Венди Холден

ГУВЕРНАНТКА

Пролог

Абердин, Шотландия, июль 1987 года

Все было готово к приему гостей. Стол красного дерева в обеденной зале застелили белой кружевной скатертью. Сквозь широкое эркерное окно в комнату лился свет, и на золотистой кайме фарфоровых чашек плясали солнечные зайчики. На столе стояли тарелки для гостей и лежали светлые льняные салфетки, а еще — начищенные до блеска десертные вилки, щипцы для сахара, серебряный молочник и изящные, тоже серебряные чайные ложечки, которые так и сверкали на солнце.

А в прохладной кухне на самых изысканных тарелках, что только нашлись в доме, дожидались своего часа закуски. Каких сэндвичей тут только не было: и с копченым лососем, и с курицей, и с ветчиной, и с огурцом! Причем с каждого куска хлеба заботливо срезаны корки. На отдельных тарелках лежали круглые сэндвичи с джемом — их еще называют пенсами — любимое лакомство долгожданных гостей, а также сконы[1], кексы и великолепный шоколадный торт.

Комнаты утопали в цветах: их расставили по тщательно вымытым вазам и кувшинам, извлеченным из глубин буфета. Куда ни глянь, все было усыпано нежными лепестками, а в воздухе, смешавшись с запахом воска, витал сладкий аромат роз.

В гостиной с высоким потолком, расположенной напротив обеденной залы, у окна, выпрямив спину, стояла статная пожилая дама в бледно-розовом платье. На шее и на груди у нее поблескивали жемчуга. В больших, слегка раскосых глазах горело нетерпение. Дама порывисто дышала, вцепившись в край подоконника. Ее внимание было приковано к пересечению улицы, на которой стоял дом, и оживленного шоссе. Именно с той стороны она и ждала гостей.

Они ни разу не бывали в ее роскошном, просторном особняке из серого гранита, построенном на одной из богатейших городских улиц. В пасмурные дни дом казался чересчур мрачным, зато в погожие нарядно сверкал в лучах солнца. И сегодня, в самый разгар июля, как раз и выдался такой вот прекрасный, искристый денек!

Свет, проникавший в гостиную сквозь большое окно, падал на элегантную каминную полку, на которой выстроились шеренгой фотографии в серебряных рамках. С одной из них весело смотрели две улыбчивые девчушки в одинаковых юбках из шотландки и вязаных жакетах. Старшая обнимала за шею коричневого окраса собаку со стоячими ушками, а младшая — гладила. Позади девочек раскинулась клумба с тюльпанами, а чуть поодаль высились башни замка.

На соседней фотографии эти же девочки позировали уже в коронах. Теперь они смотрели торжественно и серьезно, а одеты были в длинные белые платья и отороченные мехом мантии, которые стелились по полу и ложились складками у их ног, точно бархатные реки. За спиной у девочек стояли мужчина и женщина — тоже в мантиях и больших, украшенных крупными драгоценными камнями коронах. Взгляд у мужчины был настороженный, а женщина смотрела смело и решительно.

Пожилая дама терпеливо ждала, уединившись в тихой гостиной. Время от времени она вздыхала, точно человек, чаявший исполнения своей заветной мечты. В остальном же в доме царила тишина, нарушаемая лишь тиканьем больших напольных часов. В камине, между двух альковов, полыхал огонь. Пускай на дворе и лето, но в шотландских домах неизменно царила прохлада. А в замках — тем более! Уж она-то знала об этом не понаслышке.

Вдруг дама еще сильнее выпрямилась и затаила дыхание. Вот он, долгожданный миг! Вдали, на широкой дороге, идущей от аэропорта, показался лимузин. Это, наверное, полицейское сопровождение! А сами гости, выходит, едут в следующем автомобиле. Сухонькие руки вцепились в подоконник еще крепче. Даме показалось, будто в одной из машин мелькнуло бледной вспышкой знакомое лицо.

Молодой человек в строгом костюме в тонкую полоску, сидящий на переднем сиденье второго автомобиля, открыл кожаный чемоданчик. Чувствовалось, что он к своим обязанностям конюшего[2] еще не привык и страшно нервничает. Он достал какие-то бумаги и развернулся к пассажиркам — двум темноволосым дамам средних лет. Их внешнее сходство сразу же бросалось в глаза.

Одна — загорелая, с ярким макияжем — была одета в розовое платье, дополненное крупными белыми бусами; вторая — с виду более консервативная — в кардиган, джемпер из бежевой шерсти и клетчатую юбку. На шее у нее красовалась двойная жемчужная нить, а густые волнистые волосы были зачесаны назад.

Новоиспеченный конюший, явно преисполненный глубокого уважения к своим спутницам, волнуясь, прочистил горло.

— Ваше величество, позвольте минутку внимания. Мы проезжаем улицу, на которой живет одна особа, которая когда-то служила в королевском дворце.

Дама в кардигане, которая до этого не отводила глаз от окна, развернулась в сторону конюшего.

— Зовут ее Мэрион Кроуфорд, — продолжал он. — И, по ее словам, она была гувернанткой вашего величества целых шестнадцать лет. Насколько я знаю, от нее каждый год приходят письма с приглашениями заехать к ней как-нибудь на чай по пути в Балморал, — поведал юноша и, сделав внушительную паузу, с робостью добавил: — Вот я и подумал, быть может, ваше величество…

— «Писем от Мэрион Кроуфорд можно касаться лишь очень длинными щипцами!» — с неожиданной живостью вставила загорелая дама и запальчиво посмотрела на сестру. — Помнишь это указание, Лилибет? Что скажешь?

Ответа не последовало. Шофер начал потихоньку снижать скорость. Впереди показалась синяя табличка, знаменовавшая конец улочки, на которой жила пожилая гувернантка.

Хозяйка дома, по-прежнему стоявшая у окна в гостиной, радостно замахала морщинистой рукой. Автомобили замедлили ход. Подумать только! После стольких лет они все же свернули к ней и остановились у самого дома! Ворота она распахнула заранее — как и всегда.

— Лилибет! — громко позвала дама в розовом платье.

Часть первая

Эдинбург, 1932 год

Глава первая

Платье получилось пышным: в нем так и хотелось танцевать и кружиться! Со стороны ни за что не скажешь, что сшили его дома, да еще по бесплатной выкройке из журнала. Матушка превзошла саму себя! Платье безупречно сидело в талии, подчеркивая стройную фигуру Мэрион, а чуть укороченный подол оголял ее красивые ножки.

Она уже хотела было перейти на другую сторону улицы, но вовремя отскочила назад. Мимо — прямо по лужам, оставшимся после недавнего ливня, — пронесся блестящий автомобиль с королевским гербом. Девушку окатило струей грязной воды, моментально запачкавшей юбку и чулки.

Мэрион ужаснулась. С деньгами у них в семье было туго, и потому новые наряды появлялись у нее нечасто. А теперь платье было безнадежно испорчено…

— Вот, возьмите! — послышалось откуда-то сзади.

Кто-то протянул ей смятый носовой платок.

— Спасибо, — отозвалась Мэрион и, не глядя, взяла его.

Первым делом надо спасать платье, остальное — потом! Но пока она оттирала грязную ткань, ее взгляд невольно задержался на обуви человека, вызвавшегося ей помочь. Ботинки у него были поношенные, а один из шнурков развязался. Но сшиты они были из плотной кожи и явно стоили немало.

— Пожалуй, следует представиться, — проговорил незнакомец. — Меня зовут Валентин.

— Валентин? — переспросила она, даже перестав на миг чистить платье, — и подняла взгляд, встретившись глазами с темноволосым молодым человеком. — Это в честь святого Валентина, не так ли?

— Все так говорят, — спокойно произнес он. — Но на самом деле в честь персонажа из «Двух веронцев».

Его английский был истинно британским, пускай и лишенным привычной чопорности и отрывистости, столь свойственной англичанам. По речи чувствовалось, что собеседник образован и далеко не беден, и, надо сказать, слушать его низкий, теплый, слегка хрипловатый голос было весьма приятно.

— Не видела этой постановки, — распрямившись, пожала плечами Мэрион.

— О, это я тоже слышу частенько! А вас как зовут?

— Мэрион.

— В честь девы Марион?[3]

— Все так говорят, — парировала Мэрион. И хотя это было ложью, она решила ничего больше не объяснять.

— Ну что ж, тогда мы квиты, — заметил он, широко улыбнувшись, а Мэрион вдруг точно током прошило от мысли, как же он красив!

Глаза у него были большие и черные, и в них поблескивали озорные огоньки. Непослушная прядь упала на лоб, придав Валентину сходство с непоседливым мальчишкой — хотя, наверное, они с Мэрион были ровесниками, и ему тоже было немногим больше двадцати. Помимо поношенных ботинок, его облаченье состояло из мятых фланелевых брюк, чуть потрепанного твидового пиджака и алого, точно пламя, шарфа. С плеча свисала холщовая сумка цвета хаки с откидным клапаном, на вид очень громоздкая и тяжелая.

— Вы, как я посмотрю, местная, — заметил он.

— Чего не скажешь о вас, — усмехнулась Мэрион.

— Неужели это так бросается в глаза?

— У вас нет шотландского диалекта.

— О да, научиться ему — это и впрямь целое дело, — невозмутимо отозвался Валентин. — Даже шотландцы — и те не справляются. В Глазго вон с этим совсем беда!

Мэрион не смогла удержаться от смеха.

Валентин вновь одарил ее ослепительной улыбкой.

— Я из Лондона. Не бывали там?

Мэрион покачала головой. Еще ни разу в жизни она не покидала пределов Шотландии, вот только это никогда ее особо не заботило. Но сейчас она вдруг почувствовала себя ограниченной провинциалкой.

— Мне пора, — сказала она.

— А можно вас проводить?

— С какой стати? — с подозрением поинтересовалась Мэрион.

— А с такой, что вы необыкновенно красивы!

Комплимент прозвучал столь неожиданно, что она снова чуть не расхохоталась. Но куда больше, чем смеяться, ей хотелось поверить, что он и на самом деле так думает.

— Эта прическа вам очень идет, — добавил Валентин, и на душе у Мэрион потеплело.

Сама она отнюдь не была довольна тем, как подстригли ее каштановые волосы. Стоило бы пойти к парикмахеру поопытнее, но денег хватило лишь на салон миссис Маккласки.

Короткая стрижка должна была привнести в ее облик изысканность и лоск, подчеркнуть ее свободу и независимость, но в действительности придала ей сходство с кроликом, с которого содрали шкурку. Во всяком случае, так казалось ее матушке.

— О, Мэрион! Что ты с собой сделала! — запричитала та, увидев новую прическу дочери.

«Это не я, это миссис Маккласки», — недобро подумала тогда Мэрион. Как ни крути, трудно следовать моде, когда в кармане нет ни гроша.

— Это называется «итонская стрижка», мама. Сейчас такое очень модно.

— Какая-какая стрижка? — недовольно переспросила миссис Кроуфорд. — Бандитонская? Оно и видно!

Однако же утонченный гость из столицы сделал Мэрион комплимент! Впрочем, обнадеживать его она не спешила. Но это было и не нужно: Валентин безо всяких приглашений бодро устремился вслед за девушкой.

— А куда вы направляетесь? — поинтересовался он, поравнявшись с ней.

— На Грассмаркет.

Его черные глаза удивленно округлились.

— Вы там… живете?

Мэрион так и подмывало подшутить над ним, но она, неожиданно даже для самой себя, ответила правдиво:

— Нет, только преподаю в свободное время.

Он перекинул тяжелую сумку на другое плечо.

— Что ж, я впечатлен!

Мэрион сделала вид, будто его похвала ее нисколько не тронула.

— Я хочу стать учительницей и как раз сейчас изучаю педагогику. И дети из малоимущих семей представляют для меня профессиональный интерес.

Она нисколько не сомневалась, что после этих слов Валентин уйдет. Как правило, новость о том, что Мэрион работает в трущобах, повергала людей в ужас. Спустя три года после печально известного биржевого краха и последующих экономических бедствий в народе укрепилось убеждение, что бедные сами виноваты в своих несчастьях. Но даже если это и правда, в чем Мэрион очень сомневалась, дети тут ни при чем.

Она решительно продолжила путь, прибавив шагу. К ее изумлению, Валентин по-прежнему шел рядом, несмотря на свою тяжелую ношу.

— В самом деле? Это же замечательно! — воскликнул он.

Может, и замечательно, но только с одной стороны. С другой же — страшно, жестоко и несправедливо. Еженедельные визиты Мэрион в трущобы познакомили ее с миром, который ужаснул бы и самого Диккенса. Нищета и зловоние — это еще полбеды, куда хуже то, как бедность воздействовала на умы — в самом прямом смысле слова. Дети, растущие в трущобах, страдали от рассеянности, соображали медленно, а от долгого недоедания начинали слепнуть и глохнуть. На то, чтобы прочесть книгу — пусть даже самую простую, — у них уходила целая вечность.

До Королевской Мили оставалось всего ничего. Пока они шли, на улице распогодилось и над городом раскинулось безоблачное синее небо. На севере поблескивал, точно сапфировый ковер, залив Ферт-оф-Форт. С южной же стороны возвышался над городскими башенками и шпилями величественный Трон Артура[4]. А над громадными вратами Эдинбургского замка нарядно блестел на солнце золотистый герб с королевским девизом — «Nemo Me Impugne Lacessit».

— «Никто не тронет меня безнаказанно», — с ходу перевел Валентин.

— Или, как сказали бы шотландцы, «ты со мной не шути, др-р-ружище!» — вставила Мэрион, по-шотландски растягивая согласные.

— Но с ними все же шутили — и дошутились, — заметил Валентин. — Марию Стюарт и Карла Первого казнили. А Якова Второго и Красавчика принца Чарли[5]лишили трона. На месте этих господ, — он выразительно кивнул на Холирудский дворец, — я бы поостерегся.

— Чего именно?

Его взгляд под непослушными прядями, упавшими на лоб, вдруг заметно посерьезнел, а Мэрион вновь отметила про себя, какое же у него красивое и благородное лицо, пухлые, выразительные губы, острые скулы.

— Всенародной пролетарской революции! — провозгласил он.

— Вы республиканец?

Его темные глаза сверкнули.

— Монархия как институт безнадежно устарела. Как вообще можно оправдывать систему, внутри которой все привилегии, власть и положение в обществе определяются исключительно происхождением?! В современном мире ей не место! — заявил он и, немного помолчав, взволнованно добавил: — Победа рабочих над правящим классом исторически неизбежна: это так же верно, как и то, что на смену зиме приходит весна!

— Так вы коммунист! — ахнув, воскликнула Мэрион.

— Ну да, красен насквозь, и что с того? — с усмешкой спросил он и посмотрел на нее.

Пространство между ними, казалось, наполнилось электрическими разрядами. Мэрион никак не могла отделаться от мысли, что он не только «красен», но и прекрасен — настолько, что у нее аж перехватило дыхание, а внизу живота разлилось тепло.

Он приоткрыл сумку, и Мэрион увидела, что та до отказа набита газетами с красной эмблемой «серп и молот» и крупным заголовком — «Дэйли Уоркер».

— Мне пора, — торопливо сказала она и сбежала по темным ступеням, ведущим от Замковой скалы.

Внизу ее ждала грязная мостовая и неприветливые, мрачные дома с высокими фронтонами. Когда-то здесь обитала городская аристократия. Теперь же Грассмаркет стал убежищем — если это слово тут вообще уместно — для людей совершенно иного сорта.

Она слышала, как Валентин бежит следом, но ему было за ней не угнаться. Пока он спускался по лестнице, Мэрион уже успела затеряться в лабиринте переулков. И теперь, прижавшись к влажной стене и вдыхая зловонный воздух, она думала о том, что же вынудило ее на этот внезапный побег.

От Валентина как будто бы исходила опасность, но какая? Коммунизм ее не страшил — скорее, наоборот — привлекал. Да и сам Валентин показался ей остроумным и обаятельным. А эта его улыбка, ослепительная и теплая, точно солнце! Мэрион вдруг захлестнула волна сожаления, но было уже поздно. Едва ли они встретятся вновь — в таком большом городе это попросту невозможно…

Дверь в жилище семейства Макгинти располагалась на первом этаже, по соседству с полуразрушенной лестницей, давно лишившейся перил. Как и всегда, Мэрион тут же отбросила всякие мысли о своих финансовых затруднениях. По сравнению с жителями таких вот домов она была богата как королева, как выходцы из монаршей семьи, по чьей милости пострадало ее платье. По счастью, грязные пятна потускнели — платок Валентина пришелся очень кстати. Она сунула руку в карман и нащупала матерчатый комок. Так значит, она забыла его вернуть!

Мэрион постучала в дверь, которая чудом удерживалась на петлях, и показалось маленькое бледное личико. Сперва на нем читалось настороженное выражение, но мгновенье спустя его озарила неподдельная радость.

— Мисс Кроуфорд!

Мэрион познакомилась с Энни прошлой зимой. Тогда девочке было восемь, но на вид ей трудно было дать больше пяти. Ее отец — шарманщик, зарабатывающий на жизнь игрой на улицах Эдинбурга, — всегда брал малышку с собой. В тот день, когда Мэрион их увидела, было особенно сыро и холодно, и босые детские ножки на мокрой мостовой казались замерзшими и жалкими. И все же девчушка с очаровательным рвением исполнила старинную шотландскую песню про озеро Лох-Ло́монд.

У Мэрион и у самой было старое пальто, а башмаки знавали дни и получше. Но в тот день, укрывшись под навесом ближайшего магазинчика, она, делая вид, что разглядывает столовое серебро, выставленное в витрине, благодарила судьбу за то, что у нее есть хотя бы такая одежда. Когда песня закончилась и шарманщик отошел в сторонку, Мэрион, улучив момент, подбежала к девочке.

— Почему ты не в школе? — ласково спросила она и тут же нахмурилась, увидев на щуплых детских руках синяки и ссадины. На лбу, под спутанными и грязными волосами, проглядывала глубокая, но уже заживающая рана.

В глазах Энни вспыхнул страх. Она сказала, что охотно пошла бы в школу, вот только отец всегда берет ее с собой, и она должна ему помогать. Ровно в этот момент из грязного паба, расположенного по соседству, вышел сам шарманщик. У него были маленькие недобрые глазки, точно у бойцовской собаки. Утерев рот тыльной стороной перепачканной руки, он шумно ругнулся на дочку и потащил ее за собой прочь, тут же вырвав из худеньких детских пальчиков шестипенсовик, полученный от Мэрион. Девушка, не теряя времени, устремилась следом, и в конечном счете отыскала не только Грассмаркет, но и свое, как ей казалось, истинное призвание.

К счастью, сегодня шарманщика не было дома. Матушка Энни, бледная, изнуренная женщина, работавшая уборщицей, лежала на постели, прикрыв глаза. Голова у нее была обвязана грязной фланелевой тряпицей.

— У мамочки голова болит, — сказала Энни.

Мэрион с сочувствием посмотрела на женщину, жалея, что не может ей помочь. К сожалению, она вовсе не врач, и уж тем более не водопроводчик, не стекольщик, не электрик или плотник — словом, не владеет ни одним из тех умений, которые в совокупности, вероятно, помогли бы сделать эту жалкую хибару хоть сколько-нибудь пригодной для жилья. Увы, она простая учительница, притом пока даже без диплома.

Но ведь образование — это начало всему! Если Энни научится читать и писать, если она овладеет азами арифметики, то сможет найти достойную работу и вырваться из этой дыры, да и мать вытащит!

Из размышлений ее вывел нетерпеливый вопрос Энни:

— А читать мы будем, мисс Кроуфорд?

— Да, Энни, конечно! Прости! — Мэрион поспешно достала «Принцессу на горошине».

Ей вдруг подумалось, до чего же неудачно она выбрала сказку. Но Энни, казалось, и не думала сравнивать свое незавидное жилище с роскошными хоромами, описанными в книге. Картинка с изображением большой кровати с пологом и горой нарядных, узорчатых матрасов привела ее в подлинный восторг.

— То была настоящая принцесса! — прочла Энни.

И Мэрион с щемящим сердцем принялась слушать, как малышка старательно складывает слоги в нехитрые слова.

Глава вторая

Мэрион просидела с Энни куда дольше, чем собиралась, а когда наконец пошла домой, Старый город уже купался в золотых лучах закатного солнца. Здесь, в самом сердце древней столицы, острее всего ощущалась вся ее мрачная красота.

Путь девушки пролегал мимо улочки, в конце которой маячило несколько молодых людей. Они что-то громко кричали, пересмеиваясь, а присмотревшись, Мэрион с ужасом поняла, что они еще и ожесточенно пинают что-то, лежащее на земле. Или кого-то. Неужели там, за мельтешением черных штанин и блестящих ботинок, и впрямь лежит человек? Парни избивали несчастного в полную силу. Эдак и дух выбить недолго!

Не тратя времени на раздумья, Мэрион бросилась в ту сторону по улочке, густо усеянной газетами. Приблизившись, она разглядела, что под градом ударов, свернувшись клубком, лежит мужчина. Судя по виду, бедняга был едва жив.

Девушку охватил ужас.

— Прекратите! — крикнула она, не медля ни секунды.

К ней тут же обернулся один из хулиганов, стоявших неподалеку. Он вскинул кулак, и в свете фонарей сверкнул кастет. Мэрион зажмурилась, готовясь к сокрушительному удару твердого металла по своей нежной плоти и хрупким костям.

Но удара не последовало. Парень, смерив ее взглядом, пожал плечами и отвернулся. Нападавшие неохотно отступили от своей жертвы и убрались восвояси. Мужчина остался неподвижно лежать на земле. Темные волосы разметались по лицу, а на белой рубашке алели пятна. И тут Мэрион узнала его. Это был Валентин.

— Смелости вам не занимать, дева Марион, — пробормотал он.

— Скорее уж, глупости, — тихо отозвалась она.

А через полчаса они уже сидели в таверне «У городской тюрьмы», неподалеку от улочки, где Мэрион нашла Валентина. Местечко тут было мрачноватое, но Мэрион это было только на руку: когда она чуть ли не на себе втащила Валентина внутрь и заказала ему стакан виски, чтобы оправился от потрясения, никто и бровью не повел. Себе она взяла то же самое. А потом они оба повторили заказ.

Оказалось, что Валентин вовсе не в таком плачевном состоянии, как Мэрион сперва привиделось. Кровь на груди оказалась всего-навсего ярко-красным шарфом. Ему подбили глаз, рассекли губу, а щека предательски опухла, но жизненно важные органы ничуть не пострадали, как и зубы: его ослепительная улыбка по-прежнему была широка.

— Главное — свернуться клубком, как ежик, — поведал он. — Сжаться в комочек, как можно крепче.

— Говорите со знанием дела, — заметила Мэрион.

— Что поделать, издержки работы, — кивнул он на газеты, подобранные с земли. Мэрион собрала самые чистые из них и сложила в сумку, найденную у подножья городской стены. — Как-никак, коммунизм не всем по душе. А уж поклонникам Муссолини — тем более.

— Так зачем вы этим занимаетесь?

Он достал из кармана пачку сигарет и протянул одну ей. Мэрион еще ни разу в жизни не курила, но зажала бумажную трубочку между пальцев и поднесла к губам. Валентин чиркнул спичкой, и та вспыхнула. Мэрион подалась вперед, чтобы прикурить, и вдруг оказалась совсем близко от его лица. Она почувствовала запах — от Валентина пахло табаком и чем-то пряным и теплым — и торопливо отстранилась.

— Все члены партии должны продавать нашу газету.

Мэрион достала из сумки один из номеров и быстро его пролистала.

— Выглядит скучновато.

Валентин рассмеялся.

— Если вы имеете в виду, что тут нет пошлостей и веселых шуточек, которыми так и пестрит популярная пресса, то это сделано намеренно.

— Да? Но зачем?

— Чтобы не отвлекать народ от борьбы, разумеется!

— А вдруг ему нравится отвлекаться? — предположила Мэрион и еще немного полистала газету. — А у вас тут ни карикатур, ни модных новинок! Даже советов по ставкам на скачках — и тех нет!

— Ставки на скачках никак не помогут уничтожить оплот буржуазии, — уверенно заявил он. — А мода — тем более.

Мэрион закрыла газету.

— Меня вот эта ваша революция совсем не вдохновляет!

— Да? — Валентин выпустил тонкую струйку дыма. Отчего-то это показалось Мэрион ужасно соблазнительным. — А что лично вы делаете для того, чтобы вернуть обществу равенство и справедливость?

Мэрион удивленно уставилась на него. Разве ж это не очевидно?

— Я помогаю жителям трущоб. Учу читать бедняков — самых настоящих, всамделишных.

Валентин нетерпеливо отмахнулся.

— Пусть так, но за кого вы отдали свой голос на прошлых выборах?

— За Рамсея Макдональда[6].

Валентин насмешливо фыркнул:

— Ой, ну это вообще пустой номер!

Первое лейбористское правительство и вправду всех горько разочаровало — с этим невозможно было спорить. Но, что самое страшное, лейбористский премьер-министр впоследствии сделался главой национальной коалиции, в которой ровным счетом ничего лейбористского не осталось, как, впрочем, и от партии Макдональда.

Это были первые в жизни Мэрион парламентские выборы (и по совместительству второе голосование в стране, в котором учитывались голоса женщин), и когда восторг от участия в них поутих, стало очевидно, что реальность отнюдь не оправдала сказочных ожиданий. И все же соглашаться с Валентином ей не хотелось. Его самоуверенность начинала не на шутку действовать ей на нервы.

— Но это же не только вина Макдональда! — вступилась она. — Ему пришлось нелегко: чего только стоит мировой финансовый кризис! А биржевой крах?!

Но Валентин твердо стоял на своем:

— Но не обязательно было урезать госрасходы! Можно было поступить по завету Мейнарда Кейнса[7]и укрепить экономику! А не сокращать зарплаты, обкрадывая и без того бедных людей! Разве же это социализм?!

В душе у Мэрион вспыхнуло негодование. Валентин говорил так, будто сама она не имела об этом ни малейшего понятия, словно она не сталкивалась каждую неделю с живыми последствиями такой вот государственной экономии, сильнее всего ударившей по тем, кто и так не мог похвастаться богатством. «Интересно, — подумалось ей, — знает ли он вообще, какова она — жизнь бедняков, или все его разговоры о народных массах — только пустая болтовня?»

Валентин невозмутимо осушил стакан.

— Не хотите еще? Между прочим, на раз притупляет боль.

— Нет, мне пора домой, — отказалась Мэрион.

Валентин тут же вскочил.

— Я вас провожу.

— Ни в коем случае, — отрезала Мэрион, представив матушкину реакцию при виде коммуниста, насквозь пропахшего виски, да еще в синяках.

Он широко улыбнулся, точно прочитав ее мысли.

— Ну тогда дойдем до моей автобусной остановки.

— Вот уж не думала, что революционеры ездят на автобусах.

— Что поделать? Надо же как-то перемещаться.

Мэрион взвалила на плечо его сумку с газетами и взяла Валентина под руку. Он тяжело навалился на нее, а по пути то и дело горестно вздыхал и морщился от боли. Она нисколько не сомневалась, что он притворяется — пусть и самую малость.

— Лучше обнимите меня. Вот так, — сказал он и положил ее руку себе на пояс. По коже у Мэрион побежали мурашки, а руку точно огнем обожгло. В следующий миг это жаркое пламя заполыхало уже у нее в сердце. Внутри вспыхнул ослепительный свет, точно кто-то ударил по выключателю.

Они продолжили путь по темным улицам. Та самая остановка оказалась удивительно далеко.

— Мы пришли, — наконец объявил Валентин, кивнув на остановку в тени раскидистого дерева.

А потом вдруг взял и поцеловал ее. Мэрион еще ни разу никто не целовал, тем более так нежно и вместе с тем так настойчиво. Прильнув к Валентину, она ощутила, как по телу прокатилась жаркая волна. Когда они наконец оторвались друг от друга, ей показалось, что ее губы распухли, увеличившись чуть ли не вдвое. Внизу живота что-то сжалось и запылало. Она понимала, что должна оттолкнуть его, но поцелуй ей понравился, и от него это не укрылось.

Сумка звучно шлепнулась на тротуар. Валентин достал из кармана ручку, удивительно проворно опустился на корточки и написал что-то на самой верхней газете. Потом послышался треск разрываемой бумаги. А в следующий миг он вложил ей в ладонь обрывок газеты, где прямо под изображением серпа и молота значился адрес университета.

— Приходи повидаться, — сказал он, неожиданно перейдя на «ты».

Мэрион спрятала адрес в карман. Само собой, навещать Валентина она не собиралась.

Наконец подъехал автобус, и Валентин вскочил в него. Проходя мимо водителя, он что-то негромко сказал, и тот так и покатился со смеху. Автобус с ревом уехал, унося молодого человека с собой. Мелькнув в окне красной молнией, он с улыбкой помахал Мэрион.

Глава третья

Мэрион надеялась, что матушка уже спит. Но пока девушка приближалась по узенькой улочке к дому, она успела заметить полоску света между двумя занавесками на окне гостиной. Мэрион вставила ключ в замок и вошла в тесную прихожую.

— Мэрион!

Заглянув в гостиную, она увидела матушку, которая уютно устроилась с шитьем в кресле у камина; яркие лучи настольной лампы очерчивали ее фигуру. От этой столь знакомой и милой сердцу картины Мэрион захлестнула волна нежности.

— Здравствуй, мама! Прости, что опоздала.

Однако на круглом простодушном лице миссис Кроуфорд не появилась привычная улыбка. Оно было омрачено беспокойством, а во взгляде пылало возмущение.

— Ужасно опоздала! Мы не знали, что и думать!

Неприятное предчувствие мурашками пробежало по спине Мэрион.

— Мы?

— Питер заходил! Или ты забыла, что он обещал заглянуть?!

Питер! Ее приятель-старшекурсник из колледжа! Они ведь собирались вместе сходить в театр, на «Микадо»! Мэрион, простонав, опустилась в кресло напротив и закрыла лицо руками.

— Он тебя ждал до последнего, — укоризненно продолжала миссис Кроуфорд. — Но потом подумал, что ты, видимо, решила встретиться с ним прямо в театре, — и ушел.

Мэрион представила, как Питер вытягивает длинную шею в людном фойе, беспокойно высматривая ее близорукими глазами сквозь стекла очков в стальной оправе. И с губ ее сорвался стон раскаяния.

— Нет, Мэрион, в самом деле! Как тебе не стыдно так с ним обходиться? — вопросила мать. Недовольство в ее голосе сменилось гневом. — Он ведь такой милый мальчик! И так тебе предан — это уж вне всякого сомнения!

— О чем ты говоришь, мама? — отозвалась девушка. — Мы просто друзья.

Питер ей нравился, но не более того. А вот матушка горячо его любила. Серьезный, вежливый, трудолюбивый и надежный, он являл собой просто идеал зятя. Но от одной мысли о том, что придется делить с ним супружеское ложе, Мэрион передергивало.

— А Питер, по-моему, думает совсем иначе. Лучшей партии тебе вовек не найти!

Мэрион хотела было пустить в ход свою любимую отговорку — напомнить, что она вообще никакие партии себе искать не собирается и Питер ей не интересен, как и любой другой мужчина. Но потом вспомнила Валентина, и на щеках тут же вспыхнул румянец.

Матушка окинула дочь взглядом и испуганно ахнула.

— А с платьем твоим что стряслось? Оно ведь новехонькое! Это что, кровь?!

— Ну да… Понимаешь, на улице была драка, и я…

— Драка?! — взвизгнув, переспросила миссис Кроуфорд.

— Да не волнуйся, мама, меня-то никто не тронул! Просто я помогла одному пострадавшему.

На лице миссис Кроуфорд проступило неподдельное осуждение.

— Стало быть, ты забыла о Питере и испортила новое платье, а все ради того, чтобы помочь какому-то драчуну?!

— Ну, можно и так сказать… — Мэрион устало опустила плечи, не в силах дальше спорить.

Матушка сжала свои полные губы в тонкую линию и, отложив шитье на маленькую деревянную тумбочку, стоявшую неподалеку, встала и расправила платье.

— Пойду спать, — холодно объявила она и вышла из комнаты.

Мэрион остановила на незажженном камине полный смятения взгляд. Ее матушка почти никогда не злилась. После смерти отца у Мэрион не было никого роднее и ближе, чем она. Видимо, это еще один знак того, что не стоит больше встречаться с этим Валентином. Они ведь только познакомились, а от него уже одни неприятности! Чутье ее не обмануло: он поистине опасен.

А на следующий день весь мир для нее словно преобразился, стал острее и ярче. Небо было голубым-голубым, точно одежды Мадонны, а Ферт-оф-Форт искрился серебром. Клумбы садов Принцесс-стрит очаровывали своим пышным многоцветием. Но с этой новой остротой чувств к Мэрион вернулось ощущение несвободы. Она как никогда явственно чувствовала, что город, который до сего дня был для нее целым миром, — это лишь крошечная его частичка.

Она торопливо вбежала в колледж, тут же почувствовав непривычно сильный запах мебельной полироли, который ударил в нос. А ее собственные каблуки стучали по выложенному елочкой паркету вдвое громче обычного. Мэрион опоздала, что бывало с ней нечасто; занятия уже начались. Сквозь стеклянную дверь она различила директрису колледжа, дородную женщину в твидовом костюме, которая уже вовсю вещала.

А еще она увидела в первом ряду светловолосую голову Питера. Он обернулся и посмотрел на нее сквозь очки. Мэрион ответила ему печальным, виноватым кивком, но он великодушно улыбнулся и показал глазами на свободное место рядом с собой. Мэрион встретила его взгляд со смесью облегчения и какого-то нового чувства — сродни раздражению.

Глубоко вздохнув, она проскользнула в дверь и стала пробираться к своему месту между рядами стульев. Мисс Голспи окинула ее строгим взглядом.

— Замечательно, что вы пришли, мисс Кроуфорд. — сухо проговорила она. — Мы как раз заканчиваем изучать труды доктора Фрёбеля[8]!

Мэрион кивнула и опустилась на стул.

— Можешь взять у меня конспекты, — прошептал Питер, кивнув на тетрадь, исписанную тонким, размашистым почерком.

Его взгляд лучился теплом, и Мэрион почувствовала, как сами собой сжались пальцы у нее на ногах.

После занятий мисс Голспи велела Мэрион зайти к ней в кабинет. Питер сделал знак, что подождет у двери, и с поникшим видом отошел в сторонку.

Мэрион с трепетом вошла в обитый дубовыми панелями кабинет директрисы. Мисс Голспи сидела под портретом основательницы Гертон-колледжа — первого женского колледжа в Кембридже, в котором она сама училась когда-то. Мэрион замерла перед ней, ожидая выговора.

— Мне написала леди Роуз Левесон-Гоуэр, — вместо этого начала директриса. — Ее супруг служит адмиралом в Росайте.

В Росайте, неподалеку от Эдинбурга, находилась крупная база Королевского военно-морского флота. Мэрион кивнула, давая понять, что представляет, о сколь значимой фигуре идет речь.

— Ее дочери, леди Мэри, нужна учительница на лето. Меня попросили кого-нибудь порекомендовать. И я сразу подумала о вас.

Это была удача, и огромная! Изабель Голспи могла выбрать любую из своих учениц, тем более что Мэрион даже еще не была старшекурсницей. Да и деньги им с матушкой не помешают — об этом и говорить нечего!

— Спасибо вам! — с благодарностью воскликнула Мэрион.

Она вышла за начищенные до блеска двойные двери, и Питер ринулся ей навстречу.

— Извини за вчерашнее, — сказала ему Мэрион.

— Да, неудачно вышло, — грустно отозвался Питер. — Нанки-Пу[9] был просто великолепен, а ты не увидела…

— Как жаль!

— Ладно, не переживай. У меня для тебя новости, — сообщил он, и его светлые глаза за линзами очков радостно блеснули. Мэрион еще не доводилось видеть его в таком восторге. — Но сперва пойдем в «Дженнерс», выпьем чаю! — с энтузиазмом, который тоже был ему совсем не свойственен, добавил он.

Мэрион удивленно уставилась на Питера. «Дженнерс» считался одним из лучших универмагов города, и цены в его ресторане были соответствующие. Питер не привык сорить деньгами, а сама она уже и так потратилась на билет в оперу, который в итоге пропал. Стало быть, новости, которые он хочет ей сообщить, действительно очень важные.

В «Дженнерс» они уселись среди серебряных чайников, подставок, наполненных выпечкой, и пальм в горшках. Небольшой оркестр играл вальс. Вечер выдался душный, и сквозь звон фарфоровой посуды и гул голосов слышно было, как разрезают густой воздух вентиляторы, висящие на потолке. «Не хватает только парочки слонов», — обмахиваясь платком, подумала Мэрион и не смогла сдержать улыбку, когда мимо в самой что ни на есть слоновьей манере прошествовали две пышнотелые эдинбургские матроны.

Лицо у Питера раскраснелось и взмокло от пота. Ко лбу прилипли тоненькие прядки светлых волос. Взяв с тарелки сэндвич с яйцом и откусив кусок, он объявил:

— Мне предложили работу. Постоянную учительскую должность!

— Питер, это замечательно!

Он смерил ее взглядом.

— Да, и впрямь неплохо.

— А где?

У них с Питером были совершенно разные преподавательские амбиции. Он давно мечтал поработать в какой-нибудь из лучших частных школ страны. И вот эта мечта исполнилась: оказалось, что его берут младшим преподавателем древних языков и античной литературы в какую-то школу неподалеку от Инвернесса.

— Поздравляю! — радостно воскликнула Мэрион.

Он не сводил с нее глаз, в которых отчетливо читалась тревога.

— Я тут подумал… — начал он. — Точнее, хотел спросить…

— О чем? — уточнила она, силясь сдержать смех: Питер слегка изменил положение тела, и теперь папоротник, растущий в горшке у него за спиной, казалось, торчал прямо из его головы.

— Выходи за меня! — задыхаясь от волнения, выпалил он.

Мэрион резко опустила чашку на блюдце и схватилась за подлокотники. Голова закружилась, точно она пила джин, а вовсе не эрл-грей. Она выхватила из кармана грязный платок — платок Валентина. И уставилась на Питера. Стук сердца гулко отдавался в висках. Какое замужество?! Ей ведь чуть больше двадцати, и она только начинает путь по ослепительной дороге жизни!

— Еще чаю, мадам? — подошла официантка с серебряным чайником в руках — она, вне всяких сомнений, слышала их разговор.

— Само собой, ты поедешь со мной! — добавил Питер, когда официантка ушла, и откусил еще немного от сэндвича. — Жить будем при школе.

Ослепительная дорога в ее воображении тут же исчезла за тоскливым фасадом школы, отрезанной от остального мира горами и глубокими озерами. И Питером, который был ей другом, но которого она вряд ли смогла бы когда-нибудь полюбить. Она не чувствовала к нему ни капли физического влечения.

— Что скажешь? — спросил он, ободряюще улыбнувшись. В зубах у него завяз кусочек салата.

Мэрион глубоко вздохнула.

— Питер, мне очень приятно… — начала она и невольно поморщилась, увидев в его светлых глазах надежду. — Но, если честно, о свадьбе я пока вообще не думаю. Работа для меня на первом месте, да и потом, мне ведь еще целый год учиться, — поспешно добавила она.

В его взгляде мелькнуло разочарование.

— Какая же ты карьеристка, Мэрион!

Она кивнула, радуясь, что он принял ее отговорку.

— Пожалуй, ты прав.

— Хорошо хоть, я не успел спросить разрешения на свадьбу у твоей матушки.

Мэрион мысленно возблагодарила за это небеса. Разговор вышел неловким, но ведь все могло сложиться куда как хуже! Узнай матушка после вчерашнего скандала, что она, Мэрион, не хочет выходить замуж за Питера, у той, всегда такой выдержанной и спокойной, точно случился бы сердечный приступ.

— Впрочем, я рад, что дело именно в работе, а не в том, что ты нашла другого парня.

Они расстались у универмага. Питер выглядел удовлетворенным, как человек, который узнал правду и сделал все, что было в его силах. Он быстро ушел, а Мэрион замешкалась. Возвращаться домой не хотелось. Матушка, которая по-прежнему сердилась из-за испорченного платья и несостоявшегося похода в театр, явно будет не в восторге от последних новостей.

Мэрион пошла по улочке, вдоль пекарен, радуясь, что можно прятаться в тени от зданий. Чем ближе она подходила к университетскому кампусу, тем роскошней становились дома, и тем отчетливее в них просматривались черты неоклассицизма. Наконец она приблизилась к самому университету с его множественными куполами, каменными портиками, украшенными статуями, канелюрами и элегантными широкими ступеньками. Именно так, по мнению Мэрион, и должен был выглядеть настоящий храм науки. Она забрела сюда безо всякой задней мысли — казалось, ноги сами ее принесли.

В кармане по-прежнему лежал обрывок газеты с адресом. И, конечно, носовой платок. Может, стоит заглянуть ненадолго в гости, раз уж она тут оказалась? Просто посмотреть одним глазком, как тут живут, и мигом уйти.

Швейцар со знающим видом указал нужную дверь. Сердце в груди у Мэрион взволнованно колотилось. Она думала, что страшно смутится, увидев Валентина, но вместо этого внутри вдруг вспыхнула радость.

— Я знал, что ты придешь, — заявил тот, ни капли не удивившись ее появлению.

Одет он был точно так же, как и вчера. На подбородке появилась щетина. Шею по-прежнему украшал красный шарф, а на рубашке темнели пятна крови. Неужели он прямо в этой одежде и спал?

В комнате царил сущий бедлам. Одежда валялась на полу, а дверца шкафа была распахнута, являя взору беспорядочный ворох бумаг. На каминной полке стоял бюст — по всей видимости, Ленина, — а на стенах были беспорядочно развешены плакаты, изображающие крепко сбитых крестьян и рабочих. Все вокруг было завалено газетами и книгами, тут и там стояли переполненные пепельницы. В комнате повисла удушающая вонь застарелого сигаретного дыма.

— Нельзя ли немного проветрить? — попросила Мэрион, зажав рот ладонью.

Валентин послушно бросился к окну. По тому, как неумело он возился с рамой, сразу стало понятно, что раньше он к ней никогда не подходил. Но все это скорее изумило Мэрион, чем ужаснуло. Она и не думала, что можно с таким равнодушием относиться к своему быту, так решительно пренебрегать уютом и порядком. Ей впервые встретился такой человек, и он казался ей удивительным и загадочным.

— А что ты изучаешь? — спросила она, силясь разглядеть корешки книг на полках. Большинство из них были повернуты к стене — видно было, что к этим книгам уже давно никто не притрагивался.

— Историю. Но на самом деле тружусь на благо будущего. Ради победы славной революции! — Приблизившись, он заключил девушку в объятия и поцеловал — а потом еще и еще.

Его постель была разобрана, а простыни — смяты и перекручены, но она этого не заметила. В ней вдруг вспыхнула слепящая, почти животная страсть. Они сорвали друг с друга одежду, и Мэрион ощутила теплое прикосновение его кожи. Валентин развел ее ноги в стороны и склонился над ней.

— Это твой первый раз? Не бойся, я буду бережен, — пообещал он.

Она вцепилась в его мускулистую спину и прошептала:

— Это ни к чему.

А после все изменилось. Казалось, мир рассыпался на кусочки, а потом собрался заново, но совсем не так, как раньше. А Мэрион вдруг накрыла волна спокойствия и радости, точно она наконец обрела то, чего так долго искала.

Глава четвертая

Начались летние каникулы, и Мэрион приступила к работе в семействе Левесон-Гоуэров. Денег ей платили немного — даже меньше, чем она рассчитывала, но, как правильно заметила матушка, бедным выбирать не приходится. Мэрион часто вспоминался Грассмаркет. Дом Кроуфордов богатством не отличался, но и назвать его нищенским тоже было никак нельзя.

А вот дом адмирала, напротив, блистал великолепием. По всему чувствовалось, что здесь живут выходцы из совсем иного социального слоя. Ничего подобного Мэрион в жизни не видела. Дом с прислугой был ей в новинку, точнее сказать, показался удивительно старомодным. Держать прислугу в эпоху всеобщего избирательного права и изобретения всевозможной бытовой техники — это сущий анахронизм, во всяком случае, таково было ее убеждение. То же она думала и об иерархии, запрещавшей слугам с ней разговаривать. Как гувернантка она занимала промежуточную ступень между семьей и обслугой.

Неписаный закон нарушала разве что кухарка — вот уж кто любил поговорить (по большей части о своих нанимателях и об их связях в высшем обществе). Всякий раз, когда Мэрион проходила через кухню по пути в дом — или из дома, — кухарка неизменно потчевала ее отборными сплетнями. Вот только Мэрион они нисколько не интересовали.

Знала ли она о том, что герцогиня Йоркская приходится леди Роуз Левесон-Гоуэр сестрой? Нет, не знала. А слыхала ли, что леди Роуз зовет сестру Желторотиком? Нет, но это ее нисколько не заботила. А рассказывали ли ей, что достопочтенного Уильяма Спенсера Левесона-Гоуэра, супруга леди Роуз, друзья называют не иначе, как Пушинка? Это Мэрион позабавило. Пушинками обычно зовут худощавых и легких людей, а в адмирале веса было фунтов за двести[10].

По мнению кухарки, леди Роуз могла бы подыскать себе куда более выгодную партию, чем адмирал Росайта. И в это было нетрудно поверить. Леди Роуз была чудо как хороша собой — точно красавица со старомодной валентинки. У нее были овальное лицо и нежная кожа цвета густых сливок. Природа наделила ее прямыми черными бровями, тонким, ровным носом и золотистыми волосами. Но больше всего в ее облике поражали сияющие глаза фиалкового цвета.

— Так вот! — продолжила кухарка, многозначительно округлив глаза, чтобы подчеркнуть значительность сведений, которые она намеревается сообщить. — Поговаривают, что ее светлости предлагали руку и сердце раз двадцать, а то и больше! Даже сам принц Уэльский — и тот был от нее без ума!

— Ну надо же… — отозвалась Мэрион, прекрасно понимая, что кухарка не заметит в ее голосе ни тени иронии.

Миссис Кроуфорд, напротив, всегда с нетерпением ждала новостей из мира аристократов и выслушивала их с большим удовольствием. Поэтому Мэрион пересказывала ей все, что только могла упомнить. После отъезда Питера, ставшего для матушки настоящим потрясением, радостно было видеть, как она наслаждается своей близостью к придворным кругам. О том, что ее дочь теперь вхожа в общество сильных мира сего, тут же узнали буквально все — и друзья, и соседи, и даже покупатели в очереди к прилавку мясника.

А вот близость дочери с Валентином миссис Кроуфорд отнюдь не радовала. Она с самого начала невзлюбила этого молодого человека и оказалась совершенно нечувствительна к его чарам, а его фамильярная манера возмутила ее до глубины души. Питер никогда бы себе не позволил заявиться на порог без приглашения, называть хозяйку дома не иначе как «миссис К.» и беспардонно лакомиться всем, что только найдется в буфете. Выслушивая все эти жалобы, Мэрион каждый раз думала о том, что Валентин позволяет себе много других дерзостей, о которых Питер не осмелился бы даже мечтать — дерзостей, которые приносят ей столько радости и наслаждения.

Политические взгляды Валентина тоже вызвали у миссис Кроуфорд острое неприятие.

— Только и знает, что болтать о рабочем классе, хотя сам ни единого дня в своей жизни не проработал! — возмутилась она как-то раз.

— Но он ведь еще учится, мам, — заметила Мэрион.

На самом деле она была целиком и полностью согласна с миссис Кроуфорд и все-таки почла за долг защитить от нее Валентина. Хотя истинное положение вещей было и того хуже: на деле Валентин куда чаще бывал на бесчисленных партийных собраниях, чем на лекциях.

— Каковы же его намерения? — осведомилась миссис Кроуфорд.

Мэрион нутром ощутила, что про победу над капитализмом лучше не заикаться.

— Ну мам! На дворе тысяча девятьсот тридцать третий! Девушкам уже не нужны мужчины «с намерениями». У нас и свои есть!

Впрочем, Валентин и вправду имел кое-какие намерения, но они миссис Кроуфорд точно не понравились бы. Когда стало понятно, что она против его появления в доме, молодые люди взяли за привычку отправляться на долгие прогулки за город, причем в любую погоду. Там-то Валентин и достигал своих «целей» — на залитых солнечными лучами вересковых полях или в пещерах, если день выдавался дождливый.

А после он рассказывал о себе. Валентин происходил из богатой лондонский семьи и, точно конфетти, сыпал упоминаниями о разных местечках английской столицы. После его рассказов Мэрион еще острее ощущала себя узницей крошечного мирка.

В юности он сменил немало частных школ, причем из многих его выгоняли.

— А твоя матушка не ругалась? — поинтересовалась Мэрион, когда узнала об этом. Ей-то казалось, что такими возможностями получить образование ни в коем случае нельзя разбрасываться.

— Матери было не до того, — с пренебрежением заметил Валентин. — Она тогда наслаждалась жизнью в Монте-Карло со своим вторым муженьком.

Мэрион задумчиво слушала его. Мир, о котором он рассказывал, казался ей диковинным и чуждым.

— А за что тебя выгоняли из школ?

— Сейчас перечислю, — взмахнув сигаретой, пообещал он. — Сперва мы отказались проходить военную подготовку. А потом выкрасили статую короля красной краской.

«Вот так глупости», — подумала она, а вслух уточнила:

— Кто это — «мы»?

— Мы с Эсмондом, — пояснил он так, будто это имя говорило само за себя.

— А кто он?

— Мы с ним вместе учились в одной из школ. Он-то и познакомил меня с коммунизмом, кстати сказать. А еще он выпускал журнал «Вне границ»!

В его голосе звучали подобострастные нотки, и Мэрион ощутила укол ревности. А Валентин так и заливался соловьем, на всевозможные лады расхваливая Эсмонда, этого бесстрашного борца с предрассудками.

— В День памяти павших[11] мы тайком рассовали антивоенные листовки во все молитвенники. Когда объявили минуту молчания, все листовки вылетели наружу. Ох и переполох тогда начался!

Эта выходка показалась Мэрион дерзкой. В конце концов, за четыре страшных года война унесла миллионы жизней.

— И зачем было так себя вести? — укоризненно спросила она.

— А затем, что в частных школах ученикам навязывают вредную и устаревшую классовую систему! — бойко ответил Валентин, но эти слова только сильнее разозлили Мэрион.

— Трущобы ничем не лучше, — парировала она. — Но оттуда, увы, не так-то просто вырваться.

Валентин приподнялся на локте.

— Кто бы говорил? Ты-то у нас работаешь в доме сестрицы герцогини Йоркской!

Мэрион посмотрела на него. Валентин обезоруживающе улыбался, и она тут же растаяла. Он был невообразимо хорош собой, к тому же споры только возбуждали их обоих.

— Да, но только до осени, — напомнила она. — А в сентябре я вернусь в колледж. И на Грассмаркет.

Ну а пока она сполна наслаждалась ежедневными прогулками вдоль побережья, любуясь очертаниями Росайта и серебристым блеском пролива Ферт-оф-Форт, мерцающего за деревьями. Вдоль лесной тропы росли дикие цветы: голубая и лиловая герань, розовая смолевка, белая звездчатка. Каждый раз, когда Мэрион шла этой дорогой, ей казалось, что цветы с восхищением заглядываются на нее, и ей это очень нравилось. Она любила украшать ими шляпку, маскируя помятость.

— Ну как проходят уроки? Вы с Мэри поладили? — очаровательно улыбнувшись, спросила у нее всеобщая любимица леди Роуз по прошествии нескольких недель.

Дело было под вечер, и хозяйка дома пригласила Мэрион в гостиную, которая полнилась ароматами цветов. Вазы с ними стояли повсюду, куда ни кинь взор. Ее светлость обожала цветы, в особенности розы, и потому они присутствовали здесь во всем изобилии размеров и оттенков.

— Все прекрасно, — ответила Мэрион, нисколько не покривив душой. Она и вправду питала теплые чувства к Мэри, несколько медлительной, но очень смышленой девчушке. — Мэри — настоящая умница, — добавила она.

— Вам и в самом деле удалось ее «зацепить»! Она ведь мне все уши прожужжала про каких-то гениальных профессоров из Кембриджа, расщепивших атом!

— Вы, наверное, о Кокрофте и Уолтоне, — улыбнулась девушка.

Их смелый новаторский эксперимент буквально заворожил Мэри, которая явно питала склонность к естественным наукам.

— А вы не думали отправить Мэри куда-нибудь учиться? — спросила Мэрион.

Это решение казалось ей самым что ни на есть очевидным, учитывая, что осенью ей самой предстояло вернуться в колледж.

Прекрасные фиалковые глаза леди Роуз изумленно округлились. Ее хорошенькое овальное личико на мгновенье застыло, но вскоре к нему вернулось привычное милое выражение.

— Бог с вами, мисс Кроуфорд! Как по мне, это совсем не обязательно! К примеру, нас с сестрами воспитывала гувернантка — и больше никто! И мы все удачно вышли замуж! — Леди Роуз сделала выразительную паузу. — А кое-кто — весьма и весьма удачно, — многозначительно добавила она.

Мэрион подняла на ее светлость удивленный взгляд. Неужели та еще не поняла, что времена, когда успешное замужество было единственной путевкой в интересную жизнь (если так вообще можно выразиться), давно миновали? Как-никак, сегодня женщина может получать образование и строить карьеру! А леди Роуз, по всей видимости, прочно застряла в Средневековье.

Спустя неделю, когда Мэрион в очередной раз зашла в комнату для занятий, Мэри поприветствовала ее радостным возгласом:

— У меня прекрасные новости! Завтра приезжает тетя Питер!

Мэрион тут же представилась рослая, мужеподобная женщина в брючном костюме и с моноклем. Надо ли говорить, что эта картинка отнюдь ее не вдохновила? Мэрион взяла со стола тоненькую книжку.

— Ну что, ты удобно устроилась? Давай узнаем, что было дальше с Аланом Бреком и Дэвидом Бэльфуром!

И они погрузились в чтение «Похищенного»[12]. Вскоре Мэри с интересом спросила у гувернантки, примкнула бы та к якобитам, если бы жила в их эпоху.

— Вот уж ни за что! — Мэрион отрицательно качнула головой. — Не тот путь они для себя избрали.

— А я бы пошла защищать Красавчика принца Чарли! — с жаром призналась Мэри.

— Но ведь он стольких людей предал! — напомнила Мэрион. — Они за него жизнь готовы были отдать, а он их оставил, сбежал за границу и не вернулся!

Мэри мрачно задумалась над столь неудачным образчиком королевского поведения. Но тут ей на ум пришла хорошая мысль.

— А вот принц Уэльский никогда бы так не поступил! — воскликнула она.

Когда урок закончился, Мэрион собралась домой и надела шляпку. Сорванные утром цветы уже поникли и печально свисали с полей, придавая головному убору еще более жалкий вид, чем обычно.

На пороге она столкнулась с леди Роуз, которая тоже куда-то собиралась. На той была аккуратная шляпка-клош перламутрового цвета, украшенная пером в тон.

— Мисс Кроуфорд! — радостно воскликнула она при виде гувернантки. — Как же я рада, что вы еще здесь!

Мэрион замерла, не зная, что думать. Неужели хозяйка дома узнала, как нелестно она отзывалась о Чарльзе Эдуарде Стюарте? Некоторым шотландцам ее мнение резко не понравилось бы.

— У нас завтра гости, — сообщила леди Роуз.

Мэрион кивнула, и чахлые цветы на шляпе дернулись в такт.

— Мэри говорила, что приедет некая тетя Питер.

К ее изумлению, леди Роуз звонко расхохоталась.

— На самом деле ее зовут Елизавета. Когда дети были маленькими, им трудно было выговорить это имя, и они прозвали ее Питером.

Тетя Елизавета… Мэрион тут же вспомнилась одна-единственная тетя Елизавета. Самая знаменитая тетя Елизавета на планете.

Фиалковые глаза леди Роуз заблестели.

— Впрочем, сегодня мы все должны величать ее не иначе как ее королевское высочество, герцогиня Йоркская.

Мэрион ждала, что сейчас ей наверняка сообщат, что по причине визита знатной особы ее присутствие в доме не понадобится. И она была бы этому даже рада. Стало быть, можно будет немного позаниматься перед новым семестром.

— И мне очень хотелось бы, чтобы вы с ней познакомились, — улыбнулась леди Роуз.

Глава пятая

На следующий день Мэри пребывала в непривычно бойком расположении духа, и Мэрион, решив не упускать момент, затеяла с ней веселые игры на лужайке. А когда они направились в дом на второй завтрак, их остановила одна из горничных.

— Вас ожидают в гостиной, — известила она.

Внезапно вспомнив о визите ее светлости, Мэрион в отчаянии посмотрела на свой наряд: подол был весь мокрый, на ткань налипли травинки. Ей вспомнился шикарный автомобиль, забрызгавший ее грязью в Эдинбурге. Интересно, и почему встречи с членами королевских семей никогда не обходятся без испорченного платья?

Мэрион вскинула подбородок. Ну что ж, пускай встречают ее в том, что есть.

В прямоугольной, вытянутой гостиной стены украшали картины в тяжелых золотых рамах, а эркерные окна в дальнем конце комнаты выходили на море.

К ней тут же подлетела леди Роуз. На ее устах играла улыбка.

— Мисс Кроуфорд! — воскликнула она. — Давайте я вас представлю моей сестре. — И взяла Мэрион под руку. — Во время знакомства обратитесь к ней «ваше королевское высочество», — шепнула она ей на ухо. — А потом можно и просто «мэм». Главное — не скажите от волнения какое-нибудь нелепое «мам», а то будет очень неловко!

Герцогиня Йоркская сидела у окна. Она была изумительно похожа на сестру, разве что брови у нее были чуть погуще, волосы — потемнее, а лицо — немного шире. Кожа у нее была безупречная, точно фарфоровая, а глаза — небесно-синие. Ноги, в светлых туфлях на высоком каблуке, и руки с бриллиантовыми украшениями были миниатюрными, как у куклы. А одета она была в платье из голубого шифона, расшитого жемчугом.

Никогда еще Мэрион не испытывала такой неловкости за свою поношенную, самодельную одежду и дешевые, хоть и добротные туфли, все мокрые от росы и покрытые травинками.

Герцогиня встретила ее с озорным восторгом.

— А вот и знаменитая мисс Кроуфорд! — радостно воскликнула она своим звонким голосом. — Роуз мне рассказывала, что вы каждый день по нескольку миль проходите пешком! Миль, подумать только! Послушать ее, так вы любого атлета за пояс заткнете!

Смущение Мэрион начало понемногу рассеиваться.

— Я очень люблю ходить, — пояснила она и торопливо добавила: — Ваше королевское высочество!

Но герцогиня лишь проказливо отмахнулась от этого обращения, словно оно нисколько ее не заботило.

— Ну еще бы! Тут такие живописные края — одно загляденье! «О Каледония, твой лик порою строг, порою дик!»[13] — провозгласила эта маленькая, словно девочка, дама в голубом платье и наклонилась вперед. — Мы, шотландцы, должны держаться вместе!

Мэрион изумленно посмотрела на собеседницу. Она и подумать не могла, что герцогиня — тоже шотландка. Выговор у той был не местный. Одна мысль о том, что у них есть кое-что общее, казалась смешной и нелепой. Как-никак, они были существами с разных планет.

— А вы, мисс Кроуфорд, уже, наверное, сдали не один чудовищный экзамен, да? — спросила герцогиня.

— Да, кое-какие сдавала, мам, — ответила Мэрион и поспешно поправилась: — То есть мэм!

— А я в своей жизни сдавала всего один экзамен. В ужаснейшем месте под названием Хакни. Там меня заставляли есть тапиоку, вы представляете?! Я до сих пор так и киплю от гнева, вспоминая об этом! Подумать только, претерпеть такие мучения — и все без толку! Как вы уже, наверное, поняли, экзамен я провалила, — доверительно сообщила она. — Скажу по секрету: ум — не главное мое достоинство.

Стоило Мэрион только подумать, что герцогиня точно сошла со страниц книг Вудхауса, как та, словно прочитав ее мысли, помахала кому-то и крикнула:

— Берти!

Мэрион обернулась. Берти оказался стройным темноволосым мужчиной, который о чем-то переговаривался с адмиралом, но, услышав зов герцогини, тотчас кинулся к ней. Одет он был в чрезвычайно изысканный твидовый костюм, который прекрасно на нем сидел. Меж тонких пальцев была зажата сигарета, от которой тянулась тонкая струйка дыма.

Он с обожанием взглянул на герцогиню.

— Да, любимая?

— Познакомься с мисс Кроуфорд, она просто чудо! — с энтузиазмом воскликнула его супруга, точно Мэрион была цирковым животным. — Она ежедневно проходит сотни миль и сдала уже тысячи чудовищных экзаменов!

Принц Альберт, казалось, уже давно привык к тому, что супруга вечно все преувеличивает.

— Доб-б-рое утро, мисс Кроуфорд, — не без труда выговорил он после нескольких безуспешных попыток закончить фразу.

Жена окинула его веселым взглядом.

— Я как раз рассказывала мисс Кроуфорд, какие мы с тобой дремучие!

— О, н-н-не то слово, — согласился герцог. — Я в-в-вот был п-по успеваемости аж на шестьдесят седьмом месте из шестидесяти восьми, когда учился в военно-морском колледже в Осборне.

— Но Берти не виноват! — вступилась за супруга герцогиня, повернувшись к Мэрион. — Это всё пожилые учителя, которые изрядно подпортили ему юность! Так, Берти?

Герцог глубоко затянулся и кивнул, отняв сигарету от губ.

— С-с-сперва меня учила мадам Брика. Она п-п-преподавала еще моей м-м-матери, когда та была девочкой. И была уже очень ста… ста… — Он закашлялся.

— Старой, — закончила за него герцогиня и подергала мужа за рукав. — Не забывай дышать. Помнишь, что мистер Лог говорил?

Герцог сделал несколько размеренных вдохов. Это помогло.

— …и толстой, — продолжил он. — И вечно приносила с собой эти проклятые французские и немецкие буквари, будь они не ладны!

Герцогиня захихикала.

— Расскажи еще про усатого!

Герцог снова глубоко затянулся, втянув впалые щеки так сильно, что острые скулы проступили гораздо отчетливее.

— Его з-з-звали Хансель. Он носил твидовые костюмы, курил трубку и был зна… зна… зна… Черт! Черт!

— Знатным господином? — невозмутимо подсказала герцогиня. — Дыши глубже, Берти!

Герцог посмотрел на нее с благодарностью и повторил попытку:

— Нет… зна…зна… знатоком хра…хра…хра… да что такое!

На то, чтобы выговорить фразу «храмовой архитектуры», ушло некоторое время. Но мучения мужа нисколько не выбили герцогиню из колеи.

— А расскажи мисс Кроуфорд про учителя, который ел головастиков!

— Ах да! Мистер X… X… X…

— Хуа!

— Точно! Мы с братьями как-то рыбачили на пруду в Сандрингеме и наловили целое ведро головастиков, а потом упросили повара выложить их на х-х-хлеб и п-п-п-подать ему. Хотели его уг-г-гостить!

— Берти! — воскликнула герцогиня, заливисто хохоча. — Ну что о нас подумает мисс Кроуфорд?!

А в голове у мисс Кроуфорд была только одна мысль: почему же король с королевой со всем их богатством не отправили сыновей в школу? Так проку было бы куда больше. Одна надежда, что герцог с супругой усвоят урок и не повторят эту ошибку со своими детьми.

Когда Мэрион, уставшая и обессилевшая после долгого дня (из-за знатных гостей ей пришлось раньше прийти на работу и изрядно на ней задержаться), вернулась домой, матушка тут же накинулась на нее с расспросами:

— В чем была ее высочество?

Мэрион вспомнился наряд из шифона и замши и то, каким жалким ей показалось собственное платье в сравнении с ним. Но говорить об этом не хотелось — в конце концов, матушка всегда с большим тщанием шила ей одежду. Да и потом, она по-прежнему дулась на дочь за испорченное розовое платье.

— В голубом.

— Что?! — с негодованием воскликнула матушка. — И это весь ответ?

Мэрион послушно описала наряд леди Елизаветы во всех подробностях. Он не вполне подходил для столь молодой особы: фасон платья давно вышел из моды, хоть и сшито оно было из роскошной ткани, а заниженная талия только портила фигуру, учитывая, что та была полновата, а вот пышной грудью герцогиня похвастаться не могла.

Матушка слушала рассказ дочери с нескрываемым интересом.

— А прическа? — уточнила она, когда отчет о платье завершился.

Прическа тоже показалась Мэрион старомодной: на лбу — челка, а на затылке — массивный пучок волос. Уж она бы на месте герцогини так скромничать не стала, будь у нее деньги на лучших парикмахеров в стране.

— А юные принцессы там были? — осведомилась миссис Кроуфорд.

Мэрион покачала головой:

— Они остались с королем в Балморале.

— О, Балморал! — всплеснув руками, воскликнула матушка.

А Мэрион стало овладевать нетерпение. Ей хотелось поскорее лечь спать. Но миссис Кроуфорд явно еще не закончила свой допрос.

— А герцог? Как он смотрелся?

— Прямой пробор, точно выверенный по линеечке, обувь начищена до зеркального блеска. А, и еще у него нарушения речи.

— Неужто заикается? Боже мой! — ахнула матушка. От волнения она сидела точно на иголках.

Мэрион встала и, позевывая, потянулась.

— Боюсь, это все, что я помню. Довольно с нас болтовни о королевской семье.

В доме Левесон-Гоуэров все потихоньку возвращалось на круги своя после визита герцогини с мужем. Прислуга несколько дней обсуждала это знаменательное событие, а кухарка без конца пересказывала свои коротенькие разговоры с герцогиней.

— Я спросила у нее, сколько сейчас лет принцессам, — вновь и вновь повторяла она, точно заведенная пластинка. — Ее королевское высочество посмотрела на меня — вот в точности так, как я сейчас на тебя смотрю! — и ответила: «Одной — пять, другой — два годика!» Пять и два! Это ж надо! — восхищалась кухарка, потрясая мясистыми щеками.

Но Мэрион ее не слушала. Встреча с королевской семьей быстро стерлась у нее из памяти. Сейчас все ее мысли были о Валентине и о новом семестре, который стремительно приближался.

В один из дней, когда Мэрион уже надевала шляпку, собираясь домой, к ней вышла леди Роуз.

— Можно вас на пару слов, мисс Кроуфорд? Давайте пройдем в гостиную.

Гостиная вся потонула в розах. В комнате стоял их сладкий и сильный запах, который смешивался с ароматом кедра, горящего в камине. Камины тут топили даже в самые жаркие дни.

Ее светлость грациозно опустилась на диванчик, обтянутый шелком, и убрала за ухо золотистую прядь.

— Судя по всему, вам удалось произвести впечатление, мисс Кроуфорд, — заметила она своим мягким, тихим голосом.

— О чем вы?

— Моя сестра хочет, чтобы вы занялись обучением ее дочерей.

Мэрион уставилась на леди Роуз. В голове разверзлась пустота.

Леди Роуз откинулась на спинку дивана и звонко расхохоталась.

— Ну и лицо у вас, мисс Кроуфорд!

Духота в комнате вдруг показалась Мэрион невыносимой, а запах роз — удушающим.

— Вы про… герцогиню Йоркскую? — с трудом выговорила Мэрион.

— Ну разумеется, — усмехнулась леди Роуз.

— И про ее дочерей, принцессу Елизавету и принцессу Маргарет?

— Маргарет Роуз, — поправила ее леди Роуз. — Именно так. Сестра считает, что вы прекрасно им подойдете, — сообщила она. Бриллианты, которыми были украшены ее серьги, заискрились в лучах солнца, пробивавшихся в окно. — Что скажете, мисс Кроуфорд?

Глава шестая

Мэрион сделала глубокий вдох, чтобы поскорее успокоиться, и попыталась навести в мыслях хоть какой-то порядок. Нет, об этой работе и речи быть не может! У нее ведь совсем другие планы.

— Для меня огромная честь получить такое предложение, да еще от герцогини…

— Ну еще бы!

— Но я вынуждена отказаться.

— Что?! — Леди Роуз побледнела, как бумага. — Отказаться? — переспросила она, явно не веря своим ушам.

— У меня уже есть другие обязательства, — невозмутимо уточнила Мэрион. — Надо закончить колледж. А потом я планировала преподавать детям бедняков.

Тут уж леди Роуз пришел черед изумляться.

— Этим… — выдохнула она, не в силах даже произнести этого слова. — Этим… — Она округлила глаза и с трудом сглотнула.

— Да, — кивнула Мэрион, — в трущобах.

Повисла тишина, лишь изредка прерываемая треском пламени в камине. Леди Роуз остановила взгляд на огне. А потом посмотрела на Мэрион. К ней вернулось прежнее спокойствие, хотя в глазах все еще полыхало недоумение.

— Мисс Кроуфорд, — начала она. — Вы говорите об обязательствах. Но разве есть на свете обязательство важнее, чем послужить королю и его семье? Разве же воспитание нового поколения правителей империи не самая благородная и ответственная задача?

Мэрион воззрилась на леди Роуз, изумившись ловкости этого ее хода. Мэрион попыталась сыграть на обязательствах, но леди Роуз искусно побила этого «туза».

— Вам понравится в Лондоне, — заверила она девушку, чтобы упрочить свои позиции. — Такой красавице там будет чудо как хорошо!

Мэрион подавила тягостный вздох. Ей вдруг подумалось, что она ведь и вправду всегда стремилась к новым горизонтам, хотела вырваться из дома. Но попутешествовать можно и позже! А сейчас в ее планы совсем не входит работа в королевской семье. Ее предназначение — помогать представителям совсем иного социального слоя.

— Увы, никак не могу, — твердым тоном повторила она.

— Что ж, хорошо, мисс Кроуфорд. — Леди Роуз встала. — Я передам сестре ваш ответ, — смиренно глядя на Мэрион своими фиалковыми глазами, сказала она.

А чуть позже, когда Мэрион возвращалась домой через лес, она никак не могла выбросить из головы этот удивительный разговор. Сильнее всего ее поражало то обстоятельство, что семейство герцога Йоркского выбрало именно ее, ту единственную гувернантку на свете, которая не готова радостно уцепиться за такую шикарную возможность.

И все же она нисколько не сомневалась в правильности своего решения. В конце концов, это ее выбор — и ее будущее. Но было очевидно и то, что последствия точно не заставят себя долго ждать.

Валентин наверняка одобрит ее решение, а вот матушка — ни за что. Оба этих обстоятельства отнюдь не радовали. Причины, по которым она отказала герцогине, никоим образом не были связаны с коммунизмом, но Валентин непременно запишет ее поступок в список «народных побед». А миссис Кроуфорд, напротив, расстроится, что дочь упустила шанс свести более близкое знакомство с королевской семьей.

За последнее время интерес матушки к этому семейству стал чуть ли не маниакальным. Она даже смастерила самодельный альбом из больших листов коричневой бумаги, сшив их нитками, и стала вклеивать туда фотографии августейших особ, вырезанные из газет. Чаще всего на снимках были запечатлены юные принцессы.

На самой окраине леса Мэрион сбавила шаг. Денек сегодня выдался жаркий и душный, а в воздухе чувствовалось приближение грозы. Сквозь листья, трепещущие на едва уловимом ветерке, пробивались тягучие лучи солнца.

«Лучше сейчас пойти к Валентину, — наконец решила девушка. — Он, конечно, меня не ждет, но новость наверняка выслушает с большим интересом. Как-никак, вытерпеть его ликование будет куда проще, чем матушкину печаль».

Когда она добралась до города, небо заволокли темные тучи, похожие на громадные черные башни, пророча страшный ливень. Мэрион со всех ног бросилась по Принцесс-стрит, думая лишь о том, как бы поскорее укрыться от непогоды. Прохожие тоже заметно ускоряли шаг, с тревогой поглядывая на мрачное небо.

Начался дождь, и с каждым мгновением мощь его нарастала. Совсем скоро он накрыл весь город непроглядно-серой пеленой, звонко стуча по тротуару и журча в водостоках. Шляпа у Мэрион насквозь промокла, и ее безнадежно испорченные поля теперь неказисто свисали на самое лицо, вместе с поникшими цветами. Мокрые волосы прилипли к шее, а платье — к ногам. Вода хлюпала в туфлях, а каблуки скользили по влажной мостовой.

Народу на улицах почти не было. От грозы все кругом так потемнело, что редким автомобилистам, проезжавшим мимо, даже пришлось включить фары. Сквозь шипящую стену дождя те походили на желтые глаза. В вышине загремел гром, а потом полыхнула молния.

Наконец впереди показались размытые и мрачные очертания университета. Придерживая испорченную шляпу, Мэрион побежала по мокрой траве. Под ногами у нее хлюпала вода, каблуки проваливались в размокшую землю. С лестницы, ведущей в центральное здание, сбегал самый настоящий водопад.

Она пронеслась по коридору и взбежала по деревянным ступенькам. Впереди замаячила заветная дверь. Мэрион повернула ручку и с широкой улыбкой вошла в комнату Валентина.

Приветствие так и замерло у нее в горле. На постели, в хаосе знакомых простыней, лежали двое. Один из них — Валентин — зажмурился в экстазе, пристроившись меж двух белоснежных, широко расставленных ног. Они принадлежали хорошенькой длинноволосой блондинке, голова которой металась по подушке, — пик наслаждения был близок.

— Боже! — кричала блондинка с безупречным английским произношением. — Боже!

Глава седьмая

Никогда еще в своей жизни Мэрион так не злилась. Какая же она наивная дурочка! А Валентин — наглый обманщик, да и только! Ему нет никакого дела до народа — он думает лишь о себе! Она не желала больше его видеть. Да пошел он к черту с этим своим ненаглядным Эсмондом и остальными чванливыми аристократиками, которые строят из себя не пойми что и прикидываются социалистами! Ей вспомнились сладостные стоны той блондинки. Хорош борец с оплотом буржуазии, нечего сказать! Вместо того, чтобы срывать оковы с рабочего класса, он лучше сорвет белье с богатенькой девицы.

Матушка, которой Мэрион изложила сокращенную версию событий, только сильнее испортила ей настроение.

— А я тебе говорила! — заявила она, щедро присыпав солью дочкины раны. — Я ни секунды ему не доверяла!

А когда она узнала, от какой работы сегодня отказалась дочь, ее негодование запылало с новой силой. Она и здесь сочла виноватым Валентина, и Мэрион не стала ее разубеждать.

Девушка с головой ушла в подготовку к новому семестру. Но сосредоточиться было трудно. Предательство Валентина изменило все. Былые мечты больше не влекли. Она разочаровалась во всем — даже в учебе и в своем желании вернуться на Грассмаркет.

Ей нестерпимо хотелось исчезнуть — хотя бы на время. Она даже подумывала, не поехать ли в Гордонстоун, к Питеру, — может, он согласится ее принять! Но, если отмести в сторону романтическую подоплеку, неужели частная школа в горах — и впрямь ее истинное призвание?

Работа в доме герцога, от которой Мэрион так решительно отказалась, представилась ей теперь в новом свете — она разглядела в ней желанную возможность уехать в Лондон, пускай и на время. А на Грассмаркет можно вернуться и потом, как только страсти поулягутся.

Но момент был упущен. Наверняка на ее место уже позвали другую. Как любила повторять матушка, целый свет так и жаждет поработать на герцога Йоркского да понянчить юных принцесс.

Мэрион проводила дни напролет в этих невеселых размышлениях, но в один прекрасный день, к полному ее изумлению, на пороге как ни в чем не бывало возник Валентин. Матушки в это время дома не было — видимо, он тщательно подбирал момент, а может, ему просто повезло.

Мэрион сидела с книжками за раскладным столиком: в гостиной было слишком тесно, чтобы поставить сюда обычный письменный стол. Валентин уселся в кресло миссис Кроуфорд, стоявшее у камина, закурил и посмотрел на Мэрион чистым, невинным взглядом.

— Я не хочу тебя терять, — заявил он.

Мэрион нестерпимо захотелось расхохотаться, но еще сильнее — стукнуть его вазой.

— Поздновато как-то, тебе не кажется? — спокойно спросила она. — Между прочим, я застала тебя в постели с другой!

— Да, но это ничего не меняет.

— То есть как это не меняет?! — не веря своим ушам, переспросила она.

— Можно любить двоих одновременно.

— Что?!

— Я называю это пересмотром традиционных отношений, — поведал он, улыбнувшись еще шире. — В наш прогрессивный век и любить надо по-новому!

Мэрион распахнула рот от изумления.

— И я вправе любить вас обеих, — пояснил Валентин так, будто ничего проще на свете не существует, и пригладил волосы. — Почему нет?

Мэрион лишилась дара речи. Но, по счастью, кое-кому удалось избежать той же участи.

— Пошел вон! — грозно вскричала миссис Кроуфорд.

Никто не слышал, как она вернулась. Матушка не могла похвастаться ни высоким ростом, ни физической силой. Но теперь, замерев на пороге комнаты, она походила на мифическое существо, явившееся покарать преступника. Ее взгляд метал молнии, а на круглом и добром лице застыла подлинная ярость.

— Как будто мы мало от тебя натерпелись, — злобно процедила она.

Валентину не пришлось повторять дважды. Он послушно сбежал вместе со своей «прогрессивной любовью».

— Скатертью дорожка! — крикнула ему вслед миссис Кроуфорд.

Громко хлопнула дверь. Портрет королевы, который матушка недавно повесила на стену, покосился.

— Нашла у порога. Наверное, принесли с почтой, — сказала матушка, помахивая каким-то конвертом. — Выглядит внушительно. Если, конечно, не обращать внимания на грязь. Юный мистер Ленин ухитрился наступить на него, когда убегал!

На увесистом кремовом конверте и впрямь темнел отпечаток подошвы… а еще королевская корона! Внутри лежали два плотных и гладких листа бумаги. Вверху одного из них витиеватыми красными буквами был отпечатан адрес: «Роял-Лодж, Большой Виндзорский парк».

Мэрион пробежала глазами строки, выведенные округлым, петлистым почерком.

— Пишет герцогиня Йоркская, — медленно сообщила она.

Миссис Кроуфорд так и ахнула.

— Чего она хочет?! Что там?

«Почему бы вам не приехать к нам на месяц, чтобы мы все же могли присмотреться друг к другу?» — писала герцогиня.

Мэрион удивленно округлила глаза. Несмотря ни на что, ей все-таки дали второй шанс.

Часть вторая

Пикадилли, 145

Глава восьмая

Поезд с грохотом несся по живописным полям на юг. Вдоль дороги мрачной стеной тянулась неряшливая изгородь зелени, а порой мелькали ветвистые деревья, отделявшие друг от друга золотистые луга, на которых колосилась спелая пшеница. А у самых рельс пестрели желтые якобеи и алел барбарис.

На полке над головой Мэрион лежал ее чемоданчик, набитый по большей части старой одеждой. Пальто у нее тоже было поношенное. Купить новые вещи было ей не по карману: королевская семья не сулила особых богатств.

Матушка пребывала в расстроенных чувствах. Она, как могла, старалась подлатать дочкин гардероб, но очень переживала, что получилось не особо хорошо.

— Да не волнуйся ты так, — сказала ей Мэрион. — Я ведь уезжаю всего на месяц! Да и потом, если они и вправду потребуют, чтобы я одевалась изысканнее, я попрошу, чтобы мне сперва повысили жалованье!

Сказать по правде, жалованье, которое пообещало ей герцогское семейство, было еще меньше, чем у леди Роуз, а все потому, что Мэрион должна была жить в их доме. Ей отвели комнату в Роял-Лодж — загородной резиденции, расположенной в Виндзоре, куда герцог с женой и детьми выезжал на выходные. А по будням Мэрион должна была жить в его доме на Пикадилли.

— Представь, у этой семьи аж два дома! — с восторгом сообщила она матушке.

— Недаром они королевских кровей, — заметила в ответ миссис Кроуфорд, точно это все объясняло.

Но, увы, объяснение исчерпывающим не было — во всяком случае, для Мэрион. И особенно остро она это ощутила, когда прощалась с Энни в ее жалком жилище, которое день ото дня ветшало лишь сильнее. Мэрион сердилась на себя за то, что не может рассказать, куда же она уезжает. Но как в таком признаешься? Слишком уж велика пропасть между тем миром и этим.

— Я скоро вернусь, — пообещала она девчушке.

Энни прижалась к ней. Ноздри Мэрион обжег резкий запах немытого тельца.

— Мисс Кроуфорд, а можно мне с вами? — спросила девочка с сильным эдинбургским выговором.

Мэрион зарылась чистым лицом в ее сальные волосы.

— О Энни… — прошептала она, — как бы я этого хотела…

Раньше Мэрион не обращала особого внимания на маленьких принцесс, но перед отъездом основательно изучила матушкин альбом. Девочки на снимках больше походили на куколок с белоснежней кожей и аккуратными локонами, чем на живых детей. Они всегда были безупречно причесаны и носили одинаковые пышные платьица. Мэрион долго разглядывала их на снимках, пытаясь угадать характер сестер. Но лица девочек были непроницаемы.

Старшую из принцесс звали Елизаветой Александрой Марией. Она родилась в Лондоне, в апреле 1926-го. В этот день министр внутренних дел лично присутствовал в доме, а свои поздравления прислали девять правящих королей, одна королева и император. Мэрион живо представился государственный муж в цилиндре, который нервно расхаживает по комнате, куда то и дело прибегают почтальоны с конвертами, на которых стоят королевские гербы. А спустя четыре года в замке Глэмис на свет появилась принцесса Маргарет Роуз Йоркская, став первым за три сотни лет отпрыском королевских кровей, родившимся в Шотландии. В Лондоне ее рождение ознаменовал колокольный звон в соборе Святого Павла и праздничный залп из сорока одной пушки, выставленной в Тауэре.

Какими же росли эти девочки, чье рождение праздновали с таким размахом? Страшно избалованными, судя по всему. Когда принцессе Елизавете исполнился всего годик, жители Австралии и Новой Зеландии подарили ей целых три тонны игрушек. А французы, не желая уступать позиций, чуть позже презентовали ей двух кукол с набором из ста пятидесяти аксессуаров, среди которых было и несколько пар перчаток, и шкатулки для украшений, и расшитые бисером сумочки, и веера, и солнцезащитные очки, и черепаховые гребни, и даже писчая бумага с вензелями.

Но, пожалуй, больше всего Мэрион встревожил снимок, сделанный на прогулке принцесс в парке, — на заднем фоне были видны стволы деревьев, окутанные туманом. Принцесса Маргарет в нарядном чепчике восседала на белоснежных перинках в огромной, начищенной до блеска черной коляске, больше похожей на карету. А рядом шла принцесса Елизавета в высоких гамашах на пуговицах и плаще с капюшоном. Носы ее башмаков ослепительно сверкали, а сама она с надменным видом смотрела в камеру.

Девочек сопровождали две дамы в темных нарядах — по всей видимости, няни, — особая порода людей, с которой Мэрион успела познакомиться за время работы у леди Роуз. Они не пускали в свое «королевство» никого, зорко следя за тем, чтобы распорядок отхода ко сну, купаний и приема пищи ни в коем случае не нарушался, а на гувернанток смотрели искоса, с большим подозрением. Но няни принцесс и вовсе казались сущими мегерами, особенно та, которая толкала перед собой коляску. Судя по подписи, ее звали миссис Клара Найт.

Впрочем, речь ведь идет всего об одном месяце. За это время они с герцогиней обе должны прощупать почву и понять, подойдут ли они друг другу. Сама Мэрион была уверена, что ей в королевской семье не понравится.

И все же она с нетерпением ждала переезда в Лондон. И когда поезд наконец остановился на вокзале Кингс-Кросс, Мэрион пришлось переключить все свое внимание на чемодан, поиск нужной ветки на схеме движения поездов и пересадки. С огромным трудом она отыскала поезд до Виндзора, и спустя час, когда он резко свернул на подъезде к месту назначения, увидела вдалеке каменные стены и башни — большие и маленькие. В алых лучах закатного солнца, словно черные клыки, темнели бойницы. Реял на ветру флаг. Мэрион проехала почти всю Англию — и теперь до цели оставалось всего ничего.

На станции было темно и тихо. Когда она вытащила на платформу свой чемодан, к ней подошел человек в темно-зеленой униформе и приподнял шляпу.

— Мисс Кроуфорд? Как вы юны, боже правый! А я-то думал, к нам едет совсем уж старушка. Это ваш чемодан? — поинтересовался незнакомец. Его каркающий лондонский выговор с непривычки резанул слух.

— Да и да, — ответила она сразу на оба его вопроса, не сумев скрыть своего изумления.

Ей еще не доводилось ездить на автомобиле, но поездка, надо сказать, очень понравилась, разве что в салоне было шумно и пахло сигаретами. Вскоре они выехали из города. Мэрион всматривалась в окна, но не могла различить ничего, кроме едва заметных в полумраке очертаний деревьев.

— Ну вот и приехали, — сообщил водитель, когда они пронеслись мимо ворот, выкрашенных белой краской. Впереди стоял большой дом, а из окон его лился янтарный свет.

В дверях тут же возникла величавая фигура во фраке. Седые волосы незнакомца серебрились в лучах электрического света.

— Мисс Кроуфорд? Меня зовут мистер Эйнсли. Я дворецкий. Их королевские высочества герцог и герцогиня Йоркские сегодня в Лондоне.

Мэрион испытала облегчение. Значит, можно сразу же лечь спать! Она так вымоталась за день, что готова была улечься прямо на полу.

— Но ее королевское высочество принцесса Елизавета соизволили вас дождаться. Прошу, ступайте за мной, — серьезным тоном изрек дворецкий.

Такое желание было вполне в духе той избалованной девочки, которую себе и представляла Мэрион. Она сердито зашагала за мистером Эйнсли по просторной, искусно украшенной зале. Здесь все было точно в прекрасном сне: со стен смотрели роскошные портреты в золотых рамах, за арочными окнами темнел ночной мрак.

Они прошли несколько коридоров, преодолели несколько лестничных пролетов, и наконец Эйнсли остановился у белой двери, которая мгновенно распахнулась, стоило ему только постучать. На пороге возникла рослая дама в черном платье и с тяжелой, квадратной челюстью. Она смерила Мэрион холодным взглядом, и та мгновенно узнала мегеру с газетного снимка. Живьем та пугала куда больше, чем на фото.

