с него глаз, не в силах поверить.

– Сильви, ты только… посмотри…

Джейс затащил меня внутрь сейфа. В спешке начал хватать стопки денег с полок, засовывать в карманы пиджака и брюк. Потом взял одну пачку наличных и протянул мне.

– Возьми, Сильви.

Он продолжал хватать пачки.

– Не хочу, – отказалась я.

Но я хотела, прости меня, Господи.

– Возьми, возьми, возьми.

Его слова взбудоражили меня. И я взяла деньги. Начала греть пачку в руке, словно адский уголек. Джейс посмотрел на меня счастливым взглядом заговорщика.

– Возьми их, милая. Они не узнают. Не заметят такую малость…

– Малость? Целое состояние…

– Погрешность округления для герцога.

– Это нехорошо, – сказала я, улыбаясь.

Голова кружилась.

– Хорошо! Ты это заслужила. Тебе должны. Они мои, и я могу их отдать. Наши. Вот увидишь. У меня есть план: я буду делать правильные вещи, как ты хотела.

Мой соблазнитель завлек меня своими словами и незаконными деньгами и теперь смеялся. Он обхватил меня руками: между нами были зажаты пачки денег. Карман его рубашки оттопыривался. Мы стояли в тишине, связанные странной романтикой преступления, наши сердца стучали как сумасшедшие от волнения.

– Мне жаль, Сильви, – прошептал он. – Прости меня. Не надо меня ненавидеть.

В тот момент моя ненависть ослабла, меня отвлекала массивная пачка купюр в ладони. «Это может стать твоим. Нашим. Если ты не испытываешь ко мне ненависти». Он же и вправду сказал: «Выйдешь за меня?»

– Я не испытываю к тебе ненависти, – ответила я. – Но давай уйдем, пожалуйста. Пойдем отсюда.

Он поцеловал меня: у его губ был вкус алкоголя. И я вновь потеряла голову, как тогда возле реки. Дыхание перехватило, колени подогнулись.

– Выйдешь? – спросил он. – Ты не ответила. Скажи, что выйдешь.

Он не произнес ни слова о любви. Безумие или спиртное заставили его сделать предложение? Или он просил из жалости к Золушке из Каменоломен? Считал себя спасителем? До сегодняшнего дня я не понимаю и собственных мотивов. Его губы или его мольбы так подействовали на меня? Или его деньги? Расплата за убийственные грехи Паджеттов? Возможно, все вместе. Возможно, я наконец выучила урок прошлого лета: используй шанс. А может, это была любовь. Я так долго жаждала ее, что это могло быть правдой.

– Хорошо, согласна. – Голова моя закружилась от этих слов. – Выйду.

Легкое недоверие засветилось на лице Джейса. Он улыбнулся, словно ждал ответа «нет», а вместо этого услышал «да».

– Правда? Выйдешь?

– Да, выйду.

– Это реальность? – Он отстранил меня на расстояние вытянутой руки и посмотрел заразительным сияющим и счастливым взглядом. – Честно-пречестно?

– Да, конечно.

Вот так я закопала себя еще глубже в карьер судьбы. Мы ухмылялись друг другу, юные зеленые глупцы. И хотя я целовала его, в голове моей толпились мысли о препятствиях и вопросы. Словно овцы, перегородившие железнодорожные пути, они настырно блеяли. Он пьян. Он говорил не серьезно. Он небезупречен. Он не католик, из богатеев. Принц. Возможно, вор. А может, сумасшедший. Он жил в замке, а я жила в чулане.

– Помнишь? Тогда у озера? – спросил он, прижав губы к моему уху. – Помнишь, я спросил, поможешь ли ты мне?

– Помню, ты говорил, что мы сможем улететь.

Я оставалась настороженной даже в его теплых объятиях. В доме стояла гнетущая тишина, полная секретов и дурных дел.

– Можем улететь прямо сейчас. Уедем. Доберемся до Руби, а потом…

– О чем ты говоришь? Руби? – переспросила я. – Прямо сегодня? Ты с ума сошел?

– Не говори, что я сумасшедший! Отец меня так называл. Прошлой весной в Ричмонде они хотели запереть меня. Боулз сказал… Впрочем, неважно. Это мои деньги по праву. Твои. Не думай иначе. Мы уедем на рассвете. Поедем в суд в Руби, найдем судью и получим свидетельство. Я уже спрашивал, как это делается.

– О чем ты?

– О браке, – ответил он.

В тот момент неожиданно раздался грохот. Звук разбитого стекла. И тяжелые шаги над нашей головой. Кто-то выкрикнул:

– Джейс!

Он замер, потом вытащил меня из хранилища и запер дверь.

– Джейс! – звал мужчина наверху.

– Идем, – Джейс схватил меня за руку.

– Положи их назад! – я протянула ему пачку. Там были сотни долларов.

– Оставь себе. Они твои. – Он побежал вверх по лестнице вперед меня. Охваченная паникой, я сунула деньги в лиф платья и побежала за Джейсом.

В гостиной сидел мужчина, весь в крови. Калеб Грейди. Одна рука у него торчала под странным углом, как перебитое крыло птицы. С одного века капала кровь, оно распухло и закрыло глаз.

– Кэл! – воскликнул Джейс. – Что произошло? Ты собирался остаться в Карбондейле. Я просил тебя быть осторожным! Мой отец…

– Нас развернули. Они перекрыли пути.

– Боже мой, Кэл. У тебя идет кровь. Твой глаз…

Джейс помог Кэлу сесть на диван. Потом прижал к его лицу атласную подушку, чтобы остановить кровь.

– О боже, Кэл.

– Я что-нибудь принесу, – предложила я. – Сделать повязку. И позову доктора…

– Позвони по телефону… – сказал Джаспер.

Я пошла в переднюю и набрала номер. Ответила девушка на коммутаторе.

– Я звоню из особняка «Лосиный рог». Пришлите, пожалуйста, врача поскорее. В «Лосиный рог».

Из кухни я принесла таз с водой и полотенца. Кровь капала с века Кэла. Оставляла темные разводы на бархатном диване. Я отжала полотенце и принялась вытирать ему лицо. Калеб отстранил меня и попытался оттереть пятна на диване здоровой рукой.

– Подушка окончательно испорчена, – сказал он.

Рубашка его была заляпана алыми брызгами.

– Тсс. Не беспокойся об этом, Кэл, – сказал Джейс. Свежие струйки крови капали с века Калеба. Джаспер взял в руки полотенце и прижал к кровоточащей ранке.

– Что случилось? – спросила я. – Как?..

– Он сказал, что твои профсоюзные псы чуть не вытрясли из него душу, – ответил Джейс. – Решили, что он штрейкбрехер. Приняли за одного из этих подменных рабочих. Целый отряд цветных парней живет под охраной у шлифовальной фабрики.

– Они не мои профсоюзные псы, – заметила я.

И никакие не псы вовсе.

– Четверо или пятеро парней подошли и сказали, что я грязный штрейкбрехер, – объяснил Калеб. – Я говорил им: «Нет, я шеф-повар, сопровождающий мистера Паджетта».

– Из-за того, что ты упомянул Паджетта, они только сильнее тебя избили, – воскликнул Джейс.

– Но я неплохо посчитался с одним из них, – Калеб выдавил из себя улыбку.

– Уверен в этом, Кэл, – заверил Джейс. – Они не знали, во что ввязываются, когда полезли к тебе.

Наблюдая за ними, я искала признаки братского родства и заметила нежность, с которой говорил Джейс, его заботу.

– Где этот чертов доктор? – вспылил Джейс. – У него вывихнут локоть.

– Мой глаз, – пожаловался Калеб. – Он не видит.

– Он просто распух, Кэл. Мы приведем его в порядок. Кто это сделал? Назови имя.

– Какой-то «сковски» или Гулиган, – сказал Кэл. – Я не расслышал.

– Мерзавцы! – крикнул Джейс. – Я им шеи переломаю.

– Не-а, вот уж дудки, – воскликнул Калеб, поморщившись, словно эта мысль его позабавила. – Юная леди, этот молодой человек, Джаспер, никому шеи не переломает. Он и ударить-то толком не сможет, даже ради спасения собственной шеи. Слишком мягкосердечный.

– Тсс, не говори ей таких вещей, Кэл. Она моя девушка. Дай ему, пожалуйста, стакан виски, Сильви, если не сложно.

Я была его девушкой. Разве? Девушка с кухни. Я прошла через двустворчатую дверь и подумывала удрать через черный ход. Я могла выйти, забрать свое пальто и сбежать с деньгами. С каждым вдохом я ощущала пачку наличных, прижатую к ребрам. Налив виски, я выпила стакан сама, одним махом. Спиртное побежало по желобкам в моей голове, как дьявольское зелье.

Раздался новый крик:

– Джаспер!

Услышав его, я похолодела. Прибыл сам герцог. Толстая пачка купюр жгла мне грудь. Нельзя было брать их. Все происходящее было неправильным. Сунь деньги в ящик комода, подумала я. Спрячь под раковиной. Почему я этого не сделала? Вот почему: «Тебе должны», – прошептал дьявол. Или это была истина. Кровавые деньги. Джаспер сам сказал, что Паджетты должны Пеллетье. А кому они не задолжали? У Калеба шла кровь.

Не прошло и минуты, как я приняла решение. С пачкой денег, все еще спрятанных в моем корсете, и с бутылкой виски на подносе пошла назад к дивану, на котором сидел Кэл с окровавленным полотенцем, прижатым к глазу.

Герцог Паджетт стоял над ним и кричал:

– Какого черта! Вставай, Калеб! Что ты делаешь здесь, парень? Вставай!

Кэл поднялся.

– Здравствуйте, сэр.

– Пусть отдохнет. Он ранен, – Джейс встал перед отцом.

Трое мужчин стояли в ряд. Как барельеф. Паджетт и сыновья.

– Отведи Калеба в заднюю часть дома, – велел герцог. – Взгляни, какой беспорядок.

Герцог разглядывал кровь на ковре. Джейс смотрел на Кэла, который стоически держался на ногах, его здоровый глаз смотрел куда-то прочь, в лучшее будущее вдали от этих людей. Я искала сходство и нашла его. Совершенно явное. Уши. У Кэла были паджеттовские оттопыренные уши, в точности как у дедушки, бригадного генерала Паджетта, на портрете в библиотеке. И как у самого герцога. Три поколения торчащих ушей.

Дыхание Кэла было затрудненным, и Джейс протянул руку, чтобы его успокоить.

– Выведи его отсюда, – велел герцог.

– Он ранен, отец, оставь его в покое. – Спиртное жгло Джейса изнутри, окрашивая в цвет пламени его щеки. – Я о нем позабочусь.

– Здесь ему не место, – заметил герцог.

– Значит, и мне не место тоже.

Герцог Паджетт воззрился на сына с изумлением.

– Ты болен, Джейс. У тебя с головой плохо. Помнишь, что говорил врач? Тебе нельзя волноваться. Из-за такой… ерунды.

– Это не ерунда. Это правда.

– Прошу тебя, сын, – герцог запнулся. – Я чуть рассудок не потерял из-за тебя. Эти анархисты перекрыли пути. Нам пришлось повернуть. Когда девчонка позвонила, я испугался, что тебя убили. Она сказала, – он не глядя махнул в мою сторону и процитировал неверно мои слова из телефонного разговора, – что мой сын сильно пострадал.

Его сын. Калеб Грейди улыбнулся, в выражении лица появилось напряжение. Он мельком взглянул на меня, словно понял, что я все знаю. Что я видела, как его отвергли.

Герцог все еще смотрел на Джейса обвиняющим взглядом. В чем же он виноват? Я не хотела играть роль в этой драме, и при этом я ведь согласилась – неужели? – выйти замуж, стать частью семьи. Калеб Грейди станет моим деверем, хоть и незаконным.

– Я уже ухожу, мистер Паджетт, – сказала я.

– Ты останешься, – возразил Джаспер. – Сильви, прошу, останься.

– Мой сын выпил слишком много спиртного, – извиняющимся тоном сказал герцог. – Ему нездоровится.

– Это Калебу! Кэлу нездоровится! – зарычал Джейс. – Боже правый! Посмотри на него, отец. Его пытались убить. Бросили умирать.

– Он не умер, не так ли? – прокричал герцог. – Разве я не говорил тебе не иметь дело с профсоюзом? Бандиты. Я говорил тебе! Но ты не слушал, и вот результат!

– Я просил Боулза не привозить туда наверх штрейкбрехеров…

– Не читай мне нотаций, – прервал его герцог. – Ты устроил здесь бардак и захотел уйти. И ты теперь свободен.

– Пойдем со мной, Кэл, – позвал Джаспер. – Приведем тебя в порядок.

– С Кэлом все нормально, – возразил герцог. – Так ведь, парень? Ты в порядке.

Кэл состроил гримасу, давая понять, что все прекрасно, хотя он, очевидно, сильно пострадал. Калеб Грейди был мастер защитной тактики, знакомой и мне: прикрываться щитом молчания.

– Да, сэр, – ответил он.

Посмотрев внимательно, можно было заметить ледяное презрение в его кривой усмешке.

– Молодчина, – похвалил его герцог Паджетт. – Иди теперь к себе, Калеб.

– Я отведу его наверх, – предложил Джаспер. – Положу спать в моей комнате.

– Даже не думай, – заявил герцог. – Это мой дом. Не позволю, чтобы мальчишка заляпал кровью все комнаты. Посмотри, какой беспорядок он уже устроил.

– Он устроил? – воскликнул Джаспер. Они стояли, ощетинившись друг на друга.

– Джейс, – резко произнес Калеб. Он пошел к кухонной двери, поддерживая вывихнутый локоть, тот торчал под ужасающим углом. – Выпусти меня отсюда.

Герцог наблюдал за обоими, прищурив глаза.

– Ладно, Кэл, ты молодчина, – подбодрил Джейс. – Все будет в порядке. Доктор в пути.

В голосе его звучало беспокойство, он мягко положил руку Калебу на плечо.

В тот момент он мне очень нравился.

Герцог подошел к шкафчику налить виски, бутылка в его руке тряслась. Интересно, от раскаяния? Или от страха, что его могут разоблачить и осудить за то, что он сделал с Истер? Он винил Джейса, Калеба Грейди, профсоюзную шваль. Всех, кроме себя.

– Какое безрассудство, – сказал герцог. – Привести этого парня сюда.

Он осушил стакан. Зазвенел колокольчик у парадного входа.

– Откройте, если не трудно.

«Иди к черту», – хотелось мне сказать. Но я не Истер, у меня не хватило духу.

У двери стоял доктор Батлер со своей черной сумкой.

– А, юная леди, что пишет «Больничные заметки». Где пациент?

В кухне Калеб Грейди положил искалеченную руку на стол. Я поспешно убрала тарелки, надела поверх платья передник и, стоя у раковины, наблюдала, как врач его осматривает. Кэл порывисто вдохнул в приступе боли и осушил до дна второй стакан виски. Врач разрезал окровавленную рубашку и отодрал прилипшие куски. Обнаженные ребра Кэла были испещрены фиолетовыми синяками и кровоточащими порезами. Батлер прижал пальцы к ранам. Потом наклонил голову Кэла к свету и приоткрыл веки распухшего глаза.

– Плохи дела, – сказал он.

– А что с локтем? Этой рукой он бросает мяч. Никто не может поймать бросок Кэла Грейди.

– Я вправлю ее, – сказал врач. – Будет больно. Потом придется носить перевязь. И дать покой ребрам. Ты сломал несколько.

– Не он сломал, – возразил Джейс. – Чертова толпа линчевателей это сделала. Ему повезло, что его не повесили.

– Двое из них побежали за веревкой, но я удрал от них, – пояснил Кэл. – Мчался со всех ног.

Доктор закатал ему рукав.

– Сейчас я хорошенько дерну. Придержи его, Джаспер.

– Сделайте ему укол морфина, – попросил Джейс. – Ради бога.

– Он выпил достаточно виски, – заявил Батлер. – Они не так чувствительны к боли, как мы.

– Какого черта, – Джейс побагровел. – Сделайте ему этот треклятый укол.

– Док, пожалуйста, – взмолилась я. – Дайте ему что-нибудь.

Доктор достал из сумки пузырек и шприц, бормоча:

– Только зря лекарство переводить, но как скажете.

– Это притупит боль, Кэл, – сказал Джаспер. – Ты ничего не почувствуешь.

– Как же, это ты ничего не почувствуешь, – Калеб рассмеялся с горькой иронией.

– Мне лучше вам не мешать, – заметила я. – Пора идти…

Джейс меня не останавливал. Он стоял возле брата. Положив руку ему на плечо. И я поняла, что все правда. Любой это понял бы, взглянув на них обоих. Он послал мне рассеянно воздушный поцелуй.

– Приду за тобой завтра, – сказал он. – Я приду за тобой.

Придет ли? Я вышла через заднюю дверь, терзаясь сомнениями, голова шла кругом, и две сотни долларов оттопыривали лиф моего платья.

Глава тридцать первая

Оказавшись в безопасности в глубине своего чулана, вдыхая родной запах бумаги и чернил, я перебирала в голове катаклизмы минувшего вечера и боролась с дьяволом за душу Сильви Пеллетье. От комка прижатых к груди купюр на коже остались красные следы. Я сняла с пачки бумажную полоску и разложила купюры веером, наслаждаясь хрустом новых денежных знаков. Каждая двадцатка была ковром Аладдина, на котором я могла улететь прочь. Вместе с Джейсом Паджеттом? Или без него. Я могла взять деньги и сбежать одна. Мои мысли представляли собой хаотичное сплетение воспоминаний: кровь, виски и дикое, безумное предложение.

Если ты не испытываешь ко мне ненависти.

Не слишком прочное основание для брачных уз, не так ли? Отсутствие ненависти. И подкуп. Это может стать твоим. Он предлагал мне замужество, словно оплату долга, словно спасение. Может, я наказание, которое он должен понести? Ни слова о любви. Может, люди его круга о ней не говорят. Или не знают, что это такое.

Ворочаясь в темноте, я размышляла о Паджеттах. О чудовищном уравнении, в котором Калеб Грейди становился одним из них и при этом нет. Я проводила подсчеты, вычисляя даты и отматывая события назад в то время, когда это случилось. Год тысяча восемьсот восемьдесят третий. Истер была тогда совсем молодой, герцог постарше. И ни она, ни он еще не состояли в браке. После рождения Калеба герцог женился на Опал, а Истер вышла замуж за Джона Грейди, вырастившего Калеба как собственного сына. Потом родился Маркус Грейди и несколько месяцев спустя Джейс. После смерти Опал Истер нянчила обоих малышей, своего сына и сына умершей белой женщины.

«Все знают», – сказал Джейс. Но сам Джейс раньше не знал.

Мои мысли запинались и замирали, когда я представляла себе его потрясение, ведь он узнал… постыдный секрет семьи. Те слухи… разговоры о его отце и Истер. И вот она наконец уехала. Послав того к черту.

Преступление герцога стало источником, питающим гнев Джаспера. Грех его отца проистекал из первородного греха: так профессор Дю Бойс назвал рабство. До того момента Конфедерация Юга была для меня запылившейся историей скучных битв в краю болот со змеями и девушек, носивших букли. Экзотический край, словно совсем другая страна. А Джаспер пригласил меня жить в этой стране, рядом с памятниками его одержимости. Его называли помешанным только за то, что он хотел заботиться о брате и о семействе Грейди. В этом видели признаки сумасшествия, а не того чувства, какое он испытывал на самом деле. Любви.

Меня привлекали терзания Джаспера. Мне казалось таким романтичным, что я одна его понимаю. И должна признаться: пачки зеленых купюр тоже влекли меня.

О, эти деньги. Две сотни долларов. Такая малость для Джаспера и его подземелья с сокровищами дракона. Но для меня это было целое состояние, спрятанное под матрасом. В ту ночь я лежала на нем без сна, словно фальшивая принцесса на сухой горошине. Я ворочалась от кошмара, в котором сплелись запекшаяся кровь и пачки денег. Вспоминался окровавленный глаз Кэла. Пьяные поцелуи. И тот вопрос.

Я ответила согласием, но могла еще отказаться.

На рассвете, прежде чем меня могли бы обвинить в краже, я отправила сотню долларов – пять двадцаток – матери вместе с письмом. «Мне удалось получить дополнительную работу в особняке», – написала я ей. И добавила пару новостей: «Профсоюз скоро завершит забастовку. Мисс Редмонд шлет наилучшие пожелания. Осенние листья прекрасны». Вторая сотня оставалась спрятанной в лифе. Эти деньги могли мне понадобиться.

Все утро я провела в тревожном ожидании. Хотела, чтобы Джаспер поторопился и пришел за мной, как обещал, прежде чем я потеряю остатки самообладания. И мы предстанем перед судьей и поженимся. Но мне представлялось более вероятным, что шериф бросит меня в тюрьму, обвинив во взломе сейфа. Я надеялась, что Джейс придет до того, как я передумаю. Или до того, как передумает сам. Мы убежим вместе, а потом пожертвуем тысячи долларов семьям в поселке у Собачьего Клыка как справедливую компенсацию. Чтобы отдать то, что им причитается. Поступить правильно.

Здравомыслие потонуло в потоке событий, благих мыслей и роковой решимости доказать свою значимость принцу. Любила ли я Джейса Паджетта? Его странности и пьянство, его эксцентричные увлечения свидетельствовали против него. Но шутки и разговоры про книги, его гнев и идеализм говорили в его пользу. Его доброта, поцелуи, а еще деньги. Тебя прельщает роскошь, моя милая? Любовь, которую я испытывала к нему, была неотъемлемо связана с деньгами. Я надеялась, что он поторопится.

Чтобы отвлечься, я перебрала стопки старых газет, протерла плиты пресса, выкинула золу из ведра и все это время старалась не обращать внимания на зловещее молчание «Лосиного рога». Что, если герцог убил своего сына – которого из двух? – в порыве ярости? Или сыновья убили его, ударив по голове каким-нибудь бюстом или столкнув с лестницы. Впрочем, более вероятно, что Джейс сбежал без меня, набив карманы наличными. Это странное предложение руки и сердца было лишь пьяной болтовней, словами помешанного.

После полуденного свистка я стояла у пресса, печатая извещение для Объединенных горнорабочих, когда ворвался Джейс. Он судорожно метался, как птица, по ошибке залетевшая в комнату.

– Сильви!

Моя нога замерла на педали пресса.

– Здесь еще кто-нибудь есть? – взволнованно спросил он.

– Мисс Редмонд уехала до завтра.

– Я везу Кэла на прием к врачу в Руби, – затараторил он. – Не уверен, что удастся спасти ему глаз. У него трещина в глазнице. Возможно, отслоилась сетчатка. Батлер из нашей больницы… не питает надежд.

– Я найду того, кто это сделал, – пообещала я. – Спрошу Керригана.

– Поедем с нами. Калеб уже на станции. Не хочу оставлять его одного надолго. Собери вещи, ладно? Поторопись.

– Какие вещи?

– Все, что понадобится… – Джаспер покраснел. – Мы можем купить новые вещи, все, что захочешь, Сильви. Мы можем…

– Джаспер…

– Собирайся, если поедешь, – повторил он. – Поезд через тридцать минут.

В его глазах светилась одержимость, они покраснели. Волосы растрепались. Он больше не упоминал женитьбу. Говорил только про врача. Он посмотрел на часы.

– Сильви. Давай сбежим от всего этого. Ты говорила, что согласна… – Он улыбнулся ребячески. – Ты говорила.

Да, я согласилась. Я этого хотела, или мне так казалось. Легкости и элегантной жизни. Пан или пропал. Падай или лети.

– Хорошо, – решилась я. – Пять минут.

– Ангел! – На его нервном лице засветилась улыбка. – Найдем судью прямо сегодня. Встретимся в депо, поторопись.

И он умчался в дикой спешке. Может, за ним кто-то гнался? Его отец? Я быстро упаковала вещи. Сунула в чемодан новое синее платье вместе с дурными предчувствиями. Написала лживую записку мисс Редмонд: «Отправилась в Руби расследовать ситуацию с обучением штрейкбрехеров». Я солгала ей с той же легкостью, с которой лгала теперь самой себе. Что Джейс и Сильви сбегают из-за чисто романтических чувств.

Если много раз проговаривать свои желания, иногда это может помочь им сбыться.

В депо я огляделась в поисках Джейса. Из-за волнения я не обратила внимания на груз поезда: огромный блок мрамора размером с кита. Он был закреплен цепями на платформе, прицепленной к локомотиву. У меня не было причин задаваться вопросами. Не в тот момент. Такие глыбы перевозились по этой дороге каждую неделю. Меня занимали тяжести другого рода. Наконец я увидела Джейса и Калеба Грейди.

Голова Кэла была обернута свежей белой повязкой, локоть болтался на перевязи, а на лице, словно броня, сияла яркая улыбка.

– Поздравляю, мисс Сильви, – сказал он. – Слышал хорошую новость.

– Поторопимся.

Джейс оглянулся через плечо, взял меня под руку и помог зайти в пассажирский вагон. Следом вошел Кэл, Джейс за ним. Мы сели возле двери: Кэл подальше от прохода, Джейс рядом с ним. Я села с другой стороны прохода и поставила сумку.

Вошла пара, стала выбирать места. Джейс натянул на лоб поля шляпы, прикрыв лицо. Похоже, он не хотел, чтобы его заметили. Мужчина оказался успешным фермером из долины, выращивал картофель. Жена его, женщина с желтоватым лицом и мешковатой фигурой, презрительно сжала губы, а увидев Кэла, побелела от ужаса.

– Господи Иисусе.

Фермер обнял ее, словно защищая. Они пошли дальше по проходу, перешептываясь. Женщина выбрала место как можно дальше от нас, поглядывая в нашу сторону с нервным возмущением. Потом закрыла глаза. Может, молилась? Она двигала губами, а ладони ее были театрально сложены вместе.

Мужчина подошел к нам и указал на Кэла.

– Он не может ехать в этом вагоне. Отведите его в багажный.

– Сэр, я путешествую вместе с этим мужчиной, – объяснил Кэл своим сердечным глубоким голосом.

Фермер не обратил на него внимания и продолжал говорить с Джейсом.

– Я знаю свои права. Уведите его отсюда, во имя Иисуса.

Я чуть было не спросила: «Кажется, Иисус сказал: “Какая радость человеку, если он получит весь вагон, но душу свою потеряет”?»

– Мой друг останется здесь, – процедил сквозь зубы Джейс. – Он ранен. Я везу его к врачу.

– Ради безопасности моей жены и защиты этой юной невинной девушки, – он посмотрел на меня праведным взглядом своих маленьких глазок-картофелин, – ему место в багажном вагоне.

– Мистер Грейди останется с нами, – сказала я. – Здесь полно места.

– Не для него, – фермер положил руку на бедро, и мы увидели пистолет.

Джейс встал, сжав кулаки. Он хотел быть спасителем, но глупо противостоять человеку с оружием.

– Джейс, – тихо проговорил Калеб, – не надо.

Он поднялся с места и пошел по проходу. Поравнявшись с фермером, он сменил выражение лица: на нем появилась широкая улыбка, исполненная одновременно прощения, жалости и горечи.

– Да пребудет с вами Господь, – произнес Кэл. – Я помолюсь за вас.

Мужчина снова положил руку на пистолет.

– Я научу тебя уму-разуму.

В тот день в роли учителя выступил Калеб, преподав урок высоких моральных устоев. Он покинул вагон, а Джейс последовал за ним, кипя от ярости. Через минуту он вернулся и опустился на сиденье рядом со мной. Пара картофельных фермеров смотрела на нас с улыбками превосходства.

– Мне надо было драться с ним, – заявил Джейс, все еще кипя от злости. – Если бы не твое присутствие, Сильви, если бы обстоятельства были другие, я бы это сделал. Прошу, не думай, что я слабак…

– Нет, конечно. Эти люди просто чудовищны.

– Я не хотел устраивать сцену. Никогда не знаешь, что такие люди сделают.

– Кажется, было дело в суде, верно? И есть закон о раздельных вагонах.

– Но это не Божий закон, – ответил Джейс. – И не мой. В других обстоятельствах, Сильви, я поставил бы этого парня на место. Я в этом уверен.

Поезд стал двигаться вниз по склону, подгоняемый тоннами камня в багажном вагоне, тормоза скрежетали о сталь. Мы проезжали мимо оврагов, где торчали кресты, сколоченные из двух палок, и я молилась, чтобы поезд не сошел с рельсов. Вернись. Неужели я и вправду на это решилась? Напряжение висело между нами, словно натянувшаяся ткань или сеть.

– Ты побледнела, – заметил Джаспер и предложил мне глотнуть из фляги.

Спиртное ослабило узел, завязавшийся в моей груди. Мунстоун исчезал вдали, за хвостом вилявшего поезда. Фермер с женой уснули: головы их запрокинулись, а рты открылись, и из них вырывался храп.

– Посмотри, – я указала на них пальцем. – Можно засунуть в них перья.

– А ты коварная девчонка, – заметил Джейс.

– Или пчел, – добавила я.

– Червей, – предложил Джейс. – У тебя извращенное воображение.

– Как и у тебя.

Мы развеселились и хихикали, представляя, как праведные супруги кашляют и давятся предметами, которые мы суем им в горло. Огненные муравьи, мелкие рыбешки.

Наконец Джейс резко посерьезнел.

– Тебе надо кое-что знать перед тем, как мы… на случай если ты передумаешь.

– Мы вне закона?

– Нет! – Он горько рассмеялся. – Я не крал те деньги, если ты так подумала. Это мое законное наследство. Я говорю про Калеба. Ты не против его присутствия?

– Нет.

На самом деле я была против. Но не по той причине, о которой говорил Джаспер. Не потому, что они братья. Меня беспокоило, что наше совместное бегство и роман оказались переплетены не только с кражей, но и с постыдными семейными секретами. Теперь я оказалась вместе с ними в этом болоте? Похоже на то.

– Я не против.

– А все остальные против. В клубе все сильно возражают, как будто у половины из них нет цветных слуг, связанных с ними кровным родством. Я ничего не знал до тех пор, пока… Они об этом не говорили.

И все же он так и не сказал этого вслух. Калеб мой брат. Он только вилял, заикался и намекал.

– Ты единственная. – Он взял мою ладонь и стал внимательно рассматривать.

– Типографская краска, – смущенно сказала я, убрав руку.