Даже Эйнсли — и тому явно было не по себе.

— Мисс Кроуфорд, познакомьтесь, это миссис Найт, — представил он и спешно удалился, точно ему не терпелось побыстрее сбежать.

Мэрион, затаив дыхание, следила, как няня обводит взглядом ее поношенное пальто. Завершив осмотр, дама развернулась к ней широкой спиной и решительно зашагала вперед, перебирая крепкими ногами в простых, но удобных туфлях. Мэрион поспешила за ней по просторной розовой детской. Тут стояли стол и стулья, а стены были увешаны книжными полками и уставлены шкафами. Интересно, здесь ли хранились те самые три тонны игрушек и французские куклы с гербовой бумагой?

Она и не ожидала, что комната будет обставлена так просто — совсем как в Росайте. Да и детская спальня выглядела почти как та, что осталась в доме леди Роуз: это была уютная комната с коричневыми стенами и камином, у которого стояли сушилка для одежды и кресло, а на полу лежал коврик.

А у противоположной стены в маленькой кроватке сидела малышка с густой шапкой непослушных кудрей.

Заметив ее, Мэрион удивленно остановилась. Эта шестилетняя девочка, известная на весь свет, ничуть не походила на разряженную куклу с фотографий. На ней была простая ночная сорочка с узором в мелкую розочку, а в руках она держала два пояска от ночной рубашки, прочно привязанных к кроватным столбикам, которые она без конца тянула и дергала.

— Пошла, пошла! — командовала она тонким голоском, явно обращаясь к невидимой лошади.

Вся эта картина производила удивительно комичное впечатление.

— А ты всегда в кровати скачешь? — спросила Мэрион.

Девочка утвердительно тряхнула золотистыми кудрями.

— Да! Каждый день! Перед сном я обязательно объезжаю парк разок-другой, чтобы лошади не застаивались!

Миссис Найт шагнула вперед.

— Это мисс Кроуфорд, — гробовым тоном, точно страшную весть, сообщила она малышке.

Принцесса отпустила пояски и впервые смерила девушку внимательным взглядом. Глаза у нее были точь-в-точь как у мамы — небесно-синие и пронзительные.

— А почему у вас нет волос?

Миссис Найт сдавленно хохотнула, но Мэрион, не обратив на нее никакого внимания, спокойно сняла шляпу.

— Устала я от них. Это называется «итонская стрижка», — ответила она.

Это объяснение принцессу вполне удовлетворило. Она кивнула и снова схватилась за «поводья». Заложив крутой и, по всей видимости, очень опасный вираж, она решительно поинтересовалась:

— Вы будете жить с нами?

— Какое-то время, — заколебавшись, ответила Мэрион.

— А теперь нам пора спать, — строго заметила миссис Найт, вмешавшись в их разговор.

Принцесса послушно легла на подушки, позволив няне укутать себя одеялом, но через мгновение вновь подскочила и посмотрела на Мэрион.

— А вы завтра со мной поиграете?

— Да, конечно!

На губах девочки тут же появилась ослепительная улыбка, которая мгновенно преобразила ее строгое, серьезное личико. Эта разительная перемена потрясла Мэрион до глубины души. И когда малышка радостно сказала ей на прощание: «Доброй ночи! Увидимся завтра!», девушка все еще была во власти нахлынувших на нее чувств.

Глава девятая

В ту ночь Мэрион спала крепко, а просыпалась медленно и тяжело, точно человек, продирающийся сквозь толщу воды к поверхности. Обнаружив себя в незнакомой обстановке, она уставилась в белый потолок, силясь вспомнить, куда же попала.

И тут к ней ослепительной вспышкой вернулись воспоминания о вчерашнем дне. Роял-Лодж. Мегера в детской. Круг по парку перед сном.

Мэрион спустила ноги на пол и подошла к окну. За занавесками с цветочным рисунком уже вовсю светило солнце, пробиваясь сквозь ветви деревьев. А за деревьями раскинулась лужайка, обрамленная клумбами. По траве беспечно скакали птички.

Ее внимание привлек тихий, но отчетливый звук, похожий на детский крик. Мэрион встревоженно накинула на плечи старый халат и бросилась к двери. В коридоре было пусто, но шум здесь стал заметно громче. Теперь она явственно различила плач, крики и какой-то глухой стук.

Ей вспомнилась маленькая девочка, подгонявшая незримых лошадей. Вспомнилась ее ослепительная улыбка. Неужели она в опасности? А где же прислуга? Мэрион поспешила на шум, даже не потрудившись обуться.

Она спустилась по лестнице, завернула по коридору и нырнула в открытую дверь, ведущую в просторную спальню. Посреди голубого ковра, спиной к ней стояла девочка в ночной сорочке в мелкую розочку и сжимала подушку, обшитую кружевом.

— Елизавета? — позвала ее Мэрион.

Принцесса обернулась. Щеки у нее раскраснелись, а в синих глазах плясали радостные огоньки.

— Мисс Кроуфорд! — воскликнула она, и тут из-за двери выглянула другая девчушка, пухленькая и совсем еще маленькая.

Издав победоносный клич, первый за триста лет отпрыск королевских кровей, родившийся в Шотландии, со всей силы стукнул сестру подушкой.

— Ах ты вредина, Маргарет! Да еще исподтишка! — возмутилась старшая сестра и с мстительным воплем кинулась за малышкой, которая, пронзительно вереща, поспешила прочь. А Мэрион вдруг заметила чуть поодаль широкую кровать. Под шелковым голубым одеялом отчетливо угадывалось два больших бугра, которые время от времени легонько подрагивали. Но когда на них обрушился немилосердный град подушек, из-под покрывала вынырнули два недовольных и раскрасневшихся лица.

Мэрион с изумлением поняла, что видит перед собой герцога и герцогиню Йоркских.

— Сдавайтесь! — потребовала младшая из принцесс, угрожающе замахнувшись подушкой.

— Ни за что! — драматично, точно героиня кинофильма, воскликнула герцогиня, прижав ко лбу тыльную сторону ладони. От удара подушкой ее темные волосы совсем растрепались.

— Моли о пощаде! — потребовала Елизавета у отца, шмякнув его подушкой со всей своей силы.

— Н-н-никогда! — ахнув, вскрикнул он, а потом зашелся в приступе кашля.

Подушка, брошенная Маргарет, рухнула на полированный туалетный столик, опрокинув на пол все, что на нем стояло; хрустальный флакон с духами звонко стукнулся о серебряный гребень; крышка серебряной коробочки отлетела в сторону, взметнув маленькое облачко тальковой пудры — и все это под восторженные детские крики.

Мэрион стояла на месте, вдыхая тяжелый аромат, поднимавшийся от пятна на ковре. Она не знала, что сказать. Как вдруг герцогиня сама ее заметила.

— Мисс Кроуфорд! Ну и что вы теперь о нас подумаете?!

На герцогине была плотная шелковая пижама. Мэрион на миг задумалась, что же эта знатная особа подумает о ней самой и о ее ветхом халате и по-шотландски бледных босых ступнях.

Но герцогиня только весело рассмеялась.

— Надо было вас предупредить, что по утрам мы разрешаем себе такие вот шалости! Мы хотим, чтобы у наших девочек было самое что ни на есть обычное, нормальное детство, насколько это вообще возможно!

Возвращалась к себе Мэрион под те же крики и вопли, эхо которых гулко разносилось по коридору. Поверить увиденному было нелегко, но еще труднее далось ей осознание слов, сказанных герцогиней. Неужели же это «обычно» и «нормально» — первым делом с утра отправляться к родителям и бить их подушкой? И кто, интересно, прибирает комнату после таких вот побоищ? Хорошо хоть, что это не ее забота.

И все же смятение уступило место радости, когда она заметила у двери в свою комнату большой поднос. Чего на нем только не было: и серебряный чайник, и фарфоровая чашка, и блюдце с королевским гербом, и два вареных яйца, и серебряная подставка для тостов — тоже с королевским гербом, как и масленка. А еще на подносе лежала белоснежная салфетка в серебряном кольце и газета, выглаженная утюгом, чтобы удобнее было читать.

Мэрион уединилась в своей комнате, разложила газету на маленьком, но вполне удобном столике и приступила к завтраку и чтению. В новостях сообщалось, что число трудоустроенных граждан выросло до трех миллионов. Но на севере Англии, в ее родной Шотландии и на юге Уэльса дела по-прежнему шли из рук вон плохо. Сокращение пособий только усугубило ситуацию — настолько, что в столицу даже отправилось несколько голодных маршей, чтобы привлечь внимание к людским невзгодам и потребовать отмены ненавистной «оценки нуждаемости».

Мэрион посмотрела на серебряный нож, зажатый в руке, на масленку с королевским гербом, и разгоревшийся было аппетит тут же пропал.

Она едва успела одеться, как дверь в комнату распахнулась.

— Мисс Кроуфорд! Пойдемте смотреть Маленький домик!

На принцессе Елизавете было розовое платье с ленточками на груди и пышными белыми рукавами. Выглядело оно слегка аляповато и напоминало наряды тирольцев. Туфельки ее были начищены до зеркального блеска, а волосы старательно расчесаны и уложены. На ногах красовались высокие — до самых белоснежных коленок — кружевные гольфы. В этой примерной девочке с трудом можно было узнать ту разбойницу, которая еще совсем недавно кидалась подушками в родителей.

— Что за домик такой? — спросила Мэрион.

— Мне его жители Уэльса подарили, — беззаботно сообщила принцесса. — Как это мило с их стороны, правда?

Взгляд Мэрион скользнул по истощенным лицам жителей королевства, запечатленных на газетном снимке.

— Весьма, — с трудом ответила она.

— Ну пойдемте же! — с нетерпением позвала ее девочка.

Сад был уже весь в цвету, хотя в Шотландии в это время года еще только набухали почки. При свете дня Мэрион разглядела, что Роял-Лодж на самом деле вовсе не белый, а бледно-розовый. Этот дом с рядами арочных французских окон и изысканными украшениями на балюстрадах выглядел удивительно экзотично, точно сказочная беседка, особенно в окружении разноцветных рододендронов и на фоне нежно-зеленых крон деревьев, высаженных позади.

— Ты, наверное, любишь лазать по этим деревьям? — спросила Мэрион, когда они шли мимо раскидистого ливанского кедра.

— Ни разу не пробовала.

— Правда?

— Мне нельзя: Аллах не одобрит. Ходить надо только по дорожкам и следить, чтобы одежда не запачкалась.

— Аллах? — изумленно переспросила Мэрион, не вполне понимая, при чем тут мусульманский бог.

— То есть миссис Найт, — пояснила девочка. — Глядите! Вон он, мой Маленький домик!

Домик оказался настоящим домищем, — Мэрион и вообразить не могла, что он настолько большой. По сути, это был самый настоящий дом, только все в нем было подогнано под рост шестилетней девочки. На крыше торчала аккуратная квадратная труба, стены были выкрашены в нежно-голубой цвет, а внизу, на уровне первого этажа, белели нарядные окна. Еще три окна были расположены чуть выше, на втором этаже, под золотистой соломенной крышей.

Перед домом была выстроена невысокая кирпичная стена, а рядом с ней, на аккуратном круглом газончике, возвышались солнечные часы. В сам дом вела аккуратная дверь, над которой темнели крупные готические буквы.

— Тут написано «Y-Bwthyn Bach», — прочла Елизавета по-валлийски. — Это значит «Маленький домик». Проходите! Только пригнитесь!

Пригнувшись, Мэрион зашла в домик следом за принцессой и изумленно огляделась. Он был обставлен совсем как настоящий — тут были и миниатюрные стулья, и напольные часы, а на окнах, которые можно было даже открыть, висели настоящие ситцевые занавески.

Елизавета щелкнула выключателем, и в домике вспыхнул свет.

— Тут даже электричество есть!

Мэрион вновь вспомнились тревожные статьи из газеты.

— А у большинства жителей Уэльса его нет и в помине…

На нее тут же устремился взор невинных, небесно-голубых глаз.

— Зато у них много угля, мисс Кроуфорд. Мне бабушка рассказывала. Она столько раз в шахты спускалась!

Мэрион невольно нахмурилась. Девочка явно не имела ни малейшего понятия о том, как живется людям за стенами дворца. И, кажется, пришла пора развеять ее иллюзии.

— Почти все шахты закрылись.

— Вот здорово! — Елизавета захлопала в ладоши. — Шахтеры, наверное, страшно этому рады!

— Как бы не так!

В детских глазах вспыхнуло неодобрение.

— Мне бабушка рассказывала, что это ужасно грязная и тяжелая работа! Разве нет?

— Да, вот только…

— Так что же вы спорите! — недовольно перебила ее принцесса и с плохо скрываемым ликованием поспешила на маленькую кухоньку.

А Мэрион замешкалась. Этот короткий разговор глубоко поразил ее. С чего же начать разговор с принцессой, если она так мало знает о реальной жизни?

Быть может, с грязной сушилки?

— К слову об «ужасной грязи», — сказала она, проведя пальцем по толстому слою пыли. — Почему бы тебе здесь не прибраться?

— Прибраться? — удивленно переспросила принцесса. — А я не умею.

Мэрион подняла на девочку глаза.

— Боже мой! — воскликнула она.

— Что, что такое? — с тревогой спросила принцесса.

— Если валлийцы узнают, как тут грязно, они наверняка страшно расстроятся! — заметила Мэрион. — И, скорее всего, заберут свой подарок обратно!

— Что же нам делать, мисс Кроуфорд? — спросила принцесса, в панике перескакивая с ноги на ногу.

Мэрион прошла в кухню и распахнула маленький шкафчик. Внутри обнаружились несколько маленьких метелок и небольшая швабра с ведром.

— Прибраться, разумеется.

Принцесса показала себя талантливой хозяюшкой. Особенно ей понравилось до скрипа вытирать оконные стекла газетой. Она старательно взбила подушки на миниатюрной кровати с балдахином и даже побрызгала крошечный унитаз чистящим средством из небольшой канистры. А потом принялась увлеченно мыть липкую глиняную посуду из миниатюрного дубового буфета.

— А это, оказывается, так здорово, Кроуфи! — с восторгом воскликнула она, по локоть вымазав руки в мыльной пене, и на губах у нее заиграла все та же ослепительная улыбка.

— Еще бы! — согласилась Мэрион, стараясь не думать о малышке Энни Макгинти, которой приходилось вместе с мамой ходить по богатым домам и убираться в них, чтобы только заработать себе на хлеб.

Глава десятая

— До чего прелестно! Совсем как у обычных людей! — с восторгом заметила герцогиня Йоркская.

Сравнение с «обычными людьми», по всей видимости, было ее любимой фигурой речи.

Дочь только-только закончила рассказывать ей об уборке в домике. Время было обеденное, и Мэрион пригласили к герцогскому столу, к немалому ее удивлению. За обедом царила удивительно непринужденная, напрочь лишенная формальностей атмосфера. О необычности обстановки напоминали только изысканное столовое серебро и лакеи, выстроившиеся вдоль обитых деревом стен.

Мэрион заметила их не сразу. Они были очень рослыми и до того похожими друг на друга, что казалось, их подбирали специально. Одеты они были в черные фраки, бриджи, алые камзолы, белоснежные рубашки и чулки и туфли с пряжками. Лакеи так и приковывали взгляд, но герцог и его семейство, казалось, в упор их не замечали.

— Мисс Кроуфорд так удивилась, когда узнала, что в Маленьком домике провели электричество! Представляешь, пап? — продолжила щебетать Елизавета. — Она сказала, что в Уэльсе мало у кого такое есть!

На несколько секунд в комнате повисла тишина. Щеки Мэрион залила краска.

— Справедливости ради, Лилибет, мисс К-к-кроуфорд права, — наконец ответил герцог. — Валлийцам с-с-сейчас живется несладко, и мы должны им помогать, насколько хватает сил.

— Благодарю, Эйнсли! — проворковала герцогиня дворецкому, налившему ей шампанского.

Мэрион прихватила с собой папку с учебными материалами, решив, что герцог с супругой наверняка захотят обсудить расписание и планы уроков, но пока об этом никто ни разу не упомянул. Наконец герцогиня заметила папку. Ее алые губы тронула улыбка.

— А что это за фолиант, мисс Кроуфорд? — с нескрываемым интересом спросила она.

— Я собрала тут несколько учебных планов для занятий с принцессой Елизаветой, — пояснила Мэрион и хотела было протянуть герцогине папку, но та с содроганием отмахнулась:

— О, тут мы даем вам полную свободу, мисс Кроуфорд. Смотрите только не замучьте Лилибет! Мы хотим, чтобы она наслаждалась образованием. Чтобы у нее была счастливая жизнь, совсем как у обычных людей.

Мэрион не сумела сдержать недоумения. Даже леди Роуз — и та в свое время проявила к учебному плану куда больший интерес!

— Хорошо, мэм.

Ее взгляд упал на тарелку принцессы, и она удивленно нахмурилась. Елизавета аккуратно нарезала мясо на маленькие треугольники и разделила все овощи на тарелке на кучки одинакового размера.

Мэрион стала тайком наблюдать за этим хитрым и искусным ритуалом. Пока принцесса сосредоточенно жевала кусочки баранины — а каждый из них она прожевывала ровно пять раз, — она держала вилку и нож ровно и прямо, точно по линеечке. Потом она насадила на вилку пять горошинок, отправила их в рот, а затем нарезала морковку на пять одинаковых кусочков и тоже съела. После вновь вернулась к мясу — и все повторилось сначала. Всякий раз, отпивая из серебряной именной чашки, украшенной с одной стороны цветочной гравюрой, она уверенным движением ставила ее на стол, так, чтобы цветок смотрел прямо на нее. Ногти у девочки были обкусаны чуть ли не до основания.

А вскоре дверь распахнулась, и Мэрион увидела маленькое, круглое личико под шапкой золотистых кудрей. Высокая и мрачная фигура бережно подвела малышку к столу и исчезла.

— Маргарет! — воскликнул герцог, затушив сигарету о дно серебряной пепельницы.

— Хочу сахару! — заявила крохотная принцесса, подойдя к отцу на своих неуклюжих, толстеньких ножках и вытянув вперед пухлую ручку. Герцог зачерпнул полную ложку крупного колотого сахара и протянул дочке, а та жадно набила им рот.

Елизавета же, напротив, поступила с угощением примерно так же, как с обедом: выложила все кусочки перед собой, рассортировав их по размеру, да так, чтобы между ними было одинаковое расстояние, и неспешно, по очереди съела их. В колледже Мэрион преподавали детскую психологию, и потому она сразу же узнала симптомы обсессивно-компульсивного расстройства. Она часто сталкивалась с ним в трущобах — там, где дети пытались хоть как-то справиться с неподвластными им обстоятельствами. Но она и помыслить не могла, что встретится с тем же в резиденции Роял-Лодж.

Улучив момент, когда родители отвлеклись на младшую дочурку, Мэрион склонилась к Елизавете.

— Зачем ты это делаешь? — шепотом спросила она.

Принцесса подняла на нее свои чистые, невинные глаза.

— Чтобы прогнать все страхи.

Эта удивительная формулировка еще крутилась у Мэрион в голове, когда герцогиня, промокнув алые губы салфеткой, заявила:

— Сегодня к нам на чаепитие приедут король с королевой!

— Они будут проверять мисс Кроуфорд? — полюбопытствовала Елизавета.

В ее взгляде читался искренний интерес. Казалось, это вовсе не она совсем недавно призналась в том, что ей страшно, — и уж точно не выказывала повышенной тревожности.

Зато Мэрион стало не по себе. Эта самая императорская «экзаменовка» страшила, но, сказать по чести, ее невозможно было представить. Для Мэрион король был лицом с почтового штампа или с плаката на стене, а отнюдь не живым человеком.

Герцогиня весело посмотрела на нее и осушила бокал с шампанским.

— У моей свекрови свои и весьма непоколебимые взгляды на образование! Так что готовьтесь — вероятнее всего, вас ждет обстоятельная лекция в истинно германском духе, — заметила герцогиня и, склонившись к Мэрион поближе, добавила доверительным шепотом: — А еще она жует битые бутылки и в полнолуние превращается в оборотня![14] Я вас предупредила!

Мэрион невольно задумалась, принимает ли герцогиня всерьез хоть что-нибудь в этой жизни. Королева Мария же, напротив, всегда сохраняла строгий вид, во всяком случае, на фотографиях в альбоме миссис Кроуфорд. А Георг V всегда казался сердитым и мрачным. В прошлом году он впервые поздравил соотечественников с Рождеством по радио, вот только речь его больше походила на недовольное брюзжание. «Ни слова не понять, ну что ты будешь делать», — недовольно проворчал тогда сосед.

Мэрион велели дожидаться королевской четы в саду, и она принялась расхаживать по дорожкам, не находя себе места от волнения. Тропинка вывела ее к небольшой роще, в которой росло несколько вековых дубов, — и не случайно, ведь дуб издревле считался одним из главных символов страны. Повинуясь внезапному порыву, Мэрион опустилась в реверансе перед мощными стволами.

Она и сама понимала, сколь глуп и странен этот жест, — к тому же в высокой траве двигаться было совсем не удобно, и она даже едва не упала. Опустив голову в шутливом поклоне, она с уважением произнесла: «Ваше величество!» и присела — так низко, как только смогла.

Птицы с щебетом порхали с ветки на ветку. Их, кажется, тоже позабавило это ироничное приветствие. Вдруг Мэрион уловила звук, совсем не похожий на птичьи трели. Она обернулась и увидела, что по широким ступенькам, ведущим к лужайке, спускаются две безошибочно узнаваемые фигуры: Защитник веры[15] и его августейшая супруга. Неужели они видели, как она кланялась деревьям? На глазах у изумленной Мэрион королева Мария и король Георг, точно сошедшие с фотоснимков, неспешно, но уверенно устремились прямиком к ней.

Глава одиннадцатая

Королева Мария оказалась удивительно рослой — она была не ниже, а то и выше самой Мэрион, — а спину держала так ровно, что можно было только позавидовать. Приблизившись, она замедлила шаг и наконец застыла, излучая высокомерное хладнокровие. Она уже не походила на ожившую фотографию — нет, то было куда более диковинное явление. На черно-белых газетных снимках ее любовь к моде прошлого века была куда менее очевидна. А вот в реальности ее лавандовый наряд поистине потрясал воображение.

Воротник доставал ей чуть ли не до подбородка, а рукава, туго стянутые пуговицами на запястьях, напоминали своей формой огромные бараньи ноги. Длинный подол доставал до самых лодыжек. Живот у нее был бесформенный, необъятный и напоминал большую подушку, которую запихнули под ткань. Шляпка-ток[16] была обильно украшена лиловыми цветами и походила на цветочный горшок. Но больше всего Мэрион поразило, что седые букли, ниспадавшие на лоб королевы, были накладными и держались на шпильках!

Серый наряд короля смотрелся куда современнее, хотя цветок белой гардении в петлице и брюки, отутюженные по бокам, а не спереди, выглядели весьма старомодно. По сравнению со своей дородной супругой он казался маленьким и хрупким. У него были большие водянистые глаза, такие же, как у сына, а вот мертвенную бледность герцог явно унаследовал не от отца. Над королевской бородой, седой, с желтыми — по всей видимости, от табака — пятнами пылал огненный румянец.

Королева подалась вперед, опершись на свой лиловый зонтик, и смерила Мэрион неодобрительным взглядом. Та торопливо и неуклюже присела в реверансе.

— Фы и есть мисс Кроуфорд? — спросила королева с сильным немецким акцентом. — Гуфернантка?

— Да, ваше величество.

Лицо у королевы было густо напудрено, а над губой темнели тонкие усики. Маленькие глазки сверкали на широком лице.

— Я придерживаюсь сфоего мнения об образофании! — заявила она.

«О, это я уже поняла», — заметила про себя Мэрион. Теперь она легко была готова поверить, что королева и впрямь жует битые бутылки.

— Лилибет надо учить истории! — продолжила королева. — И королефской генеалогии! Она должна знать фсех предстафителей Саксен-Кобург-Готской династии!

Мэрион изумленно уставилась на нее.

— И, разумеется, географии! Как-никак, империя Георга занимает большую часть земного шара!

Король, стоявший рядом с супругой, то и дело неодобрительно ворча, резко стукнул тростью о землю.

— Научите Маргарет и Лилибет красиво писать, бога ради! Больше я ни о чем не прошу! — прогремел он, и от неожиданности Мэрион аж подскочила. Напрасно она решила, будто он нежный и хрупкий. Этот человек наводил ужас. Его голос, оглушительный, сокрушающий, пронесся эхом по саду, точно отзвук страшного взрыва.

— Никто из моих детей не умеет писать как следует! — проревел он, и Мэрион тут же вспомнила рассказы о его военной службе. — Все они пишут одинаково! А я люблю, когда в почерке есть неповторимое своеобразие!

Он явно рассчитывал, что Мэрион пустит в ход бесчисленные упражнения по чистописанию, которые так любили в викторианских школах, и суть которых заключалась в кропотливой отработке безупречной каллиграфии с самого юного возраста. Вот только сегодня учителя придумали множество способов проводить уроки с большей пользой. Вместо того чтобы корпеть над прописями и зазубривать таблицу умножения, ученикам позволили самостоятельно совершать открытия! А учиться разрешили не в тесных классах, а прямо на природе: взбираться на крутые холмы, чтобы потом составить карту местности; ходить в парки, чтобы изучить местную флору и водную фауну.

Мэрион задумалась, стоит ли рассказать обо всем этом королю. Впрочем, она совсем не была уверена, что сможет произнести хоть слово. Она совсем потеряла дар речи, точно оказалась в диковинном сне — или в Стране Чудес, как Алиса из книжки.

Королева снова оперлась о зонтик.

— История — это самый фажный предмет! Куда фажнее арифметики!

— Но ведь без арифметики — никуда, — возразила Мэрион. Слова королевы настолько ее потрясли, что она не смогла сдержаться.

— Не нужна Лилибет арифметика! — заявила та в ответ, перебив девушку. — Ей федь в жизни не придется следить за семейным бюджетом!

— А поэзии вы их учить будете? — громогласно осведомился король. — Мне вот всегда нравилось стихотворение про холодную зиму[17]. Это шедевр, как по мне!

— Да, пример отличный, — вежливо согласилась Мэрион.

— Как вы сказали?! Комичный? — переспросил король, явно не расслышав ее ответа.

Сказать по правде, она и впрямь улавливала печальный комизм. Не в стихотворении Кристины Россетти, а в поведении августейшей четы. Совсем не правильно с их стороны заковывать внучку в цепи викторианского образования. Впрочем, герцог с супругой тоже хороши. Прекрасно, что они не запрещают детям шалить, но ради блага Елизаветы они просто обязаны воспротивиться этому произволу, а не отмахиваться от него, принимая равнодушный вид. Кто, в конце концов, в ответе за эту девочку?

«Впрочем, моя ли это забота», — подумалось ей, когда король с королевой, развернувшись, пошли восвояси. Все равно ведь она здесь ненадолго.

На террасу вышла герцогская чета. Мэрион подумала, что это все до боли напоминает спектакль. Одни актеры ушли со сцены, а им на смену тотчас явились другие.

Правда, выглядели герцог с герцогиней уже совсем по-другому, точно и вправду успели за это время сменить не только одежду, но и роли. На герцоге теперь был темно-синий комбинезон, а на его супруге — высокие резиновые сапоги и старое твидовое пальто с поясом. Они напоминали пару бродяжек.

Мэрион думала, что ее начнут расспрашивать о разговоре с королем и королевой, но у герцогини на уме явно было совсем другое.

— Надеюсь, у вас легкая рука и в садоводстве вы понимаете! — весело воскликнула она.

От мысли, что ей придется еще и в саду возиться, Мэрион охватили печаль и негодование. Она ведь приехала в Лондон вовсе не для того, чтобы копаться в клумбах! Она надеялась увидеть высший свет, побывать в галереях — словом, культурно обогащаться при любой возможности.

Спустя час ее единственное приличное платье было все в репейнике, как и чулки, которые к тому же порвались так, что их было уже не спасти. А еще одежда насквозь пропахла дымом, поднимавшимся от огромного костра, в котором герцог жег мусор. Мэрион с раздражением вспомнила, какие просторные шкафы стоят в спальне у герцогини — и какой крохотный шкафчик выделили ей самой.

— О, запах дыма! — воскликнула герцогиня по-французски, поравнявшись с костром. — Как он чудесен! Его ни с чем не спутаешь!

«А особенно если деться от него некуда», — мрачно подумала Мэрион, в отчаянии глядя на свои ладони. Она поломала себе все ногти, пытаясь выполоть из земли одуванчики. Некоторые корни оказались длинными и толстыми, точно пастернак, и никак не поддавались. Первоначальное впечатление о герцогах Йоркских, которые сперва показались ей просто необычными людьми, сменилось убеждением, что они не в своем уме — и это еще мягко сказано. Ей вспомнились новостные статьи, которые она прочла только сегодня утром. Казалось, это было тысячу лет назад. По всей стране люди страдают от голода и безработицы, а королевский сын, у которого дом полон лакеев, разгуливает по саду в резиновых сапогах, точно Мария-Антуанетта в мужском обличье. Смех, да и только.

Позади раздался хохот герцогини.

— Роберт Луис Стивенсон говорил, что самое интересное занятие на свете — это выпалывать сорняки!

«В этом-то он явно ошибся», — сказала про себя Мэрион. А может, просто пошутил. Она опустилась на корточки, подобрав под себя перепачканные туфли-лодочки, которые еще недавно были чистыми и блестящими, и окинула взглядом своих «коллег». Никто из них особой радости от работы в саду явно не испытывал.

Дворецкий Эйнсли катил тачку, стараясь не терять привычного достоинства, а шофер мел листья, заметно приуныв. А неподалеку от него герцог с энтузиазмом помешанного орудовал пилой. На земле вокруг уже валялось несколько толстых ветвей и инструментов — таких острых, что, казалось, при одном взгляде на них уже можно было порезаться. Мэрион вновь вспомнилась Мария-Антуанетта. Пожалуй, герцог с супругой почти заслуживают того, чтобы на них кинулась разъяренная толпа.

— Сыграем в мяч, а, мисс Кроуфорд? — услышала Мэрион и обернулась.

Позади стояла принцесса Елизавета с красным мячом в руках и выжидающе смотрела на гувернантку. В отличие от родителей, сменивших свои наряды на рабочую одежду, она переодеваться не стала, только добавила к своему и без того нарядному платью широкую белую ленту — видимо, по случаю приезда августейших бабушки с дедушкой. «Неужели у нее нет уличной одежды», — с изумлением подумала Мэрион, а потом вспомнила, что Елизавета ни разу не лазила по деревьям, а все потому, что ей строго-настрого запрещено сходить с тропинок и пачкаться. Это тоже было по-своему смешно, нелепо и печально. Дети на то и дети, чтобы вести себя по-ребячески, а не копировать с самых юных лет жеманные повадки взрослых.

Она поднялась на ноги и вытерла руки о платье, рассудив, что хуже ему уже не будет — оно и так все в грязи.

И они начали бойко перебрасываться красным мячом. Принцесса то и дело неловко роняла его, а Мэрион ее подначивала.

— Руки у тебя дырявые! — в шутку заметила она.

Елизавета серьезно осмотрела свои ладони.

— Обыкновенные руки, и вовсе не дырявые, мисс Кроуфорд, — не согласилась она.

Мэрион рассмеялась.

— Это шутка такая! Просто ловец из тебя неважный, только и всего!

Девочка, насупившись, взглянула на нее из-под кудрей, украшенных лентами.

— Все потому, что мне не с кем играть, мисс Кроуфорд. Сестра еще слишком мала.

Мэрион вдруг пронзила жалость, и удивительно сильная. Бедная малышка! Узница этой странной жизни, этих удивительных людей… Одинокая и беспокойная. Ей вдруг вспомнилось признание принцессы за обеденным столом и крики короля.

Они продолжили игру, но та по-прежнему шла из рук вон плохо. В очередной раз подняв мяч с земли, Мэрион заметила, что принцесса задумчиво смотрит на нее своими небесно-синими глазами.

— Что такое?

— Придумываю вам прозвище.

— А зачем?

— У нас в семье у всех есть прозвища!

Мэрион вспомнились все эти «Желторотики» и «Пушинки». Прозвища звучали манерно и напыщенно — вполне в духе герцогини.

— Может, остановимся на мисс Кроуфорд?

Принцесса отрицательно покачала белокурой головкой.

— Вам непременно нужно прозвище. У нас уже есть Аллах, а мою сестрицу зовут Бутончиком, потому что она еще слишком маленькая, чтобы зваться Розочкой. Какое имя вам дали при крещении?

Мэрион назвала его.

— Что ж, может, и это сгодится, — задумчиво произнесла Елизавета. — Зову же я бабушкиных фрейлин Цинтией и Еленой!

Мэрион совсем не хотелось иметь хоть что-то общее со старыми летучими мышами, сопровождавшими королеву Марию. Одна мысль о них навевала ужас. Да и вообще, вся эта затея с прозвищами казалась ей просто напрасной тратой времени. Ведь по прошествии месяца ее уже здесь не будет.

Принцесса снова уронила мяч.

— Ах, Кроуфи! — с досадой воскликнула она, а потом ее личико озарилось. — Кроуфи! Точно! Так я и буду вас звать!

День кончился так же, как и начинался — суетливо и шумно. Сперва в гостиной затеяли оживленную игру в карты, которая довела обеих девочек чуть ли не до истерики, тогда как в это время им уже пора было бы утихомириться и готовиться ко сну. А потом начались шалости в ванной, расположенной этажом выше. Мэрион отчетливо слышала, как герцоги Йоркские и их детишки брызгаются и вопят. Ей живо представилось, как они перебрасываются мочалками и кусками мыла, а потом беспечно убегают из комнаты, затопив пол и промочив все полотенца, оставляя после себя бедлам, который предстоит убирать целой армии горничных.

«Обычное и нормальное детство, как же», — ехидно подумала Мэрион, прежде чем с удивлением осознала, что за весь день ни разу не вспомнила о Валентине.

Глава двенадцатая

На то, чтобы перевезти всю семью из Роял-Лодж в дом герцогов Йоркских на Пикадилли, потребовалось два огромных, сверкающих лимузина. Герцог с супругой уехали на первом. А Мэрион с принцессами устроилась во втором — вместе с миссис Найт, которую обычно все сторонились, но которая теперь уверенно заняла переднее сиденье, точно это было ее законным правом. На коленках у нее извивалась принцесса Маргарет, уже чересчур тяжелая и большая для такого обращения и в своем пышном белом платье напоминавшая маленького барашка.

Мэрион же, усевшаяся на откидном сиденье, спиной к водителю, тщетно боролась с тошнотой. Чтобы немного отвлечься, она стала расспрашивать Елизавету о книжках.

— А сказки ты любишь?

— Они все глупые. Там вечно рассказывается о принцессах. Вот только на меня они совсем не похожи!

Когда они подъехали к городу, начался дождь. Большой, теплый и уютный лимузин скользил по улицам, а за окном лондонцы торопливо спускались в подземку. Елизавета, прижавшись лбом к стеклу, с тоской следила за городским пейзажем.

— Ты когда-нибудь бывала в метро? — спросила ее Мэрион.

Девочка посмотрела на нее.

— Нет! А вы?

— Один раз. Когда только-только приехала из Шотландии и должна была пересесть на другой поезд. Там здорово!

— Что-то сомневаюсь, — мрачно заметила миссис Найт, вклинившись в разговор.

«Интересно, — подумала Мэрион, — а нравится ли этой насупленной женщине вообще хоть что-нибудь в этой жизни?» Она открыла сумочку и достала из ее глубин новенькую карту метро, которую взяла на станции «Кингс-Кросс». Карта потрясала воображение. Это было настоящее произведение искусства, на котором отчетливо прорисовали каждую остановку, присвоив каждой из линий свой цвет. Работница билетной кассы протянула Мэрион этот листок с нескрываемой гордостью.

— Вот, взгляни, — сказала девушка, передавая карту принцессе. — Такая удобная штука! Тут собраны все станции лондонской подземки! В реальности они разбросаны по городу, а на схеме выстроены в ровные линии, причем на одинаковом расстоянии друг от друга! — объяснила она, надеясь, что девочке понравится карта, учитывая ее безграничную любовь к порядку. — Вот и получилась простая, аккуратная и очень удобная схема.

Елизавета тут же вырвала карту у нее из рук и принялась изучать.

— Понятно! — просияв, воскликнула она через пару мгновений. — Допустим, я стою на «Гайд-Парк-Корнер» и хочу доехать до «Элефант-энд-Касла»[18]… До чего смешное название, просто умора, — ослепительно улыбнувшись, заметила она и посмотрела на Мэрион.

От ее взгляда у девушки внутри словно вспыхнул огонек — яркий и теплый. Она улыбнулась принцессе в ответ.

— И правда! Так как же ты туда доедешь?

Златокудрая головка вновь склонилась над картой.

— Доеду до «Пикадилли-Сёркус» и пересяду на «Бейкерло».

— Не читай в машине, а то затошнит! — неодобрительно воскликнула миссис Найт.

Дом 145 по улице Пикадилли, куда они вскоре приехали, оказался каменным четырехэтажным зданием с изящными колоннами, вдоль которого тянулись широкие тротуары. Судя по карте города, которую Мэрион внимательно изучила, отсюда было рукой подать до главных столичных музеев, галерей, парков и, конечно, магазинчиков. Ее охватили восторг и нетерпение. Уж тут-то ей точно понравится!

В окнах стояли двойные рамы, а еще в доме обнаружился электрический лифт. Окна со стороны фасада были украшены горшками с гортензиями, — ничего подобного Мэрион еще видеть не приходилось. На самом верху находился «детский этаж», где под огромным стеклянным куполом располагалась круглая галерея, стены которой были уставлены игрушечными лошадками. Их гривы были аккуратно причесаны, седла держались на спинах ровно, а сами скакуны размещались на одинаковом расстоянии друг от друга — словом, здесь царил безупречный, даже немного пугающий порядок.

Мэрион с радостью обнаружила, что окно ее комнаты выходит не на задворки, а на оживленную улицу. Отсюда можно было с легкостью наблюдать за всем, что происходит в округе. Распахнув окно, она высунулась наружу, и ее накрыло волной подлинного восторга. Вот он, Лондон, шумный и суетливый! И неважно, каким странным путем она сюда попала и как близок ее отъезд — главное, что она оказалась в самом сердце империи, в лучшем городе на Земле! Она опустила взгляд на оживленную улицу внизу и восхищенно замерла.

Там кипела жизнь. Мимо, шумно сигналя, проносились оклеенные рекламными объявлениями автобусы, под завязку забитые пассажирами. Спешили машины, экипажи, запряженные крепкими лошадьми, катились велосипедисты.

А через дорогу за черной оградой зеленел парк. Дождь уже перестал, и из-за туч ненадолго выглянуло вечернее солнце, прежде чем уйти на покой до утра. В его лучах искрилась трава и поблескивали капельки на ветках. Звонко пели дрозды. А за деревьями Мэрион разглядела золотистую верхушку знакомого памятника и длинный фасад с колоннами. Сердце в груди так и подскочило. Неужели это и в самом деле Букингемский дворец, да еще так близко?!

Она никак не могла свыкнуться с мыслью, что лично познакомилась с августейшей четой, а от воспоминаний о том, какими именно перед ней предстали король и королева, ей и вовсе делалось не по себе. Обычным людям и невдомек, что они такие, впрочем, это и не удивительно — ведь далеко не каждому доводится пообщаться с королевской семьей с глазу на глаз. Но, может, это только к лучшему. Как знать, не исключено, что революция, которую предрекал Валентин, наступила бы куда раньше, если бы народ увидел истинное лицо своих правителей.

До ее слуха донесся какой-то шум, похожий на хоровое пение. Она опустила глаза и, увидев, что по Пикадилли движется толпа, с интересом высунулась из окна подальше.

Толпа казалась поистине огромной и двигалась удивительно быстро, точно черная река, заполонившая улицу. Над головами реяли длинные красные транспаранты. Видимо, это была какая-то демонстрация. Двигалась толпа оживленно и взволнованно, а по бокам от нее бежали мужчины в темной форменной одежде, в которых Мэрион распознала полицейских. А следом спешили рядовые лондонцы — прохожие, которые разглядывали демонстрацию с неподдельным интересом, точно редкостную диковинку.

Что же это происходит? В воздух взметнулись шляпы — их было целое море. Люди заголосили. Мужские голоса прокричали слоганы, которые у Мэрион никак не получалось разобрать. А потом зазвучала песня — Мэрион уловила знакомый мотив. Валентин часто напевал ее — это был «Интернационал», гимн социалистов.

Время битвы настало,

Все сплотимся на бой.

В Интернационале

Сольется род людской!

Мэрион зажала рот ладонью. Так это один из голодных маршей, о которых она читала в газете! Один из отчаянных походов безработных жителей городов, в которых позакрывались заводы и фабрики! Когда она различила на некоторых красных транспарантах белые серпы и молоты, по коже побежали мурашки.

МОЛОДЕЖЬ ЛАНКАШИРА ПРОТИВ ГОЛОДА!

ДЕЛЕГАЦИЯ ИЗ МАНЧЕСТЕРА.

ДОЛОЙ МУЧИТЕЛЕЙ!

В горле у Мэрион пересохло. Ее переполнило безграничное сочувствие. Теперь, когда людской поток сместился, она отчетливо видела всех участников марша — тут были люди всех возрастов, в ветхой одежде, с голодными, изможденными лицами. Молодые ребята особенно ее тронули — они шагали, дерзко расправив плечи, всем своим видом демонстрируя уверенность и самодостаточность. На богатые дома они поглядывали чуть ли не с презрением.

Интересно, есть ли среди них Валентин? Мысль об этом пронзила ее, точно стрела. А вдруг он и впрямь скрывается в толпе незнакомцев под одной из шляп? Нет, невозможно. Он наверняка далеко, в Эдинбурге, вместе со своими радикальными воззрениями на любовь. Она решительно прогнала все мысли о нем.

Процессия теперь шагала прямо под ее окном. Она отчетливо видела, как полицейское оцепление теснит и толкает демонстрантов, как служители порядка бьют людей дубинками, точно пытаясь спровоцировать их на агрессию, чтобы потом схватить и увезти в участок за нападение на полицейских.

«Возмутительно! — подумала Мэрион. — У этих людей есть право на мирный протест! Они страдают — как и их семьи! А иначе зачем им было проделывать столь долгий путь, преодолевая пешком сотни миль, ночуя под заборами, довольствуясь любой пищей, какой только удавалось разжиться по пути?!»

Она всмотрелась в самый конец процессии, обвела взглядом последние флаги и транспаранты, поношенную и бедную одежду протестующих. Они по-прежнему храбро пели, и их голоса прорезали громкий гомон клаксонов и гудков, доносившихся от автомобильного потока, спешащего прямо за ними. Процессия свернула за угол, углубилась в парк и исчезла из вида.

Мэрион опустилась на кровать и закрыла лицо руками. От былой радости не осталось и следа. Теперь она чувствовала только злость, вину и жалость. Ее симпатии были всецело на стороне протестующих, но, если бы кто-нибудь из толпы поднял голову и увидел ее в окне, он наверняка решил бы иначе. Подумать только, она — и в доме у герцога, выходца из королевской семьи. Что она тут забыла?

От мрачных мыслей ее отвлек высокий, пронзительный голосок. Принцесса Елизавета была совсем неподалеку — в галерее за дверью. Еще Мэрион услышала глухое ворчание миссис Найт. Девушка кинулась к двери и распахнула ее. В тот миг она была слишком взволнована, чтобы принять спокойный и благопристойный вид.

В лучах закатного солнца, пробивавшихся сквозь стеклянный купол, принцесса казалась живой иллюстрацией безупречного детства. Ее золотые, тщательно расчесанные кудри сияли, а теплая розовая ночная рубашка и тапочки в тон внушали чувство уюта и защищенности.

Она стояла на коленях рядом с одной из игрушечных лошадок и причесывала ей шерстку маленьким гребнем, причем действовала старательно, по одной ей известному порядку. После этого с таким же серьезным видом она расчесала лошадке гриву и хвост. А напоследок надела ей на голову маленькую корзинку.

— Вот твоя торбочка, Молния, — сказала она, погладив лошадку по шее. — Приятного аппетита!

Потом она перешла к следующему скакуну, бережно сняла с него седло и уздечку и принялась так же старательно его причесывать. «Неужели она так всех лошадок обойдет?» — с удивлением подумала Мэрион. Как-никак, скакунов тут было штук тридцать. За час и не управишься.

Та же мысль, по всей видимости, пришла на ум и миссис Найт.

— Ну будет тебе, Лилибет, — с легкой усмешкой сказала она. — Пора помахать в окошко Дедушке-Англии[19]!

— Аллах, вы же знаете, что сперва я должна поухаживать за всеми лошадьми! — с нескрываемой паникой в голосе напомнила Елизавета.

— Не хочешь же ты разминуться с его величеством?! Он ведь всегда в это время ждет твоего появления с биноклем в руках!

— А толпа уже ушла? — спросила старшая принцесса, снимая упряжь с очередной лошадки. Теперь ее движения заметно ускорились.

— О да, — удовлетворенно подтвердила миссис Найт. — Добрые полицейские всех прогнали.

— А что хотели эти люди, Аллах?

— Устроить беспорядки.

— Но зачем?

— Их об этом попросили очень нехорошие люди.

Мэрион ахнула. Ее охватило нестерпимое желание пулей выскочить из комнаты, вот только проповеди в галерее вряд ли возымели бы успех. Она вернулась к себе, сама не своя от ярости.

Глава тринадцатая

А следующим утром начались уроки. Полночи Мэрион просидела за столом, доделывая учебный план. Она положила на это немало сил и осталась очень довольна получившейся программой, пускай ни герцог, ни герцогиня так и не захотели с ней ознакомиться, вообще не проявив ни малейшего интереса.

О комнате для занятий никто заранее не позаботился. В доме на Пикадилли было двадцать пять спален и даже одна бальная зала, но никому и в голову не пришло, что Мэрион понадобится помещение для занятий.

— Можете воспользоваться моим будуаром, — беспечно махнула рукой герцогиня.

Будуар оказался пышно обставленной комнатой на первом этаже. Тут была и обитая шелком мебель, и множество зеркал, и напольные часы. Столик же имелся только один — с золотыми ножками и мозаикой. Елизавета, как всегда в белом кружеве, уселась в центре розового шелкового диванчика.

— Давай позанимаемся на улице, — решительно предложила Мэрион.

— Но я же испачкаюсь! Аллах будет ругаться!

Мэрион окинула взглядом наряд принцессы. Его оборочки, судя по всему, надлежало отутюживать вручную, а стирка такого платья наверняка была сущим кошмаром для прислуги: вся спинка была искусно расшита сотнями маленьких пуговок.

— Какой кошмар, — печально заметила Мэрион.

И все же они вышли на улицу. Но едва успели приступить к первому уроку, как к ним направилась герцогиня, осторожно ступая по грязной траве своими белыми туфлями на высоком каблуке. Мэрион в очередной раз заметила, что герцогиня неравнодушна к шляпам с перьями — возможно, потому, что они зрительно прибавляют ей роста. Еще на ней была одна из ее любимых лисьих шубок, наброшенная поверх нежно-голубого платья из крепа. На шее поблескивало несколько жемчужных нитей, а на запястьях и пальцах сверкали бриллианты.

— О, вы занялись рисованием, как я погляжу! Волшебно!

— На самом деле у нас урок естествознания.

— Но ведь Лилибет что-то рисует!

— Так она гораздо лучше поймет биологию растений, — пояснила Мэрион.

Герцогиня удивленно заморгала своими голубыми глазами.

— Боже правый! Ох уж эти современные методики. Но вообще-то Лилибет пора к мистеру Адамсу. Он нас ждет.

Мэрион нахмурилась.

— Мне никто об этом не говорил.

— Забыли, наверное, — обезоруживающе улыбаясь, предположила герцогиня. — Пойдем, Лилибет!

Судя по всему, и Мэрион должна была последовать за ними. Но она оставалась стоять, точнее, сидеть на прежнем месте.

— Кто такой мистер Адамс?

— Он нас фотографирует! «Приготовьтесь, сейчас вылетит птичка! Три, два, один!» и все в таком духе, — с улыбкой пояснила герцогиня. — Славный малый. Ну же, Лилибет, идем скорее!

— Но мы ведь только начали занятие, — возразила Мэрион.

Но герцогиня пропустила ее слова мимо ушей. Все свое внимание она сосредоточила на дочери.

— Солнышко мое, Аллах ждет тебя, чтобы помочь переодеться. А Оуэн скоро подъедет на автомобиле.

Мэрион поднялась наверх, в свою комнату. Часы шли. В доме то и дело хлопали двери, а откуда-то доносились приглушенные смешки. Ей очень хотелось присоединиться к веселью, но здесь, как и в доме адмирала, прислуга держалась от нее в стороне.

Внутри ледяной змеей закопошилась тоска. Мэрион написала коротенькое письмо домой. Ее так и подмывало рассказать матушке всего да побольше, описать, что она видела, вот только реальность оказалась такой странной, так не похожей на то, что она себе представляла…. С чего же вообще начать?

«Через считанные недели уже буду дома», — с облегчением завершила она свое короткое послание.

Принцессы с мамой вернулись домой под конец дня. Мэрион спустилась вниз, чтобы их встретить на пару с миссис Найт, которая уже была тут как тут, готовая мигом утащить девочек с собой. А потом принцессы отправились мыться — и посещение ванной вновь не обошлось без шума, шалостей и толпы горничных, которые только и успевали, что сновать по коридору в насквозь промокшей одежде и обуви, устраняя последствия бурного веселья. Мэрион с тревогой подумала, как же они будут сушиться и позволят ли им это в рабочее время.

Чуть погодя Мэрион, устроившись у себя в комнате с книгой, услышала внизу какой-то шум и мигом выбежала на начищенную до блеска лестницу, ведущую с галереи на нижние этажи. В дом кто-то вошел — у незнакомца были золотистые волосы, разделенные прямым пробором, а одет он был в клетчатый костюм. Его появление было столь шумным, что даже четырьмя этажами выше все было отлично слышно.

Мэрион тут же узнала принца Уэльского, и сердце в груди взволнованно заколотилось. Сама она думала, что уже привыкла к знаменитым и знатным особам. Но теперь, когда по всему телу, до самых кончиков пальцев горячей волной растекся восторг, она поняла, как сильно заблуждалась.

— Эй, есть кто дома?! — крикнул главный сердцеед Британской империи. — Ау!

К нему вышла герцогиня в светлом вечернем платье, расшитом блестками. В руке она держала высокий стакан с коктейлем. Свет люстры, висящей в холле, лился на ее обнаженные руки и плечи. Она поцеловала своего деверя с теплотой — нет, даже с легкой истомой.

— Елизавета! — поприветствовал герцогиню принц и, отняв сигарету от губ, ответил на ее поцелуи. — Как поживаете, моя дорогая? Все блистаете?

— Ну а как же! — со смешком отозвалась герцогиня. — Завтра вот выступаю с речью перед Женским союзом помощи!

«„Блистаете“? Так, значит, они называют исполнение своего долга?» — Мэрион невольно нахмурилась.

Принц печально усмехнулся:

— Что ж, надеюсь, вы там найдете каких-нибудь дам, которые помогут мне!

— О, вы просто неисправимы! Пора бы вам уже отыскать себе хорошенькую принцессу и остепениться!

В ответ на это дружелюбное замечание принц раздраженно простонал:

— Помилуйте. Папа мне уже целый список кандидаток составил. Самой старшей в нем — пятьдесят, а младшей — семнадцать! Как же надоело быть принцем Уэльским, сил моих больше нет!

Эти слова поразили Мэрион. Надоело быть принцем? Неужели она не ослышалась?

А вот герцогиню этот ответ нисколько не удивил. Ей явно уже доводилось его слышать.

— Да будет вам. Вы же это не всерьез, — возразила она.

— Ошибаетесь, — раздраженно ответил принц. — Это ведь все сплошной маскарад. Притворство, и ничего более! Да-да, я действительно это все терпеть не могу! Скука смертная, честное слово. На прошлой неделе я провел смотр Валлийской гвардии, наградил победителей Полицейского турнира по боксу, побывал на открытии нового Аукционного дома и вручил почетные дипломы членам Общества аптекарей. И это еще не весь список.

Его невестка залилась звонким смехом.

— И все равно вам до меня далеко, милый мой! Я вот недавно ездила в Шеффилд и потом три дня отмывалась! В жизни еще так не пачкалась! Там кругом дым, стальная стружка и угольная пыль!

Наследник престола пригладил свои золотистые волосы. На одном из пальцев поблескивал перстень-печатка.

— Некоторые прикованы к письменному столу, а я вот — к банкетному, — со вздохом заметил он.

Мэрион схватилась за перила — так ее потряс этот приступ жалости к самому себе. А вот герцогиня, напротив, деловито заметила:

— Подумаешь! Что тут сложного? Надо играть, только и всего! — И она энергично направилась через холл, вскинув руки, точно приветствуя невидимые толпы обожателей. — Вы к нам издалека пожаловали? — спросила она у напольных часов. — Сколько лет вашему очаровательному малышу? — поинтересовалась у столика.

— Вот видите! У вас получается куда лучше, чем у меня! — рассмеялся принц.

— Какое красивое пальто! — хихикнув, воскликнула герцогиня, обращаясь уже ко входной двери. — Погода нас что-то сегодня не балует! А вы водопроводчик? — осведомилась она, глядя на окно. — О, как интересно! Всегда мечтала побольше узнать о трубах!

Но принца ее спектакль явно не убедил.

— А завтра я должен присутствовать в больнице, на открытии нового отделения. Терпеть не могу больниц. Век бы там не бывал!

— Как бы не так, мой милый! — весело поправила его герцогиня. — Вы заблуждаетесь. Мы же — члены королевской семьи! И обожаем больницы!

Лицо принца вдруг озарилось.

— Знаете, мне сейчас в голову пришла отчаянная мысль! Это вам с Берти надо занять престол. А вовсе не мне на пару с какой-нибудь несчастной эрцгерцогиней из Центральной Европы, которую мне придется выбрать из папиного списка, будь он неладен!

Вся веселость герцогини в момент испарилась.

— Не смейте так шутить!

В холл вышел герцог — тоже с коктейлем и с привычной сигаретой в руках. Брат похлопал его по спине.

— Берти! Как поживаешь, Бригадир?

От крепкого удара герцог зашелся кашлем.

— П-п-прекрати т-т-так м-м-меня называть!

— Отчего же? — шутливо спросил принц. — Папа мне все уши прожужжал о каком-то там профсоюзе, который ты почтил визитом.

— О-о-объединенный п-п-профсоюз м-м-машиностроителей, — уточнил герцог. — У него т-т-тысяча восемьсот отделений и с-с-выш-ш-ш… Черт!..

— Свыше трехсот двадцати тысяч членов! — быстро закончила за него супруга.

Но принц, казалось, совсем ее не слушал. Он окинул взглядом холл.

— До чего же уютное у вас гнездышко. Я бы тоже такое хотел, — задумчиво и печально признался он. — Везунчик ты, Берти, вот что я тебе скажу.

«Сколько же в нем этой нелепой жалости к себе!» — подумала Мэрион. Вдруг принц вскинул голову, и она в страхе отскочила от лестницы. Неужели ее заметили?!

— А где мои любимые девочки? — звучно крикнул он своим высоким голосом. Позабыв об апатии, он взбежал по ступенькам с такой прытью, что Мэрион не успела спрятаться. Когда он заметил ее, она от неожиданности так и застыла на месте, испуганно уставившись в его сияющие, точно солнце, голубые глаза.

— Ну и ну! Кто это у нас здесь? — спросил он.

Мэрион в момент утратила дар речи. Казалось, собственный язык больше ей не повиновался. Вблизи принц оказался стройным и хрупким, а в его глазах читались скука и печаль.

— А, это Кроуфи, — сообщила герцогиня, наконец нагнав деверя. От бега по ступенькам она слегка запыхалась, но по-прежнему крепко сжимала в руках коктейль. — Наша новая гувернантка, — уточнила она, насмешливо глядя на Мэрион.

— Значит, гувернантка, — повторил принц, окинув ее взглядом. — Вы в литературе что-нибудь понимаете?

— Немного, сэр.

Он нырнул в карман своего клетчатого костюма.

— Леди Десборо подарила мне сегодня вот эту симпатичную книжечку. Вы о ней слышали?

Мэрион подняла взгляд и прочла на обложке название: «Джейн Эйр». Он что, шутит?

Но не успела она проверить свою догадку, как тишину прорезали детские крики. Две маленькие фигурки выскочили из детской — одна бежала, а вторая ползла на четвереньках. Миссис Найт проворно спешила следом.

Мэрион скользнула к себе в комнату. Письмо к матушке так и лежало на столе. Она взяла перьевую ручку, сняла с нее колпачок и стала торопливо дополнять свое послание рассказом о принце Уэльском. Стоило ей облечь эту историю в слова, и на душе почему-то стало гораздо легче. Болезненный узел злости и изумления, затянувшийся в груди, заметно ослабел.

А потом она описала еще несколько своих впечатлений: рассказала о битве подушками, о прополке сада, о знакомстве с королем и королевой. Пересказала слова миссис Найт о демонстрации и подземке. К концу письма к Мэрион начала возвращаться былая беспечность. Заклеивала конверт она уже с улыбкой. Теперь-то матушке точно найдется пища для размышлений!

Глава четырнадцатая

Недели шли, и заведенного порядка вещей ничто не нарушало. Выходные проходили в Роял-Лодж за садоводством и играми в Маленьком домике, в котором теперь трудами принцессы всегда царила безупречная чистота. А будние дни семейство проводило на Пикадилли, где Мэрион исправно занималась с Елизаветой, если им только никто не мешал, а еще много играла с ней в саду — и, надо сказать, скоро у девочки и впрямь заметно прибавилось проворства, к несказанной радости гувернантки.

Теперь принцесса почти не пропускала мячи и с завидной ловкостью прыгала через скакалку, привязанную одним концом к дереву. А уж когда они играли в классики, Елизавета прыгала по квадратам с изяществом танцора, умело отплясывающего шотландский народный танец.

Одежды для игр и прогулок у нее так и не появилось. Мэрион попыталась было обговорить это с герцогиней, но та отправила ее к миссис Найт, которая в свою очередь велела обратиться к герцогине. И так продолжалось снова и снова, хотя пыльные кусты за домом на Пикадилли раз за разом оставляли черные полосы и пятна на кружеве и шифоне, и каждый раз принцесса, окинув грязь печальным взглядом, восклицала: «Что же теперь Аллах скажет?!»

«Пусть говорит, что хочет», — думала Мэрион. Уже совсем скоро это будет не ее забота. И все-таки прощаться с Елизаветой, к которой она успела привязаться, будет совсем не просто — девушка уже понимала это.

«Сегодня она попросила звать ее „Лилибет“, — поделилась она с матушкой в письме. — Сказала, что вся родня ее так зовет. Приятно чувствовать себя частью семьи! Я буду по ней скучать, когда вернусь домой».

Но назначенный месяц истек, а никто ей не напомнил об отъезде.

Прошло еще две недели, прежде чем Мэрион наконец поняла, что задавать вопросы ей придется самой. В один из выходных дней она заглянула в кабинет к герцогине. Ее взору предстала восьмиугольная комната, уставленная столами со стопками книг и обитая деревом. На стенах висели огромные портреты. Тут царил уют, а воздух был пропитан стойким ароматом цветов. В вазах стояли и привычные розы, и нежно-голубые гортензии с ярко-оранжевыми крокосмиями. Удобные кресла, обитые ситцем с цветочным рисунком, стояли на мягком коричневом ковре, а в камине из зеленого мрамора мирно потрескивал огонь.

В дальнем углу кабинета, у высокого окна, задернутого розовыми шторами, возвышался большой стол красного дерева, уставленный фотографиями и всякими безделушками.

— Кроуфи! — вскинув голову, воскликнула герцогиня. На ее коже цвета слоновой кости плясали отсветы от лампы с абажуром, украшенным бахромой. — Вы хотели со мной поговорить?

Мэрион в нерешительности остановилась. Стройная, уверенная речь, которую она тщательно отрепетировала у себя в комнате, точно стерлась из памяти. Казалось, женщина за столом властвует над всем, что происходит в этом кабинете, и все силы стекаются к ней. «Немудрено, — подумала Мэрион. — Герцогиня здесь полноправная хозяйка, а мне пора уезжать».

— Дело в том, что… — несмело начала она.

Женщина за столом грациозно склонила голову.

— Так в чем же?

Мэрион уставилась на свои руки и нервно переплела пальцы.

— Мы с вами договаривались, что я проведу здесь месяц, мэм. Так вот, он закончился.

— В самом деле?

— Да, мэм. И я… — Тут Мэрион снова запнулась.

Слова о возвращении в Шотландию, к своему истинному призванию, так и не сорвались с губ. Голубые глаза властно пригвоздили ее к месту, и она не в силах была шевельнуться.

— Разумеется, вы должны у нас остаться, — мягко произнесла герцогиня, точно этот вопрос уже давно улажен, а его решение настолько очевидно, что не нуждается в обсуждении.

— Но мэм… послушайте…

Телефон, стоявший на столе, оглушительно затрезвонил. Герцогиня взяла трубку и с нескрываемой радостью воскликнула:

— Здравствуй-здравствуй, дорогой друг!

Разговор явно был окончен. «Такое чувство, — подумала Мэрион, выходя из комнаты, — что у герцогини под столешницей есть специальная кнопка, на которую нажмешь разок, когда надо, — и тебе тут же позвонят».

Домой она все же вернулась — якобы за вещами.

— Даже не знаю, что делать, — призналась она матушке. — Меня как будто силком туда тащат! А я ведь собиралась уйти!

И эта возможность у нее пока оставалась. Дома, в Шотландии, когда между ней и августейшим семейством пролегало такое большое расстояние, что на нем можно было уместить чуть ли не всю Англию, пронзительный взгляд небесно-голубых глаз герцогини уже не имел над ней власти. Здесь Мэрион была свободна и могла делать все, что только пожелает, о чем грезила и строила планы. Например, вернуться в колледж и на Грассмаркет, ровно в ту точку, на которой все прервалось.

— А может, не стоит уходить? — задумчиво спросила матушка.

— Что?!

Они стояли в их маленькой кухоньке. Миссис Кроуфорд жарила на завтрак яичницу с беконом. На чисто выскобленном деревянном столе рядом с зеленой эмалевой кастрюлей стояли наготове две белые тарелки.

— Ты разве не хочешь, чтобы я вернулась домой, мама?

— Конечно, хочу! Мне тут без тебя очень одиноко, — со вздохом призналась матушка, но тут же решительно сдвинула брови. — Но работа с Елизаветой еще не закончена. Точнее сказать, едва начата, — подметила она, и от этих слов у Мэрион сжалось сердце.

С принцессой, несомненно, тяжело будет расставаться. Раньше Мэрион не приходилось встречать таких преданных и услужливых детей, да еще со столь острым и быстрым умом. Елизавета была полной противоположностью большинству своих родственников.

— Ничего страшного, найдут кого-нибудь мне на замену. Она справится и без меня.

— Напротив, — возразила матушка и понесла тарелки в маленькую гостиную, где уже стоял наготове складной столик, — не справится.

Мэрион направилась следом с большим коричневым чайником. Она решила, что матушка имеет в виду ее методы преподавания. Они действительно оказались весьма успешными, — принцессе очень понравилось учиться под открытым небом, да и потом радостно было видеть, как она поднаторела в играх, нагнав обычных детей. Обсессивно-компульсивное поведение давало о себе знать куда реже, даже ногти — и те почти отросли.

— Сейчас многие преподают на улице. И о психологии не забывают, — заметила Мэрион.

— Я совсем не об этом, — отозвалась матушка.

Мэрион посмотрела на нее. Матушка редко давала советы, предпочитая наставлять дочь личным примером честности и трудолюбия. Но когда она все-таки решала высказаться, Мэрион ловила каждое слово.

— А о чем же?

Миссис Кроуфорд поставила тарелки на стол.

— А о том, что ты одна видишь их истинное обличье, — ответила она и, сняв фартук, разгладила платье, прежде чем они с дочерью уселись за стол.

Мэрион разлила чай по чашкам.

— Не понимаю, — призналась она. — Что с того, что я вижу это самое «истинное обличье»?

Миссис Кроуфорд отрезала кусочек бекона.

— Долго они так не протянут, судя по твоим жутким письмам.

— Жутким? — удивленно переспросила девушка.

Ее рассказы и в самом деле были подробными и откровенными. Но неужели они нисколько не позабавили матушку?

— Особенно для республиканца, — заверила ее миссис Кроуфорд, — или для революционера, — добавила она, скривившись, и раскрыла утреннюю газету.

Мэрион бросила взгляд на заголовок. Еще одна петиция, предназначенная для парламента и принесенная в Лондон участниками очередного голодного марша, была конфискована полицией. Марш не обошелся без потасовок. Мэрион вспомнилось, как полицейские сами раззадоривали демонстрантов, провоцируя их на агрессию.

— Ты действительно думаешь, что будет революция?

— Не исключено. История знает похожие примеры.

В конце концов, миссис Кроуфорд была истинной шотландкой. А шотландцы совсем иначе смотрят на непоколебимость монархии. Взять хотя бы Карла I. Или несчастную Марию Стюарт.

Впрочем, в словах матушки был смысл. В последнее время монархи, утратившие связь с народом, не раз оказывались под ударом. А ведь русский царь приходился английскому королю двоюродным братом! Мэрион похолодела, вспомнив громкие крики, которые разносились по коридорам Роял-Лодж и так испугали ее в то утро. Крики маленьких девочек. Крики Лилибет.

Она посмотрела на матушку, округлив глаза от страха.

— Но что я могу?

Если революция и свершится, то неизбежно, ведь она, по словам Валентина, не что иное как историческая необходимость.

А вот матушка считала совсем иначе.

— Спаси малышку из этих дворцовых стен, — сказала миссис Кроуфорд. — Покажи ей, как живут обычные люди. Больше этого некому сделать. Всех заботит совсем другое. А ведь она — будущее королевской семьи!

У Мэрион было такое чувство, точно ее загнали в тупик.

— Но ведь мое место здесь! Я хочу работать на Грассмаркет! Хочу приносить пользу!

Матушка положила теплую ладонь на руку дочери и ласково сжала.

— Быть может, пора принести пользу чужому краю. И вовсе не так, как ты планировала.

Глава пятнадцатая

И снова поезд нес Мэрион к югу, по изумрудным полям и долинам, еще не окрашенным цветами осени. Чемодан на полке был набит новыми вещами. Не для нее самой — ее гардероб остался прежним, хотя матушка горячо пообещала сшить и прислать ей новые платья. Нет, в этот раз все ее деньги и силы были потрачены на наряды для шестилетней принцессы.

На то, чтобы прострочить на швейной машинке юбку из плотной шотландки и связать теплый красный жакет, у миссис Кроуфорд ушло несколько вечеров, но оно того стоило. Наконец-то у Лилибет появился костюм для игр и прогулок.

А у Мэрион — план. Она смотрела в окно поезда на сельские красоты, но едва замечала их. В голове множились мысли о новом расписании, об «обычных» приключениях и «нормальных» вещах.

Первыми в ее мысленном списке значилось знакомство с метро, и не важно, что скажет по этому поводу миссис Найт. Затем — поездки на автобусе. Еще она планировала показать принцессе кондитерские, магазины игрушек и все в таком духе, вот только не роскошные и дорогие, а самые обычные и дешевые. Пускай Маргарет и в самом деле единственный за три столетия отпрыск королевского рода, рожденный в Шотландии, зато ее сестра будет первой принцессой в истории, побывавшей в «Вулвортсе»[20].

А еще в списке значилась собака. Первой о ней заговорила матушка, и Мэрион согласилась с ней в том, что королевскому семейству со всеми их огромными домами и обширными территориями очень не хватает домашнего питомца — даже странно, что они до сих пор его не завели. К тому же старшая принцесса души не чаяла в животных. Каждый вечер она высматривала в окно знакомых упряжных лошадей, многим из которых придумала имена и за чьим здоровьем тщательно следила.

Выйдя на перрон на вокзале Кингс-Кросс, Мэрион не без радости смешалась с шумной толпой. Она уже успела соскучиться по Пикадилли, которая ранним утром заполнялась повозками с различной снедью, а потом — горожанами, спешащими на работу, а после — туристами и покупателями. И, сама того не сознавая, Мэрион успела сжиться с ритмом столицы, стала ее частью. А теперь ей еще предстояло довершить задуманное, сыграть свою роль в самом сердце империи.

Первым делом, вернувшись в дом номер 145 по Пикадилли, надо было вручить миссис Найт одежду для принцессы. Как и всегда, няня потребовала, чтобы Мэрион общалась с ней на пороге детской, пересекать который учительницам было строго-настрого запрещено.

На широком и мрачном лице Аллах не дрогнул ни один мускул, пока ее толстые пальцы разворачивали сверток. Мэрион посмотрела поверх ее головы в детскую с зелеными стенами, где Маргарет по своему обыкновению стояла в кроватке, схватившись за деревянные прутья, и смотрела на волнистых попугайчиков, сидевших в клетке у окна. Казалось, она полностью разделяет их чувства.

«Об этом тоже надо бы поговорить, — подумала Мэрион. — Хотя этот непростой разговор можно отложить и на другой день».

А вот Лилибет нигде не было видно. Видимо, ее пораньше уложили спать, точно куклу — недаром ведь миссис Найт одевала ее в кружева и бантики. Впрочем, скоро этому должен был наступить конец.

— Это еще что такое, мисс Кроуфорд? — спросила няня, вытащив из свертка юбку и жакет, в ее голосе слышалась скрытая угроза.

— Одежда для игр и прогулок, миссис Найт, — пояснила Мэрион.

Джемпер и юбка нарядно алели на фоне мрачной черноты няниного наряда, внушая надежду на добрый исход. Миссис Найт держала вещи брезгливо, будто боялась запачкаться. Мэрион вдруг стало очень обидно за матушкины труды, но, помня о том, что наряд — важная часть ее новой стратегии, она широко улыбнулась и беспечно добавила:

— Было бы здорово, если бы вы одевали Лилибет в эту одежду перед нашими уроками.

А чуть погодя, не сумев отыскать в доме герцогиню, Мэрион спустилась на первый этаж и постучала в дверь кабинета. К изумлению, ее встретил взрыв хохота. Она осторожно повернула ручку и просунула в комнату голову.

— Можно войти?

У камина уютно расположились и герцог, и его супруга. Вечернее солнце играло бликами на бриллиантовых кольцах герцогини и поблескивало на двойной жемчужной нити.

— А, Кроуфи, это вы! — поприветствовала она гувернантку так, словно та не предпринимала отчаянного путешествия через всю страну, чтобы изменить свое — да и королевское — будущее, а нагрянула в гости из соседнего дома.

— Да, мэм. Вот, вернулась из Шотландии.

Герцог держал граненый стакан с виски, а его супруга — почти опустошенный бокал с шампанским.

— Как поживает край родимый? — спросила герцогиня, шутливо копируя шотландский акцент.

— Неплохо, мэм.

«Интересно, как долго они уже пьют», — подумала Мэрион.

Глаза герцогини уже затуманились, а бокал опустел.

— «О Каледония, твой лик порою строг, порою дик!» — продекламировала она. — До чего же хочется перебраться в какой-нибудь далекий и уютный домик на берегу сияющей реки!

Дверь вновь распахнулась, и в кабинет вошел лакей с серебряным подносом, на котором стоял высокий бокал с шампанским. Он подал его герцогине, а пустой забрал.

— Благодарю, Фотерингей.

Наблюдая за лакеем, который с поклоном удалился, Мэрион напомнила себе, что вернулась сюда с безотлагательной миссией и что непременно должна познакомить этих людей с обыденной жизнью. Задача не из легких, но отступать некуда.

— Мэм! — позвала она.

Герцогиня отхлебнула большой глоток шампанского.

— Прекрасные икры, — загадочно заметила она.

— Икры? — недоуменно переспросила Мэрион.

— В давние времена у лакеев крепкие икры ценились превыше всего. В бытность моего дедушки, дворецким даже измеряли их обхват!

Нет, так дело не пойдет. Мэрион с надеждой посмотрела на герцога.

— Сэр…

— Как вам ф-ф-флаг? — неожиданно поинтересовался тот, кивнув на огромный потрепанный стяг, висящий в рамке на стене. — Он с «Коллингвуда»[21], на котором я когда-то служил. М-м-между прочим, Ютландское сражение я в-в-видел с его борта собственными глазами!

— У Берти в кабинете столько диковинок! — восторженно заметила его супруга. — Вы только поглядите на эти великолепные бивни!

Бивни висели над самой дверью, такие длинные, что, поставь их кто-нибудь вертикально, они оказались бы не ниже самой Мэрион. Размеры животного, которому они принадлежали, и вообразить было трудно.

— Это слоновьи бивни, мисс Кроуфорд. Его застрелил сам к-к-к-к…

— Кабака Буганды! — воскликнула герцогиня. — Африканский король, с которым мы познакомились в тысяча девятьсот двадцать четвертом году, когда ездили на сафари! Перед охотой пришлось аж в половину пятого утра встать! — поведала она, тряхнув темной головкой. — Но зато сколько там было свободы! О, старый добрый Нил!

— С-с-старый добрый Нил…

Мэрион глубоко вздохнула. Надо поскорее завершить начатое, а то еще, чего доброго, терпение совсем иссякнет, и ей придется сбежать в Шотландию.

— Кстати, о свободе, мэм. Хотела спросить у вас разрешения покатать принцессу Елизавету на метро.

Герцог с супругой изумленно уставились на нее.

— На метро?! — лицо у герцогини стало точь-в-точь как у леди Брэкнелл, узнавшей, что Джека нашли в саквояже[22]. Сразу было видно, что охотиться у берегов «старого доброго Нила» на пару с каким-то там кабакой — это для нее в порядке вещей, а вот спуститься в лондонскую подземку — странно и дико. Ее голубые глаза в ужасе округлились. — Но… зачем?!

— Думаю, ей полезно было бы увидеть… — начала Мэрион, готовая провозгласить свой манифест, но осеклась, обдумывая, что сказать дальше. Первой ее мыслью было завершить свою речь фразой «нормальный мир», но в этом герцогиня могла уловить намек, что сейчас Лилибет живет в мире «ненормальном». «Реальный мир» тоже не подходил — тогда получалось, что принцессы живут в «мире иллюзий». — …увидеть обыденный мир, — наконец закончила она.

Герцогиня, казалось, лишилась дара речи.

— Увидеть, как живут… — продолжила Мэрион и снова замолчала, опять подбирая подходящее слово, — …другие люди, — нашлась она.

Девушка перевела взгляд с округлого лица с нежной кожей на серое и мрачное, дожидаясь, когда же они наконец поймут. Когда они уже увидят, что она всего лишь пытается помочь им — и, конечно, их дочери.

Но герцог с супругой смотрели на нее с искренним непониманием. В комнате повисла тишина. Мэрион уже готова была поверить, что напрасно все это затеяла, как вдруг герцог сказал, обращаясь к герцогине:

— Н-н-неплохая з-з-затея, по-моему, дорогая.

— На метро, Берти! Ты только вдумайся! — воскликнула герцогиня, стиснув свой бокал.

— Н-н-необязательно в-в-ведь далеко уезжать. Пускай съездят в гости к маме с папой.

Мэрион охватило нетерпение. Поездку от особняка на Пикадилли до Букингемского дворца едва ли можно было считать погружением в реальный мир. Но, по счастью, она это предусмотрела:

— Я подумала, может, съездить с ней в новое отделение Всемирной христианской молодежной женской ассоциации?

Герцогиня участвовала в его открытии год назад, а значит, знала, где оно находится и что собой представляет.

Но взгляд герцогини так и остался непонимающим.

— Вы ведь сами его открыли, мэм! На Тоттенхэм-Корт-роуд. Помните?

— Ах да… Правда, смутно. Кажется, здание спроектировал мистер Лаченс, причем в весьма современном стиле.

— Именно так, мэм, — подтвердила Мэрион. Она выбрала этот дом не случайно, ведь Лилибет, скорее всего, в жизни не бывала в зданиях, построенных позже середины девятнадцатого века. — Там все очень современное. Даже есть кафе самообслуживания.

И тут, точно по зову невидимого колокольчика, вернулся Фотерингей. Он принес на подносе новый бокал шампанского и поставил его рядом с герцогиней. Та задумчиво отпила.

— Самообслуживания? Как это, должно быть, весело!

Глава шестнадцатая

Утром перед вылазкой в город Лилибет собиралась долго и тщательно. Точнее сказать, долго и тщательно ее собирала миссис Найт — причем нарочно, в чем Мэрион, наворачивающая круги по галерее, нисколько не сомневалась. Остекленевший взгляд лошадок только усиливал ее тревогу. Когда дверь детской наконец распахнулась, она испытала несравненное облегчение, на смену которому тут же пришло разочарование.

— Этот наряд никак не годится, миссис Найт!

Лилибет, в нетерпении перескакивающая с ноги на ногу, помахивая картой подземки, была одета в белоснежные атласные туфельки и кружевное платье.

— Она ведь поедет в общественном транспорте! — напомнила Мэрион. — А где одежда, которую я привезла?

Она не видела юбки и жакета с тех самых пор, как отдала их няне, — а ведь прошла уже почти неделя! Но когда она пускалась в расспросы, миссис Найт всегда находила какие-то отговорки, впрочем, совсем не убедительные. Убедительностью она вообще не блистала.

Вот и теперь няня безучастно пожала плечами под черной тканью платья.

— Наверное, в стирке.

— Но они ведь чистые, — напомнила Мэрион, стараясь сохранять спокойствие, хотя давалось ей это с большим трудом. Ей было безумно обидно за матушку, которая так старательно шила этот наряд, притом с самыми добрыми намерениями. — Лилибет ни разу их не надевала.

Мэрион ожидала, что ее подарок разозлит няню и та, вероятно, даже закатит скандал. Но ей и в голову не могло прийти, что миссис Найт попросту откажется одевать принцессу в юбку и жакет. И теперь она ругала себя за то, что не предусмотрела такого поворота событий. Ведь он был очевиден с самого начала! Ну как можно быть такой наивной и легковерной?!

И все же этой мрачной даме не сбить ее с пути. Ведь на кону — важнейшая цель, и Мэрион от нее просто так не отступится.

— Может, еще разок поищете, а, миссис Найт? — предложила она, стараясь сохранять учтивость. — Или я сама поищу.

Няня сощурила свои глазки-бусинки. Уж этого-то она ни за что не допустит. В конце концов, именно ей поручено следить за одеждой, и все шкафы и ящички в детской — это ее «королевство».

Мэрион вздохнула: чтобы победить в войне, придется признать поражение в этой маленькой битве.

— Тогда, может, добавить к этому хотя бы пальто и берет? — предложила она. Что угодно, лишь бы спрятать кружевные оборки и дурацкие атласные ленточки.

Наконец, после всех этих досадных задержек, они вышли из дома и поспешили по Пикадилли. Следом за ними шагал Кэмерон.

Так звали личного детектива герцогов Йоркских, человека столь же мрачного и недружелюбного, как и его коллега из детской. Возможно, они и впрямь состояли в сговоре — Кэмерон был весьма неплохим сообщником, учитывая его детективные полномочия. Облачившись в макинтош и шляпу хомбург, этот шотландец с тонкими усиками и подчеркнуто подозрительным взглядом являл собой идеальный образец представителя свой профессии.

Неужели его подослали, чтобы сорвать их прогулку?! Когда они спускались в метро, на станцию «Гайд-Парк-Корнер», он ступал решительно и деловито, заложив руки за спину и обводя внимательным взглядом всё и вся на своем пути. Прохожие первым делом замечали его, а уже потом малышку Лилибет.

Она не произвела фурора даже тогда, когда, по настоянию Мэрион, отправилась в кассу покупать билеты (на этот маневр, надо сказать, ушло немало времени). Встав у прилавка в своем пальто и берете, она принялась сосредоточенно рыться в маленьком кошелечке, украшенном вышивкой, вылавливая из него незнакомые монеты. Мэрион была точно на иголках, всерьез опасаясь, что Лилибет в любой момент может воскликнуть: «Но дедушка ведь совсем не так выглядит!», как было в тот раз, когда она впервые увидела аверс трехпенсовика.

Билетерша так старалась помочь маленькой покупательнице, что даже не узнала ее. Наконец принцесса отошла от прилавка с маленькими картонными билетиками и победоносной улыбкой, как будто была не просто пассажиркой подземки, а главной ее изобретательницей. Все тревоги тут же покинули Мэрион, а на смену им пришла радость. Выходит, не зря она все это затеяла!

Она покосилась на Кэмерона. Выдающийся детектив стоял, отвернувшись от них, лицом к стене и внимательно разглядывал рекламные плакаты об отдыхе на южном побережье. Соблазн сбежать от него вместе с принцессой был нестерпимо велик. Но через мгновенье он резко обернулся, сощурился с комичной недоверчивостью, точно персонаж мультика, и поспешил за ними к платформам.

— Глядите, Кроуфи! Лестница движется! — пронзительно закричала Лилибет.

Мэрион встала рядом с девочкой, чтобы отгородить ее от лондонцев, которые уже давно привыкли к новым эскалаторам и с любопытством поглядывали на принцессу. А Лилибет схватилась за поручень и, затаив дыхание от страха, понеслась вместе со всеми вниз, в глубины подземки.

На платформе Лилибет с нескрываемым интересом разглядывала лондонцев.

— Нехорошо так глазеть на людей! — шепнула ей Мэрион.

— Вовсе я не глазею! — ответила та высоким и звонким голосом. — А чем это тут так противно пахнет?

Пришлось Мэрион отвести своих спутников в сторонку, туда, где уже не чувствовалась невыносимая вонь, исходившая от какого-то бродяги. Наконец, с шумом прибыл поезд, и пассажиры устремились к нему.

— Чудо какое! — воскликнула принцесса, когда двери открылись сами собой.

Мэрион вновь захлестнула волна радости, которая тут же и растаяла, стоило ей обратить внимание на Кэмерона. Тот, воинственно скрестив руки на груди, пристально разглядывал окружающих. Такое поведение грозило испортить всю поездку. Девушка в отчаянии сжала кулаки. Даже она, приезжая, прекрасно знала, что в метро надо смотреть в пол, на худой конец, — в газету.

А Лилибет только усугубляла положение. Она заговорила с соседкой — пышнотелой, румяной дамой, ошеломленно уставившейся на девочку.

— Кроуфи! Это миссис Симмонс! — с ликованием сообщила принцесса. — Уборщица с Масвэлл-хилл! Вот ведь здорово, правда?!

Когда поезд подъехал к станции и за окошком, на облицованной плиткой стене появилась надпись «Тоттенхэм-Корт-роуд», Мэрион выдохнула с облегчением. Наконец-то приехали!

Здание молодежной женской ассоциации Лилибет очень понравилось, причем все — начиная с великолепной лестницы, которая, раздваиваясь, вела к кирпичному крыльцу, и заканчивая просторным кафе с удобными столами и стульями.

Сильнее всего ее поразило чаепитие: массивные чашки с блюдцами, огромные бутерброды, совсем не похожие на те крошечные и тонкие, к которым она привыкла, а главное, тот удивительный миг, когда принцесса, думая, что ей, как обычно, все подадут, позабыла чайник на прилавке. Продавщица, опершись на мясистые локти, проревела ей вслед:

— Эй! У нас тут самообслуживание, между прочим! Хочешь чаю — сама сходи за ним и принеси!

— Как же громко она кричала! — с восторгом вспоминала потом Лилибет.

Они успели просидеть в кафе от силы минут десять. Принцесса сама расставила на столе посуду, нарезала масло и хлеб на восемь одинаковых кусочков и начала по очереди есть их, запивая сладким чаем. Но потом гул голосов посетителей прорезал истошный крик. Упитанная блондинка, сидевшая за соседним столиком, громко вопросила, округлив глаза от изумления:

— Это принцесса Елизавета, что ли?!

А потом события стали развиваться с головокружительной скоростью. Не успела Мэрион сообразить, что к чему, как Кэмерон решительно увел их в кабинет главы ассоциации. Их усадили на стулья, поспешно выставленные в ряд напротив директорского стола, а в это время по звонку на Пикадилли 145 к зданию срочно была вызвана машина.

— А без этого никак нельзя? — шепотом спросила Мэрион у детектива.

Он выразительно посмотрел на нее, блеснув стеклами миниатюрных очков в круглой оправе.

— Мисс Кроуфорд, вы недооцениваете серьезную опасность, которая исходит от ирландских республиканцев. Сейчас повсюду террористы!

— Террористы?! — с восторгом переспросила Лилибет.

Вскоре подъехал автомобиль, и они торопливо выбежали из здания, точно оно было заминировано снизу доверху. План с возвращением домой на метро сорвался.

Мэрион буравила взглядом шляпу детектива, севшего рядом с водителем. Будь он проклят, этот Кэмерон! Черт бы его побрал! Наверняка именно из-за него их с Лилибет увидели! Слишком уж сильно он привлекал внимание, напыщенно расхаживая по кафе, неистово записывая что-то в блокнот и с нелепой придирчивостью разглядывая мебель. Неудивительно, что пышнотелая блондинка их заметила.

Случившееся не на шутку разозлило ее и расстроило. Подумать только, она вытащила Лилибет из золотой клетки, а все ради чего? Ради того, чтобы ее тут же утащили обратно, захлопнув дверцу. Мэрион мрачно поглядывала на магазинчики на Оксфорд-стрит, мелькавшие за окном. Она думала о враждебной миссис Найт, о непонятливой герцогине, о бестолковом Кэмероне. Злость сменилась отчаянием.

Быть может, она напрасно тратит время, силясь познакомить королевское семейство с обыденной жизнью? Может, это невыполнимая задача? Сами они этого не хотят, и их едва ли заставишь. В конце концов, она ведь всего лишь девчонка из Шотландии, представительница рабочего класса, а они — члены правящей династии, которая держится у власти вот уже тысячу лет. И о чем она только думала?!

Вдруг пальцы почувствовали чье-то прикосновение. Маленькая ручка в белой перчатке, заляпанной маслом из кафе, стиснула ее ладонь. Мэрион повернулась. На нее смотрело участливое маленькое личико.