– Краска отмывается мылом, – заметил он. – В отличие от грехов отцов. Теперь это руки леди. Тебе больше не придется работать.

– А что я буду делать целый день?

– Читать романы. Или то, что захочешь.

– Я хочу стать репортером. – Так здорово оказалось произнести это вслух.

– Куплю тебе газету, – заявил он. – И даже две. Все, что захочешь. Если только ты поверишь мне и мы предстанем перед судьей. Подумай об этом.

О чем я могла думать, подстегиваемая грузом собственного желания – использовать свой шанс? Тебя прельщает роскошь, моя милая? Миссис Джонс предпочитала дыхание свободы. Но свобода оказалась выбором между чуланом и неуравновешенным Джаспером, странным и сердитым на всех. Я тоже была странной и сердитой. Его выгнали из дома, меня тоже изгнали. Поезд громыхал и болтался из стороны в сторону. Джаспер отвинтил крышку фляги и начал опустошать ее.

– Мы поженимся… тайно? – спросила я наконец.

– Да! – Он ухмыльнулся. – Следующим летом устроим большой праздник.

– Кого же мы пригласим? – спросила я, чтобы поддразнить его.

– Для начала Ингу. Она обожает шикарные вечеринки. И она сказала, что я буду идиотом, если не приударю за тобой, когда мне представился шанс. Не попытаюсь завоевать.

– Завоевать? Инга так сказала?

– Ты ей очень нравишься. Так все в порядке? И ты на самом деле уверена?

– Уверена, – ответила я, терзаясь сомнениями.

Поезд замедлил ход, потом странным образом остановился прямо посреди пустынной долины. Инженер прошел через вагон и сказал, что экипажу поезда придется расчистить завал на путях, «устроенный треклятыми профсоюзовцами намеренно, чтобы нас остановить».

– Намеренно, – сказала я Джейсу. – Чтобы настоять на своем. И получить то, что им должны.

– Не напоминай мне, – воскликнул Джейс. – По этой же причине отцу пришлось повернуть прошлой ночью, а на Калеба напали.

Пока мы ждали, Джейс расписывал подробно, что мы будем делать, приехав в Руби. Рассказал о приготовлениях к лечению Калеба. О процедуре в суде. Но не сказал ни слова о том, что будет после. После нашего сумасшедшего побега.

В Руби я ждала на скамейке, пока Джейс разговаривал с сотрудниками товарного вагона. Он показал на камень.

– Отвезите его в Грили. Я заберу его там.

Он снова надвинул шляпу на лоб. И, подписывая бумаги, оглядывался через плечо.

Кэл, морщась, спустился из багажного вагона.

– Кэл, иди сюда! – Я помахала ему, и он медленно подошел, двигаясь через силу.

– Не хочешь присесть? Ты ранен…

– Нет, спасибо, мэм.

Слишком поздно я заметила свою ошибку: я подвинулась, чтобы освободить для него место на скамейке. Люди на платформе стали пялиться на нас. Рядом стояли супруги-фермеры и шептались с двумя белыми дамами. Подошли еще несколько белых мужчин и, скрестив руки, наблюдали за нами. Один из них, крупный краснощекий ковбой, яростно жевал табак с угрожающим видом. Он сплюнул желтую слюну и шагнул в сторону Кэла.

– Оставь юную леди в покое, – сказал он. – Слышишь?

Кэл вдохнул, словно ему требовался воздух, чтобы сохранить спокойствие, и попятился.

– Он меня не побеспокоил, – вмешалась я. – Мы с ним знакомы.

Ковбой прищурился, положив руку на кобуру, и я на секунду почувствовала угрозу, с которой Кэл сталкивался всю жизнь: от фермеров, ковбоев, членов загородных клубов. Участников профсоюзов. Мне не хотелось об этом думать.

Я вздохнула с облегчением, когда к нам вернулся Джейс. Ковбой с ухмылкой удалился.

– Сильви, – сказал Джейс. – Увидимся ровно в пять. И… дорогая. Ты все еще можешь… передумать.

– Не передумаю.

Я уже и не могла, даже если бы захотела. Но я и не хотела. Правда, Джейс провалил часть проверок, но остальные прошел, ответив своему отцу и тому фермеру в поезде. Для меня то, как он относился к Калебу, являлось свидетельством его природной доброты и хорошего нрава.

Джейс и Кэл отправились в нанятой повозке в кабинет врача. Джейс организует койку для Калеба, а я должна поехать в гостиницу «Герб Руби» и забронировать номер на свое имя. Так велел Джейс.

Я прошла по деревне мимо очаровательных коттеджей с пряничной отделкой и огороженными частоколом двориками. На главной улице располагались светский клуб Руби, библиотека и больница. Это был результат хорошей работы социологического отдела компании «Паджетт». Излюбленные теории и эксперименты Инги стали реальностью. И ни одного салуна. Дальше по дороге находился пансион, где Пеллетье останавливались когда-то давно, в прошлой жизни. Перед моим мысленным взором они все встали так ясно: мать и братья. Я скучала по ним. Теперь нас разделяли не только горы.

В гостинице «Герб Руби» я расписалась в списке постояльцев: «С. Пеллетье». Поднялась по покрытой ковром лестнице и открыла дверь в роскошь, о которой могла только мечтать. Я согласилась бы прожить в этой комнате до конца моих дней. У одного окна стоял письменный стол, на нем бумага для писем и ручки. У другого стоял туалетный столик с духами и пуховкой для пудры. А еще ваза с гвоздиками. Кровать была со столбиками, а матрас походил на облако с пружинами. Я упала спиной на подушки, собираясь с духом для того, что случится дальше. Того, во что я себя втянула.

В огромной фаянсовой ванне горячая вода текла прямо из-под крана, смывая с меня все: грязь Каменоломен, миссис Джонс, убийство отца, К. Т. Редмонд и забастовку профсоюза. Джорджа Лонагана с его открытками. Пьяный поцелуй Сетковски. Кровавую сцену вчерашнего вечера. Бедный ослепший глаз Калеба. Все это стекало в слив вместе с чернильными пятнами и мраморной пылью. Так мне тогда казалось. Я стала чистой и вытерлась белым полотенцем. Спрыснула шею из бутылочки с надписью «Розовое масло». Перед зеркалом заколола волосы и надела блестящие серьги. Там в новом синем платье в последний раз отражалась Сильви Пеллетье. Кто она – та, что хочет спрыгнуть с края утеса? И думает, что может летать? Летучая мышь или птица. Наездница на цирковой лошади. Это был день моей странной свадьбы, второе октября 1908 года.

Глава тридцать вторая

Я пошла пешком одна к зданию суда. Это была небольшая выкрашенная в серый цвет хибара. Джаспер ждал меня на ступеньках, барабаня пальцами по серебряной карманной фляге, снова полной. Она никогда не пустела, словно волшебный сосуд из греческого мифа.

– Глоток для храбрости, – предложил он, словно мы стояли перед расстрельной командой, а не ожидали свадебной церемонии. – Готова? Тверже шаг.

Его собственный шаг был не совсем твердым, когда он входил внутрь, он даже споткнулся о порог.

Правосудие здесь представлял древний старик, рука которого тряслась, когда он протянул нам на подпись бумагу. СВИДЕТЕЛЬСТВО О БРАКЕ. Мои руки тоже затряслись, когда я прочла эти слова. Там требовалось указать возраст. «Восемнадцать», – написала я. Отдельной графой значился «Цвет кожи».

– Цвет кожи? – запнулась я. Захотелось написать: «синий».

– Вы не негритянка, – хихикнул старик. – Будь один из вас черный, регистрировать вас было бы преступлением.

Мои мысли зацепились за слово «преступление». Что в этом незаконного? Потом я задумалась, почему Джаспер ведет себя так странно. Словно за ним охотятся. Преследуют. «Свадебные терзания», – сказала я себе. И улыбнулась слову «терзания». Pluralia tantum. Надо будет сказать об этом Джорджу Лонагану. Потом меня больно уколола мысль, что Джорджа я больше не увижу.

Джаспер написал свой возраст – двадцать один – и дату рождения: 13 марта 1887 года. До того момента я даже не знала, когда у него день рождения. Я выходила замуж за незнакомца.

– Джейс?

Возможно, он услышал напряжение в моем голосе и заметил неровный почерк. Но он был занят оплатой пошлины за регистрацию брака. Мы расписались.

– Винни! – позвал судья. – Нужен свидетель!

Вошла молодая женщина с блестящими глазами, развязывая передник.

– Поздравляю влюбленных пташек! Знаменательное событие.

Она уставилась в бумагу, потом воззрилась на Джейса.

– Паджетт? Из компании «Паджетт»?

– Мы не родственники. – Джаспер бросил на меня предупреждающий взгляд. – Распространенная фамилия.

Сомнения зашевелились у меня в горле. Почему он солгал?

– Соедините руки, – приказал судья.

– Ты в порядке, Сильви? – прошептал Джаспер.

Судья постучал пальцами по столу.

– Вы не готовы? Я не могу ждать весь вечер.

– Имей терпение, отец, – мягко сказала Винни.

Я подумала о своем отце, мертвом и холодном, о матери и братьях, уехавших далеко от меня. Что я делала? Где моя семья? После всех страданий и невзгод, причиненных Паджеттами и компанией, я стояла в этом суде и выражала желание стать одной из них. Связать себя узами брака.

– Соедините руки, – улыбнулась Винни. – Не смущайтесь.

«Берете ли вы этого мужчину?» – Судья задавал вопросы и цитировал обещания. Любить, почитать и оберегать – для него. Любить, почитать и слушаться – для меня. «Беру», – сказали мы. Джаспер вынул коробочку из кармана, внутри лежало кольцо. Алмазное зернышко блеснуло в лапках оправы. Он попытался надеть его на нужный палец, но оно не налезло на мой пухлый крестьянский отросток. «Извини». Мы оба неловко застыли.

– Вот так, – жизнерадостная Винни надела мне кольцо на левый мизинец.

Пока смерть не разлучит вас.

Судья объявил нас мужем и женой.

– Можете поцеловать невесту.

Джаспер клюнул меня в губы, от него пахло виски.

– Посмотрите-ка, оба покраснели! – Винни вручила мне букетик из золотарника и дикой моркови. – Возьми, милая. У невесты должны быть цветы.

– И будут. Розы каждый день, – Джейс светился. Он взял свидетельство о браке и сунул в карман жилета, прошептав: – Вот увидишь, любовь моя. Цветы, и наряды, и любые украшения, какие захотите, миссис Паджетт.

– Ой, – я прижала руку ко рту.

– Что такое?

– Миссис Паджетт. Звучит так странно.

Джаспер взял меня за руку. Под легким дождиком мы шли уже женатыми людьми. Он помог мне перебраться через лужу. Я не смогла бы ее перепрыгнуть. Мне уже хватило прыжков в тот день. Из меня изливались трепетание счастья, смех и возгласы недоверия. Мой муж целовал меня на людях, наши руки переплелись. Мы улыбались как умалишенные, дивясь собственной дерзости. Мы тайно поженились. Что дальше?

В столовой «Герба Руби» за столом, накрытым льняной скатертью, мой новоприобретенный муж-джентльмен подвинул мне стул. Официант принес шампанское. Джаспер поднял вверх шипящий бокал.

– За мою невесту.

– За жениха.

Мы с застенчивой улыбкой произнесли тосты с этими новыми для нас словами. Потом, словно из нас выпустили весь воздух, как из воздушного шара, мы замолчали, пораженные значимостью того, что совершили.

– Мне жаль, что все было так… сложно, – сказал Джейс. – Я собирался ухаживать за тобой, как положено. Когда я пригласил тебя на ужин вчера вечером, я не планировал… не предполагал, что такая беда случится с Калебом. И отец. Я хотел уехать с тобой до того, как разверзнется ад.

– Какой ад? – Тревога забурлила у меня в крови.

– Рано или поздно – думаю, уже скоро – полковник Боулз сорвет забастовку.

– Срывать забастовку незаконно.

– Давай не будем говорить об этом сегодня, дорогая.

Он потянулся ко мне через стол и прижал палец к моим губам. И я замолчала. Что же я наделала? Мы не были с ним товарищами. Мы поженились.

Он взял меня за руку и поиграл с кольцом на моем мизинце.

– Это моей матери. Оставила его мне для моей будущей жены. Забрал его из сейфа прошлой ночью.

– Это не все, что мы… ты забрал, – заметила я.

– Закон не станет нас преследовать. Не волнуйся. Герцог понимает, что это законное наследство. Но он не узнает, что мы поженились. Я ему не скажу.

Снова в моей голове промелькнула волна тревоги.

– Почему?

– Давай не портить этот день. День нашей свадьбы, – попросил Джейс. – Не волнуйся. Мы можем поехать, куда хотим.

– Мы, – осторожно произнесла я. – Так странно говорить это. Так неожиданно.

– Мы увеличим кольцо для тебя. Я знаю ювелира в Денвере, он сделает все превосходно.

Он улыбнулся из-под очков и глотнул еще шампанского.

Откуда он знал ювелира? Элен Карамелька. Почему он не хочет сказать отцу? Недоверие и смущение смешивались в моем бокале с шампанским. Я изучала меню и осматривала комнату, вдыхая запах сосновых дров и розового масла. Успокойся, сказала я себе. Это твой свадебный ужин. Я приняла решение наслаждаться. Джейс заказал ростбиф с шампиньонами. «Шам-пиг-нон», – так он произнес это слово.

– Нет-нет, – поддразнила я его. – Произносится «шампиньон».

– О черт. Мой français никуда не годится, – сказал он со своим милым акцентом. – Но je t’aime, Сильвер. Я люблю тебя.

Это прозвучало как шутка.

– Любишь?

– Mais oui. Ну да. Ты глотаешь огонь.

Мне нравился его нежный говор. Может, это любовь? Это точно она: в его теплых взглядах и счастливом смехе. Все остальное: проблемы профсоюза, Кэл, деньги – отошло в сторону, оказалось за кругом света свечей, горевших в комнате. Отражения в оконных стеклах – худой фигуры Джаспера и моей собственной – наблюдали за нами снаружи, как призраки наших прошлых личностей. Я натянула улыбку поверх неприятных вопросов и слушала, упражняясь в священной преданности супруги.

– У меня большие планы, Сильвер! Ты превратила меня в революционера.

– Ха-ха. Что-то не похоже.

– Но это правда. У меня есть план. И весьма радикальный, – заявил он. – После поездки в Дирфилд мы отправимся путешествовать. Сначала в Италию, там много умелых резчиков по камню, я хочу с ними познакомиться, и…

– Постой. Мы поедем в Дирфилд?

Джейс осекся.

– Мы собираемся отвезти туда камень. Мы с тобой. Согласна? Это будет славное приключение в медовый месяц. История про Робин Гуда.

– В округ Уэлд? Тот мраморный блок, что я видела утром? Он, должно быть, весит тонн тридцать. И это сотни миль! Поезд идет только до Грили…

Он что, не в себе?

– Это была твоя идея! – Он подмигнул и продолжил свое мысленное путешествие: – После Италии поедем в Марокко, и в Мадрид, и в Стамбул. Куда еще?

– В Париж?

«Когда рабы пещер добьются свободы», – подумала я. Но они еще не добились, и могла ли я как-то им помочь? Теперь, когда я стала миссис Паджетт?

– Конечно, Пари, – воскликнул он. – И еще в Вермонт! Повидать твою семью. Нам нужно обеспечить им комфорт. Отправим деньги.

– Спасибо, Джейс.

Меня тронуло, что он подумал о них. Брату нужны школьные учебники. Маме – помощь хирурга. Предложение Джаспера избавило меня от необходимости умолять за них и отворило дверь для другого вопроса.

– Я должна кое-что у тебя попросить.

Он протянул руку через стол и коснулся моей ладони.

– Сделаю все для тебя, мой ангел.

– Помнишь, что ты сказал про профсоюз, – начала я. – Что компания сорвет забастовку. Что будет с семьями? Что их ждет?

– Не знаю. Будем надеяться…

– Надежда не поможет. Я хочу оказать помощь людям в стачечном поселке. Заплатить им.

– Конечно. Это правильно. Я обещаю.

– Им понадобятся тысячи долларов. Столько, чтобы они смогли продолжать.

– Мы решим этот вопрос, – сказал он искренне, как на исповеди. – Как только доставим камень в Дирфилд.

Я просияла, взволнованная. Мне представлялось, что ему достаточно щелкнуть пальцами, и денежный дождь прольется на забастовщиков. И я даже не задала себе вопрос: «Если он изгой, откуда возьмутся деньги?» Вместо того чтобы сфокусировать мысли на его диком плане доставить тонны мрамора через горы, я слышала лишь то, что мне хотелось слышать. Он сказал, что мы решим этот вопрос. Вместе, как партнеры.

– Это точно?

– Конечно, – ответил он. – Вот за что я тебя люблю. Ты стоишь за свои принципы. И даже читала Дю Бойса!

Он заказал вина и улыбнулся мне через стол, рассуждая про Дю Бойса, пока мы ели филе миньон. Слегка заплетающимся от алкоголя языком он цитировал книгу по памяти: «Только союз разума и сочувствия в противовес цветному барьеру сможет в этот критический для республики период обеспечить триумф справедливости и законности».

Меня опьяняли слова о справедливости из уст мужчины, имевшего средства воплотить ее в жизнь. А теперь, похоже, эти средства были и у меня. Он пообещал тысячи долларов. И сказал, что любит. Больше, чем я мечтала получить. И он собирался стать революционером. Я его таким сделаю. Казалось, что будущее станет чудесным приключением – и полным роскоши.

Мы вышли на крыльцо «Герба Руби». Дождь прекратился, и октябрьские звезды рассыпались по темному небосводу как серебряные крупинки соли. Воздух был чистый и посвежевший. Огромные расстояния между холодными искрами заставили меня поежиться. Джаспер обнял меня, в улыбке его я прочла романтические стремления. Кровь, сдобренная спиртным, бурлила у меня в венах, превращая желание в ноющую боль.

– Пойдем, сладкая Сильви Паджетт. – Он потянул меня за руку внутрь и повел наверх, где нас ждала огромная кровать. Не проронив ни слова в темноте, я зарылась под одеяло, радуясь, что оно скрывает наши странно обнаженные тела и души.

– Все хорошо, – успокаивал Джаспер.

И все было хорошо. Пылкий животный магнетизм вызывал страх и восхищение. Он целовал меня и шептал приятные слова: «обожаю» и «сердце». «Не могу жить без тебя». Я беззвучно плакала, а он смахивал слезы с моего лица.

– Ну что ты, – он целовал мой лоб и волосы. – Все хорошо, моя милая. Тсс. Я тебя не обижу. Мы ведь женаты.

И я вступила на неизведанную территорию, где мы перешептывались и сплетались вместе в смущающей распутной темноте. Смеющиеся и счастливые. Все же наша любовная история была прекрасна.

Глава тридцать третья

Ясным утром меня разбудил шелест бумаги. Джаспер сидел за столом, сворачивая письмо и убирая его в конверт. Увидев, что я проснулась, он подошел и сел на край кровати. Взял меня за руку и поцеловал. Я улыбнулась в полудреме и тут же заметила в его глазах смешанный с нежностью страх.

– Послушай, мой ангел, – сказал он. – Мне надо уходить.

– Уходить? – Я еще не проснулась, свыкаясь с моим новым положением новобрачной.

– Тсс. Не беспокойся. Спи. Отдыхай, моя любовь.

Казалось, он сейчас заплачет. Он отвернулся, не выпуская мою руку из своей. Он крутил мое кольцо, надетое не на тот палец.

– Я возьму его, чтобы поправить размер, – сказал он. – Подогнать в точности для моей Сильви. – Он снял кольцо.

Я села в кровати встревоженная, словно он меня обокрал.

– Джейс?

Он был одет, но не причесан. На лице появилась золотистая пыль щетины.

– Калеб, – пояснил он. – Мне жаль… Но я знаю, что ты поймешь, правда?

Он выдавил из себя широкую улыбку и подмигнул.

– Закажи себе завтрак в постель! Отдохни во дворике с пальмами! И подожди меня, дорогая. Я вернусь совсем скоро. Не волнуйся.

– Но куда ты едешь?

– Калеба надо немедленно доставить в Денвер. Здесь я все объяснил, – сказал он, поцеловав меня снова, как солдат, уходящий на войну. – Au revoir.

По сей день я жалею, что в своем полусонном состоянии не успела остановить его, не упросила не уходить. И не настояла на том, чтобы поехать вместе с ним.

На столе лежал конверт с моим именем на нем. Сорвав печать, я увидела деньги: они выпали и разлетелись по полу. Конфетти Паджеттов. Там также лежало письмо.

Дражайшая Сильви,

утром я получил срочное сообщение от врача Калеба. Его травмы серьезны, он страдает от сильной боли. Я вынужден как можно скорее везти его в Денвер к хирургу. По этой причине я принял трудное, но, надеюсь, благородное решение уехать с ним сегодня утром.

Я слишком поздно сообразил, что для тебя небезопасно путешествовать в его компании. Не знаю, заметила ли ты пристальные взгляды тех мужчин вчера, когда ты общалась с ним на людях. Меня они очень встревожили. Такие типы могут линчевать негра под любым предлогом.

И, поскольку вчера мне не представилось возможности объяснить подробно мою «большую идею», расскажу сейчас: я хочу передать в Дирфилд камень, предназначавшийся для Храма Благодарности, подарить жителям Дирфилда. Вчера я отправил его в Грили, это последний пункт на железной дороге. Когда Калеб поправится, мы проделаем последнюю часть пути, доставив мрамор в повозке. И тогда я вернусь к тебе.

Прошу, прости меня. Я хотел, чтобы ты сопровождала меня в этом путешествии. Но в наши дни повсюду рыщут головорезы, а поездка в округ Уэлд пройдет по опасным дорогам. Было бы нечестно подвергать тебя таким испытаниям. По этой причине я решил, что тебе лучше остаться в гостинице, пока я не пришлю за тобой. Верю, что ты меня поймешь, и обещаю, что заглажу вину через несколько недель. Мы снова будем вместе раньше, чем ты успеешь соскучиться, милая. Ты ни в чем не будешь нуждаться.

Любящий тебя Джейс

В конверте лежали три зеленые бумажки. На каждой портрет лысеющего мужчины в очках. Джон Джей Нокс-младший. Три Нокса, по сто долларов каждый.

Какое хладнокровие. Просто откупиться от меня – и уехать! Он забрал кольцо – зачем? И я ему это позволила. Я колола себя шипами сожаления, чувствуя отвращение к своему поспешному «да». Это была не любовь, а козни дьявола, поймавшего меня в сети. И теперь я наказана. В темноте нашего свадебного вечера Джейс разглядел свою ошибку. Я слишком высокая, пальцы слишком толстые, и мой французский неправильный. Он забрал кольцо, чтобы аннулировать то, что за ним стояло. И заплатил, чтобы обелить свою совесть. Три сотни долларов. Это должно было стать утешением и возместить мне уход одного Паджетта? И смерть одного Пеллетье? Это была ничтожная часть тех тысяч, что он пообещал для лагеря забастовщиков.

Я сидела в ночнушке и разглядывала три бумажки, разложенные на столе как карты. Куплю себе билет в Париж. «Когда рабы пещер добьются свободы», – сказал Лонаган. Не думай про Лонагана. Используй свой шанс. В голове теснились мысли о мраморном блоке, который Джейс присвоил, и об остальных деньгах, взятых им из сейфа. Возможно, меня подозревали в преступлении, да я и сама была полна подозрений. Что он задумал?

Я держала голову под ледяным краном, пока мысли не прояснились. Холодным взглядом окинула себя в зеркале. Здравствуйте, миссис Паджетт. Была ли я ею на самом деле? Кто знал об этом? Кроме Калеба Грейди, только престарелый судья и его дочь Винни. Не родственник тех Паджеттов, так они считают. «Я не сказал отцу», – признался Джейс. Калеб никому не проговорится, ведь он уехал со своим сводным братом в округ Уэлд выполнять сумасшедшую миссию.

Вот-вот разверзнется ад.

Самым рискованным для меня было оставаться в «Гербе Руби» и разбазаривать деньги по пятнадцать долларов за ночь, чтобы спать на пуховой перине. Лучше сберечь деньги на случай, если Джейс Паджетт никогда больше не предстанет передо мной и не улыбнется кривой тоскующей улыбкой.

Но что, если он вернется через две недели, как обещал?

Лучшим из худшего было вернуться в Мунстоун. Сохранить деньги на случай срочного отъезда, если до него дойдет. Я оделась и спустилась в вестибюль, где попросила служащего об услуге: «Если мне сюда придет письмо или телеграмма, перешлите их, пожалуйста, в Мунстоун на имя Сильви Пеллетье». Я дала ему пять долларов в качестве поощрения и еще пятерку «на новый конверт и марки». Я не хотела, чтобы имя миссис Паджетт фигурировало в почтовой корреспонденции. Это могло вызвать вопросы, ответов на которые у меня не было.

К железнодорожной станции Руби подъехал поезд, направлявшийся в горы. Он шипел и извергал дым и был битком набит мужчинами с латунными звездами на лацканах и пистолетами у бедра. Агенты Пинкертона направлялись в Мунстоун. Я села в вагон и насчитала девятнадцать «пинкертонов», помимо скотоводов и фермеров, ехавших продавать яблоки и картофель. Также в поезде сидели семь мужчин в тонких пальто, с голодными глазами. Штрейкбрехеры из лагеря.

– Пропустите даму, – сказал один из парней.

Пока я шла по проходу, мужчины оценивающе поглядывали на меня. Наконец я нашла безопасное место рядом с веселой женщиной и ее милым щенком. Его звали Чаудер. Он тут же устроился у меня на коленях и млел от удовольствия, пока я почесывала у него за ушами.

– Вы ему очень понравились, – сказала моя компаньонка.

– Если бы любовь всегда была такой простой, как у собак, – вздохнула я.

– Чаудер – рэт-терьер, – сказала она. – Они ловят разных мелких грызунов.

– А он поможет справиться с нашествием этих крыс – «пинкертонов»? – прошептала я.

Она хмыкнула.

– Ха. Некоторые из этих мальчишек слишком любят свои пушки.

Они и вправду были мальчишками. У половины из них еще не отросли усы, но им придавала дерзости их форма. Поезд петлял вокруг горы, а они расхаживали вдоль рядов. Один из юнцов – с безвольным ртом и видом недоумка – громко хвастался:

– Мой дядюшка Гарри, знаете ли, – сам Гарольд Смит, он теперь здесь шериф. Да-да. Он знаменитый стрелок и пристрелит любого саботажника. Здесь видели этого агитатора, их главаря, Гулигана.

Лонагана?

– Дядя Гарри не терпит беспорядков. Просто сгонит их в кучу, как скот, и выставит вон.

Я услышала слова «срыв забастовки», имя полковника Боулза. Кто-то сказал:

– Спалим их к черту.

Вот-вот развернется ад.

– Где, ради всего святого, вы были, мисс? – спросила К. Т., когда я появилась в дверях.

– В Руби, – выпалила я, задыхаясь, и рассказала, сколько агентов Пинкертона насчитала в поезде и чем они собирались заняться.

Но я так и не рассказала ни ей, ни кому другому ни об истинной причине моей поездки, ни о смене своего статуса. Я теперь миссис, а не мисс.

– Они хотят подавить забастовку, – сказала я. – Готовится налет. Штрейкбрехеры…

– Мать честная! Думала, ты привезешь мне историю. А ты привезла с собой этих адских собак. Иди расскажи Лонагану.

– Джордж здесь? – То, как у меня внутри все подпрыгнуло, являлось свидетельством того, что мне не хотелось знать.

– Приехал вчера вечером. Утром искал тебя. Сходи-ка побыстрее наверх в лагерь и предупреди его.

Я не хотела идти к Собачьему Клыку и боялась увидеть Джорджа. Больше страшилась его острого взгляда, чем реакции на мое сообщение: «Все ужасно». В своем чулане я спрятала купюры в страницы Конрада, Дю Бойса и Диккенса. Потом зашнуровала ботинки и торопливо зашагала в горы. Пока я карабкалась наверх, успела успокоиться и наслаждалась красотой Золоченых гор в лучах солнца. Сияние золотистых осин и вкрапления зеленых сосен превращали холмы в бесконечное лоскутное одеяло, покрывавшее этот скалистый край. Прогулка отвлекла меня от событий последних дней. Они казались нереальными. И свадебные клятвы, и долгая ночь, и сумасшедшее утро, и письмо Джейса. Мой брак длился всего полдня и казался сном.

А вот палатки были реальностью: словно белые мошки лепились они к плоскому уступу. Реальностью был запах дыма от костров, где готовилась пища, звук топоров, рубивших дрова. На грязных дорожках царили шум и суета. Лев Чаченко скоблил шкуры. Его жена, сидя рядом, разделывала белку. Насвистывающий песенку мальчик чистил рыбу. Где же Джордж? Найди Лонагана. Внутри одной из палаток над тазом брился мужчина. Но не Джордж. В другой женщина строчила на швейной машинке: миссис Брюнер. Она окликнула меня по имени, но я торопилась дальше. Когда Джордж увидит меня, он поймет с первого взгляда: я вышла замуж. «За хозяина», – скажет он. И отвернется от меня, как от перебежчицы.

Я сама постелила ту постель, теперь мне в ней спать. Не стоит думать сейчас о постели. В большой профсоюзной палатке через холст пробивался призрачный свет. Вокруг по периметру стояли ящики с припасами. Консервы, мешки с картофелем. Уголь в жестяных ведрах. И еще длинный плоский ящик, из щелей которого торчала солома. Ружья? Значит, их не закопали, как советовала миссис Джонс. Мы хотим голосовать, а не стрелять. Я молилась о том, чтобы разум одержал в тот день верх. Но я видела «пинкертонов» в поезде и боялась, что получится иначе.

Дэн Керриган сидел в палатке со значком «ОГА» на груди.

– Сильви! – Лицо его расплылось в улыбке. – Отрада для усталых глаз.

Добряк Дэн Керриган, друг моего отца. Не он ли избил до крови Калеба Грейди? И пошел за веревкой?

– Знаешь, ты выглядишь в точности как твой папа, – заметил он. – Только без бороды, конечно.

Папина борода. Гнездо для щеглов. Я сглотнула, почувствовав, что увлажнились глаза. Что бы мой отец подумал обо мне? О том, кого я выбрала.

– Нам очень пригодился бы здесь твой отец, в такие сложные дни, – с грустью сказал Керриган.

– У меня сообщение для мистера Лонагана, – хрипло сказала я.

Он махнул рукой в угол, где на койке мешком лежал мужчина.

– Просыпайся, босс. – Керриган резко свистнул. – Эй! К тебе здесь Сильви пришла.

Джордж присел в кровати, на лице остались вмятины от сна возле его жуткого шрама. Волосы растрепались, он заморгал и широко улыбнулся.

– Сильви Пеллетье, дорогая!

Я не поправила его. Не сказала ни слова о моей новой фамилии: миссис Паджетт. Только рассказала о том, что видела в Руби. «Пинкертоны», штрейкбрехеры, оружие. Он торопливо высунул свои длинные ноги из-под одеяла.

– Не меньше двадцати агентов, – докладывала я. – Охотятся за каким-то агитатором, Гулиганом. Это ты?

– Сукины дети.

Поднявшись, он заправил рубашку в брюки.

– Будь осторожен, Джордж.

Он посмотрел мне в глаза долгим взглядом, вынудив меня отвернуться.

– Везет как утопленнику, – пробормотал он полусонно. – Я собирался угостить тебя ужином и вином, спеть серенаду, продемонстрировать свои чудесные вокальные данные.

– У тебя есть вокальные данные? – улыбнулась я.

– Сладко поет ослик на рассвете дня, – запел Джордж детскую песенку. – Если его не кормить, он убежит от меня.

Он театрально положил ладонь на сердце.

– Как грустно, что приходится бежать сразу после твоего появления. Ты как прекрасный сон.

– Скорее кошмар, – заметила я. – «Пинкертоны» уже собрались на станции.

– Проклятье. Пойду поговорю с Боулзом. Посмотрим, может, удастся предотвратить его происки.

– Происки?

Наша любимая шутка. Я почувствовала укол в груди. Мне все еще нравился Джордж Лонаган. Слишком нравился.

– Происки! – Он шлепнул себя по бедру. – Вы заноза, Сильви Пеллетье.

Я была занозой. Застрявшей глубоко и причинявшей много неудобств.

Джордж с криками помчался на улицу. Кто-то забил тревогу, стуча по сковороде звонкой ложкой. Через несколько минут весь лагерь собрался в большой палатке. Все бастующие, мужчины с небритыми щеками и обвислыми усами, натянули шляпы со странными полями. Чаченко, Брюнеры и Меркандитти приветствовали меня как старого друга. Был там и желтоволосый румяный Кристе Болесон. Все взволнованно толпились. Я стояла в углу.

Керриган забрался на ящик и заговорил с толпой.

– Готовится налет, – сказал он. – Ходит слух, что они хотят поджечь лагерь.

– Это не слух, – сказала я слишком громко.

Все повернулись ко мне, и у меня не оставалось выбора. Дрожащим голосом я продолжила:

– Я видела целый вагон агентов, едущих из Руби, и слышала, что они говорили: они собираются сжечь палатки и выгнать всех из лагеря.

– Послушайте ее, – воскликнул Керриган. – Это наша Сильви Пеллетье. Француз был ее отцом. Мир его праху.

Но отец не покоился с миром. Он завладел мной. Его глаза смотрели из моих глазниц на лица присутствующих. Никто не останавливал меня, не просил замолчать.

– Они хотят подавить забастовку! Я работала в замке и подслушала их разговор. Будьте уверены: у Паджеттов есть хранилище с деньгами в банке Моргана. Вы заработали им эти деньги. Там хватит на всех. Не верьте, если вам скажут иначе.

Это не была сплачивающая и призывная речь миссис Джонс. Я только давала информацию, делала доклад. И все же толпа захлопала. Никто не подозревал, что с ними говорит миссис Паджетт: нанося вред самой себе и роя себе могилу. Я вышла из палатки, и меня стошнило за стопкой дров. Хотела бы я сказать, что таким образом из меня вылились остатки страха и трусости. Но это было бы ложью.

Пока Джордж мчался в город, чтобы предотвратить налет, бастующие поспешно строили баррикады. Они громоздили друг на друга камни и ящики, прислонив к ним опору повозки, чтобы заблокировать проход по дороге. Выставили дозоры. Температура падала по мере приближения заката. Меня трясло. Я проголодалась.

Запах костра миссис Брюнер привел меня к ее палатке. Она нянчила малыша и готовила на костре ужин. Светлые косы были оплетены вокруг головы.

– Wilkommen[115], Сильви!

Она настояла, чтобы я выпила чаю и взяла запеченную картофелину, и гордо отказалась от предложенного ей взамен ее доброты доллара. Я сунула его под горшок золотарника, стоявшего в центре стола, придавая уют. Мама тоже всегда так делала – создавала уют.

– Давайте я возьму малыша, – предложила я и надела перевязь, чтобы посадить на спину малыша Альберта. – Отдохните.

Она спала, пока я стирала в ведре грязный подгузник и играла с его сестренкой Кларой. Мы соорудили корону для ее тряпичной куклы из пучка травы.

– Как зовут твою куклу?

– Принцесса Ингеборга, – сказала Клара.

Она болтала без умолку, пока не уснула у меня на коленях. Я не хотела двигаться, чувствуя вес ее теплого тельца, и вспоминала Кусаку. Для него я стала уже только воспоминанием, для мамы – предметом молитв и волнений. А для Генри просто чем-то далеким. Я скучала по дому, которого у меня больше не было.

Стало поздно. Поднялся ветер, он барабанил по холщовым стенкам палатки. Ночь была безлунная, слишком опасно возвращаться в город. Фрау Брюнер дала мне одеяло. Я устроилась на полу, словно всегда там спала. Перьевой матрас из «Герба Руби» и замужество казались ошметками нелепого, порожденного лихорадкой сна. Заиграли на губной гармошке. Потом присоединился аккордеон, и хриплый голос запел:

– Иду по Булонскому лесу, такой независимый парень…

Певца прервали:

– Заткнись, придурок.

Но тот продолжал:

– Все девчонки в голос твердят: миллионер перед нами[116].

Остальные стали насмехаться, презрительно отзываясь о миллионерах. В то время как в моем рюкзаке лежали крохи от миллионов одного из них. Я уснула прямо на них, положив рюкзак под голову вместо подушки.

Глава тридцать четвертая

Миссия Лонагана по предотвращению налета прошла успешно. Хорошая новость пролетела по лагерю: переговоры возобновились. Я поторопилась уйти до возвращения Джорджа. Остаток утра прошел без происшествий и без насилия.

Но в последующие дни в ответ на акты вандализма, «на блокировку железнодорожных путей обломками», компания усилила рейды «пинкертонов». Самодовольный шериф Смайли выдворил из города еще двоих бастующих. Но его головорезы не нападали на лагерь. Пока нет.

– Они хотят выставить их из города по одному, – сказала К. Т. – И ждать, пока лагерь не сдастся, когда выпадет снег. Не стану повторять: я же предупреждала.

В начале октября моя жизнь вошла в привычное рутинное русло. Словно я никогда не выходила замуж. Сам факт замужества размылся в моей памяти, словно спрятанная в тумане вершина горы. Становилось все холоднее, и постепенно таяли у меня в голове воспоминания о клятвах в суде, о ночи в объятиях мужа. Светлые волосы на его запястье, синие вены, по которым кровь текла к сердцу, которое, по его словам, принадлежало мне. А мое ему. Оставалось терзавшей меня загадкой, как я могла заполучить его сердце, если всего несколькими неделями ранее он был очарован Карамелькой и ее стилем верховой езды. Он дал обещание «пока смерть не разлучит нас», но у меня не имелось ни одного доказательства: ни фотографии, ни документа. Только изменение внутри, словно вспышка обожгла мою плоть, оставив ноющую боль. Страх сгущался, как облака над Дивным озером. Теперь по утрам над ним собиралась белая холодная пелена тумана, предвещая приближение зимы и неприятностей. Ни слова от Джейса. Я снова злилась на него, сильнее, чем прежде. Теперь я жалею, что не созналась. Не предупредила никого о его планах. Теперь я жалею.

В городе кишели агенты Пинкертона. Они запугивали людей на улицах, задирали их по любому поводу. Они погнались за мальчишкой и избили лишь за то, что он крикнул: «“Пинкертоны” – стукачи». И дразнящим жестом приставил пальцы к ушам. Лагерь охранников находился у реки, возле шлифовальной фабрики. Сотня штрейкбрехеров тоже обитала там, за новым частоколом, возведенным для «защиты от неистовых анархистов». Разговоры о налете снова витали в воздухе, пронизывая воздух угрозой. Все были на грани. Бастующие оставались на уступе и привозили скудные запасы на мулах по трудной дороге из Рэббит-Тауна. Не хватало одеял. Уголь выдавался порционно. Я работала и отсылала зарплату маме. К. Т. Редмонд опубликовала воззвание редакции:

ОТЗОВИТЕ НЕЗАКОННОЕ ЧАСТНОЕ ОПОЛЧЕНИЕ.

В ответ «Патриот» написал:

СТАЧЕЧНИКИ ХУЖЕ ПИЯВОК.

Под нашей дверью оставили нацарапанную корявым почерком записку: «Лучша вали с наших гор. У тебя слишкам балтливый рот».

В середине октября, когда моему браку исполнилось двенадцать дней, в окно редакции кинули кирпич прямо посреди ночи.

– Скоро дойдет до зажигательных бомб, – сказала К. Т.

Мы заколотили разбитое окно деревянными досками. Следующей ночью в окно конторы компании кинули обломок мрамора. Стекло треснуло и покрылось паутинкой.

– Так им и надо, чертовы пауки, – вынесла вердикт К. Т.

– Это сделали вы?

– Мы не бросаем камни, – ответила К. Т. – Мы бросаем в противников слова и разумные доводы.

Я погрузилась с головой в работу в газете, чтобы не нырнуть с головой в реку, нагрузив себя каменными доводами, объясняющими, почему Джейс так и не вернулся. Он лживый, безумный алкоголик. Я пыталась представить его глаза: в них горело синее пламя, но какое? Революции? Огненной воды? Иллюзий?

Мои собственные иллюзии разбирать было слишком болезненно, и я погрузилась в изучение книги доктора Дю Бойса, отыскивая в ней озарения, пытаясь понять суть сумасшедшей миссии моего мужа и быть готовой к его возвращению. Если он вернется. А если нет? Я решила ехать в Чикаго, где женщина может раствориться в толпе. В неразобранной почте К. Т. я нашла два экземпляра газеты «Чикаго дефендер» К моему удивлению, это оказалась газета, которую писали и публиковали чернокожие. В ней содержались статьи о распространяющейся заразе линчевания, о чудовищных происшествиях в южных штатах. Их писала миссис Ида Уэллс-Барнетт, бесстрашная в своей правдивости. Написанное вызывало дурноту:

Линчеватели отрезают уши, пальцы рук и ног, вырезают полоски кожи, раздают куски человеческой плоти как сувениры. Если их лидеры того захотят, тело жертвы обливают маслом и зажаривают заживо. Это происходило в Тексаркане и Париже, штат Техас; Бардсвелле, штат Кентукки; Ньюмане, штат Джорджия. В Париже представители закона сами отдали заключенного толпе. По железным дорогам ходят экскурсионные поезда, чтобы желающие могли посмотреть, как людей сжигают заживо.

Статьи в «Дефендере» снова повергли меня в шок. В одной из своих мучительных исповедей Джейс как-то рассказал мне, что отец отвел его и мальчиков Грейди посмотреть, как вешают человека. Это был урок. Мои уроки содержались в статьях на страницах «Дефендера». В них призывали чернокожих переезжать на Запад, мигрировать ради спасения своей жизни. Я стала лучше понимать, какие силы побудили семью Грейди бежать. Город для таких, как мы. Истер не хотела, чтобы Джаспер ехал вслед за ней. И все же он ехал и тащил туда этот камень. Я не знала, будет ли она рада увидеть его и этот подарок. Каменное наследие.

Две недели, говорил он. Но прошло уже больше. Я искала на почте письмо или телеграмму для меня. Вскакивала, когда звонил телефон, надеясь, что это Джейс. Подслушивала, как шпион, разговоры: вдруг услышу что-то о Паджеттах, скандале, краже денег и бриллиантов из сейфа в «Лосином роге», о пропаже драгоценного мрамора. О нападении профсоюзных головорезов на шеф-повара герцога. Но никаких слухов и новостей не было. Если К. Т. что-то разнюхает, какая-нибудь деталь меня выдаст. Как сообщницу Джаспера или его жену. Или простодушную жертву. И что тогда?

И вот меня вызвали. Утром шестнадцатого октября курьер компании доставил записку на официальном бланке компании, адресованную мне. Мне надлежало явиться в контору на беседу следующим утром. Просьба лично от владельца и президента компании мэра города полковника Боулза.

Вот оно. Что, если эта беседа – ловушка? Я искала причины отказаться. Что-нибудь заразное. Оспа? Корь? И в то же время я надеялась, что у Боулза есть новости о Джейсе. И я пошла.

Полковник поприветствовал меня, доброжелательно улыбаясь.

– Доктор Батлер рассказал мне, что вы работали в «Лосином роге» несколько недель назад. В ту самую ночь, когда профсоюзные преступники избили негра, повара Паджеттов. Доктор сказал, что видел вас, когда пришел лечить парня, около девяти вечера.

Я поморгала. Как неразумный ребенок. Лучшее украшение женщины – молчание. Этот совет я слышала много раз и сейчас использовала для маскировки.

– Миссис Паджетт… – он сделал паузу, а я вздрогнула, услышав это имя, – предположила, что вам может быть известно местонахождение юного Джаспера. Она о нем беспокоится. С того вечера о нем никто не слышал. Его отец волнуется. У вас есть мысли, где он может быть?

Я покачала головой.

– Он уехал вместе с раненым, – добавил полковник. – Мы искали в охотничьем домике. Опросили проводников поезда. Ходили слухи, что он прибыл в Руби, но ни слова о том, куда отправился потом. Мисс Дюлак уехала за границу, и мы подумали, что он решил последовать за ней, но это не так. Мы связались с его сокурсниками и друзьями. Ничего.

– Жаль, что я не могу помочь, – пролепетала я, радуясь, что Карамелька сбила их со следа.

Боулз поерзал на стуле.

– Мисс Пеллетье, – сказал он, – юный Джаспер не совсем… вы должны понять… у него бывают глупые затеи. И он склонен к поспешным действиям. Он как заряженный пистолет.

– О боже, – пролепетала я, округлив глаза и моргая.

– Миссис Паджетт упоминала, что вы с Джаспером друзья. Или больше, чем друзья? – он вскинул брови, подкрепляя свои намеки. – Инга подумала, что он слегка… увлечен вами и мог доверить свои секреты.

Я снова глупо поморгала, как новорожденный теленок.

Полковник Боулз закурил, и комната наполнилась дымом.

– Герцог Паджетт просил меня найти его сына. Они с миссис Паджетт путешествуют по Европе. Семья больше не участвует в добыче мрамора здесь, но из чувства преданности и дружбы к его отцу я распутываю неразбериху, которую устроил мальчик.

– Неразбериху, сэр?

– Мальчик совершил непоправимую ошибку. Пустил сюда профсоюз. Мы потеряли время и прибыль. Не обеспечиваем поставки. Нам надо выгнать из города агитаторов. Восстановить нормальный ход дел. А вы и эта Редмонд совсем нам не помогаете.

– Сэр?

– Ее статьи заявляют, что компания мошенничает с акциями. Вы знаете что-нибудь об инвестициях? Акциях?

– Нет, сэр. Ничего.

– Понятное дело, не знаете. И ваша дама-редактор так же невежественна.

– Она изучает рынки.

– Пф. В тех местах, где мы надеялись получить финансирование, эта жалкая газетенка, так называемый «Рекорд», – тыкалась нам в лицо. И инвесторы проявляли робость.

Робость. Мне она тоже была знакома, и я цеплялась за нее, как за оружие.

– Инвесторы не дадут нам денег, – Боулз посмотрел на меня внимательно. – Вы всегда казались милой девочкой. Хорошей, тихой девочкой.

– Спасибо, сэр.

Мама гордилась бы мной в тот момент. Я застенчиво кусала губу и смотрела на свои туфли.

– Вы ведь друг Паджеттов, не так ли? Миссис Паджетт дала вам прекрасную возможность. Несмотря на несчастное происшествие в карьере, с вами обращались хорошо.

Убили моего отца. И выселили нас из дома. По шее у меня поднималась нервная дрожь, я хотела как волк вцепиться ему в горло клыками. Как loup-garou.

– Прошу вас понять, – продолжал он, – не будь вы сама другом Паджеттов, а ваша редактор – женщиной, вас обеих уже давно выгнали бы из города.

– Я просто работаю в конторе, сэр.

Возможно, полковник услышал, как скрежещут мои зубы, потому что перешел к угрозам:

– Не кусайте руку, которая вас кормит. Сделайте нам одолжение и убедите Трину Редмонд прекратить свои атаки. Скажите ей, что мы люди дела. И если она не остановится, мы прикроем ее газету.

– Как я уже сказала, сэр, я просто работаю у нее в конторе, – я попыталась слегка пожать плечами, в стиле графини. – Не думаю, что она перестанет печатать газету.

– Безработные необразованные рабочие чувствительны к ее анархистской лжи, – пояснил полковник.

Услышав слово «безработные», я потеряла самообладание.

– Сэр, – услышала я собственный голос, – эти люди измучены работой. Их вынудили выйти на забастовку, потому что никто не получал зарплату с прошлой осени. Они лишь хотят вернуться к работе и кормить свои семьи. Неужели компания не может это уладить и выплатить им долг…

– Мы сделали им свое предложение! – Полковник ударил кулаком по столу. – Но эти парни слушают чужаков вроде этого Гулигана.

– Лонагана. Он ведет переговоры…

– Лонаган, Гулиган, Хулиган, вы знаете, о ком речь. Женщинам не понять, что это за бизнес. Сколько трудностей и опасностей. Сложная транспортировка. Постоянные сходы снега. Трусливые инвесторы. Мы пытаемся работать в невыносимых условиях. Десять тысяч футов над уровнем моря. Это же уму непостижимо!

– Неприятности – это мелкие камешки, сэр, – заявила я. – Так всегда говорит моя мать.

Полковник фыркнул.

– Неприятности начнутся у вас, если не перестанете водиться с людьми низкого сорта. Я надеялся на ваше благоразумие. Надеялся, что вы подскажете, где искать Джаспера. Его отец в растерянности. Если что-то услышите, обязательно скажите мне. Буду признателен.

Глава тридцать пятая

Никаких новостей. Температура упала. Ночью подмораживало, ветер смешивался со снегом. В эти темные недели конца октября Джордж Лонаган под разными предлогами заглядывал в «Рекорд» после очередной попытки переговоров с руководством. У него вошло в привычку врываться в дверь: колокольчик резко дребезжал, порывы ветра задували внутрь снежинки и ворошили бумаги на столе. Этот тарарам бил по нервам и терзал совесть притворщицы Сильви П., хранившей свой секрет.

– Приветствую вас, жрицы правды и справедливости! – Джордж стряхивал снег с ботинок.

– Вытри ноги, дикарь, – ворчала К. Т.

Лонаган тщательно, с преувеличенным вниманием вытирал подошвы каждого ботинка, не забывая зычно ругать погоду и своего врага полковника Боулза в одной фразе.

– Будьте прокляты холод и левое яйцо Боулза.

– Будьте прокляты холод и двуличное сердце Боулза.

– Будьте прокляты сырость и склизкая душонка полковника Боулза.

У нас был общий враг. Мне нравилось, как он называет полковника «сукиным сыном», боровом с песьей мордой, глистом, городским пижоном с голубой кровью, вероломно ведущим переговоры.

– Сегодня Боулз предложил профсоюзу воздух и в качестве бонуса дневной свет.

Между этими взрывами негодования он делал паузы и проверял, смеюсь ли я. Я смеялась.

– Ты обожаешь полковника Боулза, – заявлял он, чтобы подначить меня. – Считаешь его добрым малым.

– Вовсе нет! Он…

– Жополиз. Скажи: жополиз. Ты сможешь. Жопо… лиз.

– Ты вульгарен.

– А ты смеешься. Пойдем со мной, Сильви. Выпьем имбирного пива.

– Джордж, прошу тебя, – увиливала я. – Я тут пытаюсь кое-что напечатать.

– Дай мне этот лоток со шрифтами. Я составлю слово «красота». А еще: «Что Сильви хочет на Рождество?»

– Убирайся прочь, Лонаган! Мне надо сверстать страницу.

Я шлепала его и ускользала, а в горле стоял комок. Чем дольше мой тайный брак оставался секретом, тем чаще мне казалось, что это все была выдумка, сон. Чем дольше я не получала вестей от Джаспера Паджетта, тем больше ждала Джорджа, развлекавшего меня своими шутками. Я стала ошибаться, работая с прессом. Воздух бурлил от напряжения, а кровь от приступов вины. Я каждый раз ощущала присутствие Лонагана в редакции. Колокольчик, возвещавший о его приходе, действовал мне на нервы. Успокаивалась только после его ухода. Я следила за новостями о его переговорах, о собраниях в лагере у Собачьего Клыка. Джордж жил там наверху. «Пинкертоны» оставили его в покое, ведь теперь он официально представлял Объединенных горнорабочих.

Подстрекательница К. Т. поощряла его визиты. Приглашала на стакан виски, чашку кофе, игру в карты. Было приятно втроем поговорить о событиях в нашем городке и в мире, у меня развилось настоящее пристрастие к новостям, длящееся всю мою жизнь. Джордж слонялся и курил, сушил мокрые носки возле нашей печи. Как-то вечером он взял мои ножницы и вырезал из бумаги разные фигуры: птицу, маргаритку, рыбу. В другой раз соорудил из скрученного в рулон журнала взъерошенную пальму и посадил ее в пустую бутылку из-под виски.

– Теперь мы в тропиках! – он шутил и составлял из литер забавные предложения и глупые стишки.

САХАР СЛАДКИЙ, КАК И ТЫ.

Он постоянно поддразнивал меня. Я разыгрывала полнейшее неведение. Он прятал литеры. И мне приходилось разыскивать их. Я находила «С» на подоконнике, «Г» на жестянке с чаем.

– Черт тебя побери, Джордж, где «П»?

– Сразу перед «Р» и после «О».

– Черт тебя побери.

Он называл меня Фиалкой или Фифой, насмехаясь над тем, что я не люблю ругаться.

– Повторяй за мной: пнем под зад боссов.

– Сквернословие – лишь оправдание бедного словарного запаса, – сказала я. И тут же пролила краску и чертыхнулась: – Вот черт! Посмотри, что я из-за тебя сделала.

– Вот молодец, Фифа, ты усвоила суть.

Так он совращал меня своими шутками и глотками из фляжки.

– Мы взяли их яйца в тиски! – заявил он однажды, и я отказывалась разговаривать с ним, пока он не извинился за то, что выразился при даме (которая, впрочем, смеялась).

– Прости, Фиалка. Где мыло? Я вымою рот.

Мне не хватало его шуток, когда он вместе с Керриганом отправился в Денвер на встречу с Комитетом труда. Но я испытала облегчение оттого, что он далеко. Я была слаба, а он дерзок. Он слишком близко подходил к моему печатному станку, по-приятельски обнимал рукой за плечи. Он был пиратом с руками пианиста, длинными тонкими пальцами, плоскими аккуратными ногтями, всегда чистыми. Белая полоска шрама пересекала щеку и доходила до самого рта.

– Как ты его заполучил? – наконец спросила я Джорджа.

– Спасал котенка от распиловочного станка, – подмигнул он. – Или это было в тот раз, когда я наткнулся на складной нож бандита в Сосновой Пустоши? Или когда сражался с разбитым окном.

Половина его историй были правдой, а две трети нет. Я с трудом признавалась себе, как он мне нравится. Но я была замужем. Замужней женщиной. Впрочем, была ли?

Октябрьские деньки растаяли, наступил ноябрь. Что-то ужасно плохое творилось. Джейс так и не написал. Свалить все на плохую работу почты не выходило: письма от родных я получала регулярно. Почему я поверила Джейсу? Наивная дурочка Сильви. Сожаление и гнев наслаивались внутри, словно снежный наст на склоне. Он обрел утешение в каком-нибудь борделе у железнодорожной станции или вернулся в Виргинию в объятия дебютантки. Такое непостоянство было свойственно ему и раньше, но я так и не усвоила урок. Мой череп раскалывался от боли. Джейс был свободен. Мог делать все, что хочет. Он мужчина. И вооружен деньгами. А какое оружие у меня?

Перед самым Днем благодарения К. Т. Редмонд собрала вещи и снова поехала в Денвер навестить сестру Дейзи. Теперь овдовевшую.

– Три недели отдохну от этого сумасшедшего дома.

Она оставила меня руководить конторой, дав указание не печатать никаких новостей до ее приезда – только приглашения, плакаты и рекламные листовки. Я должна была кормить кота Билла и расчищать от снега тротуар. Я осталась праздновать День благодарения с Дотти Викс и ее мужем, а потом упивалась жалостью к себе в компании «Гордости и предубеждения».

Как-то вечером, уже в декабре, я закрыла ставни и устроилась у печки, и тут в дверь постучали.

– Тук-тук.

– Кто там?

– Король Джо.

– Кто?

– Шутник, который хочет тебя рассмешить. – Это был Джордж Лонаган, он насвистывал на улице. – Открой мне дверь, Сильви Пеллетье.

– Не смешно, – заявила я.

– Так почему тогда ты улыбаешься? – Он вошел, прихватив с собой вихрь снега, поцеловал меня в щеку и повесил шляпу, словно у себя дома. Положил свою сумку. – Это доктор Лонаган, пришел лечить твою грусть.

– Мне не грустно, – заявила я.

– А слухи ходят, что грустно. Я встретил Редмонд в Денвере, и она намекнула. – Он достал большую бутылку виски. – Вот лекарство.

– Джордж, из-за вас пойдут сплетни.

– Ставни закрыты, – заметил он. – Метель бушует. Неужели вы выгоните меня на съедение волкам? На северные ветра? Я достойный парень. И замерз, как лягушка в леднике. И потом, я принес хорошую новость для газеты. Так что позвольте мне отогреться немного, пока я все расскажу. Керриган отправился к Собачьему Клыку рассказать ребятам.

Я протянула ему стакан, не скрывая радости от встречи с ним. Весьма довольный собой, он налил себе виски и произнес словно тост:

– Комитет труда Колорадо оштрафовал нашу дьявольскую компанию за правонарушения и несоблюдение договоренностей. Боулз и начальники обязались поднять зарплату и сделать восьмичасовой рабочий день. Я только что пришел из конторы, и мы заключили устные договоренности и пожали руки. Теперь осталось, чтобы эти крысы поставили свои подписи под контрактом.

– Все благодаря тебе, – воскликнула я.

Джордж триумфально улыбнулся.

– Не только! Твой отец начал все это год назад. И все благодаря храбрецам в лагере, морозившим свои орешки и охранявшим укрепление на склоне. Но я приму все выражения благодарности. Даже всего одно.

– Держи мое выражение, – сказала я. Снова старая шутка. Но я от нее не уставала. Мы улыбались собственному остроумию. У печи Джордж протянул руки, согревая ладони. Подбросил еще угля в очаг и оставил дверцы открытыми, любуясь мерцанием тлеющей золы. Потом вздохнул.

– Как только ребята заключат договор, мне жаль это говорить, Фиалка, но мне снова придется уехать.

Он взглянул на меня, чтобы узнать, что я об этом думаю.

– Так скоро? – спросила я. – Но ты только-только вернулся.

– Работа выполнена, в общем и целом. У нас есть соглашение.

– Думаешь, они вправду его подпишут, Джордж? Не доверяю я полковнику. Боюсь, они просто заплатят очередной штраф и продолжат работать по-старому.

– На этот раз я питаю надежду. Как бы то ни было, для меня здесь работы не осталось. Начальник подразделения отправляет меня на южные шахты. Там забастовка угольщиков в Тринидаде.

– В лагерь Рокфеллера? Это опасно. Губернатор послал туда войска. У них есть пулеметы.

– Да, еще те мерзавцы. – Он скосил на меня глаза. – Если меня прошьют из пулемета, ты расстроишься?

– Не говори так. В тебя не станут стрелять.

– В меня первого и станут. Но я лелею мысль, и довольно часто, что ты прольешь из-за меня пару слезинок, если я погибну за правое дело. И будешь грустить.

– Конечно, буду. О чем ты говоришь? – Я не смотрела ему в глаза.

– Je t’aime, – сказал он.

– Извини? – Я решила, что ослышалась.

– Я ходил в библиотеку Денвера во французский отдел. Выучил три фразы: J’ai faim. J’ai soif. Je t’aime[117].

С таким славным сильным акцентом Джордж произнес эти слова. Чтобы отвлечь его и не обращать внимания на последнюю часть, я стала поправлять его прононс, как школьная учительница.

– Non, Джордж. Надо говорить так: J’ai faim. J’ai soif. Je t’aime.

– Правда? – проворковал он и ударил себя в грудь. – Ты меня любишь!

– Я этого не говорила! – воскликнула я. – Нет, я сказала…

– J’ai faim, – повторил он. – J’ai soif.

Он был голоден. Он хотел пить. И третье. То, что я силилась не слышать, притворяясь, что не разделяю его чувств. Я все сильнее погружалась в пучину. Ни слова не сказала ни по-английски, ни по-французски о том, что я теперь миссис Паджетт. Я рассмеялась.

– Если голоден, съешь бутерброд!

И пошла к буфету намазать маслом кусок хлеба. Он съел его, пока я помогала ему прикончить спиртное. Мне следовало сознаться. Но у сердца свои потребности. Меня сжимали тиски одиночества. Je t’aime, – сказал он. Я тоже была голодна и жаждала этих слов на любом языке. Следовало отправить его восвояси. Вместо этого я засыпала его вопросами о профсоюзе, о Объединенных горнорабочих, о его бродячей жизни в дороге, о борьбе за дело ОГА. Он рассказывал, а я делала вид, что не замечаю огня, горевшего в его глазах, улыбок, брошенных в мою сторону. Не замечаю, как его пальцы теребят складки брюк и ерошат его темные волосы. Пряди падали на лицо, как крылья ворона. Он заправлял их за уши. Поймав мой взгляд, он заметил:

– Мне пора подстричься.