— Кроуфи, не переживайте так! — с чувством проговорила малышка. — Вы ни в чем не виноваты!

К горлу Мэрион подкатил ком.

— Было так весело, — продолжила Лилибет, грустно глядя на маленький картонный билетик из метро, который крепко держала в другой руке. В этот миг она почти наверняка думала о том, удастся ли ей еще хоть разок побывать в «обыденном мире».

Мэрион посмотрела на девочку, и у нее словно прибавилось сил. Ее вновь наполнила уверенность. «Скоро все будет, — тихо пообещала она себе. — Потерпи чуть-чуть».

А чуть позже, в письме матушке, описывая их сегодняшние приключения, она добавила:

«Не волнуйся, я непременно отыщу твой подарок принцессе».

Глава семнадцатая

Само собой, идти к герцогине не было особого смысла. Та наверняка предпочтет, чтобы ее не втягивали в войну между учительской комнатой и детской. К тому же последние дни ее удавалось застать лишь тогда, когда она, разрядившись в меха и встав на каблуки, спешила к автомобилю — чтобы, вне всяких сомнений, еще где-нибудь «поблистать».

Мэрион глубоко задумалась. Миссис Найт явно припрятала одежду до той поры, пока принцесса из нее не вырастет — а это, судя по тому, как быстро она растет, должно было случиться уже очень скоро. Сегодня днем они уезжают в Роял-Лодж. Впереди их ждут очередные выходные, полные тягостных попыток вскарабкаться на дерево в неудобном шифоновом платье.

А потом, как выяснилось, им предстоит поездка в Шотландию. Герцогиня как-то упомянула вскользь, что все семейство через считанные дни окажется в Балморале. До этого она о нем никогда не говорила. Мэрион живо представила Лилибет, которая пробирается через вересковое поле, зачерпывая атласными туфлями болотную воду и цепляя кружевами шипы утесника.

Действовать надо было немедленно, но как? От мысли о прямом столкновении у нее все так и сжалось внутри, но выбора не было. И Мэрион направилась к двери в детскую.

— Мисс Кроуфорд? — в голосе миссис Найт, как и ожидала Мэрион, отчетливо слышалась враждебность.

На руке у няни висела одна из длинных белых рубашек Маргарет, которую она складывала перед тем, как гувернантка отвлекла ее от работы.

— Хочу поговорить с вами об одежде Лилибет для игр и прогулок, — сказала Мэрион, сохраняя учтивость, но не теряя напористости.

Миссис Найт не ответила, а только отвернулась и удалилась вглубь комнаты. Мэрион услышала негромкий звук — няня что-то бормотала себе под нос, продолжив складывать одежду. На тонких губах играла едва заметная ухмылка.

Мэрион переступила заветный порог и вошла в детскую. Миссис Найт тут же затихла и воззрилась на нее. Девушка спокойно выдержала ее взгляд.

— Где вещи? — спросила она.

— Не видела. — Няня не сводила с нее сурового взгляда.

— Но они наверняка где-то здесь! Где им еще быть?!

В ответ няня промолчала. Мэрион понимала, что она не в силах на нее повлиять. В конце концов, детская — это «королевство» миссис Найт. И о том, чтобы самой броситься к шкафам и начать в них копаться, и речи быть не могло. Девушка рассерженно развернулась и вышла.

У лестницы она нажала на кнопку вызова лифта. Внутри кипела досада. Мэрион нисколько не сомневалась, что миссис Найт преследует свои собственные интересы. За нарядными, пышными платьями нужен особый и тщательный уход, а за повседневной одеждой, привезенной ею, — нет. Неудивительно, что няня в первую очередь думала о том, как бы не потерять работу, а вовсе не о Лилибет или ее семье.

Спустя пару минут начищенные до блеска двери весело звякнули и распахнулись. Внутри стояла девушка примерно ее возраста, но пониже, с темными волосами и вздернутым носиком. Мэрион ее знала — это была одна из горничных, которая постоянно переезжала с ними из Пикадилли в Роял-Лодж и обратно. Кажется, ее звали Айви, но она ни разу не обменялась с Мэрион ни единым добрым словом, в точности как и ее коллеги.

Мэрион тоже опустила взгляд, стараясь не глазеть на служанку. Это было не трудно, учитывая, что та была ниже чуть ли не на голову. Когда двери закрылись и лифт, подрагивая, увлек их вниз, Мэрион остановила взгляд на блестящей обивке, снова и снова прокручивая в голове разговор с няней, который так вывел ее из себя.

— Что случилось? — вдруг послышалось снизу. — К чему так полошиться, позвольте спросить? — поинтересовалась Айви с сильным выговором кокни.

— Полошиться? — переспросила Мэрион, заглянув в черные глаза-угольки.

Девушка усмехнулась, обнажив мелкие кривые зубки.

— Волноваться и переживать, — пояснила она. — Вы ведь вся точно на иголках!

— Что верно, то верно, — призналась Мэрион.

— Так что стряслось? Эта старая крыса Найт вас обидела?

Мэрион удивленно посмотрела на Айви. Она-то думала, что за дверьми детской царит полная солидарность!

— Вот ведь грымза дряхлая, — злобно процедила Айви. — А ужимки и манеры похлеще, чем у самой герцогини! Стоит ей только платок выронить или еще чего — так она сразу прислугу зовет, а сама ни за что не поднимет!

— Она сказала, что не знает, где одежда, которую я привезла Лилибет для игр и прогулок.

Айви поднесла тонкий палец к блестящей латунной панели и нажала на кнопку. Лифт тут же дернулся и застыл.

— Еще как знает! Я своими глазами видела, как она их прячет в матушкин шкап!

— В шкап? — непонимающе переспросила Мэрион.

— Ну да, в шкафчик! Для посуды! У-у-у, ведьма старая!

Мэрион нахмурилась. Ее догадка оказалась правильной.

— Хотите, я вам их верну? — спросила горничная.

Мэрион удивленно уставилась на Айви. Такого она никак не ожидала. Вот это чудо!

— А сможете?

На худеньком лице отразилась непоколебимая решимость.

— Пожалуй, смогу. Она ведь не знает, что я видела одежду. Вот только дождусь, пока ведьма по нужде не отлучится. Это у нее дело небыстрое.

— Почему вы мне помогаете? — вдруг спросила Мэрион. — До сих пор со мной даже словом никто не обмолвился.

Айви пожала плечами.

— Как по мне, это несправедливо. Я же вижу, человек вы неплохой.

Но этот план так и не был приведен в исполнение до трех часов пополудни, когда вся семья выехала в Роял-Лодж. Сев по своему обыкновению на заднее сиденье, Мэрион погрузилась в размышления. Зачем она дала себя обнадежить? Наверняка это все просто розыгрыш. Мерзкая шутка. Она набрала в легкие побольше воздуха. Ее охватила самая настоящая паранойя.

— Глядите! — радостно воскликнула Лилибет, когда они завернули на Гайд-Парк-Корнер. — Старая леди в черном снова тут!

Мэрион посмотрела в окно на печальную пожилую даму, которая каждую пятницу стояла у ворот парка и ждала августейшую семью. Ей вдруг сделалось невыносимо ее жалко. Подумать только: столько времени ждать, пока королевский автомобиль просто проедет мимо!

— А что с ней будет, когда мы уедем в Балморал? — с тревогой спросила Лилибет. — Надеюсь, она сильно переживать не станет!

— Ничего, она обо всем узнает из «Придворного циркуляра»[23], — снисходительно заметила Аллах, сидевшая напротив и тщетно пытавшаяся совладать с Маргарет Роуз.

Они прибыли в Роял-Лодж, а дальше все продолжилось в давно привычном духе. Герцог с супругой надели старую одежду, вооружились секачами и отправились в сад, а Мэрион с Лилибет ушли в Маленький домик.

Над крошечным камином в махонькой гостиной висел миниатюрный портрет герцогини Йоркской. Художник очень точно передал цвет ее глаз и нежный румянец.

— Мамочка такая красивая, правда? — с нежностью заметила Лилибет. — Она — само совершенство! Так все говорят! Папа считает ее самым чудесным созданием на всем белом свете!

Принцесса показала Мэрион содержимое своих шкафчиков: в первом ящичке обнаружилось малюсенькое столовое серебро и именное постельное белье с вышитой на нем буквой «Э» и короной. В другом ящике лежала дарственная с самой настоящей печатью — это была единственная полноразмерная вещь во всем домике.

— Тут сказано, что домик — мой и больше ничей! — с гордостью сообщила Лилибет.

«Но долго ли это продлится?» — подумала Мэрион. Какой всему этому отмерен предел? Прополка сада в наряде Марии-Антуанетты, роскошный домик для игр… Все это настолько далеко от реальности, что рано или поздно непременно канет в Лету. По спине у девушки пробежал холодок.

А позже, когда Лилибет отправилась в детскую, Мэрион вышла на улицу и решительно зашагала по подъездной дороге. Ей хотелось размять ноги, развеять смятение и тревогу, накопившиеся за день. Айви к ней не заглядывала, одежда для прогулок так и не нашлась, и она уже начала терять надежду.

За воротами Роял-Лодж раскинулся во все стороны Виндзорский парк. От выжженных солнцем полей веяло неожиданной дикостью. А еще кругом пестрело бескрайнее море цветов: тут были и смолевка — и белая, и розовая, — и темно-синие васильки, и бледно-желтые скабиозы, и небесно-синие стрелы вероники, и кроваво-красные маки.

Эта первозданная красота утешала, придавала сил. Казалось, время не властно над бескрайним простором. Под высоким дубом собралась стая оленей. Со своими нежно-коричневыми спинами, испещренными белыми точками, с тонкими ногами, почти невидимыми в ярких лучах солнца, они казались существами, сошедшими со страниц средневековых манускриптов. Короли Англии наслаждались этой красотой столетиями. Но всегда ли так будет?

Мэрион продолжила путь и вышла к большому озеру с неподвижной, зеркальной гладью. На противоположном берегу за деревьями виднелись очертания башенок. Этот вид — романтичный и суровый — зачаровал девушку. Казалось, перед ней миниатюрный Камелот из легенд о короле Артуре, наследие эпохи рыцарства, которая, увы, безвозвратно прошла. Мэрион затаила дыхание, глядя на серебристую воду, точно из нее могла вдруг вынырнуть тонкая белая рука с мечом, усыпанным драгоценными камнями.

«Кто достанет сей меч из камня, тот и есть истинный король всей Англии».

Интересно, что же это там, впереди? Точно не Виндзорский замок — до него много миль пути. Нет, этот замок был гораздо меньше и смотрелся куда интереснее со всеми его зубцами и бойницами, пробитыми в стенах. На фоне голубого неба реял яркий флаг. Мэрион стало очень любопытно, кто же там живет.

Ночью к ней в дверь постучали. На пороге она увидела Айви. Ее худенькое личико разрумянилось, а в руках она держала жакет и клетчатую юбку.

Мэрион подняла на девушку восторженный взгляд, а потом, не сумев сдержаться, заключила ее в объятия.

— Спасибо!

Этот порыв удивил Айви, но ничуть не расстроил.

— Да не за что! Поквитаться с этой старой коровой мне только всласть. Она же как гвоздь в сидальнице, ей-богу.

— В сидальнице?

— Ну да! В заднице то бишь.

Мэрион расхохоталась.

— Впервые слышу это слово!

— Ну еще бы! Вы же из Лихорандии!

Мэрион испуганно ощупала лицо, решив, что Айви намекает, что на нем выступила лихорадка. Но той не было и в помине.

Айви звонко рассмеялась.

— Я имела в виду, из Шотландии! Неужели вы никогда не слыхали о рифмованном сленге? На нем говорят те, кто родился в Ист-Энде. Такие, как я. Нас в семье, кстати, было девять культе́й.

— Куль…

— То бишь детей.

— А-а-а! — Мэрион наконец начала понимать, как строится этот причудливый язык. Ее очень подкупило дружелюбие Айви. — Проходи! — предложила она, перейдя на «ты», и робко приоткрыла дверь пошире. Как же давно она не общалась с ровесниками!

Айви зашла в комнату и опустилась на кровать. Девушки обменялись смущенными взглядами. Мэрион торопливо размышляла, о чем же спросить гостью, но на ум пришел только один вопрос:

— А какой он, Балморал?

— Балморал?

— Судя по всему, я еду туда на следующей неделе. А ты?

— Нет, хвала небесам! — воскликнула та с таким жаром, что Мэрион удивилась.

— А чем он так плох?

Айви задумчиво склонила голову набок.

— Каким бы словом его описать…

Мэрион видела замок на снимках и хорошо помнила его причудливые очертания на фоне темных елей.

— Чересчур мрачный? Аляповатый?

— Странный.

— Странный?

— О, это еще слабо сказано.

— Расскажи поподробней!

Айви подобрала колени к груди и обняла их. Ее башмаки застыли над простынями, но она тщательно следила за тем, чтобы ничего не испачкать.

— С чего бы начать? С любимого кресла королевы Виктории, на котором никому не разрешается сидеть? Хотя она уже тридцать лет как мертва.

— Шутишь?

— Или, может, с волынщиков, которые каждый вечер маршируют вокруг стола за ужином и трубят так, что из ушей того и гляди кровь хлынет, причем один из них всегда вусмерть пьян!

— Как-то даже не верится…

— А еще там есть главный дворецкий, который подает ужин в пастушьем плаще. Это потому, что давным-давно, при королеве Виктории, тогдашний главный дворецкий позировал вместо принца Альберта, когда того рисовали в образе пастуха!

— Смеешься, что ли?

— А пикники у озера со столовым серебром, скатертями и лакеями?!

Мэрион прижала ладони к щекам и покачала головой, не веря своим ушам.

— Не может быть! — воскликнула она. — Ты шутишь!

— Вовсе нет! — с озорной усмешкой заверила ее Айви. — Еще у них там своя особая ткань-шотландка. Носить ее можно только членам королевской семьи. Вот только как-то они не жаждут, если честно. Там всё в шотландскую клетку, даже линолеум. Навевает тоску, как по мне.

Мэрион решила пропустить мимо ушей эту колкость в адрес народного костюма, который так любили у нее на родине. Поводов для переживаний и без того было предостаточно. Судя по рассказам Айви, Балморал — это сущий кошмар, подобных которому она еще в жизни не видывала. Если служанка ей не солгала, попытки спасти Лилибет заранее обречены на провал.

— А еще король всюду ходит с попугаем!

— Ну теперь-то ты точно шутишь! — воскликнула Мэрион, метнув в Айви насмешливый взгляд.

Глава восемнадцатая

Королевский поезд несся по стране, неприметной блестящей змейкой скользя меж мрачных предместий промышленных городов с их грязными каналами, неприглядными многоквартирными домами и заводами с черными трубами. Мэрион провожала взглядом веревки с потемневшим от сажи бельем, натянутые в узких проулках между домами, и истощенных девушек с колясками, надевших мужские шляпы, чтобы хоть как-то защититься от дождя.

Что бы сказали все эти люди, узнав об отдельной платформе на Кингс-Кросс и о роскошных вагонах — по одному на каждого члена королевской семьи, — обставленных не только кроватями, окованными серебром, но и снабженных ванными комнатами, обитыми красным деревом. О вагонах, в которых есть даже гостиные комнаты с портьерами, коврами, абажурами, креслами и картинами в золотых рамах. О том, что в распоряжении пассажиров имеется даже повар в белом колпаке, да не один, а с целой командой поварят.

Для Мэрион это было первое по-настоящему масштабное путешествие с королевской семьей, и в действительности все оказалось куда хуже, чем пророчила Айви. Напротив, служанка сильно недооценила реальное положение дел. Даже герцоги Йоркские и их тяга к роскоши меркли по сравнению со всем этим. Когда поезд подъехал к Баллатеру — ближайшей к Балморалу станции, — Мэрион уже успела окончательно свыкнуться с чувством, что она попала на другую планету, а то и вовсе в другую вселенную.

В неподвижном, рябящем от мошкары воздухе разлились первые звуки «Шотландии смелой»[24]. А по платформе шагал раскрасневшийся волынщик в килте. Он выпучил глаза от натуги, а его алые щеки раздулись до пугающих размеров.

Члены августейшего семейства из поезда пока не вышли, зато на улицу высыпали толпы слуг, приехавших из самого Лондона, и начали торопливо разгружать багаж. Вскоре маленькую платформу заполонили чемоданы, шляпные картонки и высокие горы обувных пар, связанных шнурками и начищенных до блеска. А еще дорожные сундуки с посудой и столовым серебром. Однако никаких попугаев не было и в помине.

Значит, Айви и впрямь пошутила.

Наконец на платформу спустились два лакея в красных форменных плащах. Их волосы были щедро усыпаны пудрой, которая стремительно таяла под мелкими каплями дождя. Один из них нес огромную золотую клеть, в которой сидело какое-то крупное и серое существо. Заслышав звуки волынки, оно возмущенно завопило.

Мэрион зажала рот рукой.

— Шарлотта, дорогуша! — пронеслось по платформе. Король, вынырнув из своего шикарного вагона с инициалами, прогремел: — Хорошо тебе спалось, а?

Потрясало уже одно то, что он обращался с этим вопросом к попугаю. Но и внешность короля поражала воображение: на нем были килт, короткий твидовый плащ и тэм-о-шентер[25], украшенный помпоном и пером. Обут он был в броги со шнурками, элегантно перевязанными вокруг икр, а еще на ноги были натянуты плотные носки, которые доходили чуть ли не до бугристых коленок, и на поясе висел серебряный кинжал. Дополнял наряд огромный спорран[26], украшенный длинными — до самой земли — ремешками.

Следом за отцом на платформу вышел герцог Йоркский — с такими же бугристыми коленками, тоже в килте, брогах и при кинжале. За ним последовали принц Уэльский, а потом и принц Генри с принцем Георгом — младшие сыновья короля. Все явно нервничали, когда король окинул их придирчивым взглядом, точно войско на смотре.

— Ничего нет на свете прекрасней наряда древних галлов! — прогремел король на всю станцию.

Принц Уэльский согнал с колен докучливых мошек.

— Ну здравствуй, рай блошиный, — вполголоса произнес он, и у Мэрион тут же не осталось никаких сомнений, что для наследника престола поездка в Балморал ничем не лучше бесконечных банкетов.

Следующей из поезда вышла королева Мария. На ней тоже был наряд в духе «древних галлов», вот только юбка была длинной — по моде эдвардианской эпохи. Ее привычная шляпка-ток сидела на голове безупречно ровно, а в руке она сжимала клетчатый зонтик.

— До чего же шотландцы ферный народ! — восхитилась она, окинув взглядом служащих станции, которые выносили вещи с платформы, согнувшись в три погибели.

— О, рай! — воскликнула герцогиня Йоркская, когда волынщик снова прошел мимо с пунцовыми щеками, огромными, точно футбольные мячи. — Волынок вой да плеск ручьев! Да царственные скалы!

— Кроуфи! Кроуфи! — Лилибет выскочила на платформу и схватила Мэрион за руку. — Мы в Шотландии!

«Что верно, то верно», — подумала Мэрион. Вот только совсем не в той, какую она знает и любит всю жизнь.

Кортеж из королевских автомобилей начал свой путь по изумрудной долине, поросшей папоротником. Принц Уэльский сидел напротив Мэрион, рядом с водителем. А на заднем сиденье, глядя вперед, восседала миссис Найт. На ее коленях, как всегда, затянутых черной тканью, беспокойно ерзала Маргарет.

Мэрион посмотрела в окно. Любоваться красотами было трудно — мелкая изморось, начавшаяся, когда поезд прибыл в Баллатер, превратилась в настоящий ливень. По крыше звонко барабанили дождевые капли.

— Ох уж эта река Ди[27] да ее окрестности! — иронично заметил принц Эдуард. — Самое засушливое местечко во всей Шотландии, право слово.

Серая стена за окном, наконец, кончилась. Перед Мэрион предстали высокие кованые ворота, украшенные золотом и буквами «V. R.». Они были распахнуты, а за ними, чуть поодаль, стояла толпа людей: тут были и горничные, и садовники, и повара с кухарками, и лакеи. Мэрион с изумлением разглядела, что все они вымокли насквозь. Дождь растрепал и испортил прически и промочил тщательно выглаженные фартуки, да так, что те стали прозрачными от влаги. Начищенные до блеска туфли бесстрашно тонули в топкой земле, размоченной ливнем.

Когда королевский кортеж ехал мимо, вся толпа принялась кланяться и делать реверансы. Мэрион украдкой бросила взгляд на Лилибет, которая махала прислуге в окошко, как это делали добрую сотню лет назад.

Мэрион вспомнила, что на самом дне ее небольшой дорожной сумки лежит одежда для игр. Хорошо, что в ее распоряжении есть хотя бы это! Впрочем, короткая юбочка и маленький красный жакет — сомнительное оружие в борьбе с привилегиями, накопленными веками.

Наконец впереди показался сам замок — Мэрион и представить себе не могла, что он такой огромный! Ей невольно вспомнилась маленькая крепость неподалеку от Роял-Лодж. Балморал тоже походил на видение, вот только совсем другое. Если та крепость пробуждала в памяти легенды о короле Артуре, то тут вспоминались сказки братьев Гримм. Здесь была одна высокая четырехугольная башня, возвышавшаяся над всем зданием, и множество остроугольных башенок поменьше. Позади высились горы, укутанные облаками, а перед самим замком расстилалась изумрудная лужайка. На ней, судя по виду, и впрямь жило бесчисленное полчище насекомых.

Внутренне убранство действительно потрясало воображение: здесь, как и рассказывала Айви, ткань-шотландка была повсюду. Ею было украшено все до последнего дюйма, причем с завидной щедростью. Мэрион изумленно оглядывала комнаты, путешествуя по замку вместе с королевской семьей. От зала к залу стиль убранства резко менялся: были тут и мрачные залы с веерным сводом, напоминавшие готические соборы, и комнаты в стиле барокко, украшенные золотом и лепниной.

Герцогиня обернулась к Мэрион, одарив ее ослепительной улыбкой.

— Это вам не Лондон, здесь все по-другому! Как же тут хорошо! Как говорится, вдали от обезумевшей толпы…

«Лучше не продолжайте», — подумала Мэрион.

О Шотландии здесь настойчиво напоминала не только клетчатая ткань. Принцу Альберту, который, судя по всему, и обставил замок по своему вкусу, было явно недостаточно поистине шотландских видов из окон. Стены были щедро увешаны оленьими рогами, которые торчали, точно ветви невидимых деревьев. На обоях, которыми были оклеены стены в коридорах, пестрел рисунок чертополоха[28].

Еще одним лейтмотивом был сам принц Альберт. В холле гостей встретила белая мраморная статуя, изображавшая принца в килте, он же был запечатлен на многочисленных картинах. Мэрион внимательно их оглядела, ужаснувшись обилию крови и жестокости: на одной из картин Альберт сидел верхом на убитом олене, на другой — красовался перед кладовкой для дичи, полной мертвых животных, а его супруга в пышном бальном платье и диадеме стояла неподалеку и смотрела на него.

Все семейство ненадолго собралось в огромной и мрачной гостиной, а потом разбрелось кто куда. Усатый и насквозь промокший егерь увел с собой короля и герцогов. Экономка, которой каким-то чудом удалось отвертеться от встречи гостей под проливным дождем, увлекла за собой Лилибет, королеву и герцогиню. Миссис Найт, не выпуская из рук беспокойную Маргарет Роуз, решительно направилась в комнату для прислуги, чтобы поприветствовать давних знакомых.

В сумрачной, тихой гостиной было до того темно, что Мэрион казалось, будто она попала и не в замок вовсе, а в самый настоящий мавзолей. Очертания черных холмов за окном только усиливали это впечатление. Отличное место для детского отдыха, ничего не скажешь!

Глаза у нее так и слипались от усталости. Приметив неподалеку аккуратное кресло — разумеется, тоже обитое шотландкой, — Мэрион уже хотела было на него присесть, как вдруг кто-то вскрикнул. Вопль разбил тишину вдребезги, точно кирпич — стеклянное окно.

— Кроуфи, стойте!

Мэрион испуганно распрямилась.

— Что случилось? — спросила она. Дыхание так и перехватило от страха.

В дверном проеме стояла герцогиня Йоркская.

— Это любимое кресло королевы Виктории! На него ни в коем случае нельзя садиться! Это запрещено!

Таково было малообещающее начало их путешествия, а дальше дела и вовсе пошли из рук вон плохо. Выяснилось, что Айви и вправду нисколько не шутила, рассказывая о Балморале. За ужином, проходившим в просторной, обитой деревом зале, вокруг стола и в самом деле маршировали шестеро волынщиков, и дудели они так, что барабанные перепонки чудом не лопались, причем один из музыкантов явно был навеселе, в точности как и рассказывала Айви. А перед волынщиками ступало иссохшее, морщинистое создание, укутанное в охотничий плащ, больше похожий на огромный коричневый ковер. Это был тот самый главный дворецкий, чей предшественник подменял принца Альберта, когда тот позировал Ландсиру[29] для портрета шотландского пастуха.

В какой-то момент Мэрион даже перестала удивляться происходящему: слишком уж много невероятных событий разворачивалось перед ней. Ее соседями за столом оказались пожилой мужчина, которого все звали каноником Далтоном, и сестра Агнес — злобного вида дамочка в рыжем парике. Никто из них не сказал Мэрион ни слова.

За трапезой вообще почти не беседовали. Королевское семейство за столь роскошным столом казалось совсем малочисленным. Видимо, поэтому Мэрион и пригласили к ужину — чтобы стол не пустовал. Августейшее семейство разместилось посередине. На фоне пронзительных завываний волынок всеобщее молчание было тем более заметно. Вилки негромко постукивали о тарелки. С лица принца Уэльского не сходило скучающее выражение.

— Ужин в Балморале почти ничего не стоит! — неожиданно проревел король, положив себе лосося из серебряного блюда, услужливо поднесенного дворецким. — Лосось — из реки! Оленина — с холмов! Малина — из сада! Какая экономия! — Его голос отразился от стен гулким эхом.

— Справедливо замечено, ваше величество, — торопливо проговорил каноник Далтон.

Мэрион опустила глаза в тарелку, на которой, как и на столовом серебре и бокалах, стояли инициалы королевы Виктории. «Смотря что понимать под экономией», — подумала она. Если не считать астрономических расходов на содержание замка и прислугу — возможно.

Принц Уэльский шумно вздохнул. Отец тут же накинулся на него.

— Пойдешь завтра на охоту, а? — поинтересовался он.

Изящные черты принца тут же исказила гримаса недовольства.

— Если не возражаете, папа, я лучше в замке посижу. С вышивкой.

— С вышивкой?! — взревел король, едва не перейдя на крик.

Принц встал из-за стола. Разговор начал принимать оборот, который ему явно не нравился. Монарх не сводил с сына глаз. Теперь, когда принц поднялся, Мэрион заметила, что он успел переодеть килт, в котором вышел из поезда. Его новый наряд был столь же изыскан, сколь предыдущий — необычен. Он облачился в разноцветный клетчатый костюм и рубашку переливчато-синего цвета. Шелковый галстук в яркую полоску был завязан непривычно крупным узлом, а свободные брюки франтовато подвернуты на американский манер.

— У нас что, потолок протекает? — проорал король. Принц, который в это время как раз закуривал сигарету, подскочил от неожиданности и выронил ее.

— Потолок? К чему вы это?

— К чему подворачивать штаны, если не для того, чтобы перебираться через лужи?! А твидовые костюмы вообще годятся лишь для крысоловов!

Мэрион покосилась на королеву Марию. Уж она-то непременно вмешается, как же иначе! Но королева сидела невозмутимо и неподвижно — только ее бриллиантовые украшения поблескивали в свете свечей.

— Хуже тебя в Лондоне никто не одевается! — возобновил атаку король. — А среди друзей у тебя не водится ни одного джентльмена!

Завершив свою разгромную тираду, он вернулся к ужину и принялся с хищным остервенением жевать листья салата.

— Папа… — начал было принц Уэльский. Он достал новую сигарету взамен выпавшей и закурил. У него заметно тряслись руки.

— А ну молчать! — приказал разгневанный монарх и вновь набил рот салатом.

Принц Уэльский затянулся и выдохнул струйку дыма в потолок.

— Все равно уже ничего не поделаешь…

— А вот в этом ты прав, черт побери! Увы и ах!

— Нет, папа, я не о том. Я хотел сказать, что на зелени сидела гусеница. Но вы ее уже съели.

Глава девятнадцатая

Столь неприкрытая вражда между королем и наследником удивляла. И кто такие эти самые друзья, среди которых нет ни одного джентльмена? Почему они так не нравятся королю? У Мэрион не было ответов на эти вопросы.

Распутать этот клубок без Айви у нее вряд ли получится. Да и потом, куда больше она волновалась за Лилибет.

Знакомить принцессу с реальной жизнью было само по себе нелегко, даже в Лондоне 1932 года. Но здесь, в Балморале, где календарь, казалось, навечно замер на 1851-м, трудностей становилось только больше. Атмосфера прошлого здесь застоялась настолько, что ее можно было резать церемониальным мечом.

А еще эта бесконечная резня… Айви предупреждала, что в замок будут ежедневно прибывать телеги, груженные трупиками самой крупной пернатой дичи. Кроме того, пони каждый день притаскивали огромных мертвых оленей с закатившимися глазами и залитыми кровью боками.

Мэрион сидела в своей холодной, унылой комнате в самом конце коридора, по соседству с детской, и прислушивалась к стуку дождя по крыше. Что же делать? Наконец на ум пришел потрясающе простой ответ.

— Давай устроим соревнование по поеданию хлеба с патокой!

Лилибет изумленно уставилась на нее.

— Это еще что такое?

Мэрион с трудом скрыла свое удивление.

— Хочешь сказать, ты ни разу ни с кем не соревновалась, кто больше хлеба с патокой съест? Ни разу не набивала им желудок до краев, лишь бы только одержать победу?

Девочка покачала головой, и золотые кудряшки запрыгали по плечам.

— Как думаешь, меня одолеть сможешь?

— Ага! — воскликнула принцесса, и в ее глазах заплясали озорные огоньки.

Неподалеку от замка пробегал ручей, посреди которого был островок. На нем-то Лилибет с Мэрион и устроили состязание, из которого Лилибет вышла бесспорной победительницей. Она съела аж двенадцать кусочков хлеба, и Мэрион так и не смогла побить этот рекорд.

— В толк не возьму, что случилось! Совсем у нее аппетит пропал, — с недоумением пожаловалась миссис Найт во время полдника.

Мэрион, стараясь не замечать лукавых искорок в глазах Лилибет, ощутила угрызения совести. Последнее время миссис Найт проявляла пугающее здравомыслие. Вопреки опасениям Мэрион, она безропотно приняла из ее рук одежду для игр и прогулок. Возможно, она просто устала от бесконечной стирки или забыла утюжки для кружева в Лондоне.

А в другой раз они с Лилибет, затаив дыхание, ждали «рыбный экспресс» из Абердина. Как только вдалеке послышался его шум, Лилибет с восторгом уставилась на монетки, поблескивавшие на рельсах. Мэрион научила ее, как класть монетки так, чтобы их расплющило колесами. Когда локомотив с ревом унес вагоны, полные трески, вдаль, они спустились за монетками.

— Получилось! — с восторгом воскликнула Лилибет, продемонстрировав Мэрион расплющенный и сверкающий пенс. — Только поглядите, что стало с дедушкиным лицом!

А еще они ходили гулять на холмы. Принцесса всегда с охотой спешила на эти прогулки, и ее не пугала даже смена погоды, которая происходила порой по нескольку раз на дню. Ища убежище от дождя, они неожиданно натыкались на маленькие каменные лачуги, которые были спрятаны на дальних лесных полянках или у берегов небольших озер. Кое-какие из них сохранили свой изначальный облик (ибо домики эти строились как убежища для охотников и пастухов), а некоторые были основательно расширены и украшены и теперь, видимо, предназначались для туристов, прибывших полюбоваться на замок. В одной из таких лачуг — самой дальней и роскошной — Мэрион с принцессой обнаружили даже пианино и кушетку!

Этот домик был у них самым любимым, и они частенько сюда заглядывали. Тут они готовили тосты с колбасками, выпрошенными на балморальской кухне, и луком, который Лилибет методично нарезала тоненькими одинаковыми колечками, а после жарила чуть ли не дочерна.

— Какая же вкуснотища, Кроуфи! — восклицала она, выкладывая подгорелые кусочки на тарелки с инициалами «VR».

Ели они обычно на скамеечке у двери, любуясь природой, которая и впрямь потрясала воображение, особенно в этом местечке. Над одинокими озерами парили величественные хищные птицы, а белые куропатки бесшумно взмывали над крутой скалистой стеной Лохнагара[30].

А однажды они набрели на каирны — одиннадцать огромных каменных груд разных форм — от высоких треугольников до приземистых башенок. Среди зарослей высокого, яркого папоротника они особенно бросались в глаза и походили то ли на руины деревни инков, то ли на останки некогда могущественной цивилизации, хотя в действительности возникли здесь лишь в середине XIX века — впрочем, благодаря не менее могущественной силе. Почти все они появились в память о свадьбах детей королевы Виктории, но самый большой был воздвигнут в честь усопшего.

Это была огромная серая пирамида с надписью: «Памяти принца Альберта, благородного и добродетельного принца-консорта, от безутешной вдовы Виктории R. I.[31], чье сердце навеки разбито».

Они долго стояли у памятника. Клетчатая юбка Лилибет и ее красный жакет алели на фоне папоротников, точно яркое пламя.

— Неужели сердца действительно разбиваются на кусочки? — спросила девочка, нахмурившись. — Так разве бывает?

Мэрион тихонько рассмеялась.

— Это значит, что она очень горевала по мужу, потому что сильно его любила.

Принцесса с любопытством покосилась на свою гувернантку.

— А когда люди влюбляются, они и правда теряют голову, точно ее никогда и не было?

Мэрион задумалась, вспоминая Валентина. Пожалуй, тогда она ровно так себя и ощущала. Забавно, как быстро в ней иссякла злость, а вот память о радостных минутах жила до сих пор.

— Нет, конечно, — сказала она. — Это выражение означает, что на влюбленных часто находит мечтательность, только и всего.

Лилибет не сводила с нее внимательных голубых глаз.

— А с вами такое случалось, Кроуфи?

— Было разок, — призналась девушка.

— А у меня так будет?

— Возможно.

Принцесса нахмурила тонкие бровки.

— А как я пойму, что влюбилась?

Мэрион почувствовала, как к щекам приливает румянец.

— О, это невозможно не заметить!

Ближайший городок — Баллатер — нельзя было назвать скучным и ничем не примечательным. Чуть ли не каждую лавку здесь украшали львы и единороги, давая понять, что по разрешению монарха хозяева поставляют свои товары ни много ни мало к королевскому двору. Но зато в городе была кондитерская лавка, а это дорогого стоило. Лилибет ведь ни разу в жизни в таких лавочках не бывала. Все ее представление о сладостях сводилось к изысканным викторианским десертам, сделанным лучшими придворными кондитерами, к конфетам с лавандовым кремом, к позолоченным марципанам и так далее. В отличие от большинства своих ровесников, она ни разу не пробовала ни круглых мятных леденцов, которые все звали «бычьими глазами», ни разноцветных карамелек, таких твердых, что о них запросто можно сломать зубы… Пришла пора исправить это упущение.

Учитывая близость Балморала, наивно было полагать, что их никто не узнает. И в самом деле: стоило хозяйке лавки, степенной и невозмутимой матроне, увидеть принцессу и ее гувернантку, как лицо женщины восторженно вспыхнуло, а от надежд, которые питала Мэрион, не осталось и следа. Зато Лилибет была на седьмом небе от счастья. Увидев всевозможные вкусности, она так и ахнула. На полках, прибитых к дальней стене, выстроились стеклянные банки с лимонным, лаймовым и анисовым драже и черно-белыми кругляшками «бычьих глаз». На прилавке поблескивали горы ирисок в блестящих обертках, шоколадные батончики, ленточки лакрицы, разноцветные леденцы на палочке и карамельки — белые снаружи и радужные внутри.

— Не знаю, что выбрать, Кроуфи! — восторженно призналась девочка, крепко сжимая в разгоряченном кулачке шиллинг, который ей дала Мэрион.

Прежде чем зайти в лавку, они, как и полагается истинным ценителям конфет, несколько минут простояли у входа, обсуждая угощения на витрине. Мэрион объяснила Лилибет, что в хорошей кондитерской продавец непременно доложит тебе еще конфетку после взвешивания.

И теперь, когда Лилибет уже стояла у прилавка, продавщица с улыбкой поинтересовалась:

— Не желаете ли сперва что-нибудь попробовать, ваше королевское высочество?

— А можно?!

Мэрион отошла в сторонку, чтобы не мешать принцессе делать покупки самостоятельно, и заметила в дальнем углу молодого человека, внимательно рассматривающего газеты, выложенные на продажу. Он был в белой рубашке, с красным шарфом на шее; густые черные волосы волнились на голове, а на лоб упала озорная прядка.

Мэрион замерла от неожиданности. Заметив это, он повернулся и вонзил в нее знакомый дерзкий взгляд, точно острый клинок, а потом, ослепительно улыбнувшись, шагнул навстречу.

— Приветствую, товарищ!

— Не называй меня так, — прошипела Мэрион, покосившись на Лилибет.

Та самозабвенно наблюдала за тем, как продавщица взвешивает разноцветные мармеладки.

— Прекрасно выглядишь. Прогулки с принцессами идут тебе на пользу.

Мэрион вдруг захлестнуло теплой волной, но она не подала виду.

— Что ты тут забыл? — процедила она. — Как ты меня нашел?

Он выразительно вскинул бровь.

— А как же «Придворный циркуляр»?

Стало быть, его читает не только пожилая дама с Гайд-Парк-Корнер.

— Уходи. А не то детективу про тебя скажу, — пригрозила Мэрион с тяжело колотящимся сердцем.

Отсюда она отчетливо видела Кэмерона, который подозрительно оглядывал из-под полей шляпы малолюдную улицу. Если он и заметил Валентина, то умело это скрывал.

— А вот и не скажешь.

— Гляди! — Но она не двинулась с места.

Лилибет тем временем с удовлетворением наблюдала, как продавщица, взвесив мармеладки, доложила сверху еще одну.

— Прости меня, Мэрион, — серьезно посмотрев на нее, сказал Валентин. — Нам надо поговорить. Я не мог не приехать.

— О чем тут вообще разговаривать? — спросила она. «Принцесса может обернуться в любую секунду. Надо выпроводить его отсюда. И поскорее», — пронеслось в голове.

— О многом. О нас с тобой.

Она закатила глаза.

— Нет никаких «нас», и думать забудь!

Он посмотрел на нее с мольбой.

— Давай начнем все сначала!

На губах у нее застыло решительное и бесповоротное «нет», но вслух она, и сама того не ожидая, с деланной неохотой сказала совсем другое:

— Поговорим в другом месте.

— Когда и где?

На миг в голове у Мэрион стало пусто. Но когда мысли вернулись в былое русло, на ум ей пришло местечко, как нельзя более подходящее для такого случая. Она объяснила Валентину, как его найти.

После этого разговора ее ни на миг не оставляло волнение, из-за которого она ни на чем толком не могла сосредоточиться и под конец дня даже едва не забыла переодеть Лилибет. И только когда маленькая фигурка в шерстяном жакете и юбке из шотландки побежала по коридору в детскую, Мэрион, спохватившись, кинулась следом, окликая принцессу. Лилибет — не иначе как из глубокого уважения — безропотно подчинилась ее приказам и выполнила весь странный ритуал с переодеванием, ни разу не возмутившись.

Вечер выдался безветренным. В ветвях звонко щебетали птицы. Тропа вилась меж зарослей вереска и серых валунов. Над темными деревьями взошла огромная желтая луна, залив своим светом окрестный пейзаж, который ширился перед взором Мэрион по мере того, как она поднималась в гору. Сперва впереди показались лощины и скалы, а потом — узкие долины, в которых поблескивали маленькие озера.

На самой вершине, среди деревьев, ютилась хижина. Увидев ее, Мэрион замерла. Сердце взволнованно билось о ребра. Можно ведь повернуть назад. Совсем не обязательно с ним встречаться.

И все же неведомая сила влекла ее вперед. Она решила, что побудет с Валентином недолго, всего пять минут. Выслушает его — и дело с концом. Она добралась до небольшой полянки перед входом и замедлила шаг. Внутри было темно, но сквозь окно ясно проглядывали кушетка и камин, выкрашенный белой краской.

Дверь распахнулась, едва Мэрион успела постучать. А в следующий миг их с Валентином губы слились в поцелуе, и они начали торопливо раздевать друг друга, не в силах совладать со страстью. А после на жестком ковре у пустого камина мир, казалось, замедлил свой бег, а то и вовсе остановился.

Спустя несколько минут после того, как страсть была утолена, свет внутри Мэрион погас, а на смену ему пришел мрак и ненависть к себе. Он ведь снова ее одурачил!

— Я люблю тебя, — сказал Валентин.

Она горько рассмеялась.

— Вернись ко мне, Мэрион. — Он уткнулся носом ей в шею.

— Будь ты даже единственным мужчиной на всем земном шаре, я бы к тебе ни за что не вернулась!

— Вот как… — спокойно заметил он. — То-то ты всего несколько минут назад так стонала и кричала, так просила, чтобы я…

Она зажала ему рот ладонью.

— Замолчи! Даже если бы я и хотела вернуться — а я не хочу! — теперь я работаю в Лондоне.

— Да-да, в королевской семье, черт бы ее побрал! С какой стати, позволь спросить? Ты же вроде как социалистка.

В ответ она промолчала. Оправдываться совсем не хотелось, как и пускаться в объяснения.

«Никогда не оправдывайся и не жалуйся!» — не раз учила герцогиня свою старшую дочку.

— А как же трущобы? И Грассмаркет? — насмешливо поинтересовался он.

Внутри у Мэрион жарко полыхнула злость. Как он смеет нападать на нее?! Сам-то он много ли сделал для жителей Грассмаркета? Или вообще для кого-нибудь? Тогда какое право он имеет ее судить?!

— Как тебе не стыдно?! Я же скоро вернусь на Грассмаркет! — выпалила она и вдруг осознала, что нарушила сразу два главных правила — и оправдалась, и пожаловалась.

— В самом деле? — Валентин приподнялся на локте и с усмешкой посмотрел на нее.

Его широкие, обнаженные плечи на миг распалили в ней желание, но она рассерженно затушила этот пожар. Она желала его и в то же время до глубины души ненавидела. И как такое возможно?

— Ты хоть знаешь, что происходит в мире? — спросил он. — Или в королевском доме все всё видят в розовом свете? Слышала ли ты про три миллиона безработных? Про Мосли[32] и его приспешников? Про восстания?!

Она выдержала его взгляд.

— Спасибо, что сообщил, но я и без тебя все знаю. Представь себе, я читаю газеты.

— Ну тогда не забудь разузнать подробности о семи тысячах полицейских, в том числе и конных, которые жестоко избили участников голодных маршей в Гайд-парке.

— Что?!

— Да-да, это случилось вчера. Но ты, кажется, все пропустила. Неужто роскошный завтрак в Балморале отвлек?

Она и вправду не заметила этой новости — слишком уж увлеклась планом сводить принцессу в кондитерскую лавку. И теперь Мэрион с грустью слушала рассказ о том, как правительство Рамсея Макдональда применило грубую силу против своих же граждан.

— Последний раз уличные беспорядки подавлялись с таким размахом лишь в тысяча восемьсот сорок восьмом году! — пафосно уточнил Валентин. — Видишь: дело пошло! Перед Великой Октябрьской революцией было примерно то же самое!

— Да ну, чушь какая-то… — отозвалась Мэрион, стараясь скрыть волнение.

Валентин торжествующе вскинул кулак.

— Штурм Зимнего дворца возвестил смерть империализма и начало эпохи международной пролетарской революции! Штурм Букингемского дворца уже не за горами!

По спине у Мэрион пробежал холодок. Сколько же ненависти было в этом жутком восторге!

— Замолчи! Не будет такого! — воскликнула она. Но в ее тоне, пускай и резком, не хватало уверенности. Она и сама слабо верила в свои слова.

Валентин поднялся и вновь вскинул кулак.

— Будет-будет! Революция грядет! Течение истории не остановить, и оно сметет их на корню! И тебя тоже, если останешься! Поедем со мной!

Мэрион с ужасом подумала о Лилибет. Сердце забилось испуганной птицей. Она поднялась, собрала раскиданную одежду и начала торопливо одеваться, несмотря на дрожь в пальцах.

— Знаешь что?! Я ведь и в самом деле подумывала вернуться. Но теперь, после разговора с тобой, точно никуда не поеду.

Глава двадцатая

1932 год подошел к концу, а начало 1933-го не сулило ничего доброго. Адольф Гитлер наконец стал канцлером Германии, не оставив своим оппонентам никакого шанса. А следующее голосование подарило ему поистине диктаторскую власть.

— Сразу видно, что он — бывший маляр, — снисходительно заметила герцогиня. — И усы эти ему совсем не идут! До чего нелепый вид!

Но Мэрион видела в Гитлере не повод для насмешек, а истинную опасность. В Германии творились жуткие вещи. Фюрер — как нарек самого себя Гитлер — усмотрел в страшном пожаре в здании Рейхстага (немецкого «брата» парламента) происки коммунистов. Единственным доказательством этому было то, что неподалеку задержали полуслепого и малообразованного голландского коммуниста, у которого обнаружили материалы для растопки. Однако, по мнению людей сведущих, Рейхстаг подожгли бензином и реагентами, которых у задержанного не было.

Газетные снимки этого растерянного парня, сидящего на скамье подсудимых в тюремной робе, пробудили в Мэрион сочувствие. Она нисколько не сомневалась, что его просто подставили и что слова Валентина о Гитлере — чистая правда: тот вознамерился сокрушить коммунистов и готов дать резкий отпор всем, кто встанет у него на пути.

А на родине Мэрион безработица только росла. Правительство неуклонно сокращало расходы, не желая отказываться от урезания пособий, начатого пару лет назад, так что теперь даже те, кто еще недавно процветал, невольно попали в паутину безжалостной бедности.

В Эдинбурге, куда Мэрион приехала на Рождество, она неожиданно столкнулась на улице с давней приятельницей. В тот день она так спешила на Грассмаркет, что даже не сразу узнала Этель. Она помнила ее пухленькой девушкой с густой копной блестящих волос и пружинящей походкой, а теперь перед ней стоял совсем другой человек. Этель страшно похудела, точно шарик, из которого выпустили воздух. Некогда красивые волосы были растрепаны и всклокочены. Карие глаза, в которых прежде всегда плясали веселые огоньки, потускнели, а от всей ее фигуры так и веяло безнадежностью. Что с ней? Может, она тяжело больна?

— Как семья? — спросила Мэрион.

У Этель было двое детей: Томми и Джун.

— Джок за ними приглядывает, — ответила девушка.

— Как здорово! — похвалила Мэрион, подумав, что многим мужчинам стоило бы взять с него пример и разделить со своими супругами бремя воспитания детей. Но отчего же Этель смотрит на нее так враждебно?

— Здорово, как же, — процедила та. — Он работу потерял, между прочим. Работал на верфи клепальщиком, а потом там пошли сокращения, вот и… — Этель закусила губу, не договорив.

— Это не его вина, — с чувством заверила ее Мэрион.

— Верно! — горячо согласилась Этель. — Но многие в городе думают, будто он это нарочно подстроил, чтобы жить на пособие и дурака валять! Дармоедом его зовут и бездельником! — воскликнула она, и глаза у нее заблестели от навернувшихся слез.

— Какой ужас! — возмутилась Мэрион и крепко обняла подругу.

Этель рассказала, что перебиваются они на одном хлебе, маргарине да чае и находятся, по сути, в полушаге от бездны.

— Томми раньше газеты разносил, но теперь пришлось отказаться, — добавила она.

— Это еще почему? — удивленно спросила Мэрион.

Сыну Этель было уже восемь лет, и он вполне мог помогать семье.

— Чтобы у Джока ничего из пособия не вычитали! — задыхаясь от злости, пояснила Этель. — А все эта проклятая оценка нуждаемости!

Мэрион смотрела на нее, не веря своим ушам. Неужели правительство и правда готово отобрать у ребенка жалкие несколько пенсов, заработанных разносом газет?!

— Матушку пришлось из дома убрать, — продолжила Этель. — Из-за нее нам тоже пособие урезали — дескать, мы с нее якобы имеем доход как с квартирантки. А ведь она уже совсем старенькая! — воскликнула подруга и закрыла рот замерзшей ладонью.

Мэрион опустила глаза. Слов не было. И зачем только она призналась Этель, где работает! Ни за что бы этого не сделала, если бы подруга сама не спросила.

Вдруг она почувствовала, как ее руку крепко сжали. Отчаяние в глазах Этель сменилось внезапной неукротимой надеждой.

— Король непременно нам поможет! — исступленно воскликнула она. — Замолвишь за нас словечко? Прошу тебя!

— Я очень постараюсь.

С тяжелым сердцем Мэрион пришла на Грассмаркет. Дела там шли значительно хуже, чем она предполагала. Макгинти вернулся из очередного загула, не принеся ни пенса, зато спустил на выпивку все, что до того заработали его жена и дочь.

— Когда он напьется, в него точно злой дух вселяется! — поведала Энни.

Девчушка и раньше не могла похвастаться упитанностью, а теперь и вовсе превратилась в живой скелет. Личико у нее было чумазое — она явно давно не мылась, — а рыжие волосы торчали во все стороны. Тоненькое хлопковое платье давно сносилось, как и старая шаль, в которую она куталась. Ходила Энни шумно шаркая, чтобы не потерять огромные мужские тапки, найденные на помойке.

Ее мать, когда-то бывшая примерной и заботливой хозяйкой, теперь была совсем больна и не справлялась со своими обязанностями. К тому же миссис Макгинти почти ослепла и страдала от невралгии. Чтобы хоть немного облегчить боль, женщина повязывала на голову грязный кусок фланели, но пользы от него почти не было. В комнате стоял нестерпимый холод, да еще в разбитые окна задувал холодный декабрьский ветер, пробиравший до костей.

Вернувшись домой, Мэрион рухнула на софу и дала наконец волю ярости и негодованию.

— Как же это несправедливо, матушка! И до чего невыносимо! Я должна им помочь!

Миссис Кроуфорд присела на подлокотник и погладила дочь по голове, пытаясь избавить от тревожных мыслей.

— Тут уже ничего не поделаешь.

И Мэрион знала, что это чистая правда. Ей не под силу вернуть Джока на верфь, а о дальнейшем обучении Энни, которая, по примеру матери, занялась поденной уборкой, и речи быть не могло. Отец девочки этого бы не допустил.

— А как же наши с тобой планы? — спросила миссис Кроуфорд. — Как же «Вулвортс» и иже с ним? Мэрион, ты должна вернуться!

И она вернулась. Тогда-то и началась золотая эпоха. Первой победой стал поход в «Вулвортс». На Пикадилли они возвратились с полными карманами маленьких глиняных собачек, которых Лилибет тут же понесла в будуар к маме.

— Мамуля, смотри, что мы в «Вуллис» купили!

— Какая прелесть! — отозвалась герцогиня, передернувшись.

Она лежала на софе и поглощала шоколадные конфеты. На полу перед ней была расстелена газета, на первой полосе которой сообщалось о том, что Оксфордский союз, этот оплот правительства, выступил с сенсационным заявлением: «Парламент в его текущем составе не станет защищать ни короля, ни свою страну».

— Но я очень хотела бы живую собаку! — продолжила Лилибет. — Мы с Кроуфи часто о ней говорим!

— Но зачем она нам? — удивленно спросила герцогиня. — На Пикадилли ведь нельзя охотиться! И фазанов тут нет. Кого ей тут ловить?

— Для радости, мамочка! Как ты не понимаешь? Чтобы было, кого любить!

Для того чтобы Лилибет узнала цену деньгам, Мэрион повезла ее на автобусе к Банку Англии.

— А где же старая леди? — с удивлением спросила Лилибет, когда они приехали на место.

— Какая леди?

— Вы же сказали, что мы поедем повидаться «со старой леди с Треднидл-стрит»[33]!

— Это просто фигура речи, — пояснила Мэрион, с улыбкой кивнув на украшенный колоннами вход. — Так называют само здание.

Глава банка в длинном сюртуке провел их анфиладой залов, выдержанных в неоклассическом стиле, и сопроводил в подземное хранилище. На пути им встретилось множество кованых дверей, а проводник успел продемонстрировать потрясающее разнообразие ключей причудливых форм. Когда они вошли в хранилище, детское личико Лилибет отразилось во множестве сверкающих золотых слитков — гарантов стабильности британской экономики.

— Если сможете поднять слиток, он ваш, — сказал глава банка.

Мэрион с улыбкой наблюдала, как принцесса, раскрасневшись от усилий, со свойственным ей упорством пытается сдвинуть с места тяжелый слиток — увы, безуспешно.

А потом они заглянули в маленький полицейский участок, укрывшийся внутри Арки Веллингтона, через дорогу от Пикадилли.

— Мы видели, как дедушкины солдаты едут верхом! — с восторгом поведала Лилибет герцогине по возвращении домой. — Мы смотрели на Лондон сверху, было так красиво! — Она вся так и светилась от радости, от головокружительной свободы. — Да, мамочка, забыла самое главное! — торопливо добавила Лилибет, подскакивая на месте от возбуждения. — Там был кот! Настоящий! Его зовут Шерлок! Он живет прямо в арке и раскрывает преступления! — Она указала на окно, где белел за деревьями большой памятник.

Герцог отложил свежий номер «Таймс».

— Р-р-раскрывает преступления?

— Именно так, сэр. Это нам сержант рассказал, — смело взглянув герцогу в глаза, подтвердила Мэрион.

Ей совсем не хотелось развенчивать эту очаровательную выдумку, чтобы только сохранить серьезность и достоинство, столь важные для взрослых. Зачем они вообще нужны?

На первой полосе газеты чернел заголовок: «Два дня, потрясших Эдинбург», явно отсылавший читателей к революционным событиям в России. Мэрион уже читала эту самую статью — в ней говорилось о тысяче безработных, собравшихся в шотландской столице, чтобы привлечь внимание к своим бедам.

— А еще я бы хотела кошечку… — мечтательно добавила Лилибет. — Но куда больше — собаку!

Но ее просьбам никто не внял, и принцессе пришлось довольствоваться зверятами из мультфильмов Уолта Диснея, которые показывали в новом кинотеатре, открывшемся рядом с вокзалом Виктория. У здания кинотеатра был изящный фасад, напоминавший своими очертаниями океанский лайнер. Лилибет очень любила маленькие, похожие на пещеры залы с рядами сидений и арочной крышей. Больше всего ей нравилось сидеть в самом центре первого ряда.

Перед мультфильмами по экрану пускали новостную сводку, которая чуть не испортила Мэрион с Лилибет их первый поход в кино. Мэрион и не думала, что кадры хроники, на которых родственники принцессы разъезжают по стране с официальными визитами, так подействуют на девочку.

— Глядите! — завопила та, когда перед показом «Трех поросят» на экране появилась королева Мария, присутствовавшая на церемонии спуска на воду очередного океанского лайнера. — Это же…

Но Мэрион успела мягко закрыть ей рукой рот. Зрители в зале захихикали, заподозрив в девочке страстную патриотку. Но когда следом за королевой на экране возник Йозеф Геббельс, обращавшийся к молодежи Берлина, стоя рядом с горящими книгами, всем стало уже не до смеха.

— А зачем они жгут книги? — озадаченным шепотом спросила Лилибет.

Мэрион вздохнула. Непросто было объяснить такое.

— Нацисты уничтожают все, что им не нравится, — ответила она. — Все, с чем они не согласны и что противоречит их идеям.

— Но, Кроуфи, вы же сами говорили, что важно знакомиться с другими точками зрения!

— Это так. Но Гитлер хочет властвовать над чужими умами, — пояснила Мэрион, испытав несказанное облегчение, когда наконец заиграла музыка и на экране появились три поросенка.

Они вернулись на Пикадилли и, войдя в холл, выстеленный персиковым ковром, услышали неожиданный звук — будто чей-то лай. Лилибет обратила на Мэрион взгляд, полный надежды. Маленькая ладошка стиснула гувернантке руку — крепко, точно клещами!

— Кроуфи! Это что… собака?!

Что-то маленькое и рыжее прошмыгнуло в комнату. Взвизгнув от восторга, принцесса бросилась к пушистому созданию.

— Осторожно, Лилибет! — предупредила герцогиня, появившись из-за двери. — Он кусается!

Точно в подтверждение ее слов появилась Айви, бледная от усталости и боли. Их с Мэрион взгляды встретились, и прислуга с негодованием покосилась на щенка, который проворно ерзал по груди принцессы, а та, лежа на ковре, заливалась счастливым смехом.

У Айви на щиколотке, затянутой в чулок, краснел кровавый след от укуса, а вот герцогиня ничуть не пострадала. Крошка Маргарет, проковылявшая к сестре, чтобы присоединиться к веселью, тоже была цела и невредима, а вот Аллах, торопливо бросившаяся за своей подопечной, судя по следам на коже, разделила участь Айви.

Сделав вывод, что пес, по всей видимости, хорошо отличает тех, кто живет «над лестницей», и тех, кто ютится под ней, Мэрион отступила назад. Эйнсли же наворачивал взволнованные круги по холлу, нервно улыбаясь.

— Он меня не обидит, мамочка! — заверила герцогиню Лилибет, ласково теребя щенячьи ушки и поглаживая продолговатое тельце.

В доказательство этих слов щенок высунул длинный розовый язык, облизал ее и завилял коротким обрубком хвоста.

«Интересно, что это за порода», — подумала Мэрион.

— Это корги, — пояснил герцог, который тоже не остался в стороне от происходящего. — Его зовут Р-р-розавель — Золотой Орел.

Лилибет села, крепко прижимая к себе щенка своими худенькими, бледными ручками. При этом тот продолжал неустанно вылизывать ей лицо.

— Какое длинное имя, папа, — нерешительно заметила принцесса. — Он же совсем маленький!

Все задумчиво уставились на пушистого упитанного малыша.

— Может, не Розавель, а Роуз? — предложила герцогиня. — Или Пряник! А то он цветом напоминает пряничного человечка!

Мэрион искренне пожалела, что ранее вообще завела разговор о собаке. Уж такие имена она бы для пса ни за что не выбрала.

— В питомнике его звали Дуки, — припомнил герцог. — Потому что знали, что ему предстоит жить в герцогском доме[34].

Маргарет и Лилибет встретили это имя довольными возгласами:

— Дуки!

На том и порешили. Отныне пса, который впоследствии попортил немало крови обитателям дома 145 на Пикадилли, звали не иначе, как Дуки.

— Если повезет, скоро он им надоест, — сказала Мэрион Айви, когда они вечером мыли ноги теплой водой с раствором антисептика.

Айви подняла над дымящимся тазом удивительно изящную ступню. Следы от укусов на ее коже были темнее и глубже, чем у Мэрион. Дуки и впрямь уяснил иерархию в доме с потрясающей чуткостью.

— Про принца Уэльского и миссис Симпсон точно так же говорят, — заметила Айви.

— Про кого-кого?

— Ты что, ничегошеньки не знаешь?

— Да в чем дело-то?!

Глава двадцать первая

— Он мог выбрать любую, этот ваш принц Уэльский, — поведала Айви, вновь вынув ногу из воды и покрутив ею в воздухе. — Но выбрал ее. Проныру заморскую, тощую, как скелет, и старую, да еще двоемужницу!

— Двоемужницу?!

— Я что, не рассказывала? Эта самая миссис Симпсон разведена. Когда-то она была замужем за янки, который служил в авиации. И однажды его командировали в Китай. Там-то она всяким штучкам и обучилась…

— Каким еще штучкам?

— Ну, всяким постельным фокусам. — Айви вскинула темную бровь. — Там же полно публичных домов! И теперь она умеет делать «китайский захват»! Это когда… — Тут она прервалась и склонилась к самому уху Мэрион, хотя они были в комнате одни.

Мэрион слушала с широко распахнутыми глазами. Прежде она никогда не слыхивала о таком — чтобы возбужденный пенис сжимали, точно тисками, натренированные мышцы влагалища.

— А еще поговаривают, что она может этим самым местом стрелять шариками для пинг-понга, — многозначительно добавила Айви.

Мэрион захихикала и шутливо толкнула ее.

— Все-то ты выдумала, признайся!

В выходные, когда семейство уехало в Роял-Лодж, Мэрион решила побродить по Виндзорскому парку. Долгое время непогода и короткий световой день не давали ей этого сделать, но теперь наконец настало лето и дни удлинились.

Ее путь пролегал мимо большого озера с серебристой водой, которое, как она выяснила, называлось Вирджиния-Уотер. Взгляд Мэрион вновь привлекли очертания маленькой крепости, башенки которой высились над кронами деревьев. Она не стала отказывать себе в удовольствии рассмотреть крепость получше.

Дойдя до подъездной дороги, ведущей к воротам крепости, Мэрион услышала громкие голоса, смех и музыку. Владельцы, судя по всему, устроили шумные посиделки.

Она узнала мелодию и начала подпевать. Музыка влекла ее к себе, так и приглашая подойти ближе. Здешний сад очень походил на тот, что раскинулся вокруг Роял-Лодж: те же рододендроны и азалии, те же кедры. Ровная зеленая лужайка была обнесена зубчатой стеной, в нишах которой даже стояли маленькие пушки с крошечными ядрами, аккуратно сложенными рядом. Все здесь казалось каким-то игрушечным, не хватало только солдатиков в красных мундирах.

Внутри крепости под аркой Мэрион заметила дверь, выкрашенную белой краской и распахнутую настежь. Но смех и музыка доносились с другой стороны, а вскоре к ним добавились крики и плеск. Девушка присмотрелась и увидела светлую каменную террасу и край бассейна с прозрачной водой, а также блестящий рупор граммофона и официантов, разносивших шампанское.

— Чем могу вам помочь? — неожиданно послышалось сзади.

Голос был женский и низкий, с теплым американским выговором. Мэрион так и застыла на месте. А потом медленно обернулась. Дама, стоявшая позади, точно сошла с черно-белой фотографии: огромные солнечные очки с круглыми линзами; черные, как уголь, волосы, блестящие и будто покрытые лаком; бледная и гладкая, точно внутренняя сторона раковины, кожа, а также белая блузка и черная юбка с рисунком зигзагами. И только помада у незнакомки была ярко-красная, и потому рот особенно бросался в глаза.

— Вы из прессы? — осведомилась она.

— Что? — Этот вопрос сбил Мэрион с толку.

Неужели она похожа на журналистку в своем желтом летнем платье? Журналисты ведь носят макинтоши и всегда ходят с блокнотами. И с камерами.

Со стороны бассейна послышался новый взрыв хохота. Возможно, дама просто хочет перестраховаться. Мало ли, может, среди ее гостей есть известные люди.

— Я живу неподалеку, — объяснила Мэрион. — Решила немного прогуляться и увидела… вот это все. — Она неловко указала на крепость. — Мне стало интересно. Простите меня…

Это объяснение, казалось, успокоило даму. На ее алых губах заиграла обворожительная улыбка.

— Ну и как вам? Нравится?

— Тут очень красиво.

— Я Дэвиду без конца говорю: «„Мой дом — моя крепость“ — это лишь поговорка, а не руководство к действию», — пошутила дама.

Мэрион рассмеялась. «Интересно, кто такой Дэвид», — подумала она и решила, что это, должно быть, хозяин крепости.

— Так-то лучше. Вам очень идет улыбка, дорогуша.

Руки у дамы были белые и тонкие, а на запястьях сверкали тяжелые браслеты с драгоценными камнями. Пальцы тоже были унизаны дорогими кольцами. В руках она держала пучок мяты.

— Это для джулепа, — пояснила она. — Я сама собираю мяту. Дворецкий вечно приносит плохие листочки — хорошие он найти не в состоянии, и это в нашем-то огромном саду, черт возьми! Вы любите коктейли?

— Ни разу не пробовала, — призналась Мэрион.

Сказать по правде, она и о джулепе никогда не слышала.

— Что?! Ни разу?! Дорогуша, откуда же вы такая взялись?

— Из Шотландии.

Дама вопросительно вскинула тонкие брови.

— Да я не о том. Вы сказали, что живете неподалеку. А где?

— В Роял-Лодж. Я там работаю.

Почему-то эта подробность ошеломила собеседницу.

— У герцога Йоркского?

Мэрион кивнула:

— Ну да. Я гувернантка принцессы Елизаветы.

Она ждала, что дама тут же проявит к ней живой интерес. В конце концов, кто же не любит юную принцессу?! Вот только дама смерила ее взглядом и невесело проговорила:

— Что ж, дорогуша, кажется, вы забрели прямиком во вражеский стан.

В последний раз изогнув алые губы в улыбке, она торопливо ушла, прихватив с собой мяту.

А Мэрион с колотящимся сердцем поспешила в Роял-Лодж. В голове крутилось множество мыслей и вопросов. Неужели она встретила саму миссис Симпсон? Дама явно была американкой и упомянула про вражеский стан. И все же с Мэрион она вела себя дружелюбно и сумела расположить к себе. Она совсем не походила на то распущенное, хитрое создание, о котором рассказывала Айви. А еще она упомянула какого-то Дэвида, хотя принца Уэльского зовут Эдуард.

Айви осталась в Лондоне, так что Мэрион не с кем было посоветоваться. Возможно, Лилибет что-то знала о крепости, но расспрашивать ее напрямую было никак нельзя. Все-таки тема была деликатная.

Тогда Мэрион решила сводить Лилибет на озеро — покататься на лодке. Если девочка действительно что-то знает о крепости, то при виде нее она, возможно, сама все расскажет.

Озеро Вирджиния-Уотер, окруженное высокими деревьями и камышовыми зарослями, неподвижно застыло под безмятежным голубым небом. Кругом царила тишина. Слышно было только пение птиц, пчелиный гул и влажный плеск весел да сосредоточенное кряхтение принцессы, вызвавшейся грести.

Лилибет умоляла пустить ее за весла с той самой секунды, как они уселись в лодку. Принявшись за дело с так свойственными ей сосредоточенностью и усердием, она очень быстро приноровилась к новой работе и повела лодку по воде четкими, проворными движениями.

Скользя кончиками пальцев по воде, Мэрион не отрывала взгляда от крон деревьев и башен за ними. Но Лилибет, чересчур увлеченная греблей, не сводила глаз с воды.

Время тянулось медленно — со скоростью листочка, неспешно плывущего по спокойным водам. В золотистых лучах солнца плясали мошки. Тени на водной глади начали удлиняться. Увы, скоро придется возвращаться.

— Лилибет, а что это такое? — наконец спросила Мэрион, указав на башенки.

Девочка вскинула голову и, без особого интереса бросив взгляд на крепость, отвернулась.

— А, это? Крепость.

— Это я и сама вижу, — с улыбкой заметила Мэрион. — А чья она?

— Дяди Дэвида.

По телу Мэрион теплой волной разлился восторг. Тайна разгадана, пускай и частично!

— А я и не знала, что у тебя есть дядя по имени Дэвид.

Лилибет недоверчиво посмотрела на нее.

— Не может такого быть. Его все знают.

Мэрион покачала головой.

— И вы знаете! — упрямо заверила принцесса. — Он же следующим взойдет на престол!

— Но ведь наследник — Эдуард…

— Так о нем и речь! Полное имя дяди — Эдуард Альберт Кристиан Георг Эндрю Патрик Дэвид, — без единой запинки выпалила Лилибет. — Но все в нашей семье зовут его Дэвидом. Впрочем… — Она смерила гувернантку внимательным взглядом и услужливо подсказала: — Вы его, наверное, называете «ваше королевское высочество».

Мэрион не ответила. В голове вновь заметались беспокойные мысли. «Я Дэвиду без конца говорю: „Мой дом — моя крепость“ — это лишь поговорка, а не руководство к действию»… Стало быть, это и в самом деле была она — знаменитая миссис Симпсон.

— Кроуфи, пригнитесь! — завопила Лилибет.

Спустя пару мгновений они угодили в цепкие объятия плакучей ивы, но сумели из них вырваться. А когда опасность миновала, Мэрион вновь взялась за расспросы:

— А ты в гостях у него бываешь?

— У кого?

— У дяди Дэвида.

— Не-а.

Мэрион замешкалась. Она уже узнала ответы на все мучившие ее вопросы. Ни к чему продолжать этот разговор. И все же она не смогла устоять перед соблазном:

— Но почему?

Лилибет налегла на весла.

— Из-за нее.

У Мэрион перехватило дыхание.

— Из-за кого?

— Из-за миссис Симпсон, — уточнила Лилибет и осторожно поправила весла в уключинах.

Мэрион затихла. От былого восторга не осталось и следа. Чувство было такое, будто она зашла чересчур далеко, распахнула дверь, которую уже никогда не получится закрыть. Она от души пожалела, что задала этот вопрос.

Но девочке, казалось, стало только легче от этой беседы. Окинув внимательным взглядом пустынные берега, она склонилась к Мэрион и прошептала, выпучив глаза:

— Это тайна! Мне нельзя о ней знать, но я знаю! Я слышала их разговоры. Она — злая ведьма, вот только дядя Дэвид этого не понимает.

Мэрион опустила взгляд на воду. По правде сказать, она тоже не разглядела в миссис Симпсон ведьму, но сейчас явно не стоило об этом рассказывать. Она огляделась, ища повод поскорее сменить тему.

— Лилибет! Гляди, какие птицы! Это камышницы!

Но Лилибет оставила птиц без внимания.

— Он хочет на ней жениться, — объявила она.

— Что?! — Мэрион схватилась за борта лодки. Та начала раскачиваться с пугающей силой. — Быть такого не может!

Как-никак, Айви о свадьбе не упоминала, но ни за что не отказала бы себе в таком удовольствии, будь это правдой.

Мэрион в панике попыталась найти хоть один веский аргумент в этом споре.

— В конце концов, твой дядя Эдуард — принц Уэльский! И может жениться на любой женщине в этой стране, да что там — во всем белом свете!

— Так-то оно так, но ему нравится только она, гадкая ведьма! А ведь у него есть целый список принцесс, Кроуфи! Я слышала, как мама папе рассказывала…

Уж это точно было правдой. Мэрион тоже собственными ушами слышала, как принц рассказывал в холле на Пикадилли: «Папа мне уже целый список кандидаток составил. Самой старшей в нем — пятьдесят, а младшей — семнадцать! Как же надоело быть принцем Уэльским, сил моих больше нет!»

— Но они ему совсем не нравятся, — добавила Лилибет, и в ее звонком голосе послышался страх. — Мне так страшно… Что же будет дальше?

Мэрион вновь посмотрела на башенки над деревьями, силясь успокоиться, собраться с мыслями. Теперь все только сильнее походило на сказку. Злая ведьма. Список принцесс… Вот только сказкам нет места в реальной жизни — это всякий знает. Лилибет и сама их не любила. Сказочные принцессы, по ее же словам, были совсем на нее не похожи.

— Не волнуйся. Ничего страшного не случится, — заверила ее Мэрион. — Все будет хорошо.

И тут лодка вновь принялась страшно раскачиваться.

— Лилибет, весла! — крикнула Мэрион, когда они обе чуть не упали в воду, а потом подалась вперед и в самый последний момент чудом успела их перехватить.

Глава двадцать вторая

По счастью, миссис Симпсон была лишь мимолетным увлечением принца Уэльского, не более. Во всяком случае, так Айви, которая вообще была в таких делах большим знатоком, уверяла Мэрион. Она поведала, что у того есть еще две возлюбленные. Одна из них, Фрида Дадли-Уорд, уже давно числится в его фаворитках и даже помогала ему обставлять Форт-Бельведер (именно так называлась крепость у озера). Еще одна дама его сердца, леди Фернесс, как раз и устроила ту вечеринку, где принц познакомился с американкой. Если бы леди видела в ней соперницу, она бы ни за что ее не пригласила.

Да и Лилибет больше не упоминала о миссис Симпсон. Мэрион внимательно слушала все, что говорит ее подопечная, но та упорно молчала о возлюбленных дяди. И со временем гувернантка оставила былые опасения. В конце концов, ее главной задачей было дать принцессе достойное образование и познакомить с реальным миром, насколько это возможно.

Они продолжили совместные прогулки по Лондону. Побывали в зоопарке, где Лилибет пришла в неописуемый восторг при виде слона, не сумела сдержать радости, завидев тигров, и исступленно хлопала в ладоши, наблюдая за чаепитием шимпанзе.

Еще они взяли за привычку выгуливать Дуки в Виндзорском парке. А в саду за домом на Пикадилли они часто играли в «доставку»: Мэрион в нарядной красной упряжи с колокольчиками изображала лошадь, а принцесса — кучера. Они бегали по саду, доставляя воображаемую выпечку покупателям — деревьям, кустам и клумбам. Лилибет любила вести с покупателями долгие и теплые разговоры. Из нее получился бы великолепный продавец.

Временами Мэрион казалось, что прохожие, шагая мимо ограды дома герцога Йоркского, проявляют к зданию подозрительный интерес, но она отгоняла от себя эти мысли.

Лето кончилось так же быстро, как и настало. Миссис Симпсон никуда не делась. Айви сообщила, что она провела в Форт-Бельведере несколько выходных и даже протанцевала всю ночь с принцем Уэльским в Посольском клубе на Мейфэр. «Ну и что с того, — подумала Мэрион, — миссис Симпсон — приятная женщина. Каждый захочет позвать ее в гости и пригласить на танец. Что же в этом такого?»

Да и потом, две другие возлюбленные тоже не пропадали из вида. А когда осенью принц Уэльский отправился в Балморал, стало очевидно, что привычному укладу жизни королевской семьи поистине ничего не угрожает.

Разве что принц Уэльский неожиданно начал играть на волынке.

— А ну прекрати эти адские стоны! — проревел тогда в окно его отец.

От Валентина не было ни слуху ни духу. И это одновременно и радовало, и печалило Мэрион. Вот уже год к ней не прикасался мужчина, и она чувствовала себя бесконечно одинокой.

Рождество она отпраздновала с матушкой, которая поджидала ее с главной новостью:

— Питер вернулся.

Это известие немного смутило Мэрион — она невольно вспомнила, как он делал ей предложение в «Дженнерс», — но и обрадовало. Ей очень хотелось повидаться с кем-нибудь из прошлого, а особенно с добрым, надежным, умным Питером…

Они снова встретились в «Дженнерс». Оба и не вспомнили о том, до чего же неловко тогда расстались. Расставания будто и не было вовсе.

— Ты такая красавица, Мэрион, — с нескрываемым обожанием сказал Питер. — В Лондоне ты расцвела, вот уж точно.

Она невольно задумалась, так ли это. И вдруг поняла, что уже много месяцев живет в нескончаемой тревоге и напряжении. Ей вдруг безумно захотелось рассказать ему о том, что происходит сейчас и может произойти вскоре, спросить у него совета. Но она понимала, что это невозможно.

Как выяснилось, Питер перебрался работать в другую школу и теперь поселился в Лестершире, возглавив отделение классической филологии. Было видно, что эта работа очень ему по душе: о своих учениках он рассказывал с сияющими глазами, называл их славными малыми и хвалил за острый ум. Она же отвечала на вопросы о своей ученице коротко и с большой неохотой, стараясь не сболтнуть лишнего.

— Мне ты можешь довериться, Мэрион, — в какой-то момент заметил Питер. — Я умею хранить тайны.

— Никаких тайн и в помине нет, Питер, — улыбнулась она, невозмутимо заглянув ему в глаза.

А после они обнялись и разошлись, кто куда. Мэрион поймала себя на том, что завидует и его прямоте, и нехитрой сути его работы. Ее же собственная, казалось, требовала противоположного.

На смену 1933 году пришел 1934-й. С того разговора на озере Лилибет ни разу не упоминала о миссис Симпсон, но это вовсе не значило, что она о ней не думает. Мэрион кожей чувствовала, что все в доме герцога Йоркского — да что уж там, все королевское семейство думает о ней. Она незримо парила над ними, точно невидимая птица.

— А у меня новости! — как-то раз сообщила Айви.

— Неужели ты от нас уходишь? — По спине у Мэрион пробежал холодок.

— Недалеко — в Букингемский дворец! — хихикнув, уточнила Айви.

Мэрион не поверила своим ушам.

— Ты же сама говорила, что там тоска невыносимая! — напомнила она.

Альф, приятель Айви, служивший во дворце лакеем, рассказывал ей, что король с королевой каждый вечер ужинают при полном параде, в роскошных нарядах и украшениях, хотя кроме них за столом никто не сидит. Или что при приближении королевской особы все слуги должны немедленно повернуться к стене (а еще лучше стать невидимками). Или что монархи строго-настрого запрещают смотреть им в глаза.

Мэрион бывала во дворце, но очень редко. Он ей совсем не понравился. Комнаты в нем были огромные, построенные с большим размахом, и все пространство до последнего дюйма было чем-нибудь да украшено. Стены были затянуты дамасской тканью, а потолки сияли золотом. Пышные шторы на гигантских окнах были обвязаны толстыми шелковыми шнурами. Здесь встречались громадные зеркала в золотых рамах, огромные портреты и блестящие диванчики с шелковыми подушечками, набитыми так туго, что, того и гляди, лопнут, налетев на золотые подлокотники. Взгляд то и дело натыкался на расписные медальоны, позолоченную лепнину, статуи, причудливо изогнувшиеся в альковах и слепо глядящие перед собой. Все это казалось слишком вычурным и тяжеловесным, оторванным от остального мира, хотя буквально в двух шагах, за окнами, прикрытыми парчовыми шторами, кипела лондонская жизнь.

— Тоска тоской, но есть ведь и хорошее, — уклончиво ответила Айви.

И тут Мэрион осенило.

— Ты об Альфе! — воскликнула она. И как она только раньше обо всем не догадалась? Айви ведь постоянно только о нем и болтает!

Айви так и лучилась радостью, и Мэрион даже почувствовала зависть. И все же она была искренне рада за подругу и постаралась скрыть свои подлинные чувства.

— Ну будет тебе, Мэз! Зато я разузнаю все самые громкие сплетни о принце Уэльском! В Букингемском дворце, поди, знают все, что нужно.

— Я буду скучать по тебе, — вздохнула Мэрион.

Сплетни сплетнями, а вот дружеское плечо, что греха таить, — это и важно, и ценно. Она очень привязалась к Айви и ее странному восприятию этого удивительного мира, в котором они жили. С кем ей теперь хохотать и веселиться? Можно, конечно, писать письма друг другу, так будет легче, но живого общения это никак не заменит.

— Ну а ты что? — вдруг спросила Айви.

— О чем ты?

— Неужели тебя и впрямь не тянет к парням, а? Жаль, если так. Такую красотку, как ты, еще поискать надо!

Мэрион нахмурилась. О Валентине она Айви не рассказывала. Да и о Питере тоже. Обе истории были довольно запутанными и пробуждали в ней самой сложные, противоречивые чувства.

— Да как-то времени нет, — пробормотала она.

Айви, многозначительно посмотрев на нее, подметила:

— А нашлось бы, если б ты захотела.

Если раньше по вечерам Мэрион болтала или гуляла с Айви, то теперь она приноровилась строчить длинные письма домой и читать от первой до последней страницы газеты, которые только сильнее вгоняли ее в отчаяние.

В Германии начали бойкотировать еврейские лавки. Гитлер, заявив, что против него готовится заговор, расправился с Рёмом, который когда-то был его лучшим другом, и со Шлейхером, бывшим рейхсканцлером. В ходе этой «чистки» погибли сотни человек. Но больше всего ее потрясло, что нацисты ворвались в Венскую канцелярию и застрелили доктора Дольфуса, главу Австрии. Неужели этого ужаса никто не замечает?!

Палата общин уж точно не обращала на эти события никакого внимания. Канцлер казначейства, Невилл Чемберлен, и вовсе призвал парламент взбодриться и возрадоваться, заявив, что скоро всех ждут перемены к лучшему. «Мы покончили с „Холодным домом“, пришла пора насладиться первой главой „Больших надежд“», — сказал он. Мэрион злобно швырнула газету на пол. Запрокинув голову, она принялась легонько массажировать мышцы на шее, которые так и сковало от напряжения. В висках тоже пульсировала боль. Когда же это все кончится?!

Мэрион всеми силами старалась сохранить заинтересованный вид, когда Айви, как и обещала, сообщила ей сплетни о Форт-Бельведере, вызнанные у прислуги Букингемского дворца. Одна из любовниц принца, леди Фернесс, уехала в Америку, поручив приглядывать за ее возлюбленным, пока она не вернется, Уоллис Симпсон.

— Да это ведь все равно что лисе поручить сторожить курятник, — со смехом подметила Айви.

Мэрион по-прежнему не верилось, что миловидной и обходительной даме, с которой она встретилась у крепости, свойственна жестокость. Впрочем, сплетни, возникшие после возвращения Тельмы Фернесс, заставили Мэрион всерьез усомниться в порядочности миссис Симпсон.

— За ужином принц и Уоллис сидели рядышком! И все пересмеивались, а она еще то и дело шлепала его по руке!

— По руке?!

— Да, поговаривают. — Айви многозначительно кивнула. — Леди Фернесс так на нее смотрела, а той хоть бы что! А утром леди Ф. уехала. И больше не возвращалась.

— Но есть ведь еще миссис Дадли-Уорд, — напомнила Мэрион. — Миссис Симпсон еще не всех соперниц устранила!

Но спустя несколько недель Айви сообщила, что миссис Дадли-Уорд запретили звонить во дворец.

— Подумать только, один приказ телефонистке — и шестнадцать лет дружбы коту под хвост! — Айви возмущенно тряхнула головой.

В ту ночь Мэрион никак не могла уснуть от волнения. Она слышала оглушительный храп миссис Найт, доносящийся из детской. На вдохе он становился громче, а на выдохе — затихал, напоминая рев волн, разбивающихся о скалы. Но в ночной тишине Мэрион уловила и еще один звук. Она села, прислушалась, а потом торопливо соскочила с постели.

Свет пробивался из-под двери в комнату Лилибет. Мэрион вошла к девочке в спальню.

— Ты что делаешь?

Принцесса не спала, а сидела на полу у кровати в своей ночной рубашке в розочку. Ее встревоженный взгляд блеснул из-под золотистых локонов в отблеске свечей.

— Ставлю обувь поровнее.

— Обувь? Так ведь ночь на дворе!

— Она неаккуратно стояла.

У Мэрион сжалось сердце. Кажется, прежние приступы тревоги возвращались к принцессе с новой силой.

Она присела рядом с девочкой, обняла ее и прижала к себе, вдыхая нежный аромат мыла, исходивший от кожи.

— Это не страшно, — прошептала она, надеясь, что ее слова хоть сколько-нибудь убедят воспитанницу.

— А что значит «проходимка»? — вдруг спросила Лилибет.

— Что? — Мэрион мягко отстранила от себя принцессу и заглянула ей в глаза.

— Это дама, которая любит много ходить и гулять? — предположила Лилибет.

Мэрион печально улыбнулась.

— Похоже на то. А почему ты спрашиваешь?

— Слышала, как бабушка сказала это слово. Она была вне себя от ярости! Ругала дядю Дэвида за то, что он такой строп… строп…

— Строптивый? — предположила Мэрион.

Девочка энергично закивала.

— А что это значит? — спросила она.

— Что он знает, чего хочет.

— Но это ведь хорошо?

— Иногда — да, — уклончиво ответила Мэрион. Она посмотрела на броги. Они поблескивали в свете свечей и стояли ровно-ровно, точно по линеечке, а шнурки одинаковой длины были туго затянуты и аккуратно завязаны. Мэрион ободряюще улыбнулась маленькой принцессе. — Теперь твои башмачки стоят очень аккуратно. Можно и спать ложиться, Лилибет.

Принцесса оценивающе посмотрела на броги.

— Да, пожалуй, Кроуфи.

Мэрион дождалась, пока маленькая фигурка заберется на кровать и уютно устроится под одеялом, и только потом вернулась к себе в комнату, но до самого утра так и не смогла сомкнуть глаз. Так дальше нельзя. Надо срочно что-то предпринять.

Глава двадцать третья

— Общественные бани? — с сомнением переспросила герцогиня.

— Да, мэм. Елизавете полезно будет пообщаться с ровесницами. Можем и Маргарет с собой взять.

— Но принцессам нельзя обнажаться на публике!

Мэрион тяжело вздохнула.

— Без этого они никак не смогут искупаться в бассейне, мэм.

В качестве плацдарма для общения со сверстницами и «публичного обнажения» был выбран «Банный клуб» на Довер-стрит. Но мисс Дэли, инструкторшу по плаванию со свежим, юным личиком, такой расклад тоже смутил.

— А мне надо будет делать реверанс каждый раз, как принцесса переплывет бассейн?

— Совсем не обязательно, — с улыбкой заверила ее Мэрион. — В воде мы все равны.

Уроки плавания стали для девочек главным и самым желанным развлечением. Обычно Мэрион садилась на кованый балкончик для зрителей, Лилибет радостно бросалась в воду, а пухляшка Маргарет в темно-синем купальнике опасливо останавливалась у края бассейна, явно не горя желанием в него прыгать.

— Ну же, Маргарет! Прыгай! — в очередной раз потребовала Лилибет, высунула руку из воды и схватила сестру за лодыжку. Та испуганно взвизгнула.

Бултых! Маргарет наконец плюхнулась в воду и огласила бассейн истеричным воплем. А Лилибет расхохоталась. Наблюдать за ней было одно удовольствие, а тем более — слышать этот смех.

От жаркого, пропитанного хлоркой воздуха Мэрион стало клонить в сон. Последние недели выдались уж очень напряженными. Она подалась вперед и уперлась лбом в ограждение.

— Мисс Кроуфорд! — воскликнул кто-то и уселся рядом с ней.

Мэрион вздрогнула и вскинула голову. На нее смотрела пара ярко-зеленых, точно вода в бассейне, глаз.

— Можно вас на минуточку? — поинтересовалась мисс Дэли и выразительно кивнула Мэрион на бассейн.

Та перегнулась через ограду и посмотрела вниз.

— Опять! Да что ж это такое!

Мисс Дэли в безупречной спортивной форме ослепительно улыбнулась:

— Я просила ее подождать в раздевалке, но увы. Может, хоть вас она послушает…

— О, непременно, — иронично отозвалась Мэрион, поспешив следом за мисс Дэли вниз, к бассейну, где уже не в первый раз обосновалась миссис Найт, разложив полотенца, расчески, тальковую пудру и даже коробки с шоколадными конфетами. — Этих запасов на целую экспедицию хватит, — заметила Мэрион. — Ума не приложу, почему она спасательную шлюпку не прихватила!

Настало лето. В этом году принц Уэльский в Балморал не приехал, и его отсутствие очень бросалось в глаза. Он отправился в круиз по Карибскому морю вместе с компанией, в составе которой, разумеется, была и миссис Симпсон. Айви поведала Мэрион, что та заставила принца чуть ли не на коленях молить ее о совместном путешествии.

— Опять ты все выдумываешь! — с раздражением бросила Мэрион.

Айви проницательно посмотрела на подругу.

— Хочешь сказать, принц Георг не любит одеваться женщиной, никогда не был наркоманом и что его вовсе не шантажирует бывший возлюбленный из Парижа?!

Мэрион недоверчиво усмехнулась. Принц Георг, самый младший из четырех королевских сыновей, был высок и удивительно хорош собой. Более мерзких сплетен о нем и представить невозможно!

— Вот увидишь, теперь он, не ровен час, женится на этой греческой принцессе! А что еще ему остается?

Мэрион покачала головой:

— Айви, твоя беда в том, что ты удержу не знаешь.

А пару дней спустя герцогиня ворвалась в обеденную залу на Пикадилли.

— У меня прекрасные новости, Лилибет! — провозгласила она. — Дядя Георг женится! На писаной красотке — принцессе из Греции. Ее зовут Марина.

Мэрион уставилась на белую скатерть, чтобы только не встречаться взглядом с Айви. Ее подруга стояла у стены, дожидаясь начала ужина, с самым что ни на есть невинным видом.

— Ты будешь подружкой невесты и наденешь красивое платье! — продолжала тем временем герцогиня.

Как ни странно, новость Лилибет возмутила.

— Терпеть не могу красивые платья, — пробормотала она. — В них даже по деревьям не полазаешь! Больше всего я люблю этот наряд! — Она окинула взглядом клетчатую юбку и жакет.

Мэрион спрятала усмешку. Стало быть, времена кружев и ленточек и впрямь миновали, но какой трудный путь ради этого пришлось пройти!

Герцогиня мило улыбнулась, но Мэрион кожей почувствовала ее неодобрение.

— В Вестминстерское аббатство в таком наряде нельзя, моя милая. Завтра утром Кроуфи отвезет тебя на примерку.

Теперь пришел черед возмущаться Мэрион:

— Завтра утром?!

На утро у них уже были запланированы уроки.

— Да, — ответила герцогиня, смерив девушку спокойным взглядом. — В ателье мистера Хартнелла на Брутон-стит. Я уже заказала машину.

— Не нужно, спасибо, — твердо ответила Мэрион.

— То есть как? — потрясенно спросила герцогиня.

— Брутон-стрит за углом, мэм. Мы и пешком дойдем.

Лилибет разодели в пух и прах — в пышное белое платье вроде тех, которые она носила раньше, и в белоснежное пальто.

— Только не трогай перила, а то перчатки испачкаешь! — предупредила миссис Найт.

Из дома Мэрион вышла в мрачном расположении духа. Перчатки, по ее мнению, были вообще ни к чему, а уж тем более белоснежные, с жемчужными пуговицами. Да и вообще, во всем этом походе не имелось особого смысла — и уж тем более незачем было устраивать его во время уроков.

И все-таки в глубине души ее снедало любопытство. Норман Хартнелл был выдающимся кутюрье. Она видела его наряды в журналах, и они очень ей нравились.

Лилибет шагала вприпрыжку рядом.

— А кто такой этот мистер Хартнелл?

— Кутюрье. Он шьет платья.

— Смешная профессия для мужчины! Так Аллах говорит.

— Еще бы ей так не сказать.

— Что?

— Мы пришли. — Мэрион нажала на блестящую, латунную кнопку звонка, расположенную сбоку от тяжелых двойных дверей.

Она терялась в догадках, каким окажется ателье Хартнелла. Представляла себе тесную комнатку, где повсюду валяются обрезки ткани и ножницы. Ателье располагалось в шикарном здании, построенном в георгианском стиле. Когда они вошли в холл, Мэрион поразили головокружительно высокий потолок и огромная люстра. Оглядевшись, она увидела высокие зеркала в золотых рамах, высокие белые двери, большие светлые окна и элегантную лестницу с кованой балюстрадой.

К ним поспешил незнакомец, звонко стуча каблуками по мраморному полу.

— Доброе утро! — энергично поприветствовал он гостей. — Я — Норман Хартнелл.

Мэрион ожидала увидеть высокого и стройного красавца, но человек, возникший перед ней, был крепкий, с мускулистой, как у моряка, фигурой, широким смуглым лицом и светло-каштановыми вьющимися волосами. Одет он был в серый двубортный костюм, который безупречно сидел на его плотной фигуре, а туфли были начищены до ослепительного блеска.

— Мы прибыли за нарядом, в котором я пойду на свадьбу к моему дяде, принцу Георгу, — заявила Лилибет.

— Вот это событие! — с улыбкой отозвался Норман Хартнелл, и его зеленовато-карие глаза озорно блеснули. — Не хотите ли полюбоваться свадебным платьем принцессы Марины?

Лилибет восторженно приоткрыла рот.

— Хочу! Покажите, пожалуйста!

Норман кивнул на двери у себя за спиной:

— Оно вон там. Можете заглянуть.

Лилибет, тут же воспользовавшись предложением, исчезла в соседней комнате.

— Извините. — Мэрион печально посмотрела на Хартнелла.

Он уставился на нее своими сияющими глазами.

— Да ничего страшного! Я и не рассчитывал, что она привыкла сама открывать себе двери. Боже правый, и во что она только одета?! В скатерть, которой ее матушка свой туалетный столик покрывает? И почему все женщины из королевской семьи так плохо одеваются? Мешки с картошкой — и те изящнее смотрятся, чем герцогиня Йоркская.

Мэрион изумленно взглянула на него. На ее памяти еще никто не осмеливался критиковать герцогиню. То была неслыханная, крамольная дерзость, чистой воды хулиганство, но в нем было свое очарование.

— Это няня ее так одела.

— Так значит, вы — не няня.

— Я гувернантка.

— Гувернантка? Бог ты мой, как старомодно! Я уж думал, они все перевелись.

Мэрион оскорбленно воззрилась на Хартнелла. Неужто он не видит, что перед ним молодая и прогрессивная девушка, в которой нет ровным счетом ничего старомодного?!

Кутюрье, скрестив руки на груди, обвел ее внимательным взглядом.

— Ну да, теперь и сам вижу.

— Что видите?!

— Что вы — гувернантка, — склонив голову набок, отозвался он. — Одеты безвкусно. Серенькая, как мышка.

Мэрион вспыхнула от ярости: да как он смеет?!

— К вашему сведению, на жалованье от герцога особо не разгуляешься!

Хартнелл устало вскинул бровь.

— Поверьте, милая моя, я и сам прекрасно это знаю. Мне тоже платят всего ничего.

Мэрион была рассержена и возмущена до глубины души. Она всегда старалась идти в ногу с модой. Вот разве что в последнее время чуть подотстала. Давно миновали дни розовых платьев и итонских стрижек.

На соседней стене висело огромное зеркало. Она внимательно изучила свое отражение, хотя уже очень давно этого не делала. На нее смотрела высокая женщина без косметики, с волосами, убранными в пучок, чтобы не мешались. Она едва узнала собственное лицо. Фасон ее костюма, сшитого из плотного, практичного материала немаркого цвета, не показался ей таким уж старомодным — впрочем, и чересчур современным его никак нельзя было назвать. Обувь — опять же, из практических соображений, была дешевой, тяжелой и простенькой на вид. Мэрион охватил ужас. Неужели она, и сама того не заметив, превратилась в миссис Найт?!

Хартнелл возвышался у нее за спиной. Он неодобрительно посмотрел на потрепанные швы жакета и провел рукой по ткани.

— Нет, это совершенно недопустимо. Что это вообще за оттенок? То ли цвет нильской воды, то ли грязи. Сами его шили, небось?

— Нет, матушка шила, — процедила Мэрион.

В отражении она видела, как Хартнелл отпрянул от нее. В его зеленовато-карих глазах вспыхнуло сожаление.

— Прошу прощения. Кажется, я вас обидел.

— Еще как! — с осуждением подтвердила Мэрион. Пусть этого наглеца совесть помучает — он заслужил.

— Быть может, я смогу помочь. Материал-то неплохой, если честно. — Он вновь принялся ощупывать ткань, собрал ее с боков, потом снова расправил. — Талию я бы заузил, юбку немного ушил, укоротил бы подол, — перечислил он, а потом обошел Мэрион и, оценивающе посмотрев на нее спереди, поморщился. — И лацканы бы переделал. Эти слишком узкие. Да и новые пуговицы не помешают.

«Нет уж, спасибо», — так и вертелось у Мэрион на языке. Но она сдержалась. В конце концов, Хартнелл был знаменитым кутюрье, а ее наряд и вправду знавал лучшие времена. Но если он всерьез решил загладить свою вину и подлатать ее костюм, то пускай.

Он отошел еще на пару шагов и с улыбкой подбоченился.

— Милая моя, а у вас ведь прекрасная фигура. И рост отличный. Жалко такое прятать, честное слово. Когда я все сделаю, вы будете ничем не хуже моих моделей!

Она почувствовала, что в ней вновь просыпается симпатия к этому человеку.

— Кроуфи! — восторженно закричала Лилибет, высунувшись в дверной проем позади Мэрион. — Вы только посмотрите на платье моей тети, принцессы Марины!

— Как вам кажется, — вполголоса начал Хартнелл по дороге в соседнюю комнату, — бедняжка «тетя Марина» вообще представляет, что ее тут ждет?

Мэрион покосилась на кутюрье. И откуда он обо всем знает?!

— У красавца Георга ведь в жизни всякое бывало, — продолжил Хартнелл. — Но, поговаривают, он отрекся от старых грехов. Так что Кики Престон, эту «девушку с серебряным шприцем», как ее зовут в обществе, на свадьбу вряд ли пригласят. Зато там будут другие гости, и очень-очень неожиданные.

Мэрион бросила взгляд на Лилибет, весело скользящую по блестящему полу.

Комната с высоким потолком, в которую они вошли, была вся залита светом. Посредине стоял манекен, одетый в длинное платье из серебристо-белой парчи.

— Невозможная красота! — ахнув, прошептала Мэрион.

— Это вы верно заметили. Целых двенадцать футов тончайшего фамильного кружева и французского серебристого ламе[35], на которое даже дышать страшно! И все это, между прочим, выткано русскими беженцами.

— Русскими беженцами?!

— Нашли, чему удивляться. Наша Марина ведь наполовину русская. Ей хотелось, чтобы те, кому пришлось покинуть ее родной край, внесли свой вклад в создание ее наряда. Звучит красиво, конечно, вот только беднягам, которым пришлось срочно искать русских эмигрантов — да еще умеющих шить! — пришлось совсем несладко, — поведал он и, закрыв глаза, устало помотал головой и застонал, точно желая прогнать страшный кошмар.

— Но оно того стоило! Идеальное платье для королевской свадьбы!

— Сомнительная похвала, — усмехнулся Хартнелл. — В прошлый раз так говорили о свадебном наряде герцогини Йоркской, а ведь он был самым нелепым и уродливым из всех, какие только свет видывал. Мадам Хэндли-Сеймур расстрелять за такое мало.

Мэрион невольно расхохоталась над его шуткой, но тут к ним, скользя по начищенному полу, приблизилась Лилибет.

— А почему у вас руки все время уперты в бока? — поинтересовалась она у Хартнелла.

— Чтобы эти самые бока не потерять, — с усмешкой отозвался кутюрье.

Из ателье они ушли час спустя. Лилибет прижимала к груди эскизы своего платья. Хартнелл предложил сшить белый наряд до колен с пышными рукавами и широкой юбкой из тюля, а волосы украсить головным убором из роз. Мэрион несказанно позабавили его планы. На деле у знаменитого кутюрье оказалось куда больше общего с ее матушкой, чем он подозревал.

Глава двадцать четвертая

Норман превзошел самого себя. Он сумел довести костюм Мэрион до совершенства, подчеркнуть ее прямые плечи и стройную талию, да и вообще добавить ее фигуре легкости и элегантности. Юбка теперь доходила только до колен, больше не пряча под собой длинные ноги девушки. Потертые кожаные пуговицы Норман заменил на плоские блестящие, а лацканы вообще отпорол, пришив на их место новые — бархатные и черные, которые теперь эффектно контрастировали с цветом костюма.

— Да я ведь теперь совсем другой человек! — ахнула Мэрион, кружась перед зеркалом в ателье.

— Я вам больше скажу, — заметил Норман. Он явно был очень доволен успехом своей работы, — вы теперь наконец-то стали собой: очаровательной, прогрессивной, современной красавицей.

И это была чистая правда. Норман договорился о скидке в салоне на Бонд-стрит, где пышно разодетый парикмахер подстриг ее так, чтобы, по его меткому выражению, «не прятать лебединую шейку». Острые скулы, которые до этого скрывались под растрепанными кудрями, тоже стали гораздо заметнее.

Теперь из зеркала на нее смотрела смелая девушка, которая не побоялась состричь волосы и подвернуть юбку. «Серая мышка» Мэрион канула в прошлое.

— Вы просто гений, — сказала она Норману.

— Да, мне это уже говорили. А теперь бегом на бал, Золушка!

— На свадьбу, вы хотели сказать. На бал я не пойду. Его устраивают накануне, но меня на него не позвали.

Король с королевой и правда собирались дать бал в Букингемском дворце, и это событие обещало пройти с огромным размахом. Коронованные особы из Европы были приглашены в полном составе. А герцогиня всю неделю выбирала себе по этому случаю диадему поэффектнее.

— А кто приглашен, знаете? — поинтересовался Норман, и в его глазах заплясали лукавые огоньки. — Птичка мне на хвосте принесла, что одной весьма вульгарной особе сейчас шьют наряд под стать.

Он явно имел в виду миссис Симпсон.

— Никакая она не вульгарная, — возразила Мэрион.

Нормана очень задело, что она лично знакома с Уоллис, а он — нет. Но куда больше его оскорбило, что миссис Симпсон заказала наряд не у него. Она предпочитала платья от Шанель, которые он на дух не переносил.

— С минимализмом-то каждый дурак справится! А вот творить с размахом дано не каждому!

Мэрион всерьез сомневалась, что на бал действительно позовут миссис Симпсон. Все-таки это было официальное мероприятие. Не станет же принц Уэльский приглашать на него любовницу — женщину, которую сама королева Мария назвала «проходимкой». Да и потом, ни леди Фернесс, ни преданная Фрида Дадли-Уорд не удостаивались чести появиться на глазах у столь почтенной публики. Норман явно что-то напутал.

Во всяком случае, Мэрион горячо на это надеялась. Уоллис ей нравилась, но повышенное внимание к любовным похождениям принца Уэльского грозило большими неприятностями Лилибет, а значит, и ей самой.

В день свадьбы она сидела в одном из нефов Вестминстерского аббатства. В соборе собралась шумная толпа гостей, жаждущих полюбоваться на греческую красавицу.

Столицу охватила настоящая «маринамания». Лондонцы восторгались абсолютно всем: от романтичного имени принцессы до ее головных уборов. Чаще всего на публике она появлялась либо в шляпке с широкими, опущенными полями, высокой тульей и помпоном, либо в дерзкой шляпке без полей, украшенной сбоку пером. Похожие головные уборы можно было увидеть на головах многих горожан, пришедших поглазеть на принцессу, которую везли в парадной стеклянной карете от дворца до аббатства.

Норман, конечно, был глубоко убежден, что главная причина всеобщего восторга — это пошитый им наряд.

— Народу не терпится его увидеть! — с ликованием заключил он, когда они с Мэрион еще стояли в фойе. — Весьма недурно для сына трактирщика из Стритхем-Хилл!

— Вы же говорили, что ваш отец торгует спиртным.

— А это почти одно и то же! — парировал неугомонный Хартнелл.

Позади Мэрион сидела группка пожилых леди — супруг кого-то из пэров. Напротив, через проход, она заметила принца Уэльского, которому жених поручил обязанности шафера. Одет он был в форму офицера флота и был изумительно хорош собой. Но на его лице, как и всегда, застыло скучающее выражение. Он подозвал к себе священника, проходящего мимо, и прикурил от церковной свечи.

Позади возмущенно заахали.

— Нет, вы это видели?! И он еще получит титул Защитника веры!

Принц, который, вероятнее всего, слышал все эти замечания — а может, даже нарочно пытался на них нарваться, — выпустил густое облачко дыма.

Сзади вновь зашептались:

— Представляете, он ее вчера во дворец привел! На бал!

Мэрион в своем новеньком костюме напряженно замерла.

— Пренеприятнейшая особа! И с каким самодовольным видом расхаживает!

— Слуги в Форте видели, как он под утро вышел из ее комнаты! Весь в помаде!

— Боже правый!

— У нее над ним полная власть! А о раздутом самомнении и говорить не приходится! Поговаривают, что в Биаррице она страшно жаловалась, что ее не познакомили с местной аристократией…

— А если бы познакомили, она бы еще пуще жаловалась.

Мэрион нервно сглотнула. Трудно было поверить, что доброжелательная дама, с которой она разговаривала у крепости, и есть та самая мегера, о которой тут все судачат. Вот только все эти слухи были очень похожи между собой. Неужели она ошибается, а сплетники правы?

Мэрион попыталась сосредоточиться на головокружительной красоте аббатства: на резьбе, позолоте, разноцветной мозаике. Остановила взгляд на греческой королевской семье, сидевшей в сторонке с таким самодостаточным и величественным видом, точно под ней был самый настоящий трон, а вовсе не скамья.

Они заранее собрались в Букингемском дворце. Среди них был светловолосый мальчишка изумительной красоты. Звали его Филипп, и он приходился Марине двоюродным братом. Лилибет боязливо посматривала на него из соседней комнаты. А он делал вид, что в упор ее не замечает.

Большой орган провозвестил появление невесты. Марина неспешно направилась вперед, моментально приковав к себе все взгляды. В разноцветных отсветах от старинных мозаичных окон ее бриллиантовые украшения нарядно сверкали.

Мэрион бросила взгляд на герцогиню Йоркскую. Та сидела на скамье в нежно-розовом платье и с совершенно безмятежным видом. Но Мэрион было так просто не одурачить. Герцогиня Йоркская питала к Марине самую настоящую ненависть. Поговаривали, что греческая принцесса считала дочь шотландского графа неровней себе. А та платила ей той же монетой.

Но сейчас герцогиня едва ли чувствует себя победительницей, — подумала Мэрион, наблюдая за приближающейся принцессой. Платье Хартнелла, мерцая в ярком свете, потрясало своим великолепием и подчеркивало изысканную и хрупкую красоту невесты, доведя ее до совершенства. Она была бледна той аристократичной бледностью, которой герцогине никогда не добиться, и пользовалась ничуть не меньшей народной любовью.

В храме появилась и Лилибет в своем тюлевом платье и головном уборе из роз. Она степенно шагала за Мариной, и ее взгляд был строг и серьезен. Но у нее, как и у греческой принцессы, были свои «недруги». Малышка Маргарет, сидящая на бархатном стульчике у ног матери, косилась на сестру с нескрываемой яростью. Она была возмущена и обижена тем, что ее не взяли в подружки невесты, но, в отличие от своей матушки, не умела скрыть обиду. Ее личико под белым чепчиком так и горело от самой пламенной злости, на какую только способен четырехлетний ребенок.

А пожилые дамы за спиной у Мэрион всё судачили о миссис Симпсон:

— Я слышала, она без конца требует денег и бриллиантов!

— Специально ломает карандашные грифели, чтоб у прислуги было больше работы!

— Довела садовника до слез, требуя, чтобы все персики в саду сейчас же зацвели!

— Быть такого не может!

«Да, не может!» — подумала Мэрион. Но, возможно, она ошиблась в миссис Симпсон. Как показала история с Валентином, она не так уж и хорошо разбирается в людях.

Марина подошла к алтарю, где уже стоял ее будущий супруг. Этим утром принц Георг удостоился титула герцога Кентского. Высокий рост и блестящие черные волосы придавали ему сходство с кинозвездой. Поэтому рассказ Нормана, будто бы однажды принц под псевдонимом победил на танцевальном соревновании в Каннах, нисколько не удивлял.

Принц Уэльский поднялся с места, и галуны на его форме блеснули в свете канделябров. В последний раз глубоко затянувшись, он бросил сигарету на пол и быстро огляделся. Кажется, он кого-то высматривал.

— О, само собой, она тоже здесь, — заметила какая-то из дам позади Мэрион. — Он выхлопотал ей лучшие места, разумеется.

— Места? Она что же, с мужем пришла?

— Ну конечно! Вы хоть знаете, как она его называет? «Эрнест — мой крест»!

— Какая прелесть.

Впереди, через несколько рядов от Мэрион, началось какое-то движение. Присмотревшись, Мэрион остолбенела, безошибочно узнав Уоллис.

Сперва она испытала облегчение. Миссис Симпсон выглядела ровно так, как и раньше. В ее глазах не читалось ни лукавства, ни жестокости, ни злобы. Она сидела на скамейке, где обычно размещался хор, и на ней был элегантный черный жакет по фигуре, резко контрастировавший с позолотой вокруг. Шляпка отсутствовала, и черные волосы поблескивали над жемчужно-бледным лицом. На губах была все та же кроваво-красная помада, а в огромных черных глазах плясали задорные огоньки, уже знакомые Мэрион.

— Вон! Глядите! — зашипели сплетницы.

«Вот-вот, глядите, — подумала Мэрион. — Все хорошо. Она славная женщина. Ничего страшного не случится».

А принц смотрел на Уоллис так, точно других женщин на свете не существовало. То был сокровенный, интимный момент, волею случая ставший достоянием общественности. Только дурак при взгляде на эту парочку не понял бы, что к чему.

Мэрион перевела глаза на Лилибет, терпеливо замершую позади сияющей Марины. В этой маленькой фигурке, застывшей посреди величественного древнего храма, было что-то хрупкое и бесконечно трогательное.

На миг Мэрион сковал страх, но на смену ему явилась внезапная, непоколебимая решимость. Она должна защитить маленькую принцессу во что бы то ни стало! Это ее долг.

Глава двадцать пятая

Приближался серебряный юбилей царствования короля[36]. Более неподходящего времени для праздника и придумать было нельзя. Масштабные торжества таили в себе огромную опасность.

Впрочем, свадьба герцога Кентского тоже прошла с большим размахом, но ее спасло то, что тогда в центре событий была хорошенькая юная особа, да и проходили торжества в Лондоне — и нигде больше. Серебряный же юбилей, праздник в честь старика, известного своей заносчивостью, должен был отмечаться по всей Англии.

Мэрион была сама не своя от волнения. Если в стране и в самом деле затевается революция, то более подходящего момента просто не найти. Народ, измученный безработицей и бедностью, едва ли станет чествовать человека, который живет в полном достатке и ни в чем не нуждается. При том что подданные знают далеко не всю правду. Им неведомо о перепалках во дворце, о том, что разведенная американка рассорила всю семью. Но что будет, если они обо всем этом узнают?

По счастью, народ почел юбилей за желанное развлечение. Увидел в нем возможность на время позабыть о своих горестях.

И правящие круги, надо заметить, создали для этого все условия. Улицу Мэлл увесили большими флагами с изображением золотой имперской короны. Здание универмага «Селфриджес» на Оксфорд-стрит украсили статуей Британии со львами, высота которой составила аж восемьдесят футов! А королевские дворцы, Вестминстерское аббатство, Каунти-холл и фасады галереи Тейт и Национальной галереи, на которых разместили яркие прожекторы, впервые поучаствовали в самом настоящем световом представлении, подобных которому Лондон еще не видывал.

Сыновья короля исколесили всю страну: от Глостера до Ирландии, от Йорка до Шотландии и, конечно, Уэльса. И повсюду их встречали тепло и радушно. Сам король вместе с супругой проехал по городу в кортеже из четырех шикарных экипажей, побывав и в северной, и в южной, и в восточной, и в западной частях столицы. Его величество рассказал Лилибет, которая охотно поделилась новостями с Мэрион, что улицы Ист-Энда оказались самыми нарядными — они были украшены пестрыми бумажными цветами, флагами и транспарантами, скрывавшими унылые кирпичные террасы. Еще он поведал, как нарядно поблескивали латунные шлемы местных пожарных в лучах солнца. И что на улицы были вынесены пианино, столы с огромным чайниками, а люди хором распевали песни.

— Дедушка был очень удивлен, что в народе его так любят! — с восторгом рассказала Лилибет. — Хотя он, по сути, самый обычный человек, такой же, как и все!

Но кульминацией чествования «самого обычного человека» стал благодарственный молебен в соборе Святого Павла. Принцессы должны были вместе с родителями, дедушкой и бабушкой поучаствовать в праздничной процессии от Букингемского дворца до самого собора. Мэрион пообещала Лилибет, что будет стоять в толпе и махать ей.

— А я помашу вам в ответ, Кроуфи! — откликнулась девочка.

Было раннее утро, но в воздухе уже чувствовалась духота. На фоне ясного неба реяли флаги с большими золотыми коронами. Мэрион рассчитывала добраться до собора по улице Мэлл, но быстро поняла, каким наивным был этот план. Тротуары заполонили зеваки, и в этой толпе было просто не протолкнуться. Чтобы хоть немного пробиться вперед, надо было умело лавировать между горожанами, огибая их, протискиваясь сквозь толпу, подныривая под чужими локтями.

Мэрион скользнула взглядом по людскому морю. У большинства из тех, кто пришел поглазеть на процессию, была старая, поношенная обувь, а на одежде пестрели заплатки, у многих были худые и изможденные лица. Это все — безработные, озлобленные, подвергшиеся ненавистной «оценке нуждаемости». Что, если они вдруг осознают всю несправедливость своего положения и восстанут против своих угнетателей, как предрекал Валентин?

Сердце сжалось от страха. Мэрион уже давно не бывала в толпе. Даже когда они ходили гулять с Лилибет, поблизости всегда находился Кэмерон. Но теперь ее было некому защитить.

Неподалеку послышался громкий вопль, а потом воцарилась тишина. Мэрион насторожилась. Что это такое? Неужели поворотный момент? Она опасливо огляделась, силясь прочесть выражения, застывшие на неприветливых лицах. Она подумала о Маргарет и Лилибет, ехавших в открытой карете. В поединке с разъяренной толпой у них нет ни единого шанса уцелеть. Мэрион бросила взгляд на гвардейцев в красных мундирах, выстроившихся вдоль улицы. Могут ли они начать палить по толпе, в случае чего?

Тишина болезненно звенела у девушки в ушах. Но тут раздались цокот копыт и звон упряжи. Над морем людских плеч и голов пронеслось что-то красное и золотое, мелькнула лошадиная голова, а потом и рука в перчатке. Следом за ней появилась нарядная шляпка королевы Марии, похожая на безе. Перья, украшавшие ее, раскачивались в такт карете. Мэрион увидела и короля — сперва его бороду, потом галуны и цветистые медали, а затем и скучающий, высокомерный профиль его сына и наследника. Видит ли народ его подлинную сущность?

— Боже, храни принца Уэльского! — прокричала толпа.

Теперь над людским морем показалась Лилибет — она улыбалась и махала горожанам рукой в белой перчатке. Завидев ее, толпа ошалела от восторга.

— Боже, храни юных принцесс!

— Да уж, храни, как же, — иронично подметил голос позади.

Мэрион мгновенно узнала его и тут же, быстро обернувшись, увидела перед собой большие темные плаза и блестящую волну черных волос. И красный шарф, танцующий на ветру, точно пламя.

— Валентин!

— Мэрион! Выглядишь волшебно.

Переделав ее костюм, Норман взялся за другие наряды. Сегодня девушка оделась в желтое платье, когда-то купленное на распродаже за бесценок, а впоследствии перешитое искусными руками Нормана и украшенное смелыми красными пуговицами.

Главным же украшением Валентина был большой плакат с надписью: «Никто не голосовал за монархию».

Прочитав ее, Мэрион испуганно округлила глаза:

— Ты с ума сошел?

— Я — нет, чего не скажешь об этой безумной толпе, — со все той же очаровательной улыбкой, которую она так хорошо знала и помнила, заметил он. — Кстати, это Декка, — представил он.

Из-за его плеча высунулась улыбчивая девушка с тонкими, изогнутыми бровями и блестящими светлыми волосами.

— Здрасьте! — поприветствовала она Мэрион с небрежным выговором, какой часто бывает у представителей высшего сословия.

Мэрион почувствовала, как на смену изумлению резко приходит ревность.

— Только не пойми неправильно, — с усмешкой поспешил вставить Валентин. — Декка встречается с Эсмондом.

Мэрион не преминула вспомнить обожаемого однокашника Валентина, редактора школьной газеты, шутника и смелого борца с предрассудками. Теперь он стоял перед ней собственной персоной. Его крупная, почти квадратная голова вынырнула из-за спины Декки.

— Здравствуй! — обезоруживающе улыбнувшись, произнес он.

— А меня Филиппом звать! — сообщил прыщавый парнишка, неожиданно присоединившийся к их группе. Он был худощав и носил очки.

От духоты и самой неожиданности этой встречи у Мэрион закружилась голова, девушка покачнулась. Но Валентин подхватил ее, не дав упасть.

— Держись за меня! Пойдем лучше по чашечке чая выпьем, — предложил он и помахал своим спутникам. — До скорого, ребята!

— Погоди… Ты теперь живешь в Лондоне? — удивленно спросила она.

— Ага. Мы все живем в одном доме. Он принадлежит приятелю Эсмонда и Декки.

— И она с вами живет?

— Теперь — да. Она сбежала от своих родственничков.

— А что они обо всем этом думают?

— Смотря кого спросишь. У всех свое на уме. Одна из ее сестер — фашистка, другая обожает Гитлера, а третья мечтает стать герцогиней. А Декка, разумеется, коммунистка. С такой семейкой не соскучишься, — подытожил он с усмешкой.

Мэрион осуждающе посмотрела на Валентина.

— Врешь ты все. Не бывает на свете таких полоумных семеек.

— Да ладно?! А как же та, в которой ты работаешь? — насмешливо спросил он.

Она ответила ему хмурым взглядом.

— Много ты знаешь!

— Уж достаточно. У меня есть проверенные источники.

Мэрион опустила взгляд первой. С нее было довольно. Мало того, что она оказалась посреди толпы из беднейших лондонцев, чествовавших главных богатеев города, так еще и наткнулась на горстку выходцев из богатых и влиятельных семей, прикинувшихся поборниками всеобщего равенства!

— Мне пора, — заявила она и нырнула в толпу.

Мэрион думала, что Валентин схватит ее за руку, притянет к себе и помешает уйти, но он, вскинув в воздух кулак, запел:

— Вставай, проклятьем заклейменный,

Голодный, угнетенный люд!

Люди в толпе стали подозрительно коситься. Мэрион кинулась к нему.

— Прекрати!

Но он продолжал петь, дразняще глядя ей в глаза.

— Время битвы настало,

Все сплотимся на бой.

В Интернационале

Сольется род людской!

Горожане вокруг начали недобро хмуриться. Мэрион живо представила, как взметнутся в воздух грязные кулаки, а потом на Валентина обрушаться тяжелые ботинки с металлическими носами. Ей тут же вспомнилась узкая эдинбургская улочка и он, скорчившийся на земле.

— Рабочие, объединяйтесь! Да свершится революция!

— Перестань! — взмолилась Мэрион.

Двое крепких мужчин, стоявших неподалеку, обменялись многозначительными взглядами и выразительно посмотрели на Валентина.

Мэрион испуганно схватила его за запястье.

— Да они же…

— На лоскуты меня порвут?

— Можно и так сказать…

— А тебе, стало быть, не все равно? — В глазах у него вновь заплясали лукавые огоньки, распалив в Мэрион страстное, томительное желание.

— Еще чего! — огрызнулась она.

Но стоило ему вновь вскинуть плакат, как она опять вцепилась ему в руку.

Валентин покачал головой. На глаза ему упала прядь волос — совсем как в давние времена. И точно так же, как и тогда, Мэрион почувствовала, что тает под его взглядом.

— Если хочешь меня остановить, придется выпить со мной чашечку чаю, — предупредил он.

— Если только одну, — недовольно проворчала она.

Все ушли любоваться процессией, и потому в ближайшем ресторане «Лайонс-Корнер-Хаус» было пусто. Они уселись у эркерного окна. От духоты и быстрой ходьбы Мэрион так взмокла, что платье прилипло к груди. Валентин, ни капельки не стесняясь, не сводил с нее глаз. И Мэрион это раздражало куда меньше, чем полагалось бы.

Он рассказал, что уехал из Эдинбурга.

— Без тебя там все равно тоска, — с притворной скорбью поведал он.

— Неужели это и есть истинная причина?

— Ну, и еще я завалил экзамены, и меня выгнали из университета. Так что теперь я тут. Разжигаю костер всемирной пролетарской революции и готовлюсь к свержению империализма.

— Получается, судя по всему, неплохо, — фыркнула Мэрион, кивнув на окна, за которыми шагала огромная людская толпа, размахивая портретами короля-императора.

— Им просто надо повысить самосознание! Победа рабочих над правящим классом исторически неизбежна, — заверил ее Валентин с набитым ртом и для пущей выразительности взмахнул кусочком бисквитного торта. — Сейчас этот торт называют «Викторией», но в славный день революции его переименуют в честь Сталина!

Мэрион покачала головой, не веря своим ушам. А все-таки она соскучилась по нему, по его дурацким шуткам, даже по его нелепой коммунистической риторике.

— И где именно вы строите эти ваши планы по свержению капитализма?

— В Ротерхите. У самой реки. Местечко что надо! К нам часто приходят всякие писатели и художники. Мы закатываем сумасшедшие вечеринки! Кстати сказать, в субботу у нас как раз намечается одна, — поведал он и запихал в рот остатки торта. — Обязательно приходи.

Глава двадцать шестая

Мэрион ответила отказом и не собиралась идти на попятный. Но в субботу вечером неожиданно обнаружила себя на улице, которую он упомянул, рядом с домом, который он ей назвал. В воздухе повис сырой запах реки, а мощенные булыжником улочки заволок туман. Мимо нее проплывали в полумраке неясные фигуры. Судя по виду, район был бедный, но тут царили своя атмосфера и свой особый уют. С соседних улочек слышались веселые крики и смех.

Она осторожно скользнула в облезшую, старую дверь, и из темноты ей навстречу шагнул незнакомец с мертвенно-бледным лицом. Он безумно походил на призрака.

— Чем могу помочь? — спросил он.

— Тебя, кажется, зовут Филиппом? — припомнила Мэрион.

Глаза за круглыми очками удивленно расширились.

— Все так, а ты…

— Мэрион, — представилась она.

— Пришла повеселиться с нами?

Мэрион кивнула.

— А выпить что-нибудь принесла? У нас тут все вскладчину.

Мэрион нырнула рукой под пальто и достала бутылку, позаимствованную из герцогского буфета. Она рассудила, что герцог вряд ли обнаружит пропажу. В конце концов, у него выпивки еще полно.

— «Поль Роже» 1927 года, — прочитал Филипп надпись на этикетке и присвистнул. — Вот это улов! С таким вечер точно скучным не будет.

Мэрион проследовала за ним по коридору, уставленному проржавевшими и поломанными велосипедами. Со второго этажа доносились смех и музыка. Девушку охватило приятное возбуждение. Еще бы: ведь она впервые за долгое время окажется среди ровесников!

Филипп гулко застучал каблуками по голым ступенькам, не покрытым ковром. Поднявшись наверх, он взмахнул бутылкой.

— Глядите! Теперь мы и впрямь «шампанские социалисты»[37]!

Мэрион робко поднялась следом за ним. Наверху, на лестничной площадке, толпилось множество гостей: были тут и юноши в элегантных джемперах, и девушки с короткими стрижками и сигаретами. Все смеялись, и громче всех, беспечно запрокинув голову назад, — Декка.

— Ты все-таки пришла! — воскликнул Валентин, подлетев к Мэрион. На глаза ему вновь упала непослушная прядь. — Какая ты красавица!

Сегодня на ней было черное платье, эффектно подчеркивающее фигуру. Изначально наряд был вполне повседневным и ничем не примечательным, но Норман сумел придать ему неуловимое очарование — впрочем, как и всему, к чему он только прикасался. Мэрион чувствовала себя утонченной и изящной, но превосходства над остальными не ощущала. Ей было спокойно и уютно. Казалось, все складывается единственно верным образом. Сердце набухло и расцвело, как бутон диковинного цветка, а по венам до самых кончиков пальцев заструилось тепло. Она была счастлива.

— Вот, выпей, — вложил ей что-то в руки Валентин.

Это оказалась банка из-под варенья, до половины наполненная красным вином.

Она посмотрела на банку, а потом на Валентина.

— Но я ведь принесла шампанское!

— Вот как! — Валентин огляделся в поисках приятеля. — Филипп! Неси эту бутылку сюда!

Прижимая к себе одной рукой банку, до половины наполненную шампанским, Мэрион позволила Валентину увлечь ее за собой.

— Мэрион! — поприветствовала ее Декка, спешащая мимо. На ней было желтое платье с нарядным узором, а губы она накрасила красной помадой и была просто чудо как хороша. — Познакомься — это моя сестра Дебо!

Дебо оказалась как две капли воды похожа на Декку, разве что была помладше и пониже. На ней были твидовый жакет и брюки для верховой езды. Она сидела у распахнутого окна.

— Угощайся, — сказал ей Валентин, наливая шампанское в стеклянную банку, которую Дебо держала в руках.

Та недовольно посмотрела на пузырьки, пляшущие в банке.

— Терпеть не могу шампанское. От него изо рта дурно пахнет!

— Нечего жаловаться! — возмутилась Декка. — Никто тебя сюда силком не тянул!

— Ошибаешься! Спроси у Мав! Она меня сюда притащила прямо с урока верховой езды! — пожаловалась Дебо и кивнула на свои брюки.

Декка раздраженно закатила глаза и ушла, а Мэрион устроилась рядом с ее сестрой на подоконнике.

— Тебе тут не нравится?

— Ужасное место! Но Мав отправила меня сюда, чтобы я последила за Деккой и обо всем рассказала ей, потому что Декка больше ни с кем не общается.

Мэрион вспомнился рассказ Валентина об этих сестрах, каждая из которых придерживалась своих политических воззрений. Неужели он ее не обманул? Она гадала, какие взгляды исповедует Дебо. Грустно, должно быть, когда сестры перестают общаться…

— Только вообрази, какой кошмар, — недовольно продолжила Дебо. — Я мечтаю выйти за герцога, но это не так-то просто, когда о твоих сестрицах без конца пишут в газетах, — со вздохом поведала она. — Мав говорит, что всякий раз, как ей на глаза попадается заголовок со словами «Дочь пэра выкинула то-то и то-то», у нее сердце сжимается, потому что она понимает, что речь о ком-то из нас. — Она вскинула ногу в блестящем сапоге для верховой езды. — Временами я очень жалею, что родилась в семье Митфорд.

Она спрыгнула с подоконника и исчезла в толпе, недовольно дернув узкими плечами под твидовым жакетом. Мэрион отпила шампанского из ее банки. Оно тут же ударило ей в голову, а от пузырьков защипало язык.

Несмотря на то что в доме царил сущий хаос, ей тут очень понравилось. На стенах висели картины без рам, написанные густыми масляными красками. Вместо мебели повсюду стояли высокие пачки газет «Дэйли Уоркер», служившие столами и стульями. Главным источником света были свечи, воткнутые в бутылки. И хотя повсюду, куда ни глянь, был страшный бардак, это местечко показалось Мэрион романтичным.

— Давай познакомлю тебя кое с кем, — сказал невесть откуда возникший Валентин, взяв ее за руку и потянув за собой. — Это Эрик, он писатель. Поговори с ним, а я скоро вернусь.

В тусклом свете Эрик, худощавый и печальный, казался усталым и измученным, точно в жизни ему приходилось очень несладко.

— А о чем вы пишете? — вежливо поинтересовалась Мэрион.

— Моя книга называется «Дорога на Уиган-пирс», — сообщил он и затянулся самодельной папиросой.

— Пирс? Стало быть, это про жизнь у моря?

Эрик презрительно покосился на Мэрион.

— Не совсем.

К ним бочком подошла Декка, улыбаясь своей белозубой улыбкой.

— Вообще, речь там о том, как рабочий класс на севере борется с «оценкой нуждаемости», — сообщила она со своим звенящим акцентом. — Такой памфлет против правых, верно я говорю, а, Эрик?

— Много ты понимаешь, Декка! — огрызнулся он.

Впрочем, враждебность в его тоне была деланной.

— А вторая часть будет? — спросила Декка, явно желая его раззадорить.

— Можно и так сказать. Кстати, хочу спросить твоего мнения. Первая строка будет такой: «Был холодный ясный апрельский день, и часы пробили тринадцать»[38]. Как тебе, нравится?

Декка показала ему большой палец в знак одобрения и растворилась в толпе, от которой вдруг отделилась мечтательного вида дама. На ней было длинное, свободное платье, а волосы собраны в пучок на затылке.

— Вот ты где, Эрик! — звучным, глубоким голосом поприветствовала она его.

— Здравствуй, Вирджиния.

— Уистен тоже здесь. Пойдем к нам!

Эрик с Вирджинией удалились, а Мэрион вновь осталась одна. Но против такого расклада она ничуть не возражала. Она могла часами вот так сидеть на подоконнике и наблюдать за происходящим. Ей нравились эти яркие веселые люди. Они общались так легко и притом на равных! Каждый из гостей мог запросто заговорить с кем угодно. Она вдруг поймала себя на том, что совсем отвыкла от такого.

В дальнем конце комнаты она увидела Эсмонда, вокруг которого собралась толпа почитателей. На его массивном лице царило воодушевление, и он оживленно что-то рассказывал, энергично жестикулируя. Кажется, не один Валентин души в нем не чаял.

До нее доносились обрывки разговоров: «Джингоизм, шовинизм, национализм — все это безнадежно устарело».

Кто-то громко пел «Красный флаг» под аккомпанемент укулеле.

Из толпы вынырнул Филипп и, пошатываясь, направился к ней.

— Хочу с кем-нибудь переспать! — заявил он, с трудом держась на ногах.

— Прости, ничем не могу помочь, — с улыбкой отозвалась она.

Он пожал плечами:

— Ну и ладно! Попытка — не пытка!

Кто-то завел пластинку, и дом наполнился звуками песни «Ночью и днем»[39]. Они окутали Мэрион, вскружили ей голову, точно вино. Ей вдруг захотелось танцевать. Она ведь не танцевала уже целую вечность! Давненько она не делала всего того, что обычно вытворяет молодежь в двадцать. А ведь ей уже двадцать шесть! Как быстро летит время… Ее вдруг охватила паника. Сделав большой глоток шампанского, Мэрион закрыла глаза и начала плавно покачиваться в такт музыке.

«Ночью и днем только ты…»

Кто-то взял ее за руку. Ахнув, Мэрион открыла глаза и увидела прямо перед собой Валентина. Он притянул ее к себе и поцеловал. Неспешно вальсируя, они слились в поцелуе. Свечи таинственно мерцали и отбрасывали на стены длинные тени. Мэрион доводилось видеть и золотые бальные залы, и великолепные короны, но все они не шли ни в какое сравнение с прелестью этого мига. Ободранные стены, пыльные половицы, окно без занавесок… Она знала, что запомнит этот вечер на всю жизнь.

— Пойдем со мной? — прошептал он ей в волосы.

Постелью ему служил матрас, лежащий прямо на полу. Но никаким даже самым роскошным кроватям с пологом было с ним не сравниться! Пальцы Валентина каждым касанием распаляли в ней жаркое пламя. Она закрыла глаза и отдалась порыву. Какое же это было блаженство! Как же долго она его ждала!

Проснувшись утром, Мэрион не сразу поняла, где находится. Свет лился в комнату сквозь грязное, незанавешенное окно. Рядом крепко спал Валентин. От выпитого накануне голова была тяжелой.

Мэрион села и со стоном обхватила голову руками. Она не знала, сколько сейчас времени. Но очень надеялась, что еще рано. Девушка осторожно оделась, пошатываясь от головокружения. Надо было срочно возвращаться во дворец, пока ее не хватились.

Когда она выскользнула из комнаты, Валентин со стоном перевернулся на другой бок, потянув за собой сбившуюся простыню. Внизу гости спали прямо под страницами «Дэйли Уоркер». На кухне Декка, то ли уже проснувшаяся, то ли вовсе не спавшая, и вовсе не факт, что трезвая, оживленно говорила о чем-то с бородатым незнакомцем.

— Меня отправили в Париж, в пансион для благородных девиц! Но я там едва не померла от скуки!

— Вам что, не приглянулся Париж? — поинтересовался бородач, с обожанием глядя на свою собеседницу.

— Да что там вообще могло приглянуться?! Нас учили играть в бридж, раз в неделю водили в церковь, а еще в оперу. Но с последнего акта «Фауста» нас выгнали, потому что он считался аморальным, — со смехом поведала она. — А потом я вернулась и начались эти треклятые «Лондонские сезоны». Но это была уже последняя капля! Подумать только, и я, по их мнению, должна была найти себе мужа среди этих богатеньких недоумков?!

Мэрион проскользнула мимо и спустилась по лестнице. Облезлая дверь поддалась не сразу, но в конце концов она с ней справилась. По мощеной улочке, как и вчера, стелился густой туман, в котором проглядывали очертания пакгаузов. Где-то на реке гудели пароходы. Кругом царила загадочная и романтичная атмосфера. Мэрион поспешила к станции метро, чувствуя себя эдакой «Золушкой наоборот». Золушке из сказки пришлось уезжать из дворца, ей же надо поскорее в него вернуться.

На следующих выходных она вновь навестила Ротерхит. А через неделю все повторилось. Ее влекло не только к Валентину — нет, сам дом, казалось, обладал пленительной силой. Там всегда можно было встретить молодых людей с непоколебимыми воззрениями.

Мэрион любила сидеть рядом с Валентином в приглушенном свете свечей и слушать жаркие споры о политике, которые обычно заканчивались глубокой ночью, а то и вовсе длились до самого утра. Безработица. Вторжение Муссолини в Эфиопию. Германское перевооружение. Новый премьер-министр Стэнли Болдуин, недавно сменивший на этом посту Рамсея Макдональда… Многие из этих тем не на шутку пугали ее и тревожили, но слушать такие дискуссии было куда приятнее, чем читать газеты в одиночестве, думая, что никому на свете больше нет дела до всех этих бед.

И все же Мэрион старалась не участвовать в таких беседах, какие бы сильные чувства ни пробуждали в ней темы, затронутые гостями. Она боялась привлекать к себе внимание, предчувствуя, что в такой пламенной и эмоциональной компании вряд ли одобрят ее работу. Правда, никто у нее не спрашивал, чем она занимается, да и Валентин никому об этом не рассказывал, но ведь рано или поздно тайное непременно станет явным. Мэрион казалось, что она зависла меж двух миров, но не может примкнуть ни к одному из них. Но так ли это важно, пока рядом ее возлюбленный?

Осенняя поездка в Шотландию, без которой не обходился ни один год, вынудила Мэрион на время расстаться с Ротерхитом, о чем она очень сожалела. Но ее немного утешало то, что новоиспеченная герцогиня Кентская, прибывшая в Балморал вместе с супругом, тоже была отнюдь не в восторге от такого отдыха.

— Как вам Балморал, дорогая моя Марина?! — прогремел король, точно пушка на военном корабле.

Принцесса Марина, недоверчиво возившая вилкой по тарелке с хаггисом[40], удивленно вскинула голову, услышав этот громовой раскат.

— Тут полно насекомых, — неодобрительно заметила она, бросив скорбный взгляд на красные точки, которыми были усеяны ее тонкие и белые, словно лилии, руки.

— Надо вам «Нэви-кат»[41] почаще курить! Мошкара и на пушечный выстрел не подлетит! — заботливо посоветовал свекор.

Прекрасные темные глаза Марины изумленно округлились. Герцогиня Йоркская, так и не начавшая питать теплых чувств к своей невестке, тихонько захихикала. Принц Георг наклонился вперед:

— Папа, Марина не курит.

Повисла небольшая пауза, вызванная тем, что человек в коричневом плаще принес королю оленину на серебряном подносе.

— Милый мой горный рай! — прогремел король, когда дворецкий отошел. — Так Балморал называла сама королева Виктория!

— Место и в самом деле… историческое, — согласилась Марина.

Мэрион вдруг пришло в голову, что у принцессы, как и у всех, под кроватью наверняка стоит ночной горшок с инициалами.

— Да попросту сказочное! — проревел король так громко, что скрещенные мечи, украшавшие стену, задребезжали. — Тут ведь все в точности так, как было при ней! Дети обожают замок за то, что тут ничего не меняется!

Принц Георг в замешательстве посмотрел на братьев. Марина промокнула губы салфеткой.

— А что там изображено? — спросила она, напряженно вглядываясь в большую картину, висящую напротив.

Ее супруг с опаской покосился на короля.

— Как принц Альберт потрошит оленя, дорогая.

— Что?!

— Ну, кишки из него выпускает, — со вздохом пояснил Георг.

У Марины сделался такой вид, будто она сейчас упадет в обморок.

Герцогиня Йоркская склонилась к невестке.

— Непременно сходите на охоту с его величеством, Марина! Он превосходный стрелок! Всегда попадает точно в цель! От его выстрелов птицы гибнут прямо на лету, не успев упасть!

Греческая принцесса в ужасе зажала рот рукой, на которой поблескивали дорогие украшения.

После ужина Мэрион освободили от работы. Королева Мария, скользя подолом клетчатой юбки по клетчатому же ковру, решительно направилась в гостиную и увлекла за собой свою новую невестку.

— Какие у фас красные ногти, милая моя! Мой Георг не любит крашеных ногтей!

— А мой — любит! — запальчиво отозвалась Марина.

Мэрион поднялась по лестнице, тоже выстеленной клетчатым ковром. Со стороны гостиной послышался истошный вопль:

— Марина! Сюда нельзя садиться! Это любимое кресло королевы Виктории!

Это кричала герцогиня Йоркская, и в ее голосе звучали торжествующие нотки.

Глава двадцать седьмая

Не успела Мэрион вернуться из Шотландии, как на горизонте уже замаячило Рождество — а значит, и очередной отъезд из Лондона, и разлука с Валентином до самого Нового года.

Накануне отъезда Валентин пригласил ее выпить. Вечер был промозглый и туманный, и в пабе «Роуз-энд-Краун» было не протолкнуться. Посетители громко распевали «Может, все потому, что я — лондонец», собравшись вокруг расстроенного пианино.

— Так больше продолжаться не может, — сказал Валентин.

Мэрион уставилась на свой липкий бокал с шерри.

— Ты прав.

«Чудесное чувство проснулось внутри…» — пел тем временем нестройный хор.

— Я устал притворяться перед друзьями, — продолжил Валентин.

Мэрион подняла на него взгляд.

— Но ведь Декка с Эсмондом знают, что я — учительница.

— Но не знают, кого ты учишь. Что они скажут, когда все откроется…

Мэрион буквально подскочила на месте.

— Тебе важно, что Эсмонд подумает, а остальное тебя нисколечко не заботит!

Она ожидала, что он тут же накинется на нее, начнет оправдываться, но он лишь устало посмотрел ей в глаза.

— Ты же знаешь, что это не так. Меня много чего волнует. Да и тебя до недавнего времени волновало.

— Я никогда не была коммунисткой, — отрезала Мэрион. — Так что не начинай, пожалуйста.

Он не сводил с нее глаз.

— Ты же понимаешь, о чем я.

На сердце ей вдруг навалилась невыносимая тяжесть. Да, она понимала, к чему он клонит. И он был совершенно прав. Она почувствовала, что он собирается навсегда с ней порвать. И горестно опустила голову.

Толпа затянула другую песню. А они всё молчали под расстроенные аккорды пианино.

Он потянулся к ней, взял за руки и внимательно заглянул в глаза.

— Выходи за меня.

От неожиданности Мэрион распахнула рот. Это было уже второе предложение руки и сердца в ее жизни, но до чего же сильно оно отличалось от предыдущего! Дыхание перехватило от счастья, а душа точно воспарила к небесам. Радость наполнила ее сердце…

— За тебя? Замуж?.. — В ушах у Мэрион так звенело, что она с трудом расслышала собственный голос.

Он кивнул, обворожительно улыбнувшись.

— Почему бы и нет?

— Но тогда придется уйти с работы, — медленно проговорила она.

Среди королевской обслуги супружеских пар не было. Этой привилегии удостаивались только члены августейшей семьи.

— Не беда. Я уже все продумал. Ты поселишься на Ротерхит-стрит. Устроишься на работу в школу. Станешь настоящей учительницей. Тут их сильно не хватает.

Она внутренне поморщилась, услышав слова «настоящая учительница», но решила не заострять на этом внимание. Ей вспомнились исхудавшие дети, которых она видела в окрестностях Ротерхита. Личики у них были чумазые, а одеты они были сплошь в лохмотья. Валентин прав — ими непременно стоило заняться.

— Но у меня ведь нет диплома, — напомнила она.

— Доучись здесь, за чем же дело стало? — сказал он. Похоже, у него были готовы ответы на все вопросы. Стало быть, он действительно все продумал. — Ты удивишься, но в Лондоне тоже есть колледжи, и немало.

В памяти у Мэрион всплыло личико Лилибет, и ее накрыла теплая волна любви. Но потом ей вспомнилась Энни, и стало совестно. Вот ведь чем она сперва планировала заняться…

А следом за этими размышлениями пришли мысли о доме, о собственных детях. В душе забрезжила надежда, которую сменил дикий восторг. Мэрион посмотрела на Валентина.

— Надо матушку спросить, — пробормотала она.

Валентин раздосадованно закатил глаза.

— Напомни-ка, кажется, она у тебя закоренелая роялистка и противница революции?

— Все так.

— Бог ты мой! Ну тогда обо всех планах лучше сразу позабыть.

Но, к изумлению Мэрион, миссис Кроуфорд благословила ее безо всяких колебаний.

— Конечно, совсем не о таком зяте я мечтала, — призналась матушка за скромным рождественским ужином. — Не чета он Питеру… — И она с нескрываемым сожалением отхлебнула самодельного бузинового вина.

— А Лилибет? Ты разве больше не боишься кровавых восстаний?

Миссис Кроуфорд с упреком посмотрела на дочь.

— После юбилея — ни капельки. Оказалось, что монархия покоится на куда более прочных основаниях, чем я думала. Пожалуй, еще никогда прежде она не была столь сильна. Да и потом, ты уже многое сделала для принцессы Елизаветы. Пришла пора подумать о себе. И о своих дочурках.

Но не только о свадьбе говорили они в это Рождество. Мэрион пришло письмо от Айви, написанное удивительно изящным почерком. Подруга писала из Сандрингема, где находилась еще одна королевская резиденция и куда ее отправили на работу, и сообщала, что они с Альфом поженятся весной. «Так что скоро мы увольняемся! Отец Альфа — костермонгер[42], и он пристроит его на новую работу».

Мэрион понятия не имела, кто такие эти «костермонгеры».

В своем письме Айви подробно описывала, как королевская семья отпраздновала Рождество в Норфолке. Принц Уэльский впал в немилость за то, что отлучился поиграть в гольф в то время, как его отец поздравлял по радио всю страну с праздником. А потом, изрядно устав от пышных торжеств, он уехал в Швейцарию — кататься на лыжах вместе с Уоллис Симпсон.

Мэрион вспомнился Сандрингем. Из всех королевских резиденций он нравился ей меньше всего и представлял собой длинную вереницу кирпичных зданий, построенных в викторианском стиле, а еще очень напоминал гостиницу для гольфистов. Вот уж где в полной мере проявлялись все причуды королевской семьи; а страсть короля к пунктуальности и вовсе цвела тут пышным цветом. Он даже учредил в Сандрингеме свой личный часовой пояс — «сандрингемское время» — и приказал перевести все часы на полчаса вперед. Айви рассказывала, как король поприветствовал однажды принца Генри, всего на две минуты опоздавшего к ужину после полугодового отсутствия.

«Как всегда не вовремя, Генри!» — неодобрительно прогремел он тогда.

Лилибет же рассказала о Рождестве в куда более радужных красках. Ее письмо было выведено старательной детской рукой и написано карандашом.

«Подарки из „Вулвортса“ пришлись всем по душе! Бабушка пришла в восторг от фарфоровой мышки, а дяде Дэвиду очень понравился платок!»

У Мэрион сжалось сердце, когда она вспомнила их поход в магазин. В тот день Маргарет тоже отправилась с ними. Девочки радостно накупили для близких календари с карандашами. А еще бутылочку розовой соли для ванной в подарок миссис Найт — эта покупка особенно воодушевила принцесс. Да и сама Мэрион не раз представляла, как ее главная соперница после такой ванной выкрасится в цвет фуксии с ног до головы, и эти мысли неизменно поднимали ей настроение в рождественские праздники.

Тогда в универмаге Мэрион старательно делала вид, что не замечает, как они покупают для нее тонкое бисерное ожерелье — сверточек, который она раскрыла в Рождественское утро. А миссис Кроуфорд досталась очаровательная брошка в виде слоненка, которая очень ее растрогала.

— А ценник с коробочки снять не подумали, — улыбнулась она.

Они с матушкой сидели в своей уютной гостиной, а за окном шел страшный снегопад, когда по радио передали новость о том, что король простудился и слег.

— Бедняжка, — сочувственно произнесла миссис Кроуфорд, расположившаяся в кресле с шитьем.

Через несколько дней поступило известие, что у короля осложнения на сердце. Услышав эту новость, Мэрион, в тот момент мывшая посуду после ужина, замерла и нахмурилась. Король никогда ничем серьезным не болел. Напротив, он производил впечатление человека, который будет жить и здравствовать еще долгие годы.

В этом Мэрион убедилась на обеде по случаю юбилея царствования, проходившем в Парадной зале Букингемского дворца. Посреди просторной комнаты под белоснежным потолком с позолоченными украшениями, за длинным столом, покрытым белой скатертью и уставленным серебряной посудой, располагались званые гости — представители королевских родов и высокопоставленные чины. Мэрион сидела в самом конце, так близко к военному оркестру в красных мундирах, что даже видела заголовки партитур. Музыканты играли «Уплывает наше войско»[43] — любимую военную песню короля.

По соседству с ней оказался новый личный секретарь короля — Алан Ласеллс. Раньше она его ни разу не видела. Это был высокий, стройный мужчина с прямой осанкой, аристократичными, точно высеченными из камня чертами лица и острыми темными глазами, которые смотрели из-под кустистых бровей. Волосы, зачесанные на прямой пробор, были густыми и черными, как смоль. Держался он до нелепого высокомерно, но присутствовала в нем и какая-то горячечная беспечность, которая очаровала Мэрион.

Они обсудили успех юбилея. Мэрион трудно было скрывать свое удивление, а вот Ласеллс, напротив, явно предвидел, что так оно все и получится.

— Любой общественной системе необходимо некое олицетворение Божьего всесилия, — с бесконечным пафосом заявил он. — Короли и королевы — это выходцы из мира поэзии, ведь именно благодаря им можно почувствовать связь с прошлым и будущим!

Мэрион подавила смешок. Уж кто-кто, а Георг V, по ее мнению, точно не принадлежал к миру поэзии. Да и искусства как такового. Однажды она слышала, как он заявил, что «даже если просто хлопать дверью спальни, и то получится куда более приятная мелодия, чем у Вагнера».

— Короли — точно церковные шпили, что видны за речной долиной, — продолжал тем временем Ласеллс. — Они — отражение многовековых верований!

Мэрион не ответила. Она не сводила глаз с Маргарет, сидевшей напротив и пристально смотревшей на одного из лакеев, которого это явно нервировало.

Поднос у него в руках задрожал, а когда с него на ковер упала вилка, Маргарет победоносно подскочила на своем стульчике и залилась радостным смехом.

— Маргарет! — осадила принцессу Мэрион.

На нее уставилась пара лукавых голубых глаз.

— Да, Кроуфи?

— Ты это нарочно?

— Не понимаю, о чем вы! — Девочка невинно захлопала длинными ресницами. — Это не я, это все кузен Галифакс! — Этот вымышленный персонаж частенько оказывался виноватым в проступках Маргарет.

Мэрион со вздохом повернулась к секретарю, который по-прежнему восхвалял монархию. Видно было, что это его излюбленная тема.

— Но можно объяснить данный феномен и в мирских категориях! Человек становится королем потому, что другие люди относятся к нему как поданные.

Мэрион узнала эту цитату: Валентин часто ее приводил.

— Между тем люди думают, что они — подданные, потому что он — король, — не скрывая своего торжества, добавила она.

Произнесенное далее имя так и повисло в воздухе посреди нарядной королевской залы.

— Вы знакомы с работами Карла Маркса, мисс Кроули? — Ласеллс внимательно посмотрел на Мэрион, точно впервые ее увидел.

— Кроуфорд, — поправила она и, подняв бокал, смело взглянула ему в глаза. — Как всякий образованный человек, я интересуюсь его трудами. Как-никак, коммунизм — мощная сила современного мира! — заявила она, и сердце в груди взволнованно замерло.

Говорить о таких вещах в стенах Букингемского дворца было неслыханной дерзостью, но как же от этого захватывало дух!

Черные глаза замерцали в тени густых бровей.

— Разумеется. Но здесь эта сила никогда не будет пользоваться почетом. Мы, британцы, — вольный народ, мы презираем насилие и не потерпим истерии. Поднимать кровавые восстания — удел рабов.

Мэрион отпила вина.

— Стало быть, британцы рабами никогда-никогда не будут.

— Никогда-никогда. — Его губы тронула ледяная улыбка. — Ни при каких обстоятельствах. Вы же слышали, что сказал король Фарук?

— Увы, это я, кажется, пропустила.

— К концу двадцатого века в мире останется всего пять монархий. Миром будут править червонный, бубновый, пиковый и трефовый король. И Англия. — Он поднял бокал и чокнулся с Мэрион. — За здравие короля!

— Думаете, он здоров? — спросила Мэрион, покосившись на монарха, который оглушительно требовал у дирижера, чтобы тот еще разок сыграл «Уплывает наше войско».

Ласеллс улыбнулся:

— Когда я только вступил на эту должность, меня заверили, что король пребывает в полном здравии, и еще не один год будет с нами.

Теперь же выяснялось, что Алана Ласеллса ввели в заблуждение.

«Жизнь короля медленно клонится к мирному закату», — мрачно и торжественно сообщил диктор.

Мэрион посмотрела в окно, за которым пронзительно завывала метель. В голове всколыхнулась жуткая мысль: «Если король умрет, его место займет принц Уэльский».

— Есть одна старинная поговорка, — проговорила миссис Кроуфорд, откусив нитку. — Коли дому конец, то и смерть недалече.

— Что это значит?

Матушка объяснила Мэрион, что после триумфального правления длиной в четверть века королю больше ничего не остается, кроме как умереть. Вот только что будет с семьей, когда на троне окажется принц Уэльский?

Мэрион вновь вспомнился праздничный обед в честь юбилея. Они с Ласеллсом тогда успели и коротко поговорить о принце, которым личный секретарь короля, мягко скажем, был весьма недоволен.

— Шесть лет назад я оставил службу при принце Уэльском. Обстоятельства, прямо скажем, были не самые радужные.

Мэрион с интересом навострила уши. Недаром она с самого начала подозревала, что Ласеллс далеко не так прост, как кажется на первый взгляд.

— Что еще за обстоятельства?

— Позвольте не пускаться в подробности. Довольно будет того, что мне всю дорогу казалось, будто я работаю вовсе не на наследника короля Англии, а на сына новоиспеченного американского миллионера.

Странно было слышать столь откровенные речи от человека, занимавшего такое высокое положение. Но Мэрион жаждала подробностей.

— Но ведь принц пользуется большой популярностью, — заметила она.

— Он, бесспорно, обладает шармом, — быстро согласился Ласеллс. — И блистателен, и хорош собой. Признаться, я мало знаю людей, способных составить ему конкуренцию.

Мэрион ощутила разочарование. Критический запал в ее собеседнике явно угас. Однако удивляться не стоило.

— Но разве же этого достаточно, чтобы быть королем? — вопросил Ласеллс, вскинув бровь. — Сегодня народ требует, чтобы в монархе была хоть крупица «посредственности», которая роднила бы его со средним классом.

В голове у Мэрион уже созрел самый каверзный вопрос, какой здесь только можно было задать. Она склонилась поближе к секретарю — так близко, что почувствовала резковатый запах его одеколона.

— А что вы скажете о миссис Симпсон?

Собеседник промокнул тонкие губы салфеткой.

— У народа есть определенные требования к королевской семье и свое мнение о том, что ей можно делать, а чего — нельзя, и в списке запретных поступков значится свадьба с дамами определенного сорта. Британский народ не потерпит, чтобы их король женился на давно потерявшей товарный вид американке с двумя здравствующими мужьями и голосом, похожим на скрежет ржавой пилы! Такой королевы у нас быть не может!

Мэрион невольно отпрянула от него — настолько резкими ей показались эти слова. И все же то был вполне внятный ответ на вопрос, что будет, если принц Уэльский станет королем, — тогда он не сможет жениться на миссис Симпсон.

Глава двадцать восьмая

Двадцать первого января появилась новость о том, что «король мирно почил накануне вечером, в 23:55». До самого конца он не оставлял своих обязанностей и даже провел в своей спальне, в резиденции Сандрингем, тайный совет, а после дрожащей рукой поставил подпись под завещанием.

Мэрион видела газетные снимки, на которых были запечатлены толпы соотечественников, собравшихся у ворот резиденции. Кутаясь в зимние пальто, люди читали и перечитывали официальное сообщение, вывешенное в траурной рамке. До чего же странно было видеть со стороны место, так хорошо знакомое ей изнутри! Нарядные кованые узоры ворот Норвич-Гейтс, через которые она столько раз проходила; поверенного, пробирающегося от главного здания по заснеженной тропинке, зажав в руке, облаченной в перчатку, плотный конверт. Знакома ли она с ним? Глядя на фотографии, Мэрион отчетливо слышала взволнованные вопросы, звучащие из толпы с узнаваемым норфолкским акцентом, к которому она уже успела привыкнуть, хотя когда-то он казался ей странным и чуждым.

Она страшно переживала за Лилибет и Маргарет. Кто их сейчас утешает? Герцогу и его супруге наверняка не до того — они обязаны соблюсти все сложные процедуры и протоколы. Кто же сидит с принцессами?

— Я должна поехать к ним, — сказала она матушке.

— Вовсе нет, у тебя каникулы, в конце-то концов, — заметила миссис Кроуфорд. — Да и потом, ты же замуж собралась!

А вскоре почтальон принес телеграмму. Мэрион прочла ее на ходу, пока возвращалась в гостиную.

— Герцогиня просит меня вернуться, — сообщила она.

— Что?! — удивленно подняла брови миссис Кроуфорд, оторвав взгляд от шитья. — Телеграфируй, что не сможешь.

Но мальчишка-почтальон сказал, что телеграфные линии оборваны из-за снегопада. С герцогиней теперь было никак не связаться.

— Нельзя упускать такую возможность, — заявила матушка. — Сейчас — самый подходящий момент порвать с ними. Новый король — новое начало.

— Но я ведь не могу выйти на связь, — взволнованно откликнулась Мэрион. — Что они обо мне подумают?!

— Они всё поймут. Давай дождемся, пока сойдет снег, — а потом ты им скажешь всю правду.

— Не поймут, матушка! Я должна ехать в Англию и поговорить с ними с глазу на глаз.

В пути она постоянно мерзла, а сама дорога казалась бесконечной. Эта поездка чем-то напоминала самую первую, но была в сотню раз хуже.

Стоило Мэрион только переступить порог Роял-Лодж, как она отчетливо услышала плач. Точнее сказать, леденящие душу рыдания, в которых слышалась бесконечная боль. Они эхом разносились по просторному холлу с зеленоватыми стенами. Кто это плачет? Девочки? Ужас сковал сердце Мэрион.

Она оставила свои вещи у самой двери и кинулась наверх, в детскую. В мрачном коридоре маячили две неясные, маленькие фигурки. Но никто из девочек не плакал.

— Кроуфи! — вскричала та, что повыше, и бросилась к гувернантке. — Мы так вас ждали! — Маргарет тоже подбежала следом за сестрой. Они накинулись на нее и так крепко стиснули в объятиях, что Мэрион невольно ахнула. Она со смехом прижала девочек к себе, зарываясь лицом в их шелковистые локоны и вдыхая сладковатый запах мыла и детства.

Тишину вновь пронзил горестный вопль.

— Это Аллах, — прошептала Лилибет.

— Не понимаю, чего она так распереживалась, — презрительно заметила Маргарет. — Она ведь дедушку и не знала толком!

— Сейчас вся страна скорбит о его величестве, — заметила Мэрион. — При том, что вообще мало кто хорошо его знал.

— Я вот о кролике только недавно услышала, — призналась Маргарет.

— О каком еще кролике?

Выяснилось, что однажды Георг V приобрел «половину» кролика. Этот кролик принадлежал маленьким детям — братику и сестричке. Узнав, что брат — к ужасу сестры — собрался продавать свою часть крольчонка, король выкупил ее за десять шиллингов и подарил его сестренке.

— Как это мило, правда?! — восхитилась Лилибет.

— А мне вот дедушка кролика так и не купил! — обиженно проворчала Маргарет. — Он меня вообще не любил! Только Лилибет. Она успела с ним попрощаться, а я — нет!

Лилибет поведала, как они узнали о смерти дедушки во время прогулки в саду Сандрингема. Этот рассказ был простым и бесхитростным, но Мэрион живо представились темные кусты барбариса, заснеженные рододендроны, клумбы, тоже укутанные плотной пеленой снега, бескрайние лужайки, ослепительно-белые и пустые, если не считать двух маленьких девочек, которые увлеченно приделывают к снеговику забавный нос-морковку — единственное яркое пятно на этом одноцветном, безрадостном полотне.

А потом из огромного кирпичного дома с его многочисленными фронтонами, трубами и башенками выходит высокая, мрачная фигура — это королева Мария. Она спешит к девочкам по снегу в своем длинном «эдвардианском» платье. Лилибет уводят в дом попрощаться с дедушкой.

— Ее одну, — обиженно повторила Маргарет. — А меня — нет!

— Бабушка не нарочно, — отозвалась Лилибет, которую эти слова сильно задели.

— Еще как нарочно! Она меня тоже не любит! — заявила маленькая принцесса и, приняв хмурое выражение, так хорошо знакомое всем подданным королевы, произнесла с сильным немецким акцентом: — Какая же ты маленькая, Маргарет! Когда же ты фырастешь?

Аллах наконец перестала завывать, и в Роял-Лодж воцарилась тишина.

— А мама с папой тут? — спросила Мэрион девочек.

— Уехали в Лондон. Но мама оставила вам записку.

На плотной кремовой бумаге герцогиня вывела своим знакомым, немного ленивым, петлистым почерком всего два предложения: «Не позволяйте им слишком уж сильно горевать, Кроуфи! Они же еще совсем маленькие».

«Ни слова благодарности», — подумала Мэрион. А она ведь горы свернула ради того, чтобы приехать. Неужели стоило поступить иначе?

А Лилибет уже спешила рассказать ей во всех подробностях о дедушкиной спальне. Она сообщила, что там на стенах висят в рамках таблички с разными надписями, например: «Настоящий моряк может все» или: «Научи же меня покориться правилам игры».

— Какой такой игры, интересно, а, Кроуфи? — озадаченно спросила Лилибет.

— В крестики-нолики, — авторитетно заявила Маргарет. — Лучше расскажи Кроуфи про смертный одр! И про имя доктора! Оно такое смешное!

— Ах да! Сэр Фаркуар Баззард!

— Ха-ха-ха! И про надпись расскажи! Ту, что про зверя!

— «Если я призван на эту землю страдать, то пускай уподоблюсь благонравному зверю, который прячется, чтобы страдать в тишине».

— Ха-ха! Это тоже забавно. Дедушка никогда не страдал в тишине! Он вечно кричал!

Снова послышались глухие рыдания миссис Найт.

— Может, в ферму поиграем? — предложила Мэрион.

— Нам разве можно играть? — спросила девочка, устремив на нее недоверчивый взгляд.

— Само собой! Дедушка не хотел бы, чтобы вы грустили!

Уж кто-кто, а Маргарет точно не печалилась. Она беззаботно плясала неподалеку от лестницы.

— Теперь королем будет дядя Дэвид! — провозгласила она. — Эдуард Восьмой! А я отныне — племянница короля! Ура!

Мэрион перевела взгляд со старшей, спокойной и выдержанной, принцессы на младшую, ликующую и самодовольную. До этого мига она и не задумывалась о том, что теперь на ее попечении племянницы короля. Если раньше она была где-то на задворках, то теперь оказалась в самой гуще событий, ставших трагичными для всей страны. Она, с одной стороны, разделяла ужас и тревогу Лилибет, но с другой — как и Маргарет, никак не могла заглушить в себе радостного предчувствия. Пожалуй, она действительно останется здесь еще на какое-то время. Пока все не успокоится. А потом уедет.

Глава двадцать девятая

Герцог и герцогиня то и дело отлучались по делам в Лондон, а Мэрион с принцессами оставались до поры до времени в Роял-Лодж. Тем временем о новом короле поползли странные слухи. Поговаривали, что, когда отец умер, Эдуард VIII добрый час проплакал на груди у своей матушки. Мэрион сложно было в это поверить. В конце концов, грудь королевы Марии неизменно украшали многочисленные драгоценности. Плакать на ней было все равно что на гравийной дорожке.

Но куда правдоподобнее прозвучала новость о том, что первым же указом новоиспеченный монарх повелел перевести часы в Сандрингеме, чтобы они показывали правильное время. Мэрион представила, как Эдуард отдавал это распоряжение — в брюках с внушительными подворотами, среди своих друзей, в числе которых якобы нет ни одного джентльмена. В этой компании наверняка нашлось место и для миссис Симпсон. Слуги сплетничали о том, что она якобы расхаживает по Форт-Бельведеру, радостно приплясывая, и думает, какое же платье надеть на коронацию, а еще отказывается носить траур, объясняя это тем, что «ни разу не надевала черных чулок с тех пор, как бросила танцевать канкан». Но правда ли это? Слухи не вызывали у Мэрион особого доверия, но она и сама не знала, чему верить.

По почившему королю скорбела вся страна. В газетах то и дело мелькали фотографии моря цветов, оставленных безутешными подданными у ворот Виндзора и Сандрингема. Часовня Святого Георгия и вовсе утонула в них.

Лилибет, бледная, одетая в черное пальто и черный бархатный тэм-о-шентер, отправилась вместе с родителями в Вестминстер-холл, где было возложено тело почившего монарха, чтобы все желающие могли с ним попрощаться. Несмотря на январский холод, к королевскому гробу стояла очередь длиной в пару миль. Проститься с монархом пришли представители всех классов, верований и рас.

— Но мы зашли в отдельную дверь, сзади! — восторженно поведала Лилибет по возвращении.

Захлебываясь от торопливости, она рассказала Мэрион о безмолвных толпах, об ароматном море цветов, принесенных людьми, о больших свечах, которые горели в зале. Но больше всего ее поразило то, что ее отец и дяди, переодевшись в военную форму, обступив задернутый пурпурной тканью катафалк, несли у него караул.

— Дядя Дэвид тоже там был и ни разу не шелохнулся! Даже глазом — и тем не моргнул! А еще там было тихо-тихо! Словно дедушка просто уснул!

Хоронить короля планировалось с соблюдением всего положенного мрачного церемониала, со всей пышностью и длинными процессиями. Сперва гроб следовало доставить на станцию Паддингтон, а оттуда отправить поездом до Виндзора. Шествие должны были сопровождать людские толпы, барабанщики, экипажи, и на него приглашены были коронованные особы из Европы. Маленьких принцесс тоже пригласили.

Узнав об этом, Мэрион направилась прямиком к герцогине.

— Думаю, мэм, они очень устанут: как-никак, путь не близкий. Да и толпы там будут гигантские.

Елизавета Йоркская сидела за столом и как ни в чем не бывало подписывала пригласительные с траурной каймой.

— Вы правы, Кроуфи, — отозвалась она, задумчиво прикусив кончик перьевой ручки. — Пускай проводят его со станции.

До Паддингтона они ехали по непривычно притихшему городу. Все лавочки и магазинчики в городе закрылись в знак траура. Неоновые вывески погасили. Лондон был так же сер, как и мрачное небо над ним. На улицах было черным-черно, а все из-за траурных толп, пожелавших сопроводить короля в последний путь.

На самом вокзале было не протолкнуться, и атмосфера здесь царила самая что ни на есть напряженная. Мэрион понимала: если принцесс заметят, может случиться все что угодно. Надо было куда-нибудь спрятаться, но только куда? Об уборных и речи идти не могло: в них, несомненно, можно было укрыться от Кэмерона, но точно не на полтора часа.

— Можно посидеть в зале ожидания! — предложил королевский детектив, но эта идея не вызвала у Мэрион восторга.

Она даже не стала ничего отвечать. Где бы этот зал ни находился, до него еще нужно добраться сквозь плотную толпу, которая, того и гляди, их растопчет.

— В буфете! — предложила Маргарет, которая всегда была не прочь вкусно поесть.

— Лучше у начальника станции! — воскликнула Мэрион. Она увидела дверь с табличкой и облегченно вздохнула.

Начальник станции Большой западной железной дороги при виде принцесс и их гувернантки сорвал фуражку с розоватой лысины, отправил подчиненного за чаем и уступил гостям свои стол и кресло. А потом потянулись полтора часа ожидания, за которые принцессы успели израсходовать на игру в крестики-нолики целую стопку почтовой бумаги.

Лилибет, устроившаяся за большим и тяжелым столом под бакелитовыми часами, вывела уверенный крестик рядом с еще двумя.

— Опять ты выиграла! — в ярости воскликнула Маргарет.

Ее сестра улыбнулась — широко, до самых ушей, — но улыбка тотчас же потухла. С улицы, оттуда, где собралась огромная толпа, донеслись новые звуки: игра похоронного оркестра, бой барабанов, стук лошадиных копыт.

Лилибет вскочила. Ее личико побледнело и едва заметно задрожало. Но спустя миг она собралась и, вскинув подбородок и расправив плечи под черным жакетом, спокойно взглянула в глаза Мэрион.

— Надо идти, Кроуфи. Дедушка уже тут!

Моряки торжественно везли гроб, положенный на лафет, по платформе. На гробе возлежала императорская корона, и драгоценные камни на ней поблескивали в лучах вокзальных огней. А под короной раскинулся золотисто-пурпурный королевский штандарт — единственный яркий проблеск среди черно-серой толпы.

— Глядите, там дядя Дэвид! И папа! — ахнув, воскликнула Лилибет.

— Какие у них смешные шляпы!

— А кто все эти люди, что идут позади?

— Короли, наверное.

— Тот, что в белом костюме, такой хорошенький! А в перьях — очень смешной, просто умора! — заметила Маргарет и вновь захихикала. — А что это за толстячок в блестящей фуражке?

По спине у Мэрион пробежал холодок. Из газет она знала о намерениях генерала Геринга, верного помощника Гитлера, выступить посланником нацистского режима на похоронах короля. Его очень отговаривали, и все-таки он приехал.

— И что за значок у него на плече? — спросила Мэрион, ни к кому не обращаясь.

Послышалась приглушенная барабанная дробь. Над стеклянным куполом вокзала потихоньку сгущались сумерки. Прощальные лучи солнца коснулись короны на крышке гроба, и она в последний раз ослепительно сверкнула. Процессия двинулась вглубь платформы, а повозка с гробом, запнувшись, пошатнулась. Корона подскочила, и бриллиантовый крест, отломившись от нее, с громким стуком упал на пол.

— Господи боже мой! — нетерпеливо воскликнул новый король. — Чего еще ждать?

О визитах в Ротерхит теперь не могло быть и речи. Но когда Мэрион наконец удалось навестить Валентина, тот был явно рассержен и опечален.

— Ты сказала, что уйдешь от них! — возмущенно напомнил он. — Хотела стать моей женой, поселиться здесь, устроиться на работу в школу!

— Так и будет, — пообещала она. — Когда все поутихнет.

Ее сердце разрывалось на две части: одна питала искреннюю привязанность к Валентину и была убеждена, что именно так все и произойдет, а вторая, обращенная в сторону девочек, не была в этом столь уверена. Похороны закончились, но над семейством герцога Йоркского по-прежнему висела завеса плотного мрака.

Даже герцогиня — и та стала смеяться гораздо реже. У самого герцога развился нервный тик — над его узкой, острой челюстью часто дергалась какая-то мышца, а заикание заметно усилилось. Маргарет, которую, в отличие от всех остальных, не покинула привычная веселость, называла внезапные приступы отцовского гнева «папиным скрежетом». Что за ними стояло — никто точно не знал. Но не оставалось сомнений, что причиной всему — новый король. В воздухе чувствовалось напряжение: казалось, все чего-то ждут.

Но в Ротерхите Эдуард VIII никого особенно не интересовал. Вместо этого молодежь, которой было не занимать самоуверенности, с жаром спорила об Испании. Бывший губернатор Канарских островов, невысокий, коренастый мужчина по имени Франко, поднял восстание против республиканского правительства.

— Его надо во что бы то ни стало остановить! — заявила одна особенно громогласная спорщица — девушка по имени Лаура, обладательница прямых бровей, пухлых губ и немного раскосых зеленых глаз.

Ее непослушные рыжие волосы были небрежно забраны назад, точно у нимфы с классической викторианской картины. Порой Мэрион замечала, как Лаура на нее косится.

Завсегдатаи Ротерхита считали, что иберийский конфликт — это главный фронт борьбы с фашизмом. У всех на устах был республиканский слоган «No pasaran!» — «Они не пройдут!». Впрочем, как однажды метко заметил Филипп, «они все равно проходят и топчутся, где им только вздумается».

А как-то раз Эсмонд вдруг заявил, что собирается поехать в Испанию в качестве корреспондента.

— И ты его отпустишь? — спросила Мэрион у Декки, думая, что та наверняка в ужасе от опасностей, грозящих ее возлюбленному.

Но Декка только ослепительно улыбнулась:

— Не только отпущу, но и сама поеду с ним! Буду его секретаршей!

— А ты знаешь испанский?

— Совсем чуть-чуть. Но мы как-нибудь выкрутимся.

— Только не говори, что ты тоже собрался в Испанию, — со страхом сказала Мэрион, глядя на Валентина.

Она прекрасно знала, как на него влияют дела и поступки Эсмонда.

Валентин посмотрел на нее без тени улыбки.

— А разве тебя это расстроит?

Люди, ощущая смутную тревогу, но так и не получив никаких разъяснений от короля, начали шпионить и подслушивать за августейшими особами. Пересекая холл дома на Пикадилли, часто можно было увидеть, как кто-нибудь из обслуги испуганно отскакивает от замочной скважины.

Опускаться до такого Мэрион не хотела. До того дня, когда ей довелось пройти мимо гостиной, в которой герцогиня пила чай с архиепископом Кентерберийским.

— Вы историю с документами слышали? Некоторые из них возвращаются с винными пятнами! — сообщил с придыханием высокий голос из гостиной.

Мэрион остановилась как вкопанная и бесшумно приблизилась к двери.

— Боже правый! — поразился архиепископ.

— Но это хотя бы значит, что он их читает, — продолжил голос под оживленный звон чашек и блюдец. — А бывает, что документы отсылают обратно без подписи! Он их, наверное, даже не просматривает!

— Какой ужас!

— Мистер Болдуин начал уже забирать важные бумаги, потому что мой деверь, видите ли, разбрасывает министерские документы по всему Форту. При этой, прошу заметить, дамочке и ее сомнительных дружках.

— О какой конфиденциальности тут может идти речь…

— В том-то и дело, что ни о какой, архиепископ! Вы ведь знаете, что Министерство иностранных дел следит за ней? Берти ужасно беспокоится!

Мэрион никогда прежде не слышала у герцогини в голосе таких ноток. Та была серьезна, опечалена и, казалось, вот-вот расплачется:

— Дэвид ничего ему не рассказывает! Он явно ему не доверяет! Поэтому мы понятия не имеем, что происходит!

— По счастью, народ понимает и того меньше. В прессу сейчас почти ничего не просачивается. Информационная блокада делает свое дело.

Услышав эти слова, Мэрион нахмурилась. Стало быть, поэтому упоминания о миссис Симпсон ни разу не появлялись в газетах?

— Да, лорд Ротермир и лорд Бивербрук пока что держат свое слово.

Мэрион прижалась спиной к стене и подняла взгляд к потолку, на котором висела люстра. Подвергать прессу цензуре — это преступление против демократии. Именно так и делалось в фашистских государствах, которые ужасали всех на Ротерхит-стрит. Этот ужас передался и Мэрион, вот только сейчас новость о цензуре ее вовсе не возмутила, хотя должна была. Теперь цензура была на другой стороне — на стороне людей, которые точно знают, что делают. Люстра над ее головой мерцала и поблескивала. А в душе сгустился зловещий восторг. Как-никак, теперь она находилась в самом центре событий!

Герцогиня вновь заговорила:

— Зато в американской прессе публикуют снимки с этого позорного нахлинского[44] круиза, будь он неладен! Пишут, что это главная сенсация после Воскресения Христова.

— Какая дерзость! — возмущенно воскликнул архиепископ, полный праведного гнева.

— А я думала, вам понравится, — заметила герцогиня, и в ее голосе на мгновение промелькнули привычные проказливые нотки, но потом она добавила, помрачнев: — Уоллис, между прочим, подала на развод. Если он состоится, Дэвид сможет жениться на ней еще до своей майской коронации.

— Ну уж на такое он ни за что не пойдет!

— Не хотите бренди, архиепископ?

— Не откажусь.