– Подстричь волоса, – усмехнулась я, захмелев. – Так говорила мама. Она всегда подстригала отца.

– А это мысль! Принеси ножницы!

– Ножницы! – повторила я.

– Стригали! – Он схватил их со стола.

И мы засмеялись, чувствуя себя дураками. Pluralia tantum стали нашим тайным кодом, объединяя нас в единое целое. С Джорджем я не чувствовала себя недостойной: нищенкой, католичкой, иностранкой. Мы были слеплены из одного теста. Я взяла ножницы с типографского столика. Джордж снял галстук. Я завязала передник ему вокруг шеи и угрожающе полязгала ножницами за его спиной.

– Ох, – застонал он. – Ощущаю колики. Колику.

– Всего одну? – Мы снова захохотали, просто лопаясь со смеху.

– Стой, – сказал он. – Зеркало у тебя есть?

– Ты не захочешь смотреть в зеркало после того, как я сделаю свое дело. Сиди смирно.

Я расчесывала ему голову гребнем и остригала прядки темных волос. Мы больше не разговаривали. Джордж закрыл глаза, и я изучала изгиб его бровей и шрам, тянувшийся по щеке от виска. Скрип ножниц прорезал тишину. Обрезанные волосы падали на пол. Я отогнула хрящик уха, подровняв волосы вокруг основания, потом линию над потрепанным воротником вдоль затылка. Он не открывал глаз. На лице его отразилась сосредоточенность, дыхание стало напряженным. Воздух сгустился вокруг нас. Мне стало страшно: не оттого, что держала острые ножницы возле его шейной артерии, а от жара, исходившего от его черепа, от виски, бурлившего в наших венах, от его резко вздымавшейся и опадавшей груди. Я наклонилась над его длинными ногами, чтобы выровнять пряди по бокам лица, и колени мои коснулись его колен. Пальцы мои скользнули вдоль пробора, подцепив прядь его волос. Джордж открыл глаза и увидел вблизи мою шею. Я сглотнула и чуть не упала в обморок, заметив явное и откровенное желание на его лице.

– Сильви, – хриплым шепотом пробормотал он.

Я ослабела и выронила ножницы. Он притянул меня к себе на колени и поцеловал, и я поцеловала в ответ, забывшись в предательском прелюбодеянии и размышляя о том, жаждала ли я просто поцелуев или жаждала самого Джорджа? Или и того и другого. Что, если одна из ставен открыта? Вдруг нас видит весь город? Что, если мой законный супруг Джейс как-то узнает и почувствует мою неверность? Теперь весь свет и Господь будут считать, что я предала священную клятву? Джордж не был дьяволом, им была я сама. Я целовала его, пока не кончилось дыхание, потом прикрыла распухший рот рукавом.

– У тебя будет кривая стрижка, если не закончить, – заметила я, опьяненная поцелуем.

– Кривые стрижки – новая мода, – заявил он, снова притянув меня к себе.

Руки его скользили по моим ребрам, потом двинулись вниз по одной ноге и вверх по другой. Я не остановила его, только жаждала рухнуть вместе с ним на пол. Признаюсь в этом теперь, когда это уже не имеет значения. Стул качался и кренился. Одежда моя пришла в беспорядок. Он клал мои руки туда, куда ему хотелось, его собственные оказались на моих сосках.

– Стой, – сказала я. – Остановись.

– Прости, – ответил он. Мы дрожали, нас обоих трясло. – Прости меня, Сильви. Я так давно мечтал… поцеловать тебя. А ты думала…

– Да. – Это была правда. – Джордж, – произнесла я, чуть не заплакав. – Джордж, я должна кое в чем признаться. Я должна… сказать тебе.

Он похолодел, увидев, как я заикаюсь. Словно раскрылась дверь на улицу и дохнуло морозным воздухом. Зимний ветер подул на нас. Ледяной порыв.

– Прости, – я всхлипнула. – Я должна тебе рассказать.

– У тебя есть другой, – сказал он жестко, словно отрезал.

Я кивнула.

Он поднялся со стула с полустриженой головой.

– Ты дурной человек. – Он выглядел потрясенным, потом погрустнел. Злости я не заметила. Он надел пальто и направился к двери.

– Твои волосы…

– Далила, – бросил он мне на прощание и ушел.

Джордж не возвращался. Джейс не писал. Забастовка не заканчивалась. Как я и боялась, санкции и штрафы не убедили мерзавцев в руководстве компании подписать контракт. Соглашение было лишь обманным маневром Боулза, чтобы выиграть время и сбить с толку. Его рукопожатие не стоило ломаного гроша, как и его слово. Женщины в поселке отваривали суповые кости, чтобы накормить детей, а у «пинкертонов» уже шесть недель чесались руки устроить налет на потрепанный лагерь, где осталось всего тридцать стойких храбрецов. Штрейкбрехеры батрачили на фабрике. Джордж уехал, и теперь некому было представлять профсоюз, поджаривая пятки и зажимая в тиски тестикулы. Я винила себя в его отъезде. Приближалось Рождество, время дарить подарки. Во искупление грехов я потратила сорок долларов из оставленных Джейсом на кукурузную муку для замерзающих забастовщиков и доставила припасы в лагерь в метель. Навестила девочку, сидевшую в карантине из-за кори, и привезла ей коробку цветных карандашей. В школе обучала словацкого мальчика, не говорившего по-английски. Помогла Дотти Викс покрасить стены пекарни, пролив капли ярко-желтой краски на старый рабочий комбинезон отца. «Словно кровь нарциссов» – так я ей сказала.

– Вот ты странная, – заметила Дотти. – Нарциссы не кровоточат.

Я отправила маме одну из купюр с Ноксом на Рождество.

«Я скопила их с зарплаты и отправляю тебе. Joyeux Noël, Ta fille, Sylvie[118]».

«Grâce à Diex[119], – написала она в ответ. – Целая сотня долларов! У твоих братьев будут новые ботинки и пальто этой зимой. Я уплатила десятину церкви. Мы молимся о твоем скорейшем приезде домой». Моим домом теперь был чулан. Я скучала по семье. Но, представляя себе Ратленд в штате Вермонт, я впадала в отчаяние: даже название навевало скуку и мысли о рутине. Я отправляла маме экземпляры «Рекорд», чтобы она знала положение дел. Вот что напечатала К. Т. после возвращения из Денвера.

СТАЧКА ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Акционер с Востока, посетивший Мунстоун, решил бы, что это враки, расскажи ему кто о продолжающейся стачке рабочих. Руководство компании заверяет акционеров – своих бедных жертв, – что стачка не повлияла на процесс добычи, ведь владелец и значимые сотрудники презрительно насмехаются над тем фактом, что забастовка все еще длится. Они заверяют, что с профсоюзом покончено.

Но стоит заглянуть за гребень горы Собачий Клык, и вы найдете палаточный городок, населенный стойкими храбрецами. Это бастующие работники компании, и ни один из них не дрогнет, пока полковник Боулз не подпишет справедливое соглашение. Тем временем отгружается мрамор низкого качества, ведь прибывшие на смену временные рабочие с трудом отличают резец от кувалды.

Декабрьские дни проносились один за другим. Ветер бесновался в скрипучих соснах, обламывая ветки с жутким треском. Они падали только чудом не на головы катавшихся на санках ребятишек. Штормовые ветра сдирали черепицу с крыш, снег падал, заглушая шум копошащихся под ним существ: людей и животных. На дощатых лачугах намерз иней, палатки у Собачьего Клыка оседали под снежными шапками.

Два месяца прошло со дня моего тайного бракосочетания. От Джейса Паджетта не было весточки: глухое молчание. Ни слова и от Джорджа Лонагана. Он уехал на следующий день после неудачной стрижки «по срочному делу к миссис Джонс» (как сообщила К. Т.).

– Или от разочарования? – спросила она.

– Откуда мне знать, – ответила я.

– Знала бы, – возразила она, – будь у тебя голова на нужном месте.

Я взяла себя за уши руками и поправила голову.

– Вот, все на месте.

– Черт побери, – выругалась она. – Бери газету и дуй в лагерь. Дотти принесет тебе хлеба. И одеяла.

Она протянула мне свое старое пальто.

– Это может кому-нибудь пригодиться.

– Правильно, нагрузите меня по полной. Буду ломовым осликом.

– Мы все теперь ломовые ослики. Сдам тебя в наем погонщику Дженкинсу, если вернешься без истории.

– Наверху все та же история, – заметила я. – Ничего нового. Все еще ждут соглашения. Как и на прошлой неделе. И на позапрошлой.

– В конце концов кто-то уступит, – заметила она. – Не прозевай.

Мы с Дотти нагрузили сани. Газеты, картофель, три старых пальто, хлеб. Я нацепила снегоступы, привязала лыжи к санкам сверху. Градусник показывал минус два, небо голубело, снег сиял своей враждебной красотой. Холод подгонял меня наверх, помогал тянуть санки ломовому ослику в снегоступах. С каждым шагом мои щиколотки обжигала боль: заслуженное наказание. Лодыжки опухли.

Над лагерем подымались ниточки дыма. Слышалось пение.

– Привет, детка, привет, сладкая, ты мой регтайм…

Голос Дэна Керригана.

– Привет, Сильви! – воскликнул он, увидев меня. – Принесла нам хлеба и роз?

– Хлеба, – ответила я. – Слегка зачерствел.

– Розы на твоих щечках, – заметил он. – Отнеси хлеб Брюнерам. Их малыш болеет.

Миссис Брюнер я нашла в палатке, та сходила с ума от беспокойства. Дети дрожали под стопкой одеял. Годовалый малыш Альберт заходился лающим кашлем, на щеках выступили красные пятна. Руки и ноги его подергивались с каждым приступом, а глаза округлялись, когда он силился сделать вдох.

– Ох, Сильви, это ты. Слава богу.

Фрау Брюнер взяла у меня хлеб, а я подхватила малыша на руки. Совсем обессиленный, он кашлял у меня на плече. Я тихо спела ему:

– Аллилуйя, я бродяга.

Его мать поставила на плитку кастрюлю и вскипятила талую воду. Когда от нее пошел пар, мы подержали его над ней, чтобы облегчить откашливание. Весь день мы сменяли друг друга, гуляя с ним по палатке, пытаясь накормить хоть немного. Но он упрямился, зажимая ложку едва прорезавшимися зубками. После полудня он наконец уснул.

– Я останусь здесь на ночь, – сказала я. – Утром смогу отвезти его на лыжах в больницу.

– Благодарю, – сказала она.

Я легла спать у печи и уснула под храп Густава Брюнера и приступы хрипа Альберта, дремавшего на руках матери. Так и случилось, что я находилась в лагере на рассвете того жестокого дня, 14 декабря 1908 года.

Мы проснулись от звона: стучали ложкой о кастрюлю. Раздавались крики и лай собак.

– Тревога!

Герр Брюнер натянул башмаки и выскочил из палатки. Миссис Брюнер в исступлении бросилась к люку в полу. Под ним был подвал: каменистая дыра, похожая на могилу.

– Быстро, быстро.

Она скидывала вниз матрасы, консервы, одежду. Потом спустилась туда по лесенке и протянула руки к маленькой Кларе и кашляющему малышу. Я подала их ей.

– Komm, Сильви. – Ее бледное лицо смотрело на меня снизу, напоминая погрузившегося в воду пловца. – Прошу, прячься! Стреляют.

Я сбросила в погреб ее ботинки и выбежала на улицу.

Ад разверзся. Кругом крики и ругань «пинкертонов».

– На выход! Быстро! Выметайтесь!

Сверху по холму двигалось человек тридцать агентов, переваливших через гору. Они застали лагерь врасплох своим нападением. Двое скользили вниз на санках, словно школьники-демоны. Боевой клич эхом звенел в горах. Забастовщики повыбегали из палаток, застегивая штаны. Дети ударились в панику. «Мама, папа», – кричали они. Раздался выстрел. Одна из палаток загорелась.

Огонь! Люди просыпались, разбегались врассыпную и прятались. Выметайтесь! Творилось что-то дикое. У одного из «пинкертонов» в руках была метла, он протянул ее к полыхавшей огнем палатке. Когда солома метлы занялась, другой головорез схватил банку с керосином и разлил вокруг. Его приятель поджег топливо метлой-факелом. Раздался взрыв. То ли взлетела на воздух печка, то ли заряд динамита. Посыпались осколки металла, кроватей, ошметки обуви. Повторялись взрывы и выстрелы. Свистели рядом пули. Невозможно было различить, кто стрелял и где. Я помчалась прочь, петляя, словно заяц.

– Убирайтесь к чертям! Все выметайтесь! – орали «пинкертоны», помахивая оружием. – Время вышло! Стачка окончена!

Эти трусы вырывали стойки палаток. Парусина падала на снег, накрывая женщин и их пожитки. Палатка Брюнеров упала. Но пока не загорелась. Рядом с этой беспорядочной кучей парусины я увидела Клару, она плакала из-за куклы. Та осталась похороненной в погребе вместе с малышом Альбертом и их истеричной мамашей. Я вползла под палатку, сдвинув парусину.

– Фрау Брюнер!

Она сидела погребе и тщетно пыталась вскарабкаться по лестнице с малышом в одной руке. Я подхватила его за шиворот. Мы продрались сквозь упавшую парусину и выползли на снег. Клара продолжала оплакивать потерянную куклу.

– Meine Инга!

Налет завершился в одно мгновение. Словно стая шакалов, наемники-мародеры оставили после себя разгром и растерянных обитателей лагеря, раненных и потрясенных. Тони Меркандитти получил пулю в плечо. Миссис Чаченко обходила развалины, в ужасе зажав рукой рот. Нескольких мужчин выстроили гуськом и связали веревкой, среди них были Гюстав Брюнер и Дэн Керриган. «Пинкертоны» потащили их вниз по путям.

Усилия забастовщиков пошли прахом. А вслед за ними и все остальное.

Глава тридцать шестая

«Рекорд» опубликовала подробный репортаж, описав налет, пожар и срыв забастовки. Я доставила экземпляр газеты каждому из оставшихся у нас в городе семидесяти одного подписчика, потом свернула и отправила другие экземпляры не местным читателям.

Заглянув в «Патриот», вы не узнали бы, что случилось. Читая это издание, можно было вообразить, что живешь на Конфетной горе, где текут лимонадные реки и поют райские птички, а налеты и несправедливость были лишь измышлениями злобных лживых предателей, ненавидевших компанию. Редактор «Патриота» Гуделл сообщил только, что на рождественском празднике в Мунстоуне будут представлены ясли с двумя живыми овечками. В канун Рождества на площади будут распевать рождественские гимны. На первой странице размещалась заметка о матче боксеров, который должен был состояться 26 декабря, на второй день Рождества. Чернокожий боксер Джек Джонсон сразится с белым канадцем Томми Бернсом в первом поединке чемпионата в категории тяжеловесов с участием негра.

В «Патриоте» написали:

Если негр победит, кое-кого могут линчевать.

Я стояла на холоде у пекарни и читала эти строки, надеясь, что семейство Грейди уже никогда не столкнется с такой угрозой. Джейс нашел бы что сказать по этому поводу. В моей памяти промелькнуло его честное серьезное лицо так ясно, словно он явился мне наяву.

И в тот момент внизу страницы я заметила его имя, и сердце мое замерло.

ДЖАСПЕР К. ПАДЖЕТТ

1886–1908

«Патриот» вынужден с прискорбием сообщить, что господин Джаспер Клиленд Паджетт скончался в доме своей семьи в Ричмонде, Виргиния, от инфлюэнцы.

Я перечитывала эти слова снова и снова. Газета тряслась у меня в руках. Сдавленные звуки вырывались из горла, словно вылетевшие из клетки птицы, и устремлялись к соснам, стряхивая с них мертвые сухие иголки.

Мистеру Паджетту было 22 года. Выпускник Гарвардского колледжа и Академии Филлипса в Андовере, Массачусетс. Он плодотворно трудился в компании отца, работал на нашей шлифовальной фабрике и в мраморном карьере, а затем в конторе компании.

Его дед, бригадный генерал Стерлинг Паджетт (1833–1891), сражался за Конфедерацию и получил ранения в битве при Манассасе. Господина Паджетта пережил его отец Джером «Герцог» Паджетт, основатель компании «Паджетт» и города Мунстоун. Пережила его и его мачеха миссис Ингеборга Лафолетт де Шасси Паджетт, представительница королевского двора Бельгии.

Похороны состоялись в Ричмонде, их посетили две сотни человек, оплакивающих господина Паджетта-младшего.

Горожане Мунстоуна приносят глубочайшие соболезнования семье. Чтобы почтить память сына, господин Паджетт просит отправлять пожертвования в Мемориальный фонд конфедератов в Арлингтоне на имя миссис Рэндольф Шерри, проезд Генерала Роберта Ли, 42, Ричмонд, Виргиния.

Ветер разорвал газету в моих руках и понес по улице, потом закинул вверх на голые ветви дерева. Джейс умер. Это казалось невероятным. Он умер.

Умер от гриппа в Ричмонде.

– Ты видела новость, – поняла по моему лицу К. Т.

Я оперлась о дверной косяк. Она заключила в объятия то, что осталось от меня, и я осела в ее руках, содрогаясь и всхлипывая.

– Так он тот самый? – тихо спросила она. – Так я и думала.

Я прижала кулак к зубам.

– Это слишком, слишком, – повторяла она. – Бедная девочка.

Она затворила ставни и повернула табличку на окне стороной «Закрыто». Потом села рядом. Она не вымолвила ни слова о Божьей воле и вечном мире в раю, о времени, что лечит все раны. Не твердила: «Я же говорила». Не сдирала с меня кожу вопросами. Просто поставила свой стул рядом с моим и прижала мою голову к своему плечу. Налила мне чаю с виски.

– Лучшее лекарство от горя.

Она приняла меня как сестру по разбитому сердцу, но я так и не сказала ей обо всем, что привело к этому горю. О предшествовавших ему событиях. Ни горячий чай, ни обжигающий вкус виски, ни теплота ее доброй души не могли изменить жестокого факта: я овдовела через шестьдесят два дня после заключения брака.

Я не могла в этом признаться. Кто мне поверит? Наша свадьба казалась нереальной даже мне самой. Если я смогу поехать в Руби и получить копию брачного свидетельства… и что тогда? Заявлю о себе как о вдове Паджетта и представлюсь герцогу? Он сочтет меня охотницей за деньгами, обвинит в краже из сейфа в «Лосином роге» или попросит приготовить ему кофе. Хуже всего – это причиняло особую боль, – что Джейс отправился в Ричмонд! И ничего не сказал мне. Не написал, не позвонил. Такова эта семейка. Дурная кровь или отсутствие удачи. Или то и другое. У меня осталось две сотни долларов.

Я могла уехать. Мы могли бы стать птицами.

Но я не уехала. Горе и сожаления заморозили меня сильнее холода. Я осталась в Мунстоуне, тайная вдова, и ждала, что весна подарит мне новые планы. Надеялась, что появится новый росток, свежий и зеленый, пробьется сквозь серые каменистые обломки.

Снег покрыл печальные руины лагеря у Собачьего Клыка. Метель занесла железнодорожные пути к Каменоломням, отрезав дорогу поезду из Руби. Мунстоун был оторван от остального мира. И все это время штрейкбрехеры стучали молотками и пилили камень на фабрике. Они перестали быть временной рабочей силой, стали новыми сотрудниками компании с новым названием: «Мраморная компания Мунстоуна». Президент и владелец полковник Боулз. Новое название и новый владелец, но в остальном все осталось по-прежнему.

Орвил Прем упал с подъемника на фабрике и сломал шесть ребер, обе ключицы и челюсть. Четырнадцатилетний Тип Баскомб разбился на санной дорожке и неделю лежал в коме. Роберт Дрейн подстрелил Тинкера Диллишоу в потасовке. Шестилетнюю Молли Андропол нашли полузамерзшую на дороге из Каменоломен. Она пыталась пешком дойти в школу в плохеньких ботиночках и отморозила три пальца на ноге.

Смерть и кровь в горах, лихорадка и грипп, сломанные стволы деревьев и кости – все это было такой же обыденностью, как и лунный свет. Избави нас от лукавого и не введи… Все мои молитвы оставались незаконченными. У меня не хватало силы воли на религию, только на сон и чай с капелькой виски – этим лекарством поделилась со мной моя добрая начальница. Джейс был все еще мертв, а Джордж все еще далеко. Теперь я пила спиртное в компании К. Т., читая по телеграфу новости, словно надеялась, что произошла ошибка.

Через день после Рождества, 27 декабря, заголовки возвестили, что боксер Джек Джонсон стал первым черным чемпионом мира в тяжелом весе.

В канун Нового года сияющий электрический шар опустился с башни на Таймс-сквер в Нью-Йорке, ознаменовав наступление 1909 года.

В январе США потребовали прекратить зверства в Бельгийском Конго.

В феврале на праздновании столетия со дня рождения Авраама Линкольна доктор Дю Бойс и журналистка Ида Белл Уэллс-Барнетт основали Национальную ассоциацию содействия прогрессу цветного населения для защиты от волны жестокости и насилия в отношении негров, линчевания и массовой резни от Талсы до Мемфиса.

Я читала обо всех этих событиях, но оставалась занята собственными бедами: моим горем, предательствами и дырой в текущей подошве левого ботинка, обветрившейся кожей и снегом, попадавшим под дверь. Я расчищала лопатой тротуар и доставляла газету здорово сократившемуся числу подписчиков. Печатала на холоде, надев перчатки с отрезанными кончиками пальцев, и писала письма матери.

«Tout va bien. Все хорошо».

Иногда мы лжем, чтобы ложь сбылась. Все хорошо. Потом ложь аккуратно наслаивается на другую ложь, отвердевает до состояния камня, скрывая под собой стыд и секреты. Одна из таких лживых историй – одна из хитростей герцога Паджетта – вскрылась, словно взрытая динамитом, в конце февраля 1909 года, через десять дней после того, как Джейс умер от «инфлюэнцы».

Прибыла посылка, адресованная мне.

Глава тридцать седьмая

Посылку мне переслал верный своему слову служащий из гостиницы «Герб Руби». Внутри лежали наручные часы, перочинный ножик, маленький блокнот и конверт с надписью «Пожалуйста, прочтите немедленно». Письмо внутри было написано красивым знакомым почерком мистера Маркуса Грейди.

Дорогая мадам,

вероятно, вы уже получили трагическое известие, но я взял на себя печальную обязанность доставить его вам вместе с приложенными предметами. Наш друг мистер Джаспер Паджетт отошел ко Господу. Это произошло 3 декабря, прискорбный несчастный случай. Моя мать попросила меня написать вам и все разъяснить.

Джейс приехал к нам вскоре после Дня благодарения вместе с моим братом Калебом и бригадой рабочих. Джейс ослаб после поездки из Грили. Они привезли огромный кусок мрамора, намереваясь возвести статую. И хотя некоторые из наших поселенцев сочли это странной идеей, мэр Туссен согласился принять камень.

В то утро его люди привезли камень на оговоренное место и установили подъемник высотой с трехэтажный дом. Стоял прекрасный день, не слишком холодный. Большая часть жителей городка пришла послушать речь. Моя мать угощала всех горячим сидром. Мистер Джейс раз за разом наливал всем виски. Мы предупреждали его, просили быть умереннее, но у него было праздничное настроение. Он говорил о своих планах встретиться с вами на Рождество и радовался. Когда всё установили, он забрался на верх камня сказать несколько слов. Он говорил, что камень – дар благодарной нации, и другие благородные фразы.

Потом он подал знак, и лошади стали вращать лебедку. Мать просила Джейса спуститься. Но он ответил: «Нет! Я прокачусь на белом лебеде!» Он выглядел таким гордым и счастливым в тот момент.

Камень поднялся в воздух с платформы. Джейс стоял наверху и держался за цепь подъемника. И потом, мне ужасно неприятно рассказывать вам это, когда глыба поднялась высоко, груз накренился, так что мистера Паджетта сбросило вниз. В этот момент цепь лопнула, камень рухнул прямо на Джаспера. Его ноги придавило к земле, – это самое ужасное, что мне доводилось видеть.

Мы старались изо всех сил как можно быстрее снять с него глыбу, но это оказалось почти невозможно. Моя мать молилась и держала его за руку, а он говорил ей, что не чувствует боли. И еще сказал: «Передайте Сильви, что мне жаль». И попросил переслать все его вещи вам и никому другому.

Один из жителей побежал за доктором Эймсом, но к тому моменту, как тот прибыл, Джейса уже не стало. Мужчины трудились до ночи, чтобы высвободить его тело. Мы принесли его в дом и положили там. Мой отец сделал гроб, а преподобный пришел помолиться с нами.

Калеб уведомил семью по телеграфу. Мистер Паджетт телеграммой попросил меня и брата привезти Джаспера домой в Бель-Глейд. Сожалею, но для нас слишком рискованно было ехать в Виргинию в нынешних обстоятельствах. Похоронная служба Грили взяла это на себя, и мистер Джейс отправился к месту последнего упокоения. Семья Грейди молится за вас в эти печальные дни.

Искренне ваш,

Маркус Грейди, Дирфилд, Колорадо

Я долго сидела с письмом в руках, прислонившись к стене своего чулана. Джейс Паджетт не скончался от инфлюэнцы в Ричмонде. Он погиб из-за несчастного случая. Умер в городе-утопии. И был пьян, когда все случилось. Я прижала пальцы к глазам, чтобы перестать воображать эту сцену. Но происшествие с лопнувшей цепью и падение раздавившей его глыбы проигрывались в моей голове как фильм ужасов.

В посылке находилась и небольшая карманная книга учета с надписью «Финансы», выгравированной на обложке. Чуть позже я открыла ее, ожидая увидеть лишь цифры. Страницы были разлинованы графами, в них стояли разные суммы: стоимость ночлега в гостиницах и еды, покупки оборудования. Зарплата мужчин, имена которых мне не были знакомы. Выпали клочки бумаги: корешки железнодорожных билетов, чеки за покупку инструментов и палаток, веревок, мешков продовольствия, походной кухни и керосина. Я листала страницы, но не находила главного – свидетельства о браке. Зато в самом конце книги я обнаружила небрежно нацарапанные рукой Джаспера слова. Часть перечеркнута, кусок листа оторван и засунут внутрь: недописанное письмо.

Дорогая Сильви, сердце мое,

когда я оставил тебя в Руби, я надеялся, что поездка завершится быстро, но, к моему огорчению, Кэлу отказали в лечении в больнице Денвера. Нам удалось найти доктора Виллимей Паркер, хирурга-негритянку (женщину!), она прооперировала Кэлу глаз. Она не надеется на хороший исход и настаивает, чтобы пациент отдыхал в темной комнате с повязкой на глазу. Мы узнаем результат только после того, как повязку снимут дней через десять.

Я снял нам комнаты и останусь с ним. Мы разместились над салуном в бедном квартале. По очевидным причинам я считаю, что тебе безопаснее оставаться в Руби, пока Кэл не выздоровеет и мы с ним не доставим камень по назначению. Несмотря на его состояние, он храбрится и даже вслепую стоит у плиты, словно волшебник. Он научил меня весьма сносно готовить жаркое. По его просьбе я читаю ему вслух: он любит спорить о философских принципах Дю Бойса и сравнивать его с Вашингтоном почти так же, как любит готовить.

Меня терзает страх, что отец попытается связаться с тобой и разузнать мое местонахождение. Надеюсь на твое доверие, дорогая Сильви, и прошу хранить молчание… пока твой… мы не будем

Последние строки были перечеркнуты. Он так и не отправил это письмо. Я пролистала всю книгу в поисках ответов и успокоения, надеясь увидеть где-нибудь свое имя и слова «свадьба» или «жена» как доказательство, но ничего не обнаружила. Оказалось, что книга служила Джейсу также и дневником, и я общалась с ней, словно с самим Джейсом, еще живым. Записи рассказывали о его поездке с того момента, как мы в последний раз виделись в «Гербе Руби», через двенадцать часов после женитьбы.

3 октября. Поезд из Руби в Денвер. Оставил мою драгоценную спать сладким сном.

Драгоценную? Разве с драгоценными так поступают? Чувствуя боль и грусть, я читала все подробности поездки Джейса. В дьявольскую метель они проехали через ущелье Гимлет: железная дорога жалась к голой отвесной скале, а с другой стороны зияла пропасть. Крестами были отмечены места, где погибли люди. Джейс написал:

20 окт. Боюсь, что из-за тяжести груза поезд перевернется на бок и рухнет вниз в ущелье. За окном слепящая белизна метели, на стекле восхитительные кружевные морозные узоры. Стараюсь отвлечься, думая о том, как покажу всю эту красоту С.

Значит, он думал обо мне – если только не было другой С. Салли? Сьюки? Стервы? Может, он и вправду любил меня. Я до сих пор предпочитаю так думать.

Поездка в Денвер представляла собой вереницу задержек и катастроф. Сошедший с гор снег завалил пути. Команда спасателей прибыла на снегоступах. Они забрали с собой на санях белых женщин и детей. Джейс с Кэлом застряли в недвижимом поезде на несколько дней: опустошали свой запас спиртного и развлекались, распевая гимны вместе с черным священником и его дочерью. Когда братья добрались до Денвера, Джейс не отправил мне ни единой весточки. Неужели в городе нет телеграфа? Или почты? Возможно, мой супруг был слишком пьян и не смог купить марки, или ему не хватило смелости написать мне правду: признаться, что он вор. Разве нет? Тем временем рука Калеба зажила. А вот глаз нет. В поисках утешения юный Калеб Грейди стал ухаживать за девушкой, с которой познакомился в поезде.

Она поет как соловей и убедила Кэла не прикладываться к бутылке. Теперь он не хочет ехать со мной в Дирфилд.

Дальше кривым почерком были нацарапаны строчки с перечеркнутыми иксами, словно с трудом скрываемые тайны.