Послышался звон бокалов, а потом герцогиня продолжила:

— Все без конца твердят Берти, что дело может закончиться отречением от престола.

— Отречением? — ошарашенно переспросил собеседник, не веря своим ушам.

«Отречением?!» — пронеслось в голове у Мэрион, и коридор вокруг нее закачался.

— Еще бренди, архиепископ?

— Благодарю.

Глава тридцатая

Обстановка в Испании стремительно накалялась. Каждый вечер по радио передавали сводки событий, в которых перечислялись всё новые и новые незнакомые города с мелодичными названиями, павшие под натиском «правых». Эсмонд все-таки уехал в Испанию и теперь работал на «Рейтер»[45].

— Он переводит сводки с баскского фронта! — с завистью поведал Валентин.

Мэрион охватила паника:

— Но ты же туда не собираешься, надеюсь?

— Я подумывал присоединиться к ополчению.

— Но… — Мэрион начала судорожно подыскивать веский контраргумент. — Ты ведь не испанец.

— И что же? Интербригады состоят из добровольцев со всего света! Из Франции, Америки, даже Германии — хочешь верь, хочешь — нет. Товарищеская взаимопомощь.

Интербригадами назывались собранные коммунистами войска, поддерживающие республику. Сердце встревоженно заколотилось у Мэрион в груди.

— Но ты ведь не умеешь воевать, — покачала она головой. — В школе ты был пацифистом.

— Да уж, военная подготовка мне бы сейчас пригодилась, — печально заметил Валентин. — Но уже слишком поздно. Да и потом, там никто толком воевать не умеет.

— Как это?!

— Интербригады состоят из гражданских. Из лавочников, университетских профессоров, официантов — кого там только нет. И обучают тебя всему прямо на месте.

Мэрион хотелось спрятать лицо в ладонях и закричать. Но вместо этого она глубоко вздохнула.

— Ты же обещал, что не поедешь.

— А ты обещала бросить свою ненаглядную Лилибет и выйти за меня замуж.

— Так и будет! Вот увидишь!

Она стала подыскивать подходящую возможность, вот только герцога с супругой не так-то просто было вызвать на разговор. Они либо были в разъездах, либо принимали посетителей. С верхнего этажа, где располагалась круглая галерея, Мэрион наблюдала, как с виду очень важные особы одна за другой пересекали холл и исчезали в гостиной.

Среди них были премьер-министр Стэнли Болдуин, не на шутку встревоженный и с неизменной трубкой в зубах. И полная противоположность ему — невозмутимый и порывистый министр иностранных дел, Энтони Иден, разодетый во франтоватый костюм в тонкую полоску. И даже королева Мария в ее узнаваемой шляпке. Еще Мэрион пару раз видела Алана Ласеллса, который сновал по первому этажу, явно не ведая, что она наблюдает за ним сверху.

Чем сильнее становилось напряжение, тем старательнее она пыталась отвлечь девочек. Они стали чаще бывать в бассейне, в разных магазинах и музеях и передвигались по большей части на автобусе. А по выходным с небывалым усердием убирали Маленький домик. Даже Маргарет, которая терпеть не могла труд, — и та к ним присоединялась.

В тот раз они как раз протирали посуду из крохотного дубовою шкафчика, как вдруг до их слуха донесся шум большого автомобиля. Лилибет настороженно прислушалась. Руки у нее были по локоть в мыльной пене.

— Кто это?

— Дядя Дэвид! — завопила Маргарет, подскочившая к окну. С ее рук стекала вода.

Мэрион с Лилибет бросились к ней. Машина въехала в ворота Роял-Лодж и резко развернулась на подъездной дороге, взметнув волну гравия, который дробью просыпался на каменные ступеньки.

— Он не один! — ахнула Маргарет. — С ним какая-то дама!

Не успела Лилибет ответить, как Мэрион предупреждающие посмотрела на нее. Младшая принцесса и не догадывалась о существовании миссис Симпсон — и то была, прежде всего, заслуга Мэрион. Саму ее мучило страшное беспокойство. Вспомнит ли Уоллис об их встрече у Форта? Если да, это будет крайне неловко.

Но ведь уже несколько лет прошло. Наверняка она ее не запомнила. Да и потом, существует все-таки вероятность, что в машине сидит вовсе не миссис Симпсон.

Принцессы и Мэрион поспешили к дому и обнаружили, что герцог и герцогиня, облаченные в свои «садовничьи» наряды, уже стоят у машины. На пассажирском месте сидела дама. Ее глаза были скрыты за темными очками в белой оправе, голова повязана белым платком из какого-то воздушного материала, а под ним виднелись блестящие, черные волосы, разделенные прямым пробором. Кроваво-красные губы особенно бросались в глаза на белоснежно-белом лице.

Мэрион накрыла волна ужаса.

— Мы тут как раз выезжали из Форта, — поведал король Эдуард. Как всегда неотразимый, в изысканном твидовом костюме в клетку, солнечных очках и перчатках, он сидел за начищенным до блеска рулем. Его золотистые волосы искрились в лучах солнца, а сам он ухмылялся, зажав в зубах сигарету, — и я решил заскочить, показать тебе мой американский автомобиль, — сказал он брату.

— И проходимку эту американскую заодно, — мрачно пробормотала герцогиня, спрятавшись за плечом супруга, одетого в комбинезон.

Казалось, ее очень задевает разительный контраст между ее собственным нелепым нарядом — грязными резиновыми сапогами, плащом, подвязанным шнурком на поясе — и элегантным обликом нежданной гостьи.

— Кто это, мамочка? — спросила Маргарет, потянув герцогиню за руку.

Но та сделала вид, что не замечает малышку.

— Прокатиться не хочешь, а, Берти? — добродушно предложил король, лукаво глядя на брата.

Герцог вопросительно посмотрел на супругу, а потом перевел тоскливый взгляд на блестящий автомобиль. Это был великолепный родстер кремового цвета, длинный, с открытым верхом, с подножками, сверкающими ручками, большими фарами, ребристыми кожаными сиденьями и хромированной приборной панелью. Маргарет тут же принялась восторженно выплясывать вокруг машины с криками «би-би!», указывая на большой медный клаксон.

Они как раз недавно прочли «Ветер в ивах»[46].

— Можешь посигналить, если хочешь! — сказал его величество и поспешил продемонстрировать всю оглушительную мощь клаксона.

Миссис Симпсон расхохоталась, а Маргарет сжала большой резиновый шар что есть мочи. Клаксон пронзительно завизжал, и девочка весело засмеялась. Герцог и герцогиня молча наблюдали за происходящим, а Лилибет тихонько стояла рядом с ними.

— Ну прокатись хоть немного, Берти! — беззаботно повторил свое приглашение король.

Герцогиня положила маленькую ладонь на спину мужу.

— Иди, — прошипела она, — покатайся чуть-чуть — и дело с концом. А я пока покажу этой наш сад.

Миссис Симпсон грациозно поднялась со своего места. Ее элегантный обтягивающий костюм от Шанель — черный, но отороченный белым, — подчеркивал осиную талию и узкие бедра. На солнце блеснул тяжелый браслет, украшенный драгоценными камнями.

Герцог уселся на место миссис Симпсон. Автомобиль стремительно дал задний ход, подняв новую волну гравия.

Уоллис уверенной походкой направилась к герцогине. Гравий громко шуршал под подошвами ее туфель на высоком каблуке, а губы расплылись в широкой, дружелюбной улыбке.

— Погуляйте-ка в лесу до чаепития, Кроуфи, — негромко велела герцогиня.

— Кто это такая? — громко поинтересовалась Маргарет, когда Мэрион схватила ее за руку и потянула за собой.

Девочка с нескрываемой враждебностью уставилась на сестру, нисколько не сомневаясь, что той известно куда больше, чем ей.

— Лилибет знает! Знаешь ведь, да? Ну почему ей можно знать, а мне — нет?! Так нечестно!

А чуть позже они вернулись в дом пить чай. Слуги, притаившиеся у дверей гостиной, при виде них стыдливо разбежались кто куда.

Экскурсия по саду — как и поездка с королем — явно уже завершились. Герцог, герцогиня и их гости сидели полукругом у большого камина. Когда Мэрион и ее подопечные остановились в дверях, до них донеслись обрывки разговора. Миссис Симпсон, уютно устроившись в одном из мягких кресел, увлеченно давала герцогине советы по садоводству.

— Симпатичный садик. Но, мне кажется, если срубить часть деревьев, будет только лучше. И, может, срыть половину холма?

Герцогиня откусила кусочек бисквита — явно для того, чтобы удержаться от колкости. Ее взгляд метал громы и молнии. Она раздраженно притоптывала ногой. И хотя уже успела сменить резиновые сапоги на туфли на каблуке, ее напряжение от этого нисколько не спало.

Король сидел рядом с Уоллис и смотрел на нее с обожанием.

— Разве же она не чудо? А как искусно умеет подбирать интерьер! Вы бы видели ее квартиру!

— Как жаль, что пока не довелось, — сухо отозвалась герцогиня.

Уоллис вновь ослепительно улыбнулась:

— А заезжайте к нам, когда пожелаете. Мы часто устраиваем ужины вскладчину.

Герцогиня закашлялась.

— Я их просто обожаю, — подхватил король. — Уоллис сама закупает все необходимое! — похвастался он так, будто это была какая-то исключительная, редчайшая способность. Впрочем, в его глазах это, видимо, так и было.

Герцогиня густо покраснела и, начав задыхаться, схватила стакан с водой.

— Форель я всегда заказываю одинакового размера, — поведала миссис Симпсон. — А если мясник не знает, как отрезать нужный мне кусок, я листаю свою поваренную книгу и показываю ему схему.

Глаза короли восторженно сияли.

— Нет, ну разве же она не чудо?

— О, еще какое, — отозвалась герцогиня, наконец придя в себя и имея в виду явно не то, что услышал король.

Эдуард не сводил глаз со своей возлюбленной. И снова, как когда-то в аббатстве, Мэрион увидела в нем безграничную преданность миссис Симпсон.

— Уоллис — самый необычный человек из всех, кого мне только доводилось встречать. Единственная женщина, которой искренне интересна моя работа.

— В самом деле? — натянуто улыбнулась герцогиня. Она явно сомневалась, что только исключительные особы могут позариться на главу Британской империи.

Но король, казалось, не уловил иронии в ее вопросе.

— Да-да! Она очень любит слушать про мои визиты в жилищные ассоциации, к безработным из долин Уэльса и все в таком духе!

Герцогиня наконец заметила собственных дочерей в дверях гостиной и, точно усмотрев в них своих спасительниц, протянула к ним руки.

— Маргарет! Лилибет!

У Мэрион внутри все сжалось. Узнает ли ее Уоллис? Поприветствует ли? Они с девочками приблизились к гостям, и черные глаза миссис Симпсон на мгновение остановились на ней. А потом она равнодушно отвела взгляд.

Ночью Мэрион разбудил какой-то шум. Неужели Лилибет снова решила поставить обувь поровнее?

Она глубоко вздохнула, не в силах скрыть своего разочарования. Она ведь так надеялась вытащить принцессу из мира тревог и страхов раз и навсегда. Но, видимо, эта задача была невыполнимой, а особенно после приезда незваных гостей.

Мэрион спустила ноги на пол и поморщилась — до того он был холодный. Распахнула дверь, высунулась в коридор. Звук доносился из спальни миссис Найт, расположенной через несколько комнат от нее.

Мэрион подошла к ее двери и прислушалась. Звук был такой, будто… Нет, не может такого быть! Она вновь напрягла слух. Кажется, она все-таки не ошиблась. Миссис Найт, упрямая и твердая, как кремень, та самая миссис Найт, от которой никак нельзя было ожидать подобного, горько плакала.

Глава тридцать первая

Мэрион постучала. В ответ послышался скрип, глухое ворчание и шаги босых ног по паркету.

Мэрион еще ни разу не видела миссис Найт после отбоя, а вид был, надо сказать, весьма и весьма необычный. Поверх пышной белой сорочки, в которой она спала, няня накинула тяжелый черный уличный плащ. Он был слегка помят, точно она и спала в нем.

— Вы в порядке? — спросила Мэрион, хотя ответ на этот вопрос был очевиден: крупное, квадратное лицо миссис Найт было залито слезами.

Няня отвернулась. Перед сном она распустила свой привычный строгий пучок, и теперь вдоль широкой спины тянулась длинная коса, седая и тонкая. Ее Мэрион тоже видела впервые.

— Почему вы плачете?

— Все из-за него! — натужно ответила няня.

В голове Мэрион тут же пронеслись мысли о каком-то таинственном и запретном романе с загадочным и неверным кавалером, но она отогнала их.

— Из-за кого?

Миссис Найт резко развернулась к ней. Ее черные глаза-бусинки пылали гневом.

— Он ведь творит все, что только душе угодно! Ни о ком больше не думает!

Мэрион вдруг поняла, что она говорит о короле.

— Вы боитесь, как бы он не женился на миссис Симпсон?

Миссис Найт зажала себе рот бледной ладонью и кивнула. На глаза у нее вновь навернулись слезы. Она отняла руку от лица.

— Каково тогда придется бедняжке Лилибет?! — выпалила она.

Эти слова потрясли Мэрион. Она ведь привыкла видеть в миссис Найт соперницу. Ей и в голову не приходило, что и та любит маленькую принцессу.

Она снова посмотрела на черный плащ, поношенный, изрядно пострадавший от непогоды, и на тонкую седую косу. А ведь та вполне могла быть черной, густой и блестящей. Когда-то и миссис Найт была молода и прекрасна. Но ее юность и красота померкли, пока она служила королевской семье. А вместе с ними сошли на нет и шансы выйти замуж — ведь к ней обращались не иначе как «миссис» исключительно из уважения — и завести детей. У нее никогда не было возлюбленного — ни тайного, ни явного. В своей жизни она пожертвовала всем.

Мэрион погладила истрепавшийся, мятый рукав. Вся ее неприязнь и обида в момент улетучились. Простить — значит понять, и это понимание наконец далось ей. Теперь и она увидела угрозу, которая так страшила няню. Жуткую перспективу, что дерзкая супруга короля возьмет под свою опеку малышку Лилибет. Как-никак, герцогиня почти ничего не рассказывала о происходящем, и нельзя было исключать, что все именно так и сложится.

— Вы и в самом деле думаете, что он на ней женится? Она ведь нездешняя, да и замужем уже была… — заметила Мэрион, но ей и самой сразу стала очевидна бессмысленность ее слов. Как-никак, она собственными глазами видела глубокую преданность короля. Но тут ей вспомнился разговор герцогини с архиепископом. — А вдруг он отречется от престола?

Миссис Найт подняла на нее усталый взгляд.

— Он поступает, как ему заблагорассудится, мисс Кроуфорд. И так было всегда. А кому потом наводить порядок? Таким, как мы с вами.

Она говорила о национальном кризисе так, точно в действительности речь шла о беспорядке в детской комнате. Мэрион еще крепче сжала ее рукав.

— Ох, миссис Найт…

— Зовите меня Аллах, — невесело попросила та. — Пора бы уже. Впереди большая работа. Забота о будущей наследнице престола лежит на нас.

На следующий день Мэрион вернулась на Ротерхит-стрит. Она собиралась обо всем рассказать Валентину в надежде, что тот поймет ее, как только узнает все подробности. Так или иначе, этот разговор должен был помочь ей принять окончательное решение. Она надела костюм, сшитый Норманом для свадьбы герцога Кентского, и прихорошилась. Недавно она подстриглась, и новая прическа выгодно подчеркивала ее острые скулы и тонкую шею.

Добравшись до нужной улицы, как всегда сокрытой туманом, Мэрион поспешила к дому, звонко стуча каблуками по мостовой. У самого дома она подняла взгляд и увидела, как в окне мелькнула голова Валентина. Сердце тут же наполнилось радостью.

— А его нет дома, — открыв ей дверь, заявил с порога Филипп.

Мэрион уставилась на него, не веря своим ушам.

— Но я ведь только что видела его в окне!

Филипп замялся.

— Ты, наверное, обозналась.

— Исключено! Это точно был он! — заявила она.

Если сперва в ее голосе звучали осуждающие нотки, то на середине фразы ее охватило замешательство, на смену которому пришли смутные подозрения. Что-то тут не так. Она нахмурилась.

Заметив это, Филипп шумно вздохнул.

— Ладно, заходи.

Мэрион уселась на кухне. Густой вечерний свет лился в комнату сквозь грязное окошко, озаряя высокие, шаткие горы грязных кастрюль. Мэрион вспомнила, как пришла сюда впервые, вспомнила людную вечеринку и все остальные посиделки, на которых ей довелось побывать. И рыжеволосых красавиц с зелеными глазами….

Она заметила, что в руке Филиппа блеснул кастет.

— Скоро будет масштабный фашистский марш, — пояснил он, заметив ее замешательство. — Мосли хочет пройти по Ист-Энду.

Эта деталь, сообщенная как бы между делом, немало ее удивила.

— Вместе с БСФ[47]? — удивленно переспросила она. — Но тогда беспорядков не избежать!

— Мы на это и рассчитываем. Вот только его будет защищать полиция. Это просто возмутительно!

Когда Валентин наконец спустился, виду него был робкий, а руки он спрятал в карманы. Мэрион всеми силами постаралась придать лицу циничное выражение, думая, что сейчас он вновь заведет с ней спор о множестве возлюбленных. Отчасти ей даже хотелось, чтобы это случилось. Но он лишь уставился в пол, не поднимая глаз.

— Все кончено, — тихо сказал он наконец. — Прости.

Паника захлестнула ее горячей волной.

— Почему?! — со стоном отчаяния и страха спросила она.

Ей совсем не хотелось его терять. Куда проще было уступить его сопернице, чтобы он мог любить их обеих, но потерять — ни за что!

Он поднял глаза. Она еще никогда не видела его таким печальным и не замечала в его больших глазах такой серьезности. И в этот миг ей стало понятно, что надежды нет. Что-то переменилось, и этого уже не исправишь.

— У нас с тобой разные цели, Мэрион.

— Неправда!

— Ты ведь не хочешь уходить со своей работы, — продолжил Валентин. Голос у него был спокойный, вдумчивый, сдержанный. В этот раз роль отчаявшейся просительницы была уготована ей. — Королевская семья живет в мире иллюзий и тебя туда заманила, а ты и довольна.

— Что за чушь?!

— Эта семья поглотила себя. Но погоди — рано или поздно тебя прожуют и выплюнут.

— Наглая ложь!

— Нет, Мэрион. — Он тяжело вздохнул. — Лжешь тут только ты. Самой себе.

Валентин еще что-то сказал, но она уже не слышала. К горлу подступила тошнота. Ей вспомнилась комната на втором этаже, которую она так хорошо знала. Этот знакомый хаос, состоящий из сигаретных окурков, газет, одежды, постельного белья. Матрас, на котором она столько раз лежала, глядя в растрескавшийся потолок. А сейчас на нем наверняка лежит другая женщина. Прямо у нее над головой. Она кожей чувствовала ее присутствие, пускай и находилась этажом ниже.

В их прошлую встречу она и не догадывалась, что все скоро закончится. Что он больше не будет ее целовать, переполняя сердце нежностью и любовью, что она уже никогда не задрожит в его ловких, умелых руках.

Трудно было с этим смириться. Несмотря на слабость, она встала и вышла. А на улице прислонилась ненадолго к грязной кирпичной стене. Чувство было такое, точно она навек попрощалась с мечтой.

Глава тридцать вторая

«Вот ведь дурочка! — ругала себя Мэрион, глядя в зеркало. — Идиотка!»

Прошло уже несколько недель. Начались шотландские каникулы герцога Йоркского и его семейства, и отъезд помог Мэрион по-новому взглянуть на произошедшее. Теперь она была в сотне миль от Лондона и Ротерхита, где произошла сцена расставания с Валентином.

Она все тщательно обдумала. На смену отчаянию, как и когда-то давно, пришла злость. Причем злилась она и на него, и на себя. Ведь все это уже было! Как же она допустила, чтобы такое повторилось?!

Впрочем, различия все-таки имелись. В прошлый раз она была еще студенткой, почти ребенком. Перед ней открывался целый мир со всеми его возможностями. Однако теперь, когда она стала старше (и отражение в зеркале — тому свидетельство), ее возможности сократились. Она упустила свой шанс, и это не подлежало сомнению. Но так ли ей хотелось за него хвататься?

Нахмурившись, Мэрион склонилась поближе к зеркалу. Это что, седой волос? Порой ею овладевало неприятное чувство — ей казалось, что она горюет не только по утраченной любви, но и по своим разбитым, несбыточным мечтам.

«У нас с тобой разные цели»… Какая чушь. Да, пускай она никогда не ратовала за пролетарскую революцию, но все же разделяла его идеалы равенства и тоже жаждала справедливости в мире. Так было всегда. Мэрион скользнула щеточкой в тюбик с тушью и нанесла ее на ресницы, а потом крепко зажмурилась и широко раскрыла свои большие карие глаза. Так-то лучше.

«Королевская семья живет в мире иллюзий и тебя туда заманила — а ты и довольна»… Здесь он тоже ошибся. Сам мир иллюзий Мэрион нисколько не прельщал. Главными для нее были девочки, которых она горячо любила (а Лилибет — особенно) и которым стала близка, как родная мать. А может, еще ближе — ведь герцогиня далеко не все свое время уделяла малышкам, как это делала Мэрион. Именно она, гувернантка, знала своих девочек как никто другой, знала все их страхи, тревоги, радости и печали. Именно она гуляла и играла с ними, давала им новые знания.

«Эта семья поглотила тебя. Но погоди — рано или поздно тебя прожуют и выплюнут»… Мэрион улыбнулась своему отражению. Это уже совсем смешно! С какой стати? Она нужна этим людям. Нужна всей семье. И это чувство, говоря откровенно, пьянило. Подумать только — самое знаменитое семейство на свете не может без нее обойтись! А главное — она в любой миг может все прекратить. Вернуться в реальность. Но так ли уж ей туда хочется? С каждым днем эта самая реальность все меньше и меньше манила ее.

Мэрион скользнула взглядом по отражению комнаты в зеркале, и ее внимание привлекла вчерашняя газета, лежавшая в углу. На первой полосе было размещено сообщение о «Битве на Кейбл-стрит» — именно ею закончилась попытка Освальда Мосли провести двухтысячный отряд «чернорубашечников» по Ист-Энду, где жило довольно много евреев. Как и предсказывал Филипп, произошла потасовка, в ходе которой пострадали тысячи людей — большей частью полицейских. Мэрион очень надеялась, что Филипп уцелел. И Валентин, конечно. Она поморщилась, вспоминая, как он лежал посреди эдинбургской улочки. Казалось, это было целую вечность назад. Именно тогда-то все и началось: и их роман, и работа в королевской семье. До чего странно, что с самого начала две эти истории, можно сказать, шли рука об руку.

Но пришла пора расстаться. Мэрион вскинула голову и посмотрела на свое отражение. Взгляд карих глаз из-под накрашенных ресниц был решительным и твердым. Валентин ошибся во всем. Если ее кто и заманил, да еще обманом — так это только он.

В этом году герцог Йоркский с семьей предпочел провести шотландские каникулы не в замке, а в Биркхолле — еще одной королевской резиденции, расположенной неподалеку. Формальным предлогом для этого стало то, что в Балморале якобы было маловато места. Но, по слухам, в замке ожидали миссис Симпсон, так что угадать истинную причину такого решения было не так уж сложно.

Мэрион трудно было поверить в правдивость этих слухов. Уоллис, как ей всегда казалось, вовсе не была любительницей отдыха на природе, как и сам король. Эдуард VIII вообще старательно пытался быть «прогрессивным монархом», который летом уезжает в круизы и летает на аэропланах.

Странно, что он вообще согласился приехать в Балморал, где все напоминало об отце и других родственниках. Но то, что он и в самом деле привезет на эту вражескую территорию свою любовницу, действительно казалось маловероятным.

Биркхолл разительно отличался от Балморала. Сама резиденция стояла на отшибе и представляла собой просторное белое строение, состоящее из нескольких домиков, которым была уже не одна сотня лет. Резиденция прекрасно вписывалась в романтический пейзаж долины реки Ди, чего никак нельзя было сказать о Балморале, ее чудаковатом соседе.

Да и внутри Биркхолл куда сильнее радовал глаз: стены тут были обиты сосновыми досками и увешаны забавными рисунками, а вовсе не рогами и картинами с принцем Альбертом; а шотландки тут не было и в помине. На улице был разбит симпатичный цветистый садик с густыми лужайками и ручейком, который весело журчал меж зарослей рододендрона и бобовника.

Обилие деревьев, которые под порывами почти не стихающего шотландского бриза быстро сбрасывали листву, создавало идеальные условия для «Счастливых дней» — игры, которой Лилибет научилась от Мэрион. Ее суть сводилась к следующему: сколько листьев сумеешь поймать до того, как они приземлятся, столько «счастливых дней» ждет тебя впереди. Лилибет быстро стала искусным ловцом. Смеясь и подпрыгивая, она гонялась за листвой, влекомой шотландскими ветрами, пахнущими землей и мхом. Она беспечно прыгала, а длинные пряди волос падали ей на лицо, и от всей этой картины веяло счастливой беззаботностью. У ног Лилибет скакал Дуки, тоже надеясь урвать и для себя хоть немножко собачьего счастья. Наблюдая за всем этим, Мэрион вдруг ощутила нежность даже к нему.

— У меня будет необычайно счастливая жизнь, — довольно объявила принцесса, продемонстрировав ворох листьев, которые спрятала в подол. — Ох, милая Кроуфи! — со вздохом прошептала она и прикусила губу, увидев добычу Мэрион. — А у вас-то улов поскромнее!

Мэрион улыбнулась:

— Это потому что я уступила тебе. Поделилась с тобой своими счастливыми деньками!

А на лужайке неподалеку сидели герцог с супругой, погрузившись в чтение. Герцогиня читала Вудхауса и так и покатывалась со смеху.

— Последний роман чудо как хорош! — сообщила она мужу. — Ты знал, что первую свою книгу он посвятил моим кузинам?

Герцога эта новость нисколько не позабавила. Он мрачно склонился над свежим номером «Таймс», где писали о марше из Джарроу — протестном шествии безработных жителей небольшого городка, расположенного у реки Тайн и жившего главным образом судостроением.

По пути на прогулку Мэрион ненадолго задержалась в холле, чтобы прочесть эту новость. В отличие от множества подобных маршей, этот поистине потряс народное воображение. Предводительствовала шествием решительная и храбрая Эллен Уилкинсон — миниатюрная рыжеволосая женщина, состоящая в парламенте от города Джарроу. По вечерам на Би-би-си рассказывали о продвижении марша, а дневные сводки появлялись в газетах.

— Ну послушай, Берти! — нетерпеливо сказала герцогиня. — Всех этих людей эксплуатируют в политических целях! Все так говорят! И марш из одного конца страны в другой едва ли разрешит их трудности!

— В-в-возможно, — согласился герцог. — Но что им еще делать? — Он отложил газету в сторону и вздохнул. — Л-л-люди в отчаянии, Елизавета. К-к-как бы м-м-мне хотелось им п-п-помочь!

Мэрион, которая тайком прислушивалась к их разговору, пока ловила листья, замерла. Марш из Джарроу ее тоже не на шутку встревожил. Спокойствие, которое наконец воцарилось в душе после разрыва с Валентином, нарушилось. Теперь внутри появилась странная пустота. А в голову вновь закрались сомнения. Чем же можно оправдать ее работу на самую богатую семью в Великобритании, когда в стране столько бедняков? Какое отношение вообще имеет королевская семья к протестующим из Джарроу — да даже просто к обычным людям с улицы?

А вот герцогиню никакие сомнения не мучили.

— Берти, мы уже и так помогаем, — энергично заметила она.

— Тем, что участвуем во всяких сомнительных т-т-торжествах? А к-к-какой им от этого п-п-прок?

Его супруга встрепенулась на своем шезлонге.

— Все не так просто! Мы отвлекаем народ от них самих и от их несчастного существования! Даем им надежду! Воспитываем в них преданность Родине, постоянство! — Герцогиня ненадолго прервалась, чтобы сделать глоток шампанского. — Берти, не забывай, когда речь заходит о королевской семье, главный ключ к успеху — преемственность!

Мэрион испытала облегчение. Стало быть, вот он, ответ на все ее вопросы. Герцогиня права. Она и сама заметила, что помпезное костюмированное шествие, устроенное в честь королевского юбилея, отвлекло людей от невзгод. Она уже готова была согласиться с Аланом Ласеллсом, утверждавшим, что короли — это выходцы из мира поэзии. А теперь, когда страна потихоньку распадалась на части, раздираемая бедностью и политическим экстремизмом, как никогда важно было чувствовать преемственность. Работая у герцога Йоркского, она нисколько не поступилась своими принципами и не стала поборницей несправедливого режима. Она делала доброе дело. И оно того стоило.

Мэрион подпрыгнула за листом — и поймала его.

На лужайке появился Эйнсли и бодро направился к ним.

— Вот пробил час, и наш пришел спаситель! — весело воскликнула герцогиня и помахала ему пустым бокалом из-под шампанского.

Но дворецкий бутылки с собой не взял. Мэрион со страхом наблюдала за тем, как он кинулся к герцогу и что-то прошептал ему на ухо. Герцог испуганно ахнул и вскочил на ноги.

— Берти! Что такое?!

— Аб-б-бердинская больница! Д-д-дэвид! Надо спешить…

И они торопливо направились к дому.

Лилибет испуганно посмотрела на Мэрион.

— Что случилось? Дядя Дэвид заболел?

— Можно и так выразиться, — пробурчал Эйнсли по пути к дому.

Вечернюю газету доставили в Биркхилл после обеда, еще до возвращения герцога с супругой. Мэрион, забежавшая в дом за ракетками для тенниса, заметила ее на столике в холле. Она взяла номер в руки. На первой полосе были две фотографии, сделанные сегодня днем. На одной из них герцог с герцогиней, в последнюю минуту подменив «заболевшего» короля, открывали новое отделение в абердинской больнице. А на другой был изображен король собственной персоной. Вполне здоровый с виду, он стоял на абердинском вокзале в автомобильных очках и радостно улыбался.

— Поезд миссис Симпсон опоздал, — пояснил Эйнсли, вышедший в холл. — Пришлось его величеству ее дожидаться. Он, видимо, понадеялся, что из-за очков его никто не узнает. Но, разумеется, получилось в точности наоборот. Его не узнал всего один полицейский, попросивший переставить автомобиль.

— Так он здесь… — медленно проговорила Мэрион. Да еще при таких поистине абсурдных обстоятельствах…

— Боюсь, Абердин никогда его не простит, — неумолимо заключил Эйнсли. — А может, и вся Шотландия, если об этой истории все узнают.

Вечером Мэрион вышла прогуляться. У нее страшно разболелась голова. В последние дни это случалось довольно часто, а причиной тому были ее собственные волнения, помноженные на переживания за королевскую семью.

Когда она вернулась, то застала герцогиню в приступе праведного гнева. Точно ангел отмщения, та схватила газету и, увидев заголовок, швырнула ее на пол.

— Нет, ты только подумай, Берти! Какой абсурд — встречать эту женщину лично! Мы с тобой, должно быть, выглядели круглыми идиотами!

Эта женщина в элегантном костюме от Шанель черным облаком нависла над герцогом и его семьей.

Мэрион захотелось подняться на холм, посмотреть на каирны, а заодно и подышать свежим воздухом. С каждым шагом ей становилось легче. Крики кулика, журчание воды, шумная возня куропатки в цветущем вереске — все эти звуки окутали ее, и постепенно Биркхелл с его бедами остался где-то далеко-далеко в стороне. А вскоре за деревьями проглянули высокие горы камня.

Первым она увидела «Купчий каирн» — самый первый памятник, воздвигнутый в честь покупки резиденции. Они с Лилибет сошлись на том, что он выглядит в точности как нос лодки, которая рухнула с неба и наполовину ушла под землю.

Следом она заметила высокую, плоскую пирамиду, посвященную «Памяти принца Альберта, благородного и добродетельного принца-консорта, от безутешной вдовы». Мэрион немного постояла перед ним, припоминая разговор с Лилибет о любви. «А когда люди влюбляются, они действительно „теряют голову“, точно ее никогда и не было?»

У нее защемило сердце. Лилибет потихоньку взрослела. Уже совсем скоро, всего через несколько лет, она и сама пустится в плавание по бурливым водам любви. Оставалось только надеяться, что ей повезет больше.

Мэрион вновь подумала о Валентине. Здесь, неподалеку от хижины, где они занимались любовью, она вдруг ощутила, как же он ей близок. Она надеялась, что смирится с тем, что между ними все кончено и она больше никогда его не увидит. Но теперь мысль об этом показалась ей невыносимой. Ей очень не хватало его непоколебимой уверенности, особенно теперь, когда мир вокруг стал таким коварным и сложным. Она прислонилась к каирну и дала волю слезам.

— Что случилось? — с любопытством поинтересовался голос позади.

Мэрион ахнула от неожиданности и резко обернулась.

Позади нее стояла женщина в длинном, элегантном пальто в ломаную клетку. На ее блестящих черных туфлях на высоком каблуке не было ни пылинки, а иссиня-черные волосы, разделенные пробором посередине, лежали безупречно. На жемчужно-белом лице не было и следа усталости — только в больших черных глазах застыла тревога, а кроваво-красные губы были сочувственно поджаты.

— Расскажите мне о своих бедах, милая моя, — попросила Уоллис Симпсон с усталой улыбкой. — А я вам поведаю о своих.

Глава тридцать третья

Изумлению Мэрион не было предела. Откуда ни возьмись, прямиком из лесного сумрака, к ней вышла сама ведьма из кошмаров Лилибет. Хитрая соблазнительница, бесстыдная уничтожительница королевского покоя. Мэрион была в таком потрясении, что и слова вымолвить не могла.

А вот миссис Симпсон держалась как ни в чем не бывало.

— Мы с вами ведь уже встречались? — уточнила она с приятным балтиморским выговором, который Мэрион тут же вспомнила. — Вы же однажды забрели к нам в Форт!

— Да… Я думала, вы забыли об этом…

Красные губы изогнулись в лукавой усмешке.

— Я хотела вас уберечь от неприятностей, только и всего, дорогая.

Смысл ее слов дошел до Мэрион не сразу. Так значит, Уоллис ее защитила?!

— Спасибо вам.

Та усмехнулась в ответ.

— Не за что, моя милая.

В голове у Мэрион завертелся круговорот мыслей. Стало быть, первое впечатление об Уоллис ее не обмануло. Вопреки всем слухам, миссис Симпсон вовсе не была эгоистичным чудовищем, готовым на все ради того, чтобы добиться завидного положения в обществе. А была человеком понимающим и преисполненным сочувствия. Даже к скромным гувернанткам. Она ведь легко могла рассказать, что уже виделась с Мэрион, и тем самым в два счета заткнуть герцогиню за пояс. Но не стала этого делать.

Мэрион вдруг остро ощутила всю несправедливость такого расклада. Уоллис — добродетельную женщину — все зовут проходимкой, чудовищем, даже не достойной того, чтобы обращаться к ней по имени. В этой женщине видят угрозу не только личному счастью, но всему привычному укладу жизни.

Мэрион очень хотелось примирить две стороны, меж которыми вспыхнуло столь серьезное недопонимание. Но стоило этой идее только прийти на ум, как она решительно отогнала ее. Об этом и речи быть не могло! Слишком уж далеко все зашло. Единственным связующим звеном между этими враждующими лагерями была она сама — и никто больше.

И никто больше… Она задумалась над этой мыслью. В самом деле, а вдруг получится? Вдруг она, Мэрион Кроуфорд, скромная гувернантка, сможет повлиять на саму королевскую семью?

Мысли в голове стремительно разгонялись. Миссис Симпсон относится к ней с сочувствием. Так может, она и впрямь справится? В конце концов, на свете чего только не бывает. А в этой семье — особенно. Надежда есть — это бесспорно.

У Мэрион перехватило дыхание. От ослепительных возможностей, возникших вдруг перед ней, голова пошла кругом. Если все получится, она спасет семейство герцога Йоркского! А может, и монархию! И все будут ей безмерно благодарны. Может, даже воздвигнут каирн в ее честь.

На эти размышления ушло всего несколько секунд. А Уоллис тем временем подобрала полы своего элегантного пальто.

— Может, присядем?

Эта женщина, которая всем вокруг виделась эдаким чудищем, гигантским и злобным, в реальности была худенькой и миниатюрной. Почти невесомой. Поговаривали, что питается она одними грейпфрутами да кофе и каждое утро взвешивается, а если весы показывают хоть немногим больше сотни фунтов[48], начинает морить себя голодом.

Мэрион прислонилась к высокому валуну рядом с Уоллис, набираясь храбрости. Сердце забилось тяжело и гулко, а к горлу подступила тошнота. В лучах закатного солнца лужайка, раскинувшаяся перед ними, казалась золотистой. Мэрион наклонилась и сорвала цветок вереска — необычайно крупный и яркий.

— Расскажите же, что вас так тревожит, моя милая, — Уоллис ласково тронула ее рукой, облаченной в перчатку. Перчатки у нее были изысканные — кроваво-красные, плотно прилегающие к коже.

Слова замерли у Мэрион на языке, готовые сорваться в любое мгновенье. Ей живо представилась Маргарет на трамплине у бассейна. Вспомнился веселый голос Лилибет. «Ну же, Маргарет! Прыгай!»

Хватит ли ей самой смелости «прыгнуть»? Она встревоженно обхватила себя за плечи.

— Вы, — едва слышно призналась она.

Уоллис, склонившаяся было к Мэрион, удивленно отпрянула.

— Я?!

Мэрион с мольбой заглянула в ее черные глаза.

— Все страшно вас боятся. А особенно девочки. Боятся, что будет, если вы выйдете замуж за короля.

Уоллис задумчиво нахмурилась. Вблизи ее брови оказались вовсе не такими идеально ровными, как казалось со стороны.

— Они хотят, чтобы мы расстались? — медленно спросила она совершенно спокойным голосом.

Повисла тишина. Даже птицы — и те словно затаили дыхание. Каирны, притаившиеся в полумраке, казалось, тоже прислушиваются к беседе. Эти памятники славным деяниям королей прошлого с интересом ждали новостей о королях нынешних.

Миссис Симпсон по-прежнему сидела, нахмурив ухоженные брови. Ее миниатюрные ладони в красных перчатках сжались в кулаки.

Мэрион ждала — сама не зная, чего. Рассерженных воплей? Разъяренного шипения? По спине пробежал холодок. Перед ней сидела всесильная женщина, сама любовница короля. О чем она сейчас думает?

Тишину прорезал пронзительный звук, который Мэрион никак не ожидала услышать.

— Подумать только, они хотят, чтобы я оставила его в покое! — воскликнула Уоллис, согнувшись пополам. Она вся дрожала — но вовсе не от слез! Вечернее безмолвие нарушил смех — звонкий и чистый, точно хрусталь!

Сердце Мэрион тревожно забилось. Стало быть, она неправильно все поняла? Миссис Симпсон явно не собиралась отрекаться от своего королевского возлюбленного. И вправду, зачем ей это?

Вдоволь насмеявшись, Уоллис подняла голову и утерла слезы рукой в красной перчатке. Мэрион же, потупившись, смотрела на позолоченную солнцем траву, ожидая, что миссис Симпсон сейчас начнет бранить ее за дерзость.

— Поверьте, да я бы с удовольствием с ним порвала, — вдруг сказала Уоллис. — Это моя главная мечта.

Мэрион вскинула голову и нахмурилась. Неужели ей почудилось?

— А особенно, если это пойдет на пользу малышкам, — продолжила собеседница. — Какие же они славные! Хотелось бы мне познакомиться с ними поближе… Своих-то детей у меня нет… — На мгновение она погрустнела.

На смену отчаянию, сжавшему Мэрион в свои беспощадные тиски, вдруг пришла надежда.

— Так расстаньтесь с ним! Этим вы спасете всех! Все будут вам так благодарны! Все… — возбужденно затараторила она. Подумать только, она совершила невозможное! Пробила брешь в этой неприступной стене!

Но Уоллис только покачала головой и улыбнулась:

— Милая моя, это невозможно.

Еще мгновенье назад голова у Мэрион кружилась от восторга, а вместе с ней — и мир вокруг, но теперь он замедлил свой бег и замер.

— Почему?! — чуть ли не со слезами спросила она.

— Он меня не отпустит, — коротко ответила миссис Симпсон. — Попробуйте-ка отказать человеку, который правит целой империей и ни разу в жизни не слышал слова «нет».

Мэрион вспомнились выходки короля в Роял-Лодж. Влюбленный взгляд, который он не сводил с Уоллис в аббатстве. Все привыкли думать, будто это она подчинила себе короля. Но далеко не каждый слышал его высокомерные, избалованные речи в холле на Пикадилли: «Как же надоело быть принцем Уэльским, сил моих больше нет!»

С ее губ сорвался тяжелый вздох. Теперь все встало не свои места. Она ни капли не сомневалась, что собеседница говорит чистую правду.

— И людская молва только все портит, — продолжила Уоллис усталым голосом, со все тем же своим балтиморским выговором. — Он видит, что все его порицают, и ему еще сильнее хочется настоять на своем.

«Он поступает, как ему заблагорассудится, мисс Кроуфорд. И так было всегда».

— Они из кожи вон лезут, лишь бы нас остановить. Клевещут, шпионят, пытаются помешать моему разводу…

Мэрион вспомнился разговор про информационную блокаду.

— Даже странно, что мне до сих пор автоаварию не подстроили.

Цветок вереска, сорванный Мэрион, теперь лежал у нее на ладони, ободранный и тонкий. Она сорвала с него все лепестки. Говорят, вереск приносит удачу, вот только теперь от нее не осталось и следа. Она посмотрела на голый стебель, не в силах вымолвить ни слова. Ничего уже не поделаешь. Она не в состоянии помочь семье герцога Йоркского. И не в силах спасти Уоллис. Получается, вовсе не одна Лилибет живет в золотой клетке. Вот только судьба любовницы короля никого не тревожит. Никто не жаждет ей помочь. Совсем наоборот.

— Я ведь прекрасно знаю, что обо мне судачат, — тихим, задумчивым тоном, точно говоря с самой собой, поведала миссис Симпсон. — Я — ведьма, садомазохистка, властная госпожа… Я веду себя, как мужчина. А Дэвид страдает от психического расстройства, у него фиксация на матери, на няньке! А еще я вожу близкую дружбу с Риббентропом. Вы ведь тоже всё это слышали, да? — уточнила она, устремив на Мэрион пронзительный взгляд, и та невольно кивнула.

Слухи о том, что миссис Симпсон близка с советником Гитлера, произвели настоящий фурор среди прислуги.

— Но это неправда. Мы виделись пару раз — на обеде у Изумруд Канард[49], — только и всего. А разговоров-то сколько! — Она посмотрела в темнеющую даль. — И, кстати сказать, я совсем не хочу становиться английской королевой. Это весьма сомнительное удовольствие. Ничего хуже и придумать нельзя. Тогда мне, к примеру, придется приезжать сюда каждый год. Вы только представьте: насекомые, дождь, волынки с утра пораньше. Про убранство дворца я вообще молчу — худший декор на планете. Куда ни глянь — всюду этот неуемный зверолов в шотландском наряде!

Мэрион не сумела сдержать улыбку, и Уоллис улыбнулась ей в ответ.

— А кормят тут вообще хуже некуда. Зелени я не видела с тех самых пор, как сюда приехала! А уж о клубном сэндвиче[50] тут и подавно никто не слышал! — возмутилась она, тряхнув холеной головкой.

На фоне золотистого заката, который с каждым мигом разгорался все ярче и ярче, еще отчетливее проступила линия ее худеньких плеч под элегантным нарядом. Миссис Симпсон вздохнула и печально поникла.

— Поверьте, мне в Балморал совершенно не хотелось. А откуда мне было знать про ту больницу, будь она неладна? Дэвид мне не рассказывал, что должен поучаствовать в открытии нового отделения! Да и потом, я не просила меня встречать! Мне совсем ничего не стоило поймать кэб и уехать с вокзала самой! Но он настоял, что непременно меня встретит — и теперь оказывается, что это я во всем виновата: очередная выходка злобной ведьмы.

На ее лице вдруг проступила усталость, а сама она точно в один миг состарилась. Мэрион гадала, сколько же ей лет? Как и король, миссис Симпсон была, по всей видимости, лет на двадцать старше ее самой. Они с Дэвидом были уже далеко не юнцы.

Уоллис посмотрела на часы, вскочила и разгладила складки одежды.

— Мне пора. Сегодня в замке торжественный ужин — одному богу известно, что подадут на стол. А еще эти ваши Йорки приезжают. И я должна буду их встречать. Так что самое время вернуться и овладеть хорошими манерами, пока еще не поздно.

Мэрион тоже поднялась на ноги. Уоллис, не дожидаясь ее, зашагала прочь. Руки она спрятала в карманы, а голову опустила, сосредоточенно глядя себе под ноги, чтобы не упасть в темноте.

— Мне страшно жаль, что все так вышло, — поторопилась заверить ее Мэрион, поспешив за ней следом.

И эти слова точнее всего выражали то, что она чувствовала в тот миг. Она ведь и не подозревала, что правда столь страшна и ужасна. А хуже всего было то, что из сложившейся ситуации не было ровным счетом никакого выхода. Все стремительно двигалось к неизвестному, но неизбежно трагическому финалу, который больно ударит по всем, и по монархии в том числе. Ибо что скажет народ, когда правда откроется?

— Мистер Болдуин считает, что я должна покинуть Британию, — точно угадав ее мысли, сказала Уоллис. — У одного моего приятеля есть вилла в Каннах. Но даже если я туда переберусь, это ничего не даст. Ведь Дэвид уедет следом за мной!

— Понятно… — отозвалась Мэрион, стараясь не запнуться о древесные корни. — Ситуация сложная… И, наверное, безумно страшная… — Ей самой и вообразить было жутко, каково это — когда против тебя ополчился весь мир.

— Временами на меня без конца кричат, — призналась миссис Симпсон. — Стены моего дома расписывают всякой похабщиной, бьют кирпичами окна.

Мэрион нахмурилась:

— Я думала, только владельцы газет знают об истинном положении дел.

— Вот-вот, — спокойно согласилась Уоллис. — Они-то всё это и затевают. Подкупают людей. Бедняжка мистер Лу уже давно сам не свой от страха.

— Это ваш дворецкий? — уточнила Мэрион, вообразив выходца из какой-нибудь азиатской страны.

Уоллис, нырнув под очередную ветку, громко рассмеялась:

— Вообще-то это мой пес. Мне его Дэвид подарил.

«Какая же она храбрая, — подумала Мэрион. — Какая смелая, тактичная, образованная и вместе с тем остроумная! Какая элегантная и щедрая! Какова ирония… а ведь из нее бы получилась безупречная королева».

Уоллис вдруг остановилась, обернулась к своей спутнице и, одарив ее своей ослепительной улыбкой, пожала ей руку.

— Милая моя, да не переживайте вы так! Я справлюсь, — заверила она Мэрион. — Я же сильная. Сила на то и нужна, чтобы переживать непростые времена.

Замок был совсем рядом. Они дошли до того места, где дорога разветвлялась на две тропы — одна вела в Балморал, а вторая — в Биркхолл. Солнце уже опустилось за горизонт, и все потонуло во тьме. Но Мэрион все равно поймала на себе внимательный взгляд миссис Симпсон.

— И вам тоже не помешает сила, милая моя.

— Да…

— Ведь и у вас есть любимые люди в этой семье.

— Вы про Лилибет?.. — спросила Мэрион.

Последние лучи закатного солнца упали на блестящие черные локоны. Миссис Симпсон кивнула.

— Если не спасетесь отсюда вовремя, то и для вас это все плохо закончится, — сказала она и вдруг схватила Мэрион за руку. — Послушайте! У меня вот детей нет. Мой поезд ушел. Но вы еще можете успеть! — Она крепко стиснула ладонь Мэрион. — Главное — сбежать, пока не поздно. Обещаете?

Глава тридцать четвертая

Близилось Рождество, а разговоров об Уоллис Симпсон становилось больше и больше. Теперь невозможно было сходить в «Вулвортс», не услышав по пути старинных рождественских гимнов, перепетых на новый лад, чтобы только поддеть возлюбленную короля. Излюбленная перепевка лондонцев звучала так: «Ангел звонко нам поет — Уоллис короля крадет!» А над шутками вроде «Эдуард Восьмой и миссис Симпсон Невыносимая» от души хохотали жители всей страны.

Положению Уоллис было сложно позавидовать. От нескольких рассказчиков Мэрион слышала разные истории о том, как же прошел тот «кошмарный ужин» в Балморале.

Герцогиня описывала случившееся с нескрываемым отвращением. «Она вышла ко мне с этой своей победоносной улыбочкой, — поведала она. — А я прошла мимо и сказала: „Я пришла на ужин не к вам, а к королю“».

Тот разговор с Уоллис теперь казался Мэрион нереальным, точно сон. Но возымели ли действие ее просьбы? Газетные заголовки сообщали, что Уоллис наконец отвергла своего венценосного возлюбленного и перебралась к друзьям во Францию.

Однако народ только посмеивался над этой новостью, сомневаясь в ее правдивости. Едва ли это было всерьез. Миссис Симпсон наверняка нарочно так дурно обходится с королем, чтобы только сильнее раззадорить его чувства. С какой стати ей с ним расставаться? Король ведь пляшет под ее дудку! Она сцапала его, и вовсе не собирается разжимать свои хищные когти! Она ведет себя с ним как с пажом, а сама нежится на Лазурном берегу да считает бриллианты, деньги и дни до восшествия на престол!

А из Форт-Бельведера доходили слухи об исступленных звонках короля в Канны. На линии были страшные помехи, и потому крики, вопли и слезные мольбы Эдуарда слышались по всему замку. «Да я за тобой на край света поеду!» — божился он в трубку. Уоллис оказалась довольно точна в своих предсказаниях: ее положение было отчаянным, а вовсе не триумфальным.

И Мэрион была счастлива, что знает всю правду. Роль единственной истинной свидетельницы этих исторических событий чрезвычайно ей нравилась. Но и переживаний вызывала немало — и грозила одиночеством. Даже матушка, единственная, кому она честно обо всем рассказала, выразила сомнения в правдивости миссис Симпсон. «Почем ты знаешь, что она была с тобой честна?» — поинтересовалась миссис Кроуфорд в письме.

Неужели Уоллис и впрямь ее одурачила? Мэрион и сама уже начала задаваться этим вопросом, а ответ не заставил себя долго ждать. Как-то раз, возвращаясь на Пикадилли с целой охапкой рождественских подарков, она торопливо взбежала по серым каменным ступенькам и постучала в высокие двойные двери. Притоптывая, чтобы хоть немного согреться, она предвкушала, как зайдет в уютный дом, согретый теплом мраморных каминов и больших обогревателей с железными сетками.

— Глядите! Вон она! — вдруг послышалось за спиной.

— Это Симпсон!

Мэрион охватило изумление. Впрочем, отель «Ритц» находился как раз через дорогу, чуть в стороне. Должно быть, прохожие заметили, что Уоллис туда направляется.

За оградой, которой был обнесен герцогский дом на Пикадилли, уже собралась толпа зевак.

— Это и впрямь она! Надо же!

Кто-то из толпы угрожающе потряс кулаком.

— Прошмандовка американская! Будь ты проклята!

Мэрион ошарашенно распахнула рот. Ее костюм, тщательно и со вкусом переделанный Норманом, совсем не был похож на наряды от Шанель, которые обычно носила Уоллис. Ее шляпка была сшита из искусственного меха. И, самое главное, она была на добрых двадцать лет младше миссис Симпсон!

— Вы обознались! — крикнула Мэрион толпе.

Одна из женщин выступила вперед. Ее глаза гневно сияли на перепачканном лице.

— Ты это, ручонки свои загребущие к королю не тяни! — злобно воскликнула она.

— Домой убирайся! Потаскуха! Оставь нашего короля в покое! — выкрикнул еще один голос.

Что-то просвистело мимо уха Мэрион и шлепнулось на лестницу. Она потрясенно уставилась на желток, усеянный осколками яичной скорлупы, и на прозрачную жидкость, потекшую вниз по ступенькам. Несколько капель попали ей на юбку.

Зубы у Мэрион застучали от страха. Она заколотила в дверь кулаками, но тщетно. Никто не спешил ее впускать. Девушка судорожно жала на кнопку звонка, снова и снова.

— Эйнсли, пустите! — взмолилась она. — Откройте дверь, прошу вас!

И наконец через несколько минут, показавшихся ей вечностью, Эйнсли ей открыл, и Мэрион кинулась в дом, да так стремительно, что запнулась о порог и едва не упала на ковер. Теперь у нее не осталось никаких сомнений, что Уоллис Симпсон ей не солгала. И народ обо всем прознал — никакой тайны уже не существовало. Злоба и ненависть прямо-таки витали в воздухе. Что же будет дальше?

«Нельзя тебе там оставаться! — написала ей матушка, страшно встревоженная рассказом дочери. — Скорее возвращайся домой!»

Мэрион всерьез задумалась над ее словами. Как-никак, нападение было вполне веским поводом пересмотреть свои планы. Быть свидетельницей исторических событий — это, конечно, почетно, как и верно служить своим господам. Но если тебя готовы разорвать на кусочки, оно вряд ли того стоит. Ей вспомнилась судьба русского царя и предсказания Валентина о революции. Вспомнилась и Эллен Уилкинсон с бесстрашной пятидесятитысячной толпой бастующих из Джарроу.

Но она торопливо заверила себя, что никаких вооруженных восстаний в этой стране точно не будет. Об этом говорил и сам Алан Ласеллс. Вот только в жизни королевской семьи и всего народа явно наступил переломный момент. Решительных перемен никак не избежать.

«Мы ведь обе с тобой не молодеем, — написала матушка в конце письма. Всю свою жизнь она не знала хворей, но последнее время ее здоровье заметно пошатнулось. — Хотелось бы мне еще успеть понянчить внучат на своем веку».

Матушка права, решила Мэрион. В первую очередь надо быть верной не королевской семье, а своей собственной. Как только тот самый переломный момент произойдет, она уедет домой. А если все случится в рождественские дни, то еще лучше: она сможет начать новый год с чистого листа!

Праздники приближались. У герцога Йоркского с семьей была запланирована поездка в Сандрингем, а у Мэрион — в Шотландию. Но никто не спешил уезжать. Все напряженно ждали. Вот-вот должна была грянуть буря.

Герцога и герцогиню теперь не так-то легко было застать. Герцог пропадал на каких-то встречах, а его супруга все чаще лежала в постели со страшной мигренью. Мэрион, уже приноровившись сохранять привычный уклад в непривычных условиях, усадила девочек мастерить рождественские украшения. В итоге у них получился целый ворох гирлянд, которыми щедро украсили Роял-Лодж. Нарядное убранство разбавило мрачную атмосферу, царившую в доме. Теперь повсюду висели «цепочки» из цветной бумаги, а под раскидистой рождественской елкой лежали чулочки, связанные маленькими пальчиками и набитые подарками. Для Аллах, как обычно, припасли яркую соль из «Вуллис».

Веселым шалостям в ванной пришел конец, но карточные игры по вечерам никто так и не отменил — и они вызывали не меньше восторга, чем раньше. И если прежде Мэрион казалось, что не стоит девочкам так веселиться перед отходом ко сну, то теперь она только радовалась, что принцессы отвлекаются от царящего в доме напряжения. В комнате, пропитанной приятным запахом дыма, то и дело раздавались громкие «Ах ты вредина!» да «Так нечестно!» — это девочки с упоением играли в «Мчащегося демона».

Языки пламени, бушующие в мраморном камине, бросали свои отсветы на готические стены, обитые зеленоватыми досками, и на золотистые рамы картин. Высокие арочные окна были плотно задернуты шторами, и в комнате царил приятный полумрак. «Более мирной и уютной обстановки и пожелать нельзя», — подумала Мэрион, оглядевшись. Учитывая все обстоятельства, она справлялась достойно. Если не сказать — блестяще.

Как-то в гостиную заглянул герцог — нечастый участник вечерних забав. Он сел у камина и начал раскладывать на коврике карты, чтобы сыграть в «Двадцать одно», при этом зажал меж исхудавших пальцев сигарету, а по его изнуренному лицу плясали блики от огня. Герцогиня, по своему обыкновению, заперлась у себя в комнате.

— Ну что, все готовы? — спросил он, окинув собравшихся взглядом и старательно изобразив улыбку.

— Да, папа!

Отец вопросительно посмотрел на Лилибет:

— К-к-карту или хватит?[51]

— Хватит!

Герцог повернулся к Мэрион:

— А вы, К-к-кроуфи, что скажете?

— Карту! — воскликнула Мэрион, но тут же разочаровалась в своем решении. С таким числом очков быстрой победы ей не видать.

Подошла очередь Маргарет. С привычной беспечностью младшая принцесса схватила карту, потом еще одну, а после в отчаянии швырнула весь свой набор в воздух.

— Банкрот! — рассерженно объявила она.

Герцог неодобрительно покачал головой, явно осуждая ее резкость.

— Ак-к-куратнее н-н-надо быть, Мэг.

— Это все кузен Галифакс! — в очередной раз заявила Маргарет.

— Ну что ж, значит, и ему аккуратность не помешает.

Лилибет перевернула все свои карты, а герцог, взявший в этой игре на себя роль банкира, тоже объявил о банкротстве.

— Глядите! — радостно воскликнула принцесса. — Это же королевским понтун[52]!

В холле зазвонил телефон. Лицо герцога, кажущееся в свете огня таким мягким и добрым, посерьезнело и застыло, точно каменное. В комнату вошел Эйнсли. Дворецкий был мрачнее тучи.

— Ваше высочество, Форт-Бельведер на линии. Его величество хочет поговорить с вами.

На пороге появилась герцогиня в длинной черной ночной рубашке. На ее лице не было ни грамма макияжа, а волосы были собраны в длинную черную косу на спине. На вид ей можно было дать лет шестнадцать, не больше. Принцессы устремили на нее удивленный взгляд.

— Мамочка! Ты выздоровела?

Но герцогиня по-прежнему выглядела неважно. Она бросилась к мужу и схватила его за руку. А потом они вместе вышли из комнаты.

Лилибет успела еще раз обыграть сестру, а Маргарет — снова стать банкротом, как вдруг за окном зашумел мотор автомобиля. Вот только шум этот потонул в криках сестер — победном и отчаянном, — и никто его не услышал. А потом по гравию зашуршали колеса, и машина унеслась вдаль. Когда Мэрион ложилась спать, герцогиня все еще не вернулась.

Глава тридцать пятая

Утром Мэрион остановилась перед белой дверью, ведущей в спальню герцогини. Несмотря на то что ее сюда пригласили, дверь была плотно закрыта. Изнутри доносились голоса — приглушенные и взволнованные. Девушка решила пока не стучать, а подождать.

Дверь неожиданно распахнулась, и на пороге возникла королева Мария. Она вся иссохла и казалась теперь куда старше своих и без того почтенных лет. Всегда прямая, как жердь, она заметно поникла и ссутулилась. Даже бюст ее — и тот точно уменьшился в размерах.

Мэрион тут же присела в реверансе, а когда выпрямилась, пожилая королева окинула ее мрачным взглядом.

— М-да, мисс Кроуфорд, положение, гофоря открофенно, ахофое, — процедила она и неспешно удалилась, тяжело опираясь на свой зонтик.

На кровати, застеленной желто-синим бельем, возлежала на высоких подушках одинокая фигурка в кружевном болеро и с длинной, растрепавшейся косой черных волос. С порога она казалась совсем крошечной.

— Заходите, Кроуфи, — слабым голосом позвала герцогиня.

Мэрион пересекла нежно-голубой ковер. К ее удивлению, герцогиня протянула ей руку, беззвучно призывая подойти ближе и пожать ее. Она редко допускала физические контакты, но теперь ласково сжала ладонь Мэрион своими бледными, тоненькими пальчиками, а потом подняла на нее большие фиалковые глаза.

— Боюсь, скоро нас всех ждут огромные перемены, Кроуфи, — приглушенно призналась она.

По спине Мэрион пробежал холодок. Так значит, все случилось. Один брат передал корону другому, и женщина, лежащая в постели перед ней, больше не герцогиня Йоркская.

— Ваше величество… — сказала Мэрион и вот уже во второй раз за последнюю пару минут опустилась перед королевой в реверансе. Все мысли в голове спутались. А в душе радость смешалась с сожалением. И изумлением — подумать только, как же быстро произошло то самое долгожданное событие, о котором было столько пересудов!

Но, самое главное, — теперь она могла уехать. Ей наконец-то представилась возможность уйти. Она собралась с духом, чтобы сказать об этом. Обеим сторонам будет не так-то просто пережить ее увольнение. И новость о нем наверняка вызовет бурный скандал.

— Переезд в Букингемский дворец будет довольно болезненным, — продолжила королева, и в ее голосе слышалось сочувствие. Она явно чего-то недоговаривала, вот только чего?

И тут Мэрион, точно острым клинком, пронзило осознание, столь неожиданное и горькое, что она невольно ахнула. Выходит, ее отстраняют от дел, вот так, ни с того ни с сего. Конечно, это отчасти понятно: как-никак, во дворце полно прислуги, а значит, найдется, кому присмотреть за принцессами.

И все-таки эта надуманная новость застала ее врасплох. Она ждала, что герцог с супругой проявят к ней большую благодарность, что ли.

Мэрион попыталась усмирить нахлынувшую было обиду. В конце концов, именно такого исхода она и сама желала.

— Да, мэм. От всей души желаю вам удачи.

Королева встрепенулась и резким, пронзительным голосом воскликнула:

— Только не говорите, что надумали нас покинуть!

Мэрион, вновь сбитая с толку, уставилась на нее. Получается, она им еще нужна? Ее вдруг накрыла волна облегчения, а желание уехать вдруг пошатнулось. Она подумала о матушкином письме. О ее болезнях, о внуках. Она открыла было рот, чтобы заверить королеву, что дело обстоит именно так.

Но та пригвоздила ее пристальным взглядом.

— Даже если так, Кроуфи, сейчас не самый подходящий момент, — проговорила она мягким, но убедительным тоном. — Вы нам нужны. Вы нужны Маргарет и Лилибет.

Подумать только, король с королевой нуждаются в ней! И наследница престола тоже… Эта льстивая мысль полыхнула в уме яркой вспышкой — чарующей и ослепительной. И все прежние намерения Мэрион тут же рассеялись без остатка, точно их и не было.

— Да, ваше величество, — послушно сказала она, сама до конца не осознавая, что делает.

— А, и еще кое-что! — послышалось из роскошной постели. — Сообщите обо всем девочкам, хорошо?

Вспышка, озарившая мысли Мэрион, моментально погасла. Она вопросительно посмотрела на собеседницу:

— О чем? Что их родители теперь король и королева?

Само собой, она уже давно привыкла замещать принцессам родителей. Но столь ошеломительную и важную новость детям явно должна сообщать вовсе не гувернантка. Шутка ли, когда твои мама и папа вдруг становятся главами самой знаменитой королевской династии в мире?!

— Именно, Кроуфи. — Новоиспеченная королева зевнула. — Если вас это не затруднит.

Мэрион снова присела в реверансе и вышла из комнаты. К потрясению, охватившему ее после разговора с королевой, теперь примешивалось и благоговение. Другие люди, которые тоже в ней нуждались, планы, которые она сама же и строила раньше, — все это померкло рядом с ошеломительным осознанием, что ей отныне уготована своя роль в истории. Если раньше она пряталась в закулисье, то теперь пришел черед выйти на главную сцену, подобных которой нет в целом свете.

Чуть погодя Мэрион собрала принцесс в будуаре и закрыла дверь. Внутри нее жарко пульсировали восторг и нетерпение. Как-никак, ей доверили почетную и ответственную задачу. Девочки — и в особенности Лилибет — на всю жизнь запомнят это мгновенье. И она сама теперь навечно останется в их памяти. А значит, нужно сыграть свою роль достойно. Она тщательно подбирала слова.

Девочки застыли перед ней в своих одинаковых клетчатых юбках и жакетах. В их взглядах читалось легкое негодование.

— Но мы ведь уже все уроки сделали! — напомнила Маргарет.

— Уроки тут ни при чем, — мягко поправила ее Мэрион. — Хочу с вами поговорить о переезде, — продолжила она, решив зайти именно с этой стороны.

Маргарет удивленно округлила глаза:

— О каком еще переезде?

— В новый дом.

— Не хочу никуда переезжать! — Маргарет насупилась. — Мне и тут очень нравится!

— А если новый дом куда больше и красивее этого?

Девочка просияла:

— Ну тогда ладно, так и быть!

Мэрион посмотрела на Лилибет. Та и слова еще не проронила, а на ее лице застыло странное выражение, которое сложно было разгадать. Последнее время ее умение мастерски скрывать свои чувства проявлялось чаще и чаще. А вот Маргарет, напротив, никогда не стеснялась говорить все, что думает, а лицо ее, точно раскрытая книга, выдавало каждую мысль.

— А еще вам предстоит поменять имена, — продолжила Мэрион. — Отныне вы больше не принцессы Елизавета и Маргарет Йоркские.

Маргарет ахнула:

— То есть как? Мы больше не принцессы?

— Принцессы, но не Йоркские, — ответила Мэрион и сделала глубокий вдох. Нет, совсем не так представляла она себе этот разговор. Она надеялась разъяснить все мягко и бережно, но дело грозило кончиться слезами. Большие голубые глаза младшей принцессы влажно заблестели.

— Но я ведь только-только научилась писать слово «Йоркская»! — плаксиво протянула Маргарет.

Надо было срочно раскрывать все карты. Затея с осторожной, выверенной беседой явно не удалась.

— Вы переезжаете в Букингемский дворец! — выпалила Мэрион.

— Что?! — наконец вступила в разговор Лилибет. — Навсегда?!

— Да. Отныне вы — дочери короля и королевы Англии.

В глазах Маргарет, в которых еще мгновенье назад дрожали слезы, теперь вспыхнули радостные искорки.

— Папа стал королем! А я теперь королевская дочка! — воскликнула она и восторженно запрыгала по позолоченной комнате. — Ура!

Лилибет же стояла неподвижно и осмысляла эту новость по-своему. По ее лицу совершенно невозможно было догадаться, о чем она думает. Может быть, в этот момент она размышляла, чем именно обернутся столь резкие перемены.

Маргарет наконец перестала скакать и подбежала к сестре. На ее круглом лице застыло благоговейное выражение.

— Получается, следующей королевой будешь ты, Лилибет?

Лилибет отозвалась не сразу.

— Да, — наконец спокойным тоном произнесла она. — Всё так.

Глава тридцать шестая

— Неправильно ты все пишешь, папа! — возмутилась Маргарет. — Тебя ведь Альберт зовут, а не Георг!

Мэрион привела девочек в кабинет к отцу, чтобы пожелали ему доброй ночи. Короля, а теперь пришла пора воспринимать его только так, они застали за столом — он одиноко сидел под флагом с «Коллингвуда» и тренировался выводить новую подпись на листе бумаги.

— Для своих я п-по-прежнему Альберт. Но д-д-для всех остальных — Георг.

— Король Георг, — поправила Лилибет. — Как дедушка!

— Именно так.

Привычный и верный порядок вещей наконец восстановился, вопреки всем неурядицам. Про бывшего короля никто даже не вспоминал. Во всяком случае, в господских комнатах. Под лестницей же так и бурлили сплетни. Рассказы об отречении от престола, произошедшем в Форт-Бельведере, прямо-таки потрясали воображение. Поговаривали, что Эдуард VIII, занеся королевское перо над судьбоносным документом, воскликнул: «Чернильница пуста, черт бы ее побрал!» И тогда кто-то протянул ему авторучку.

Бывший король должен был в скором времени покинуть страну и отплыть из Портсмута на эсминце навстречу своей возлюбленной. Даты его возвращения никто не знал. Ни один из слуг не выказал желания сопровождать его в путешествии. После того, как он отрекся от престола, от него самого, казалось, все отреклись.

— Что такое, Лилибет? — спросил новоиспеченный король.

Девочка, взиравшая на стол с нескрываемым благоговением, указала на конверт, на котором значилось: «Ее Величеству Королеве».

— Это маму теперь так зовут, да? — спросила она.

И все же бывшему монарху Эдуарду VIII предстояло еще одно дело, которое нужно было осуществить публично. Он должен был выступить по радио с прощальной речью, и именно это обстоятельство и породило первый кризис в эпоху правления нового короля.

Джон Рейт, глава Би-би-си, хотел было представить бывшего короля как мистера Эдуарда Виндзора, но новый монарх вмешался и отдал свое самое первое королевское распоряжение — даровать его брату титул его королевского высочества, герцога Виндзорского.

— Если хотите, мисс Кроуфорд, можем вместе радио послушать, — предложила Аллах своим суровым голосом.

Последнее время она проявляла к Мэрион заметное дружелюбие, пускай и нечасто.

И вот, уложив девочек в постель, Мэрион с няней устроились в гостиной, примыкавшей к детской, чтобы вместе услышать прощальное обращение Эдуарда VIII — человека, чьи поступки затронули их чуть ли не сильнее, чем всех прочих.

Аллах села у большого радио с деревянным корпусом и настроила волну. В отблесках огня, горящего в камине, ее лицо казалось особенно хмурым. Да и сама комната, всегда такая светлая и опрятная, теперь выглядела мрачной. За окнами клубился туман, книги точно опасливо жались друг к дружке в высоком шкафу. Даже плюшевые мишки, сидящие на полках, и те глядели строго и торжественно.

Послышался щелчок, и стараниями Аллах детская на Пикадилли тоже вышла на связь с империей. Мэрион живо представился бескрайний мир за пределами королевского дома. Представились люди, которые жадно слушают Би-би-си повсюду от Индии до Ислингтона, от диких широт Канады до Котсуолдских деревенек — люди, жаждущие узнать подробности драматических обстоятельств, в самом эпицентре которых она и оказалась. Для всех этих слушателей участники событий — это лишь лица с газетных снимков. Но для нее — это живые люди. И она — часть их огромной семьи. И важная часть. «Вы нам нужны. Вы нужны Маргарет и Лилибет», — пронеслись у нее в голове слова королевы.

Мэрион задалась на мгновенье вопросом, разделяет ли Аллах те же чувства. По ее виду этого никак нельзя было сказать наверняка. Она взяла пряжу и принялась невозмутимо работать спицами, которые то и дело тихонько звенели, сталкиваясь друг с другом.

— Ну что ж, послушаем, что он скажет, — наконец сказала она с привычным хартфордширским выговором.

Из динамиков послышался голос — голос бывшего короля, обращавшегося к своему народу из Виндзорского замка.

«Несколько часов назад я снял с себя все обязанности короля и императора…»

К своему изумлению, Мэрион вдруг почувствовала, что на глаза навернулись слезы. Конечно, то была лишь иллюзия. Эдуард никогда не мечтал о троне и на роль короля подходил плохо. Но в некотором смысле его отречение было трагедией — и огромной потерей. Как-никак, он — единственный из всей королевской семьи — пользовался до некоторой поры бесконечной популярностью и народной любовью. Он был одним из знаменитейших людей на планете. И трудно было поверить, что всему этому суждено было закончиться именно так.

А усталый, печальный голос тем временем продолжал:

«Я нахожу невозможным и дальше нести тяжкое бремя ответственности без помощи и поддержки любимой женщины…»

Мэрион подумала об Уоллис, которая в эти минуты наверняка тоже сидит у приемника на вилле в Каннах и слушает это обращение. Худшие страхи той все же сбылись.

Эдуард тем временем заговорил о брате:

«Он обладает одним несравненным даром, которого я напрочь лишен и за который вы все так его любите, — он счастливый семьянин, нежно любящий свою супругу и детей…»

Спицы замерли в руках у няни. Она потянулась к карману за носовым платком.

«Что ж, да здравствует новый король! Я от всего сердца желаю ему и его славному народу — всем вам! — счастья и процветания. Боже, храни короля!»

Мэрион представилось, как одинокая фигурка покидает древнюю крепость и спешит сквозь туман в Портсмут, навстречу неясному будущему. Правление Эдуарда VIII продлилось в итоге меньше года — всего триста двадцать пять дней.

В комнате послышался скрип, потом шорох и тяжелый вздох. Аллах поднялась с кресла. Мэрион, тоже поднявшаяся с места, заметила, что глаза у няни блестят от слез. Две женщины — молодая и пожилая — заглянули друг другу в глаза.

— Боже, храни короля! — провозгласили они.

Назавтра, ближе к полудню, король предстал перед всем семейством в великолепной темно-синей форме, украшенной золотом. На ее фоне особенно бросалось в глаза его бледное, осунувшееся лицо.

— О, я знаю, знаю, это форма обмирала флота! — с гордостью поведала Маргарет.

— Не обмирала, а адмирала, — поправила ее Лилибет.

На мгновенье усталое лицо нового монарха озарила слабая улыбка. Он посмотрел на Мэрион и сообщил, что едет в Сент-Джеймсский дворец на встречу с Советом престолонаследия. А королева еще лежит в постели.

— А это значит, что когда ваш папа вернется к обеду, он будет уже полноправным королем Англии! — пояснила Мэрион принцессам, когда дверь за их отцом закрылась. — Не забудьте почтить его реверансом!

Маргарет изумленно уставилась на нее:

— Папу? Реверансом?

— Да-да, теперь их с мамой надо приветствовать только так. Непривычно, правда? Давайте немного потренируемся, пока его нет. А то еще упадете ненароком.

До самого обеда они старательно отрабатывали всевозможные книксены и поклоны. Маргарет двигалась особенно порывисто и театрально. То и дело раздавались вспышки хохота.

Когда король вернулся, в холле его встретили двумя безупречными реверансами. Он застыл, как вкопанный, и на лице его отразилось подлинное изумление.

— Что такое, папа? — спустя несколько мгновений спросила Лилибет, чтобы только нарушить тревожное молчание. — Мы неправильно кланяемся?

Георг VI покачал головой. Шея у него напряглась, и на ней отчетливо проступили вены — и явно не от привычного заикания. Судя по всему, и для него настал миг откровения. Теперь и он получил неопровержимые доказательства того, что невозможное свершилось. Он действительно стал королем Англии.

Отец посмотрел на дочек глазами, полными слез, теребя тощими пальцами адмиральскую фуражку, украшенную золотым плетением. А потом склонился к принцессам, притянул их к себе и крепко обнял.

Часть третья

Букингемский дворец

Глава тридцать седьмая

— Кажется, мы знакомы, — обратилась к Мэрион юная девушка, остановив ее на Виктория-стрит.

Ее лицо тоже показалось Мэрион смутно знакомым. На девушке была меховая шубка, защищавшая ее от холодного февральского ветра. И тут Мэрион осенило.

— Дебо! — воскликнула она, узнав сестру Декки. Воспоминания о вечерах, проведенных на Ротерхит-стрит, полоснули ее, точно острым ножом. Ей вдруг стало так больно и горько, что перехватило дыхание. «Всё в прошлом», — заверила она себя и глубоко вздохнула. — Как… как твои дела?

Дебо закатила большие зеленые глаза.

— Сносно, если не учитывать всего того, что выпало на мою долю.

Подмышкой Мэрион зажала газету, на первой полосе которой темнел фотоснимок военных событий в Испании. Мадрид, осажденный правительством, пытался отбить атаку войск Франко. Сотни волонтеров со всего света погибли. К горлу Мэрион подкатил ком. Неужели в числе погибших и Эсмонд с Деккой? Вдруг Дебо имеет в виду именно это? Сама не своя от волнения, Мэрион спросила, живы ли они.

— Да, они уже давным-давно вернулись. Эсмонд там заболел дизентерией. Но сейчас уже поправился и работает в рекламной конторе.

Понадеявшись, что после этих событий Валентин и вовсе передумал ехать в Испанию, Мэрион с облегчением спросила:

— А что тогда у тебя стряслось?

В зеленых глазах полыхнуло негодование.

— Как, по-твоему, я выйду за герцога с моей-то семейкой?!

Мэрион спрятала улыбку. Она ведь совсем позабыла, что выгодное замужество — главная цель Дебо.

— Ты про Юнити слышала? Она в Германии, у фюрера! Они каждый день вместе обедают! Просто неразлейвода! — Дебо вскинула руку, скрестив указательный и средний пальцы, чтобы продемонстрировать, до чего же близки фюрер и ее сестра.

Улыбка на губах Мэрион тут же погасла:

— Какой ужас.

— И это еще не все! Моя сестра Диана влюбилась в Освальда Мосли!

— В того, кто возглавляет Британский союз фашистов?

— В него самого! Ради него она даже мужа бросила, а Мосли ушел от жены! Честно сказать, теперь у меня только и надежда, что на твоих господ.

— На моих господ?

— На короля с королевой.

Мэрион нахмурилась. Из всех признаний Дебо это потрясло ее сильнее всего. Как-никак, никто пока не возлагал на нового монарха с супругой особых надежд.

Драматичная история с отречением закончилась точно страшный взрыв, но, когда дымная завеса рассеялась, стало очевидно, какой серьезный урон нанесен монархии. Новый правитель не мог похвастаться особой популярностью. Скромность Георга VI и заикание, с которым он так и не смог пока справиться, порождали слухи о том, что человек он болезненный и безвольный. Злопыхатели поговаривали, что он не доживет и до майской коронации и уж тем более не вынесет бремени монархии. Но теперь у короля хотя бы будет поддержка в лице Дебо!

Мэрион улыбнулась своей собеседнице:

— Они будут очень признательны тебе за поддержку.

Дебо пожала плечами.

— Ну, это все потому, что они возродили балы дебютанток. Теперь уж меня точно заметит какой-нибудь славный пожилой герцог, и мы будем жить долго и счастливо в богатом поместье за городом! — заявила она и посмотрела на часы. — Ох, да я ведь к парикмахеру опаздываю! Кстати, от Валентина весточек не было?

«С какой стати ему мне писать? — чуть не вырвалось у Мэрион. — Мы ведь расстались почти год назад!» Но тут в памяти вспыхнули его темные, смеющиеся глаза, и в сердце снова вонзился незримый клинок. И все же она нашла в себе силы скрыть нахлынувшие чувства и решительно покачала головой.

— Он ведь в Испанию уехал. Ты слышала? — возбужденно проговорила Дебо.

Мэрион захлестнул ледяной ужас. Перед глазами встал снимок из газеты, которую она прижимала к себе. Разбомбленный Мадрид, плачущие вдовы, склонившиеся к телам погибших мужей…

— Во… воевать? — пролепетала она.

— Ну а зачем еще? Ладно, мне пора, — бросила Дебо и растворилась.

Мэрион медленно направилась к дворцу. Конечно, теперь Валентин живет своей жизнью, и его дела не должны ее касаться. Но несмотря на это, внутри в один миг все словно оборвалось и рухнуло, как рухнули сегодня утром тяжелые портьеры вместе с ламбрекеном и массивной латунной планкой у нее в комнате, чудом не задев ее саму.

Тогда-то она с удивлением обнаружила, что дворец ветшает и разрушается, чего, конечно, никак нельзя было сказать по парадным залам. А еще в нем было ужасно холодно — настолько, что она промерзала до костей. И огонь в камине ни капельки не согревал комнату. Ветер завывал в дымоходе, точно тысяча опечаленных призраков. Учитывая незавидное положение монархии и крах ее любви, трудно было не усмотреть в этом всем метафору.

Она вошла в дворцовые ворота, расправила плечи и кивнула полицейскому. Если с чувствами уже ничего не поделать, то монархии еще можно помочь. Как-никак, теперь это ее обязанность.

Вот только, поднимаясь по винтовой лестнице к себе в комнату, она никак не могла выбросить из головы Валентина. Ей отчетливо вспомнился лукавый взгляд его темных глаз. А когда она вошла в ванную, на нее тоже уставились черные глазки — не менее лукавые и шаловливые.

Это была… мышь! Она восседала на полотенце Мэрион и дерзко смотрела на вошедшую. Казалось, появление Мэрион ни капельки ее не испугало. Напротив, она явно считала себя хозяйкой этих покоев.

Мэрион пулей выскочила в коридор — скорее от неожиданности, чем от страха. Ее ванная комната была расположена по соседству с широким коридором, выстеленным линолеумом, который был во дворце почти повсюду. Она заметила в дальнем конце коридора какое-то движение и узнала дворцового почтальона — человека, чье существование неимоверно ее поразило, когда она только о нем узнала. Она не сразу привыкла к тому, что дворец, по сути, представлял собой большую деревню с коридорами-улочками. Несмотря на то что Мэрион не раз тут бывала до переезда, она и помыслить не могла, что он такой огромный. Ее короткие визиты не давали никакого представления об истинном положении дел.

Почтальон неспешно приблизился к ней, немелодично насвистывая себе под нос какой-то нестройный мотив.

— У меня в ванной, на полотенце мышь! — сообщила ему Мэрион.

Почтальон был круглолицым, румяным толстячком. Он поднес палец к губам и заговорщически склонился к Мэрион.

— Не шумите так громко! А то до нее много охотников найдется!

— Очень смешно, — Мэрион скрестила руки на груди. — Мне-то надо ее прогнать!

— Вам надо послать за королевским крысоловом. Он морит мышей и крыс. Посмотрите в справочнике, как его найти. Чао, моя дорогая! — сказал он и, присвистывая, удалился.

Мэрион вернулась к себе в комнату и переступила через поверженные останки шторы. В стене над окном глубокими ранами темнели дыры от планки. А на столе лежала увесистая книга, которую и имел в виду почтальон. Толщиной она была с дюйм, а на обложке поблескивали королевская корона и надпись: «Отделения и адреса королевских придворных, государственных сановников и королевских служащих».

В свой самый первый вечер во дворце Мэрион с изумлением пролистала этот справочник. Оказалось, что в ветшающем замке живет свыше четырех сотен придворных, большинство из которых может похвастаться причудливыми и непонятными титулами. Например, был среди них не только страж золотой и серебряной казны, но и стеклянной и даже фарфоровой! А еще в списке можно было найти потомственного сокольничьего и смотрителя воронов, смотрителя лебедей, хранителя баржи, королевского историографа, полковника придворной кавалерии. Также в нем значились первый и главный военно-морской флаг-адъютант и сотни конюших, почетных конюших и церемониймейстеров.

Листая страницы, Мэрион не верила своим глазам, не зная, что и думать об этом огромном перечне. Считать ли его романтичным — или это лишь блажь и нелепица? Раньше она без оглядки выбрала бы второе. Но теперь, став частью королевского двора, она поймала себя на том, что ответить на этот вопрос не так-то просто.

Привыкать пришлось не только к размерам дворца и его запустению. Обеды с господской семьей теперь навечно ушли в прошлое. Отныне Мэрион должна была есть в обществе других придворных.

Расстояние между ее комнатой на самом верхнем этаже, с видом на улицу Мэлл, до придворной обеденной залы, которая располагалась на первом этаже и окна которой выходили в сад, было пугающе огромным — нужно было пересечь бесчисленные коридоры и завернуть за множество углов, как две капли воды похожих друг на друга. Первые несколько раз Мэрион даже опаздывала на обеды и входила в залу уставшая и раздосадованная.

Сперва ее пугали эта просторная, многолюдная зала и огромный стол, уставленный тарелками с изображением королевского герба, по обеим сторонам от которых, точно крылья, поблескивали серебряные приборы. А вокруг теснились роскошные серебряные вазы с цветами, серебряные же графинчики с уксусом и маслом, высокие горы салфеток, изысканные хрустальные бокалы. Были в зале и лакеи в красно-золотых костюмах — обслуга для обслуги.

Впрочем, придворные выглядели вовсе не как слуги. У королевских фрейлин были густые, блестящие волосы и стройные, изящные фигуры. Конюшие могли похвастаться аристократичными чертами лица — можно было подумать, что все они происходили из знатных, древних родов, и у каждого из них даже был свой фамильный герб. Мэрион казалось, будто она — новенькая ученица в какой-то престижной школе. И она сразу почувствовала, что ей здесь вряд ли понравится.

Однако она быстро привыкла к новой обстановке и даже стала узнавать многих придворных. Но сегодня на соседний стул опустился какой-то незнакомец. Смуглый, стройный, с точеными чертами лица. Волосы у него были густые и темные, а брови — кустистые. Стоило ей разглядеть незнакомца повнимательнее, и сердце так и подпрыгнуло в груди:

— Мистер Ласеллс!

Щеки ее залил румянец. Она вдруг испугалась, что ее радость покажется собеседнику слишком уж бурной.

Мистер Ласеллс вскинул бровь и сдержанно улыбнулся:

— Как вам дворец, мисс Кроуфорд? Нравится?

Мэрион, уже успевшая оправиться от смущения, доверительно посмотрела на него.

— Буду с вами честна, мистер Ласеллс, моя комната того и гляди рассыплется в пыль, а в ванной я сегодня обнаружила мышь!

Конюший, сидевший чуть поодаль, живо присоединился к разговору.

— Всего одну? — шутливо поинтересовался он. — У меня вот их целых три!

По столу прокатилась волна смеха. Ласеллс промокнул рот салфеткой.

— М-да, реставрация что-то запаздывает, — изрек он.

Послышался новый взрыв хохота, а потом все возобновили прежние беседы. Мэрион взяла вилку и принялась разделывать свою порцию копченого лосося. Мрачное настроение сменилось приподнятым — даже кокетливым. Неужели это все из-за Ласеллса? Мэрион вдруг поймала себя на том, что жаждет его внимания.

— Между прочим, я хочу вам пожаловаться еще на кое-что, — заговорщическим тоном поведала она, склонившись к своему соседу. — В нашу прошлую встречу вы ввели меня в заблуждение!

— В самом деле, мисс Кроуфорд? Что же я такого сказал? — Мистер Ласеллс свел кустистые брови и сощурил черные глаза.

Мэрион улыбнулась уголком рта:

— Вы сказали, что король будет править еще не один год. И что принц Уэльский ни за что не женится на миссис Симпсон!

Ласеллс внимательно посмотрел на нее, но Мэрион выдержала этот взгляд. Он первым потупился и невесело улыбнулся:

— Справедливое замечание, мисс Кроуфорд. В первом случае речь шла о сведениях, переданных мне третьими лицами. А во втором — о моем самостоятельном допущении. Но я ошибся — в этом вы совершенно правы.

Мало перед кем высокомерный Ласеллс согласился бы признать свою ошибку. Мэрион ощутила триумф и неподдельный восторг.

— Как к папочке хочется! — пожаловалась как-то раз Маргарет.

— Нельзя. Он занят тем, что правит страной! — ответила Лилибет.

У короля и в самом деле редко выдавалась свободная минутка. Искусство правления он постигал прямо в работе — и со всем тщанием. С садоводством пришлось распрощаться — как и с карточными играми перед сном. Но, что самое трогательное, он распорядился переставить игрушечных лошадок поближе к своему кабинету, чтобы слышать, как его дочурки на них катаются, и чувствовать присутствие девочек.

— Вечно он с этим мистером Ласеллсом, а на нас времени нет! — жалостливо воскликнула Маргарет. — А тот мне вообще не нравится! А вам? — неожиданно спросила она у Мэрион, и та смущенно зарделась.

— Ха! — победоносно вскричала младшая принцесса. — Да Кроуфи влюблена в мистера Ласеллса!

— Ну уж глупости! — рассерженно перебила ее Мэрион.

И все же стоило признать, что Ласеллс очень ей нравился. Он был интересным и весьма эрудированным собеседником, пускай временами и чересчур высокомерным. Она всегда с нетерпением ждала встреч с ним за обедом и всякий раз расстраивалась, если он уезжал с королем по делам и не приходил.

Он не имел обыкновения заглядывать в классную комнату, где Мэрион проводила с девочками занятия. Поэтому, когда одним прекрасным днем Мэрион увидела его на пороге — высокого, смуглого, явно чем-то раздосадованного, — она не смогла сдержать изумления. Глубоко вздохнув, чтобы унять взволнованный стук сердца, она воскликнула:

— Мистер Ласеллс!

Он окинул подозрительным взглядом комнату — просторную, светлую, с окнами, выходящими в сад. Сперва занятия планировалось проводить на верхнем этаже, в комнате, в которой учился еще сам король, когда был ребенком. Но когда они с Мэрион отправились смотреть эту комнатку — а она оказалась крошечной, с мрачными, зарешеченными окнами, — король торопливо захлопнул дверь и воскликнул: «Нет, это никуда не годится!»

Девочки, сидевшие за партами, мигом обернулись к нежданному гостю. Маргарет одарила его поистине ангельским взглядом.

— Меня постоянно вызывают на встречи с его величеством, — недовольно послышалось из-под густых усов.

— Но это ведь входит в ваши обязанности, разве не так, мистер Ласеллс? — поинтересовалась Маргарет.

Ласеллс остановил на ней строгий взгляд.

— Совсем необязательно. Особенно если в итоге оказывается, что его величество вовсе меня не ждет, — продолжил он и посмотрел на Мэрион. — Телефонистка сказала, что вызов поступил из этой комнаты, — добавил он и кивнул на телефон.

Аппарат, к слову, поставили в классной комнате совсем недавно. Принцесса Маргарет особенно любила с ним играть. Мэрион посмотрела на нее, вопросительно вскинув брови. Та состроила невинный вид и захлопала длинными ресницами.

Ласеллс бросил на Маргарет предупреждающий и вместе с тем подозрительный взгляд и вышел. Но прежде чем переступить порог, встретился глазами с Мэрион. От дружелюбной усмешки, которую она так часто видела за обеденным столом, не осталось и следа. На лице его застыло ледяное презрение. Презрение не только к ее неспособности тщательно следить за своими ученицами, но и к ней самой. Мэрион вдруг заполонило отчаяние, а вместе с ним — и злость на Маргарет, которая явно нарочно все это подстроила, чтобы повеселиться.

Не успела дверь за мистером Ласеллсом захлопнуться, как маленькая шалунья залилась звонким смехом.

— Маргарет! — строго осадила ее Мэрион.

Та устремила на гувернантку невинный взор:

— Это все кузен Галифакс!

— Что же нам с ней делать, Кроуфи?! — в отчаянии воскликнула Лилибет.

«О, это еще полбеды, — подумала Мэрион. — Как теперь быть с Аланом Ласеллсом — вот в чем вопрос».

Глава тридцать восьмая

На смену зиме пришла весна. Когда деревья зацвели, армии Гитлера уже успели вторгнуться в Рейнскую область и пересечь Эссен, Дюссельдорф и Кельн, злостно нарушив условия Версальского договора. Разъяренная Франция призвала союзников к вооруженному сопротивлению. Но Энтони Иден, британский министр иностранных дел, заявил в палате общин, что Великобритания поможет Франции лишь в том случае, если та подвергнется нападению, а пока этого не случилось, разумнее пойти по пути переговоров с неприятелем. Мэрион, которая внимательно следила за происходящим, с тревогой вспоминала разговоры о Гитлере на Ротерхит-стрит, в которых его не раз называли «непримиримым».

И такого мнения придерживались не только верхи общества. Даже в обеденной зале для королевских придворных никто не спорил с тем, что «ни в коем случае нельзя доводить дело до войны».

— Не знаю, как вы, а я не виню Джерри[53] за то, что он так бесстрашно во все это вмешивается, — заметил как-то один конюший. — В конце концов, в прошлый раз ему здорово досталось, надо же теперь как-то брать реванш!

До коронации еще оставалось несколько месяцев. Торжество было запланировано на 12 мая 1937 года — ту же дату, что и неудавшаяся коронация Эдуарда VIII. «Прежняя дата, новый король» — как выразился лорд Чемберлен. Мэрион заметила, что такой расклад облегчил жизнь почти всем, кроме производителей сувениров. Миллионы кружек и тарелок с изображением бывшего короля стали теперь никому не нужны.

Нового короля тоже тревожила — нет, скорее, и вовсе ужасала — предстоящая церемония. Королева же наслаждалась примерками наряда для коронации и увлеченно тренировалась ходить по дворцовым коридорам с простыней, натянутой на плечи на манер мантии, и короной на голове.

— Тяжелая она, надо попривыкнуть! — поясняла она дочкам, которые наблюдали за ней, благоговейно затаив дыхание.

Как только на улице потеплело, Мэрион возобновила занятия на открытом воздухе. Она облюбовала вовсе не террасы с балюстрадами и не поросшие пышным цветом окраины сада, а небольшой холмик у ограды, с которого открывался отличный вид на соседнюю улицу.

— Мне бы такое пальто! — воскликнула Маргарет.

В ней уже проявлялся горячий интерес к моде, и она любила оценивать наряды детей, проходящих по улице.

— Смотрите-ка! Там мама! — подала голос Лилибет и кивнула на блестящий черный автомобиль, который неспешно проскользил по улице, поблескивая хромированными деталями. На заднем сиденье мелькнул знакомый профиль.

— Мы теперь так редко с ней видимся… — со вздохом заметила Маргарет.

После переезда в Букингемский дворец у королевы стало вчетверо больше работы. Что ни день, надо было перерезать бесчисленные ленточки на торжественных открытиях и закладывать камни на местах будущих построек.

— Давайте лучше сыграем в «Если»! — живо предложила девочкам Мэрион, лишь бы поскорее нарушить мрачное молчание.

— Давайте! — просияв, согласилась Маргарет и, мигом позабыв все печали, вскочила на ноги и принялась скакать и кружиться.

— Если бы я могла стать кем пожелаю, кем бы я была? Как думаете? — спросила она.

Мэрион широко улыбнулась и по привычке ответила:

— Послушной девочкой?

— Я бы стала… — Маргарет притихла, задумалась и выдала список самых невероятных профессий: — Пиратом! Кинозвездой! Танцовщицей! Авиатором! — Недавно она прочла в «Детской газете», которую девочкам выписывала Мэрион, статью о подвигах женщин-пилотов — Эми Джонсон и Амелии Эрхарт — и необычайно впечатлилась их историями. — А ты? — спросила она у старшей сестры.

Лилибет относилась к этой игре с куда большей серьезностью и всегда старалась не слишком отвлекаться от реального мира.

— Посыльным при лавке мясника, — сказала она наконец, провожая взглядом мальчишку, который пронесся мимо на велосипеде с корзиной, полной мяса.

Это признание привело Маргарет в ужас:

— Посыльным у мясника?! Но ты же тогда обеднеешь!

— Зато у меня появится велосипед, — заметила Лилибет. — А это очень полезно! Я смогу, например, разъезжать по коридорам и доставлять кушанья к обеду. Тогда они не остынут, пока их несут до обеденной залы. — Расстояние между кухней и комнатой, в которой ела королевская семья, и впрямь было огромным. Лилибет, как и всегда, подошла к вопросу с завидной практичностью.

— Что ж, пора вернуться к урокам! — Мэрион поднялась на ноги.

Но тут она заметила, что по зеленой лужайке к ним спешит черная, пышнотелая знакомая фигура. Аллах подошла к Маргарет и взяла ее за руку.

— Тебя ожидает мистер Берли! — сообщила она.

Мэрион недовольно вздохнула. Мистером Берли звали одного из художников, работавших над портретом новой королевской семьи. Человеком он был приятным и обходительным, но появлялся всегда не вовремя, будто нарочно.

Маргарет радостно запрыгала. Она любила внимание и чужие восторги в свой адрес, так что необходимость переодеться в нарядное платье и позировать художнику для нее была новой увлекательной игрой, не более того.

Лилибет же не испытала особого восторга, но как всегда послушно поднялась с места.

— Как хорошо, что мне никуда не надо, — пробормотала она, направившись в сторону озера.

Озеро, поблескивающее, точно зеркало, посреди буйной зелени, окружали пышные ивы. А по центру темнел островок, на котором утки соорудили себе гнезда. Лилибет очень нравилось за ними наблюдать — как и за всеми животными вообще.

Аллах, не по своей воле помешавшая урокам, теперь жаловалась на то, как ей самой без конца мешают работать.

— Но говорят, что после коронации станет поспокойнее, — наконец заметила она. А после начала гневную тираду против Нормана Хартнелла, которому поручили пошить девочкам наряд к церемонии. — Пустить во дворец такого человека!

— Это какого же? — уточнила Мэрион, хотя прекрасно знала, что имеет в виду няня: Норман не раз шутил над гомофобией Аллах и в ее присутствии начинал вести себя еще более жеманно и эпатажно, чем обычно.

Однако мнение Аллах Хартнелла не особо тревожило. Как-никак, теперь его слава достигла зенита. Помимо принцесс, он еще обшивал к коронации фрейлин.

— О, это просто невероятно интересно! — как-то поделился он с Мэрион. — Пришлось искать шелковую тафту и мех горностая! А заодно учиться шить удлиненную тунику!

— Что-что?

— Тунику! Это платье такое, дорогуша, — пояснил Норман, сверкнув зелеными глазами. — Скоро туники будут на пике моды, и мы все в них облачимся!

И все же в хартнелловской бочке меда имелась и ложка дегтя: ведь платье для королевы заказали у той самой мадам Хэндли-Сеймур, которая, по словам Нормана, «безнадежно испортила» королевский свадебный наряд в далеком 1926 году.

Аллах продолжила было изливать на Мэрион поток жалоб, но та попросила прощения и удалилась — в конце концов, надо было найти Лилибет и продолжить занятия.

Гувернантка поспешила к озеру. Его берега пустовали — любознательной девочки в белых чулках и клетчатой юбке нигде не было видно. Должно быть, Лилибет, со всей свойственной ей ответственностью, сама вернулась в классную комнату.

Но тут Мэрион заметила какое-то движение: кто-то шумно плескался в воде.

— Кроуфи! Я хотела поближе посмотреть утиные гнезда — и упала!

Мэрион тяжко вздохнула. В «Банном клубе» Лилибет получила сертификат спасателя. В воде она чувствовала себя комфортно, и опасаться за ее жизнь не было нужды. Но Аллах, конечно, не упустит возможности высказаться по поводу произошедшего.

Мэрион бросилась выручать принцессу. Но тут мимо нее промелькнул какой-то черным вихрь, а мгновенье спустя послышался громкий всплеск. Кто-то ее опередил!

В насквозь промокшем костюме, весь в водорослях, Алан Ласеллс был мало похож на самого себя.

— Я умею плавать! — с негодованием сообщила ему Лилибет — тоже промокшая до нитки. — И сдавала экзамен! Мне за него даже сертификат спасателя выдали!

— Это чистая правда, — подтвердила Мэрион.

Она старательно боролась со смехом, но вместе с тем была страшно напугана. Страшно ей было оттого, что этот инцидент, случившийся вскоре после происшествия с телефоном, вполне мог переполнить чашу терпения Ласеллса. А смешно — потому что на его аристократичном лице застыло застенчивое выражение, а еще — зеленоватая слизь.

— Я увидел ее из своего окна, — с трудом переводя дыхание, поведал личный секретарь короля. — Мне показалось, что она тут совсем одна!

Мэрион остановила взгляд на его широких плечах, еще отчетливее, чем всегда, обозначившихся под мокрой рубашкой, а когда он снял ее, чтобы выжать воду и вытереть лицо, она увидела его худую, но вместе с тем мускулистую грудь. Он начал спешно вытираться, а влажная кожа поблескивала в лучах солнца. Мэрион затаила дыхание. Сердце взволнованно заколотилось.

Она с трудом заставила себя сосредоточиться на грозящих ей неприятностях: Лилибет вымокла до нитки, а Аллах, узнав об этом, непременно направится к самой королеве.

— Пойду провожу принцессу во дворец, пока… — начала было она, но осеклась: ей не слишком хотелось делиться с секретарем своими переживаниями. Вряд ли от него можно было ждать сочувствия. А особенно если он еще не простил ту выходку с телефоном.

— Пока няня-дракониха ни о чем не прознала? — уточнил он.

От воды его темные волосы сделались и вовсе черными. Прямой, будто вычерченный по линейке, пробор исчез, а все пряди спутались, придав ему сходство с пятнадцатилетним мальчишкой.

— Можно и так сказать.

— Предлагаю укутать принцессу в мою одежду, — предложил Ласеллс, кивнув на свое пальто, которое скинул, прежде чем броситься в воду, — и провести во дворец через мои комнаты. Они как раз выходят прямо в сад. Принцесса вымоется в моей ванной, а вы принесете ей сухую одежду. Дракониха ни о чем не узнает!

Мэрион удивленно посмотрела на секретаря. С какой стати он вдруг решил ей помочь? Объективных причин для этого не было. Может быть, он уже и думать забыл о телефонном инциденте? В конце концов, тот произошел несколько месяцев назад.

— Спасибо, — с благодарностью произнесла она, очарованная его поступком.

Комнаты, в которых жил Ласеллс, были обставлены куда роскошнее, чем ее спальня. Пока Лилибет принимала горячую ванну, Мэрион присматривала за ней. Она успела заметить в покоях секретаря дорогие ковры, диваны, серебристые портсигары, зеркала, начищенный до блеска пол. Дверь в спальню была приоткрыта, и сквозь эту щель она разглядела краешек широкой двуспальной кровати, застеленной голубым бельем, и внутри у нее вдруг вспыхнуло какое-то странное чувство.

— Уютные у вас комнаты, мистер Ласеллс.

— Зовите меня Томми. Как и все остальные, — попросил он, тщательно вытирая голову полотенцем.

— А вы меня — Мэрион.

На каминной полке стояло фото в рамке, с которого на Мэрион смотрела властного вида блондинка.

— Это моя супруга, — пояснил Ласеллс. — Дочь вице-короля Индии.

Мэрион вдруг кольнула ревность, чего она никак не ожидала. Девушка заметила, что к ее юбке пристали травинки, а помада, которой она накрасила губы утром, уже вся смазалась. А между тем Ласеллс внимательно наблюдал за ней.

— А как ее зовут? — храбро поинтересовалась она, стараясь сохранять невозмутимость, хотя на щеках уже вспыхнул предательский румянец.

— Джоан, — ответил Ласеллс.

Он стоял совсем близко. Его шелковый халат с узором пейсли, перехваченный на талии поясом, свободно облегал стройную фигуру. В нос ей ударил его пьянящий аромат. Она вдруг подумала о его обнаженном теле, скрывавшемся под халатом.

— Она живет за городом, — добавил он, обжигая ей ухо своим дыханием.

Она нервно заглянула в его темные, глубоко посаженные глаза. В них читался дерзкий, двусмысленный намек, и Мэрион вдруг охватило вожделение. Оно распалило каждую клеточку ее тела, вскружило ей голову. С трудом отведя взгляд от Ласеллса, она посмотрела в окно, на зеленые лужайки, стараясь прийти в себя.

Что на нее такое нашло? Она ведь совсем потеряла голову! О романе с женатым мужчиной, особенно с таким, не могло быть и речи! Как не стыдно даже думать об этом?

— Какой красивый вид, — проговорила она, хотя глаза ей точно застлала пелена.

Ласеллс отошел на пару шагов назад и вернулся к своему привычному тону — дружелюбному, но отстраненному.

— Да, мне тоже нравится. Хотя, когда в саду устраивают большие чаепития, — не особо. Королевские чаепития — все равно что Судный день. Непременно встречаешь тех, кто вроде бы уже давно умер!

Мэрион рассмеялась, не сумев сдержаться. Но в глубине души ее по-прежнему тревожил вопрос: почудился ли ей этот страстный, манящий взгляд — или он был на самом деле.

Глава тридцать девятая

Лето кончилось, прошла осень, наступила зима. Близилось Рождество.

Вернувшись в Эдинбург, Мэрион пришла в ужас от перемен, произошедших с матушкой. Прежде румяная и пышнотелая, она совсем исхудала и погрустнела.

— Я скоро вернусь! Сразу же после коронации! — пообещала Мэрион.

— А то как же, — бесцветным голосом отозвалась та.

— Честное слово! — воскликнула Мэрион.

— Конечно-конечно. Кстати! Питер поступил на работу в новую школу, — поведала миссис Кроуфорд, торопливо меняя тему. — Она где-то на юге, неподалеку от Лондона. Забыла, как называется…

Начался 1937 год. Теперь на всех уроках, которые Мэрион давала принцессам, так или иначе поднималась тема коронации, в которой должны были участвовать обе девочки.

Мэрион, огромной любительнице истории, безумно нравилось делиться с ними всеми тонкостями этой сложной и красочной церемонии, которая зародилась еще в Средневековье. В былые времена в процессии перед его величеством непременно шла королевская цветочница и устилала ему путь цветами. До недавнего времени существовала и должность королевского защитника, который въезжал в Вестминстер-холл верхом на коне в полном боевом облачении и вызывал на поединок всякого, кто осмеливался оспорить право короля на трон. Но в конечном счете их вычеркнули из списка действующих лиц. Королевский уклад жизни все-таки не был чужд модернизации, пускай и шла та совсем не быстро.

Маргарет все эти истории страшно смешили. Она от души хохотала над древними должностями служащих герольдии, вроде «синей мантии», и посмеивалась над новым титулом старшей сестры, «предполагаемой престолонаследницы».

— Наследить — это значит «натаскать грязи»! Я в словаре посмотрела! Выходит, наследница — это грязнуля!

— А вот и неправильно. Титул «наследница» ведь происходит от слова «наследовать», — поправила ее Мэрион, ободряюще улыбнувшись Лилибет, которая от слов сестры заметно сникла.

Было видно, что Маргарет просто сгорает от зависти.

— Так нечестно! — вечно возмущалась она. — Теперь Лилибет считается третьей леди в стране! Она первая после бабушки и мамы!

Май неуклонно приближался, и Мэрион поймала себя на том, что в последнее время с особой тщательностью читает новости в газетах. И пускай все вокруг только и думали, что о церемониях родом из XII века, — кто-то же должен был держать руку на пульсе и не терять связи с происходящим.

Сказать по правде, это чтение день ото дня становилось все тревожнее. Стало известно, что участники осеннего марша из Джарроу и народное одобрение, которого они добились, так и не убедили правительство помочь безработным. Напротив, когда бастующие вернулись в свой родной городок, им урезали пособие по безработице. Но 26 апреля, почти за две недели до коронации, в Испании произошло событие, которое, пускай и ненадолго, заслонило собой все прочие тревоги и волнения. В этот день немецкие и итальянские самолеты совершили авианалет на Гернику — небольшой бакский городок, уничтоженный бомбами почти до основания.

Мэрион в ужасе читала в газете «Таймс» заметки Джорджа Стира о чудовищном нападении на город. Читала о том, как посреди бела дня, когда ничто не предвещало беды, на городок обрушились четыре тысячи снарядов. Мирные жители, среди которых было немало детей и женщин, умерли в своих собственных домах. Их погибло многие сотни, а может, и тысячи! А что же будет дальше?! О масштабной программе перевооружения, которую затеял Гитлер (и которая еще шла полным ходом), были наслышаны все. Но каковы его намерения? Планирует ли он атаку на Британию?

Между уроками или по пути в обеденную залу и обратно она беспокойно вышагивала по коридорам, не в силах отогнать тревожные мысли. Но еще сильнее ее угнетало то обстоятельство, что кроме нее никто во дворце не то что не обсуждал происходящее — но даже, казалось, вовсе о нем не думал.

— А! Кроуфи!

От неожиданности Мэрион так и подскочила на месте. Обернувшись, она увидела королеву — на плечах у той белела простыня, закрепленная на платье булавками, а на голове поблескивала корона. Королева прогуливалась по красному ковру с распахнутой книгой в руках — видимо, так было проще удержать равновесие.

Мэрион присела в учтивом реверансе, но в душе у нее полыхнул гнев. Неужто королева не слышала о Гернике? И ее нисколько не беспокоит Гитлер?

— Вы это читали, Кроуфи? — Королева махнула перед носом девушки книгой.

На обложке черным готическим шрифтом было отпечатано два слова: «Mein Kampf».

— Впрочем, ее достаточно просто пролистать — и сразу получаешь исчерпывающее представление о его невежестве и складе ума, — продолжила королева своим высоким, звонким голосом. — И о его очевидной искренности, что хуже всего. Вы слышали, что всем молодоженам в Германии дарят эту книгу? Прекрасный свадебный подарок, ничего не скажешь.

А потом королева стремительно удалилась. Белый шлейф простыни скользил за ней по красному ковру. Мэрион смотрела ей вслед. Нельзя сказать, чтобы этот разговор ее обрадовал, но, несомненно, принес облегчение.

И вот наконец наступил торжественный день. Ночью никто толком не спал — мешал шум от громкоговорителей, которые проверяли перед церемонией, и крики толпы, доносящиеся с улицы. В пять утра свою громкую музыку затянул полковой оркестр, приступивший к репетиции.

— Как тебе мои туфельки? — спросила Лилибет сестру, приподняв подол платья и продемонстрировав свою серебристую обувь, а заодно и короткие белые носочки, и загорелые, покрытые царапинами ноги.

— А как тебе мой шлейф? — поинтересовалась в ответ Маргарет и с важным видом закружилась в праздничном платье. Алый бархатный шлейф, отороченный горностаевым мехом, заскользил по полу спальни.

Когда младшая принцесса узнала, что у сестры будет шлейф, а у нее самой — нет, она ударилась в слезы. Но эта возмутительная несправедливость была устранена в самые кратчайшие сроки.

— Зовите меня «Летучим шотландцем»[54], — шутливо попросил Норман. — Вуаля — и шлейф готов!

На ощупь шлейф казался легким, почти невесомым.

Принцессы вышли к Мэрион при полном параде — впервые в жизни они нарядились в длинные платья из белого кружева, расшитые серебристыми бантиками, а на головах у них поблескивали маленькие короны из позолоченного серебра, изготовленные на заказ. Маргарет вскинула маленькую ручку и поправила украшение, искрящееся на ее блестящих, золотистых кудрях. Она явно ждала церемонии с большим нетерпением.

А вот ее старшая сестра места себе не находила от тревоги перед таким масштабным торжеством. Репортаж с коронации планировалось передавать по радио на весь мир. Вдоль пути, которым должна была пройти торжественная процессия, выстроили трибуны, а в самом аббатстве зрителей намеревались разместить на галереях, высившихся чуть ли не под самым куполом. Волнение Лилибет было совсем не сложно понять.

Мэрион никак не могла допустить, чтобы к принцессе вернулись навязчивые страхи, и потому предложила ей вести дневник. Девочка с жаром подхватила эту идею и приготовила для этих целей тетрадь, которую предусмотрительно украсила розовой ленточкой, а на обложке красным карандашом написала: «Коронация 12 мая 1937 года. Маме и папе на память о торжестве. От автора. Ваша Лилибет»

— Глядите-ка, а Кроуфи-то как накрасилась! — пристально посмотрев на гувернантку, воскликнула Маргарет. — Уж не перебор ли это? Она, наверное, хочет кого-то охмурить!

— Как-никак, сегодня особенный день, — попыталась оправдаться Мэрион, стараясь сохранять спокойствие.

Вот только Маргарет, в очередной раз сунув свой любопытный носик в ее жизнь, совершенно верно истолковала ее намерения.

Сегодня Мэрион действительно накрасилась куда смелее прежнего, в точности как ее научила продавщица из салона Элизабет Арден[55], расположенного в универмаге «Хэрродс»: нанесла на веки побольше теней, тщательно припудрилась, выбрала помаду на тон темнее. Назывался этот оттенок «Карменсита» и входил в новую линейку помад от мисс Арден. Бойкая продавщица убедила Мэрион купить в придачу и новые духи под названием «Голубая трава».

Маргарет, с виду очень довольная собой, подошла к окну.

— Вы только посмотрите на эти толпы! — с нескрываемым ликованием воскликнула она. — И все собрались на нас посмотреть!

Мэрион отвела девочек вниз, в гостиную. В этой роскошной комнате уже было полно народу. Собравшиеся пили кофе, стараясь не забрызгать праздничные наряды. В воздухе висел слабый, но узнаваемый запах нафталина.

Лакей протянул Мэрион чашечку кофе, и она с благодарностью ее приняла. Сегодня ей, пожалуй, понадобятся литры этого живительного напитка. Процессия должна была выдвинуться из дворца в одиннадцать, а вернуться никак не раньше пяти.

Лилибет оглядела помещение. На ее лице застыло выражение, которое Мэрион уже однажды видела. Вот только сегодня в гостиной не оказалось принца Филиппа, хорошенького мальчишки, с которым она познакомилась на свадьбе герцога Кентского. Хотя его кузина Марина, в серебристом кружевном платье и с изысканной тиарой на голове, была здесь. На ее лице играла улыбка, но о чем она думала в эти минуты? Раньше Марина смотрела на герцогиню Йоркскую свысока, а теперь та приобрела неоспоримое преимущество.

В гостиной появилась знакомая высокая фигура, и у Мэрион перехватило дыхание. В армейском мундире, со сверкающим наградным крестом на груди Томми был особенно хорош собой. Он вошел не один, а с той самой высокомерной блондинкой. В жизни Джоан Ласеллс была еще красивее, чем на фото. Она явно имела в обществе большой вес, потому что приветствовала собравшихся в комнате представителей знати как давних друзей, коими они ей, по всей видимости, и являлись.

Мэрион вскинула голову, чтобы только не встречаться взглядом с дерзкими, проницательными, жестокими глазами Ласеллса.

— Мэрион! — воскликнул он, скользнув по ней взглядом. — Выглядите великолепно!

— Спасибо, Томми. Вы тоже!

Неужели парфюм от мисс Арден и впрямь сделал свое дело? Мэрион чувствовала, что Ласеллса так и тянет к ней, но боялась, что это ей только чудится.

— Томми! — позвала Джоан своего супруга.

Мэрион заглянула в его темные, глубоко посаженные глаза.

— Вам, кажется, пора.

— Да. — Он на мгновенье задержал на ней взгляд, а потом удалился.

Она смотрела ему вслед, на спину, сокрытую под плотной тканью мундира, и вспоминала влажную от воды кожу.

— Ну и скатертью дорожка, — шепнул кто-то ей на ухо.

Мэрион испуганно обернулась и увидела Хартнелла — он лукаво смотрел на нее своими зелеными глазами и улыбался. Его волнистые волосы были аккуратно зачесаны назад, а на коренастой и мускулистой, точно он был грузчиком, а вовсе не модельером, фигуре безупречно сидел эффектный двубортный пиджак серебристого цвета.

— Норман!

— Ваша фея-крестная тут как тут, — отозвался он. — Макияж превосходный, — отметил он, легонько коснувшись ее щеки. — Очень притягательный.

Мэрион тепло улыбнулась:

— Как же я рада, что вы пришли!

— Должен же кто-то следить, чтобы платья не разошлись по швам! Имен называть не стану, но некоторые дамочки больше похожи на сардельки — так бездарно сшиты их наряды!

Мэрион захихикала. Мимо мелькнула черная высокая тень и направилась к двери. Она невольно проводила ее взглядом.

— Да вы, никак, по уши влюблены! — насмешливо заметил Норман.

— Что за чушь! Об этом и речи быть не может! Он, к вашему сведению, женат!

Норман склонил голову набок:

— И что же?

Комната потихоньку пустела: пэры с супругами один за другим выходили на улицу и рассаживались в экипажи. Карета принцесс ждала своих пассажиров у главного входа.

— Ну что ж, Золушка, до новых встреч, — произнес Норман, ласково подтолкнув Мэрион к выходу. — Пора на бал!

Глава сороковая

— «Когда папу короновали, старинные своды аббатства озарил чудесный свет…» — вслух прочла Мэрион, держа в руках украшенную ленточкой тетрадь Лилибет. — Какое красивое описание! — похвалила она, подняв глаза от страницы.

Они сидели в дворцовом саду на изумрудной траве под сенью раскидистого дуба. Лилибет только что закончила свою хронику великого дня и теперь старательно плела венок из маргариток.

— Думаете, маме с папой понравится? — робко спросила она.

— Не то слово! Ни один историограф не написал бы лучше! — подбодрила ее Мэрион.

«Даже королевский историограф», — подумала она. Этот таинственный человек с величественным титулом еще ни разу не появлялся в обеденном зале для придворных и оставался для Мэрион настоящей загадкой.

Лилибет повалилась на траву.

— И все-таки это был чудесный день, да, Кроуфи?

— Это уж точно!

Со дня коронации минула уже неделя, а Мэрион до сих пор не могла поверить, что все произошло на самом деле, а не пригрезилось ей во сне. Лошадей и экипажей давно и след простыл, наследные принцы и знаменитости, съехавшиеся со всего света, вернулись в родные края. Но воспоминания остались, да и все разговоры, так или иначе, сводились к обсуждению недавних торжеств.

— Давайте сыграем в «Видели ли вы»! — с энтузиазмом предложила Лилибет.

Это была ее любимая игра, к тому же в этот раз у нее было значимое преимущество, и не одно: во-первых, она пересекала зал аббатства в составе процессии, а во-вторых, во время коронации сидела в королевской ложе, как раз за троном королевы, и разглядела куда больше, чем Мэрион — со своего места, на галерее под самой крышей. И Лилибет сполна воспользовалась этими преимуществами — от ее взгляда не укрылось ничего. Каждый раз, когда они с Мэрион затевали эту игру, вскрывались все новые и новые подробности.

— Видели ли вы миссис Ронни? — со смехом начала Лилибет. — Она вся была в бриллиантах, да еще таких огромных — даже больше, чем у бабушки!

Камни и впрямь были гигантские! Мэрион — и та их разглядела. Но ожидать от миссис Ронни Гревилль иного было бы странно.

— Она просила меня звать ее не леди, а владычицей пивной, — со смехом поведала Лилибет.

Миссис Ронни была дочерью несметно богатого шотландского пивовара и известной светской львицей, которая очень любила сводить близкие знакомства с влиятельными и богатыми людьми. Так, например, она сумела стать близкой подругой королевы Марии, а все благодаря хитрой уловке — пообещала королеве, что непременно завещает королю свое великолепное поместье в Суррее, и тем самым обеспечила себе местечко в самом центре королевского круга.

— А махараджей и принцев в тюрбанах, украшенных драгоценными камнями, вы видели? — поинтересовалась Лилибет. Эти гости вызвали у нее особый восторг, и она часто о них вспоминала. — А какая упряжь была у лошадей, которые везли их экипажи! Просто загляденье!

Мэрион живо вспомнилась длинная процессия из разодетых в пестрые наряды, расшитые драгоценными камнями, принцев и вельмож; вспомнились их резвые, стройные кони. Казалось, это красочное шествие явилось прямиком из сказки — шелка переливались на солнце, перья покачивались на ветру, на изящных руках поблескивали изысканные украшения.

— И солдаты наши — красавцы, каких поискать, — с легкой мечтательностью заметила Лилибет. Очень уж ей понравились форменные мундиры.

— А как они здорово держали строй! — добавила Мэрион, вспоминая солдатский марш.

Все в строю двигались слаженно и безупречно. Никто из солдат ни разу не сбился с шага. А когда все они выстроились перед дворцом, шеренга получилась изумительно ровной, словно вычерченной по линейке.

По улице Мэлл, украшенной флагами с изображением королевского герба и с обеих сторон уставленной зрительскими трибунами, спешили экипажи. В одном из них за узорчатым стеклом мелькнул величественный профиль королевы Марии в великолепных золотых украшениях. Рядом с ней сидела ее золовка, королева Норвежская. А сзади, в своей отдельной карете, ехали маленькие принцессы, с интересом наблюдая за происходящим за окном.

— Маргарет так старательно махала зрителям, что у нее даже корона упала, — снисходительно заметила Лилибет, тряхнув головой. — А уж какой шум там стоял, Кроуфи! Аж уши закладывало! Люди не просто приветствовали экипажи — они вопили что было мочи!

Многочисленные зеваки — а их было даже больше, чем на праздновании королевского юбилея, — заполонили парк и тротуары, а некоторые даже взобрались на мемориал Виктории.

— Кое-кто даже на деревья залез! — с изумлением припомнила Лилибет. — Не пожалев праздничных нарядов!

Но когда наконец показалась золотая церемониальная карета, в которой сидел сам король, на мгновенье воцарилась полная тишина. Благоговейный взгляд толпы был прикован к великолепному экипажу, украшенному сусальным золотом, плюмажами и фигурками тритонов и увенчанному короной. Карету везли восемь белоснежных лошадей, и у каждой был свой кучер, облаченный в мундир с золотыми голунами. А за каретой вышагивали бифитеры[56] в красных мундирах, кавалеристы в сверкающих шлемах и другие солдаты в церемониальных костюмах, от красоты которых захватывало дух.

Сперва воцарившуюся тишину разбавлял лишь тихий звон упряжи, цокот копыт и стук колес. А потом, то нарастая, то стихая, точно рев прибоя, грянул громовой шум — взвыли фанфары, застучали барабаны, заулюлюкала толпа. Процессия все не заканчивалась — прошли маршем шотландские волынщики, а за ними — канадская конная полиция, пешие сикхи, премьер-министры со всех краев империи. Новые участники шествия не только восхищали публику, но и расцвечивали собой пестрый ковер истории, который сплетался прямо на глазах у собравшихся.

Сама же Мэрион добиралась до аббатства в автомобиле для придворных, а не в карете. Автомобиль двигался в объезд шествия, по маленьким улочкам. И все же по пути им встретилось несколько заплутавших карет. На козлах больших экипажей, принадлежащих знатным семьям из провинций, сидели кучера, плохо знавшие Лондон. Не раз приходилось видеть, как дверца такого экипажа распахивалась, и из нее высовывался какой-нибудь с виду весьма состоятельный господин и командовал громовым голосом: «Езжай на Пикадилли-Сёркус!» Оуэну даже приходилось несколько раз останавливать автомобиль и предлагать помощь заблудившимся гостям.

— А вы что видели в аббатстве? — полюбопытствовала Лилибет. — Нас видели?

— Ну конечно! От таких красавиц просто глаз было не отвести! — воскликнула Мэрион.

Маленькие, но чинные фигурки в отороченных мехом мантиях, украшенных тесьмой, и в самом деле приковали к себе всеобщее внимание, стоило им только зайти в зал. Но больше всего Мэрион тронул предупреждающий взгляд, которым Лилибет наградила младшую сестру, пока они рассаживались на своих местах в королевской ложе. Маргарет, начавшая было, по своему обыкновению, вертеться на стуле и болтать ногами, как она это часто делала в классной комнате, мигом оправилась и присмирела.

— Маргарет хорошо себя вела?

— Да, она очень старалась, — с ласковой снисходительностью ответила Лилибет. — Мне всего-то пришлось одернуть ее разок-другой, когда она стала слишком уж шумно играть с молитвенником. Расскажите лучше, что еще вам запомнилось?

— Дай-ка подумать… — Мэрион прикрыла глаза.

В памяти тотчас вспыхнули картины церемонии: алтарь, покрытый вышитым шелком, а на нем — сверкающая золотая тарелка; величественные балконы аббатства, украшенные золотисто-алой парчой; трон для коронации[57], поставленный по центру бескрайнего золотого ковра — такой неприметный посреди столь пышного убранства, но вместе с тем бесконечно значимый; знатные дамы, одновременно склонившиеся перед королевой Марией, точно заросли камыша под порывами ветра; преклоненные колени, клятвы, присяги, мечи, скипетры и державы; нарядный блеск диадем и ожерелий в лучах яркого света; колокольный звон, слившийся с торжественным ревом труб и громом канонад… Все эти впечатления были столь яркими и сильными, что выбрать одно было очень трудно.

— А пэров видели? — спросила принцесса, старательно доплетая венок.

— Мне очень понравилась «Имперская корона», — призналась Мэрион.

Этот духоподъемный марш был сочинен молодым, но очень многообещающим композитором Уильямом Уолтоном специально к коронации.

Орган стоял прямо под ложей, в которой сидела Мэрион, и она отчетливо чувствовала, как сотрясается от его торжественных звуков пол у нее под ногами. Соседний балкон занимали мальчики-хористы в белоснежных одеждах, с волосами, разделенными безупречно ровным пробором. Мэрион наблюдала, как они, пережидая особенно долгие части церемонии, со скуки тайком щипали друг дружку.

— А чья свита вам больше понравилась: мамина или папина?

Мэрион задумалась. Свита короля, пускай и разодетая в пух и прах, состояла по большей части из пожилых церковнослужителей. Конец его плотной, обшитой мехом мантии придерживал один-единственный паж в блестящем наряде. А вот шлейф королевы, который отличался красотой и изяществом отделки, придерживали шесть красавиц из высшего общества, чьи платья сшил сам Норман. Больше всего ему приглянулась невысокая дама с «мысом вдовы»[58], леди Урсула Мэннерс, которую он ласково окрестил проказницей. Куда меньше ему нравилась «старая летучая мышь», больше известная как герцогиня Норфолкская, «правительница гардеробной»[59]. Она шла следом за красавицами в пышном платье, отороченном мехом, излучая безграничную надменность.

Наряды, сшитые Норманом, потрясали воображение. Это были платья из атласа с пышными рукавами, украшенные изображением элегантных колосьев.

— Это вовсе не вышивка, дорогуша! Вышивками впору скатерти украшать, — припомнились Мэрион его слова. — Это пайетки!

От воспоминаний ее отвлекла Маргарет, прибежавшая от художника, который еще не успел закончить семейный портрет. Она пересекла лужайку и плюхнулась на траву рядышком.

— Пожалуй, свита королевы мне понравилась больше, — сказала Мэрион, припомнив вопрос Лилибет.

Маргарет с интересом уставилась на них.

— Вы что, играете в «Видели ли вы»? А можно с вами? Вы видели, как доктор Лэнг потерял ленточку?

Это была по-настоящему скандальная история. Архиепископ повязал на корону справа тоненькую красную ленточку, чтобы не ошибиться и не надеть ее на монарха не той стороной. Но когда подошло время, ленточка таинственным образом исчезла. Несколько томительных секунд архиепископ судорожно крутил тяжелую корону в руках, силясь отыскать свою метку.

— Ты же знаешь, папа не любит, когда об этом болтают. — Лилибет смерила сестру неодобрительным взглядом. — Возложение короны — очень серьезный и ответственный момент!

— И очень красивый, — заверила ее Мэрион, бросив предупреждающий взгляд на Маргарет, которая от переизбытка энергии беспокойно колотила подошвами по траве.

— Да! Папа был похож на короля из Средневековья! — смягчившись, отозвалась Лилибет. — Особенно в этой великолепной золотой мантии!

— Которая выглядела точь-в-точь как банный халат, — со смехом подметила Маргарет.

— А вот и нет. Она была великолепна, — строго сказала Мэрион, нисколько не покривив душой.

В миг, когда на голову монарха возлагали корону, всеобщее внимание устремилось к худощавой, бледной фигуре на троне, а все остальное, казалось, перестало существовать.

Лилибет взяла свою тетрадь и прочла вслух:

— «А когда короновали маму, супруги пэров тоже надели свои короны, одновременно, точно по мановению волшебной палочки, подняв в воздух руки в белых перчатках!»

Маргарет отбросила в сторону начатый было венок, потеряв к нему всякий интерес. К ее платью пристало несколько стремительно увядающих маргариток.

— Нас с Лилибет приветствовали громче всех, когда мы возвращались домой в бабушкиной карете! — довольно заявила она. — На какой-то из крыш поставили прибор, чтобы замерять шум толпы. Наш оказался громче, чем мамин с папой!

Мэрион знала, что очень многие наблюдали за шествием с крыш, а в домах, расположенных по пути следования кортежа, за баснословные суммы продавались места у окон.

— Потом нам еще пришлось надевать короны и выходить на балкон! И не один раз, а сто, а может, и тысячу! И толпа внизу так шумела, так аплодировала! — припомнила Маргарет, и ее глаза восторженно заблестели.

— Люди пели национальный гимн, несмотря на дождь и темноту, — тихо добавила Лилибет.

Маргарет поднялась на ноги.

— Дай-ка мне венок! — потребовала она у сестры. — Я тебя короную! Ведь следующая такая церемония будет уже в твою честь! И тогда уже я буду второй леди в стране!

Глава сорок первая

— Полагаю, вы уже слышали новость? — поинтересовался Томми, склонившись к Мэрион за обедом.

— Какую? — откликнулась та, мгновенно встревожившись.

С коронации минул целый месяц, вернувший всех восторженных участников событий с небес на землю. И это падение, сказать по правде, оказалось довольно-таки болезненным.

— О свадьбе.

Так Мэрион и узнала о том, что герцог Виндзорский женился в замке Канде, расположенном в долине реки Луары.

— Произошло это в день рождения Георга Пятого, — подметил Томми. — Сомнительное решение. На свадьбе не присутствовало ни единого родственника — и всего семеро приятелей из Англии. Даже Маунтбеттен не приехал, — а ведь они с герцогом одно время были неразлейвода. Впрочем, Луис привык думать исключительно о себе, так что это неудивительно.

Мэрион подумала об Уоллис. Что та теперь чувствует? После обрушившегося на нее немилосердного шквала критики, она тайно вышла за принца. И теперь им, по всей видимости, придется жить в изгнании. Быть может, именно этого она и хотела. Но Мэрион казалось, что эта сенсационная история получила слишком уж печальный финал.

— В королевском титуле ей категорически отказали, — поведал Томми из-под густых усов.

— То есть она не имеет права называться «королевским высочеством»? — переспросила Мэрион, нахмурившись. — Но почему? В конце концов, бывший король отрекся от престола и уехал из страны вместе с возлюбленной. Чем теперь они могут повредить королевской семье?

Томми вскинул черную бровь:

— Скажем так: кое-кому в высших кругах очень не нравится герцогиня.

Мэрион безошибочно поняла, что он намекает на королеву, в лице которой Уоллис нажила себе непримиримого врага. Ей вновь вспомнилась сцена в доме на Пикадилли: герцогиня Йоркская, целовавшая своего деверя с искренним обожанием. Как сильно он, должно быть, ненавидит ее теперь…

— Разумеется, он вне себя от гнева, — добавил Томми, точно прочтя ее мысли. — Ведь его жена грезила этим титулом. Придется ему теперь заглаживать вину другими способами.

Мэрион сомневалась, что Уоллис действительно «грезила» титулом. Но остальное, вероятно, было правдой. Спустя месяц пришли поистине шокирующие вести о том, что герцог с герцогиней отправились в Германию и даже встретились там с самим Гитлером. Судя по газетным снимкам, эта встреча произвела на них прекрасное впечатление. Герцог, если верить заметкам, выразился о ней так: «Коли уж оказался в логове львов, подружись с ними, и тогда даже сможешь полакомиться с их стола».

Мэрион внимательно разглядела радостное лицо Уоллис. Ей вспомнилось, как та открещивалась от дружбы с Риббентропом. Теперь вера в правдивость ее слов пошатнулась. Припомнились и матушкины сомнения: «Почем ты знаешь, что она с тобой честна?»

Когда-то Уоллис улыбалась ей, Мэрион, такой же ослепительной и обезоруживающей улыбкой, как теперь Гитлеру. От мысли об этом у Мэрион закружилась голова. Подумать только: бывший король свел дружбу с беспощадным диктатором, задумавшим нападение на Восточную Европу! Неужели этого не получится избежать?

Все вокруг, за исключением Уинстона Черчилля, известного вольнодумца и представителя партии тори, не верили, что война действительно возможна. А Германия тем временем активно подписывала соглашения с Италией и Японией и участвовала в кровавой гражданской войне в Испании, поддерживая фашистов.

Как и всегда, Мэрион поделилась своими тревогами с матушкой. Но ее письмо так и осталось неотвеченным. И непрочтенным. Когда оно прибыло в Эдинбург, миссис Кроуфорд уже умерла.

Потрясенная страшной вестью, Мэрион тут же поехала в Шотландию. На скромных похоронах она узнала от знакомых, что матушка вот уже несколько месяцев хворала и слабела день ото дня, но наотрез отказывалась это признать. «Она понимала, что ты не захочешь вернуться, — рассказал Мэрион сосед. — И страшно тобой гордилась».

«Не захочешь вернуться»… Но она ведь обещала матушке, что скоро приедет! Выходит, та ей не поверила… Матушка, женщина мудрая и проницательная, уловила ее истинные намерения даже раньше, чем дочь сама сумела их осознать.

Мэрион поглотили печаль и чувство вины, но она всеми силами старалась их прогнать. Дело ведь вовсе не в том, что ей не хотелось возвращаться. Она попросту не имела на это права! Ей вверили принцесс, которых надо было подготовить к коронации, и потому она даже помыслить не могла об отъезде. А теперь ее ждал только опустевший дом. Одна мысль об этом разрывала душу в клочья, но вместе с тем и приносила облегчение. Впервые после расставания с Валентином она вновь ощутила, что наконец высвободилась из оков. Теперь она уже не была в долгу ни перед кем, кроме принцесс, и намерена была посвятить все свои силы только им, а в особенности — Лилибет.

Возвратившись во дворец, Мэрион с жаром взялась за работу. Истлевающие от времени, запутанные коридоры Букингемского дворца таили немало «учебных материалов», если можно так выразиться. И главным из них была королевская коллекция живописи. Чтобы получить к ней доступ, нужно было добиться разрешения у Кеннета Кларка, смотрителя королевских картин.

Мэрион представляла смотрителя несговорчивым, ворчливым старикашкой, однако мистер Кларк оказался энергичным и остроумным молодым человеком в щеголеватом костюме. Ее предложение он принял с завидным энтузиазмом, и теперь каждую неделю двое служащих в коричневых рабочих халатах и перчатках входили в классную комнату, согнувшись под тяжестью очередного полотна Рембрандта или Каналетто. У Мэрион язык не поворачивался сказать Кларку, который терпеть не мог Ландсира, что из всех картин принцессам нравится только портрет двух собак под названием «Достоинство и Дерзость».

— Достоинство — это я, а Дерзость — Лилибет! — заявила как-то раз Маргарет, безжалостно опровергая истинное положение дел.

Впрочем, сказать по правде, в последние дни обе девочки вели себя скорее дерзко, чем достойно. Маргарет, обнаружив, что дворцовая стража отныне приветствует ее всякий раз, как только увидит, приноровилась при малейшей возможности проходить мимо шеренги солдат, а пройдя, бегом возвращаться к началу, и так несколько раз подряд. Если она куда-то бесследно исчезала, это почти наверняка значило, что она снова во дворе и изводит стражей, которым не повезло заступить в караул именно сегодня.

Даже Лилибет, самая послушная и примерная дочь короля, и та выкидывала неожиданные фокусы. Впервые на памяти Мэрион она шалила в классной комнате, а однажды даже вылила себе на голову чернила на уроке французского! Темно-синяя жидкость растеклась по золотым локонам, перепачкала платье и забрызгала пол классной комнаты. Мэрион не на шутку рассердилась на свою ученицу, что случалось с ней крайне редко. Она строго велела Лилибет сходить за шваброй и за ведром и убрать за собой всю грязь.

Но должного эффекта это, увы, не возымело. Через несколько дней принцесса вернулась с небольшой прогулки, на которую ездила в экипаже вместе с бабушкой. Когда дверь экипажа открылась, лакей, облаченный в красную ливрею, протянул принцессе руку:

— Прошу, юная леди!

Лилибет мрачно уставилась на него.

— Никакая я вам не юная леди, — высокомерно заявила она, — а принцесса!

Из экипажа послышался короткий смешок королевы Марии.

— Надеюсь, ф один прекрасный день ты и леди станешь, — проницательно заметила она.

И только король с королевой, казалось, не замечали, как переменились их дочери. В их глазах они по-прежнему были безупречны.

— Лилибет — моя гордость! — беспечно говорил король. — А Маргарет — моя радость!

Мэрион выслушивала эти похвалы, стиснув зубы. Но бездействовать было нельзя. Отречение от престола свершилось, коронация прошла. Наступила эпоха нового монарха. А вместе с ней пришла пора вернуться к тем принципам, которые она обозначила для себя в самом начале. Пришло время вновь вывести принцесс в реальный мир.

Вот только как это сделать? Таких смышленых девочек, особенно учитывая их социальное положение и уровень образования, лучше всего было бы отправить в хорошую школу. Но теперь Мэрион и сама не была уверена в этой затее. Когда-то герцогиня встретила данное предложение резким отказом, но с тех пор в жизни самой Мэрион многое изменилось: матушка умерла, а сама она рассталась с возлюбленным. Если у нее заберут еще и девочек, что она станет делать?

О том, чтобы брать принцесс на прогулку и приобщать их к «обыденным делам», как она делала это раньше, теперь, когда их отец стал королем, не могло быть и речи. Отныне путешествовать инкогнито было попросту невозможно. Из соображений безопасности оставался только один маневр: если девочки не могут сбежать в обыденный мир, нужно сделать так, чтобы тот просочился к ним. Вот только как этого добиться?

Лето в этом году выдалось душное. Зной накрыл Лондон тяжелым колпаком. Трава в парках пожухла и пожелтела. Разгоряченный асфальт и камни на мостовой обжигали подметки. В небе не было ни единого облачка, а солнце сияло так ярко, что слепило глаза. Однажды Мэрион, дожидаясь, пока светофор загорится зеленым, почувствовала, что вот-вот упадет в обморок.

В один из дней, когда девушка вот так же стояла на переходе, она заметила на противоположной стороне улицы девочку в голубой форме. Та стояла рядом с пожилой дамой и бережно держала ее под руку, явно намереваясь помочь старушке перейти улицу. Мэрион тут же узнала в девочке участницу гайдовского движения[60], которая не желает упустить возможность сделать доброе дело.

И тут ее осенило. Вот же оно, долгожданное решение! Гайдовское движение, чей девиз звучит как «будь готов ко всему!» и чья цель сводится к тому, чтобы вдохновлять и воспитывать юных женщин по всему миру, невзирая на классовые различия и стремясь к взаимному процветанию и пониманию! Чисто теоретически подобную организацию можно учредить где угодно, даже в дворцовых стенах. Как же это будет здорово! И, самое главное, весело!

Вот только Вайолет Синдж, глава гайдовского движения, серьезная женщина в форменном костюме, важно восседающая за своим столом, явно считала иначе. Она осуждающе посмотрела на Мэрион из-под очков в строгой металлической оправе.

— Принцессы не могут участвовать в нашем движении! — заявила она с отчетливым манчестерским выговором. — Это попросту невозможно! Наши девочки относятся друг к другу по-сестрински!

— Но они ведь родные сестры!

Мисс Синдж подалась вперед, сцепив мясистые ладони, и непримиримо посмотрела на гостью.

— Так-то оно так, мисс Кроуфорд. Но они ведь — принцессы, — повторила она так, словно речь шла о чем-то неприятном и неприемлемом.

— Они хотят, чтобы к ним было такое же отношение, как и ко всем девочкам их возраста, — заверила ее Мэрион, стараясь не вспоминать о разговоре Лилибет с лакеем и шалостях Маргарет перед стражей.

На широком лице манчестерки отчетливо читалось недоверие.

— Мисс Кроуфорд, поймите: гайдовское движение нацелено на то, чтобы дать шанс тем, кто занимает куда более низкие ступени социальной лестницы. Большинство наших девочек — выходцы из рабочего класса, — пояснила она, по-манчестерски звонко чеканя согласные. — Уж у принцесс возможностей и без того хоть отбавляй!

— Вы напрасно так думаете, — начала Мэрион, но осеклась: пожалуй, все же не стоило делиться подробностями королевского быта со всеми его запретами и ограничениями.

В голосе мисс Синдж не ощущалось ни капли сочувствия, зато чувствовался эдакий «обратный снобизм» бедных к богатым.

Но тут Мэрион заметила позади собеседницы кое-что такое, что моментально ее приободрило. Она спокойно встретила скептический взгляд мисс Синдж.

— Правильно ли я понимаю, мисс Синдж: вы полагаете, что особам королевских кровей не место в рядах участниц гайдовского движения?

Мисс Синдж скрестила на груди дебелые руки и смерила Мэрион подозрительным взглядом.

Мэрион кивнула на фотографию в рамке, висящую на стене, прямо за спиной мисс Синдж. На ней была изображена Мария, королевская принцесса[61], покровительница гайдовского движения, пожертвовавшая немало средств на его нужды. Мисс Синдж обернулась к фотографии, и корсеты, сокрытые под ее одеждой, звучно скрипнули.

— Насколько я понимаю, когда королевская принцесса выходила замуж, все Марии империи — ее тезки, живущие на британских землях, — собрали деньги ей на подарок и создали таким образом фонд. Который впоследствии был передан на нужды движения.

Когда мисс Синдж вновь повернулась к собеседнице, ее взгляд уже отчасти утратил былую суровость.

— Приезжайте во дворец. Встретьтесь с девочками сами, — попросила Мэрион.

В этом маневре крылась некоторая хитрость. Мало кто мог устоять перед приглашением посетить Букингемский дворец. Впрочем, от мисс Вайолет Синдж вполне можно было ждать отказа. Но она, как это ни странно, согласилась.

Лилибет, не упустив возможности показать себя, лично проследила за подготовкой к чаепитию. Она очень рассчитывала на то, что им все-таки удастся убедить мисс Синдж. Когда глава гайдовского движения прибыла во дворец в своей великолепной синей форме, ее уже ждали бутерброды с яйцом и ветчиной, пирог и маленькие круглые пенсы с джемом, без которых не обходилось ни одно королевское чаепитие.

Мисс Синдж наложила себе полную тарелку вкусностей и с аппетитом принялась за еду, пока девочки взахлеб рассказывали ей, как же им хочется стать участницами движения. Усомниться в их искренности было невозможно — как и противостоять их бесконечному обаянию.

Но у мисс Синдж это получилось. Насытившись, глава движения утерла салфеткой с инициалами рот, над которым темнели усики. Принцессы и Мэрион выжидающе вскинули головы. Аудиенция явно подошла к концу, теперь оставалось только дождаться вердикта. И все трое были уверены, что после столь гостеприимного приема мисс Синдж им точно не откажет.

Гостья глубоко вздохнула. Под синей тканью пиджака пугающе вздулся внушительных размеров живот.

— Боюсь, мы никак не можем вас принять, — сообщила она со своим неизменным манчестерским выговором.

— Как так?! — ахнула Лилибет.

Глаза Маргарет мгновенно увлажнились, а нижняя губа задрожала.

Мэрион вдруг захотелось задушить эту дамочку. Подумать только, они ведь так тщательно готовились к ее визиту! Даже прибрались в старой беседке Георга V, которую планировали теперь переделать в штаб.

— Можно узнать, почему? — уточнила Мэрион, стараясь придать голосу спокойствие.

Мисс Синдж остановила на ней взгляд своих маленьких, как бусинки, глаз.

— Принцесса Маргарет еще слишком мала, чтобы участвовать в нашем движении.

Мэрион никак не могла отделаться от ощущения, что на должность главы организации, цель которой состоит в помощи женщинам, стоило бы посадить кого-то другого. Того, кто, в отличие от мисс Синдж, согласен помогать всем, а не только выходцам из рабочего класса, причем желательно с севера страны. Мэрион уже была готова опустить руки и распрощаться с этой затеей. А вот Лилибет не собиралась так просто сдавать позиции.

— Может, все-таки можно сделать для нее исключение? — уточнила она, упрямо посмотрев на несговорчивую гостью.

Та покачала головой, но уже менее ожесточенно. Лилибет тоже это заметила и с жаром продолжила наступление.

— Между прочим, Маргарет очень сильная, — проговорила она, копируя интонации торговцев, которые успела заметить и подхватить во времена, когда Мэрион ходила с принцессами в булочную. — Маргарет, приподними юбку! Пусть мисс Синдж сама все увидит — велела она младшей сестре.

Маргарет послушно приподняла клетчатую юбку, выставив напоказ упитанные коленки.

— Такие сильные ноги выдержат любой поход! Не станете же вы с этим спорить, а, мисс Синдж? А еще Маргарет обожает пачкаться, правда же, Маргарет? А еще любит жарить сосиски на палочках.

Мэрион покосилась на гостью, в глубине души опасаясь увидеть на ее лице гнев — как-никак, этот краткий пересказ излюбленных гайдовских занятий вполне мог вывести ту из себя. Но дама смотрела на девочку с искренним изумлением. Против шарма Лилибет, который та задействовала в полную силу, не мог устоять никто на свете, раз уж даже у мисс Синдж это не получилось.

— Может, ее все-таки можно принять в самую младшую группу?! — взмолилась Лилибет.

Глава движения посмотрела на принцессу, вскинув бровь, а потом потянулась за очередным пенсом с джемом. После задумчиво откусила кусочек, затем — еще один и запила угощение большим глотком чая. Наконец она положила на стол салфетку и вынесла свой вердикт.

— По размышлении здравом… — многозначительно начала она.

Все затаили дыхание.

— …не вижу причин для отказа.

Мэрион и принцессы радостно переглянулись.

Глава сорок вторая

1938 год начался с того, что Энтони Иден, элегантный и франтоватый выпускник Итонского колледжа, ушел с поста министра иностранных дел. Когда-то он сквозь пальцы смотрел на то, что вытворял Гитлер в Рейнской области, и теперь это обстоятельство сыграло с ним злую шутку. Премьер-министр Невилл Чемберлен применил ту же тактику в отношении Муссолини и его вторжения в Эфиопию. Примирение с Гитлером, как и предсказывали завсегдатаи дома на Ротерхит-стрит, никого не спасло. С наступлением новой весны фюрер вновь отправил свою армию в очередную страну. На этот раз — в Австрию. А спустя месяц он начал подумывать о том, как бы прибрать к рукам Судетскую область — промышленный регион на окраине Чехословакии, переживающий в ту пору непростые времена.

В этот раз королевский конюший удержался от комментариев за обеденным столом.

Начался сезон дебютанток, сюрреалистичным контрапунктом прогремевший посреди всех этих мрачных событий. Дебо, как выяснилось, не ошиблась — балы и впрямь возродили, но посетила ли она их и сумела ли отыскать себе достойную партию — Мэрион не знала.

Принцессы стояли на балкончике, перегнувшись через балюстраду, и с восторгом наблюдали, как во дворец прибывают все новые и новые гостьи в белоснежных нарядах.

— Как хорошо отсюда видно! — восторженно заметила Лилибет.

Военный оркестр играл популярные песни. В зале под огромными люстрами собирались дебютантки — в изящных белых платьях они походили на стайку экзотических птиц. Страусиные перья плавно покачивались на их шляпах, нарядно белели кружевные рукава и длинные перчатки.

Но все это казалось Мэрион до жути устаревшим. До чего же унизительно выставлять напоказ свою потребность в богатеньком муже! Но девочкам она этого говорить не стала, иначе рисковала невольно очернить их родителей, которые явно надеялись, что эта старомодная церемония поможет возродить былое доверие к их пошатнувшемуся правлению.

Маргарет самозабвенно вальсировала по балкону в пеньюаре и напевала слова песни «Чай на двоих»[62].

— А вон бабушка! — воскликнула Лилибет, опасно перегнувшись через балюстраду. — И владычица пивная!

Прямо под ними стояли королева Мария и миссис Ронни. В полном соответствии со своим извечным стремлением перещеголять всех остальных количеством украшений, последняя надела на себя столько драгоценностей, что ее и саму было не отличить от нарядной люстры. Королева Мария, не желая проигрывать в этом состязании, пришла на бал в жемчугах размером с молодые картофелины.

— А вон тетя Марина! — с придыханием прошептала Маргарет.

Герцогиня Кентская была особенно обворожительна в белом платье из парчи, украшенном розовыми и серебристыми цветами.

Процессия в белом медленно продвигалась к золотисто-красным тронам. На груди короля сияло несметное множество звезд — казалось, в Млечном Пути их и то меньше; а наряд королевы сверкал почти столь же ярко.

Все дебютантки по очереди останавливались перед августейшей парой, а когда громко провозглашалось ее имя, каждая опускалась в почтительном реверансе. Позади девушек швейцары с длинными жезлами ловко подхватывали длинные, кружевные шлейфы, а когда поклон завершался, умелым движением набрасывали их девушкам на плечи. Вокруг выстроились полукругом родственники, покровители и поклонники, жаждущие засвидетельствовать столь важный момент.

— И это всё? — вдруг спросила Лилибет.

Мэрион нахмурилась:

— Что ты имеешь в виду?

— Они наряжаются и выстаивают эту огромную очередь лишь для того, чтобы поклониться маме и папе? — уточнила принцесса.

— Совершенно верно.

— Глупость какая! Когда я стану королевой, у меня такого и в помине не будет!

Мэрион не сдержала торжествующей улыбки. Уж она-то сделает из принцессы феминистку!

Чуть позже, вверив девочек няне, Мэрион поспешила к себе в комнату. Путь ее пролегал через картинную галерею под сводчатым стеклянным потолком, сквозь который в помещение проникал дневной свет. Как и всегда, она ненадолго остановилась в зале, чтобы полюбоваться работами старых мастеров. Картины, висевшие на обитых парчой стенах, были великолепны!

— Мэрион! — вдруг окликнул ее кто-то.

Голос был звонкий, слегка надменный и… знакомый.

Мэрион присмотрелась. На одном из золотисто-белых диванчиков, расставленных по галерее, лежала блондинка в белом платье. Ее золотистые локоны были украшены белыми перьями.

— Дебо! — воскликнула Мэрион.

Младшая сестра Декки из хорошенького ребенка превратилась в красивую женщину. Как и у многих знатных дам, кожа у нее была безупречной — будто созданной для того, чтобы драгоценности на ее фоне смотрелись как можно эффектнее. Они поблескивали у нее на шее и на изящной ленте, которой были повязаны волосы, завитые крупными локонами.

— Там так тесно — не протолкнешься, — сообщила Дебо, беспечно махнув рукой в белой перчатке в сторону бальной залы. — Вот я и решила выйти ненадолго, перевести дух. Кстати сказать, я сегодня познакомилась с двумя симпатичными герцогами. Один из них был особенно мил.

— Рада слышать, — проговорила Мэрион, намереваясь уйти.

— Прими мои соболезнования, — с удивительной искренностью произнесла Дебо.

— Спасибо, — отозвалась Мэрион, немало удивившись, что весть о смерти ее матушки распространилась так далеко.

— А ведь он был еще так молод… Какая потеря…

Мэрион вдруг почувствовала странную отрешенность. Судорожно вздохнув, она пошатнулась и схватилась за подлокотник кресла, чтобы не упасть. Ее не оставляло ощущение, что все это происходит не с ней, а она лишь наблюдатель со стороны. И когда она, собравшись с силами, задала вопрос, ее собственный голос показался ей далеким и чужим:

— О ком это ты?

— Как?! Ты не слышала о Валентине? — Зеленые глаза под белыми перьями удивленно округлились.

Обрывки музыки, доносящиеся из бальной залы, слились в единый, неразборчивый шум.

— А что случилось? — одними губами прошептала Мэрион, хотя уже прекрасно знала, каким будет ответ…

В ту ночь она никак не могла уснуть: ворочалась с боку на бок, прислушиваясь к жалобному плачу ветра в печной трубе. Потрясение потихоньку проходило, а душой овладевала тоска. Бывает, что после сильного ожога кожа ненадолго немеет, и боль не чувствуется, — вот и Мэрион теперь испытывала то же самое. Она понимала, что боль непременно придет, и ждала, пока волна мучительных страданий и горя не нахлынет на нее, точно мощный поток на плотину, и не потопит под собой. Но горестного чувства потери все не было. Вместо него на Мэрион тяжелым грузом опустилась печаль, смешанная с сожалением и… с облегчением. Наконец-то она обрела окончательную свободу.

Глава сорок третья

— Девять детей! Подумать только! — воскликнула Аллах, помогавшая Лилибет застегнуть пышное платье.

— Как у старушки, которая жила в башмаке на опушке![63] — заметила Маргарет, с восторгом разглядывая себя в зеркало.

— А эта живет в посольстве. Миссис Кеннеди — супруга американского посла.

— Она, наверное, всех детей в магазине купила, — предположила Маргарет. — Дети ведь так появляются на свет, правда? — спросила она, лукаво покосившись на няню.

Лилибет, которой наконец помогли застегнуть все пуговицы, деловито подтянула чулки.

— Конечно нет. У людей, как и у лошадей, дети выходят наружу между ног, — сообщила она.

Последнее время Лилибет очень часто бывала в виндзорских конюшнях.

Маргарет уставилась на сестру, не в силах скрыть отвращения.

— Ты все врешь!

— Ну будет вам. — Мэрион устало взяла принцесс за руки. — Пора в церковь.

Семейство Кеннеди, прибывшее в Лондон в прошлом году, приехало на выходные в Виндзор. По этому случаю накануне вечером состоялся праздничный ужин, а сегодня принцессы должны были познакомиться с послом, его супругой и их детьми.

Встреча эта была окутана завесой тайны. С недавнего времени король с королевой бросили все силы на улучшение дипломатических отношений. Скандальное Мюнхенское соглашение, подписанное Чемберленом в прошлом сентябре, так и не утратило своей силы. Гитлеру уступили Судеты, которые тот уже и так захватил полгода тому назад, но несмотря на все эти уступки, ходили слухи, что он готовится прибрать к рукам всю Чехословакию.

Весьма полезно было обрести в лице Америки сильного союзника (на чем настаивал Черчилль) на случай, если политика умиротворения агрессора не принесет видимых результатов, а война станет неизбежной. Вопрос был только в том, захочет ли президент Рузвельт, доселе сохранявший нейтралитет, занять сторону Великобритании.

Когда Мэрион с девочками тихонько зашли в часовню Святого Георгия, представитель Рузвельта и его родственники, проявив завидную пунктуальность, уже были на месте.

Сам посол обладал незаурядной внешностью — у него был высокий лоб, толстые круглые очки и белоснежная широкая, почти маниакальная, улыбка. Миссис Кеннеди, стройная, с виду очень молодая женщина, на губах которой тоже играла приветливая улыбка, оказалась в действительности точно такой же, как ее и описывали те, кто уже успел с ней познакомиться. Дети, занявшие всю скамью, были просто живым воплощением истинных американцев — они так и лучились здоровьем и силой и могли похвастаться густыми волосами, красивым загаром и крупными белыми зубами — в точности, как у отца. Самому младшему на вид было примерно столько же, сколько и Маргарет, а старшему — лет восемнадцать-двадцать. Все они поднялись со скамейки, выстроились шеренгой рядом с отцом и с любопытством уставились на принцесс. Лилибет опустила глаза в пол, а вот Маргарет, напротив, с вызовом посмотрела на гостей. Один из старших сыновей — симпатичный парень с густыми каштановыми волосами — подмигнул ей.

После церковной службы, за утренним кофе, Маргарет поспешила занять место рядом с ним. И несмотря на огромную разницу в возрасте, уже очень скоро у них завязалась оживленная беседа. Они много смеялись, однако, о чем именно шел разговор, Мэрион не слышала, но очень надеялась, что не о тайне деторождения, которую недавно поведала сестре Лилибет.

Сама Мэрион сидела в дальнем углу комнаты, делая вид, что присматривает за принцессами. По соседству с ней было окно с видом на сад, обнесенный рвом, и кусты георгинов, которые так любил лорд Уигрэм, дворцовый смотритель.

Королева блестяще справлялась с ролью радушной хозяйки. Они с королем, который был сегодня особенно молчалив, сидели напротив супругов Кеннеди, на зеленом диванчике, обитом шелком и украшенном золотыми нептунчиками. Безупречно причесанная, одетая в голубое платье и в туфлях на высоком каблуке, королева сидела, элегантно скрестив лодыжки, и беспечно разговаривала со своими словоохотливыми американскими гостями.

— Экипаж нашего корабля исполнил нам маорийскую хаку и маркизские свиные танцы! — с восторгом сообщила королева.

Речь шла о давнем путешествии в Австралию, в которой она с супругом побывала лет десять назад.

— Какие-какие танцы? — переспросила миссис Кеннеди.

Королева насмешливо посмотрела на нее:

— Неужели вы ни разу не видели маркизских свиных танцев?! Волшебное зрелище, уж поверьте!

Посол от души расхохотался, прихлопывая себя по колену.

— Ваше величество, вы, как говорят у нас в Штатах, дама что надо!

— Спасибо, многоуважаемый посол. — Королева одарила его ослепительнейшей улыбкой. — Вы тоже «господин что надо». Такие, как вы, нам очень пригодились бы на случай, если отношения с мистером Гитлером осложнятся.

Мэрион удивленно вскинула брови. Королева действовала с молниеносной быстротой. Вступив в непринужденную светскую беседу, она все равно отыскала возможность — и не упустила ее! — протолкнуть свою повестку.

Заметив ее маневр, Кеннеди поспешил его отбить.

— Американский народ не хочет войны, — заметил он, цитируя официальное послание своего правительства, и потянулся за чашкой кофе.

— Даже если на кону стоит судьба демократии? — поинтересовалась королева таким беспечным и дразнящим тоном, что непонятно было, шутит она или говорит серьезно.

Мистер Кеннеди натянуто улыбнулся:

— В прошлый раз мы ввязались в войну, желая защитить демократию. Сами видите, что из этого вышло: теперь миром правит целая толпа диктаторов.

Королева просияла:

— Если бы нас активно поддерживали Соединенные Штаты, если бы мы действовали сообща, мы смогли бы укрепить свои позиции в борьбе с диктаторами!

Мэрион расправила плечи, стараясь скрыть свое потрясение. Королева явно не собиралась так просто сдаваться. В час, когда над ее страной собрались грозовые тучи, не предвещавшие ничего доброго, эта самолюбивая женщина превратилась в умелого и храброго дипломата! Вот только поможет ли это?

На мгновение в комнате повисла тревожная тишина. Миссис Кеннеди прочистила горло и расправила юбку. Король уставился в потолок. Кеннеди опустил на стол чашку с кофе и склонил голову вниз, пряча лицо. А когда вновь его поднял, на нем играла ослепительная улыбка.

— Ваше величество, вам непременно надо побывать в Америке!

— С королевским турне! — подхватила королева, радостно захлопав в ладоши. — С превеликим удовольствием! А то я знаю всего троих американцев: Фреда Астера, Джона Моргана[64] и вас!

Послышался взрыв всеобщего хохота. Напряженный момент миновал. Мало того: дипломатический маневр королевы закончился неоспоримой удачей. Мэрион, сидевшую в самом дальнем углу, охватило теплое чувство почтения к этой женщине. И король, по всей видимости, тоже его разделял. Он смотрел на супругу с нескрываемым восхищением.

А королева как ни в чем не бывало продолжила разговор о Гитлере. Голос у нее так и подрагивал от воодушевления.

— Знаете, моя свекровь, королева Мария, на дух его не переносит! Жалуется, что немецкий в его устах звучит вульгарно и мерзко!

А чуть позже Маргарет пересказала свой разговор с одним из старших сыновей Кеннеди:

— Его зовут Джон, но все называют его Джеком. Однажды он взорвал петардой стульчак в туалете!

— Что?! — возмущенно переспросила Лилибет.

— Да-да! В школе. Шутки ради! — восторженно продолжила Маргарет. — Но у него потом были страшные неприятности. Директор принес этот самый стульчак на церковное собрание и как начал им трясти!..

— Бедные его родители. — сочувственно проговорила Аллах. — Такие юноши ничего в этой жизни не добиваются.

Наступил 1939 год. В марте Гитлер захватил Прагу. Всеобщие опасения сбылись — Чехословакия фактически перестала существовать. Мюнхенское соглашение уже не имело ровным счетом никакого веса, немецкого посла выслали из Лондона, а Великобритания дала Польше железные гарантии того, что непременно окажет ей помощь в случае вооруженного вторжения. Крепкие отношения с Америкой на случай новой войны стали теперь не просто желательны, а прямо-таки необходимы.

Королевское турне по Канаде и Соединенным Штатам назначили на май. Теперь ни у кого не оставалось сомнений в его важности, хотя сама королева по-прежнему видела в этой поездке лишь увлекательное приключение и не более того. Ее влекла мировая сцена, на которой ей теперь предстояло выступить в роли национального духоподъемного символа.

Легкость и непоколебимое чувство юмора, которыми она была наделена сполна, не оставляли ее ни на миг.

«Пока-пока, дружочек-пирожочек, — говорила она кому-нибудь из друзей по телефону. — А с нацистами мы еще поквитаемся!»

И в этом задоре Мэрион ощущала нотки облегчения. После нескольких напряженных лет монархия наконец обрела смысл.

Подготовка к турне подразумевала, помимо прочего, пошив новых нарядов для королевы. Норман, к его огромной радости, вновь был призван во дворец. Как-то утром Мэрион столкнулась с ним в коридоре — он куда-то спешил, точно Белый кролик из книжки про Алису.

— Совсем сбился с ног! — сообщил модист. — Меня ждут оборки и рюшки, без которых нам никак не победить фюрера! Платья, которые низвергнут Геринга! Подолы, которым предстоит изгнать Гиммлера! Юбки, которые спасут этот мир и даруют ему свободу!

— Вы в своем репертуаре, Норман, — со смехом ответила Мэрион.

Он кивнул на свою спутницу — невысокую пожилую женщину, едва видную за стопкой шелка, тюля и кружев светло-карамельного цвета, которую она несла в руках.

— Это Глэдис. Она снимает мерки — измеряет обхват королевских бедер и так далее. Но вы не подумайте — это вовсе не для того, чтобы поглядеть, как наши королевские клиенты смотрятся в неглиже. Правильно я говорю, а, Глэд?

— Совершенно верно, мистер Хартнелл, — подтвердила спутница удивительно низким, грубым голосом.

— Очень красивый цвет, — похвалила Мэрион. — Да и ткани! Выглядят романтично!

— О, это еще слабо сказано! Вот увидите, наряды будут просто мечта Винтерхальтера!

Во дворце висело немало картин этого художника, изображавших большеглазых принцесс с осиными талиями и императриц в пышных и полупрозрачных кринолинах. И пускай все эти образы являли собой слащавые викторианские идеалы женственности, давно ушедшие в прошлое, идея позаимствовать стиль нарядов именно оттуда показалась Мэрион очень удачной — такие фасоны очень подошли бы фигуре королевы и подчеркнули ее до очаровательного консервативные взгляды.

— Это вы славно придумали.

— Хотите верьте, хотите нет, но это король предложил. Протащил меня по этой своей галерее — от картины к картине и заявил: «Хочу, чтобы она выглядела так же!»

«А король умеет удивлять», — уже в который раз подумала Мэрион.

Расписание королевского турне было довольно плотным. Принцессы внимательно отслеживали его по газетным новостям. Но когда королева по вечерам звонила дочерям, ее голос звучал неизменно бодро, словно она только что проснулась.

— Мамочка попробовала хот-дог! — доложила Маргарет после очередного разговора с королевой.

— Не слушай ее, Сьюзан! — воскликнула Лилибет, торопливо зажав ушки своей собаке породы корги, сидевшей неподалеку.

Их возвращения, намеченного на конец июня, не могли дождаться не только принцессы, но и вся страна. Теперь уже никто не выказывал недоверия к монархам. Когда Аллах, Мэрион и принцессы приехали в Саутгемптон встречать короля с супругой, они застали на пристани шумную толпу.

— Нам что, придется отчалить от берега и встретиться с ними в море? — уточнила Лилибет, явно в ужасе от подобной перспективы.

Море она не любила — главным образом за непредсказуемость. Последние дни она проявляла завидную сдержанность, но порой в ней можно было разглядеть снедаемую тревогами девочку, какой она была когда-то.

На палубе, подрагивавшей от работы мощного двигателя, было ветрено. Аллах мгновенно удалилась в каюту. Маргарет же отправилась инспектировать капитанскую рубку и вернулась с вестью, что там совсем скучно и неинтересно.

— А еще у него зеркальце размером с открытку!

— Тебе бы такого точно не хватило, — насмешливо заметила Лилибет.

Принцесс угостили вишней — редкостным лакомством.

— А куда косточки выбрасывать? — спросила ответственная Лилибет.

— В трубу! — предложила Маргарет и выкинула свои в ближайший сток. Они звонко покатились вниз.

А когда родительский лайнер под названием «Императрица Британии» приблизился, девочек охватил восторг, вот только проявился он совсем по-разному: Маргарет тут же начала скакать, размахивая руками, а Лилибет радовалась молча, сдержанно.

А следом произошло долгожданное воссоединение.

— Мамочка! Мамочка! Смотри, как я похудела! — заголосила Маргарет, восторженно подпрыгивая. Королева, и сама заметно осунувшаяся, крепко обняла дочерей.

— Ни за что не угадаете, что я вам привезла! Деревянный тотем!

Возвращение короля с супругой отпраздновали с большим размахом. Было подано и выпито немало коктейлей невообразимой крепости, приготовленных на основе шампанского. Мэрион быстро захмелела и как ни пыталась это скрыть, королева со свойственной ей проницательностью быстро поняла, что к чему:

— Эх, Кроуфи, надо было вас предупредить! На борту вся выпивка очень крепкая!

Впрочем, воздействию алкоголя так или иначе подверглись все: король принялся выпихивать воздушные шарики в иллюминатор, а один из конюших — прижигать их сигаретой, чтобы лопнуть. А потом на палубе начались веселые пляски. Король стоял в сторонке, наблюдая за старшей дочерью, которая кружилась под музыку.

Мэрион, решив подышать свежим воздухом, тоже вышла на палубу и приблизилась к его величеству. Коктейли придали ей смелости.

— Сэр, все в порядке? — спросила она.

На исхудавшем лице короля застыло озадаченное выражение.

— Лилибет так изменилась… Но в чем — не могу понять.

Мэрион посмотрела на принцессу — та танцевала от души. Волосы у нее растрепались, а глаза радостно блестели. Как и всегда, она была одета в точности как Маргарет, но под платьем с детским рисунком уже угадывались женственные формы — округлившиеся бедра и грудь. У Мэрион болезненно сжалось сердце. Она отчетливо увидела то, чего пока никак не мог понять король: Лилибет повзрослела.

Глава сорок четвертая

По прошествии нескольких недель, к ужасу Лилибет, состоялось еще одно морское путешествие — на королевской яхте «Виктория и Альберт». На этот раз корабль держал путь на Девон — семья надумала посетить Дартмутское военно-морское училище, где в юности учился король.

— А до меня там учился дедушка! — поведал он старшей дочери, чтобы хоть немного ее подбодрить. — Его там прозвали Килькой, а меня — Сардиной.

К самому училищу, расположенному в большом здании из красного кирпича, построенном на скалистом берегу у реки, нужно было подниматься по длинной и крутой лестнице. Лилибет, одетая в точно такое же розовое пальто, как у младшей сестренки — только на несколько размеров больше, — аккуратно перебирала ногами в белых сандалиях, терпеливо преодолевая крутой подъем.

— Тоска какая… — недовольно проворчала Маргарет, шагая рядом. — И почему папа не мог приехать сюда один? Зачем нас с собой брать?! — возмутилась она и подняла глаза к небу. — Боже, сделай так, чтобы это скорее закончилось!

Лилибет потрясенно посмотрела на сестру.

— Нельзя просить у Бога такое!

— Почему?

— Да потому что нельзя Его беспокоить по мелочам! Вдруг однажды случится что-то по-настоящему страшное, и тебе потребуется Его помощь?

— Да все и так страшнее некуда! — мрачно отозвалась Маргарет, крайне недовольная происходящим.

И Бог услышал ее молитвы. Когда королевские гости преодолели лестницу, выяснилось, что двое кадетов в училище больны свинкой. Принцесс было решено переместить в капитанский домик, чтобы они, чего доброго, не подхватили заразу. Там жили мальчишки из семейства Далримпл-Гамильтонов, что привело Маргарет в настоящий восторг. Она любила мальчишек, но ей редко удавалось с ними пообщаться, так что она была просто счастлива.

— Спасибо, Господи!

Но когда выяснилось, что играть предстоит с миниатюрной железной дорогой, энтузиазма у нее заметно поубавилось. А вот Лилибет с интересом оглядела аккуратные локомотивы и все мельчайшие детали, составлявшие игрушечный пейзаж: крошечные деревья и мосты, машины, ожидавшие своей очереди на переезде, домашних животных, пасущихся на полях.

— Видишь вон того господина на платформе? У него в руках даже газета есть! — восхитилась она и склонилась пониже, чтобы получше разглядеть человечка. Ее блестящие темные локоны упали на крошечные рельсы. — Кажется, он читает «Таймс»!

— Вечно ты носишься со своим «Таймс», — недовольно проворчала Маргарет.

Недавно король начал читать эту газету вместе со старшей дочерью, выбирая статьи, которые, как ему казалось, ее заинтересуют. А младшая, которой по-прежнему выписывали «Детскую газету», как всегда, страшно завидовала.

Но Лилибет по своему обыкновению не обратила на эту колкость особого внимания.

— Еще я вижу даму в шарфе и с собаками, идущую по полю, — спокойно продолжила она. — Интересно, ее ли это лошади пасутся неподалеку? — Она снова села на корточки и вдруг приняла мечтательный вид. — Вот выйду замуж и поселюсь где-нибудь за городом! Заведу себе побольше собак и лошадей!

Маргарет, в которой еще полыхала обида, не оставила эти слова без внимания.

— Не будет такого, — сердито напомнила она сестре. — Ты ведь должна стать королевой. И выйти замуж за короля.

Лилибет недовольно свела темные брови, и на ее лице вдруг застыло удивительно бунтарское выражение.

— Выйду за кого сама пожелаю, — заявила она.

— Как же, — язвительно вставила Маргарет. — Дядя Дэвид уже попробовал так сделать — сама знаешь, чем это закончилось.

Дверь в детскую распахнулась, и в комнату кто-то вошел. Лилибет, поглощенная игрушечной железной дорогой, замешкалась и не сразу заметила гостя. А вот Маргарет — напротив. От Мэрион не укрылось, как округлились в момент ее голубые глаза и как приоткрылись губки. Она обернулась, чтобы посмотреть, кто же это пришел.

В дверях меланхолично замер высокий юноша потрясающей красоты. На вид ему было лет восемнадцать. У него были точеные, нордические черты лица и светлые, почти белоснежные волосы. Его лицо показалось Мэрион смутно знакомым, но она никак не могла вспомнить, где же она его видела. В комнате, где раньше царило спокойствие, теперь явственно ощущалось напряжение.

Лилибет, почувствовав чужое присутствие, подняла глаза. Их с юношей взгляды встретились, и она выронила игрушечный поезд.

— Вас зовут на обед, — коротко сообщил красавец.

Братья Далримпл-Гамильтоны вскочили на ноги с криком:

— Филипп!

И тут Мэрион осенило. Изящный подросток был не кем иным, как кузеном принцессы Марины — принцем Филиппом Греческим.

Обед был накрыт на золотисто-белой яхте «Виктория и Альберт», где на окнах висели шторы из кретона, а стены были украшены королевскими гербами.

Лилибет, которая всю дорогу от Лондона жаловалась на тряску и качку, теперь притихла. Она не сводила глаз с Филиппа Греческого, а о еде и думать забыла. А он, напротив, не обращал на нее ровным счетом никакого внимания и от души лакомился креветками. Лилибет наблюдала, как его длинные пальцы с ловкостью истинного мастера отделяют панцирь от мяса. Рядом с его тарелкой высилась уже целая гора розовых ошметков.

Миссис Ронни, которая, проявив свою извечную изобретательность, вновь ухитрилась устроиться в королевском кругу, склонившись к Мэрион, сообщила ей приторным шепотом:

— До чего же люблю молодежь!

Ее напудренные щеки подрагивали, а сама она не сводила многозначительного взгляда с английских принцесс и греческого принца.

В конечном счете главной темой разговора за столом неизбежно сделался Гитлер.

— Интересно, какой он человек, — сказал кто-то.

Король, не чуждый озорных выходок, бросил лукавый взгляд на соседку Мэрион.

— С-с-спросите у м-м-миссис Р-р-ронни. Она с ним встречалась.

— О да, но это было целую вечность назад! Он тогда был совсем другим! — заверила собравшихся эта любительница светских знакомств, чье пристрастие вдруг сыграло с ней такую злую шутку. Припудренные щеки побагровели от смущения.

После обеда Мэрион с принцессами в компании Филиппа вновь поднялись по длинной крутой лестнице и пошли на теннисное поле. Филипп без труда перемахнул через теннисные сетки, явно желая впечатлить своих спутниц. И это ему удалось: Лилибет была потрясена до глубины души.

— Глядите, Кроуфи, как он высоко прыгает! Какой он славный, правда?

Прыгал-то он и вправду высоко, но так ведь и допрыгаться было недолго. Его спокойствие и невозмутимость казались показными, точно он чувствовал, что самый надежный способ впечатлить Лилибет — это обходиться с ней равнодушно, посвятив все внимание ее младшей сестре. Мэрион поймала себя на том, что он не вызывает у нее доверия. Ни капли.