Я поеду в Грили с Калебом или без него. Мы много спорим. Он называет мой план безумием. Я говорю, что это как легенда о Робин Гуде! Сильви подала мне идею сделать это. ХХ. Она, наверное, задается вопросом ХХХХХ. Интересно, что сделает отец, узнав, что я выбрал служанку, как он ее называет. Каков отец, таков и сын, отвечу я. Яблоко от яблони и все такое прочее. Ему никогда не понять моих чувств к ней. Мой ангел слушает так тихо, так спокойно. Она так терпелива со мной и при этом не отступает от своих принципов. Сделай «всего одну правильную вещь», сказала она. Она вдохновила меня отдать камень семье Грейди, вот почему я взялся за это трудное дело.

Служанка. Сейчас я вовсе не была спокойна.

Эта монументальная затея даже мне самому стала теперь казаться безумием. Отец уверен в том, что у меня «психическое отклонение» и мой проект родился из-за нездоровой зацикленности на прошлом. Так ли это? Почему мне есть до этого дело? Мне, а не другим парням из Дикси, чьи бессчетные секреты можно складывать в штабеля. У всех у них есть кровное родство со слугами в одном из поколений. Отец отказывается говорить про Калеба. Не признает его. И я спрашиваю себя: зачем я здесь, и хочу предложить… что? Камень. Кусок мрамора.

Джейс страшился, что психически нездоров. Но мне казалось, что это герцог и другие «парни из Дикси» сумасшедшие. Я продолжала читать, намереваясь найти доказательства нашего брака, пока не наткнулась на очередной странице на другое неоконченное и неотправленное письмо.

Грили, Колорадо, 2 ноября

Дорогая Сильви,

приношу тысячу извинений за запоздалое письмо. Вчера мы приехали в Грили и вскоре отправимся по последнему участку нашего пути в Дирфилд. Кэл не горит желанием участвовать в этой миссии, но согласится. Он собрался жениться! Встретил Эллен Грэм в нашей поездке по горным перевалам, и весной состоится свадьба. Он влюблен так же сильно, как я! Жажду увидеть тебя. Уже скоро, дорогая.

Я представлял в своих воображаемых планах, что ты путешествуешь бок о бок со мной, удерживая меня на праведном пути. Калеб пытается, но в итоге мы неизменно оказываемся в каком-нибудь салуне, спорим и ругаемся по поводу происходящего. Сейчас по всему Югу банды развлекаются убийством негров, превратив это в спорт. Уверен, ты читала об этом. Надевают колпаки на головы и прочее. Те же самые люди возводят памятники проигранному «Белому делу». Мы с Кэлом почти уверены, что друзья герцога по загородному клубу тоже состоят в этом сообществе. Что, если и мой отец тоже? Вопрос этот мучает меня. Много лет назад, после того как Букер Вашингтон обедал с Рузвельтом в Белом доме, отец сказал мне, что следовало бы вздернуть тысячу-другую негров, чтобы они вспомнили, где их место. Мне нравится представлять потрясенное лицо Герцога, когда он узнает про мой план увековечить цветных, создававших эту страну и трудившихся без всякой награды.

Сильви, у тебя есть все причины сердиться из-за того, что я так и не отправил тебе эти письма. Возможно, читая эти строки, ты простишь своего Джейса. Я дал себе зарок и становлюсь лучше через трудности, с которыми сталкиваюсь, выполняя взятую на себя задачу.

Здесь между страницами я нашла напечатанное на толстой бумаге свидетельство:

Национальный христианский союз женщин за трезвый образ жизни

ЗАРОК

Настоящим торжественно клянусь, да поможет мне Господь,

воздерживаться от всех спиртных напитков: дистиллированных, солодовых

или полученных брожением, включая вино, пиво и сидр, и всеми средствами

отвращать других от их потребления и распространения.

Я, Д. К. Паджетт, дал зарок воздержания сегодня,

11 октября 1908 года

По краю документа шла надпись: «Что только истинно, что чисто, от том помышляйте»[120]. Я не знала, что истинно и чисто и что мне помышлять о словах из-под пера мертвеца, погибшего пьяным, несмотря на данный им зарок воздержания.

Джейса убили алкоголь и собственная глупость.

Больше обо мне он в дневнике не писал и не писал ничего мне. На нескольких страницах он подробно изложил свои разногласия с Калебом относительно отличий философских принципов Букера Т. Вашингтона и Дю Бойса. Также они спорили насчет поездки. Кэл умолял Джейса отменить ее, предупреждал о метелях и плохих дорогах. Но упрямый как мул Джейс продолжал реализовывать свой план и нанял три бригады работников.

Все эти люди прониклись идеей Дирфилда и планируют купить там землю. Я обещал выплатить за них первые взносы, если и мы, и мрамор доберемся туда целыми и невредимыми.

Тринадцатого ноября Джаспер со своими людьми пустился в путь на двух повозках: в одной мрамор, в другой припасы. После этого он почти не делал заметок, а если делал, то наспех, чернила расплывались, страницы смяты. Они отправились слишком поздно, и зима здорово их потрепала. Люди ночевали под повозками, опустив по бокам брезент.

Снег валит не переставая. Холод пронизывает до костей. Ноздри лошадей слипаются от замерзающего дыхания. Кэл поносит меня и мою затею самыми грязными словами. Я сказал ему: «Я делаю это ради тебя». А он ответил: «Нет, для себя самого». Его обвинение терзает меня. Сегодня вечером возле Хардина мы повстречали фермера. Он советовал повернуть назад.

Продвигались они медленно. Условия были «чудовищные». Камень тормозил их движение. Нанятые работники предлагали оставить груз. Джейс возражал. Два дня они провели в заброшенной землянке на берегу реки Саут-Платт. И там Джейс заболел. Он принимал виски как лекарство, что, вероятно, и заставило его нарушить свой недолгий зарок воздержания.

Жар и озноб. Кэл дал мне чай из корешков. На вкус чистый яд, но придал мне сил. Он сказал, что я травлю себя, потребляя такое количество моего друга виски, но только он согревает меня и дает энергию написать эти слова. Виски и мысли об С. О возвращении к ней.

Мне было приятно знать, что он собирался вернуться, что наш долгий молчаливый медовый месяц не означал расставания – так случилось лишь из-за его несуразной миссии и выпивки. В записях без указания даты он воздавал Кэлу хвалы за спасение его жизни, описывая, как брат тащит его через сугробы и выхаживает чаями и лекарствами.

Тридцатого ноября здорово пострадавшая от мороза команда прибыла в Дирфилд в плохом состоянии. Джейса все еще лихорадило. Они остановились возле «Солнечного кафе» – гордости Истер.

Истер поразилась нашему приезду и пришла в ужас при виде подводы с камнем. Неужели это Кэл? Из-за формы груза она решила, что это гроб. Увидев сына, подъехавшего во второй повозке, упала на колени. Маркус и Джон Грейди вышли и обнялись с Кэлом так, словно он вернулся с того света. Когда я откинул брезент с мрамора, ожидал увидеть радость на их лицах. Надеялся на восхищение таким дорогим подарком. Но Истер не произнесла ни слова. Потом спросила: «Зачем ты это привез? Ты тащил его всю дорогу? С ума сошел? О чем, во имя Всевышнего, ты только думал?» И все в таком духе.

Я сказал ей: «Мы прошли через ад, чтобы доставить его». Но Джон Грейди только почесал затылок. «Да, сэр, несомненно». Истер с энтузиазмом показала мне свою закусочную, ее порадовала моя похвала персиковому пирогу и впечатляющему прогрессу, достигнутому городом.

Грейди показали ему Дирфилд, где поселенцы построили больницу, церковь и магазин разных товаров. Завершилось и строительство школы, не то что в Мунстоуне, – Маркус Грейди стал там директором. Нанятые Джейсом работники выбрали себе участки земли и планировали осесть в Дирфилде и обзавестись семьями. Население выросло уже до 356 человек, бежавших от насилия из Виргинии, Джорджии, Алабамы и Теннесси.

Следующие десять страниц дневника описывали общение Джейса с мэром Туссентом Джексоном. Тот ожидал, что железная дорога из Форт-Моргана в Шайенн вскоре пройдет через Дирфилд. У поселенцев появится прекрасный рынок сбыта для урожая сахарной свеклы, дынь и прочего. Мэр спрашивал Джейса про инвестиции: нужны оборудование и припасы, система ирригации от реки. Джейс объяснил, что пожертвованный им мрамор стоит тысячи долларов и будет привлекать туристов с новой железной дороги. Он предложил воздвигнуть монумент прямо в центре города.

Этот план отвергла Истер, – так написал Джейс. Это была последняя запись в его дневнике.

2 дек. «Он будет напоминать мне…» – сказала Истер. И это хуже всего. Как я не подумал раньше, о чем именно ей напомнит памятник. Решили вместо этого разместить мрамор на холме над рекой, далеко от центра. Но хуже всего другое. О чем я только думал? В Дирфилде кипит жизнь: люди приветствуют меня вежливо, но с осторожностью, словно я призрак или угроза. Надеюсь, в конце концов они увидят перспективу. Если нет, то камень превратят в поилку для лошадей. Завтра я сброшу с себя этот груз и пойду дальше своей дорогой. Надеюсь, доеду в Денвер быстро и успею забрать кольцо и встретиться с С. до Рождества. Наконец отправлю ей письмо. Меня терзает вина, но… Если бы только… Лучше телеграмма. Я заглажу вину. Пусть она видит во мне первоклассного парня. Пусть

Здесь слова обрывались. На следующий день Джейс погиб.

Вдова плачет. Женщина с разбитым сердцем рыдает и воет. У меня не было слез. Я просто сидела одна в чулане. Все, что у меня осталось от Джейса, – стопка бумаги. В тусклом молчании я размышляла, что мне было известно о нем. Складывала обрывки информации, как литеры печатного пресса. Но они не соединялись в связные предложения. Иногда скорбь слишком глубока, так говорила моя мать. Может, моя схоронилась глубоко в груди и не выходила со слезами? Сухие глаза ныли от напряжения. Думая о том, как жизнь Джейса оборвалась где-то на равнинах прерий: выросшего без матери мальчишки, несшего на плечах грехи отца, – плакать я не могла. Он пытался сделать «всего одну правильную вещь», совершить акт благотворительности, который он один считал необходимым, и для чего? Для кого? Для самого себя, чтобы оправдать себя в собственных глазах.

Интересно, что сделает отец, узнав, что я выбрал служанку. Эта фраза терзала меня. Он женился, чтобы позлить отца. И злость была частью мотива, побудившего его взять кусок камня и везти через бескрайние равнины.

Я знала силу злобы. Из-за нее в том числе я нарушила собственное обещание, презрела клятву и поцеловала Джорджа Лонагана. Не думать о Джордже. В собственных глазах я не заслуживала сочувствия. В последующие дни ко мне пришло печальное облегчение от осознания, что Джейса больше нет. Успокоение оттого, что теперь не надо гадать на ромашке: «любит – не любит». В мою уединенную скорбь проникла частичка легкости, словно снежинка взмыла вверх, подхваченная порывом, высвободившись из падающих на землю хлопьев. Я любила Джейса. Он умер. И не вернется прожить еще одну жизнь. Не вернется ко мне, чтобы быть вместе в горе и радости, в болезни и здравии или в захлестнувшем меня неверии. Я онемела и размякла от грусти и воспоминаний.

И все же у меня оставалось неоконченное дело.

Глава тридцать восьмая

Смерть Джаспера и его пьяные откровения преследовали меня. Неужели я в какой-то мере ответственна за его неразумный план? Почему бы не отправить мрамор семье Грейди? Я сказала это, даже не подозревая, что он когда-нибудь попытается это сделать: тащить кусок мрамора через бескрайние просторы равнин. Он назвал это историей в духе Робин Гуда. Через несколько дней, стремясь забыться, я сняла с полки книгу «Le Prince des Voleurs»[121]. Я вспоминала отца: зимними вечерами он читал нам истории про Робин Гуда. Переворачивая страницы, я наткнулась на поразившие меня слова Принца Воров:

Я тот, кого люди называют разбойником и вором, пусть так, но я вытряхиваю кошельки богатых, я ничего не беру у бедняков. Я ненавижу насилие, не проливаю крови; я люблю свою родину…

Так вот что Джейс думал о своем поступке? Ошибался ли он?

У меня появилась туманная идея отправиться в «Лосиный рог». Я не признавалась себе, для чего именно.

В воскресенье шел сильный снег. Я нацепила снегоступы и отправилась прочь из города. Я не пошла по главной дороге, а отправилась более рискованным путем по верхней тропе, потом спустилась по склону горы Розовый Рассвет между деревьями, растущими позади особняка. Ставни дома были закрыты, он пустовал зимой.

Дул неистовый ветер, заметая стены снежным ковром. Я сошла с тропы, ее тут же припорошило свежими хлопьями. С задней стороны дома намело столько снега, что я сумела перекинуть ногу через забор и спрыгнуть во двор прачечной. Бельевые веревки оказались на уровне моих колен: таким глубоким был снег. Дверь тоже занесло сугробами. Этим входом пользовалась только летняя прислуга. Я тронула ручку и обнаружила, что дверь не заперта. Обычная беспечность Паджеттов, забывших про замок. Или в доме кто-то есть? Одинокий, сходящий с ума от горя герцог, предающийся позднему раскаянию в одной из комнат наверху? Маловероятно. Он отправился за моря, чтобы оставить прошлое позади, только вот гнилую душу позади не оставишь.

Внутри дома царил холод. Я прислонила снегоступы к стене. На столе стояла сахарница. Я сунула в карман несколько белых кусочков, а один отправила себе в рот, размышляя об Истер. Там висел ее передник, лежала скалка. Я пошла по дому прямо в пальто и варежках, нервно выдыхая облачка пара. Добралась через черный коридор до лестницы и спустилась вниз, прошла мимо бильярдной и погреба. Можно было угоститься бутылочкой французского шампанского, но я искала кое-что другое.

В кабинете стояла духота. На письменном столе полный порядок. Тусклый свет проникал в святилище герцога через окно: снаружи бушевала метель. Дыхание мое застывало в морозном воздухе. На гербе стальной двери все еще боролись два льва. Треск поворотных ручек сейфа казался слишком громким.

Два поворота вправо, два влево. И снова вправо, чтобы «сезам открылся».

Кто бы заподозрил, что комбинация сейфа так ясно запечатлелась в моей памяти? Восемнадцать, двадцать, десять. Ручки щелкнули со второй попытки. Ветер ворвался внутрь сейфа, когда я распахнула дверь. Сердце мое колотилось как бешеное. Даже в таком тусклом свете я разглядела свои трофеи: толстые пачки купюр на полках.

Я взяла десять, чувствуя себя Али-Бабой в пещере разбойников. Не стесняясь, набила карманы.

Но гораздо больше осталось внутри. «Он их даже не считает, – говорил Джейс. – Это всего лишь небольшая заначка. Никто не заметит».

Я закрыла за собой сейф и повернула ручки. Наверху вышла через черный ход, нацепив снегоступы, и отправилась назад в «Мунстоун сити рекорд». Остаток воскресенья меня трясло в лихорадке, потом я легла спать. Когда К. Т. отправилась к себе и легла, я зажгла лампу и пересчитала деньги. Это вам не две серебряные вилки. Там было пять тысяч долларов.

Это не преступление. Это мое право. Слова моего отца стали теперь моими.

Раньше я верила, что, став женой Джейса, смогу превратиться в принцессу. И теперь стала ею. Принцессой воров. La Princesse des Voleurs. История Робин Гуда воплотилась в реальность. Я украла деньги не для себя. Не для того, чтобы тратить на безделушки. Это ради возмещения и мести. Я спрятала наличность за доску в чулане редакции, оставив себе только то, что дал мне Джейс в «Гербе Руби» и еще раньше, в тот вечер, когда показал мне сейф. Мои личные сбережения составляли 307 долларов, подаренных или заработанных. Ни одного украденного. Теперь я осталась одна, сама себе хозяйка.

Неделю спустя, в самом начале марта, открылся железнодорожный путь до Гленвуда. Я ухватилась за эту возможность и купила билет туда-обратно. В Сберегательном банке Гленвуда я положила украденные доллары на счет, открытый на имя Анджелы Сильверини (Ангел и Сильвер – так называл меня он). Увидев пачки долларов, которые я достала из рюкзака, служащий банка вскинул брови.

– Это наследство, – сказала я. На глаза навернулись слезы. – Мой муж скончался.

Моя скорбь не была притворной. Тогда единственный раз в жизни я сказала эти слова о Джейсе: «Мой муж скончался».

Служащий задал мне всего один вопрос:

– Анджела Сильверини. Что это за имя? Вы итальянка?

– Да, – ответила я.

Я выписала чек на тысячу долларов Женскому вспомогательному фонду забастовок ОГА. И отправила его профсоюзу в Денвер. «Прошу использовать эти деньги для оплаты любых забастовок горнорабочих в Колорадо. Друг». Обратный адрес не указала.

Этот чек стал первым «возмещением», так я это называла, взысканным с Паджеттов вместо того, что не было ими выплачено на общее благо. Мой план состоял в том, чтобы выделять эти деньги тем, кто в них нуждался. Создать социологический отдел, состоявший из одной-единственной женщины. Сильверинование – так я это назвала. Отправив чек по почте, я испытала эйфорию.

«Сделал людей счастливыми – не зря провел день, – говорил Робин Гуд. – Это справедливость!»

Я возвращалась назад в Мунстоун под знаменем справедливости и в новом тайном обличье Анджелы Сильверини, Принцессы воров.

Но счастье не длится долго как для вора, так и для охваченной горем девушки. Я старалась держаться стоически, выдавливая улыбку, чтобы не сеять несчастье жалобами, и все же меня терзал страх быть пойманной. При этом я не могла заставить себя бежать из города, покинув К. Т. и «Рекорд», нашу привычную жизнь. Я винила себя в собственных бедах. Мне не приходило в голову связывать их с древним предсказанием, предполагать, что проклятие изгнанного племени юта пало на городок Мунстоун. Проклятие было всего лишь народным преданием, в которое верили дети, такие как Ева Сетковски. Так думала я, поэтому начисто позабыла о нем.

И, несмотря на предостережения старожилов и рассказы о случавшихся в прошлом сходах снега, я не слишком тревожилась о сезоне лавин. Теперь у меня не было причин ходить наверх в Каменоломни или в лагерь у Собачьего Клыка. Не было причин рисковать, отправляясь на поезде через ущелье Гимлет. Я останусь в городе до весны, потом упакую вещи и уеду куда-нибудь далеко. В Сан-Франциско или Чикаго. Куда угодно, лишь бы не в монастырь в Ратленде. Я сидела на месте и размышляла в ожидании дней, когда пути очистятся и поезд увезет меня вниз по холму. Я помашу Мунстауну и скажу adieu. À jamais[122].

Утром 13 марта я разгребала лопатой снег возле редакции «Рекорд», счистила целый фут с тротуара. Дотти Викс, тоже откапывавшая свою пекарню из-под снега, помахала мне рукой. День был чудесный: десять градусов тепла, солнце растапливало сугробы на крышах, капало с сосулек, свисавших, как острые кинжалы. Снег стал сырым и тяжелым, как мое свинцовое настроение.

Я закидывала снег на сугроб, выросший выше моей головы. С конька с кристально звонким дребезгом упала и разлетелась на кусочки сосулька: словно знамение от Господа.

– Прямо весна! – воскликнула Дотти. – Какая красота!

– Да уж, весна! – повторила я. – Это что – гром?

Мы перестали копать, услышав гул рока, прозвучавшего в ясном небе. Раздался рев. Мы обернулись и увидели, как обрушилась часть Мельничной горы: волна снега низверглась вниз, словно белый взрыв на фоне ясного неба, ломая деревья и отшвыривая огромные валуны, как бейсбольные мячики.

– Лавина, – в один голос выдохнули мы.

Гремящий рев пронесся над городом. И наступила тишина. Потом завыла сирена: короткий гудок – длинный – два коротких. От этого звука кровь застыла в жилах. Весь город высыпал на улицу: в панике выбегали полуодетые сонные люди. Я, Дотти и К. Т. схватили лопаты и помчались в сторону фабрики.

Ее не было. Снег разнес ее в щепки. На месте цехов стояло снежное облако, словно дым над пожарищем. В нем переливались на солнце маленькие радуги, падали на землю ледяные капельки. Мы стояли и смотрели с раскрытыми ртами.

– Что ж, – пролепетала потрясенная К. Т. – Рука судьбы наконец нанесла ответный удар.

– Не очень-то любезные слова, – заметила я.

– Любезность не является добродетелью, – ответила она. – В отличие от доброты.

– В чем разница? – спросила Дотти со слезами на глазах.

– Любезным быть легко – достаточно улыбки и приветствия. Доброта же требует усилий. – К. Т. отвернулась от развалин с печалью на лице. – Какая трагедия. Не могу смотреть. Опишешь все, Пеллетье.

– Я?

– Ты. Большая история: лавина тысяча девятьсот девятого года.

– Но я не…

– У меня жар, – сказала она, покашливая. – Подготовь статью к пяти часам. И никаких любезностей, слышишь?

Она махнула рукой в сторону руин и вернулась в постель. Дотти последовала ее примеру, пообещав вернуться с чаем для спасателей. Они оставили меня одну с блокнотом в руках.

Мужчины пробирались через остатки двух сплющенных в лепешку цехов. Лихорадочно раскапывали снег и кричали:

– Эй? Есть кто живой?

Им отвечала лишь тишина. Они всматривались под рухнувшие балки и крышу, но не находили никаких признаков застрявших под снегом людей, не слышали криков. По счастливой случайности утренняя смена еще не началась. Ночной сторож уже ушел. Только Мабель Ропер дежурила у коммутатора на верхнем этаже шлифовальной фабрики. Удар лавины выбросил ее через дверь на крышу, сорвав со спины одежду. Горожане наблюдали, как ее отправили в клинику без сознания, завернутую в одеяло. Вскоре весть облетела город. С ней все будет в порядке. Чудо, что никто не пострадал. Слава Господу.

Я осмотрела место происшествия, карабкаясь по снегу через балки, жестяные бадьи, осколки статуи херувима. Лавина похоронила камнерезные станки, все оборудование было уничтожено. В одной из хижин на улице Паджетт я поговорила с женщиной, которой пришлось откапывать свою прихожую. Другая показала мне свою кровать: каркас согнулся пополам от свалившихся на нее обломков.

– Повезло, что нас в тот момент в ней не было, – сказала она.

В клинике я навестила Мабель, пострадавшую девушку. Ее трясло не переставая. Лицо покрывали синяки, на руках пестрели фиолетовые пятна и царапины.

Всю вторую половину дня я писала репортаж, и все горести и мстительные мысли той зимы вылились в статью о случившемся.

– Что ж, Пеллетье заговорила! – воскликнула К. Т., прочитав ее. – Мне больше всего понравилась строчка про руку судьбы.

– Потому что она ваша, – заметила я.

– Неплохо, можешь мне поверить. Твое «судьбоносное крушение» тоже превосходно.

– Спасибо.

– На твоем месте я добавила бы больше информации для инвесторов компании о том, как катастрофа отразится на мраморном бизнесе.

Будучи ее ревностной последовательницей, я дописала строчки про финансовые убытки, решившие впоследствии нашу судьбу. Я установила шрифты, сделав крупный заголовок на всю страницу, и запустила пресс. Писательство – молчаливый процесс: слышно скребущуюся за стеной мышь. Зато печатное дело громче медных труб. Тяжелые как свинец слова сходили с пластин печатного станка, нога моя буквально приросла к педали. Звук стал почти видимым: голос мой превращался в буквы жирного шрифта, уже не перевернутые и не задом наперед. Они стояли прямо и четко отпечатывались на бумаге. Публикуя те слова, мне пришлось обнажиться перед аудиторией, словно лавина сорвала одежду с моего нутра. Но, правду говоря (и печатая правду для «Рекорд»), меня тогда это не беспокоило.

РУКА СУДЬБЫ

Фабрику раздавило лавиной, словно яичную скорлупу

С жутким треском, необычным для такого рода катастроф, произошло судьбоносное крушение: в среду утром лавина разрушила шлифовальную фабрику компании.

Пренебрежение предостережениями:

Снежные наносы копились много дней и все более угрожающе нависали над фабрикой со стороны южного гребня. Старожилы предупреждали об опасности и качали головами в ожидании неизбежного. Когда отчаянные гудки сирены прорезали воздух, вопросов ни у кого не возникло: давно ожидаемое произошло.

Лавина пересекла реку, как уже случалось прежде, но на этот раз снесла машинный цех, склад электрооборудования и цех номер один.

Тот факт, что обошлось без жертв, некоторые называют «рукой судьбы». По счастливой случайности незадолго до случившегося рабочие ночной смены ушли из цехов.

Мисс Ропер, телефонистку ночной смены, лавина выбросила на крышу, но она не получила серьезных травм. Когда ее спасли, она была без сознания, тело покрыто многочисленными синяками и порезами. Она выздоравливает в клинике, благодаря небеса за спасение.

Без сомнения, компания напишет отчет, что случившееся нанесло лишь «незначительный ущерб». Но для того, кто видел все своими глазами, очевидно, что фабрика полностью разрушена. На месте цехов остались лишь руины и мусор: груды перевернутых бревен, изуродованные станки, осколки статуй из скульптурного цеха и остатки здания конторы, часть которого полностью оторвало лавиной.

Продажа акций

Осуществляемая компанией и продвигаемая ревностными рекламными агентами инвестиционная схема – лишь продажа ничего не стоящей бумаги, не возмещающей поломанных человеческих судеб.

Дивиденды не выплатят никогда

Продажа акций, являвшаяся значимым источником дохода в этом гигантском мошенническом плане, в последнее время шла не так хорошо, как надеялся полковник Боулз, и компания пока не может сказать, на какие средства собирается восстанавливать разрушенную фабрику.

Именно последний абзац статьи позже стал причиной неприятностей, а ведь это была лишь малая толика правды, которую я могла рассказать о страданиях и лишениях людей в Золоченых горах.

Весь вечер я печатала и наклеивала адреса для отправки. Часть экземпляров газеты нагрузила на санки и повезла по пережившему потрясение городку. Я швыряла газеты к порогам, засовывала в ящики для доставки молока, ведра для угля. Мы опередили «Патриот» на двенадцать часов.

На следующий день Томми Фелпс, доставщик «Патриот», промчался мимо меня на лыжах, таща за собой санки со стопкой конкурирующего издания. Он высунул язык.

– Ваша газета… – повернулся он ко мне и театрально сделал вид, что его тошнит.

– Бедняжка Томми, – покачала я головой. – Тебя тошнит от лжи, которую приходится доставлять людям.

Верный себе, «Патриот» изобразил катастрофу в розовом свете.

ЭКСТРЕННЫЙ ВЫПУСК «ПАТРИОТА»

Требуется что-то посерьезнее лавины, чтобы остановить работу мраморного производства компании или хотя бы серьезно сдвинуть сроки поставок. То, что вчера казалось катастрофой, сегодня видится как временное затруднение. Несгибаемый дух и самоотверженность принесли быстрые результаты. Оказалось, что ущерб не так велик, как представлялось на первый взгляд. Работа восстановилась во всех отделах. И перспективы вполне радужные. Горожане и сотрудники компании сплотились и оказали ей единодушную поддержку.

Единственное, что омрачает наш жизнерадостный настрой, это появление на наших улицах так называемой газеты со статьей, каждая строка которой выражает удовлетворение случившейся катастрофой. Эта лживая газетенка при каждом удобном случае нападает на компанию. Хотелось надеяться, что в нынешней ситуации даже злейший враг поступит справедливо. Опубликованная там злобная статейка о случившейся беде стала последней каплей. «Патриот» не удивится, если в ближайшее время против этого издания, вызвавшего всеобщее негодование, будут предприняты срочные меры.

– Срочные меры! – воскликнула К. Т. – Если они посмеют прийти сюда…

Она замолчала, не окончив предложения, и на лице отразилась паника. Мы заперли двери, хотя еще светило солнце. Два дня спустя, в пятницу, появилось объявление на окне магазина Кобла. Точно такие же были расклеены по всему городу.

СЕГОДНЯ, 15 МАРТА,

В 8 ЧАСОВ ВЕЧЕРА

СОБРАНИЕ В МАСОНСКОМ ЗАЛЕ.

НАСТОЯТЕЛЬНО ПРОСИМ

ПРИСУТСТВОВАТЬ

ВСЕХ ЖИТЕЛЕЙ МУНСТОУНА,

И МУЖЧИН, И ЖЕНЩИН.

– Берегись мартовских ид, – все, что произнесла К. Т., когда я рассказала ей про объявления.

Примерно в семь тридцать вечера в редакцию в сильном волнении ворвалась Дотти Викс.

– Идем. Надо занять места.

– Я не пойду, – сказала К. Т., кашляя. – Не хочу видеть это стадо баранов. Идите вдвоем.

Она закрыла за нами дверь, потом снова распахнула и крикнула мне вслед:

– Пеллетье! Делай заметки.

По всей длине Мраморной улицы торопливо двигались горожане в сторону Масонского зала. Лунный свет пятнами пробивался сквозь облака, проносившиеся над гребнями гор и напоминавшие комочки скисшего молока. Мы прибыли одновременно с мистером и миссис Фелпс, грубыми родителями невоспитанного Томми, разносчика «Патриота». Флори Фелпс протиснулась в проем прямо перед нами. Мистер Фелпс придерживал дверь, пока его жена входила, а потом захлопнул ее прямо перед лицом Дотти.

– Ну и наглость! – заметила Дотти.

– Бараны, – прошептала я и заблеяла, как овцы.

Дотти рассмеялась и похлопала рукой по губам, придав себе возмущенный вид.

– Тсс, Сильви.

Мы снова рассмеялись, совсем не испытывая страха.

Хал Бринкерхофф сел рядом с нами в заднем ряду. Зал был набит битком: пришло более ста человек, многие стояли. Пахло сырой шерстью, камфорой и чем-то мерзким. Наверное, местью.

Вперед вышел полковник Боулз. Когда в зале стихло, он заговорил:

– Я хочу прежде всего донести до вас, что моя позиция – это лишь мнение частного лица. Я представляю сейчас не компанию, а только себя самого. У меня лишь один интерес: тот же, что есть у всех мужчин и женщин, будь то цирюльник, пекарь или банкир, чей хлеб насущный зависит от работы главного предприятия города. Основа вашего благополучия – «Мраморная компания Мунстоуна». Начнем с того, что это не собрание компании.

– Ха! – воскликнула Дотти Викс, толкнув меня локтем в ребра.

Следующим выступал Билл Бакстер, новый помощник полковника.

– Мы собрались, чтобы поговорить о нашем общем враге, – сказал он. – Некой газетенке. Ничто другое не нанесло такого вреда городу, как статейки в так называемой «Рекорд» про то, что схема с продажей акций – мошенничество. Чудовищная клевета.

Толпа переглядывалась, собирая одобрительные кивки по рядам, словно церковные пожертвования. Бакстер продолжил:

– Напечатанная вчера в «Рекорд» позорная статейка намекнула, что рок – справедливое Божественное возмездие – навлек трагедию на наш городок. Это последняя капля.

Я конспектировала его речь, а грудь мою сжимал страх. На переднем ряду Фрэнк Гуделл, редактор «Патриота», тоже записывал его слова.

– Непростительно! – выкрикнул Бакстер, и хохолок у него на голове затрясся. – Эта газетенка откровенно радовалась трагедии! Когда читаешь, создается впечатление: редактор сожалеет, что никто не погиб.

– Мисс Редмонд никогда такого не говорила! – выпалила я весьма громко. – Она совсем не рада случившемуся.

Флори Фелпс обернулась и уставилась на меня. Тарбуш зашептал что-то Боулзу, сверля глазами мой череп. Несомненно, сейчас меня опознают как автора того судьбоносного репортажа. Кто-нибудь укажет на меня пальцем и выдаст.

– Пришло время городу избавиться от этой мерзкой редакторши, – мистер Кобл поднял над головой лист бумаги. – Это постановление, где говорится, что мисс Катрина Т. Редмонд должна покинуть город.

Толпа разразилась аплодисментами и одобрительно загудела.

– Сейчас выслушаем мнения, – сказал Кобл. – Затем проголосуем.

Хал Бринкерхофф скрестил руки на груди. Карлтон Пфистер ухмыльнулся в мою сторону. Его новенький значок «пинкертона» сиял на лацкане пальто. Я продолжала записывать трясущейся рукой.

Банкир поднялся с места.

– Каждому мужчине здесь неприятно касаться сегодня этой темы, потому что редактор – женщина!

– Когда женщина занимается мужским делом, – прокричал кто-то, – ей следует ожидать того же отношения, которое получил бы мужчина!

Толпа стала закипать. Еще немного, и они готовы будут вздернуть нас на виселицу.

Преподобный Винторп заявил:

– Господь всегда учил нас защищать слабый пол. Однако…

Мистер Кобл добавил:

– В отношении этой отвратительной статейки двух мнений быть не может. Этот «Мунстоунский резак» выпускает всю кровь из нашего города.

Они жаждали крови К. Т. Можно было почувствовать, как горячая волна гнева распространяется по залу, накопившиеся за зиму горести забурлили и выплеснулись.

Маленькая миссис Оверби залезла на стул, чтобы выступить:

– Слишком многие читают ее статьи и не дают себе труд проверить, правдивы ли они.

Дотти толкнула меня локтем:

– Скажи что-нибудь.

– Газета всего лишь излагает факты, – пролепетала я с пылающим лицом.

– Мисс Пеллетье, – поморщившись, ответил полковник, – всем известно, что на вас оказали дурное влияние сторонние агитаторы. Ради вашего же благополучия, не лезьте в это дело.

Дотти, задрожав, потянула меня вниз на сиденье.

Высказался управляющий фабрикой мистер Фелпс:

– Редактор – наемный агент лиц, пытающихся в своих интересах нанести вред компании. Я джентльмен, поэтому не могу выразить вслух, что о ней думаю.

С милой улыбкой, словно угощала кексами бедняков, Флорри Фелпс протягивала присутствующим экземпляры постановления, а Бык Бакстер зачитывал текст вслух:

ПОСКОЛЬКУ редактор газеты «Рекорд» мисс К. Т. Редмонд пыталась навредить главному городскому производству публикацией оскорбительных и лживых заявлений; и

ПОСКОЛЬКУ после разрушения шлифовальной фабрики сошедшей недавно лавиной, явившейся стихийным бедствием, в «Рекорд» была напечатана недостоверная статья, выражающая возмутительную радость по проводу понесенных компанией потерь; а также

ПОСКОЛЬКУ такое отношение напрямую противоречит общественным интересам и продолжение грязных клеветнических публикаций является угрозой всем жителям,

ПОСТАНОВЛЕНО: настоящим требуем, чтобы мисс Катрина Т. Редмонд покинула город немедленно и навсегда.

После этих слов раздался устрашающий гром аплодисментов и топот ног по полу. Окна затряслись от грохота. Присутствующие бросали взгляды в мою сторону, сердито бормоча.

– Дотти, – я кивком указала на выход, и мы поспешили удалиться.

– Трина! – крикнула Дотти, ворвавшись в редакцию. – Они хотят выкинуть тебя из города.

К. Т. чихнула.

– Они не посмеют меня тронуть. Я заразная. Заражу их всех чумой.

Выглядела она очень бледной.

– Я пыталась выступить, – сказала я К. Т. – Но они не хотели слушать.

Дотти ушла домой. Мы подвинули столы к дверям и забаррикадировались на ночь.

Глава тридцать девятая

На следующий день примерно в час в магазине мистера Коббла через дорогу от нас собралась делегация жителей Мунстоуна. Я смотрела в окно, как они снова накручивают себя.

– Овцы – жвачные животные, – заметила К. Т. – Посмотри, они снова жуют свою вчерашнюю жвачку.

Она вышла с лопатой и на виду у всего стада стала скалывать лед с тротуара. Они перешли дорогу и встали перед входом в «Рекорд». Бык Бакстер и Карлтон Пфистер с важным видом подошли к ней.

– Катрина Т. Редмонд, – обратился к ней Бакстер. – Мы должны вручить вам это постановление.

– Мне нет дела до ваших безумств, – сказала ему К. Т. – Прочь от моей собственности.

Она швырнула в сторону лопату снега. Позже на суде Пфистер заявит, что она угрожала ему лопатой.

– Подойди и выслушай решение, голубушка, – сказал Бакстер. – Ты должна уехать.

– Я должна написать статью про ваш судебный фарс, – ответила ему К. Т. – Ваше решение – фикция. Оно незаконно.

Она вернулась в дом и наблюдала за маневрами толпы через окно. У дальнего края кучки людей стоял Хал Бринкерхофф.

– Бринкерхофф! – крикнул ему Бакстер. – Ты друг Тины Редмонд. Если ты ее представляешь, я прочту постановление тебе.

– Я ее не представляю, – ответил Хал. – Она сама действует в своих интересах.

– Тогда приведи ее сюда.

– Сами приводите, – ответил Хал. – Я не верю в правосудие толпы. У нас в стране есть суды для решения таких вопросов. А не народные мстители.

– Спаситель Хал, – прошептала К. Т., прижавшись к окну.

– Вы им увлечены, – заметила я.

– Возможно, – усмехнулась она. – Но мы здесь не болтаем о своих любовных связях, правда?

Бакстер подошел к окну и постучал по стеклу.

– Катрина Редмонд. Я знаю, вы меня слышите. Я прочту вам постановление.

Он зачитал текст вслух, закончив раскатом праведного гнева: «немедленно и навсегда».

– Выйдите и возьмите документ.

– Засуньте его себе в щель пониже спины, – ответила ему К. Т.

– Мы вытащим вас силой, если придется, – заявил Бакстер.

Карлтон Пфистер заколотил кулаком в дверь.

– Откройте именем закона.

– Ты не представитель закона, – прошипела К. Т., но когда тупоголовый Пфистер пригрозил разбить окно, она откинула задвижку на двери.

Карлтон ворвался внутрь, размахивая оружием и какой-то бумагой.

– У нас здесь приказ, подписанный мэром города, взять вас под стражу. Вы пойдете со мной.

– В тюрьму? – изумилась она. – Не верю, что в приказе это сказано.

– Еще как. Читайте.

– Вы не вправе вот так просто вершить правосудие своими руками, – фыркнула К. Т.

– Зато я могу своими руками схватить вас, а заодно и вашу помощницу, – заявил Пфистер.

– Не вмешивайте ее в это дело, – сказала К. Т.

– Не пойдете с нами сейчас – мы не сможем гарантировать вам безопасность.

Он указал кивком подбородка на окно: за ним, прижавшись к стеклу мокрыми носами, стояли почтенные жители Мунстоуна. Они принялись скандировать:

– Выкинуть! Ее! Вон!

Пригоршни гравия и льда ударялись о переднюю стену дома.

– Собери вещи, Сильви, – сказала, побледнев, К. Т. Она суматошно собирала бумаги. – Пойдем к Дотти.

– Оставьте вещи, – велел Пфистер. – Вам разрешено взять с собой только одежду на смену.

Когда он отвернулся, я сунула в карман юбки блокнот. К. Т. торопливо поднялась наверх. В чулане я упаковала немного одежды и дневник Джейса. Также вынула сотню долларов, спрятанных меж страниц «Душ» Дю Бойса. Но когда я потянулась за остальной частью своей заначки, таившейся в книгах Диккенса и Конрада, Пфистер грубо дернул меня за локоть.

– Вы делаете мне больно. Отпустите!

– А что, если нет? – усмехнулся Карлтон, плотоядно уставившись на меня.

Мистер Бакстер рылся в бумагах. К. Т. шумно спустилась по лестнице с сумкой в руках.

– Реестр, – шепнула она.

Я успела схватить его: список адресов подписчиков, всех финансистов Восточного побережья, которых она информировала о махинациях с акциями.

– Оставь это сейчас же, – резко бросил Бакстер. – Вероятно, эта книга будет уликой против вас.

Пфистер отобрал у меня реестр, несмотря на мое сопротивление. Когда Бакстер завладел им, он ухмыльнулся, и я поняла, что компании было нужно в первую очередь: не допустить, чтобы инвесторы узнали о финансовых потерях компании и ее жестоких способах ведения дел. Этим людям было наплевать на все, кроме прибыли. Пфистер и Бакстер повели нас по улице. Почтенные горожане Мунстоуна таращились на наше грустное шествие, приоткрыв двери. За нами плелись собаки и мальчишки, слышались лай и насмешки.

На границе города возле дороги к каменоломне стояла тюрьма: маленькая хижина, кое-как сколоченная из бревен с щелями, в которых завывал ветер. Одну из двух камер занимала торговка незаконным спиртным миссис Херли, отбывавшая шестимесячный срок заключения за продажу самогона в нашем городке.

– Привет, Рита, – сказала ей К. Т. – Как кровати, удобные?

– Для дам не подходят, – ответила ей из-за клетчатой решетки миссис Херли.

– Заходите, – скомандовал Пфистер. – Вы обе. – Он толкнул нас в пустую камеру.

– Вы же не запрете нас здесь?! – взвизгнула в панике К. Т.

Пфистер сложил губы трубочкой и потянулся ко мне.

– За поцелуй французочка сможет получить матрас.

– Как вы смеете! – возмутилась К. Т.

– Так и смею.

Он ухватил мое лицо своими лапами и обслюнявил мясистыми губами мой рот. Я пыталась укусить его и оттолкнула, давясь от отвращения. Он втолкнул нас внутрь, захлопнул дверь и запер ее. Я рукавом стерла его воняющую табаком слюну. К. Т., откашливаясь, с шумом втянула воздух. Мы оказались в клетке. Со стены свисали на цепях две металлические койки. Вместо матрасов крысиные гнезда из бумаги и лохмотьев, грязных и вонявших мочой.

– Это противозаконно! – крикнула я, подойдя к решетке.

– Теперь я здесь закон, – Пфистер большим пальцем подцепил значок на своем лацкане и ухмыльнулся.

– Мне так жаль, Сильви. – К. Т. внезапно постарела, под глазами появились жуткие мешки. Дыхание ее было затрудненным. – Мне так жаль.

– Это моя вина. Я писала ту статью.

– Каждое ее слово было правдой. Статья лишь предлог. Они давно хотели выгнать меня.

Она опустилась на пол, кашляя. Что, если я и ее потеряю? Мне стало страшно. Она моя единственная подруга.

– Они отберут все, ради чего я трудилась всю жизнь, – сказала она.

– Они не смогут, – воскликнула я. – Это незаконно.

– Законно, если мы так решим, – Пфистер вытянул ноги у печи и выплюнул в огонь струйку табачной жвачки, раздалось шипение.

– Иди к черту, – ответила я.

– Славный ротик у тебя, – заявил, таращась, этот похотливый козел.

– Жополиз, сукин сын, шестерка, – выпалила я.

– Вот молодец, – рассмеялась К. Т. – Покажи ему.

– Chien humain, – не унималась я. – Maudit putain hosti chrisse de calice tête de marde.

Мои французские ругательства чуть не добили К. Т. Она хохотала все сильнее, заходясь приступами кашля.

– Как же далеко мы зашли, Святая Сильви с Горы, – пробормотала она. – В силу обстоятельств получившая дурное воспитание.

– Из-за ужасной начальницы-смутьянки.

К. Т. снова захохотала.

– Пеллетье, ты стала настоящим печатным дьяволом.

От нее это была высокая похвала, она придала мне сил. Целый час мы развлекали себя, придумывая злые стишки про нашего стража.

– Жил-был жабенок, Пфистером звали. Девушки при виде его плевались…

Но прежде чем мы произнесли следующие строчки, наш тюремщик запустил в решетку на двери банку фасоли, гулко ударившуюся о металлические прутья. Миссис Херли завизжала. Мы пересели на пол к задней стене камеры. К. Т. кашляла у меня на плече. Лоб у нее был горячий.

– Вам нужен доктор, – сказала я.

– Все, что мне нужно, это адвокат, – ответила она.

– Поможет чашечка чая, – воскликнула миссис Херли из соседней камеры. – Подождите, я сейчас вскипячу.

Сквозь дощатую стену послышался звук зажигаемой спички, наша соседка затараторила:

– Они поставили мне крошечную керосинку в этот курятник, а ведь я никогда никому не продала ни глотка спиртного! А они заперли меня здесь и оштрафовали! На три тысячи долларов! Без всяких улик.

Наша соседка по заключению просунула через прутья дымящуюся чашку. К. Т. сделала глоток и чуть не захлебнулась.

– Бог мой!

Чай был сдобрен самогоном.

– Тише, – предупредила миссис Херли, протягивая мне другую чашку. – Пейте свое лекарство.

За окнами нашей клетки наступил вечер. Сторожевой пес Пфистер зажег лампу и отправился ужинать, оставив нам поднос с черствым сыром и еще более черствым хлебом. Я попыталась заснуть, но тревоги не давали забыться. Что произойдет дальше? Что с моими деньгами? К. Т. трясло в лихорадке. В темноте внезапно раздался шум, словно крысы скреблись в стенах. Снаружи зашептали:

– Рита, Рита.

– Джо, дорогой! – проворковала миссис Херли. – Дамы, хорошая новость! Мой Джо только что сунул бутылку этому остолопу Карли Пфистеру. Тот будет теперь держаться от нас подальше. И нам принес новый кувшинчик. У меня есть соломинка. У вас тоже будут. Пощупайте вдоль южной стены.

– О, мой бог, – воскликнула К. Т. – Сифонная трубка. Гениально.

Через щель в стене просунулась резиновая трубочка. К. Т. со смехом согнулась пополам и втянула через нее жидкость.

– На вкус как керосин, – сказала она, проглотив напиток.

Я тоже сделала пару глотков. Сила самогона сбила нас с ног, всех троих.

Наш тюремщик Пфистер устроил себе отдельную вечеринку, со взломом. Пока мы спали, он и его дружки «пинкертоны» вломились в редакцию «Рекорд» и принялись крушить и грабить. Они увезли печатный станок, собрали в ящик шрифты. Позже мы узнали от Дотти Викс, что они всё свалили в огромный сугроб за домом. Наборные кассы, направляющие штифты, виньетки – все, из чего состояли предложения, печатавшиеся в «Мунстоун сити рекорд», потонуло в белой могиле. Возможно, они все еще там.

Ночью в камере было темно, как в брюхе у пса. Примерно в четыре утра нас разбудили вспышки фонаря, светившего прямо в глаза. Вернулся Пфистер со своими приятелями, шерифом Смайли и Быком Бакстером.

– Встаем, – Пфистер отпер нашу клетку и стащил нас с убогих коек.

Миссис Херли хрипло запричитала:

– Вы же не ведете их на виселицу? Освободите женщин.

– Они свободны, – отозвался Бакстер. – И могут свободно сесть на утренний поезд.

Нас повели по Мраморной дороге. Лучи фонарей отбрасывали наши искаженные тени на снежные сугробы, словно по бокам от нас шагали призраки.

– Куда нас ведут? – потребовала ответа К. Т. – На каком основании? Какой закон мы нарушили? Где ордер? Где судебное предписание, согласно habeas corpus[123]?

– Любите латынь? – улыбнулся Смайли. – Как насчет postmortem[124]?

– Вы нарушаете закон, мистер Смайли, – заметила К. Т.

– Военная необходимость не признает закона, – заявил Смайли.

«У нас со Смайли есть оправдания своим преступлениям, хоть и разные», – подумала я, зная, что идея Робин Гуда выше мотивов Смайли. Что за военная необходимость вынуждает бросить в тюрьму трясущуюся в лихорадке женщину и ее помощницу-служащую? Я защищала рабочих лошадок, а Смайли был жополизом, действовавшим лишь в собственных интересах.

– Мисс Редмонд нужен врач, – заметила я.

– Что это, гуси летят? – спросил он, приставив ладонь к уху. – Слышите кряканье, помощник Пфистер?

– Слышу, шериф, – ответил тот. – Кудахчут.

Они весело захохотали и под дулом пистолета затолкали нас в поезд, отъезжавший в 5:35 утра.

– У проводника приказ, – сказал Смайли, – он не выпустит вас раньше Денвера.

– Там мы встретимся с моим адвокатом, – сказала ему К. Т. – Его зовут Крамп. Он знаменит тем, что у него три руки. Третья – длинная рука закона. И она потянется прямо к вам, мистер Смайли, и к остальным наемным шавкам из вашей стаи.

С этими словами мы покинули город. Он растаял в облаках, а мы даже не оглянулись.

Поезд застрял на три дня из-за лавины на перевале Грабстейк, в жутком холоде. Есть было нечего, кроме сухих крекеров. К. Т. сидела, прислонив горящий лоб к моему плечу. Спали мы сидя.

В Денвере извозчик доставил нас к дому сестры К. Т. Дейзи Томас, вдовы с ребенком. Она уложила К. Т. приходить в себя на диване в гостиной. Мне выделили лежак на полу в комнате ее дочери Дженни, веснушчатой десятилетней девчушки с редкими ресницами и ржаво-рыжими волосами. Я забралась под одеяло и продрыхла четырнадцать часов. Когда взошло солнце, вдали за городом я разглядела острые вершины гор, куда никогда не собиралась возвращаться.

Часть шестая. Принцесса воров

Я дерзко вторгнусь в Колорадо. Неужели в этом краю человеческой жадности отсутствует простая человечность? Неужели ее нельзя купить за доллары, как любой другой товар, включая голоса избирателей?

Изабелла Берд

«Жизнь леди в Скалистых горах» (1873)

Глава сороковая

Весна пахла талым снегом и зелеными побегами. Птички распевали prin-tems, prin-temps[125]. К. Т. пошла на поправку и повеселела, благодаря заботе своей сестры и общению с племянницей. Я стирала, готовила и обучала Дженни латинским глаголам: dico, dicere, dixi, dictus. Написала письмо маме: «Газета в Мунстоуне закрылась». Объяснять ничего не стала, только сообщила свой новый адрес. «Племянник мисс Редмонд Роберт учится в университете, и мне отдали его комнату. Взамен я обучаю младшую девочку и помогаю по хозяйству». Я отправила ей двадцать долларов и старалась не думать об украденных у Паджеттов деньгах, лежащих в банке. Я не вправе была их тратить. В моих собственных карманах оставалась всего сотня долларов. Еще двести спрятаны в Мунстоуне между страницами книг. А может, их уже украли «пинкертоны».

Возвращаться было небезопасно. Вернуть наше с К. Т. имущество мы не могли, пока начатый по ее заявлению суд не вынесет постановление об истребовании. Дотти Викс написала, что на двери «Рекорд» повесили замок. «Твой кот Билли забрел, мяукая, ко мне в пекарню, – говорилось в письме, – и теперь ловит мышей у меня на кухне».

«Берегись, – написала в ответ К. Т. – Полковник Боулз обвинит тебя в укрывательстве большевистского кота».

Мои мысли были так же далеко от большевизма, как и от самого Мунстоуна: я жила в комфорте под кровом семьи Томас. Я задумывала стать Принцессой воров, но прошла весна, а я так и не предприняла никаких действий. Лишь размышляла и читала у окна гостиной.

– Почему бы тебе не пойти в колледж? – предложила одним майским утром К. Т.

Я испугалась, что на самом деле она имеет в виду «Почему бы тебе не съехать?».

Раньше я не задумывалась о колледже. В университетах учились мужчины или такие женщины, как К. Т. Она получила образование в Оберлинском колледже и знала историю Европы, периодическую таблицу элементов и греческую философию. Читала Спинозу и Декарта. Как женщина вроде меня сможет оплатить обучение? Меня искушали похищенные деньги Анджелы Сильверини. Я также представляла, как приду к Паджеттам и заявлю права наследования как миссис Джаспер Паджетт. Но доказательств не было. Или все же были? Стоило проверить еще раз.

Среди моей скромной кучки личных вещей находился блокнот с надписью «Финансы», книга расходов моего покойного супруга. Я не перечитывала ее с того утра, как она прибыла с посылкой. Слова с ее страниц словно щупальца тянулись ко мне и тащили за собой в глубины океана скорби и вины, напоминая о том, что я украла, и о человеке, женой которого была всего несколько мгновений.

Я сидела у окна в оковах тоски. Оковы – опять pluralia tantum, напомнившее мне о мучительном одиночестве. Джордж. Он был моей оковой, если можно так выразиться. Наконец я открыла обложку дневника Джаспера и побежала пальцем по строчкам. Дорогая Сильви, сердце мое. Слова проникали мне под кожу и кости через кисть руки и наполняли меня печалью и слезами. Я перевернула еще страницу, и из дневника выпали обрывки бумаги. Билеты и квитанции. Среди них была одна, не замеченная мною раньше. Сложенная пополам крохотная полоска. Квитанция от ювелира на «бриллиантовое кольцо, подгонка по размеру». Его лавка находилась в шести остановках трамвая.

В тот день после обеда я села на городской трамвай и поехала вдоль извилистых, как реки, улиц, по которым текли людские ручейки, тащились всевозможные повозки и телеги. Каждый поворот открывал передо мной новые чудеса: театр, ворота кирпичных особняков, университет, фруктовый киоск с яркими лимонами. «Дирижабли Скалистых гор» рекламировали полеты на воздушных шарах. Мне захотелось попробовать, каково это: парить в воздухе над этим фантастическим городом. С каждой стены кричала реклама: «Ковбойские сапоги! Стетсоновские шляпы! Скупаем золото! Серебро! Любые драгоценные камни!» За книжным магазином «Бриллиантовые шпоры» размером с амбар простирался огромный мясной рынок со свиными головами и целыми говяжьими тушами, лежавшими на виду на прилавках. Мужчина в окровавленном фартуке катил тележку с потрохами мимо прохожих, одетых по-городскому. Драматические живые картины разыгрывались каждом углу. Голова моя шла кругом, я пожирала глазами все, что видела. Город зачаровал меня.

Я сошла с трамвая в толпу незнакомцев, которые, без сомнения, признали во мне деревенщину с гор. Я уворачивалась от встречных прохожих, щурилась на вывески и спрашивала дорогу, пока одна женщина не показала мне наконец-то, как пройти к ювелирной лавке. В витринах на черном бархате лежали драгоценности, висели, позвякивая, жемчужные и бриллиантовые кулоны. На белой руке-манекене крупными кровавыми каплями красовался рубиновый браслет. Я стояла у стекла и смотрела сквозь собственное отражение: драгоценные камни, казалось, плыли над моим прозрачным лицом. Владелец поприветствовал меня, не вынимая лупу из глаза.

– Я пришла забрать кольцо, – выудила я квитанцию из сумочки. – Его принес мой муж.

Мне показалось, что слово «муж» прозвучало фальшиво, словно я не имела на него права.

Он взял квитанцию, направился в заднюю комнату и вернулся с небольшим фланелевым мешочком. Из него на поднос выпало кольцо.

– Позвольте? – Он взял мою левую руку и с легкостью надел его на безымянный палец. – Идеально.

– Сколько я вам должна?

Он проверил квитанцию.

– Нисколько. Уплачено заранее.

– Спасибо, сэр.

Не веря происходящему, я вышла из магазина и застыла на тротуаре.

Когда я была маленькой, отец учил нас геологии: рассказывал, что алмазы получаются из угля – углерод долго-долго сжимается под грузом горных пород. Мы с братом брали куски черного антрацита и подкладывали под самые тяжелые булыжники, которые могли поднять, не осознавая, что понадобятся миллионы лет, прежде чем они превратятся в драгоценность. Мы думали, что когда-нибудь, вернувшись, найдем там алмаз.

Возникшее у меня желание было простым и совсем не блестящим. Сердце жаждало владеть чем-то, что нельзя украсть, уничтожить или похоронить. Что это, если не любовь? Возможность содержать себя. Кольцо было лишь реликвией, memento mori. Доказательством моего замужества. Надев его, я осознала, что не хочу больше иметь ничего общего с Паджеттами: они могли поймать меня в ловушку, придавив своей властью, как огромным камнем. Ничего хорошего не выйдет, если я предстану перед герцогом с этим бриллиантовым доказательством.

– Прости, Джейс, – сказала я вслух и вернулась в магазин. – Если я захочу продать кольцо, сколько оно может стоить?

Он поднес его к свету и повертел, разглядывая в увеличительное стекло. Он снова оценил меня взглядом. Я видела, что он прикидывает причины продажи. Нужда? Развод? Кража?

– Двести долларов, – ответил наконец он. – Здесь примерно три карата.

– Если я решу продать его, вы купите?

– Возможно, – пожал он плечами. – Так вы его продаете?

– Триста долларов, – дерзко заявила я.

Он отсчитал мне наличность, а с нею я получила и независимость.

Возвращаясь домой на трамвае, я сошла у книжного магазина «Бриллиантовые шпоры». Зайдя, спросила, нет ли у них работы. Владельцу нужна была продавщица за пятьдесят центов в день. В течение недели я сняла комнату в пансионе для женщин миссис Дерозы. Миссис Дероза играла в гостиной на пианино и любила напевать жалобным голоском английские народные песни. «Увы, моя любовь». Увы, любви действительно не хватало, как кислорода на большой высоте, но мне надо было учиться жить без нее: ведь когда-то мои легкие привыкли дышать разреженным воздухом Золоченых гор.

К. Т. Редмонд подала иск против нескольких ответчиков из Мунстоуна с требованием вернуть имущество и возместить убытки, причиненные источнику ее средств к существованию. Через четыре месяца после ее вынужденного переселения, в июле 1909 года, я поехала вместе с ней в Гиннисон на судебное заседание. Адвокат Крамп вызывал свидетелей с того судьбоносного собрания в мунстоунском Масонском зале. Он также хотел узнать про наш арест, тюремное заключение и высылку. В дополнение к свидетельству К. Т. судья выслушал Дотти Викс и Хала Бринкерхоффа. Потом на свидетельское место пригласили меня и привели к присяге на Библии.

Господин Крамп попросил меня предъявить блокнот и прочитать из него вслух.

«Затем мистер Боулз сказал… Мистер Бакстер сказал…» Это цитирование длилось долго, и пока я говорила, ладони мои взмокли, а блокнот все время дрожал в руках. Я совершила ошибку, подняв глаза: в переднем ряду зала суда сидела Флори Фелпс, глядя на меня с презрением, сжатый рот ее превратился в тонкого розового червя. Я запнулась и замолчала.

– Продолжайте, – попросил адвокат.

Я совсем ослабла и с трудом сглатывала подкатывающую дурноту. Меня тошнило.

– Держись, милая, – прошептала с галереи Дотти.

Судья стукнул молотком, и я собрала волю в кулак и смогла продолжить. Голос мой набирал силу по мере того, как я излагала события, называя по очереди каждого из горожан. «Мистер Бакстер зачитал постановления. Миссис Фелпс раздала его экземпляры жителям. Мистер Пфистер силой отнял у меня реестр подписчиков. Мистер Смайли отвел нас в тюрьму».

Мне пришлось переживать все случившееся снова, пока наконец мне не позволили сесть на место.

– Что ж ты не рассказала о том, что написала в газетенке? – прошипела Флори Фелпс, побледнев от злости, когда я проходила мимо.

Полковник Боулз и другие защищались с видом оскорбленного достоинства, зачитывая клеветнические статьи из «Рекорд». Но судья отказался предъявлять присяжным выпуски газеты, даже посвященные лавине и разрушенной фабрике.

– Вам могут не нравиться статьи в газете, – заявил он. – Может не нравиться автор или редактор. Но эти статьи не имеют отношения к рассматриваемым деяниям.

Рассматриваемые деяния включали наше выселение и арест, разрушения, нанесенные редакции, порчу собственности. И самосуд, совершенный горожанами.

Посовещавшись всего один день, присяжные присудили К. Т. Редмонд возмещение ущерба в размере 10 345 долларов; большую часть денег должна была выплатить «Мраморная компания Мунстоуна». Еще семь ответчиков – те, что призывали выселить К. Т. из города, – тоже понесли ответственность, включая полковника Фредерика Д. Боулза, мистера Кобла, хозяина магазина, и помощника шерифа Карлтона Пфистера. Каждого из них оштрафовали и признали виновным в преступном умысле.

– Преступный умысел! – К. Т. почти вприпрыжку выбежала из зала суда и потащила меня в таверну за углом, чтобы отпраздновать. – Если бы можно было предъявить обвинение в надувательстве и малодушной жадности, в этом бандитов из компании тоже признали бы виновными.

«И в убийстве, – подумала я, – в результате халатности». Призрак отца улыбнулся мне и подмигнул.

К. Т. подняла бокал с пенящимся напитком.

– За Сильвию Пеллетье, печатного дьявола. И за твою статью про руку судьбы.

– Простите, я не хотела причинить вам неприятности… – пробормотала я.