А чуть позже двигатель «Виктории и Альберта» протяжно взвыл, и яхта отчалила от берега в сопровождении флотилии дартмутских кадетов, разобравших все мелкие суда, какие только под руку попались. Лилибет и Маргарет, стоя на палубе, с восторгом смотрели на эту водную свиту и от души махали ей. Кадеты отвечали тем же. Непогода и беспокойное море нисколько их не спугнули — напротив, они сами выказали горячее и патриотичное желание устроить гостям пышные проводы.

Тяжелая яхта легко скользила по беспокойным волнам. До Ламанша оставалось всего ничего, а флотилия из шлюпок и моторных лодок, полных восторженных кадетов, по-прежнему верно следовала за королем. Ветер усиливался, он трепал волосы и шарфы и уносил обрывки разговоров с одного края палубы на другой. Король, чей обеденный задор заметно поиссяк в преддверии возвращения к лондонской жизни со всеми ее официальными визитами и обязанностями, накинулся на капитана, весьма недовольный кадетской свитой.

— Это безобразие, притом очень опасное! Посигнальте им, чтобы плыли назад!

На глазах у Маргарет и Мэрион один из матросов побежал на сигнальный мостик за флагами нужной расцветки, а через несколько минут загадочное сообщение на причудливом военно-морском языке взвилось ввысь, на самый верх мачты. Лилибет, которая все это время стояла у ограждения особняком и смотрела вдаль, казалось, мыслями была далеко-далеко отсюда. Кадетская флотилия начала потихоньку рассеиваться: лодки по очереди разворачивались и уплывали обратно, в Дартмут, а старшая принцесса все не сводила глаз с одной-единственной шлюпки, которая упрямо продолжила путь. На веслах сидел парень, который, точно какое-то божество викингов, неустанно боролся с водной стихией, энергично работая руками.

— Ну это же д-д-дурость! — возмутился король, остановившись за спиной у дочери с биноклем в руках. — П-п-пусть сию же с-с-секунду возвращается! Или м-м-мы его сами остановим и отправим обратно!

Лилибет промолчала, только взяла из отцовских рук бинокль и поднесла к глазам, а потом еще долго-долго смотрела на Филиппа, не обращая внимания на суету вокруг и возмущенные крики в рупор. И все же те сделали свое дело — дерзкий принц наконец подчинился: он развернул свое суденышко и уплыл. Но только когда он превратился в крошечную точку на горизонте, Лилибет отняла бинокль от глаз и вздохнула.

— А Лилибет влюбилась в Филиппа! — насмешливо сообщила Маргарет.

Королева внимательно посмотрела на старшую дочь.

— Нельзя влюбляться в первого встречного, моя милая. Любовь с первого взгляда — это сказка.

Лилибет промолчала. А Мэрион, стоявшая неподалеку, почувствовала, как тревожно сжимается сердце.

Глава сорок пятая

— Как вы думаете, Кроуфи, неужели и в самом деле начнется война? — спросила Лилибет.

Они втроем сидели на своем любимом холмике в саду у Букингемского дворца. Сентябрьское солнце согревало лица, а в безоблачном небе порхали и щебетали птички.

«Почти наверняка», — подумала Мэрион. Это мрачное предчувствие буквально висело в воздухе. Повсюду, куда ни глянь, взгляд натыкался на тревожные признаки близящейся беды. Через дорогу от дворца, в Гайд-парке, вовсю рыли траншеи. Вся улица Уайтхолл была завалена мешками с песком, а правительство распорядилось отправить лондонских детей за город.

Мэрион посмотрела на старшую принцессу. Теперь та регулярно читала газеты, а значит, хорошо понимала, что происходит в стране. Обман и увертки были совершенно ни к чему. Лучше горькая правда, чем сладкая ложь.

— Все зависит от России, — ответила она. — Сталин пока не примкнул к гитлеровской коалиции.

— Но, если он встанет на сторону Гитлера, нацисты захватят Польшу, — заметила Лилибет. — Сами знаете, что тогда начнется…

— Гадкий Гитлер! — проворчала Маргарет, недовольно срывая маргаритки. — Всю поездку в Балморал нам испортил!

Лилибет выразительно посмотрела на сестру:

— Скажи спасибо, что нас в Канаду не отправили.

Не так давно королевской семье настоятельно порекомендовали уехать из страны. Но королева наотрез отказалась. «Дети без меня никуда не поедут. А я — без короля! А король ни за что не оставит свою страну!» — таков был ее ответ, который тут же начали всюду цитировать.

Ее преображение из светской львицы в национальный символ шло полным ходом. Когда она узнала, что Гитлер назвал ее «самой опасной женщиной Европы», она пришла в неописуемый восторг. «Самая опасная женщина Европы слушает вас, Кроуфи. Чем могу помочь?» — задорно спрашивала она всякий раз, когда Мэрион обращалась к ней за советом. «Это вас самая опасная женщина Европы беспокоит», — хихикая, представлялась она, позвонив кому-нибудь из друзей.

Но при детях она никогда не позволяла себе ничего подобного, наивно полагая, что они не имеют ни малейшего понятия о войне и человеке, ее развязавшем. Но она сильно ошибалась — особенно в отношении Лилибет, которая сейчас как раз просвещала младшую сестру сведениями о Гитлере.

— Он возглавляет Германию, — начала она. — Там его все называют канцлером.

— У нас ведь канцлер тоже есть! — заметила Маргарет. — Он ведает всеми деньгами!

— Нет, это совсем другое. Гитлер — это, скорее, и премьер-министр, и президент в одном лице. Может делать, что хочет, и никто не в праве ему возразить.

— То есть он как король, которому можно все на свете? — уточнила Маргарет, явно впечатленная этим рассказом.

— Таких людей зовут диктаторами.

— Я видела его на фотографиях, — поведала Маргарет, обняв колени. — Вечно он ходит в пальто, даже когда жарко. От него, наверное, страшно воняет, — заметила она и взъерошила шерсть корги, лежащего рядом. — Интересно, есть ли у Гитлера питомцы?

— Кажется, у него есть кот по имени Шницель.

Мэрион изумленно посмотрела на Лилибет. Память той на детали воистину потрясала. И откуда она вообще узнала про кота?

— А как же он стал таким могущественным? — поинтересовалась Маргарет.

Вопрос был не из легких, и Лилибет с мольбой посмотрела на Мэрион, безмолвно прося помощи.

Мэрион тяжело вздохнула:

— Он умеет убеждать. Люди верят тому, что он говорит с трибун.

— А что он такого говорит?

Мэрион ответила не сразу.

— Что немцы рождены для того, чтобы править всеми остальными народами.

— Папа тоже рожден, чтобы править народами! — заметила Маргарет.

— Да, но тут другое дело.

На нее тут же уставились две пары любопытных голубых глаз.

— То есть как?

— Видите ли, у нас в стране демократия. Наша монархия называется конституционной, а король правит с разрешения народа и парламента. А вовсе не сам по себе.

Взгляд принцесс стал озадаченным.

— А еще Гитлер пообещал дать всем работу, — продолжила Мэрион. — Многие немцы ее лишились и очень переживали по этому поводу.

Это уточнение встревожило Лилибет:

— У нас в стране тоже не у всех есть работа! И многих это волнует!

— Справедливо. Но это все равно разные вещи.

— Но почему? — Лилибет, как и всегда, стремилась разложить все по полочкам и найти логические взаимосвязи. — А что, если у нас тоже появится диктатор? Что тогда будет с мамой и папой, со мной и Маргарет? — спросила она и добавила, задержав взгляд на собаках, бегавших друг за дружкой в зарослях вереска: — И с Дуки и Сьюзан?

Мэрион еще думала над ответом, когда Маргарет решительно тряхнула головой:

— Не волнуйся, Лилибет! Уж мы-то этим немцам покажем, почем фунт лиха!

— Последние уроки перед войной! — объявила Маргарет утром 3 сентября.

Гитлер, как все и предвидели, вторгся в Польшу, а немцы, что тоже было вполне ожидаемо, никак не отреагировали на британское требование о выводе войск. Великобритания была твердо намерена объявить войну, если до одиннадцати часов утра ситуация не изменится в лучшую сторону.

— А ну замолчи! — прикрикнула на сестру Лилибет и запустила в нее тетрадкой.

— Ах ты вредина!

— А ты — хулиганка!

— Кажется, война уже началась, — заметила Мэрион, неодобрительно глядя на девочек.

Во время урока обе принцессы не сводили глаз с часов, висящих над столом.

— Половина одиннадцатого! — провозгласила Маргарет. А через пятнадцать минут объявила: — Без четверти одиннадцать!

И пускай она старалась сохранять внешнее спокойствие, Мэрион заметила, как энергично трясутся под партой ее коленки.

— Одиннадцать! — провозгласила наконец младшая принцесса. — Война началась! Ух, как мы теперь накостыляем проклятым фрицам! — воскликнула она и заплясала по комнате.

— А ну хватит! Прекрати! — прикрикнула на нее Лилибет. — Кроуфи! Скажите ей!

Мэрион включила радио. Комнату тут же наполнил печальный, тихий голос премьер-министра. «Увы, вынужден сообщить, — начал бывший сторонник политики умиротворения, — что договоренность так и не была достигнута, и теперь наша страна объявляет Германии войну».

Маргарет притихла и посмотрела на Мэрион. Ее голубые глаза были полны ужаса.

— Кроуфи, что же теперь будет?!

Глава сорок шестая

Пока машина въезжала в мрачные каменные ворота Генриха VIII, Мэрион не могла отделаться от мысли, что приехали они вовсе не в Виндзорский замок, а в самую настоящую тюрьму.

— Как тут темно… — жалобно протянула Маргарет, оглядев внутренний дворик, где не было ни единого фонаря. — Не нравится мне здесь!

— Жалобы ни к чему, — строго оборвала ее Аллах. — Тебе еще очень повезло. Подумай лучше о тех детках, которым из-за эвакуации пришлось расстаться с родителями и уехать бог весть куда! Они ведь могут никогда больше не увидеть маму с папой!

Это замечание моментально подействовало на принцессу. Она тут же разрыдалась в три ручья.

— А сколько мы пробудем в Виндзоре? — спросила Лилибет, тихонько сидевшая рядом с Мэрион.

— До конца недели, не больше, — уверенно ответила Аллах.

И хотя королева, с которой Мэрион сегодня разговаривала по телефону в Роял-Лодж, дала именно такие распоряжения, в голосе няни слышались нотки, которые не на шутку встревожили Мэрион. Она тут же собрала все вещи, какие у нее только были.

Так называемая Странная война[65] шла уже не первый месяц. Но перемены потихоньку давали о себе знать. Из Европы приходили неутешительные новости: Норвегия и Нидерланды сдались нацистам, а войска союзников оттеснены к Нормандскому побережью. Неужели Франции суждено пасть следующей? Всего несколько дней назад в Букингемский дворец прибыла нидерландская королева Вильгельмина, эмигрировавшая из ровной страны, даже не прихватив с собой никаких вещей. Мэрион узнала об этом от Нормана, которого тут же попросили предоставить наряды для знатной гостьи.

— Мы ей столько шляпок продемонстрировали. — закатив глаза, поведал он. — Но ее величеству ничего не понравилось. А потом она увидела шляпку Глэдис… Это моя помощница, вы ее, наверное, помните…

Мэрион вспомнилась маленькая пожилая женщина с тяжелой стопкой тюля и шелка, которая помогала Норману пошить платья для американского турне королевской четы.

— Так вот, увидела шляпку Глэдис и говорит: «Хочу такую же!»

Чемберлену пришлось уйти с поста премьер-министра, а на его место заступил главный ненавистник Гитлера — Черчилль, который так долго оставался в тени. Мэрион очень понравилась его речь, обращенная к парламенту по случаю вступления в должность, где он говорил о «крови, поте, тяжком труде и слезах», «победе любой ценой» и призывал «бороться с чудовищной тиранией, с которой не сравнится ни одно преступление, оставшееся на мрачных и достойных сожаления страницах человеческой истории». Ей пришелся по сердцу его живой, образный язык, и подкупала его непоколебимая решимость, но особенно ей нравилось, как он произносит слово «нацисты», презрительно растягивая согласные. В его устах оно звучало почти как «нарциссы», и в этом была своя правда.

— А почему мама с папой остались в Лондоне? — взволнованно спросила Маргарет. — А вдруг немцы их схватят?!

— Такого быть не может, — быстро заверила ее Мэрион, чтобы Аллах не успела поделиться с девочкой своими мрачными предположениями.

— Надеюсь, Гитлер вообще сюда не доберется, — беспокойно сказала Лилибет.

— Пусть только попробует! — пригрозила Аллах, будто бы собиралась лично положить фюрера себе на колени и отшлепать за все проступки.

Высокие старинные ворота Виндзора звучно захлопнулись за автомобилем.

Их встретил управляющий замком.

— К ужину мы всегда одеваемся нарядно, — сообщил он густым басом.

Звали его сэр Хилл Чайлд[66], и имя это удивляло ничуть не меньше упоминания о нарядах. Кругом было сумрачно и неуютно — в замке убрали все канделябры и люстры, а яркие лампочки заменили тусклыми, чтобы уберечься при воздушном налете. Хорошо, что Мэрион успела в последний момент бросить в чемодан вечернее платье.

— В восемь часов, в восьмиугольном зале, — уточнил сэр Хилл и удалился.

А Мэрион задумалась. Кругом война, а здесь, в средневековом замке, люди старательно делают вид, будто просто выехали за город отдохнуть, а вовсе не бежали от страшной угрозы. Что это — храбрость или безрассудство?

В британских и американских газетах появились заметки о том, что принцесс эвакуировали в одну из загородных резиденций. Лилибет и Маргарет поселили в Ланкастерской башне, в уютном крыле, отведенном под детскую, где они уже не раз останавливались, когда приезжали в Виндзор. Аллах осталась с ними, а вот Мэрион, по неведомым ей причинам, определили в самый дальний угол крепости — и теперь ей предстояло жить на самом верху башни, куда вела каменная винтовая лестница. Спальня оказалась просторной, но прохладной. К ней примыкала гостиная, а ванная, как это ни странно, была расположена еще выше — на самой крыше, и в ней было безумно холодно.

По внутренней поверхности ванны была проведена черная полоса. Набирать воду выше этой отметки — а располагалась она на высоте дюйма в три от дна, не больше — строго-настрого запрещалось. Это нововведение придумал король, чтобы поберечь ресурсы страны. Такого скромного объема воды хватило бы разве что маленькому зверьку, но никак не взрослому человеку, особенно высокого роста, как Мэрион.

Башня, винтовая лестница, замок, объятый мраком… Она точно попала в страшную сказку — то ли о Рапунцель, хотя волосы у Мэрион были куда короче, то ли о Джеке и бобовом зернышке, хотя все смельчаки давно ушли на фронт и теперь их не было рядом. Зато был злой великан — и всякий знал, кто скрывается под его личиной.

А чуть позже Мэрион с тревожно колотящимся сердцем вышагивала по мрачным помещениям, где вся мебель была убрана в чехлы, чтобы уберечь ее от пыли, а шкафы со стеклянными дверцами были зловеще повернуты к стенам. Как ранее объяснил ей ее проводник, в замке так много окон, что пока их все затемнишь на ночь, уже наступает утро.

Мэрион блуждала по мрачным коридорам, и ей казалось, что вокруг сгущается вся тысячелетняя история замка. Она напряженно прислушивалась к каждому звуку, и ей казалось, что она слышит шаги и далекие стоны прошлого. С каждым поворотом ей чудилось, что она все дальше и дальше отходит от восьмиугольного зала, который ей и нужно было отыскать.

Звук ее собственных шагов сливался с тихим и зловещим шорохом бархата, скользящего по каменному полу. Пару раз она испуганно оглядывалась, боясь увидеть позади жуткий призрак. Но кругом царил один только мрак, и она вдруг поняла, что это шуршит ее собственное платье. Этот наряд из голубой плотной ткани, которую сперва планировалось пустить на шторы для спальни, ей сшила матушка. Платье было с глубоким декольте, и Мэрион вспомнилось, как они с матушкой спорили из-за этого. Ее кольнуло сожаление.

Она вновь завернула за угол и увидела верный знак того, что наконец добралась до цели, — приоткрытую деревянную дверь, за которой мерцал слабый свет одинокой лампочки и виднелся стол, уставленный серебром и хрусталем. За столом сидели трое мужчин в безупречных черных костюмах. Казалось, на ужин она спустилась в само царство Аида. Но сюрреалистичная иллюзия пропала, стоило только сэру Хиллу вскочить на ноги при виде Мэрион.

— Мисс Кроуфорд! Позвольте вам представить сэра Дадли Коллза! А это мистер Джеральд Келли, с которым вы, полагаю, уже имели честь познакомиться.

Мэрион кивнула энергичному маленькому ирландцу. Керальд Джелли, как в шутку называли его принцессы, был знаком очень многим во дворце. Последние несколько лет он работал над портретами, изображавшими короля и королеву на коронации, но пока ни одного из них не закончил. Поговаривали, что ему до того нравится пребывать в королевском кругу, что он каждый день соскабливает все, что успел нарисовать, лишь бы подольше остаться на своей должности.

Из-за двери послышались гулкие шаги. Мэрион обратила внимание, что стол накрыт на пять персон. Место рядом с ней пустовало, но последний гость, судя по всему, должен был вот-вот войти в залу.

В воздухе отчетливо чувствовалось напряжение, а внутри у нее все тревожно сжалось. Она похолодела.

— Томми! Как же я рад вас видеть, старина! — послышался скрип стула, и сэр Хилл вновь поднялся со своего места, протянув вошедшему свою узкую бледную ладонь.

И вот он уже приблизился к ней, неотразимый в своем вечернем костюме. Его густые черные волосы поблескивали в свете свечей. Мэрион снова пронзило, точно острая игла, знакомое чувство вожделения, но она сумела сохранить спокойствие и пожала Томми руку. Его прикосновение обожгло Мэрион, а взгляд черных глаз оценивающе скользнул по ее груди, точно упругая плеть, и кровь у нее в жилах тут же вскипела.

Они сели за стол, и Ласеллс бросил на нее невозмутимый холодный взгляд, но при этом под столом тайком прижался ногой к ее ноге. Мэрион охватило изумление. Она живо почувствовала, что это вовсе не случайность, а безмолвный вопрос.

Казалось, выключатель, который так долго никто не решался тронуть, наконец щелкнул. Мэрион вдруг почувствовала себя преисполненной жизни, и от этого волнительного ощущения все внутри у нее задрожало. Она взволнованно замерла. Томми снова прижался ногой к ее ноге, точно подтвердив их беззвучный договор, а потом отстранился и поудобнее устроился на стуле.

Живот у нее скрутило в спазме, но это было неудивительно, учитывая, насколько неаппетитные кушанья принесли и подали к столу лакеи, соблюдая все до единого церемониальные нюансы. Жесткие куски говядины покоились на невзрачном ложе из сероватого картофельного пюре. Глупо было бы надеяться, что рационирование не затронет Виндзор. Но Мэрион нисколько не беспокоил скудный стол и нормирование продуктов. Ее переполнял восторг, который было невыносимо трудно скрывать. Весь этот мрачный, обреченный мир, объятый войной, вдруг предстал перед ней в ярких красках и посулил головокружительные возможности.

За столом Томми умело развлекал почтенную публику непринужденными беседами и шутками. Мэрион невольно поразилась, как легко у него это получается, учитывая те непростые обстоятельства, в которых они все оказались. Томми рассказал, как король, беспомощно посмеиваясь, посвятил его в рыцари прямо в поезде во время их поездки по Америке.

— А как поживает леди Ласеллс? — вдруг поинтересовался Дадли. — Она тоже в Виндзоре?

Мэрион затаила дыхание. В тот миг она была точно стеклянная ваза, которая стоит на самом краю полки и вот-вот сверзнется вниз.

— Она за городом, — уклончиво ответил Томми, и ее напряжение резко спало.

А потом собравшиеся заговорили о королеве.

— Один вид ее величества укрепляет боевой дух! — заявил сэр Дадли, рассказывая о королевских визитах в лондонские отделения Женской королевской волонтерской службы, Красного Креста и Гражданской противовоздушной обороны.

— При этом военную форму она не носит, — подметил сэр Хилл. — В этом-то вся и прелесть. Ее величество всегда одета по-граждански, а король — как военный. Он представляет разом всех солдат, ушедших из фронт, а она — всех британских домохозяек.

— Самая опасная женщина в Европе… — с улыбкой проговорил сэр Дадли, не без труда нарезая баранину на мелкие кусочки.

Все сошлись во мнении, что для короля эта война стала тяжелым ударом. Без королевы он бы уже давно сломался под гнетом обстоятельств — таким был главный вывод из этой беседы.

— Ох уж эти ее небесные глаза… — мечтательно проговорил Келли, отхлебнув большой глоток портвейна. — Но характер у нее стальной, с такой шутки плохи!

«Голубые глаза и железная воля», — пронеслось в голове у Мэрион. Когда-то королева сказала эти самые слова в адрес Маргарет. «Вот и все, что нужно истинной леди!» — заключила она. Когда Мэрион впервые это услышала, в этих словах ей почудилось что-то унизительное. Но теперь она оценила их по достоинству.

Лакеи внесли пудинг, больше похожий на серое желе.

— Напоминает «Ногу мертвеца»[67], нас таким в школе кормили, — заметил сэр Хилл, окинув пудинг взглядом.

— А у нас он назывался «Монашкиными ногтями», — заметил сэр Джеральд с сильным ирландским акцентом.

Когда ужин подошел к долгожданному завершению, все бокалы опустели, а гости поднялись со своих мест, Томми повернулся к Мэрион.

— Все окна занавешены, и в замке темно. Быть может, вы позволите сопроводить вас до вашей комнаты, мисс Кроуфорд? — спросил он.

От его тона, обманчиво отстраненного и сухого, у нее по спине пробежали мурашки, а внутри запылало желание. Вот он, долгожданный момент!

Они вышли из комнаты, вежливо пожелав остальным спокойной ночи. Каблуки самодельных туфель Мэрион глухо стучали по каменному полу. Коридоры были пусты — они с Томми наконец остались наедине.

Она шла молча, дожидаясь, пока он сделает первый шаг. В темноте его почти не было видно. Только кончик сигареты светился во мраке где-то на уровне его губ. Мэрион натужно сглотнула.

Когда он коснулся ее локтя, она вздрогнула.

— Нам сюда, мисс Кроуфорд.

— Зовите меня Мэрион, — тихонько засмеявшись, попросила она. Кажется, вино все-таки ударило ей в голову.

Он повел ее дальше, рассуждая по пути о садоводстве.

— В минувшие выходные мы с Джоан собирали картошку — а у нас, надо сказать, в этом году прекрасный урожай. И меня поразило, насколько сильно генерал де Голль похож на картофелину! Разве что картофелина куда посговорчивее будет.

— Что-что? — переспросила Мэрион.

Она не могла взять в толк, зачем он заводит с ней эти пустые разговоры, и уж тем более — зачем упоминает о своей супруге, если еще недавно так откровенно пялился на ее собственную грудь и толкал ногой под столом. Ведь не приснилось же ей все это! Или все же почудилось? Неужели она снова неправильно все истолковала?

Он простился с ней у самого входа в ее башню. Она застыла, глядя, как он удаляется, с каждым шагом все больше растворяясь во мраке.

— Спокойной ночи, мисс Кроуфорд.

Глава сорок седьмая

Девочки довольно быстро привыкли к военному положению. Казалось, они без сожаления расстались с прежней сытой жизнью и даже радовались некоторым переменам, которые с ними случились.

У Лилибет появилась своя продовольственная книжка, и она приноровилась тщательно инспектировать все, что попадало на обеденный стол.

— А оно входит в число продуктов первой необходимости? — интересовалась она, кивнув на масло, присланное с виндзорских ферм. Или серьезно цитировала надпись, которую часто размещали на плакатах: — «Помните! В ход можно пустить всю свинью — за исключением разве что визга!»

Маргарет же куда больше занимали мысли о пятой колонне — о подлых иностранных агентах, притворявшихся монашками или женщинами с детьми.

— Точно вам говорю, там, под люлькой, наверняка пулемет спрятан! — заговорщически шептала она всякий раз, когда они проходили в виндзорском парке мимо женщин с колясками.

Временами Мэрион с девочками наталкивались на небольшие группки местных добровольческих сил обороны, патрулировавших местность и вооруженных всем, что только удалось найти: кухонными ножами, привязанными к черенкам метел, вилами, садовыми лопатами. А перед ними расхаживал немолодой старшина и кричал с сильным выговором кокни:

— Мы не отстреливать фрицев будем, а закалывать насмерть! Уж чего они на дух не переносят, так это холодного оружия. Просто терпеть его не могут! Так что, ежели их увидите, вонзайте им сталь прямо в горло! Или в грудь! Или в живот! А потом крутаните и дерните!

А заметив принцесс, старшина обыкновенно расправлял плечи и салютовал им.

— Вот это да! Ох и не поздоровится Гитлеру, если он до нас доберется! — злорадно заметила Маргарет как-то раз, когда они прошли мимо этого пестрого отряда, состоявшего из стариков и совсем еще юных парнишек.

— Маргарет! — одернула ее сестра. — Будь подобрее, в самом деле!

Знойные дни сменяли друг друга. Мэрион с принцессами много времени проводили в саду у замка. Они старательно взращивали здесь все, что только можно было, применяя те навыки садоводства, которые успели освоить в Роял-Лодж. А потом, выслушав за чаем новостные сводки, Лилибет переставляла на большой карте флажки, отслеживая продвижение войск. И сводки, увы, ничуть не радовали. Гитлер захватил Нидерланды и Бельгию и уже продвигался по Франции.

Однажды, когда девочки увлеченно играли в прятки, их вдруг отвлекли непривычные звуки: эхо взрывов и выстрелов, громкий шум самолетов.

— Кроуфи, что это такое? — спросили они.

Ответ пришел позже. Когда они слушали по радио передачу «Детский час», эфир прервал незнакомый мужской голос — твердый, выдержанный, но взволнованный.

— Что такое? — недовольно спросила Маргарет из дальнего угла детской, где она играла с игрушечным истребителем. — Куда делся ягненок Ларри?

— Тсс! — зашикала на нее Лилибет, которая сосредоточенно слушала новости, сдвинув брови.

— Что-то про лодки говорят, да? — спросила Маргарет. Она и сама теперь прислушалась и стала повторять за голосом: — Если в вашем распоряжении есть судно, на котором можно пересечь Ла-Манш, отправляйтесь к французскому берегу и помогите британским солдатам добраться домой. Но зачем? Почему? — Маргарет непонимающе посмотрела на Мэрион и старшую сестру.

Лилибет куда быстрее сообразила, что к чему. Кровь отхлынула у нее от лица.

— Потому что нацисты оттесняют наши войска.

У Мэрион ком встал в горле, а глаза защипало от слез. Она быстро заморгала, пряча их, и выдавила из себя ободряющую улыбку, чтобы успокоить Лилибет.

Но принцесса была белее мела.

— А это значит, — медленно проговорила она, — что Гитлер занял все побережье от Исландии до Испании. Кроуфи! — испуганно воскликнула она. На глаза ей навернулись слезы. — Какой ужас! Что же с нами теперь будет?

Маргарет вскочила на ноги. Она стояла теперь посреди комнаты в своем летнем платье, сдвинув брови, а в глазах ее полыхали молнии.

— Мы будем биться! Мы будем до последнего защищать демократию! — звонко объявила она. — И всякому чужаку, который только ступит на британскую землю, придется несладко! Мгновенная смерть, и никакой пощады! Мы будем отстреливать парашютистов и метать гранаты! — объявила она, а потом, немного помолчав, продолжила, копируя акцент старшины добровольческого отряда: — Мы не отстреливать фрицев будем, а закалывать насмерть! Уж чего они на дух не переносят, так это холодного оружия. Просто терпеть его не могут! А я, между прочим, теперь знаю, куда метить!

Испуг Лилибет улетучился, как и мертвенная бледность. Она улыбнулась сестре своей ослепительной улыбкой, и они прокричали хором:

— «Вонзайте им сталь прямо в горло! Или в грудь! Или в живот! А потом крутаните и дерните!»

Боевой запал Маргарет, казалось, разделяла вся страна, и особенно премьер-министр Черчилль, чью речь в палате общин, произнесенную в самом начале печальных событий в Дюнкерке, часто цитировали по радио: «Мы будем защищать наш остров любой ценой, мы будем биться на пляжах, на побережьях, в полях, на улицах и на холмах; мы никогда не сдадимся!»

— Никогда! — громогласно воскликнула Маргарет, взмахнув карандашом.

Она старательно срисовывала жука-расточителя[68], которого правительство разместило на плакатах, призывающих людей копить средства на военные нужды и не тратить их на лишние покупки. Зубы у него были хищные, физиономия — точь-в-точь как у Гитлера, а все брюшко пестрело свастиками.

И все же с каждым днем ощущение, что Великобритания воюет в одиночку, только крепло. Сильным ударом для страны стала капитуляция Франции, а Америка, несмотря на все старания королевы и наряды, пошитые Норманом, сохраняла уверенный нейтралитет. Продолжая мысль Черчилля, высказанную все в том же выступлении, было совсем не понятно, когда же Новый Свет, со всей его силой и мощью, придет на помощь Старому.

Глава сорок восьмая

Принцессы с нескрываемым изумлением уставились на круглую жестянку.

— Да это же коробка из-под печенья! — воскликнула Лилибет. — Папа вправду хочет, чтобы вы спрятали королевские регалии в ней? — спросила она, до того точно копируя манеру леди Брэкнелл, что Мэрион невольно улыбнулась.

Улыбка заиграла и на исхудавшем, проницательном лице сэра Оуэна Морхэда, библиотекаря Виндзорского замка и человека, которому получили исполнить некоторые из недавних королевских приказов.

— Видите ли, ваше королевское высочество, коробка идеально подходит по размеру, — пояснил он, пока дворецкий с жестянкой в руках спускался в подвал, специально вырытый в меловом фундаменте замка и сокрытый за парой двойных металлических дверей.

— А что, отличная мысль! — бойко одобрила Маргарет. — Гитлер и не подумает искать Рубин Черного Принца[69] в жестянке! — заметила она и на мгновение задумалась. — Если только он не любитель печенья…

Сама Маргарет печенье просто обожала, пускай и в последнее время была сильно в нем ограничена из-за перехода на карточную систему. Мэрион решила не мешать ее размышлениям о любимой выпечке фюрера. В конце концов, пускай она лучше думает об этом, а не усматривает в необходимости спрятать королевские драгоценности прямой намек на неизбежность вражеского вторжения. Справедливости ради, Гитлера в короне святого Эдуарда и представить было нельзя. Мэрион знала, что король скорее умрет, чем уступит ему эту реликвию. Он с супругой начал брать уроки стрельбы, на которые королева неизбежно являлась на высоких каблуках и с яркой помадой.

Гитлер, само собой, рассчитывал на совсем иное развитие событий. Он полагал, что Великобритания падет к его ногам и сдастся сразу же после капитуляции Франции, но действительность показала, что он сильно недооценил своего соперника. Черчилль продолжил выступать с пламенными речами и заявил, что теперь для Великобритании настал звездный час. Но его пылкие надежды вызывали раздражение у тех, кто считал, что война проиграна. Даже король с королевой не знали, что думать.

— Мне он сказал, что успех — это умение двигаться от одной неудачи к другой, не теряя энтузиазма, — рассказал король супруге после очередной встречи с премьер-министром.

— А мне — «Если уж суждено пройти ад, то надо не сбавлять шага», — ответила королева, покачав головой. — А ведь он прав, Берти. Что нам еще остается?

А между тем в небесах над страной уже разворачивалась битва за Британию.

— Гитлер хочет разгромить королевскую авиацию, чтобы вторгнуться в нашу страну! — пояснила Лилибет. — Но этому не бывать!

Из всех самолетов ей больше всего нравился бомбардировщик Ланкастер. А Маргарет — истребитель «Спитфайр».

— А правда, что его назвали в честь чьей-то непослушной дочки[70]? — допытывалась она. Эту историю ей поведал король, и она явно завидовала девчушке, которой оказали такую честь. Она твердо вознамерилась помочь Спитфайрскому фонду, организованному лордом Бивербруком, министром авиастроения. Домохозяек просили пожертвовать ненужные сковородки, кастрюли, цинковые ванночки — словом, все, что можно переплавить и пустить на строительство новых самолетов.

— А что это ты под платьем прячешь, Маргарет? — спросила как-то раз королева, когда ее младшая дочь, встав из-за стола после обеда, направилась к двери с поразительной осторожностью, тихонько звякая чем-то на ходу. Девочка яростно сопротивлялась, но это не помогло, и тогда ей пришлось приподнять подол платья и продемонстрировать всем приличный запас столового серебра, упрятанный в панталончики.

— Это еще ч-ч-что такое?! — изумился король.

— Пожертвование в Спитфайрский фонд! — объявила Лилибет и зажала себе рот от восторга.

Маргарет метнула в нее мрачный взгляд. Ей явно хотелось самой сообщить эту торжественную новость.

— Маргарет, это правда? — мягко спросила королева. Уголки ее губ заметно подрагивали.

Принцесса обвела родителей смелым взглядом.

— Один «Спитфайр» стоит целых пять тысяч фунтов! — объявила она.

— Вообще-то, двенадцать с половиной, — вполголоса уточнил король, глядя на младшую дочь без тени гнева. Казалось, происходящее немало его забавляет.

— Фюзеляж обходится в две с половиной тысячи, а крылья — в тысячу восемьсот! — заявила девочка. — А на это, — она торжественно достала из-под одежды ножи и вилки, — можно купить заклепки и гайки, а может, даже и специальные шторки для ночных полетов! Они стоят шесть-семь фунтов, — сочувственно поведала она.

Лето продолжалось. Люфтваффе прорвало оборону над Ла-Маншем и теперь вторглось на территорию Великобритании, пытаясь сломить сопротивление «Спитфайров» и «Харрикейнов». Шум обстрелов и черные клубы дыма в небе стали обычным делом.

Обе принцессы научились с предельной точностью определять модели самолетов, с шумом проносившихся над головой. Некоторые из них летели так низко над землей, что даже видно было раскраску фюзеляжа.

— Наш! — радостно кричали сестры, завидев самолет с красно-бело-синими отметинами. — Не наш, — недружелюбно ворчали они, различив на корпусе свастику.

Одним сентябрьским днем они услышали негромкий, но зловещий гул, который вскоре начал потихоньку нарастать. Это шумели двигатели аэроплана. Лилибет замерла, закинув ногу на дерево, на которое как раз собиралась взобраться.

— Прислушайся.

— Наш, — уверенно резюмировала Маргарет, уже сидевшая несколькими ветками выше. — Летит бомбить противника!

Вдали послышались приглушенные раскаты взрывов.

Лилибет ахнула:

— Не наш. И где-то над Лондоном!

Дуки раньше всех понял, что к чему, и пулей метнулся к замку. Девочки тут же слезли с дерева и побежали следом, а Мэрион — за ними. Пса они нашли в детской ванной, он забился в угол и никак не хотел выходить, даже когда раздался сигнал воздушной тревоги.

— Надо спешить, — сказала Мэрион, подхватив на руки упитанное рыжее тельце и вытащив его из ванной. — Скорее в убежище!

Виндзорское бомбоубежище располагалось в темнице. Обустраивали его наскоро — только и успели, что немного укрепить и поставить кроватки для девочек. На каменных стенах поблескивали железные цепи, а камеры со сводчатыми потолками тонули в непроглядном мраке. Атмосфера тут царила тяжелая — и дело было не только в стылой сырости. Здесь неимоверно остро ощущались страдания и страхи тех, кому выпало стать узниками этой тюрьмы за долгие годы ее существования.

Мэрион, которая, как всегда, решила всеми силами отвлекать принцесс от тягостных мыслей, раздала им книжки, и они принялись читать по ролям «Сон в летнюю ночь». Вскоре они уже и думать позабыли о нацистах, а вовсю увлеклись уморительными попытками мастеровых поставить пьесу. А когда выглянули наружу, обнаружили, что небо над Лондоном полыхает красным.

— Не бойся, Дуки, — решительно сказала Маргарет, покачивая пса на руках. — Уж мы этим немцам покажем, это точно!

Так начался Блиц[71]. Жалобный стон «Вопящего Вилли», как окрестили местные сигнал воздушной тревоги, давно стал для всех привычным, как и шум зениток.

Как-то ночью Мэрион разбудил оглушительный звон — это подавали сигнал тревоги сирены на крыше замка. Она торопливо скинула ночную рубашку и, натянув плотный комбинезон из зеленого бархата, схватила противогаз и поспешила в укрытие.

Сэр Хилл Чайлд пришел в бомбоубежище в том же нарядном костюме, в каком сидел за ужином. Судя по всему, они с приятелями еще долго пили портвейн после того, как Мэрион ушла к себе. На шее у него, чуть покосившись, висел противогаз, в руке он держал фонарик, а его неправдоподобно огромная тень зловеще подрагивала на каменных стенах.

— А где их королевские высочества? — спросил он.

— Аллах о них позаботится, — ответила Мэрион.

Именно няне поручалось вести принцесс в убежище в случае ночных бомбардировок.

Сэр Хилл застонал:

— Ну и где же носит эту даму?! Она что, сигнала не слышала?

— Это исключено, — сказал дворцовый смотритель лорд Уигрэм. Он и сам был в элегантном черном костюме с бабочкой. — Объявлен красный уровень опасности, мисс Кроуфорд! Вот-вот начнется налет. Принцессы должны сию же секунду быть здесь!

Мэрион пулей выскочила из бомбоубежища и помчалась по коридору, надеясь, что вот-вот натолкнется на три фигурки — одну большую и две маленькие, — спешащие поскорее укрыться от беды под зычные просьбы няни быть осторожнее и смотреть себе под ноги. Но из мрака никто не выныривал.

Мэрион начала торопливо взбираться по бесконечной каменной лестнице, скользкой от влаги и основательно побитой временем. Где же девочки? Они наверняка уже в пути, иначе и быть не может! Сердце колотилось от быстрого бега, а ноги отяжелели, но она упрямо шагала по темным каменным коридорам, распахивая тяжелые, обитые железом двери, время от времени преграждавшие ей путь. Сигнал тревоги звучал, не стихая.

Наконец она добралась до Ланкастерской башни и поднялась по лестнице, ведущей в детскую. Издалека донеслись голоса принцесс и недовольное ворчание Аллах. Стало быть, они еще там!

— Аллах! — крикнула Мэрион, подойдя к самой двери и подергав за ручку. — Это я, Кроуфи! Лорд Уигрэм, сэр Хилл и все остальные уже в бомбоубежище и ждут вас! Надо спешить! Что вы там делаете?

Дверь распахнулась, и перед Мэрион предстала рослая фигура Аллах в безупречно чистом форменном платье. Ее белый чепчик слегка съехал набок, и она как раз пыталась закрепить его поровнее. Противогаза при ней не было, а на лице, как не трудно было предугадать, при виде Мэрион возникло самое что ни на есть рассерженное выражение.

До Мэрион донесся голос Лилибет.

— Мы одеваемся, Кроуфи! — крикнула та. — Аллах сказала, что надо одеться как следует.

Заглянув за широкую спину няни, Мэрион с изумлением увидела, что на кровати принцессы аккуратно разложено кружевное платье и пара белых чулок. Ее охватила ярость.

— Пойдемте со мной! — скомандовала она. — Скорее!

Спустя минуту принцессы, накинув поверх ночных рубашек пальто и прихватив с собой детские противогазы, сделанные в виде масок Микки Мауса, уже спешили по каменным коридорам. Аллах шла следом, но на некотором расстоянии, и что-то недовольно бурчала себе под нос.

В бомбоубежище за это время ощутимо прибавилось народу — сюда успели прийти остальные жители замка. Сэр Хилл был на грани нервного срыва, а лорд Уигрэм расхаживал из угла в угол. Когда принцессы в сопровождении Мэрион и няни наконец вошли в комнату, все вздохнули с нескрываемым облегчением. Вскоре Маргарет уснула на коленях у Мэрион, а Лилибет устроилась на одной из кроватей с книгой.

Сэр Хилл принялся разгадывать кроссворд из газеты «Таймс», примостившись под лампой, а лорд Уигрэм, усевшись неподалеку, стал с интересом изучать каталог георгинов. Джеральд Келли, удалившийся в дальний конец убежища, негромко с кем-то переговаривался. Судя по негромкому стеклянному звону, доносившемуся с его стороны, он то и дело доливал в свой бокал портвейна. Аллах, по своему обыкновению, взялась за спицы. Некоторое время назад она начала вязать морякам носки и, судя по ее усердию, твердо вознамерилась снабдить ими весь Королевский флот.

Мэрион невольно поразилась этой безмятежной сцене посреди объятого войной мира. В бомбоубежище царила дружелюбная, даже уютная атмосфера. Мэрион осторожно переменила положение, чтобы не потревожить маленькую принцессу, прильнувшую к ней своим теплым тельцем. До ее слуха донесся едва уловимый шелест — это Лилибет перелистнула очередную страницу. Мэрион зарылась лицом в мягкие волосы Маргарет, которые приятно пахли чистотой и ароматным мылом, и стала молиться о том, чтобы Господь уберег их всех от беды, чтобы все они выжили.

Сигнал отбоя тревоги раздался только в два часа ночи. Несмотря на всю свою громкость и резкость, он показался Мэрион в тот момент прекраснее даже самой изысканной музыки. Сэр Хилл отвесил Лилибет церемонный поклон.

— А теперь, мэм, можно ложиться спать.

Через несколько дней бомбы обрушились на Букингемский дворец.

— Это даже хорошо, — сказала королева, оценивая случившееся. — Теперь мы наконец-то сможем спокойно смотреть в глаза жителям Ист-Энда.

А вот Лилибет никаких поводов для радости не видела. Ее переполнял гнев, который ей не удавалось скрыть.

— Хочу в армию!

— Но ты ведь уже в ней, — заметила Маргарет, — ты же почетный командир Гренадерской гвардии!

Мэрион спрятала улыбку. Лилибет недавно и впрямь удостоили этой почетной должности, и она приступила к своим обязанностям — а именно, к смотру войск — с завидным тщанием. После одного из парадов, на котором она своим пронзительным голоском отчитала нескольких солдат за грязь на сапогах, их командир отвел Мэрион в сторонку и сказал:

— Мисс Кроуфорд, пожалуйста, донесите до сведения ее королевского высочества, что главное качество хорошего военачальника — это умение сочетать справедливость с милосердием.

Лилибет была еще слишком мала, чтобы поступить на военную службу, а вот Мэрион всерьез задумалась о такой перспективе. Безвылазно сидеть в Виндзоре становилось день ото дня сложнее. Даже больше того — это стало казаться неправильным. Она ведь знала, что множество женщин, подобных ей, служат на фронте и защищают свободу и демократию. Она понимала, что на ее месте матушка тоже подумала бы об этом, да и Валентин. Чувствовала, что должна исполнить свой долг.

Кроме того, ей искренне этого хотелось. Хотелось отправиться навстречу приключениям, присоединиться к защитникам страны, внести свой вклад. Ночами, уединившись в своей спальне, она просматривала брошюры для добровольцев. Больше всего ей приглянулась Женская вспомогательная служба ВМС, все представительницы которой носили нарядную синюю форму и которая действовала под патронажем принцессы Марины, запечатленной на снимке на неизменно высоких каблуках и с красивыми серьгами.

Авторы всех брошюр отчаянно призывали читателей защитить короля и родину. «Интересно, а много ли человек отказывались от королевской службы ради защиты страны?» — невольно подумалось Мэрион.

Королева встретила ее с изумительным радушием, от которого Мэрион уже успела отвыкнуть. Но стоило только двери кабинета захлопнуться у нее за спиной, тут же стало понятно, что поговорить о защите страны будет не так-то просто. Ее величеству не терпелось поделиться подробностями бомбардировки дворца.

— Берти в глаз попала ресничка, и я стала ее вынимать, как вдруг совсем рядом зашумел немецкий самолет! Он пронесся прямо над Мэллом, а потом и над дворцом, и в небе засвистела бомба! Мы только и успели, что переглянуться, а в следующий миг она проскочила мимо нас и взорвалась прямо во дворе! Комья земли тут же взвились ввысь, все кругом заволокло черным дымом… Да еще эти распахнутые окна, которые мы не успели закрыть… — Королева взволнованно прижала ладонь к щеке и продолжила: — Я сразу же побежала на кухню, а там уже вовсю суетится наш повар… Я его спросила: «Вы целы?», а он в ответ широко улыбнулся и сказал, мол, не беда, подумаешь, «un petit quelque chose dans le coin, un petit bruit»[72]. Вот это выдержка, подумать только! А еще он не упустил возможности заверить меня, что Франция непременно возродится из пепла!

Эта история о том, что домашний фронт не менее важен, чем передовая, невероятно тронула Мэрион, но она явственно ощутила, что королева хочет донести до нее еще кое-что.

Предчувствия ее не обманули. Королева с теплом посмотрела на нее и сказала:

— О, Кроуфи! Нам с королем очень повезло, что у нас работают такие славные люди. И в особенности вы. Без вас мы бы ни за что не справились.

Стало быть, не судьба ей защищать демократию в нарядной форме. Впрочем, судьба — особа многоликая, а для того чтобы служить отечеству, вовсе не обязательно носить мундир с галунами и фуражку. Можно, например, заботиться о детях. Причем не просто о детях — а о дочерях правителей. Которые без нее не справятся.

В Мэрион вдруг проснулась гордость, а вместе с ней пришло облегчение. Пожалуй, даже к лучшему, что она даже не успела ни о чем попросить королеву. Пускай начальство ничего не знает о ее военно-морских амбициях.

— Да и потом, Кроуфи, — остановил ее звонкий, насмешливый голос, когда она уже собиралась уходить, — даже если вы и примкнули бы к Женской вспомогательной службе, вас там заставили бы готовить завтраки старым адмиралам — и ничего больше.

Глава сорок девятая

— Уроки конституционной истории? — в ужасе переспросила Лилибет. — Но я же хотела изучать устройство орудий!

Мэрион и сама была не рада затее, предложенной королем. Да и потом, ведь это ее назначили учительницей Лилибет! И в истории она хорошо разбиралась — это был ее любимый предмет! Но никто даже не спросил ее мнения.

Преподавать Лилибет все тонкости государственного устройства и монархии поручили сэру Генри Мартену, проректору Итонского колледжа. Школа располагалась совсем недалеко от замка. И пока они с Лилибет шли по улочке к воротам, Мэрион боролась с негодованием, чтобы не волновать свою талантливую ученицу.

Они остановились у проходной. Мимо прошла группка студентов в цилиндрах и черных фраках. Мэрион подумалось, что они напоминают владельцев похоронного бюро, разве что очень юных.

Лилибет проводила их внимательным взглядом.

— Некоторые шляпы пыльные, а некоторые — чистые и блестящие, — прошептала она.

Навстречу им вышел узколицый мужчина в шляпе-котелке.

— Ее королевское высочество, принцесса Елизавета, — представила ему Мэрион свою юную спутницу.

Швейцара это сообщение ничуть не впечатлило. Он остановил проходящего мимо юношу и сказал:

— Дуглас-Хьюм, тут к сэру Генри гости.

— Гости! — повторила Лилибет и захихикала.

Мэрион удивленно посмотрела на нее. Вопреки всем тревогам, принцесса явно не испытывала особого страха.

Цилиндр у Дуглас-Хьюма оказался холеным и сверкающим. Он почтительно снял его, показав блестящие, тщательно приглаженные волосы, разделенные косым пробором. Эта прическа неожиданно напомнила Мэрион ее собственную «итонскую стрижку», которой она некогда могла похвастаться. Как же давно это было!

Дуглас-Хьюм, не теряя времени даром, направился исполнять поручение швейцара, энергично переставляя длинные ноги, обтянутые элегантными полосатыми брюками. Мэрион и Елизавета поспешили за ним по просторному мощеному дворику. Со всех сторон тот окружали приземистые, симпатичные постройки с бифориями[73] и крышами, украшенными зубцами, точно стены средневекового замка. Посреди возвышалась часовая башня, увенчанная башнями поменьше, а справа от нее — знаменитая часовня Итонского колледжа. Мэрион обвела восторженным взглядом высокие окна, изящные шпили и орнаменты, поражаясь величию и изысканности, нисколько не утраченным за долгие века.

— Какая красивая часовня! — восхитилась она, обращаясь к юноше, ведущему их с Лилибет через двор.

Он пожал плечами под черной тканью костюма.

— Со временем ее как-то перестаешь замечать.

— Скажите, сэр Генри — хороший преподаватель? — поинтересовалась Мэрион, не спеша закончить разговор.

Дуглас-Хьюм метнул в нее презрительный взгляд.

— В Итоне мы зовем профессоров «клювами», — пояснил он.

— Клювами? — со смехом переспросила Лилибет. — Как остроумно!

Здесь, на этом островке Средневековья, в краю цилиндров и непривычного жаргона, легко было напрочь забыть о войне. Но тут в небе раздался гул. Мальчишки, стоявшие группкой неподалеку, бойко вскинули головы.

— Да это же «Юнкерс — восемьдесят восемь»! — воскликнул кто-то из толпы.

— Вообще-то, восемьдесят семь, — звонко поправила его Лилибет. — И это не бомбардировщик, а грузовой самолет, у него ведь три двигателя!

Мальчишки уставились на нее, явно потрясенные услышанным. Принцесса победно посмотрела на Мэрион и подмигнула ей.

Кабинет сэра Генри пустовал — точнее сказать, сэра Генри в нем не было. Зато кабинет оказался под завязку забит вещами и в особенности — книгами. Они были повсюду: громоздились на полках, высились огромными стопками на столах — и даже на полу, точно гигантские сталагмиты.

— Неужели он все это прочел? — с изумлением спросила Лилибет, окинув взглядом томики, находившиеся к ней ближе всего. На корешках поблескивали пугающие названия: «Законы и обычаи конституции» авторства Уильяма Энсона, «Социальная история Англии», написанная Уильямом Тревельяном, «Имперское содружество» лорда Элтона.

Мэрион постучала пальцем по толстому корешку «Основ британской истории», автором которой был указан сэр Генри Мартен.

— Уж эту-то он точно прочел.

Дуглас-Хьюм отвесил Лилибет низкий поклон и учтиво кивнул Мэрион, мгновенно дав им понять, что прекрасно знает, кто перед ним стоит, а потом решительно удалился, звонко стуча каблуками по каменным ступенькам.

Тут в глубине комнаты распахнулась дверь, и из нее вышел невысокий, круглолицый мужчина, на плече которого поблескивало что-то большое и черное. Мэрион не сразу поняла, в чем подвох, а вот Лилибет уловила суть дела куда быстрее.

— Это же ворон! — воскликнула она. — Вас поэтому «клювом» называют, да?

Сэр Генри удивленно посмотрел на принцессу.

— Возможно, — наконец произнес он. — Сказать по чести, мне еще ни разу не задавали таких вопросов.

— Принцесса Елизавета весьма оригинально мыслит, — с улыбкой пояснила ему Мэрион. — Учить ее — одно удовольствие.

Но сэр Генри точно не слышал. Может, он был слегка глуховат. Мэрион покопалась в своей сумочке и достала специально подготовленную для сэра Генри стопку заметок, в которых были расписаны все ученические достижения Лилибет на сегодняшний день. Она подошла к нему и протянула бумаги.

Ворон, уже успевший перепрыгнуть на настольную лампу с абажуром, стоявшую посреди беспорядочно заваленного книгами и вещами стола, внимательно посмотрел на нее и склонил голову набок.

— Ну что, джентльмены, приступим? — спросил сэр Генри, обращаясь к принцессе.

На Мэрион, протягивавшую ему заметки, он даже не взглянул.

— Джентльмены! — со смехом повторила Лилибет. — Как так, сэр Генри? Я же девочка!

— Необыкновенная девочка, — быстро добавила Мэрион, не успев сдержаться.

Ее слова, казалось, на мгновение зависли в воздухе, и она покраснела, вдруг поймав себя на мысли, что подобным образом вела себя Аллах в тот день, когда сама Мэрион впервые приехала в Роял-Лодж.

Но сэр Генри вновь не обратил на ее слова никакого внимания.

— Вам известно, что такое палимпсест? — спросил он у Лилибет.

— Нет, а что это? — удивилась она. — Насест для полипов?

— Это пергамент, текст на котором многократно стирали и переписывали. По сути, о британской конституции можно сказать то же самое.

Мэрион с изумлением поняла, что он уже начал урок — вот так, даже не посоветовавшись с ней, точнее, вообще ни слова ей не сказав, будто она была пустым местом. Не веря своим глазами, не находя в себе сил заглушить обиду и ужас, она кашлянула, надеясь, что это поможет ей привлечь к себе хоть какое-то внимание.

Взгляд лучистых, добрых глаз тут же обратился к ней. Казалось, сэр Генри впервые заметил ее присутствие.

— Мисс… простите, как вас зовут?

— Кроуфорд. Мэрион Кроуфорд. Я гувернантка принцессы и несколько лет давала ей уроки…

— Может, почитать что-нибудь хотите? — перебил ее сэр Генри, поднявшись с кресла и продемонстрировав своим гостьям велосипедные зажимы, поблескивавшие у него на брюках. Он подошел к столу, взял книгу и протянул ее Мэрион. — Совсем недавно вышла, если я ничего не путаю.

Мэрион уставилась на обложку: «Дядя Фред весенней порой»[74]. Подумать только, ее ведь полностью отстранили от дел! То, что она много лет учила Лилибет, не имело в этих стенах ровным счетом никакого значения.

Сама не своя от ярости, она положила книгу на место и скользнула к двери. Ни сэр Генри, ни его новая ученица не обратили на нее внимания, и только ворон каркнул ей вслед, будто в насмешку.

Она вышла во двор и принялась гневно расхаживать взад-вперед неподалеку от часовни, которую «со временем перестаешь замечать». В ней кипела обида. Она была до глубины души возмущена таким надменным отношением.

— Мэрион! Ты ли это?

— Питер!

Это и впрямь был он, разве что в непривычной треугольной шляпе с кисточкой и широкой темной мантии. Он заметно возмужал и хотя в весе, казалось, совсем не прибавил, все равно стал казаться солиднее и серьезнее. От него так и веяло значимостью и авторитетом.

Так вот, значит, в какую школу на юге его перевели!

— Не стоит принимать все это близко к сердцу, — успокаивающе заверил он ее. — Сэр Генри неплохой человек, честное слово.

Они сидели в его комнате — небольшой, но безупречно чистой. Стены тут были увешаны книжными полками, а у маленького камина стояли два потрепанных кожаных кресла. В воздухе висел запах полироли, а вымытые до хрустального блеска оконные стекла мерцали на солнышке. Окна выходили на мощеный двор, и в них хорошо были видны стайки мальчишек, которые слонялись туда-сюда, засунув руки в карманы.

— Славные они ребята, — сказал Питер, заметив ее мрачный взгляд. — Учить некоторых из них — одно удовольствие.

— Этот самый сэр Генри обошелся со мной, как со служанкой! — пожаловалась Мэрион. Притом далеко не самой умной.

Питер улыбнулся:

— Он принадлежит к тому поколению, которое воспринимает женщин только как служанок или жен. Думаю, он в жизни не встречал среди преподавателей женщин — да еще таких юных!

— И девочек среди учеников, — съязвила Мэрион. — То-то же он Лилибет «джентльменом» назвал.

Питер снисходительно покачал головой.

— Строго говоря, он не человек двадцатого века.

— Да тут у вас, по-моему, все такие, — заметила Мэрион, откусив кусочек булочки, которой ее угостил Питер. Сладкое подействовало на нее успокаивающе.

— Твоя правда, — признал он. — Но, может, это не так уж и плохо, учитывая, что нам принес этот самый двадцатый век.

До этого Питер уже успел рассказать ей, что его признали негодным к военной службе.

— С ужасом смотрю на то, как старшекурсников забирают на фронт, — поделился он. — Кто знает, вернутся ли они живыми?

Они еще долго проговорили. Новость о кончине матери Мэрион сильно опечалила Питера.

— Такая славная женщина. И так тобой гордилась…

Мэрион кивнула. Размышлять о том, что подумала бы матушка, стань она свидетелем той унизительной сцены в кабинете сэра Генри, ей совсем не хотелось.

— Ты замужем? — вдруг спросил Питер.

Мэрион нервно вздохнула.

— Нет, — ответила она. Матушке это обстоятельство тоже очень не понравилось бы. — Точнее сказать, я замужем за своей работой, — поправилась она беспечным тоном.

— Понимаю, — печально отозвался он, не сводя с нее своих светлых глаз.

Мэрион показалось, что сейчас он вновь сделает ей предложение. Но нет. Вместо этого Питер спросил:

— Ты останешься с ними?

Мэрион энергично закивала:

— Моя работа крайне важна, Питер. Все-таки Лилибет — дочь нашего монарха, а кругом война.

Он задумчиво крутил в пальцах чайную ложечку. Мэрион чувствовала, что он хочет сказать что-то еще, но не решается. Наконец Питер поднял глаза и тихо и задумчиво произнес:

— Знаешь, я ведь и представить не мог тебя в такой роли. Ты всегда так переживала за тех, кто живет в трущобах, за образование для бедняков…

«И до сих пор переживаю!» — хотелось ей воскликнуть, но слова так и не сорвались с губ, бог весть почему.

Питер помешал чай, пряча улыбку.

— Как ты меня стыдила за то, что я хочу работать в частных школах! — припомнил он. — А какие нотации мне читала о равенстве образовательных возможностей.

Теперь эти самые «нотации» казались Мэрион призрачными и далекими. Воспоминания о них скорее давили на нее тяжким грузом, чем возносили к небесам. Она по-прежнему верила в те свои идеалы, вот только идти той дорогой, которую они открывали, у нее уже не получалось. Это было попросту невозможно.

Мэрион бросила взгляд на часы, висевшие на стене.

— Лилибет! — испуганно воскликнула она и вскочила. — Очень приятно было с тобой поболтать, Питер! Я даже чуть не забыла, зачем вообще сюда пришла.

— Рад был повидаться, Мэрион. Заходи в любое время.

К ее облегчению, урок еще шел. Торопливо поднимаясь по лестнице, она уловила густой бас проректора:

— Правитель должен подписывать все законы, принятые парламентом.

— А если они ему не нравятся? — звонким голосом поинтересовалась Лилибет.

— Теоретически он вправе наложить вето, но в реальности это попросту немыслимо.

— Сэр Генри, у меня такое ощущение, что жизнь монарха состоит из сплошных запретов!

— Если можно так выразиться, вы попали в самую точку, мэм.

Глава пятидесятая

Обучением Лилибет у итонского профессора была недовольна не только Мэрион, но и Маргарет. Былой энтузиазм, с которым та следила за военными действиями, улетучился, и ей было ужасно скучно. Теперь уже самой тревожной сестрой стала она.

— Лилибет ходит в школу к мальчикам! — пожаловалась Маргарет как-то утром. — Но это нечестно! Все потому, что она старше! А как же я? Мне почему нельзя повеселиться?

— Я там вовсе не веселюсь, — возмутилась Лилибет, — а изучаю конституционную историю!

— А все потому, что однажды ты станешь королевой! А как же я? Я-то что буду делать?

— У тебя тоже бывают веселые дни, — заметила Мэрион, чтобы ее утешить. — Вспомни хотя бы чаепития!

В гарнизоне, охранявшем замок, было несколько полковых офицеров — выходцев из достойных семейств, чью компанию сочли достойной для принцесс. Иногда они собирались все вместе и устраивали чаепития — и это были поистине веселые часы, хотя Лилибет, которая всегда с чинным видом сидела за столом и задавала военным вежливые вопросы о доме и семьях, несколько портила веселье.

— Тебе ведь нравится разговаривать с солдатами? — добавила Мэрион.

— Мне рисунки их нравятся, — дерзко ответила девочка.

На стенах солдатской столовой и впрямь висели кое-какие пикантные картинки. Все делали вид, будто в упор их не замечают, но Маргарет приноровилась перерисовывать их в тетрадь вместо того, чтобы выполнить очередное задание по французскому.

— Скукотища, — заныла Маргарет. — Да еще эта война идет, сколько я себя помню!

Лилибет подняла глаза от карты окрестных территорий, на которой, в соответствии с официальными сводками, размечала все медпункты, пожарные депо, телефонные будки и полицейские станции.

— Вообще-то, она еще и двух лет не длится, а тебе уже двенадцать, значит, ты точно помнишь и довоенные времена, — возразила она сестре, как и всегда, взывая к логике.

Но Мэрион прекрасно понимала младшую принцессу. Ей и самой нелегко было вспомнить то время, когда еды было вдоволь, когда сумерки не ложились на город плотным черным одеялом, а тревога не преследовала всех неотступно — что днем, что ночью. Война наполняла ужасом всего человека; иссушала душу, размалывала ее в пыль. Вот уже пятьдесят семь ночей подряд немецкие самолеты бомбили Лондон. Тысячи людей погибли. Ист-Энд лежал в руинах. Силы люфтваффе расширили границы налета и принялись бомбить другие города и порты. С неба то и дело доносился оглушительный рев, а от взрывов сотрясался даже меловой холм, на котором стоял замок.

Как сказал в своем недавнем выступлении по радио король, теперь на линии фронта бился каждый. В таких условиях придумать для Маргарет достойное развлечение было непросто. Возможно, положение исправили бы ее ровесники, но где же их взять?

Мэрион размышляла обо всем этом, прогуливаясь по извилистой аллее, ведущей к Виндзорскому замку. Вдалеке за деревьями, шелестящими разноцветной листвой, высились стены древнего замка. А по бокам от аллеи ютились пабы с низкими потолками, из которых несло пивом, табаком и кожей, и лавочки с эркерными окошками и круглыми стеклами.

У магазина игрушек Мэрион остановилась. Маргарет любила повторять, что она уже слишком большая для игр, да и ассортимент магазина ограничивался теперь военной тематикой. Игрушечная гаубица, стрелявшая маленькими свинцовыми снарядами на трех разных углах наклона, наверняка приглянулась бы Лилибет, но только не ее сестре. Но Маргарет по-прежнему была в восторге от «Спитфайров», и ей наверняка понравилась бы уменьшенная копия истребителя «Хоукер-Харрикейн». Даже «Змей и лестницы» продавали теперь в коробках с военной символикой, сведя всю суть этой давней игры к противовоздушной обороне и событиям Блица. А еще в витрине виднелась настольная игра об эвакуации, участники которой должны были помочь детям найти свою семью.

Мэрион остановила взгляд на ней. Чем-то она зацепила ее внимание. В окрестностях Виндзора жило немало эвакуированных — детей, которых из-за авианалетов решено было отправить вглубь страны, чтобы обезопасить. Многие из них приехали из лондонских трущоб и мало чем отличались от детишек с Грассмаркета, которых она прежде так любила и которым так хотела помочь. В ней вдруг пробудился былой энтузиазм. На память пришли слова Питера: «Ты всегда так переживала за тех, кто живет в трущобах, за образование для бедняков…»

Она напомнила себе, что эти дни давно миновали, а сейчас ей поручена другая, не менее значимая работа. Она оберегает королевских детей в самый страшный и трудный для страны час. Что может быть важнее?

Мэрион вдруг заметила в стекле витрины отражение женщины, которая расхаживала позади нее и с любопытством, будто не веря своим глазам, ее разглядывала, а потом вдруг остановилась и воскликнула с сильным выговором кокни:

— Мэз! Неужто это и впрямь ты?!

Мэрион обернулась. Худенькое лицо, на которое падали яркие лучи осеннего солнца, казалось постаревшим, а в темных волосах серебрились седые прядки. Но Мэрион все равно ее узнала.

— Айви!

Ее тут же схватили щуплые, но на удивление сильные руки.

— Как ты исхудала! Одна кожа да кости! — воскликнула Айви.

— Кто бы говорил! Ты и вовсе ходячий скелет, — ответила Мэрион.

Айви и вправду была такой тощей, что черное платье висело на ней, точно на вешалке.

— Что ты тут делаешь? — спросила Айви, а потом скользнула взглядом по замку, белевшему вдали, и ее улыбка дрогнула. — О, Мэз! Неужели ты еще работаешь у короля?

— Ну… да. Работаю, — подтвердила Мэрион и улыбнулась своей потрясенной подруге. — А ты тут какими судьбами?

— Да так, отдохнуть приехала, — пошутила та, многозначительно глядя в небеса. — Спасибо мистеру Герингу!

— Тебя эвакуировали, да? — спросила Мэрион, остановив взгляд на настольной игре. Вот ведь как бывает! Недаром пестрая коробочка — предвестник этой удивительной встречи — привлекла ее внимание.

— Вместе со всей моей школой. Веселенькие времена настали, знаешь ли! Мы как-то раз от налета я метро прятались — так там люди спали прямо на эскалаторах, только представь себе!

Но внимание Мэрион зацепили лишь два слова:

— Твоей школой?

— Ну да! Я же теперь учительница, как-никак, — пояснила Айви, от души посмеиваясь над изумлением Мэрион. — Я взяла с тебя пример, Мэз! И сразу же, как ушла из обслуги, поступила в колледж! Я теперь в семье одна такая премудрая! — с гордостью добавила она.

— Премудрая? — переспросила Мэрион, которая никак не могла осмыслить весь этот поток удивительных новостей.

— Ну да! У одной меня есть диплом!

— Поздравляю тебя, Айви! — воскликнула Мэрион, наконец немного отойдя от потрясения. — Очень за тебя рада! А чашечку чая со мной не выпьешь? Есть у тебя время?

— Уж на это-то оно всегда найдется!

Они расположились в ближайшем кафе. Айви заказала себе батскую булочку[75], настолько сладкую и липкую, что та, которой Мэрион лакомилась в обители сэра Генри, не шла с ней ни в какое сравнение.

— Забавно: я оставила королевскую семью, чтобы стать учительницей, а ты — в точности наоборот, — заметила Айви.

Мэрион опустила чашку на стол. Радость нежданного воссоединения сразу померкла. Все-таки чем-чем, а тактичностью Айви похвастаться никак не могла.

— Подумаешь, всякое бывает, — Мэрион постаралась произнести это как можно более беспечным тоном.

Но Айви, подперев подбородок рукой, окинула ее проницательным взглядом.

— Вот только не надо прикидываться, Мэз! Со мной этот фокус не пройдет! Я там жила и знаю, каково это. Сущее средневековье! Будто мы и не в двадцатом веке живем.

Замечание о том, что Айви променяла старомодную и совсем не престижную работу на прогрессивную карьеру, а Мэрион поступила в точности наоборот, больно ее хлестнуло. Как и в комнате Питера, ей вдруг захотелось защититься от несправедливых нападок.

— Между прочим, я стараюсь почаще выводить девочек из дворца, чтобы показать им реальный мир! — с жаром проговорила она.

Айви смерила ее недоуменным взглядом.

— Бог ты мой, Мэз, не кипятись так! Я ведь шучу, только и всего. Помнишь, как ты сама смеялась над их выходками? И над моими рассказами о Балморале?

Мэрион выдавила из себя улыбку. Уклад балморалской жизни уже давно ее не веселил — настолько сильно она к нему привыкла. Сейчас он ей, пожалуй, даже нравился. Она решила поскорее переменить тему.

— Как поживает Альф? Помнится, он собирался фруктами торговать. Еще торгует?

К ее ужасу, глаза подруги тут же наполнились слезами.

— Торговал. Но уже никогда не сможет…

— Неужели он…

Айви закивала, не дав ей произнести страшное слово.

— На «Ланкастере»…

«А ведь это любимый самолет Лилибет», — подумала Мэрион.

— Он очень хотел быть пилотом, но чаще всего требовались воздушные стрелки, — начала Айви и, немного помолчав, добавила: — Надо было сразу догадаться почему, но я не сообразила. Чаще всего они погибают в ходе первых же шести полетов, а когда их подстреливают, умирают уже через двадцать две секунды. Так что он недолго мучился — и то хорошо…

Поддавшись внезапному порыву, Мэрион накрыла рукой ладонь Айви, лежавшую на клетчатой скатерти.

— Я тебя так понимаю, — тихо проговорила она. — Не понаслышке знаю, каково это…

Ее вдруг поразило лицемерие собственных слов, но зато она отвлекла Айви от тягостных мыслей. Взгляд подруги, который еще мгновенье назад горел осуждением, теперь наполнился сочувствием.

— Мэз! А я и знать ничего не знала! Я-то думала, ты вообще променяла мужчин на работу! Пожертвовала всем, чем только могла…

Мэрион потупилась. Ей стало противно от самой себя, но отступать было поздно. Оставалось только надеяться, что Айви не станет продолжать эту тему, а самой Мэрион не придется рассказывать, что они с Валентином расстались задолго до его гибели и он быстро нашел ей замену. В сравнении с тяготами самой Айви эта история и выеденного яйца не стоила.

Но Айви, проявив редкостную деликатность, заговорила о другом.

— Теперь у меня, кроме учеников, никого и нет, — сказала она.

Не поднимая глаз, Мэрион кивнула:

— У меня тоже.

— Своих детишек у нас с Альфом не было. Как-то времени не хватило. — В ее глазах задрожали слезы, и она крепко зажмурилась. — Как и у тебя, наверное…

Мэрион покачала головой, по-прежнему не смея поднять глаз.

Айви шмыгнула носом.

— Ну что уж теперь, слезами горю не поможешь.

— Ты права, — отозвалась Мэрион, наконец осмелившись поднять взгляд. — Расскажи про свою школу, Айви!

Та картинно закатила черные, как угольки, глаза.

— Ой, это вообще умом тронуться можно, прошу прощения за свой французский. Уроки мы проводим в церкви, но местному викарию это страшно не нравится, а еще там безумно темно — хоть глаз выколи! Ни водопровода нет, ни туалетов — одни ведра. Детки сидят на коленях, а партами им служат скамейки. Не хватает ни карандашей, ни бумаги. Приходится писать по очереди. Да еще ребята всех возрастов учатся вместе. — Айви возмущенно тряхнула головой и сделала большой глоток чая.

А Мэрион уже размышляла, нет ли на территории Виндзорского замка более подходящего местечка. Построек там полно, может, что и нашлось бы. Она решила непременно разузнать, что к чему. Как знать, вдруг тогда она сможет искупить свою вину перед Айви? Не то чтобы она предала подругу, но в заблуждение ввела нешуточное.

— Но лучше уж в церкви, чем в Виндзоре! — заметила Айви. — Там, поди, вообще скука смертная! И как девочки еще с ума не сошли?

— Им действительно скучновато, — призналась Мэрион, вспоминая о жалобах Маргарет.

Она чувствовала себя обязанной ответить подруге откровенностью на откровенность. К тому же Айви и без того все знала о королевском быте, так что скрывать не было смысла.

— Надо нам их познакомить, — шутливо заметила Айви. — Принцессы и эвакуированные. Думаю, это была бы полезная встреча.

Мэрион посмотрела на нее. Ее вдруг охватило небывалое воодушевление. Вот же она — долгожданная возможность объединить два дела ее жизни — прошлое и настоящее!

«Ты всегда так переживала за тех, кто живет в трущобах, за образование для бедняков…» — «И до сих пор переживаю».

И вот прямое тому доказательство.

— Давай так и сделаем, — сказала она подруге.

Глава пятьдесят первая

Они приблизились к Фрогмору — аккуратному белому домику, построенному неподалеку от озера. Уже на подходе девочки робко сбавили шаг.

— Ну же, чего вы испугались? — спросила Мэрион. — Там вас никто не съест! Они же дети. Такие же, как и вы.

— Ну, не совсем такие же, — надменно заметила Маргарет, всем своим видом подчеркивая свой статус принцессы. И в самом деле, королевские дочки в одинаковых синих пальто, беретках и белоснежных чулках мало походили на бедняцких детей. — Аллах говорила, что они спят на стульях!

— Да, но вовсе не потому, что им так хочется, — заметила Мэрион.

Айви рассказывала ей, что некоторых детишек, живших в особенно бедных семьях, где не было кроваток, даже пришлось учить спать таким образом.

Айви с восторгом приняла щедрое предложение короля перебраться в домик у озера. А он, в свою очередь, обрадовался, что у его дочерей будет возможность пообщаться с эвакуированными. Идея всеобщего равенства, вынужденно навязанная стране войной, прижилась даже в королевских кругах. Когда король приезжал в войска со смотром, он всегда стремился пообщаться не только с командирами, но и с обычными рядовыми. А в число его помощников, к ужасу Томми, теперь входили не только аристократы.

И хотя этот белый домик задумывался вовсе не как школа, пространства и света для занятий в нем было предостаточно. А еще здесь были и водопровод, и туалет, и, что самое главное, здесь отсутствовал тот самый недоброжелательный викарий. Были найдены и столы, и стулья, но с писчими принадлежностями по-прежнему было туго. Как-никак, рационированию подверглись все без исключения семьи в стране, а королевская, пожалуй, в большей степени, учитывая, с каким тщанием король стремился следовать всем законам и предписаниям.

— Постарайтесь подбодрить их и утешить, — увещевала Мэрион принцесс, пока они шли к поблекшей от времени входной двери. — Не забывайте: им пришлось расстаться с родными, а у многих еще и дома разбомбили.

Дверь им открыла Айви, тут же одарив гостей ослепительной улыбкой.

— Милости просим! — радушно воскликнула она.

Принцессы надменно прошествовали мимо, и ее это задело.

— Я что, поклонилась как-то неправильно? — спросила Айви у Мэрион. — Давненько я этого не делала. В Бермондси-то было совсем не до того.

— Они просто волнуются, — сердито отрезала Мэрион.

Айви удивленно посмотрела на нее.

— Доброе утро, ваше королевское высочество! — хором поприветствовал класс принцесс, когда те вошли в комнату.

Приветствие прозвучало учтиво, вот только в глазах нескольких десятков ист-эндских ребят отчетливо промелькнуло неодобрение. Лилибет с отчаянием посмотрела на Мэрион.

Айви, в которой никто из принцесс не узнал бывшую служанку, торопливо начала знакомить их со своими подопечными.

— Это Редж, — представила она, указав на веснушчатого мальчишку лет тринадцати. Волосы у того торчали в разные стороны, несмотря на тщетные попытки их пригладить. У него были узкие зеленые глаза и острый подбородок, и он удивительно напоминал проказливого пикси.

Редж поднялся со своего места и протянул руку Лилибет.

— Как-поживаете мэм-чтоб-рифмовалось-с-«поэм»-но-не-вздумай-назвать-ее-мам?

— Что? — переспросила ошеломленная Лилибет под хихиканье младшей сестры.

Редж в замешательстве посмотрел на старшую принцессу, а потом перевел глаза на Айви.

— Вы же сами мне так сказали: «Зови ее мэм, чтобы рифмовалось с „поэм“, но не вздумай назвать ее „мам“»… — недоуменно заметил он.

— Да, только зачем было повторять всё? Тебе следовало просто запомнить, как правильно произносится слово «мэм», только и всего! — с негодованием воскликнула Айви под хохот остальных учеников, которые тут же принялись толкаться и баловаться.

Смех становился все громче и беспардоннее. Редж, сперва потерпевший унижение, теперь был очень доволен собой. Как-никак, именно он первым нарушил повисшее в комнате напряжение и мигом оказался в фокусе общего внимания. Маргарет тут же уселась рядом с ним.

— А каково это — когда твой дом бомбят? — поинтересовалась она.

Мэрион ахнула, возмутившись такой бестактности, но Редж ничуть не обиделся.

— Не слишком-то приятно, когда тебе на голову кирпичи сыпятся, — поведал он. — Ну а так — довольно весело! Прилетает целый рой «Хейнкелей»[76] — огромных таких, черных, похожих на хищных жуков, — а по бокам их истребители охраняют. А наши самолеты пытаются эту охрану обойти и сбить их! И начинается! Ра-та-та-та-та! Ра-та-та-та-та! — зарядил он, подражая стрекоту пулеметов.

— Как ты это делаешь?! — восхитилась Маргарет.

— Да ничего сложного! Язык упираешь в верхние зубы — и готово! Вот так: ра-та-та-та-та-та!

Лилибет тем временем пошла в дальний конец класса, и Айви устремилась за ней.

— Это Сьюзан, — сообщила она, кивнув на рыжеволосую ученицу примерно одних лет с принцессой.

Девочки обменялись смущенными взглядами.

— Ну как, нравится тебе за городом? — сухо спросила Лилибет.

— Ну да… Тут так тихо и спокойно, — отозвалась Сьюзан.

— Пожалуй.

Девочка вдруг широко улыбнулась.

— Зато тут Слау неподалеку! Там есть завод, где производят шоколадки «Марс»! Дома-то их только по карточкам выдают…

Мальчишка, сидевший перед Сьюзан, обернулся.

— Да сейчас всё по карточкам, куда ни плюнь! — мрачно сообщил он, а после расплылся в улыбке. — Даже мыло!

А Редж тем временем продолжал очаровывать Маргарет историями о бомбежках.

— Спать я лег прямо в носках и ботинках — мало ли что! — сообщил он, рассказывая о налете на собственный дом. Это событие явно стало для него масштабнейшей жизненной трагедией. — А когда все началось, меня так швырнуло, что я улетел в дальний угол комнаты, где стоит кровать брата! А потом мы побежали в убежище, и мама прикрывала мне голову крышкой от мусорного бака!

Маргарет округлила глаза:

— А что такое мусорный бак?

Мэрион и Айви недоуменно переглянулись.

А в эти минуты в конце класса Лилибет и Сьюзан нашли наконец общую тему для разговора — оказалось, что обе они очень любят животных.

— У меня когда-то был котенок, — печально рассказывала девочка, — маленький такой, черный. Мы его на улице подобрали. До чего он был милый — словами не передать! Я его Уинстоном назвала, в честь премьер-министра. А где он сейчас — не знаю. Его, наверное, бомбой разорвало…

На глаза у Лилибет навернулись слезы. Она не могла спокойно слушать истории о страданиях животных.

— Какой кошмар! Приходи к нам в гости — с собаками моими играть! Они такие славные!

— Ну вот еще, — проворчала себе под нос Айви. — У меня, между прочим, до сих пор шрамы не сошли!

— Дуки теперь ведет себя гораздо лучше, — неожиданно для самой себя вступилась за собак Мэрион.

Айви пристально посмотрела на нее, точно собираясь что-то сказать, но потом передумала и огляделась.

— Нам не хватает тетрадок и нечем писать. Неужели у его величества не нашлось бы парочки лишних карандашей?

Мэрион покачала головой:

— Говорю тебе, я спрашивала. Ничего лишнего нет — все нужно для хозяйства.

— Ну где-то же их можно достать! — Айви нахмурилась. — У кого бы еще попросить, не знаешь?

Мэрион уже хотела ответить отрицательно, как вдруг вспомнила о Питере. Уж где-где, а в Итоне всего было в изобилии. В ней вновь проснулось желание загладить свою вину перед подругой. Наверняка же одно из лучших учебных заведений в стране не откажет в помощи тем, кто лишен почти всего в этой жизни?

— Даже не знаю, что из этого выйдет. Может, ничего и не получится, — предупредила она, обрисовав подруге свой план.

Трудно было предугадать, как Питер воспримет ее просьбу, — да что там, она даже не представляла толком, как будет просить его о таком!

— Да ладно, хуже уже не будет. Сейчас-то мы ломаем карандаши пополам, а бумагу рвем на кусочки и пускаем по кругу.

И вот уже перед ними возвышались величественные ворота Итона. Мэрион торопливо обогнала свою спутницу.

— Не стоит тебе сюда заходить! Давай я сама со всем разберусь.

Но Айви смело шагнула за ворота и, окинув взглядом мощеный двор, уютные кирпичные постройки и великолепную часовню, эту величественную обитель, где обучались те, кому суждено было в будущем возглавить страну, воскликнула:

— Вот те на! Хорошо хоть, я оделась поприличнее!

И это было еще слабо сказано. На самом деле Айви основательно прихорошилась: надела свой лучший костюм, который элегантно облегал фигуру, скрывая чрезмерную худобу, но вместе с тем придавая ее формам изящество. Густая тушь и кроваво-красная помада на бледном, исхудавшем лице придавали ей сходство с испанской сеньоритой. Волосы ниспадали на плечи блестящими черными волнами.

— Мэрион! Что ты здесь делаешь? Сегодня у принцессы вроде бы нет занятий, или я что-то путаю? — спросил Питер, как никогда вовремя появившись во дворе.

В мягком предвечернем свете он казался куда моложе своих лет, а элегантный костюм, сменивший широкую мантию, был ему удивительно к лицу.

— Мы так, мимо проходили… — робко ответила Мэрион.

Но Айви заявила своим резковатым говорком:

— Нам нужна ваша помощь!

— Может, чаю выпьем? — предложила Мэрион.

Однако Питер ее не слушал. Он не сводил глаз с Айви, точно человек, которому вдруг открылась величайшая и прекрасная истина.

— Да-да, конечно, — зачарованно проговорил он. — Разумеется! Не затруднит ли вас пройти со мной?

Айви своей цели добилась. В тот день она ушла из Итона со стопкой писчей бумаги с красной окантовкой и узнаваемым оттиском итонского герба, состоящего из изображения щита, лилий и надписи «FLOREAT ETONA»[77] внизу.

— Бог знает, что подумают их родители, — заметила Айви, раздавая детям бумагу для долгожданных писем домой.

Лилибет и Маргарет, ставшие частыми гостьями школы у озера, вызвались помочь ученикам с описанием непривычных загородных красот.

«Тут яблоки растут прямо на деревьях, представляешь! — писала Сьюзан маме. — А вовсе не в корзинах в магазине! Вот это да!»

«Р. S. Меня пока не убило бомбой! — сообщал в своем письме Редж. — Р. Р. S. И газом пока не травили! Р. Р. Р. S. И из пушек по мне не стреляли!»

Маргарет помогала ученикам писать адреса, вот только энтузиазма в ней было заметно больше, чем такта.

«Маме Реджа, — написала она на одном из конвертов. — Трущобы, Лондон».

К счастью, Мэрион успела спрятать злополучный конверт, пока Редж ничего не заметил.

А еще у Айви появился новый коллега. Питер вызвался в свой обеденный перерыв преподавать ребятам из школы у озера античную литературу и древние языки. Сперва дети отнеслись к нему с подозрением, но очень быстро полюбили.

— Битвы и мужа пою![78] — радостно кричал Редж, стоило ему только заметить за окном знакомую голову в черном колпаке, из-под которого торчало несколько растрепанных светлых прядей.

Питер, в свою очередь, видел в Редже талантливого ученика и пророчил ему блестящее будущее.

— Он на лету все схватывает! — восхитился он как-то раз в разговоре с Айви.

Та была очень польщена таким отзывом.

Мэрион заметила, что в последнее время Айви часто пребывала в приподнятом настроении, как, впрочем, и Питер. Ее кольнула ревность. Любовь ушла, оставив после себя зияющую пустоту в душе. К счастью, радом всегда были принцессы, которые ее заполняли, — особенно старшая. Эти девочки стали для Мэрион всем.

Глава пятьдесят вторая

Британия в одиночку билась с врагом долгие семнадцать месяцев, пока наконец у нее не появился союзник: подоспела долгожданная помощь Нового Света.

1942 год стал поистине страшным и, казалось, не принес ничего, кроме бесчисленных поражений. Немецкие подводные лодки нещадно атаковали арктические конвои, Сталинград был взят в осаду, а жуткая правда о гитлеровских лагерях смерти, находящихся в Польше, начала потихоньку просачиваться в мир, точно кровь в щель под дверью.

Родину беды тоже не миновали — гибель герцога Кентского в авиакатастрофе стала тяжелым ударом для королевской семьи. Король с королевой крайне болезненно восприняли эту новость, а принцесса Марина, оставшаяся одна с тремя детьми, едва не сошла с ума от горя. Мэрион подумала о том, какой же долгий и печальный путь той пришлось пройти — из блистательной красавицы, очаровавшей всех на церемонии в Аббатстве, до безутешной вдовы.

После того как японцы атаковали Перл-Харбор — гавань, где размещался Тихоокеанский флот США, — Соединенные Штаты тоже вступили в войну, точнее, как любила злорадно повторять Маргарет, «увязли в ней по самую шею и до последней капли крови». Она теперь без конца донимала старшую сестру шуточками вроде:

— Эй, приятель, жвачка есть?

— Что? — непонимающе переспрашивала Лилибет.

— Эй, приятель, жвачка есть? Все американцы так здороваются, — со знанием дела заявила Маргарет.

В рамках рузвельтовской программы «Сперва Европа»[79] в Великобританию прибыли американские солдаты — и это обстоятельство вызвало как у принцесс, так и у эвакуированных детишек неподдельный восторг. Редж, как нетрудно было предугадать, тут же явился в ближайший военный лагерь, подружился со «снежинками», как прозвали военную полицию в белых касках, и начал выполнять мелкие поручения, за которые ему платили единственной валютой, имевшей в его глазах хоть какое-то значение. Когда Маргарет и Лилибет заходили в гости, он с гордостью демонстрировал им свой запас шоколадок «Херши», батончиков «Малышка Рут» с карамелью, орешками и нугой, круглых мятных леденцов и, конечно, американских комиксов о приключениях Супермена, капитана Марвел, Багза Банни и других персонажей мультфильма «Безумные мелодии».

— А ну дай сюда! — требовала Маргарет, бесцеремонно хватая комикс про Багза Банни.

— Еще чего! — отвечал Редж и отнимал у нее книжицу.

Время от времени они куда-то исчезали, а когда возвращались, от них исходил весьма подозрительный запах.

Однажды Айви не выдержала и, смерив неугомонного мальчишку взглядом, спросила:

— Редж, признайся честно, у тебя с собой сигареты?

— А почему вы спрашиваете, мисс? — нахально отвечал парень вопросом на вопрос. — Вам закурить хочется?

Сьюзан же американцы интересовали совсем по иной причине.

— Богатенькие, хорошие собой, да еще прямо под боком! — описала она заморских солдат в одном из разговоров с Лилибет и залилась смехом.

— Что? — не поняла намека принцесса.

В доме, где остановилась Сьюзан, жила одна эвакуированная девочка постарше, которая ухитрилась пробраться в «фургончик страсти», доставлявший девчонок из центра города прямиком на американскую базу, где часто устраивались танцы. Округлив глаза от восторга, Сьюзан описывала принцессе убранство тамошних танцевальных залов. Сама она их, конечно, не видела, но ее знакомая щедро поделилась с ней впечатлениями.