– Бог ты мой, прекрати извиняться! И если компания гарантирования вкладов когда-либо сможет получить присужденные судом платежи – на что я не очень-то рассчитываю, – я смогу выплатить тебе задолженность по зарплате.

Так я узнала, что молчание – золото, но смелость высказаться по меньшей мере – серебро. Иногда это даже стоит того, чтобы попасть в тюрьму.

Впоследствии оказалось, что бо́льшую часть присужденных денег так и не удалось взыскать, и я никогда не просила у К. Т. свою зарплату. Она научила меня всему и подарила призвание. Благодаря ей я старалась всю жизнь не быть простушкой. И думать своей головой.

Празднуя победу, я отправила еще один «налоговый платеж» со счета Сильверини в Фонд забастовок ОГА и отослала несколько сотен долларов на поддержку стачки портных в Нью-Йорке. Я ходила на заседания Женского вспомогательного фонда и делала заметки, а еще откладывала часть заработков, полученных в книжном магазине, на колледж.

Глава сорок первая

К. Т. выжидала, надеясь, что гнев жителей Мунстоуна поуляжется и охладится осенней погодой. В сентябре 1909 года она написала своему другу Халу Бринкерхоффу, чтобы узнать, безопасно ли нам приехать и забрать свои вещи. «Пока не советую, – написал он в ответ. – Они вздернут вас на подъемном кране». Он вызвался доставить наши пожитки в Денвер. К. Т. пригласила меня поужинать вместе. Странно было видеть человека из Мунстоуна в гостиной семьи Томас, заваленной ящиками с вещами К. Т. Среди них стоял и мой сундук с надписью «Фессалоники».

Хал с энтузиазмом показывал нам фотографии, сделанные им на фотоаппарат К. Т.

– Я нашел его среди обломков, – сказал он. – Мне жаль, Трина, но твое жилище разграбили.

Мы склонились над фотографиями: вид редакции «Рекорд» после обыска, прошитые пулей настенные часы, перевернутый на бок наборный стол, раскиданные бумаги.

– Когда мы с Дотти упаковывали ваши вещи, обнаружил на верхнем этаже семейство белок.

– Не знаю, что бы мы делали без вас с Дотти.

У К. Т. кружило голову при виде Хала. И она жаждала узнать от него сплетни.

– Вам с Сильви лучше больше не появляться в Мунстоуне, – предупредил он. – Те парни, которых обязали уплачивать штрафы, проклинают вас каждый день. И твердят как молитву, что имели не больше отношения к вашему изгнанию из города, чем к изгнанию Адама и Евы из садов Эдема.

– Они все подписали постановление! – воскликнула К. Т.

– А какой у них был выбор? – возразил Хал. – Люди Боулза сказали всем: «Если вы друзья компании, подпишите».

– А почему они злятся на нас? – спросила я. – Почему не обвиняют компанию? Или Паджетта?

– Герцог забыл о Мунстоуне, – ответил Хал. – Он целый год не приезжал в свой замок.

– С тех пор, как его сын умер, – добавила К. Т., покосившись на меня.

Я отвернулась, вновь задумавшись о Джейсе, о его жестокой гибели и о моей мести. Я не чувствовала вины, только страх быть пойманной. Вероятно, в замке решили, что исчезнувшие из хранилища деньги – просто ошибка учета. Погрешность округления.

– Боулз обещал им, что компания покроет расходы, связанные с решением суда, – сказал Хал. – Но никто из тех, кого признали виновным, денег так и не дождался.

Деньги не выходили у меня из головы, пока мы поедали вареную говядину. Найду ли я остаток своих сбережений в сундуке? Я терзалась от желания добраться домой и проверить. Наконец после игры в криббедж К. Т. зевнула, а за ней и Хал.

– Доброй ночи, Пеллетье, – сказала мне К. Т. и отправилась наверх читать вслух «Маленьких женщин» племяннице Дженни.

Хал настоял на том, чтобы вызвать мне экипаж до дома. Мы загрузили в него сундук.

У миссис Дерозы я наконец откинула крышку, и в лицо мне ударил запах Мунстоуна. Внутри лежали побитые молью шерстяные вещи, пара добротных утепленных резиновых сапог, зеленое шелковое платье графини, темно-синяя юбка с грязью на подоле, все мои записные книжки, и – слава богу! – «Холодный дом» Диккенса и «Сердце тьмы» Конрада. Когда я пролистала страницы, деньги посыпались оттуда, как сливы с дерева. Я закрыла глаза и мысленно написала письмо на внутренней стороне век, словно мертвец мог его прочитать. Спасибо, Джейс. Теперь я могла пойти в колледж.

Мне нравилось ощущать деньги в кармане, на моем счету скопился пухленький баланс благодаря продаже обручального кольца и сотенной купюре, оставшейся от Джейса. Собственные деньги облегчали мне расставание с фондом Робин Гуда, открытым на имя Анджелы Сильверини. Я отправила двести долларов бастующим женщинам из Объединения рабочих швейной промышленности Чикаго. Еще одну сотню отослала на поддержку шахтеров, бастующих на угольном предприятии герцога Паджетта в Руби.

Эти маленькие благотворительные акции напоминали мне о Джейсе, пообещавшем когда-то помочь семьям в поселке у Собачьего Клыка. Смерть помешала ему сдержать обещание, но я верила, что он одобрил бы мои действия. Я ощущала свою власть, раздавая эти деньги, и наслаждалась этим чувством так же сильно, как и увеличением моей личной заначки за счет накоплений с зарплаты.

В книжном магазине я работала шесть дней в неделю: вела учет книг и накалывала чеки на иглу. Кормила Фальстафа, магазинного кота, и отвечала на телефонные звонки: «Магазин книг “Бриллиантовая шпора”. Что вам угодно?» Я распаковывала коробки и откладывала в банк зарплату. Самой преданной покупательницей была К. Т. Редмонд – она приходила еженедельно и покидала магазин со стопками книг для своей племянницы: «Волшебник страны Оз», «Пять детей и волшебство». Она пригласила меня на ужин и рассказала подробно о своих планах: начать выпускать газету в Пуэбло или Лидвилле. Она размышляла вслух:

– Ты сможешь вести там колонку.

– Было бы здорово, – ответила я, представив себе редакцию, звук печатающего пресса.

Но проходили месяцы, а К. Т. так и не начала выпускать газету. Она полнела на стряпне сестры и возилась с племянницей. Дженни такая умная! Дженни цитирует Шекспира наизусть! Дженни хочет поступить в колледж на Востоке!

– А ты чего хочешь? – спросила меня как-то вечером К. Т.

Боясь возражений с ее стороны, я не сказала ей, что заполнила заявления в несколько колледжей. Сорняки амбиций проросли на свалке моей жизни, выдержав презрение, дыхание призраков, испытания тайной любовью и деньгами, всем, что еще порой тревожило мой сон. Может, однажды я открою собственную газету и найму ее вести колонку, а племянница Дженни станет моим печатным дьяволом. Но сперва колледж. Теперь я могла себе его позволить. И я ждала почту и надеялась удивить К. Т. новостями о моем зачислении.

– Лонаган в Аризоне, – сказала она как-то за ужином, наблюдая за моей реакцией.

Я слегка закашлялась. Но не стала спрашивать о его здоровье, не поинтересовалась: «Он в опасности? Есть ли у него девушка? Отросли ли волосы с тех пор, как я криво постригла его полгода назад?»

Как-то днем К. Т. зашла в магазин и кинула на прилавок газету. На первой странице я увидела фотографию матушки Джонс, завязывавшей шнурки на ботинках ребенку, сидевшему у нее на коленях. «Новая обувь для детей бастующих шахтеров», – гласил заголовок. Я спросила себя: «Может, это деньги Анджелы Сильверини помогли купить ее?»

– Миссис Джонс сегодня вечером выступает в Зале профсоюза, – объявила К. Т. и протянула мне билет. – Но я веду Дженни в кино. Передай от меня привет матушке.

Она купила «Алый первоцвет»[126] и ушла.

В тот вечер я, ничего не подозревая, пошла на выступление в полный людей зал. Принцесса воров тихо заняла место среди зрителей, а матушка Джонс широкими шагами ходила по сцене: шляпа, нахлобученная на голову, делала ее похожей на ворону.

– В Нью-Йорке и Филадельфии, – заговорила она, – женщины бесстрашно приняли бой. Их били дубинками, бросали в тюрьму. Но они выдержали это ради принципов. И теперь пришло время, когда женщина – именно женщина! – доведет эту борьбу до конца. Запишите это, репортеры!

Я восприняла это как вызов. Достала из сумки ручку и бумагу и записывала ее слова. Мне никто это не поручал, я сделала это по привычке и от возникшего внутри порыва распространить ее слова, словно рассыпая соль по льду, чтобы растопить ложь и обнажить правду, сказать всем, что необходимо сделать: устроить великий бунт.

– Политикам лучше пойти к своим мамочкам и попросить у них бутылочки с молоком! – заявила она под громкий смех слушателей. – Все больше толку, чем воевать с восьмидесятитрехлетней старушкой в штате, где женщинам дано право голоса.

Слушатели сидели как зачарованные.

– Ваш колорадский губернатор! – воскликнула она. – Послушный мальчик на побегушках у угольных компаний. Он заявил, что я опасна. Говорит, что матушка Джонс слишком радикальна, ведь она воспламеняет умы женщин! И рабочих! Он заявил, что меня арестуют, если я вернусь сюда. На что я отвечаю: «Приходите и схватите меня!» Я собираюсь ехать дальше по Западному склону и встретиться с голодающими забастовщиками из «Топливно-металлургической компании Колорадо» Рокфеллера. Я воспламеню их еще сильнее.

Женщина рядом со мной обмахивала лицо.

– Эти грязные крысы, боссы металлургических компаний, играют в гольф, пока ваши мужья дробят камень, как заключенные, – воскликнула матушка Джонс. – Их дети берут уроки танцев, пока дети трехсот тысяч забастовщиков едят черствый хлеб горестей.

«Хлеб горестей, – записала я. – Уроки танцев».

– Женщины! – выкрикнула она. – Судьба рабочего человека в ваших руках. Выходите на пикеты!

– Мы выйдем!

Женщины одобрительно загудели и принялись обниматься, исполненные решимости. Дух протеста распространялся подобно инфекции. Я протиснулась через толчею, чтобы найти миссис Джонс. Возможно, стоит отдать ей оставшиеся на счету Анджелы Сильверини деньги Робин Гуда, их хватит на новую обувь для многих детей. А еще на теплые пальто и горячую еду. На сцене целая толпа просителей окружала крошечную птаху, Мэри Харрис Джонс. Она пожимала им руки, заглядывала в глаза и слушала. Сочувствие и радость светились на ее сморщенном, как высохшее яблоко, лице. Громкие раскаты смеха вырывались из ее худенького тельца. Она заметила меня, теснившуюся с краю.

– Ты! – воскликнула она, поманив меня пальцем. Ее последователи уставились на меня и расступились, дав пройти. – Ты же с вершины той горы! Из каменоломни!

– Матушка, вы ведь помните Сильви Пеллетье, – сказал у меня за спиной мужской голос, и меня обдало холодным воздухом из открытой двери зала.

Так передо мной появился Джордж, словно свалился из тайного люка в потолке или выпал с увитого паутиной чердака моих секретов. Не сомневаюсь, что эту ловушку подстроила Трина Редмонд, отправив меня на встречу, где должен был появиться Джордж. Во рту у него торчала зубочистка, а к плечу прилипли опилки. «Далила», – говорил его взгляд, все еще сердитый. Лицо мое стало пунцовым. Я испытала облегчение, когда миссис Джонс обняла меня.

– Юная Сильви из «Мунстоун рекорд», верно? – спросила она. – Хочу, чтобы ты поведала мне о вашей великой победе в суде. Но у меня не было во рту ни крошки и ни капли с самого завтрака. Пойдемте-ка заморим червячка.

Она ухватила меня за руку и потащила в таверну на углу вместе с командой своих парней из профсоюза. Джордж Лонаган шагал впереди, ведя беседу с двумя из них. Он был холоден как лед. И не оборачивался.

Надеясь на второй шанс, я присоединилась к их компании, чувствуя себя так, словно сбежала из дома с бродячим цирком. Только не было дрессированной лошади, как в моих давних мечтах. И никаких блесток. Я пошла с миссис Джонс и ее ребятами выпить виски. Рассказала ей про лавину и нашу статью, про тюрьму. Я посматривала через стол на Лонагана, любуясь его лицом, когда он смеялся, подмечая, как он стучит кулаком по столу, как наклоняется вместе со стулом и откидывается назад, потирая подбородок. Разглядывала щеку со шрамом. Волосы у него сильно отросли и спадали ниже воротника. Я не осмелилась бы предложить постричь его, но надеялась, что он тоже следит за мной взглядом. И он следил. Я говорила слишком громко, рассказывая миссис Джонс о вынесенном судьей вердикте.

– Десять тысяч долларов! – воскликнула она. – Так им!

Она повернулась к мужчинам и отвлекла на себя их внимание, пока я страдала, замерев под пристальным взглядом Джорджа Лонагана.

Но постепенно, с наступлением позднего вечера и под действием спиртного взгляд его начал оттаивать. Он подошел, поставил стул рядом с моим и сел, искоса шепотом бросая в меня острые, как пики, вопросы.

– Так что, ты замужем?

– Нет.

– Помолвлена?

– Нет.

– Почему я должен тебе верить?

– Потому что хочешь верить.

Щека со шрамом дернулась.

– И я хочу, чтобы ты мне верил, – добавила я.

– В самом деле?

– Да.

– И почему же?

– J’ai soif, – сказала я бесстрашно, чувствуя жажду и одиночество. – J’ai faim.

– Это правда? А третье?

Я не смогла это произнести. Но третья фраза была написана у меня на лице так ясно, что он не мог не видеть. Он уставился прямо перед собой, на солонку и пепел в пепельнице. В таверне было шумно: вокруг разговаривали, звенела стеклянная посуда, играл скрипач в углу, горланили песню пьяные посетители, но звуки вдруг словно стихли. Его левая рука теребила бутылку, а правая то сжималась в кулак, то разжималась. Мои пальцы сплетались и расплетались возле моих губ. Стол был испещрен зарубками, выемками и вырезанными инициалами. Под столом его длинное бедро прижалось к моему и тут же отдернулось. Носок его ботинка наступил слегка мне на ногу, словно заявляя права. Потом мой носок наступил ему на ботинок, и мы обменивались такими приветствиями ног, пока не рассмеялись, не выдержав неловкости. А потом рассмеялись снова, ощущая, как неловкость уходит.

Через шесть недель я сбежала вместе с Джорджем Лонаганом. Я так и не поступила в колледж, не посещала никаких гранитных зданий с мраморными колоннами. Два письма о зачислении пришли в почтовый ящик в Денвере вскоре после того, как я вышла замуж за Джорджа и поступила в университет труда и борьбы, где училась в дороге, как говорила матушка Джонс. Теперь мы вдвоем, мистер и миссис Лонаган, путешествовали по делам профсоюза, спали на сеновалах и в дощатых сараях, где шахтеры делили с нами свой хлеб. Я не отправилась в Париж, зато снова попала в тюрьму.

В 1910 году я провела три ночи в тюрьме в Тринидаде, штат Колорадо: меня заперли там вместе с женами работников угольной шахты и их детьми. Джордж сидел в соседней камере в мужском отделении. Тогда несколько сотен человек арестовали по обвинению в подстрекательстве к мятежу только за то, что мы маршировали по городу с плакатами профсоюза и звездно-полосатыми флагами. Арестовали за мирное шествие! Представляете? В заключении мы пели хором песни о борьбе, способные пробудить дьявола. Это были дни ярости, но мы с мистером Лонаганом были охвачены и другим пылом. Джордж называл меня Фиалкой, как раньше, за мою склонность становиться пунцовой. Хотя я уже не была такой неженкой, как раньше.

В декабре того года мы поехали в Нью-Йорк с миссис Джонс, чтобы объединить бастующих портных. Пока она обхаживала политиков, мы с Джорджем улизнули и отправились полюбоваться рождественскими витринами на Пятой авеню. В «Лорд энд Тейлор» красовалась миниатюра горной деревушки, на которую сыпался снег, а вокруг пруда катались на коньках механические фигурки, а другие распевали гимны в электрическом лунном свете.

– Ох, Джордж, – воскликнула я. – Как прекрасно.

– Это алюминиевая фольга и мыло, – заявил он. – Театральный прием. Дай мне настоящую гору и солнечный день. Вот где красота. Нью-Йорк – это фальшивый блеск и булыжник.

Но мне все равно нравилась эта блестящая безделушка и вызываемое ею радостное волнение. Я вспомнила про украденные деньги, таявшие в банке. Они не мои, и я не имела права тратить их на пустяки.

– Никогда не смог бы жить в этом городе, – заметил Джордж.

– Так и где же мы будем жить? – спросила я.

– Наш адрес как наши башмаки, – ответил он словами матушки Джонс. – Путешествует вместе с нами.

Наши башмаки повели нас по дороге назад в Колорадо, в Пуэбло и Дюранго, и в Тринидад. Джордж организовывал местные отделения профсоюзов и разрабатывал стратегию забастовок, договаривался о доставке палаток и продовольствия. Я делала заметки и посылала репортажи в «Подстрекатель», и «Призыв к разуму», и другие издания, которые платили мне грошовые гонорары. Я писала обо всем, что видела и слышала.

В Кер-д-Алене, штат Айдахо, в Черри, штат Иллинойс, в Вестморленде, штат Пенсильвания – повсюду было одно и то же: стачки, насилие и нищета. Все это время, не говоря ни слова Джорджу, я раздавала украденные деньги Паджеттов от имени Анджелы Сильверини. Сотню долларов одним, пару сотен другим, финансируя фонды забастовок и помогая накормить семьи рабочих, стоявших в пикетах.

Но по мере того, как скудел счет, я стала видеть недостатки в стратегии Робин Гуда. Благотворительность – дело личное и зависит от прихотей человека, это не системная справедливость. Ее не хватает надолго. Когда Робин Гуд исчезнет из Ноттингемского леса, кто будет отбирать у богатых и отдавать беднякам? Когда иссякнет счет Анджелы Сильверини, удовлетворение от благодеяний и мести испарится вместе с ним. И что тогда? Я стала выделять суммы поменьше. Всего по пятнадцать-двадцать долларов за раз, растягивая, чтобы получить небольшой процент. Я скрупулезно вела подсчет. И не потратила ни цента на себя: ни разу не купила ни пары туфель, ни упаковки жвачки, как ни велико было искушение.

Когда баланс снизился до 2526 долларов, я прекратила делать пожертвования. Остаток денег придавал мне тайную значимость. Ощущение, что я что-то собой представляю. Если я все раздам, что потом? Как я смогу бороться с камнепадом неприятностей, который непрестанно сыпался на меня в те годы? Борьба, преступления и войны. Может, у господина Рокфеллера, Джей Си Моргана и правительства США и были средства, чтобы все исправить, но у меня не было. Остаток денег Робин Гуда оставался неистраченным. Я в них нуждалась. Не для покупки вещей – я хотела владеть ими. Теперь я стала кое-что понимать в скаредных и стяжательских инстинктах миллионеров. Я выросла, ничего не имея, и мне страшно было вновь остаться ни с чем.

На Новый, 1915 год мы сняли квартиру в Денвере на Квебек-стрит (я выбрала ее за название), над сигарным магазином. В этой квартире в марте родился Джек Лонаган, названный в честь моего отца, а всего год спустя его сестра Джоанна, а после их сестра Катрина, которую все звали Китти. После того как я стала матерью, в моей жизни осталось мало романтики, роскоши и приключений. Никаких трюков на цирковых лошадях, только трюки по растягиванию зарплаты, усталость и удовлетворение от каждодневного труда, воспитания детей, готовки и стирки, наставлений, забот и тревог, когда кто-то из них болел, улыбок при виде милых глупостей, пения в ванной. Это были годы пикетов, музыки по радио, наших с Джорджем танцев субботним вечером: он оказался весьма проворным танцором и изображал то поступь индюшки, то походку медведя гризли из популярных в ту эпоху «животных танцев». Он был хорошим человеком, лучше многих, кого я знала. Но, конечно, не идеальным. Мы ругались из-за денег и идей в прочитанных книгах, беспорядка в кухне и грязных тарелок, его привычки засыпать с сигаретой во рту. И из-за моих недостатков тоже: я любила помечтать посреди бела дня, а временами испытывала приступы уныния. Я оставляла окно открытым, впуская в дом мух и холод, просто для того, чтобы почувствовать чистый воздух Колорадо.

Но мы были счастливы, насколько это возможно. Перед нашим крыльцом цвели кусты сирени, Джордж выращивал помидоры и кукурузу во дворе. Я штопала занавески и одежду, разгребала снег, выращивала цыплят в загоне ради яиц и мяса, как когда-то делала моя мать, вязала варежки для храбрых солдат, сражавшихся в Европе с «гансами». Говорят, там погибла Инга. Так ли это? Если кто и умел выживать, так это она. Генри, мой отважный, как сам дьявол, братишка, в 1917 году летал над Францией на истребителе и сбил четыре немецких «фоккера», за что получил крест «За боевые заслуги». Он вернулся домой и заготавливал лес для лыжного курорта в Зеленых горах Вермонта, которым стал управлять. Он назвал его Гора чудес, в память о том, что чудом сумел выжить на войне.

В тот период, в 1920-х, я не отправила ни строчки в газеты, освещавшие забастовки, не писала статей о речах активистов, только посылала письма родным на Восток. Мама вышла в Ратленде замуж за месье Шарпантье, усатого вдовца. Кусака, теперь уже Фрэнк, называл его папой. Нашего отца он совсем не помнил.

Я пятнадцать лет не видела моих Пеллетье. Наконец летом 1923 года мы с Джорджем приобрели «форд-родстер» и отвезли детей через всю страну навестить их. Джоанна и Джек продемонстрировали свой ужасный французский: они могли спеть «Alouette» и знали простые фразы вроде J’ai faim, j’ai soif, je t’aime. Моя пятилетняя дочка Китти заявила, что умеет говорить putaine «как мама», жутко оскорбив их слух. Наверное, мне не стоило называть ее в честь К. Т. Редмонд, моей обожавшей крепко выругаться подруги, которая умерла в возрасте семидесяти шести лет во сне. В последние годы жизни за ней ухаживала дочь: оказалось, что Дженни Томас, «племянница», на самом деле была ее дочерью. Дейзи Томас воспитала девочку как своего ребенка, чтобы спасти сестру Трину от позора. После похорон мы с Дженни обнаружили коробку со старыми письмами. Имя мерзавца было Дики Т. Уокер. Он работал редактором в газете Денвера и обозначил юной девушке цену за то, чтобы стать репортером. Обольстивший ее двуличный изменник, разбивший ей сердце. Секрет, который она хранила до самой кончины.

Я тоже хранила свои секреты. Так и не призналась ни единой душе про Джейса Паджетта и наше тайное бракосочетание много лет назад. До сегодняшнего дня я так и не истратила деньги, полученные от продажи его кольца, они и сейчас лежат в банке, и на них накапливаются проценты. «На крайний случай», – повторяю я себе. Миллион раз я чуть было не запустила руку в эту заначку, чтобы заплатить за электричество или хозяину жилья, грозившемуся отрубить газ. Но как бы я объяснила Джорджу эти вдруг упавшие с неба деньги? Он был славным мужчиной, очень забавным, но и весьма ревнивым (и не без причины). А еще он строго вел учет денежных средств и выделял деньги на содержание дома, складывая их в глиняный мексиканский горшок на кухонном столе. «Вот, мать, это тебе на молочника, но не вздумай звать его в дом». Как бы я объяснила тайный почтовый ящик и выписки с тайных банковских счетов? Скажи я хоть слово про Джейса моему ревнивому Джорджу, я причинила бы ему боль. Он предпочитал считать себя единственным мужчиной в моей жизни.

Когда появлялась такая возможность, я добавляла денег на мой личный счет Пеллетье, мечтая о колледже для детей и домике у озера. С этими добавками и капавшими процентами несколько сотен Джейса, положенные на счет в 1909 году, к 1930-му превратились в три с лишним тысячи долларов – оказалось, я не так уж плохо разбираюсь в финансах.

Страна переживала тяжелые времена, Великую депрессию. Мой банк сумел выстоять в эти дни, а я так и не потратила свои тайные сбережения.

И хотя Джордж не задавал вопросов, кое-что он все же знал. Откуда-то, каким-то образом знал.

– Ваша мама сидела у ног короля, – говорил он не раз детям. – Танцевала с герцогом. И пробовала фуа-гра.

– Расскажи нам! – упрашивали меня дети.

В ответ я только улыбалась.

– Ваш папа – большой фантазер.

Но Джордж понимал, как умеют понимать мужья, каких вопросов задавать не стоит. Мы избегали разговоров о Паджеттах, как избегают трогать сорванную мозоль, пока она не заживет. Он тоже похоронил кое-какие секреты. Я знала, где не стоит рыться. В первые годы нашего брака он несколько раз приходил с окровавленными костяшками и рассеченной губой. Все знали, что ребята из профсоюза безжалостно избивают штрейкбрехеров. И заноза подозрения долго терзала меня из-за имени, которое произнес в тот вечер в «Лосином роге» Калеб Грейди. Гулиган? Я не лезла с расспросами. Старый шрам на щеке он получил, по его словам, в пьяной драке в баре:

– Какой-то забулдыга ткнул ножом.

Много раз выслушав разные версии его баек, я предположила, что причиной драки стала женщина. Я не задавала ему вопросы про amours из прошлого. А он был так добр, что не расспрашивал меня о моих.

Мы не можем изменить того, как прошлое оседает в наших костях, твердея, словно уголь, под великим прессом наших жизней, полных ярости и тревог. Кожа обвисает и сморщивается вокруг сгорбившегося скелета, появляются боль в спине и плоскостопие, но где-то внутри меня все еще живет Джейс Паджетт, только его лицо в неизменных очках поблекло, как старая фотография. Все это время Джейс оставался со мной, не в качестве мужа, но в виде силы, что формировала меня под своим весом в те годы, проведенные в Мунстоуне. Словно тяжесть горных пород, формирующая землю, на которую опираются наши ноги. Мы разрушаем себя и восстанавливаем заново слой за слоем, словно природа, создающая мрамор и алмазы, гранит и сланец. Все эти чудесные сияющие элементы материи и природы.

Джорджа тоже больше нет с нами, он погиб в 1932 году в Бутте, штат Монтана, пикетируя жадных владельцев медного рудника. Губернатор вызвал федеральные войска, которые открыли огонь по забастовщикам. Одна из пуль попала Джорджу в сердце. «В меня первого будут стрелять», – сказал он мне однажды. Мое сердце тоже прострелили в тот день. Говорить об этом невыносимо больно, и я не стану.

Люди не любят грустные истории. Им нравятся вишневые пироги и банальные фразы. Я оставлю горе при себе, как когда-то моя мать. С годами я стала понимать ее лучше. Ее стоицизм и уроки о том, как переносить страдания. Есть горести, не облегчаемые слезами. Но мы продолжаем жить дальше, мы должны. Храбрость нужна не только на поле боя на войне. Каждый день обычные люди встают с постели и ведут невероятную борьбу за свои семьи, справляясь с горестями и трудясь ради лучшей жизни.

Примерно полгода назад, весенним днем 1934 года, я ехала в Денвере на трамвае на собрание Женского вспомогательного фонда и заметила мужчину, он взобрался по ступенькам и заплатил за проезд. Глаз у него был закрыт темной повязкой, из-за этого я присмотрелась к нему и узнала.

– Кэл? – спросила я. – Мистер Калеб Грейди?

Он устало обернулся и, кажется, не узнал меня. Другие пассажиры таращились на нас.

– Это я, Сильви.

– Надо же, мисс Сильви… миссис Падж… – осекся он.

– Миссис Лонаган. Теперь я миссис Джордж Лонаган. Как поживаешь, Кэл?

– Дела идут хорошо.

– А твоя мама? – спросила я. – Как твоя семья?

Трамвай тронулся. Кэл пробормотал извинение и пошел к местам в задней части вагона. Терзаемая желанием получить ответы, я последовала за ним. Он вскочил на ноги.

– Вы же не станете сидеть здесь, мадам, – с тревогой произнес он.

Он знал, как и я, что мэр Денвера Степлтон – член ку-клукс-клана. И губернатор Колорадо Морли, вероятно, тоже, да и половина правительства штата. Они надевали на голову колпаки и фотографировались на лошадях с мерзкими ухмылками. На своих собраниях они выступали против католиков и коммунистов, высказывались против евреев. И следили за тем, чтобы черные не селились в белых районах и не купались в общественных бассейнах. Эти люди совершали и кое-что похуже, о чем мы, белые, даже не слышали или не хотели знать, ведь тогда пришлось бы предпринимать какие-то действия против ужасной несправедливости и пытаться что-то изменить. А раз мы бездействовали, значит, не сильно отстали от варваров в белых простынях на сатанинском пути, ведущем в ад.

Калеб приподнял шляпу в знак приветствия и спрыгнул с трамвая, словно я представляла для него угрозу – впрочем, так оно и было. Но в тот момент я об этом не думала, я искала ответы на свои вопросы.

– Кэл! – воскликнула я и спрыгнула вслед за ним: мои ноги сорокатрехлетней женщины возмущенно заныли.

Он обернулся – и в тот момент оказался так удивительно похож на своего сводного брата Джейса, что я чуть не расплакалась. Круглая оправа очков, туго затянутый галстук, оттопыренные уши. Мы стояли на обочине и обменивались новостями. Он рассказал, что работает шеф-поваром в гостинице «Олбани».

– Ты еще готовишь свое знаменитое жаркое из лося?

– В этих краях лоси не водятся, – рассмеялся он. – Здесь есть только Братский орден лосей. Мы поставляем еду на их собрания.

Намек на улыбку тронул его лицо. Я улыбнулась ему в ответ, словно давнему товарищу, хотя он им никогда не был. Он ясно дал это понять, уклоняясь от разговора со мной.

– Кэл, – повторила я. – Расскажи мне, как твои родители.

Вместо ответа он вынул из бумажника две фотографии. На одной была его жена Эллен, «она преподает пианино и поет в церковном хоре». На второй три его дочери на фоне закусочной «Солнечное кафе».

– Девочки сейчас у моей мамы в округе Уэлд. Отец открыл автозаправку в Дирфилде.

– Этот город. Вам все удалось, – восхищенно сказала я. – Должно быть, вы счастливы. А появился там колледж? Ты хотел его основать. Университет Дю Бойса, правильно?

Похоже, этот вопрос причинил Кэлу боль.

– С Дирфилдом покончено. Маркус с семьей живут вместе с нами в Денвере.

Он пояснил, что Дирфилд процветал лет десять на урожаях сахарной свеклы и дынь. Но потом вместо железной дороги к ним пришла засуха, поразившая всю территорию Колорадо, а еще Техас, Оклахому и Канзас. Запад превратился в пыльную пустыню с покинутыми фермами.

– Только старики, такие как мои родители, остались там, – сказал Калеб, в глазах его промелькнуло жесткое выражение, наполнившее меня грустью.

– Мне очень жаль.

– Мы начали все заново в Денвере, – сказал он. – И основали колледж Дю Бойса. В нем уже тридцать два студента, занятия по вечерам.

– Чудесная новость, – воскликнула я. – Скажи мне, а тот – камень – все еще там? Камень Джейса, тот мрамор?

– Да.

По выражению его лица я поняла, что камень так и остался нетронутым, стал памятником лишь безрассудству.

– Он верил, что поступает правильно, – заметила я.

– А для кого он это сделал? – с жесткой улыбкой спросил Калеб. – Не для меня уж точно.

– Я никогда не понимала…

– Я и не жду, что вы поймете, миссис Лонаган, – тактично скрывая раздражение, произнес Калеб. – Джейс столько раз терзал мне уши разговорами о моем законном наследстве. Думаю, вы в курсе причин. Он упоминал, что разговаривал с вами об этом.

– Да, – подтвердила я.

– А что в итоге получили в наследство вы? – спросил Кэл. – И что получил я?

– Разве вам не досталось?.. – я осеклась на полуслове.

Глупый виноватый вопрос, я ведь и так знала ответ.

– Миссис Лонаган, – Калеб посмотрел мне прямо в глаза. – Мне не нравится дурно говорить о мертвых. Джейс много раз рассуждал о будущем, обещал позаботиться обо мне. Я верю, что он собирался это сделать, но отец лишил его средств. А потом Джейс умер. Об остальном догадаться нетрудно.

Я догадалась, и осознание придавило меня тяжким грузом.

– Мать всегда предупреждала меня, – добавил он. – Не слушай, что говорят Паджетты. Важно, что они делают.

– Истер говорила мне то же самое.

– Семья Грейди уехала и начала свою жизнь без них – и вот вы здесь, миссис Лонаган, бежите за мной и пытаетесь вновь пробудить прошлое. И сейчас я скажу вам то, что скрыл в ту ночь: это ваши парни из профсоюза избили меня тогда и чуть не вышибли дух. Лишили правого глаза. Парни с мраморной фабрики, избивавшие штрейкбрехеров. Я слышал имя Монаган или Лонаган. Никому не говорил. Только навлек бы на себя больше неприятностей.

Я изумленно разинула рот. Но промолчала.

– До сих пор в члены профсоюзов не принимают черных. Я пытался получить работу на металлургическом заводе в Ларимере, и мне велели на профсоюзной бирже держаться подальше, не то потеряю и второй глаз.

– Постой…

Я погружалась в пучину. Заноза подозрения превратилась в кровоточащую рану факта, разрывавшего меня изнутри.

– Мой муж Джордж не мог, он бы никогда… – бормотала я, перестав задавать вопросы. Я только отбивалась от его слов причитаниями, как делают многие, столкнувшись с горькой правдой. – Я тоже… мой отец погиб, моего мужа убили…

Калеб Грейди отвернулся и смотрел на видневшиеся вдали горные пики, а я барахталась в болоте виноватого отрицания. Я осознала, что деньги, украденные – взысканные – мною у Паджеттов, были потрачены на восстановление справедливости в моем собственном понимании, ради моего отца и его дела. Будь у Калеба Грейди эти деньги, он смог бы вести собственную борьбу за справедливость ради своей матери и благополучия своего народа. Стыд и нежелание смотреть правде в глаза, какие я испытывала в тот момент, ослепляют нас и мешают вести себя честно.

Калеб явно порывался уйти.

– Кэл… мистер Грейди… постойте. Я прошу прощения за моего мужа, если это он… Я ничего не знала.

– Все в порядке, – ответил он, заметив, как я терзаюсь.

– И я ни разу не поблагодарила вас, – добавила я, – за все, что вы сделали для Джейса. Вы так заботились о нем, когда… он слишком любил виски.

– Это точно, – рассмеялся Кэл. – Рад был видеть вас снова, мисс… миссис Лонаган.

Сунув руки в карманы, Калеб Грейди повернулся и пошел по улице, присвистывая. Вроде бы просто беззаботная песенка. Но могу поклясться, что он насвистывал гимн Армии спасения: «Вперед, христианское воинство». Известный гимн трезвости. Маршируем, как на войну. Пока короны и троны исчезают, а царства рушатся. Так там поется.

Вечером, оставшись в одиночестве у себя дома на Квебек-стрит, я вскарабкалась по складной чердачной лестнице наверх и достала старый сундук. Там, под ветхими пожелтевшими экземплярами «Мунстоун сити рекорд» и «Патриота», лежали мои записные книжки и письма, а еще книга «Финансы» со всеми ее секретами. Я села под коньком крыши и предалась ностальгии и нежным чувствам, вспоминая свою наивную юность и первого мужа. Он был совсем мальчишкой.

В обувной коробке скопились годы жизни в письмах и открытках. Большинство были от Джорджа: он посылал их во время рабочих поездок. Я сидела и вспоминала pluralia его симпатий и шуток, и то, как он заботился обо мне. Мне не верилось, что он изувечил Калеба Грейди. Но от этого случившееся не переставало быть правдой.

На следующее утро я пошла в банк и опустошила счет Анджелы Сильверини, закрыв его полностью. Выписала кассиру чек на две тысячи долларов: этих денег хватило бы на несколько лет оплатить аренду квартиры. Купить машину. Оплатить вступительный взнос в колледж Дю Бойса. Большая сумма, по моим меркам. Я отправила деньги мистеру Калебу Грейди, шеф-повару, гостиница «Олбани», Денвер.

Последнее, что сделала Princesse des Voleurs.

Уважаемый мистер Грейди,

прошу принять эти деньги из имущества Джаспера Паджетта, ныне покойного. Он много говорил о вас и о вашем законном праве на наследство. Знаю, он хотел, чтобы вы и ваша семья процветали. Если б он все еще оставался с нами, он бы об этом позаботился. Прошу выразить от меня почтение всему семейству Грейди. Передайте Истер, что я до сих пор готовлю по ее рецептам, и я все еще вспоминаю ее мудрость и все, чему она меня научила: не только о соусах и выпечке, но и об истории. И о добре и зле.

Искренне ваша,

миссис Сильви П. Лонаган

Зачем я так поступила? Ради Джейса? Или я отправила деньги Калебу для очистки собственной совести? Сделать всего одну правильную вещь. Существует ли справедливое возмещение за потерянный глаз избитого громилами мужчины? Или за насилие над женщиной? Нет уравнений соответствия для таких величин. Двести долларов за жизнь моего отца, разорванного на клочки взрывом ржавого баллона, лопнувшего по преступному умыслу. Назначенное судьей возмещение в размере 10 345 долларов за уничтоженную газету. Такие суммы были лишь погрешностями округления. Настоящие деньги вращались на рынках, лежали в хранилищах, тратились на строительство огромных, как замки, домов, покупку шести автомобилей, наем слуг, пару танцевальных туфелек, по стоимости сравнимых с целым годом учебы в колледже, организацию вечеринки, обошедшейся дороже годовой зарплаты трех человек.

Деньги, отправленные Калебу Грейди, были моей расплатой. Словно таким способом я могла получить индульгенцию и стать лучше герцога Паджетта и полковника Боулза. Я оправдывала себя, думая: «Кто-то другой не отправил бы ничего. Кто-то ограничился бы куском камня».

Неделю спустя чек обналичили. На обратной стороне стояла подпись Калеба Грейди, так что я убедилась, что деньги попали к нему. Конечно, как единственному выжившему сыну Джерома «Герцога» Паджетта, Калебу причиталось огромное состояние, которого хватило бы на строительство десятка колледжей. А сумма, отправленная мной, была лишь крошками этого лакомого пирога, а не справедливой долей трофеев, хранившихся в сейфе «Лосиного рога» или копивших проценты в банке Моргана.

Я не утверждаю, что я Святая Сильви. И вовсе не стремлюсь быть ангелом.

Правда в том, что пятьсот долларов я оставила себе, как возмещение за гибель Джека Пеллетье. Теперь я дважды стала вдовой, и расходы мои росли, а пенсии от Объединенных горнорабочих едва хватало на самое необходимое: нужна была операция по женской части, требовала ремонта протекающая крыша дома. Пятьсот долларов из украденных денег так и лежат на моем личном счету под процент. Если я не успею потратить их при жизни, их с удивлением разделят между собой мои наследники. Наследство от давно сошедшего в могилу дедушки Пеллетье. Француза, так его называли. Моего отца, убитого в мраморной каменоломне Мунстоуна.

Сегодня я обнаруживаю, что застарелый гнев снова терзает меня, как чума, передо мной встают жестокие видения, стискивая мне горло. Я вижу очереди за хлебом в центре города, читаю о банкирах-самоубийцах и вереницах тощих, как скелеты, людей, пересекающих пыльные равнины в поисках работы, отдыха, сытной еды, и во мне загорается стремление действовать. Но что я могу? Что?

Я не могу стать воровкой. Да и у кого мне красть?

Несколько месяцев назад в поезде я читала в газете новости о предлагаемом законе Вагнера – какой-то добросердечный политик пытался помочь рабочему классу. Банкиры, сидя в своих облицованных мрамором конторах, высказывались против. Выглянув в окно, я заметила мула возле железнодорожных путей: погонщик хлестал бедное животное хлыстом. Это зрелище напомнило мне Дженкинса и школьный конкурс сочинений много лет назад. Три абзаца про измученных мулов вывели мою жизнь на предначертанный путь. Прямо там, в шатавшемся из стороны в сторону вагоне, я нашла клочок бумаги и стала писать, все время вспоминая вопрос, который задала мне тогда К. Т. «Колокол свободы треснул. Вы это знали?»

Декабрь 1934

ПИСЬМО МИЛЛИОНЕРАМ

Уважаемые господа Рокфеллер, Меллон, Морган, Дюпон и другие.

В ваших залах заседаний рабочих людей клеймят словами «агрессивные», «саботажники», «анархисты». Нас называют социалистами и боятся хуже сатанистов, а ведь мы всего лишь хотим честного отношения к себе. Здесь, в Колорадо, губернатор вызывает Национальную гвардию при малейшем дуновении протеста, выполняя распоряжения начальников и людей с огромным состоянием, таких, как вы сами.

В этом году более миллиона американских рабочих вышли на забастовки: портовые грузчики, работники автомобильной промышленности и металлургических предприятий – все они сражаются за справедливое отношение к себе. Это мирные протесты, но полиция и частные охранники отвечают на них кровавым насилием. В Миннеаполисе полицейские открыли огонь по группе из 67 бастующих водителей грузовиков. Двое мужчин были убиты, как был убит когда-то и мой муж во время стачки в Монтане. Как и он, эти рабочие требовали лишь возможности прокормиться своим трудом и права создать профсоюз.

Сейчас в Конгрессе обсуждается закон Вагнера, предлагающий сформировать Рабочий совет для правовой защиты справедливости: запрещено будет создавать объединения против профсоюзов, применять тактику запугивания, и от работодателей потребуют вести добросовестные переговоры. Но банкиры и ваша прослойка богатеев выступают против. Мистер Меллон из Министерства финансов полагает, что решением станет увеличение средств на благотворительность. Но в период затяжной депрессии милостыня не может быть ответом.

Вы, господа, жертвуете деньги на строительство оперных театров и зданий университетов, на которых напишут ваши имена. Но такая благотворительность – лишь малая песчинка ваших несметных богатств. Разве она решит проблему бездомных в нашей стране? Вы филантропы лишь в собственных глазах. Почему бы не платить рабочим за труд, как они того заслуживают? Рабочим не нужна милостыня. Милостыня не часть правовой системы. Она не заменяет справедливость.

Закон Вагнера обеспечит справедливость. Конгресс должен принять этот закон. В противном случае он столкнется с масштабным бунтом. Американцы потребуют у миллионеров соблюдать права и платить справедливую зарплату честным трудолюбивым людям, создающим нашу страну.

Искренне ваша,

С. П. Лонаган.

Денвер

Словно метнув бумажный дротик, я отправила этот клочок в издание «Нью-Йорк сан», в город, где живут миллионеры. И попросила работу внештатного репортера, освещающего трудовые новости в Колорадо. К моему удивлению, редактор послал мне чек на пять долларов, опубликовал письмо и принял на работу. Я не получила ответа от Рокфеллера и прочих господ, но статья с моим именем придала мне храбрости вести записи и выливать тревожные слова на страницы, пытаясь привнести смысл в эти дни неопределенности, эти пагубные времена.

– Так кто такая матушка Джонс? – спросила меня дочка Джоанна в тот день, когда прочитала о смерти Мэри Харрис Джонс.

Тридцатое ноября 1930 года. Джордж тогда еще был с нами. Услышав печальную новость, он заплакал. В газете напечатали ее портрет и фотографию с похорон, на них пришли тысячи благодарных ее последователей. Могила находится на кладбище Объединенных горнорабочих в Маунт-Олив, штат Иллинойс. Сегодня там стоит гранитный памятник великой женщине.

– Когда-то давно мы встречались с ней, – объяснила я. – Ваш отец и я. И тетя Трина.

– Правда? Как? Когда? – На мгновение Джоанна заинтересовалась, но пыл ее быстро угас, когда я начала рассказывать. – Ох, опять эти скучные разговоры о профсоюзах. Все истории папы о стачках одинаковые: пикеты тут, пикеты там.

Она убежала накручивать волосы на бигуди и натягивать шелковые чулки на свои чудесные юные щиколотки.

И словно что-то щелкнуло перед моим носом: я поняла, что так утрачивается история. Скрываемая от детей от усталости или стыда. Мы молчим о том, как мерзли ноги в прохудившихся башмаках, в которые затекал растаявший снег, потому что не в силах пережить это снова. Вашего дедушку убили, а бабушку «пинкертоны» швырнули на землю. После этого я не видела своих братьев пятнадцать лет. Рассказываешь об этом, а дети в ответ только:

– Угу. – И нетерпеливо зевают.

Для нас самих прошлое живо и ощущается так же ясно, как собственное дыхание. Для них же, для молодых, это лишь рассказ, не более реальный, чем картина на стене. Они проживают собственную историю.

«Аллилуйя, я бродяга», – напевал в детстве мой сын Джек, как когда-то давно Кусака. Но наш Джек понятия не имел о том, откуда взялась эта мелодия, о чем слова и как солнечный свет падал полосками на землю, а деревья отбрасывали длинные тени, когда Генри с младшим братом на плечах, распевавшим во весь голос эту песню, шел через лес к Алмазной реке удить рыбу. У Джека и его сестер своя музыка, новые песни по радио. Соответствующие времени. «Братишка, не одолжишь монетку?»

Мне остались воспоминания, старые газеты и острая жажда – жажда сохранить. Не вещи. Не засахаренные вишни, жемчужные бусы и обои из кожи слона. А томление по снежинке, тающей на моей ладони от теплого дыхания матери. Все, что я хочу сберечь, – кристальную красоту островерхих гор, чистоту холодного воздуха в легких, оживлявшего кровь и пронзавшего внутренности. Каждую клеточку. Здесь, под скосами чердака, меня терзает жажда рассказать о них, как мучает художника желание ухватить ускользающий закат, запечатлеть синеющие ссадинами блики света на изнанке облака. Сердце жаждет. Целоваться в лунном свете. Снова слушать скрипку Жака Пеллетье по вечерам, видеть веселые морщинки глаз, обрамленные густой бородой. Снова пробовать soupe aux pois, который готовила мама. И напевать снова и снова, чтобы не забыть, слова: «longtemps que je t’aime, jamais je ne t’oublirai»[127]. Чтобы сохранить ее, эту снежинку в янтарном свете солнца.

Наверное, то же самое желание движет теми, кто возводит памятники из мрамора и отливает статуи в бронзе, высекает свои инициалы в камне. Но не к этому я стремлюсь. Не к застывшей в камне славе значимых или уверенных в своей значимости личностей. Я лишь хочу поведать, как все было. Ветер завывал под крышей. От холода промерзала каждая косточка. Огни поселка мерцали в темноте, а башни «Лосиного рога» возвышались над деревьями, словно пики. Древние инстинкты будоражили кровь у реки: любовь и страх. Ревели каменные львы. Насмешливо стрекотали сороки. Глубоко в горах в белой пещере гудели машины, трещали кости и стонали люди. Стучали резцы и жужжали сверла. От сияния солнца перехватывало дыхание, и вздохи восхищения вырывались и улетали в ясное небо. Снег нависал на гребне гор и с грохотом рушился вниз, таял и затапливал берега рек. Проклятие народа юта окутывало этот край, как белые сугробы, завалившие стены хижины, превратив ее в отрезанную от большого мира маленькую норку, где мы так уютно устроились друг возле друга. Все вместе.

Примечания автора

«Золоченые горы» – художественное произведение, частично основанное на истории городов Редстоун, Марбл и Дирфилд, штат Колорадо, в период 1900–1915 годов. И хотя в произведении появляются реальные исторические персонажи, такие как Мэри Харрис «Матушка» Джонс и король Бельгии Леопольд II, сцены с их участием вымышленные, как и другие персонажи книги. В число реальных людей, вдохновивших меня на создание романа, входит мой прадед Дж. Ф. Маннинг, занимавший должность президента и главного управляющего компанией «Колорадо юл марбл» в те годы, когда предприятие поставляло мрамор для Мемориала Линкольна и Могилы неизвестного солдата. А также Оливер Туссен Джексон, основатель Дирфилда в Колорадо; Сильвия Смит, редактор газеты; Джон Кливленд Осгуд, основатель «Топливно-металлургической компании Колорадо», и его супруга Альма Регина Шелгрем Осгуд. Я использовала в произведении ряд газетных статей, событий и биографических подробностей, но в целях повествования переработала их и изменила даты и обстоятельства там, где это было необходимо.

Благодарности

Этот роман появился благодаря журналистам и историкам, фотографам и биографам, чьи работы сохранили подробности жизни в начале 1900-х годов, в первую очередь следующие произведения: «Сильвия Смит: ее день в суде» Джона И. Беннета, «Ежемесячная сводка новостей Денвер Вестернерс» (июль – август 1970 года) и «Марбл: город, построенный на мечтах», том 1 и 2, Оскара Макколлума-младшего. Выражаю особую благодарность фотографу Генри Джонсону, чьи фотографии 1910-х годов вдохновили меня на создание романа и дополнили его информацией.

В число других бесценных работ входят: мемуары Дж. Ф. Маннинга (1935); «Судьба феи» Эллен Эллиот Джек; «Я жду пришествия дьявола» Мэри Маклейн; «Жизнь обычной женщины» Энн Эллис; «Дни в Криппл-Крик» Мабел Барби Лии; «Невеста-сорванец» Гарриет Фиш Бакус; «Жизнь леди в Скалистых горах» Изабеллы Берд; «От Редстоуна до Ладлоу: борьба Джона Кливленда Осгуда с Объединенными горнорабочими Америки» И. Даррела Манселла; «Матушка Джонс: самая опасная женщина Америки» Эллиота Дж. Горна; «Матушка Джонс говорит» под редакцией Филиппа С. Фонера; «Призрак короля Леопольда» Адама Хохшильда; «Поселок и завод», журнал «Топливно-металлургической компании Колорадо»; «Марбл в Колорадо: город из камня» Дуан Ванденбуш и Рекс Майерс и «Дирфилд, штат Колорадо» Стивена Хилла на Blackpast.org.

Неоценимую помощь оказали две газеты: «Марбл бустер», выпуски 1911–1915 годов, и «Марбл сити таймс», выпуски 1908–1912 годов. Имена журналистов в статьях не упомянуты, но некоторые заметки из этих газет скопированы в книге там, где это соответствует повествованию. Тексты, вероятнее всего, писались редактором «Марбл бустер» Фрэнком Фростом и редактором «Марбл сити таймс» Сильвией Т. Смит, которую изгнали из города за негативное освещение событий, связанных с компанией.

Большое количество людей помогали мне в исследованиях темы Колорадо, в их числе покойная Сью Макэвой Стронг, которая провела мне увлекательную экскурсию по замку Редстоун и поделилась знаниями местной истории. Я в долгу перед Дэниэль Треверс из «Р.Е.Д. Гранити» за экскурсию по изумительному мраморному карьеру в Марбл. Благодарю Алекс Менард, Кимберли Перрин и Линн Дуан Бертон из Исторического музея Марбла за их огромную помощь. Выражаю признательность за информацию о местной жизни Гарри Баскомбу, Винсу Саважу, Пэтси Смит, Сэму Смиту, Гленн Смит и Тиму Хантеру из «Кристал джип турс». Благодарю Лизу Вагнер из гостиницы «Кристал дримз» за то, что одолжила мне свою куртку.

Море благодарностей искусным профессионалам издательского бизнеса. В первую очередь Саре Бернс, моему чудесному и мудрому литературному агенту, и команде компании «Гернетт». Моему замечательному редактору Каре Уотсон за превосходную работу и организацию встреч вне офисов в период пандемии 2020 года. Благодарю также Нэн Грэхем и команду «Скрибнет», включая Стью Смит, Сабрину Пьюн, Джейсона Чеппела, Бет Томас, Брианну Ямашита, Кейти Монаган, Миа О’Нил, Эшли Гиллиам и Джейа Мичели. Спасибо Венди Шеанин из «Саймон энд Шустер» и Николь Дьюи из «Дьюи десимал медиа». Благодарю Саванну Фрирсон из «Тессера эдиториал» за проверку исторических деталей и фактов.

За непрерывную редакторскую помощь, блестящие остроты и мудрость выражаю признательность своим дорогим друзьям Роберте Бейкер, Эми Виленц и Нику Гольдбергу. Благодарю Марго Лапьерр за помощь с ранним черновиком и за подробности о квебекцах. За поддержку, вдохновение и обсуждение профессиональных вопросов благодарю Диану Маквортер, Кристину Бейкер-Клайн, Марису Сильвер, Эрика Ларсона, Рейчел Кляйн, Хелен Бенедикт, Робина Маранца Хенига, Салли Кук, Энн Бэнкс, Лауру Проппер, Кэролл Богерт, Барбару Джонс, Эллен Маклафлин, Ширу Нейман, Лизу Бейер, Сару Нельсон, Энн Мари Каннингэм, Лизу и Джоэля Бененсон, Сюзан Адес Стоун, Анну Эдельштейн, Жан-Мари Фенрич, Александра Папахристу и покойного Энтони Веллера. За общение и поддержку спасибо Роксане Робинсон и группе романистов «Молва» (Word of Mouth).

Я обязана моим близким, которые прививали и взращивали во мне вкус к иронии и возвышенности: в пандемию они стали для меня оплотом и защитой от бедствий и не позволили сдаться. Прежде всего, это мои чудесные родители, а также братья и другие родственники. Целую племянников и племянниц. И выражаю глубочайшую благодарность и любовь трем моим детям и мужу за его шутки, острый редакторский глаз и умение одним махом перепрыгивать через самые высокие препятствия.

Об авторе

Кейт Маннинг – автор высоко оцененных критиками романов «Белая девушка» и «Моя нечестивая жизнь». В прошлом продюсер документальных фильмов на общественном телевидении, она получила две премии «Эмми», пишет статьи для изданий «Нью-Йорк таймс», «Вашингтон пост», «Гардиан», «Гламур» и других. Преподает писательское мастерство на факультете английского языка в колледже Бард для старшеклассников, живет с семьей в Нью-Йорке.

Примечания

1

Ти-Жан – герой франко-канадского фольклора. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Человек-волк (фр.).

3

Чудесно, не правда ли? (фр.)

4

«Жаворонок», популярная детская песенка (фр.).

5

Высота (фр.).

6

Моя семья (фр.).

7

Мой сын! (фр.)

8

Великой любви (фр.).

9

Лунный камень (англ.).

10

Родной язык (фр.).

11

Чудесно (фр.).

12

Черт (фр.).

13

Мне жаль (фр.).

14

«Король Лир», сцена ослепления Глостера.

15

Чудесно, невероятно (фр.).

16

Смотри (фр.).

17

Грубое ругательство.

18

Говорите, мадемуазель (фр.).

19

Немного французского, пожалуйста (фр.).

20

Привет (фр.).

21

Здравствуйте (фр.).

22

ОГА – Объединенные горнорабочие Америки.

23

Социалистам здесь не рады (фр.).

24

Фамилия Bowles созвучна слову bowels – кишки (англ.).

25

То что надо (фр.).

26

С праздником святого Жана (фр.).

27

«Аберкромби и Фитч» – компания, поставлявшая дорогие спортивные товары, снаряжение для охоты и т. п.

28

Национальная песня в США, один из первых гимнов времен Войны за независимость.

29

Слава Отцу и Сыну и Святому Духу (фр.).

30

Сборник песен «Индустриальных рабочих мира».

31

Негр здесь? (фр.)

32

Лучше, чем я (фр.).

33

Мои родители из Квебека, и я говорю по-французски всю жизнь (фр.).

34

Бельгийская графиня (фр.).

35

Садись здесь, малышка (фр.).

36

Очень приятно (фр.).

37

Расскажи мне все (фр.).

38

Очень хорошо (фр.).

39

Уборная (фр.).

40

Дорогуша (фр.).

41

У тебя рука художницы (фр.).

42

Пойдем (фр.).

43

Успокойся, детка (фр.).

44

Социологический отдел (фр.).

45

Понимаешь? (фр.)

46

Она меня ненавидит (фр.).

47

Тактична (фр.).

48

Указания по хозяйству (фр.).

49

Король? (фр.)

50

Подружка (фр.).

51

Форель по-английски (фр.).

52

До скорого! (фр.)

53

Чистый воздух (фр.).

54

Дозволь мне, помоги мне (фр.).

55

Благодарю (фр.).

56

На все воля Божья (фр.).

57

Сожалею (фр.).

58

Горы (фр.).

59

Неверный шаг (фр.).

60

Ангел (фр.).

61

Нудная… Душная (фр.).

62

Христианская добродетель (фр.).

63

Большой праздник (фр.).

64

Дорогая дочь (фр.).

65

Хотя (фр.).

66

Такой болтун (фр.).

67

С любовью во Христе (фр.).

68

Дерьмо (фр.).

69

Вы вгоняете меня в краску (фр.).

70

Как дела? (искаж. фр.)

71

Спасибо, хорошо (фр.).

72

В тесте (фр.).

73

Смесь жира с мукой для приготовления соуса.

74

Гороховый суп, кровяная колбаса, китайский пирог (традиционное канадское блюдо), рагу с фрикадельками, свиные ножки (фр.).

75

Несчастных (фр.).

76

Профсоюзы (фр.).

77

Доброе утро (итал.).

78

Что вам угодно? (итал.)

79

Герцогиня! (итал.)

80

Добро пожаловать! (итал.)

81

Не беспокойтесь (итал.).

82

Конфеты! (итал.)

83

Отвратительно (фр.).

84

Картофель по-нормандски (фр.).

85

Лимонные пирожные (фр.).

86

Надеюсь, мы не заблудимся (фр.).

87

Золотыми пальмовыми листьями (фр.).

88

Вон король! (фр.)

89

Фаворитка лета (фр.).

90

Рада знакомству с вами, ваше величество (фр.).

91

Мой маленький олененок (фр.).

92

Американская народная песня.

93

«Земля Дикси», народная песня, неофициальный гимн южных штатов. Дикси – неофициальное название Луизианы.

94

Бостонское чаепитие – акция протеста американских колонистов, уничтоживших груз чая в гавани 16 декабря 1773 года.

95

Рождественский ужин (фр.).

96

Канадский мясной пирог, «уши Христа» (жареные свиные шкурки). (фр.)

97

Народная канадская мелодия.

98

Вот проклятый тупица (фр.).

99

Собака, а не человек. Начальник отхожих мест (фр.).

100

«У чистого фонтана» (фр.), народная французская песня.

101

Птичка (фр.).

102

Отче наш, сущий на небесах (фр.).

103

Вперед, Пташка (фр.).

104

Грязная свинья (фр.).

105

Верую в Господа (фр.).

106

Здравствуйте, господин полицейский! (фр.)

107

Это ты! (фр.)

108

Кретин… грязная свинья (фр.).

109

Песня протеста 1904 года.

110

Известная песня времен Гражданской войны в США.

111

Из песни Джона Хилла «Есть сила в профсоюзе», 1913.

112

Или «Моя страна, это о тебе», неофициальный гимн США до 1931 года.

113

Популярная песня 1862 года композитора Джорджа Федерика Рута.

114

В переводе с английского «ведомость» или «летопись событий».

115

Добро пожаловать (нем.).

116

Песня «Человек, который сорвал банк в Монте-Карло», популярная британская песня для кабаре.

117

Я голоден. Я хочу пить. Я тебя люблю (фр.).

118

Счастливого Рождества, твоя дочь Сильви (фр.).

119

Хвала Господу (фр.).

120

Флп. 4: 8.

121

«Принц воров», роман Александра Дюма. В русском издании «Робин Гуд – король разбойников».

122

Прощай. Навсегда (фр.).

123

Принцип неприкосновенности личности.

124

Посмертное вскрытие.

125

Весна, весна (фр.).

126

Приключенческий роман баронессы Эммы Орци 1905 года.

127

Пока люблю, не забуду тебя никогда (фр.).

Content

Кейт Маннинг
Золоченые горы

Часть первая. Мунстоун

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Часть вторая. Сладкие грезы и трепет

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Часть третья. Каменоломни

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Часть четвертая. Искусство устраивать беспорядки

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Часть пятая. Птицы дьявола

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Часть шестая. Принцесса воров

Глава сороковая

Глава сорок первая

Примечания автора

Благодарности

Об авторе

Примечания