— Там все украшено флагами — нашими и американскими! И играет прекрасная музыка! — поведала Сьюзан и начала напевать мотив «Серенады лунного света»[80]. — А еще они там все современные танцы знают! — сообщила она и научила Лилибет танцевать джиттербаг, а также зачесывать волосы в объемный пучок.

Наблюдая за всем этим, Мэрион невольно поражалась тому, что не испытывает особой радости. Знакомство принцесс с жителями Ист-Энда когда-то было венцом ее стремлений, но теперь она жалела, что пошла на это. Делить девочек с кем-то еще оказалось куда сложнее, чем она себе представляла.

Мэрион заверила себя, что это вполне понятно. До того как эвакуированные перебрались в домик у озера, принцессы были всецело в ее распоряжении. Особенно учитывая военное положение, когда они все почти безвылазно сидели в замке, а родители навещали их лишь изредка. За это время они успели очень сблизиться. Девочки стали ей как родные дочки, а она заменила им мать. Во всяком случае, так ей казалось.

О Томми Ласеллсе вот уже несколько месяцев не было ни слуху ни духу. В эти непростые дни их дороги редко пересекались. Как личный секретарь короля он все свое время проводил в Букингемском дворце. Но однажды она неожиданно увидела его перед замком во дворе, залитом осенним солнцем. Он тепло ее поприветствовал:

— Мисс Кроуфорд! Мэрион! Если, конечно, позволите вас так называть.

— Да, пожалуйста, — сухо ответила она, твердо вознамерившись больше не тратить время на этого человека. При виде него внутри так же просыпались чувства, вот только они ни к чему не вели.

И все же она не смогла не отметить, что он был так же красив, как и прежде. Война никоим образом не изменила его строгого, но вместе с тем изысканного облика. Волосы по-прежнему были густыми и черными, как смоль, а высокая и худощавая фигура нисколько не утратила элегантности. Из-под густых бровей на Мэрион снова смотрели темные, лукавые глаза. Стоило ей поймать этот взгляд — и внутри вновь полыхнул огонь желания, но она поспешно опустила глаза.

— Ну и как вам Виндзор? Все еще прячетесь в темнице, пока «Хейнкели» бороздят небо?

Она поспешно кивнула, скрыв за этим жестом свои истинные чувства. Как это ни удивительно, но сокровенный мрак старой темницы, сближение с принцессами и победоносное осознание того, что именно она, а вовсе не родные мама с папой, защищает их от смертельной опасности, — ее почти радовали.

— Трудно поверить, что однажды все изменится, — проговорила она.

Он смерил ее внимательным взглядом.

— Даже не сомневайтесь. Сейчас вопрос о том, как и когда разгромить немцев, уже не стоит. Все думают, что с ними делать после разгрома. Не забывайте, мы наконец сплотились с Америкой. Теперь все будет по-новому.

Он принялся увлеченно рассказывать о грядущем визите Элеоноры Рузвельт.

— Лорд-мэр Лондона, увы, пока не проявляет особой сговорчивости. Представьте себе: он хочет встречать миссис Рузвельт на ступенях собора Святого Павла.

— И что тут такого?

Невозмутимость на лице Томми вдруг сменилась легким возмущением.

— Вы поймите, наша главная цель — показать, что мы готовы бросить все свои силы на победу над Гитлером. Встречать ее средневековыми церемониями в нашем случае совсем ни к чему — это может создать о нас ложное впечатление.

Мэрион не без восторга подметила, что в его рассуждениях есть своя логика.

— Все-то вы предвидите!

— Это моя работа, — отозвался он, заглянув ей в глаза.

Мэрион потупилась. Вот уже дважды она попадалась на его удочку, но больше не собиралась этого допускать.

— В этом смысле наши задачи похожи, — неожиданно добавил он. — Вот только никто ведь не понимает.

— Не понимает чего? — спросила она, тщетно пытаясь не смотреть ему в глаза, в которых так и полыхал черный огонь.

— Нашей с вами значимости.

— Нашей с вами? — Мэрион сглотнула.

— Никто не подозревает, как сильно мы нужны королю и королеве, никто со стороны и не догадывается, каково это на самом деле. Порой это непросто, ответственность никогда не ослабевает, наш труд требует полной самоотдачи. И лишь мы двое знаем правду.

Она опустила глаза, обдумывая его слова, с которыми невозможно было не согласиться. Томми был прав. Никто не понимал, каково это. Ни Айви, ни Питер, пожалуй, даже и король с королевой — и те не понимали до конца. Принцессы, пожалуй, тоже, но даже если так, им это простительно в столь юном возрасте. Все равно она старается только ради них.

— Может, присядем? — мягким тоном предложил он.

Они отыскали в саду, у согретой солнцем каменной стены, скамейку. Вокруг вился нежный аромат поздних роз, а впереди открывался вид на изумрудные луга Беркшира.

— Какая красота… — проговорил Томми, хотя смотрел вовсе не на пейзаж, а на Мэрион.

Их глаза встретились. Мир вокруг в один момент затих и остановил свой бег.

«Никто со стороны и не догадывается. И лишь мы двое знаем правду»… Он склонился к Мэрион, порывисто дыша. Она ощутила терпкий запах его одеколона и почувствовала, что он хочет ее поцеловать. Наконец-то.

Мэрион закрыла глаза. Но ничего не произошло. Она почувствовала, как он отстранился. Томми сел поудобнее и прочистил горло.

— Я такую интересную книгу сейчас читаю, — как ни в чем не бывало поведал он. — Собрание писем Понсонби, бывшего личного секретаря королевы Виктории.

Мэрион уставилась на изумрудный пейзаж, слушая его лишь вполуха. Лицо у нее горело. Неужели она снова все выдумала?

— Королева Мария очень возражала против публикации сборника. И все же, если бы представители королевского «закулисья» не оставили нам никаких письменных свидетельств, история лишилась бы самых содержательных документов эпохи! В толк не возьму, как можно сохранить историю в веках, если ничего не записывать.

Глава пятьдесят третья

— Помнится, как-то раз, во время поездки по Австралии, некая восторженная дама неподалеку от Мельбурна пыталась пожать мне руку, — поведала королева, за которой уже давно водилась слава непревзойденной рассказчицы. — Но промахнулась и схватила букет!

Первая леди Америки, восседавшая в кресле, обитом зеленой парчой, посреди роскошной гостиной Виндзорского замка, украшенной позолотой и портретами старых мастеров, затряслась от хохота. В руках она держала главный символ Англии — чашку с чаем.

Элеонора Рузвельт разительно отличалась от предыдущей представительницы американского народа, с которой довелось познакомиться британскому двору. Если Уоллис была худенькой, как спичка, то Элеонора — рослой и пышнотелой, и вовсе не стремилась к внешнему лоску. Напротив, она казалась довольно помятой. И все же она излучала надежду, тогда как ее предшественница внушала предчувствие надвигающейся катастрофы (теперь у Мэрион не осталось в этом никаких сомнений).

В гостиной собралась немногочисленная группка — кроме королевы, тут были еще Маргарет и Лилибет, причем последняя раздала всем круглые пирожные, приготовленные, как она терпеливо разъяснила, из остатков сахара, положенного королевской семье по карточкам. Еще на чаепитии присутствовали секретарь миссис Рузвельт, королевская фрейлина и высокий, стройный брюнет, на которого Мэрион изо всех сил старалась не смотреть.

И все же стоило отдать Ласеллсу должное — со своей работой он справился блестяще. Американская гостья с самого начала увидела Великобританию именно такой, как и рассчитывал Томми, — измученной врагом, но непобежденной. Со станции «Паддингтон» миссис Рузвельт повезли прямиком в Букингемский дворец, где она увидела плотно занавешенные окна и черные метки на каждой ванной. Затем ее повезли в Ист-Энд, улицы которого были засыпаны дымящимися осколками кирпича и битым стеклом, а после уже к собору Святого Павла с пробитым неприятелем куполом.

А потом она вернулась во дворец, где фотографы запечатлели ее на фоне пустых кухонных шкафчиков и где ей предстояло ночевать в королевской спальне, отапливаемой одним-единственным слабеньким электрообогревателем, и подкреплять силы простой пищей, пускай и разложенной на позолоченные тарелки. Чаепитие в Виндзоре было ее последним мероприятием перед возвращением домой.

Королева сидела напротив первой леди на диванчике, обитом зеленым шелком и украшенном золотыми нептунчиками, элегантно скрестив лодыжки. С безупречной прической, в туфлях на высоком каблуке и в изящном голубом платье она являла собой образ безупречно спокойной и радушной хозяйки. Человек незнающий, взглянув на нее, ни за что бы не догадался, что перед ним королева страны, немало пострадавшей в страшной войне, которая пытается добиться расположения властного союзника.

Мэрион почувствовала, как Томми, заерзав на месте, слегка подался вперед, а потом вновь уловила знакомый пряный запах его одеколона, но так и продолжила смотреть прямо перед собой, твердо решив, что на этот раз не выкажет к Ласеллсу ни капли интереса.

— Мне в руки попали кое-какие весьма любопытные сведения, — доверительно прошептал он.

Ее тут же охватил восторженный интерес, который она не сумела спрятать. Как-никак, ежедневно на стол Томми попадали бесчисленные отчеты разведчиков и шпионов со всего света! Неужели он поделится с ней какой-нибудь важной тайной? Она слышала, что сейчас в Египте неспокойно. Из-за этого король последние дни был крайне взволнован и беспокоен, точно кошка на раскаленной черепице или пески Ливийской пустыни, где сейчас находился Монтгомери[81] и вверенная ему Восьмая армия. Мэрион повернулась к Томми. В его глазах плясали задорные огоньки.

— Слышал, вы готовите спектакль… — проговорил он.

— Ах, это! — воскликнула она с негодованием, вновь почувствовав себя обманутой. — Да, все верно. Мы ставим «Золушку».

Эта идея зародилась в бомбоубежище под влиянием пьесы «Сон в летнюю ночь», которую Мэрион с принцессами не раз читали по ролям. Маргарет и Лилибет встретили идею с восторгом, и тогда Мэрион обсудила свою задумку с Питером и Айви. Оба согласились с тем, что лучше способа отвлечь учеников от непростой обстановки не найти. Питер даже вызвался составить текст пьесы, опираясь на безупречное знание античной драмы.

— Только чур, чтобы вышло не слишком тоскливо! — взмолилась Айви.

Питер снисходительно посмотрел на нее.

— Между прочим, античность подарила нам не только трагедию, но и комедию!

— Ловлю на слове, — пожав плечами, ответила Айви, но в ее тоне звучало искреннее одобрение.

— Слышал, на главную роль утвердили принцессу Маргарет? — уточнил Томми.

— Ну а кого же еще?

— Сказать по правде, это моя любимая сказка, — признался он. — Скромная девушка, возвысившаяся до невиданных высот…

Вдруг дверь с шумом распахнулась. На пороге стояла темноволосая женщина в аккуратном синем форменном костюме и юбке-клеш. На ногах у нее были туфли на высоком каблуке, на губах алела ярко-красная помада, а блестящие темные глаза быстро скользнули по комнате. Этот деловитый, решительный взгляд вступал в резкий контраст с ее подчеркнуто извиняющимся тоном.

— Простите меня, любезные дамы, извините, ради бога! — ахнув, воскликнула она, тут же принявшись раскланиваться направо и налево.

Позади появился запыхавшийся лакей в военной форме (по случаю войны привычный лакейский костюм велено было сменить на мундир). Его взгляд был полон неподдельного отчаяния.

— Ваше величество, прошу меня простить! Эта леди уверяла, что вы ее ждете!

Королева так и осталась сидеть на диванчике, не поменяв позы. На ее лице отразилось разве что легкое удивление — но никак не более того. А вот Маргарет и Лилибет, сидевшие неподалеку, едва сдерживали любопытство. Мэрион покосилась на Томми. От его аристократической беспечности не осталось и следа, а лицо перекосила гримаса ужаса. Леди Делия Пил, королевская фрейлина, залилась краской. Смущение отразилось и на округлом лице миссис Рузвельт.

А дама в форменном костюме тем временем без тени смущения подошла к королеве и опустилась в почтительном реверансе.

— Ваше величество, — начала она, захлопав длинными ресницами, — мы с вами встречались у леди Астор! Если помните, я там была с миссис Рузвельт! — сообщила она и широко улыбнулась американской гостье. — Миссис Рузвельт упомянула, что сегодня в замке будет чаепитие, и пригласила меня присоединиться!

Теперь широкое, добродушное лицо миссис Рузвельт приняло озадаченное выражение. Она явно не помнила подобных приглашений, но и спорить с этой странной дамой в присутствии королевы никак не могла.

Мэрион, как и всем присутствующим, оставалось только наблюдать за происходящим в напряженной тишине. Она гадала, что привело сюда незнакомку — невежество или наглость? На ее памяти посторонние уже не раз пытались проскользнуть в королевский дом: каждый год на дворцовые праздники, устраивавшиеся в саду под открытым небом, нет-нет да кто-нибудь проникал. Но тут ситуация была совершенно иной — как-никак, речь шла о личной встрече английской королевы с первой леди Соединенных Штатов, причем в военное время! На памяти Мэрион никто еще не осмеливался на подобную дерзость — и уж тем более не добивался успеха.

А женщина продолжала, нисколько не смущаясь:

— Я бы пораньше пришла, но меня немного задержали бифитеры и солдаты, сами понимаете…

Получается, эта дама сумела заговорить зубы всей охране Виндзорского замка! Оглядев гостиную, Мэрион поняла, что не она одна пришла к такому выводу. Так кто же эта загадочная дама?

Королева, по всей видимости, задавалась этим же вопросом. Она вопросительно посмотрела на миссис Рузвельт.

— Мэм… — смущенно начала первая леди, — позвольте вам представить миссис… — Она замешкалась, силясь вспомнить имя дамы.

— Миссис Гульд! Беатрис Гульд! — просияв, представилась темноволосая дама, точно не замечая всеобщего замешательства, и повернулась к королеве. — Мы с вами разговаривали в гостях у леди Астор, мэм! И вы любезно согласились написать несколько заметок для моего журнала!

— Вашего журнала? — удивленно переспросила королева.

— Именно так, мэм! Для «Лейдис Хоум Джорнал», американского журнала, который я редактирую!

Мэрион в безмолвном восхищении наблюдала за Беатрис, поражаясь ее выдержке. Нет, то была вовсе не простофиля, как ей сперва показалось. Все это волнение и легкомыслие были показными. Миссис Гульд перевела взгляд с супруги президента на жену короля, на мгновение задержавшись на Мэрион. Та на всю жизнь запомнила эти черные, блестящие глаза, в которых горел огонь непоколебимого, бесконечного упорства.

Глава пятьдесят четвертая

— Принцесса Маргарет бледна как мел! — заявила Аллах.

— Вы шутите? — спросила Мэрион, хотя за долгие годы успела уяснить, что няня такими вещами шутить не будет. — Неужели она совсем разболелась и не сможет выйти на сцену?

— Я же вам говорю, мисс Кроуфорд, — она бледная, как мел!

Мэрион досадливо застонала. Еще совсем недавно принцесса была совершенно здорова! Да и потом, все остальные были готовы к спектаклю: и ученики Айви, и студенты Итона, собранные Питером, и охрана Виндзора. Представление должно было собрать без преувеличения несколько сотен зрителей! Билеты, цена которых колебалась от одного до семи с лишним шиллингов, были распроданы, а суммарная выручка составила целых девятьсот фунтов. Эта колоссальная сумма впоследствии была передана в Королевский шерстяной фонд[82] — во всяком случае, так слышала Мэрион.

Когда Лилибет узнала об этом, она была потрясена до глубины души:

— Не может быть, чтобы люди отдали такие деньги, лишь бы просто на нас посмотреть!

— А вот и может! — возразила Маргарет. — Ради этого никаких денег не жалко!

Вот только теперь возможность полюбоваться на младшую принцессу оказалась под серьезной угрозой. Мэрион так и подмывало пойти к Маргарет, встряхнуть ее и спросить, как же ей не стыдно перечеркивать старания стольких добрых людей?! А той едва ли было стыдно.

В расстроенных чувствах Мэрион вернулась в «зал Ватерлоо» — комнату в замке, где по приказу королевы Виктории когда-то возвели сцену для домашнего театра, уже подготовленную к грядущему спектаклю. На красочных декорациях, нарисованных двумя художниками-добровольцами, была во всех подробностях, вплоть до вертела, воспроизведена виндзорская кухня. В углу уже стояла наготове метла для золы.

Мэрион прошлась по сцене и заглянула за кулисы. Там, вдали от зрительских глаз, хранились изысканные платья, украшенные ленточками парики и туфли с серебристыми пряжками, позаимствованные у настоящего театрального костюмера и подписанные именами разных персонажей пьесы. Здесь же хранился паланкин королевы Анны, которому (кто бы мог такое себе представить?!) предстояло сыграть роль кареты Золушки.

А среди всех этих нарядов Мэрион с изумлением увидела его королевское величество. Он стоял, спрятав руки в карманы, и оценивающе оглядывал закулисье.

— Сэр! — воскликнула она, присев в реверансе.

Король начал проявлять интерес к готовящемуся спектаклю всего какую-нибудь неделю назад, когда в нем вдруг проснулся Сесил Демилль[83], и он потребовал во всех подробностях рассказать ему о постановке — так, словно речь шла о планах атак на неприятеля, которые он всегда детально обсуждал с Черчиллем.

Король отвел взгляд от костюмов и декораций и посмотрел на Мэрион.

— Все в порядке, Кроуфи?

— Если честно, сэр, мы столкнулись с кое-какими сложностями.

Король усмехнулся.

— Расскажите мне о них. Уж к сложностям мне не привыкать. Хотя в последнее время стало н-н-немного полегче, — заметил он, явно имея в виду битву при Эль-Аламейне, в которой немецкому войску впервые за долгое время был дан сокрушительный отпор.

Он выслушал рассказ Мэрион, и улыбка на его губах угасла. Присев на трехногую табуретку Золушки, король задумался. А потом встал и посмотрел на нее.

— Я знаю, что делать, Кроуфи.

— И что же, сэр?

— Вместо Маргарет выйдете вы. В конце концов, вы ведь отлично знаете текст!

Мэрион задумалась. Костюм Золушки на нее точно не налезет. Она ведь по меньшей мере вдвое крупнее всех остальных актеров, если не считать парочки старшекурсников из Итона и высоких гвардейцев из виндзорской стражи (чей рост составлял футов шесть, если не больше), которые должны были появиться на сцене под конец истории.

— Может, лучше назначить кого-нибудь из ребят, сэр? Ну какая из меня актриса, в самом деле?

Король смерил ее внимательным взглядом.

— Мы с вами самые настоящие актеры, Кроуфи. М-м-мы ведь каждый день выступаем на публике. И нам с вами пришлось сполна овладеть этим ремеслом.

Уж у кого у кого, а у короля это точно получилось. Теперь он держался куда увереннее, чем раньше, а заикался гораздо реже. Безупречный пример супруги явно пошел ему на пользу.

И вдруг его лицо озарила улыбка — внезапная и ослепительная, в точности такая же, как у его старшей дочурки.

— Впрочем, если вы сообщите ее королевскому высочеству о том, что собираетесь заменить ее, вам, скорее всего, вообще не придется выходить на сцену.

И он, конечно же, был совершенно прав. Стоило Маргарет узнать о готовящейся замене, как она мгновенно вскочила с постели, тут же позабыв о своей загадочной хвори, а ее пугающая бледность мигом прошла.

Постановка имела оглушительный успех. Зал, и без того не маленький, был забит до отказа — главным образом горожанами и прислугой. Само собой, на спектакль, после очередного трудового дня, посвященного добавлению «последних штрихов» на портрет короля и королевы, пришел и Керальд Джерри. В первом ряду разместились король с королевой, надевшей по случаю спектакля украшения с крупными бриллиантами, доставшимися ей по наследству от недавно почившей миссис Ронни. Поместье в Суррее в конечном счете отдали в Национальный фонд охраны исторических памятников, так что драгоценности стали для королевы утешительным призом.

В финале пьесы, слегка переделанном под руководством короля, зрителей ждала самая зрелищная сцена всего спектакля, когда из-за кулис вышла стража Виндзорского замка в великолепных красных мундирах и начищенных до блеска черных сапогах и стала маршировать на глазах у восхищенной публики, а дети тем временем развернули огромный британский флаг и принялись размахивать им под гром аплодисментов.

Актерский состав — и в особенности Маргарет — несколько раз выходил на поклон и явно наслаждался всеобщим вниманием. Хорошенькое личико младшей принцессы так и светилось в лучах софитов. Казалось, в голову этому ангелочку в жизни не приходило ни единой дурной мысли.

Лилибет тоже не могла скрыть своего оживления, а ее щеки заливал восторженный румянец, но Мэрион знала, что причина тому вовсе не бурные аплодисменты, а один из зрителей, сидящий в первом ряду. И зрителем этим был вовсе не король и не королева. А Филипп Маунтбеттен.

Мэрион заметила его сразу же, как только он вошел в комнату, — впрочем, то же можно было сказать обо всех женщинах в зале. Его высокий рост, пульсирующая энергичность и изумительная красота мигом приковали к себе всеобщее внимание. Он смело направился к первому ряду, занял свое место и, вытянув длинные ноги, начал пересмеиваться со своим товарищем, тоже одетым в военно-морскую форму. Золотые галуны на рукавах Филиппа сверкали в лучах софитов, как и золотистые волосы. Он уже успел отличиться на войне — его имя попало в отчеты о морских сражениях у греческих берегов, когда было потоплено несколько итальянских кораблей. Ему тогда поручили следить за прожекторами, и он отлично справился со своей задачей.

Мэрион подумалось, что он и сейчас, по сути, умело направляет свет прожектора — на этот раз на Лилибет. Та вся сияла и светилась. И пускай на сцене она изображала влюбленного прекрасного принца, истинный объект ее чувств на самом деле сидел в зрительном зале, всего в нескольких футах от нее. И одобрительно поглядывал на ее ножки, обтянутые чулками.

Король и королева, казалось, ничего этого не замечали. Временами они смотрели на Филиппа с легкой усмешкой, но не более того. Для них Лилибет по-прежнему была послушным ребенком, и они никак не желали разглядеть в ней юную влюбленную девушку со своим самобытным умом. Но от Мэрион ничего не укрылось. А дерзкий взгляд Филиппа, скользящий по принцессе, которую она воспитывала и учила вот уже десять лет, заставил ее содрогнуться. И вовсе не от осуждения или неприязни. А от страха.

— Мисс Кроуфорд! Разрешите поздравить вас с блестящей постановкой! — слегка язвительно обратился к ней Томми.

Мэрион судорожно вздохнула и обернулась на его голос.

Рядом с ним стояла Джоан. На губах у нее алела помада, нанесенная с безупречной аккуратностью. Золотистые кудри лежали на голове элегантными, блестящими волнами, а модное платье из пестрого шелка облегало худощавое тело. Она одарила Мэрион быстрым, равнодушным взглядом и начала с показным рвением высматривать в толпе кого-нибудь повлиятельнее да поинтереснее.

— Смотри-ка, дорогой, это, случаем, не…

— Дорогая, почему бы тебе не побеседовать пока с кем-нибудь? Мне нужно переброситься парой слов с мисс Кроуфорд.

«Напрасно вы это», — пронеслось в голове у Мэрион.

Он взял ее под руку и намеривался отвести в свободный уголок, где можно было бы переговорить вдали от чужих ушей, но Мэрион решительно вырвала руку и не двинулась с места. Он смерил ее удивленным взглядом.

— Я хотел рассказать вам последние новости, только и всего.

— Какие еще новости?

— Помните нашу прошлую встречу? Она закончилась большим конфузом, и это еще мягко сказано.

Он явно имел в виду чаепитие с миссис Рузвельт, прерванное неожиданной гостьей.

— У нас с Делией Пил потом состоялся очень неприятный разговор с августейшей четой, — мрачно поведал Томми. — Мало того, беда еще не миновала.

— О чем это вы? — с любопытством спросила Мэрион. Первая леди отбыла в Америку уже несколько недель тому назад. — Дело в этой миссис… как же ее звали… — Мэрион нахмурилась, силясь вспомнить имя той самой дамы, но в памяти остался только ее упрямый, уверенный взгляд. Он тоже пробуждал какие-то смутные воспоминания, но разобраться, откуда они, никак не получалось.

— Миссис Гульд. Да, вы совершенно правы, дело именно в ней, будь она неладна. Мне даже пришлось лично встречаться с ней в «Ритце». По просьбе королевы.

— Она еще не уехала? — распахнув рот от изумления, переспросила Мэрион. — О чем же вы говорили?

После того происшествия миссис Гульд имела все шансы стать изгоем. Странно было слышать, что к ней отправили личного секретаря самого короля, да еще и в номер весьма недешевого отеля.

— О заметках для журнала, упомянутых миссис Гульд.

— Но королева, само собой, ничего писать не будет, так?

Томми покачал головой.

— Я с ней целый час разговаривал.

— Час? Ну надо же!

— Пытался убедить, что королева держится в стороне от политики. Что, несмотря на все ее стремления подружить женщин Великобритании с американками, она не сможет писать эти самые статьи.

Мэрион удивленно посмотрела на Томми. Она никак не могла взять в толк, с какой стати королева вообще решила так разоткровенничаться с какой-то журналисткой. Особенно при помощи Томми. Да еще этот разговор длительностью в целый час… Напрасная трата времени, только и всего!

— Но в итоге журналистка уехала в Америку. Очень надеюсь, что больше мы о ней не услышим, — проговорил Томми и добавил, прежде чем уйти: — Прощайте, Мэрион. Счастливого Рождества.

Мэрион ответила любезностью на его любезность. А уже отвернувшись, вдруг вспомнила, где и когда видела такой же упрямый, непоколебимый взгляд, как у миссис Гульд. Ровно так же сегодня смотрел на принцессу Елизавету Филипп Греческий.

Глава пятьдесят пятая

Фотография Филиппа заняла почетное место на каминной полке в спальне Лилибет. Ее родители — возможно, благодаря недюжинной силе воли — по-прежнему ничего не замечали. Эти люди, давшие бесстрашный отпор Гитлеру, несказанно боялись признать, что их дочь влюбилась. И Мэрион это понимала и сполна разделяла их чувства.

Маргарет же, как часто бывало, данные переживания обошли стороной.

— Ну что, Лилибет, свадьба скоро? — подначивала она сестру. — Ты погляди — все кругом женятся! Взять хотя бы Питера и Айви!

А те и в самом деле помолвились и назначили свадьбу на текущий месяц. Проходила она в Виндзорском дворце бракосочетания, выстроенном в нарядном георгианском стиле, и получилась бесхитростной, но радостной. Айви нарядилась в твидовый костюм лавандового цвета, а в петлицу вдела ярко-желтый цветок кабачка. Она так и светилась от счастья. Питер, который, казалось, и сам не мог поверить своей удаче, явился на свадьбу в элегантном черном костюме-тройке с итонской лилией на груди.

— Для меня ты всегда был слишком уж хорош, — сказала Мэрион, заключив его в объятия.

— Это уж точно, — шутливо съязвила Айви, услышавшая ее слова. — Да и потом, ты же все равно, по сути, замужем за этими Виндзорами, будь они неладны!

Маргарет, Лилибет и эвакуированные ребята скопили для свадебного пирога как можно больше сахара, но после этого вся выпечка, которую пекли в Виндзорском замке, еще долго горчила.

Пылкое чувство к юноше, занятому военной службой, вновь пробудило в Лилибет желание уйти на фронт. Ей было шестнадцать — в этом возрасте уже разрешалось записываться добровольцем, но король с королевой не желали ее отпускать и всегда искусно уходили от разговора на эту тему, стоило только Лилибет его начать.

Но энтузиазм принцессы это нисколько не остудило. Она редко пребывала в столь мрачном расположении духа, но теперь принялась недовольно расхаживать из стороны в сторону, сжав губы и сдвинув брови.

— Поговорите с папой, Кроуфи! — молила она. — Вас он послушает!

Мэрион очень в этом сомневалась, но слова Лилибет ей весьма польстили. Как и умоляющий взгляд. Однако сама просьба привела в неподдельный ужас. Отпускать Лилибет на фронт ей хотелось еще меньше, чем отдавать замуж за Филиппа. Военная служба грозила отнять у нее принцессу — быть может, навсегда. Едва ли та вернется в классную комнату, побывав на передовой.

Но выбора не было. Если Лилибет наметила цель, она устремлялась к ней, не обращая внимания ни на какие препятствия. Так что вскоре Мэрион, не вполне понимая, как же так получилось, уже шла неуверенной походкой к двери королевского кабинета.

— Можно мне коротко переговорить с его величеством? Всего пять минут, — спросила она нового конюшего — худощавого человека с острыми скулами и темными курчавыми волосами.

Питер Таунсенд — а конюшего звали именно так — поглядел на часы. Он был одним из новых помощников короля, не принадлежащих к аристократическим родам, и до этого служил в ВВС Великобритании, где снискал немало наград. Ему было около тридцати, но выглядел он гораздо старше. И хотя черты лица у него были изящные и тонкие, почти женственные, война оставила на нем отпечаток усталости, который Мэрион уже доводилось замечать у солдат.

— Встреча скоро закончится, — объявил он. — Если нетрудно, подождите пару минут.

Мэрион кивнула. Полковник Таунсенд ей нравился. Он всегда держался сдержанно и скромно, при том что был человеком отважным и волевым. Когда-то он летал на «Спитфайрах», но его несколько раз сбивали. За свою службу он был удостоен наградного креста «За выдающиеся летные заслуги». «Нервы у него сдали, вот в чем все дело, — насмешливо отзывался о нем Томми. — Потому-то его и определили на конторскую работу». Но несмотря на всю тактичность, с какой Мэрион пыталась затронуть тему войны, ей так ни разу и не удалось выудить из Питера воспоминания о военных событиях. Всякий раз, когда разговор заходил об этом, его охватывало оцепенение, а в глазах вспыхивал странный огонь.

Он смущенно замер рядом с Мэрион в своем серовато-синем мундире, опустив глаза на свои начищенные до безупречного блеска ботинки. На виске у него запульсировала жилка. Он нервно стиснул челюсть и перевел пристальный взгляд на блестящую дверь в королевский кабинет, точно вознамерившись распахнуть ее одной силой мысли.

Но дверь не открылась. Мэрион скользнула взглядом по игрушечным лошадкам, стоявшим вдоль стены. Они давно потеряли первозданный лоск: краска поблекла и облупилась от долгих игр, а гривы заметно поредели. Девочки не катались на них вот уже несколько лет, но король оставил их на память о детстве принцесс, с которым они — в особенности Лилибет — так спешили распрощаться.

Вдруг дверь распахнулась. Таунсенд вытянулся в струнку и отточенным движением отдал честь посетителю, шагнувшему в коридор. Им оказался не кто иной, как сам Черчилль, следом за которым показался король.

Мэрион обмерла от неожиданности, увидев одутловатое лицо премьер-министра. Одет тот был в поношенный костюм в тонкую полоску, а в руках держал свою знаменитую шляпу-котелок. Его проницательные блестящие глаза на миг остановились на Мэрион. Он учтиво кивнул и прошествовал мимо своей неспешной походкой. Мэрион зачарованно проводила его взглядом.

Стоило ему уйти — и атмосфера вокруг стала поистине гнетущей, точно он унес с собой последние крупицы спокойствия. Король, так и оставшийся стоять у порога своего кабинета, на глазах поник и побледнел. В его тонких пальцах дымилась сигарета.

— Заходите в кабинет, Кроуфи. А я перекинусь парой слов с Таунсендом и вернусь.

В кабинете царил запах сигаретного дыма — такой плотный, что Мэрион закашлялась. На стенах висели карты, утыканные булавками. На королевском письменном столе лежал внушительный ворох бумаг, на которых пестрели грифы «секретно» и штампы «Оверлорд».

Мэрион присела за стол и пробежала взглядом самый верхний документ. В нем значилось:

ГЛАВНОЕ КОМАНДОВАНИЕ СОЮЗНЫХ СИЛ

Солдаты, моряки и летчики Союзных сил! Вам предстоит поучаствовать в масштабной кампании, которую мы подготавливали в течение нескольких месяцев. Все взгляды сейчас прикованы к вам…

В кабинет вернулся король.

— Ну что ж, Кроуфи, чем я могу вам помочь?

Она быстро, безо всяких предисловий объяснила королю цель своего визита, предвидя, что в ответ он, недолго думая, скажет свое категоричное «нет». Принцесса будет страшно расстроена, но зато останется дома.

— Лилибет хочет поступить на военную службу, сэр.

Король опустился за стол и шумно выдохнул.

— Вот ведь упрямица, а! — Он поднес сигарету к губам, затянулся и зашелся в приступе резкого, удушливого кашля, который не сразу сумел унять. Затем взял высокий бокал резного стекла, стоявший на столе посреди стаканов с янтарными следами виски, и отхлебнул воды.

— Что ж, Кроуфи, я вас понял, — сказал он, подняв на Мэрион слезящиеся глаза. — Посмотрим, что можно сделать в сложившейся ситуации.

Мэрион уставилась на него, не веря своим ушам.

— Стало быть, вы не против, сэр?

Король коротко кивнул и взял из стопки один из документов со штампом «Оверлорд».

Мэрион вышла, стараясь двигаться бесшумно. Позолоченная ручка двери послушно и тихо повернулась, а добротно промасленные петли ни разу не скрипнули.

Тем временем в коридоре шел оживленный разговор. Собеседники стояли за углом, чуть поодаль, и явно не заметили появления Мэрион.

— Целых двадцать месяцев мы бились денно и нощно, — бубнил приглушенный мужской голос, в котором Мэрион тут же узнала голос Питера Таунсенда. — От нехватки сна я уже начинал сходить с ума. Я так часто сталкивался со смертью лицом к лицу, что жизнь потеряла для меня всякое значение.

Эти признания немало ее удивили. Когда она расспрашивала Таунсенда о войне, тот всегда уходил от ответа. Кому же он приоткрыл душу, да еще с такой охотой?

— Ах, Питер! — воскликнул с придыханием восторженный звонкий голосок, и Мэрион тут же узнала Маргарет. — Какой кошмар!

— Каждый полет был для меня как последний. Я и сам не знал, доведется ли мне вернуться.

— Какое счастье, что вы все-таки уцелели!

Кажется, не одна Лилибет вдруг повзрослела.

Военная форма прибыла незамедлительно. Лилибет осторожно открыла большую картонную коробку и, развернув оберточную бумагу, ахнула от восторга. А вот Мэрион напротив — пришла в ужас.

Маргарет, сидевшая на подоконнике, соскочила на пол и подошла к сестре — проверить, чем это та так любуется.

— Какой мерзкий цвет! — заметила она, потрогав плотный грубый материал, из которого была сшита форма. — Тебе он не пойдет, Лилибет.

Но старшая сестра, по своему обыкновению, пропустила эту провокацию мимо ушей.

— Я ведь не на показ мод собираюсь, — резонно заметила она и, достав из коробки фуражку с блестящим черным козырьком, направилась к небольшому овальному зеркалу, висевшему над туалетным столиком, примерить головной убор.

— Это форма Женского вспомогательного территориального корпуса! — с гордостью сообщила она, и на ее губах заиграла широкая улыбка. — А я теперь — младший офицер Елизавета Виндзор!

Маргарет скрестила руки на груди, недовольно выпятив нижнюю губу и оставив всякие попытки казаться равнодушной.

— Так нечестно! Почему я должна дни напролет просиживать в классной комнате, когда все остальные заняты такими интересными делами?!

Лилибет надела форменную куртку. Нагрудные карманы округлили ее и без того пышную грудь, а ремень, туго затянутый на тоненькой талии, подчеркнул аппетитные изгибы бедер. Мэрион вдруг подумала о том, что далеко не последним преимуществом службы в армии вполне можно назвать долгожданную возможность не носить одинаковых нарядов с младшей сестрой.

— Ну почему тебе папа служить разрешил, а мне нет? Так нечестно! — снова заныла Маргарет.

— Ничего, вот повзрослеешь немного — он и тебе разрешит.

— Да к тому времени война уже кончится!

И пускай Маргарет — единственная из всех — не слишком-то радовалась успехам своей страны на передовой, после битвы при Эль-Аламейне дела союзников наконец-то пошли на лад. Им наконец удалось закрепиться в Италии, Восточной Европе и на Тихом океане. А недавно произошло еще одно знаменательное событие — Лилибет насчитала в небе над замком почти триста «Летающих крепостей»[84].

«Как жаль, что я сбилась на двести восемьдесят четвертом!» — сокрушалась она впоследствии. А Мэрион гадала, связаны ли эти самолеты с «оверлордовскими» документами, которые она видела в кабинете короля.

Старшая принцесса выскочила из комнаты — ей не терпелось показать форму родителям. За ней с радостным лаем кинулись собаки, а следом в коридор выбежала и Маргарет. Мэрион вышла последней, и душу ее переполняло ощущение, что уже очень скоро все изменится. Навсегда.

Денек был солнечным и ясным. Король и королева пили чай на террасе. Прямо под ними пышно цвели садовые розы, радуя глаз нарядной белизной, а обоняние — нежным ароматом. Казалось, кто-то уронил на землю белоснежное покрывало. При взгляде на эту мирную сцену никак нельзя было подумать, что вокруг бушует война, пока Мэрион в форме не ворвалась на террасу. Она бросилась к королю и отдала под козырек.

— Сэр!

Королева так и замерла с серебряным чайничком в руках, глядя на свою дочь, которую уже никак невозможно было и дальше считать ребенком.

— О, дорогая!.. — сдавленным голосом воскликнула королева, точно человек, невольно столкнувшийся со своим давним страхом.

Король тоже пребывал в смятении, но тишину вдруг нарушили новые голоса — громкие, даже оглушительные, с узнаваемыми заокеанскими призвуками. Скорбное выражение на лице короля мигом сменилось изумлением.

— Бог ты мой! Да ведь это Эйзенхауэр!

— А что он тут делает? — спросила Лилибет.

— Как что! Ждет твоих указаний, — поддела ее Маргарет, — младший офицер Елизавета Виндзор!

— Ах ты нахалка!

— А ты — зануда!

— У н-н-нас с ним скоро встреча, — уклончиво ответил король. — А пока генералу и его д-д-делегации показывают замок. Если они завернут за угол, то увидят нас!

— А что в этом плохого? — недовольно поинтересовалась Маргарет.

Эйзенхауэр, чьими портретами последнее время пестрели все газеты, был человеком статным, улыбчивым и любезным.

— Видишь ли, мы же сидим наверху, а он гуляет внизу, — заметила королева. — И оттуда никак не сможет к нам подняться. Так что, если он нас заметит, получится крайне неловкая ситуация.

Лилибет быстро уловила суть проблемы. Казалось, новая форма придала ей решимости. Пока родители терялись в догадках, что же делать, старшая дочь взяла все под свой контроль.

— Остается только одно! — прошептала она, когда американцы, судя по голосам, стали приближаться. — Все под стол! Быстро!

Так они и поступили. И когда верховный главнокомандующий союзных сил наконец появился в саду среди розовых кустов, короля с королевой и след простыл.

— Взгляните-ка на «девичий румянец»[85], генерал! — донесся снизу голос лорда Уигрэма.

— Прекрати немедленно! — строго шепнула Лилибет сестре, которую разбирал хохот. — Он же увидит, как стол дрожит!

— «Мадам Арди» и «миссис Финч» в этом году чудо как хороши.

— Рад слышать, — добродушно отозвался генерал, и в его голосе снова послышались теплые нотки, которые часто можно встретить у жителей Айдахо.

— Да и «королева Елизавета» прекрасна, просто глаз не отвести!

— Самая опасная роза в Европе, — подметил Эйзенхауэр, а настоящая королева, в честь которой и назвали эти красивые цветы, едва успела подавить смешок.

Глава пятьдесят шестая

— Американцы уехали, — пожаловалась Сьюзан. Это обстоятельство стало для нее еще одним серьезным ударом — вторым после отъезда Лилибет. — Но куда — никто не знает!

Впрочем, вскоре правда стала известна. Вечером король выступил со срочным обращением к согражданам.

— Четыре года назад наш народ и страна столкнулись с опаснейшим врагом, атаку которого нам пришлось отражать в одиночку. Никогда еще на нашу долю не выпадало подобных испытаний, но Божьей милостью мы всё выдержали. И теперь нам предстоит еще раз проверить свои силы — в еще более непростых условиях.

Мэрион, сидевшая вместе с принцессами в кабинете короля, заметила, как он на мгновение отвернулся от микрофона и посмотрел на домашних. В глазах у него стояли слезы. Королева тоже была подавлена, что случалось с ней крайне редко. На кону теперь стояли тысячи жизней, и ответственность за них всецело лежала на командовании.

— «День-Д» настал! — объявил Редж утром следующего дня. — Мы высадились во Франции! Вторжение началось! Война скоро закончится! И мы вернемся домой!

Но все оказалось не так просто. Германия пустила в ход новейшее секретное оружие — беспилотные летательные бомбы, которые щедро сыпались на страну. С шумом описав в небе грозную дугу, они зависали на мгновенье и резко падали на землю. За месяц, последовавший за «Днем-Д», погибли тысячи человек, а восемь тысяч попали в больницы.

— А что на самом деле такое «муравьиные львы»[86]? — поинтересовалась как-то раз Маргарет.

— Насекомые такие, живут на берегах Миссисипи, — ответила Сьюзан, которая за время пребывания в эвакуации нежно полюбила природу и даже подумывала о том, чтобы изучать естествознание в университете.

— Немцы зовут эти самолеты «Фергельтунгсваффе Айн», — поведал Редж. — Это переводится как «оружие возмездия номер один». Длина у них — целых двадцать пять футов, а еще они преодолевают расстояние аж в сто сорок миль! — Несмотря на зловещее предназначение этих снарядов, их инженерное устройство очень его занимало.

Питер видел в Редже талант к математике и классической филологии. Новый мир, очертания которого уже начали потихоньку проступать за туманом войны, сулил немало возможностей одаренным ребятам вроде него и Сьюзан. Недавно вышел новый закон об образовании, по которому дети из малообеспеченных семей должны были получать государственные дотации на обучение, начиная со школы и заканчивая университетом. Война, вопреки всем своим ужасам, ускорила прогресс. И распахнула двери, которые прежде были наглухо заколочены, причем не только для бедняков, но и для принцесс.

Лилибет относилась к своим военным обязанностям со всей серьезностью. Дни напролет она проводила на учебной базе в Кэмберли, а по вечерам возвращалась во дворец и взахлеб рассказывала, как прошел день.

— Сегодня у нас был урок механики! — как-то раз объявила она.

— Скука смертная, — грубо перебила ее Маргарет.

Лилибет невозмутимо отрезала себе аккуратный кусочек сыра и положила его на тост.

— А потом была лекция о машинном масле!

— О масле?! — воскликнув это, Маргарет неожиданно сменила тактику. — А давайте съездим в Кэмберли, посмотрим, как там Лилибет устроилась! — взмолилась она.

Мэрион посмотрела на нее, вскинув брови.

— Но ты ведь сама говорила, что это ужасно скучно, разве нет?

— Ой, еще как! — высокомерно ответила девочка. — Но ей, бедняжечке, наша поддержка не помешает!

Эта поездка изначально задумывалась как неформальный визит, но потом король с королевой тоже изъявили желание присоединиться. Теперь по возвращении домой Лилибет с округлившимися глазами рассказывала, как тщательно на базе готовятся к приезду монарха.

— Сплошные страх, суета и паника! — воскликнула она. — Все мечутся, отмывают всё до блеска… Я и не думала, что к приездам мамы с папой обычно так старательно готовятся!

— Не забудь про меня, — ворчливо напомнила Маргарет. — Я ведь тоже еду.

На базу они приехали погожим весенним днем. Маргарет, прошедшая вместе с родителями мимо длинного строя служащих корпуса, не сдержала усмешки, когда сестра поприветствовала ее, поднеся руку к козырьку.

А чуть позже в гараже Лилибет принялась старательно показывать родным свои успехи в постижении инженерного дела. Наблюдая за Маргарет, Мэрион заметила, как в глазах младшей принцессы вдруг вспыхнул лукавый огонек.

— Лилибет! А как же компрессия! — вдруг воскликнула та.

Старшая сестра недоуменно посмотрела на двигатель.

— А что с ней не так?

— Она на нуле, — уверенно сообщила Маргарет.

Лилибет обвела взглядом родителей и многочисленных офицеров, сопровождавших их, а потом с сомнением взглянула на сестру.

— А ты откуда это знаешь?

Маргарет нахально усмехнулась и принялась теребить одну из пуговиц на груди у сестры.

— А почему бы мне этого не знать?

По возвращении в Виндзор, Мэрион направилась прямиком в конюшни, которые теперь переоборудовали под королевский гараж.

— Все так, — подтвердил шофер. — Последнее время ее королевское высочество часто нас навещает! И уйму вопросов задает!

В сентябре свет увидел еще одно секретное оружие Германии — смертоносную ракету «Фау-2», чье воздействие оказалось еще разрушительнее.

— Один снаряд оставляет после себя воронку шириной в пятьдесят футов, а глубиной в десять и может смести целую улицу! — сообщил Редж.

Когда такая ракета уничтожила магазин «Вулвортс» в районе Нью-Кросс, на юго-востоке Лондона, Маргарет была сама не своя от ярости.

Но положение неуклонно менялось в лучшую сторону. Полное затемнение окон сменилось частичным. Русские войска окружили Берлин. Газеты заполонили страшные подробности о Бухенвальде и Берген-Бельзене. Мэрион старательно прятала эти статьи от Маргарет, а Айви — от своих учеников.

А эвакуированным наконец разрешили вернуться домой. Маргарет и Мэрион пошли проводить их — Лилибет в этот день была занята в Кэмберли.

Маленькая группка собралась на платформе станции «Виндзор», у поезда, который должен был вскоре отправиться в Лондон. Поезд фыркал и пускал пар, точно норовистая лошадь. Двери вагонов с лязгом распахнулись, и на станции началась суета. Ребята помладше радостно болтали о возвращении домой, то и дело восторженно вскрикивая, — так им не терпелось поскорее увидеть родных.

Но Редж, Сьюзан и Маргарет неловко молчали. То же молчание воцарилось между Мэрион и Айви. Айви не собиралась возвращаться в Лондон. Она должна была в скором времени перебраться в Итон, к Питеру, и Мэрион была искренне этому рада. В конце концов, это значило, что они смогут видеться чаще.

И все же в последнее время всякий раз, когда она видела свою давнюю подругу, ее охватывало гнетущее чувство. Айви не оставляла попыток уговорить ее покинуть королевский двор, особенно теперь, когда война уже почти завершилась.

— Беги от них, Мэз! Найди мужчину! Заживи уже в свое удовольствие! Заведи детишек!

А Мэрион думала, что Айви ничегошеньки не понимает. Она и так живет в свое удовольствие. И дети у нее есть, пускай и не она подарила им жизнь. Что же до мужчин — то с ними навсегда покончено.

Первой неловкую тишину нарушила Маргарет.

— Ну что ж, до свидания, — вежливо сказала она, протянув руку Реджу.

Редж, одетый в ярко-красный свитер и крепко сжимавший в руке чемоданчик из тонкой фибры, посмотрел на нее с удивлением. До этого он всегда обнимал подругу на прощание, а вот к рукопожатиям совсем не привык. Но в его глазах мелькнуло понимание. В конце концов, война уже почти кончилась. А значит, пришла пора восстановить социальную лестницу. Маргарет, как ни крути, была принцессой. Редж заметно погрустнел, точно его жестоко предали.

Поезд прогудел, сигналя о скорой отправке. Ребята торопливо разбежались по вагонам.

— Пока-пока! — крикнула Айви. — Передавайте привет Бермондси!

В дверях вагона Редж ненадолго замешкался.

— Было здорово, — коротко бросил он Маргарет.

Ее душили рыдания, а по щекам струились слезы. Редж спрыгнул на платформу и крепко обнял ее. Отстраниться друг от друга их заставил лишь пронзительный свист начальника станции. Спустя пару мгновений двери поезда захлопнулись, и локомотив со скрежетом тронулся, а за окнами замелькали десятки детских ладошек, махавших провожающим на прощание.

В апреле 1945-го пришла неожиданная весть о смерти президента Рузвельта, а следом мир узнал о гибели Муссолини и самоубийстве Гитлера. Всего за каких-то сорок восемь часов не стало обоих.

А потом, после страшной ночной грозы, погожим воскресным майским утром, в королевских покоях замка Виндзор зазвонил телефон. Короля и королеву, которые уже собирались на воскресную службу в церковь, пригласили вернуться в Лондон — и принцесс вместе с ними. Война закончилась, и после нее, точно после страшной бури, горизонт прояснился и воцарилась благостная тишина. После стольких мрачных лет в небе наконец засияло солнце.

Глава пятьдесят седьмая

Шум, доносящийся из-за стеклянных дверей, оглушил ее. Мэрион посмотрела на знакомые фигуры, выстроившиеся на балконе и стоявшие к ней спиной. Король, на лице которого читались и усталость, и радость, был одет в нарядный адмиральский мундир с тяжелыми золотыми запонками. Лилибет в своей зеленой военной форме с начищенными до блеска пуговицами и пряжками так и сияла. Рядом стояла королева в одной из своих любимых высоких шляпок с изогнутыми полями и оживленно махала толпе, собравшейся внизу. Маргарет в кружевном платье с отложным воротничком походила на примерную ученицу, которой она отнюдь не была.

А посреди этой нарядной компании стоял невысокий, пышнотелый человек со сбившимся набок галстуком-бабочкой и цепочкой от часов на груди — то был сам Черчилль. Когда он повернул голову к королю, чтобы лучше слышать, что тот говорит, Мэрион заметила, что по его пухлому лицу ручьями текут слезы.

Она и сама плакала. И причиной тому были не только конец войны, но и конец ее жизни во дворце. Во всяком случае, она его предчувствовала. Никто пока ни о чем ей не говорил, но она понимала, что Лилибет едва ли расстанется с любимой военной формой, которой так гордится, и вернется в классную комнату. Да и Маргарет последние месяцы вела себя беспокойно и не проявляла усердия в учебе. А теперь она стояла на балкончике и с восторгом смотрела на радостную толпу, собравшуюся у дворца и вытянувшуюся вдоль улицы Мэлл. Внизу было целое море счастливых горожан: они радостно кричали, пели песни и размахивали флагами. Как после такого вернуться к скучной алгебре?

Мэрион отвернулась от балкона и обвела взглядом комнату. Роскошные зеркала в позолоченных рамах отражали картину разрухи, оставшейся после пышного светского праздника. Вот только это были не руины разбомбленных городов, а длинные шеренги бокалов с остатками шампанского, выстроившиеся на столиках, вдоль каминных полок, повсюду, где недавно пребывали гости. Мэрион заметила на полу сумочку Маргарет и направилась к ней, чтобы поднять. Но ее неожиданно опередил кто-то юркий, стройный, облаченный в форму ВВС.

— Давайте я сам ей передам, — вызвался Таунсенд — а это был именно он.

Мэрион смотрела ему вслед. Он подошел к балкону, шагнул на него и встал прямо за юной принцессой, которая тотчас почувствовала его присутствие. Она обернулась и одарила его ослепительной улыбкой. Он протянул ей сумочку, и их пальцы соприкоснулись, но отдернуть ладонь никто не спешил.

Все случилось так быстро, что Мэрион даже засомневалась, не почудилось ли ей это. Но стоило взглянуть на сияющее лицо принцессы, заметить, какими глазами она смотрит на Питера — и все становилось безошибочно ясно. Между ними и впрямь пробежала искра. Чутье ее не обмануло.

Празднование в королевском дворце не ограничилось торжественным выходом на балкон и продолжалось еще долго. В какой-то момент король, королева и принцессы даже начали отплясывать в нарядных залах конгу[87]. К потолку, украшенному позолоченной лепниной, то и дело взмывали радостные, но вместе с тем благовоспитанно сдержанные возгласы, а от энергичного топота негромко позвякивали тяжелые люстры. Был среди гостей и Томми — явно чувствуя себя не в своей тарелке, он робко придерживал королеву за талию, а Питер Таунсенд с нескрываемым удовольствием обнимал Маргарет. Лакеи в военных мундирах с интересом наблюдали за танцем, но присоединиться не осмеливались, даже в этот миг всенародного единства.

На Мэрион вдруг уставились огромные голубые глаза с невообразимо длинными ресницами, а нежные пальчики дернули ее за рукав.

— Что скажете, Кроуфи? — дрожащим от восторга голосом спросила принцесса.

— А что такое? — переспросила Мэрион, не вполне понимая, о чем речь.

— Папа разрешил нам погулять!

— Кому это — нам?

— Мне и Лилибет!

— То есть как — погулять? Выйти за дворцовые ворота?

— Именно! — просияв, подтвердила та. — Погулять по-настоящему, среди толпы! Отпраздновать нашу победу с народом!

— Как здорово! — с неподдельным восторгом воскликнула Мэрион. — Во сколько пойдем?

Улыбка на губах Маргарет поугасла:

— Нет, Кроуфи, вы с нами не пойдете. Мы пойдем вдвоем. Точнее, с парочкой конюших.

Отгадать, с кем именно, не составило особого труда — для этого достаточно было просто взглянуть, с кем продолжила танец Маргарет. Мэрион стояла посреди комнаты, точно громом пораженная, и внутри у нее вспыхнули боль и страх. Как Маргарет посмела так с ней разговаривать?! Неужели в толпе горожан, празднующих победу, девочкам ничего не грозит? Да еще в обществе женатого мужчины, явно положившего глаз на Маргарет?

Она успокоила себя тем, что принцесса могла слукавить и никакого разрешения на прогулку король на самом деле не давал. Маргарет вполне могла это придумать, воспользовавшись ситуацией и подстроив все так, чтобы в итоге наказали ни в чем не повинных людей. Мэрион решила, что стоит основательно в этом разобраться.

Она поискала взглядом короля и наконец заметила его — он тоже танцевал в длинной цепочке гостей, вот только совсем не так ритмично, как остальные. Мэрион бросилась к нему.

— Ваше величество! Маргарет мне сказала, что они с Лилибет сегодня вечером пойдут гулять…

Король зашелся натужным, болезненным кашлем, а когда тот чуть поутих, кивнул Мэрион. Из глаз у него брызнули слезы, а дыхание сбилось.

— Бедные мои девочки, — наконец проговорил он. — Они ведь и веселья-то особого никогда не знали, — заметил он и с этими словами удалился.

Мэрион вспомнилось все, чем они с принцессами занимались за эти долгие годы. Неужели им не было весело вместе? Она ведь старалась, как могла, придумывала, как сделать их жизнь интереснее, изобретала для этого непростые и находчивые планы.

Неужели этого никто не заметил? Неужели всем все равно?

Чувствуя себя брошенной и ненужной, Мэрион опустилась на стул в коридоре. Мимо проносились танцующие, объятые радостью и восторгом, а у нее на душе было тяжело и тоскливо. Пускай война выиграна — но она потеряла все, что так любила.

Чуть позже Мэрион отправилась на прогулку одна. Казалось, весь мир в этот день радуется и празднует победу. Точно сквозь мутное стекло, она наблюдала за тем, как благодарный народ в гражданском чествует всех, кто вышел на улицы в форме — солдат, моряков, дам из женских вспомогательных служб.

Все дружно распевали «Выкатывай бочку»[88], а от гомона толпы закладывало уши. Казалось, весь город ревет, вопит и кричит от счастья. Люди на улицах смеялись и плакали. Незнакомцы заключали друг друга в объятия и целовались. Ужас, лишения, страх и горе, выпавшие на долю народа, нашли теперь выход в этой истеричной, бескрайней радости. Вот только Мэрион ее совсем не чувствовала и не разделяла всеобщего ликования. В душе поселилась пустота.

Она несколько раз увильнула от задорных «хоуки-коуки» и «ламбет-уолка»[89], но чуть позже у статуи львов на Трафальгарской площади на нее налетел в толпе незнакомец — темноволосый, с широкой, приятной улыбкой.

— Здравствуй, красавица! — поприветствовал он ее, силясь перекричать шум. — До чего ж ты хороша! Прям кинозвезда! Никак со съемочной площадки к нам сбежала?

Мэрион смерила его невеселым взглядом. Уж чего-чего, а флиртовать ей сейчас совсем не хотелось.

Нисколько не смутившись ее недружелюбию, мужчина обвел ее смелым взглядом.

— Может, выпьем чего-нибудь?

Она замешкалась, но все же кивнула. Алкоголь ей сейчас не повредит. Уж во всяком случае, точно поднимет настроение. Ощущать такую тоску посреди всеобщего торжества было не просто неуютно, а поистине страшно Она чувствовала себя каким-то инопланетным существом.

Незнакомец схватил ее за руку и потащил вон из людского моря, а она не стала сопротивляться.

— Я ведь даже не знаю твоего имени! — крикнула она ему.

— Джордж, — бросил он через плечо. — Майор Джордж Бутлей к твоим услугам!

В пабе было людно и душно. От оглушительных воплей захмелевших посетителей закладывало уши. Кто-то фальшиво наигрывал на пианино. Рядом примостилась группка поющих, но они горланили так громко, что слов было почти не разобрать.

«Беги, кролик, беги, кролик, беги, беги, беги…»[90]

Ее впечатлило, что Джордж оказался майором.

— А где же твой мундир? — громко спросила она, но ответ расслышала с трудом. Кажется, он рассказал, что служил на Ближнем Востоке, но его часть расформировали еще до окончания войны. А у нее в голове уже созрел второй вопрос: — А откуда ты?

— Из серебряного города, окруженного златыми песками.

Она посмотрела на него вопросительно.

— Из Абердина, — уточнил Джордж.

Мэрион удивленно округлила глаза. Стало быть, он тоже шотландец! Но по речи этого никак нельзя было заметить — слишком уж сильно шумели вокруг.

— Никогда не слышала, чтобы его так называли!

— Ну куда тебе, — усмехнулся Джордж. — Ты ведь, как я погляжу, англичанка.

— Я шотландка! — обиженно воскликнула Мэрион.

— В самом деле? — В его темных глазах мелькнула насмешка. — А так и не скажешь! Как тебя зовут?

Как это ни странно, но его нахальная манера нисколько не злила Мэрион. Во всяком случае, сегодня, когда о правилах приличия, казалось, позабыл весь город.

Она сделала вид, будто не слышала его вопроса, а вместо ответа спросила, где он работает.

— В банке! — отозвался он. — А ты?

— Я учительница, — прокричала она в ответ.

Джордж смерил ее взглядом.

— Пожалуй, преподам тебе один урок, — вдруг сказал он и, притянув ее к себе, поцеловал.

Это произошло до того неожиданно, что Мэрион, не успев ни о чем подумать, невольно поддалась порыву. Ее вдруг охватило желание. Она почувствовала жаркую напористость Джорджа, крепко прижавшегося к ней. Он коснулся горячими губами ее уха и прошептал:

— Пойдем к тебе, а?

Она расхохоталась в голос. В Букингемский дворец?

— Ко мне, увы, никак нельзя.

— Ко мне тоже, — признался он.

Оказалось, что живет он в Эрлс-Корте — в пансионе, которым владеет крайне любопытная до чужих дел дама.

Все в итоге случилось прямо в переулке у кирпичной стены, посреди труб и водосточных канав. То было торопливое совокупление — и явно не единственное в округе. Радость от долгожданной победы распалила страсть во многих. Джордж оказался грубым, но поистине будоражащим любовником. Дрожа в его жарких руках, Мэрион вдруг почувствовала, как в ней наконец растворяется мучительное напряжение, а стеклянная стена, отгородившая ее от мира, рассыпается на мелкие осколки.

Глава пятьдесят восьмая

В рождественские каникулы умерла Аллах. Ее похоронили в небольшой хертфордширской деревушке, откуда она и была родом. Мэрион, пришедшую проводить в последний путь свою давнюю соперницу, поразило, до чего мало людей собралось на похороны. В старой белокаменной церкви XVI века раздавалось лишь несколько тонких пожилых голосов. Никто из членов семьи, которой усопшая так верно и долго служила, не пришел, чтобы с ней проститься. Открытка от королевы и фиалковый венок казались совсем уж ничтожной благодарностью за самоотверженную преданность няни. По спине Мэрион пробежал холодок. Неужели ее ждало то же самое? Может, и впрямь пришло время уйти? Тем более, что теперь она не одна — у нее есть Джордж…

Она думала, что после той встречи в праздничной толпе они расстанутся навсегда, и каждый пойдет своей дорогой, но ошиблась. С тех пор у них было еще множество страстных свиданий, а еще они много гуляли по городу, ходили на концерты. Для столь храброго и даже нагловатого молодого человека у него были чересчур сентиментальные музыкальные вкусы.

Зайдя в зал Альберт-холла, Мэрион с благоговением огляделась. Это место потрясало воображение своим изумительным размахом, балкончиками, выстроенными в несколько ярусов, арками, рядами сидений, расположенных под уклоном, широкой полукруглой сценой со ступеньками. А когда начался концерт, она с головой ушла в музыку Элгара, преисполненную сладостной и таинственной грусти. Чарующая мелодия окутала ее, пробудила тоску и истому. А во второй части, когда оркестр заиграл Рахманинова, ее душа воспарила под бойкие и меланхоличные аккорды. Она вдруг поняла, что влюблена — отчаянно и слепо!

— Я подумываю от них уйти, — сказала Мэрион Джорджу.

Она далеко не сразу призналась ему, у кого на самом деле работает, и он принял это откровение с непоколебимым спокойствием, отчего она полюбила его еще сильнее.

И теперь, услышав о ее планах, он нежно погладил ее по щеке и сказал:

— Можешь не торопиться. Нет никаких причин для спешки.

Но причины все-таки имелись. Мэрион было уже за тридцать, и она прекрасно понимала, что если сейчас еще не поздно родить детей и вернуться к прежней работе, то скоро момент будет уже безнадежно упущен.

— Женись на мне! — прошептала она, содрогаясь от удовольствия, пока Джордж ласкал языком ее шею.

Он застыл на месте.

— Что-что?

Мэрион повторила свое предложение.

— Я-то думал, это мужчина должен просить у дамы руки и сердца, — с усмешкой заметил он, хотя с его лица по-прежнему не сходило озадаченное выражение.

— Добро пожаловать в современный мир! Почему женщины не вправе делать предложение?

Он внимательно посмотрел на нее и широко улыбнулся.

— Действительно! Как-то несправедливо получается!

Но Лилибет, конечно, никак не могла сама предложить Филиппу взять ее в жены, хотя, бесспорно, не преминула бы воспользоваться этой возможностью, если бы она у нее была. Филипп должен был испросить разрешения у ее отца, а тот едва ли ответил бы согласием — что сейчас, что в будущем.

Первый визит принца в Балморал прошел из рук вон плохо. Юноша пришел в ужас от коричневатой воды, которую разносили в кувшинах по спальням, и осыпал насмешками килты, обозвав их «девчачьими юбками». На ужин он явился в пиджаке, который явно был ему не по размеру, а на охоту отправился не в твидовых, а во фланелевых брюках. Ни одна из этих выходок попросту не могла вызвать расположение короля, но зато Мэрион была очень довольна сложившимися обстоятельствами. В конце концов, Филипп — этот наглый, неприятный мальчишка — пожинал ровно то, что посеял.

— Мне запрещают любить! — исступленно жаловалась принцесса, точно дело было вовсе не в отвратительных манерах ее возлюбленного.

— Да хватит ныть, — недовольно отзывалась Маргарет. — Зато мы скоро в Южную Африку поедем!

Они сидели в покоях, которые не так давно выделили для Лилибет. Теперь у нее были собственная спальня и гостиная, и это обстоятельство только лишний раз подчеркивало, что она стала взрослой. И все же комнатам не хватало очарования — увы, в этом смысле Лилибет была не похожа ни на младшую сестру с ее изысканным чувством стиля, ни на мать, которая умела сделать любую комнату красивой и уютной. Старшая принцесса, особо не разбираясь, довольствовалась тем, что хранилось в дворцовых кладовых. Маргарет же постоянно переставляла вещицы и украшения и перевешивала картины.

— Не хочу я ни в какую Африку! — отрезала Лилибет. — Мама с папой делают вид, будто мы едем туда поблагодарить африканцев за помощь в войне! Но я-то знаю, что они просто хотят, чтобы я забыла Филиппа! — с негодованием воскликнула она и, немного помолчав, добавила: — Но этому не бывать!

— Кроуфи вот не жалуется, — заметила Маргарет, бросив на Мэрион лукавый взгляд. — А ведь ей тоже придется расстаться с возлюбленным! Правда же, Кроуфи?

Поймав на себе насмешливый взгляд голубых глаз, Мэрион неожиданно даже для самой себя залилась краской. С возрастом взгляд Маргарет становился все пронзительнее, а умение ударить собеседника по самому больному месту заметно отточилось.

— Не говори ерунды! — резко одернула Мэрион принцессу, когда к ней наконец вернулся дар речи.

— Вот именно, — поддержала ее Лилибет. — Кроуфи — наша гувернантка! Откуда у нее возлюбленный?

Как Мэрион ни пыталась выбросить из головы это замечание, оно больно ее ранило. Она твердила себе, что Лилибет вовсе не хотела ее обидеть. Что она переживает из-за Филиппа — и не более того. И что та наглая манера, в которой она высказала свою мысль, тот тон, которого у прежней Лилибет и в помине не было, — все это она невольно переняла у греческого принца. Чем скорее она расстанется с ним, тем лучше.

По плану они должны были проехаться по югу Африки и посетить множество городов: Кейптаун, Порт-Элизабет, Грэхэмстаун, Ледисмит, Питермарицбург, Дурбан, Преторию, Йоханнесбург. Предполагалось, что путешествовать Мэрион и королевское семейство будут на Белом поезде — усовершенствованной версии королевского поезда, предназначенном для поездок в Шотландию. Он состоял из четырнадцати вагонов, в которых были и роскошные купе, и обеденная зала, и гостиная с просторными, удобными креслами, и даже с телефонами! То было, по меткому выражению Джорджа, «настоящее чудо техники, превращенное в предмет роскоши». Он счел, что поездка в Африку — это великолепная возможность повидать мир, а рассуждения Мэрион о том, что лучше бы ей остаться в Лондоне, с ним, он даже слушать не хотел. В конце концов она вынуждена была согласиться.

Хартнеллу заказали гардероб для турне, и его теперь вновь можно было встретить в коридорах дворца с измерительной лентой на широких плечах. Он заметно пополнел с их прошлой встречи, а в его волнистых волосах орехового цвета поблескивала седина. Но жаловаться он любил ничуть не меньше, чем раньше.

— Работы сейчас раза в три больше, чем обычно, — сообщил он Мэрион. — Да еще Мэгги всюду сует свой любопытный носик — ей, видите ли, хочется, чтобы платье выглядело по-молодежному! — воскликнул он. Подопечных Мэрион он называл не иначе как «Мэгги» и «Бетти». — Видать, хочет этого своего пилота впечатлить, — подметил модельер.

Мэрион изумленно покачала головой. Подумать только, ничего-то от Нормана не скрыть! До сей поры она думала, что никто больше не догадывается, почему младшая принцесса и бывший пилот-ас так пристрастились к долгим прогулкам в окрестностях Виндзора. Хотя Розмари Таунсенд, жена Питера, возможно, и догадывалась о происходящем — ходили слухи, что между супругами пробежала черная кошка. Чем это закончится и когда, было непонятно. Но Мэрион надеялась, что путешествие в Южную Африку спасет положение и на сей раз.

— Велено сшить платья на любую погоду и случай, — продолжил свои жалобы Норман. — И придумать, как избежать главной опасности — ветра!

— Если ветер в голове, то тут уже ничего не поделаешь.

Норман пропустил ее ироничное замечание мимо ушей.

— А от ветра, если вам интересно, спасут только тяжелые подолы. Но ладно бы только ветер — это еще полбеды, если честно. Еще мне нельзя использовать материалы, которые привлекают тканеядных насекомых! И застежки, которые могут заржаветь из-за повышенной влажности!

— Тут уж никуда не денешься — работа у вас такая.

— Что ж, давайте тогда поговорим о том, от чего вам никуда не деться. Что там с вашей помолвкой? Есть новости?

Мэрион покачала головой.

— Мы решили отложить это дело до моего возвращения из Африки.

«Чтобы избежать лишней спешки и суеты», как выразился Джордж. Мэрион не могла взять в толк, что же тут сложного: ведь нужно было всего-навсего купить кольца и сообщить о помолвке близким, но спорить не стала.

Норман недоверчиво покосился на нее.

— Так не о вашей помолвке речь, дорогая моя. Я о Бетти и этом ее морячке-соблазнителе. Уж очень хочется сшить для нее свадебное платье.

Время шло. Знойное лето сменилось нарядной осенью. Дни укорачивались. Временами Мэрион подходила к окну классной комнаты и смотрела на автомобили, спешащие по улице Мэлл и освещавшие себе путь яркими фарами. До сих пор было сложно поверить, что свет, который еще совсем недавно боялись включать по всей Европе, больше не таил никакой опасности. Эта перемена казалась волшебной и удивительной. Впрочем, главным чудом ее жизни все же была встреча с Джорджем. Восхитительно снова чувствовать себя влюбленной и любимой.

— Кроуфи! Вот вы где! — окликнул ее дружелюбный голос королевы. — А я вас везде ищу!

Позади нее, за дверью, быстро мелькнул белый чулок лакея. Если королева и впрямь искала Мэрион, то явно не своими силами.

Королева, как всегда элегантная в шифоновом платье небесно-голубого цвета, присела на стул и ослепительно улыбнулась.

— Мы думали взять вас собой в Южную Африку, — беспечно сообщила она. — Но выяснилось, что у нас совсем мало места для прислуги, и мы решили, что лучше возьмем еще одного конюшего.

Мэрион заглянула в ее светлые глаза. Вот уже не в первый раз получалось так, что она рассчитывала на одно, а потом королева в самой что ни на есть очаровательной манере велит ей поступить в точности наоборот. За годы службы во дворце такое случалось не раз, и после подобных разговоров Мэрион всегда чувствовала обиду и унижение. Но теперь она ощутила неподдельное облегчение. Что ж, оно и к лучшему. Стало быть, она останется в Лондоне. Но это еще не все. Быть может, теперь подошел тот самый момент, когда нужно поставить точку.

— Маргарет очень рада, что Питер поедет с нами! Там ведь столько чудесных пляжей, по которым можно покататься верхом, а Питер — превосходный наездник! А вас, Кроуфи, верховая езда, кажется, никогда не прельщала? — спросила королева, и ее тонкие алые губы изогнулись в доброжелательной улыбке.

Мэрион опустила голову, устремив недоуменный взгляд в пол. Ей было совершенно очевидно, что Маргарет нарочно заговорила с королевой о верховой езде, чтобы Мэрион не взяли в поездку. Проницательная девочка знала, что Мэрион догадалась об истинной природе ее интереса к Питеру. И твердо решила, что не даст гувернантке испортить ей веселье.

Но разве же не такой возможности она так долго ждала? Лилибет гувернантка уже не нужна, да и Маргарет тоже. Так зачем она здесь? Вскинув голову, она выдавила из себя улыбку.

— Вам не кажется, мэм, что пришло время расстаться окончательно? — беззаботным тоном спросила она. — Маргарет быстро взрослеет. Сомневаюсь, что по возвращении из поездки ее будет легко заманить в классную комнату.

Стоило этим словам сорваться с губ, как она вдруг ощутила свободу и легкость. Кто бы знал, что это окажется так просто!

Но королева посмотрела на нее с неподдельным ужасом.

— О, Кроуфи! Это исключено! Само собой, Маргарет вернется к учебе! И думать забудьте об уходе! Мы без вас ни за что не справимся!

— Но я ни за что не останусь! — сказала она Джорджу, когда пересказывала ему события минувшего дня. — Это моя жизнь! И я сама решаю, что делать!

Он задумчиво играл ее волосами, а когда ласково скользнул пальцами по шее, по ее коже пробежала сладостная дрожь.

— Так-то оно так, но ведь она — королева, — шутливо заметил он. — Ты же не хочешь окончить свои дни в Тауэре?

Она перевернулась на живот и заглянула ему в глаза.

— Джордж! Можно подумать, ты мечтаешь, чтобы я с ними осталась! Неужели тебе не хочется, чтобы мы наконец зажили своей жизнью?

Он пробежал кончиком пальца по ее губам, а потом оставил на них поцелуй — долгий и страстный. Она тут же растворилась в море его ласк и томительного желания; ушла в него с головой, позабыв обо всем, что ее тревожило.

— Не волнуйся, — прошептал он, скользнув рукой ей под блузку. — Время у нас еще есть.

Глава пятьдесят девятая

Зима 1947 года стала, пожалуй, самой суровой на ее памяти. Все кругом замерзло и обледенело. Движение на дорогах парализовали снегопады и наледи. Магазинчики опустели, а поставка новых товаров в таких условиях шла крайне тяжело. Однажды ночью Мэрион проснулась и обнаружила у себя на лице кровь — оказалось, она порезалась уголком простыни, заледеневшим от ее же дыхания.

Газеты пестрели снимками овец, замерзших насмерть в полях — в том числе и неподалеку от Балморала. Некоторые статьи Мэрион высылала в Южную Африку в ответ на письма принцесс, приходившие с завидной регулярностью. Послания от Лилибет были полны сочувствия к страданиям британского народа.

О своих же собственных муках она не упоминала. Но из ее спальни исчез снимок бородатого юноши — видимо, Лилибет забрала его с собой. Из Англии принцесса отбывала в подавленных чувствах. Во всех газетах напечатали снимок, на котором она стояла у корабельного борта и с тоской смотрела назад, в сторону Англии. Все думали, будто она тоскует по родине.

А от писем Маргарет, напротив, так и веяло радостью. Она писала, что в Южной Африке чудесно, а Белый поезд великолепен. Но истинной причины своего восторга не упоминала. О Питере Таунсенде в ее письмах не было ни слова.

— Может, уйти прямо сейчас, пока они в отъезде? — однажды сказала Мэрион Джорджу.

Дело было воскресным утром в пансионе Эрлс-Корта. Чтобы проникнуть туда, требовалась особая изобретательность. Мэрион даже пришлось переодеться в один из костюмов Джорджа и прикинуться его коллегой, чтобы не вызвать подозрений вездесущей миссис Бэтстоун. Это было просто до умопомрачения весело — и вместе с тем эротично. Всякий раз, когда Мэрион сбрасывала пиджак, под которым ничего больше не было. Джордж рассыпался в комплиментах и говорил, что она безумно похожа на Марлен Дитрих.

— Как-то это не по-человечески — сбегать втихаря после стольких лет службы, — заметил Джордж.

— Думаешь? — с сомнением спросила она.

Недели сменяли друг друга, отнимая у нее драгоценное время. Уволиться, пока короля и его супруги нет в стране, — этот шаг казался ей очевидным и правильным. Ее донимало беспокойство. Давнее стремление не упускать ни единой из возможностей, какие только подбрасывает судьба, пробудилось в ней с новой силой. Когда-то в прошлом она была прогрессивной девушкой, живущей в мире, который по большей части можно было назвать старомодным. А теперь она и сама стала живым пережитком феодального прошлого в дивной новой Британии.

Ветер поствоенных перемен шквалами обрушивался на страну, сметая прежнее раболепие и пиетет; смел даже Уинстона Черчилля, чьи последователи так и не смогли добиться, чтобы ему «дали закончить работу». Он оставил пост премьер-министра, а вместо него на эту должность заступил Клемент Эттли, чье лейбористское правительство тут же занялось вопросами бесплатного здравоохранения, разбором трущоб и строительством на их месте настоящих удобных домов, а главное — созданием «государства благосостояния», готового прийти на помощь самым бедным членам общества. В этом мире гувернанткам уже не было места. А может, даже и королям.

— Лучше повременить, — твердо сказал Джордж. — Уходить надо с гордо поднятой головой, в медалях и при солидной пенсии!

— В медалях? — переспросила Мэрион и удивленно посмотрела на него.

О пенсии она и не задумывалась! В конце концов, она еще молода! Что она намеревалась сделать — так это вернуться к учительской работе.

— Да-да, пускай дадут тебе орден Британской империи, присвоят титул, все честь по чести. А еще за все твои заслуги пожалуют тебе дом!

Мэрион рассмеялась:

— Ну будет тебе дурака валять!

— Я просто о тебе волнуюсь, вот и все.

Королевское семейство возвратилось на родину. Уже очень скоро вид элегантного спортивного автомобиля Филиппа, припаркованного у бокового входа во дворец, сделался для всех привычным, а вечерами Мэрион, сидя в своей спальне, часто слышала шум в гостиной Лилибет, где принцессы и Филипп обыкновенно ужинали, а потом гонялись друг за дружкой по дворцовым коридорам.

Мэрион же на такие ужины не приглашали. Но проблема была не в том, что Филипп ее недолюбливал, — он, скорее, в упор ее не замечал, что было куда хуже. Для него она была обыкновенной прислугой, не представлявшей ровным счетом никакого интереса и не имевшей в его глазах ни капли значимости. Однако его мнение мало волновало саму Мэрион. Что ее действительно тревожило — так это то, что он внушит Лилибет такое же отношение.

Греческий принц не вызывал у нее никаких теплых чувств. И даже его шутки неизменно казались грубыми и бестактными. Но Лилибет, которая раньше была такой совестливой и чуткой, звонко над ними смеялась. Когда принц начал забавы ради кидать мячом по электрическим лампочкам — роскоши, которую в то время мог себе позволить далеко не каждый, — Лилибет с восторгом к нему присоединилась, даже не подумав о том, что кому-то придется потом эти самые лампочки заменять.

Как-то вечером под громкий звон железных подносов, на которых Филипп с принцессами решили прокатиться по лестнице, Мэрион решила уйти добровольно, пока еще есть такая возможность. Передав лакею записку, она выскользнула из дворца, чтобы позвонить Джорджу.

— Я попросила у нее встречи по одному очень важному и срочному личному вопросу, — сообщила она в трубку.

На том конце провода на мгновенье воцарилось молчание.

— Ясно, — отозвался наконец Джордж.

Внутри у Мэрион закопошилась тревога.

— Ты разве не хочешь на мне жениться?

— Конечно, хочу! — поспешно проговорил он, силясь ее успокоить. — Просто это все немножко неожиданно. Улик только-только назначил меня управляющим банка.

Мэрион не поверила своим ушам.

— Улик? Сэр Улик Александр?

Неужели это тот самый надменный и осанистый господин, занимавший должность хранителя денег на личные расходы короля?! Она и не думала, что Джордж с ним знаком!

— Он меня позвал — и я согласился, — подтвердил Джордж. — Как-никак, майоры должны держаться вместе, — заметил он, хотя, сказать по правде, крайне редко упоминал о своей военной службе.

Трубку Мэрион повесила с чувством смутной тревоги. Неужели это все — дело рук королевы? Неужели она нарочно завлекла Джорджа в свои королевские сети, чтобы ей, Мэрион, сложнее было уйти из дворца? Время стремительно иссякало — медлить было нельзя.

В назначенный час она, запыхавшись от быстрой ходьбы, постучалась в дверь королевского кабинета, сама не своя от волнения.

— А, Кроуфи, это вы! Входите!

Королева сидела за столом, и ее едва было видно за бахромистыми абажурами и фотографиями в серебряных рамках. В комнате, как и всегда, было душно, а воздух насквозь пропитался ароматом роз.

Лакей, изо всех сил стараясь быть незаметным, закрыл за Мэрион дверь, и она шагнула к королеве. Чтобы почувствовать себя хоть немного увереннее, она надела на эту встречу новое платье из красного шелка, купленное по настойчивой просьбе Джорджа. Наряд был эффектный и модный — с узкой юбкой и широкими плечиками. Джордж настоял и на покупке туфель на шпильках, которые теперь утопали в мягком ковре, так что удерживать равновесие было непросто, а особенно с большой фотографией в тяжелой раме, которую Мэрион прижимала к себе. Идея захватить ее с собой сперва казалась ей удачной, но теперь она всерьез засомневалась.

Мэрион рассчитывала, что королева первым же делом заметит снимок, но этого не случилось. Зато та обратила внимание на пчелу, присевшую на один из розовых бутонов.

— Когда мы были в Оранжевой Республике, случилась презабавнейшая история, — весело поведала она. — Нас вышел встретить один влиятельный человек, а когда он снял шляпу, оттуда выпорхнул целый рой пчел! Видимо, их привлек запах его помады для волос. Вы представляете, какая прелесть?

Мэрион уже приблизилась к самому столу. Опуститься в глубоком реверансе с тяжелой фотографией подмышкой оказалось даже сложнее, чем идти по ковру. Медленно, на непослушных ногах, Мэрион присела. А королева тем временем невозмутимо продолжала:

— На острове Святой Елены мы видели двухсотлетнюю черепаху! Представляете? Она, наверное, знавала самого Наполеона!

Мэрион скользнула пальцами по рамке. Откладывать было нельзя. Она выпрямилась и протянула снимок королеве:

— Мэм, вот она, та личная причина, по которой мне нужно срочно с вами поговорить.

Королева поднялась из-за стола, выставив напоказ свое элегантное светлое платье, расшитое рюшами, и взяла фотографию в руки, задержав внимательный взгляд на простой деревянной рамке. Она долго молчала. Тишина загудела у Мэрион в ушах — хотя, может, то была пчела, залетевшая в кабинет.

— Как его зовут? — наконец спросила королева.

— Майор Джордж Бутлей. Он из Абердина, — с надеждой и гордостью ответила Мэрион.

Как-никак, шотландское происхождение ее избранника и близость Абердина к Балморалу должны были выставить его в глазах королевы в весьма выгодном свете.

Королева вернула ей фотографию и снова спряталась за стену из серебряных рамок и абажуров.

— Означает ли это, что вы намерены нас покинуть? — спокойно спросила она. — Видите ли, Кроуфи, вы выбрали для этого далеко не самое подходящее время. Для Маргарет сейчас такие резкие перемены совсем не желательны.

Позже, когда она уже была в своей комнате, кто-то постучал в дверь. Внутри тут же вспыхнула жгучая и отчаянная надежда, что это королева пришла дать ей добро на увольнение и отпустить с миром. Мэрион вскочила и, как была в мятой шелковой ночной рубашке и чулках, так и бросилась открывать.

На пороге стояла Лилибет в нарядном желтом платье. Она была чудо как хороша и вся так и светилась от радости, точно маленькое солнышко.

— Глядите, Кроуфи! — воскликнула она, шагнув в комнату и протянув Мэрион левую руку. На тоненьком белом пальце поблескивал крупный, квадратный бриллиант, а по бокам от него — два бриллиантика поменьше. — Ну разве же он не чудо! — сказала она и стала увлеченно рассказывать о том, что матушка Филиппа выслала ему свою тиару прямиком из Афин, чтобы из нее извлекли драгоценности для кольца. — А все потому, что у него нет денег! Ни гроша! До чего романтично! Правда ведь?

Мэрион ничего не ответила — в горле встал ком. Но Лилибет решила, что дар речи у гувернантки пропал от радости.

— Мои мечты сбываются! — восторженно провозгласила принцесса. — Мы с Филиппом очень скоро поженимся!

Глава шестидесятая

— От стекляшек проще всего избавиться, — надменно заметила графская дочь. — Надо их пнуть хорошенечко — и дело с концом. А вот с серебром посложнее. Но нам с Уолтером повезло — пока мы наслаждались медовым месяцем вдали от дома, у нас украли все подчистую.

Гости залились смехом, а Мэрион с трудом сдержала презрение. Небольшая толпа состояла по большей части из приятелей Филиппа, который, по всей видимости, водил дружбу исключительно с легкомысленными богатеями; во всяком случае, после того, как он завез Лилибет во дворец вечером, о нем поползли именно такие слухи.

Принцесса всегда избегала людей такого сорта, однако теперь с нескрываемым ликованием демонстрировала им коллекцию своих свадебных подарков, на которую с завтрашнего дня, уплатив один шиллинг, мог полюбоваться любой желающий. Выставка обещала собрать огромные очереди длиной в несколько миль. Как-никак, страну охватила настоящая свадебная мания.

Почти всю бальную залу Сент-Джеймсского дворца занимал длинный стол, покрытый белой скатертью. А на нем было разложено порядка двух тысяч шестисот шестидесяти семи подарков, присланных не только из самых дальних уголков империи, но и со всего света! Их было так много, что зала больше напоминала сокровищницу Аладдина. Нарядно мерцали стекло и фарфор, весело сияли серебро и золото, поблескивали кожа, латунь и начищенная до блеска мебель. На картинах и зеркалах плясали солнечные зайчики. Добра здесь запросто хватило бы, чтобы обставить несколько дворцов, а не один-единственный дом молодоженов.

Принцесса вела свою экскурсию в платье пшеничного цвета, с которым в последние дни не расставалась, — видимо, потому что оно очень нравилось Филиппу. Стоило признать — вкус у того был отменным: желтый действительно очень шел Лилибет, подчеркивая ее темные блестящие волосы, пухлые яркие губки и молочно-белую кожу, залитую легким румянцем. Она по-прежнему почти не пользовалась косметикой, и в ее облике еще оставалась прежняя детская невинность.

Чего никак нельзя было сказать о знатных гостьях, которые расхаживали вокруг стола, цокая высокими каблуками и то и дело поправляя дорогие шубки на изящных плечах. Чья-то рука в белой перчатке вопросительно взметнулась в воздух и указала на стопку толстых книг в изысканных кожаных обложках.

— Это подарок от мистера Черчилля! — сообщила Лилибет своим звонким, хрустальным голоском. — С дарственной надписью!

Обладательница руки в белой перчатке прочла название, вытесненное золотыми буквами на одной из книг.

— «Мировой кризис»?! Тоже мне, хорошенькое чтение перед сном! — заметила графская дочь и подошла к россыпи крупных, сверкающих рубинов. — А вот это мне уже нравится!

— Это подарок бирманцев, — поспешила уточнить Лилибет.

— Поглядите на эти бриллианты! — восторженно перебила ее герцогская сестра. — Красота неописуемая!

— Их прислал низам Хайдарабада.

Эта новость была встречена звонким хохотом.

— Кто-кто?

— Что такое «низам»?

— Да какая разница? — бросила девушка в белых перчатках, не сводя глаз с бриллиантов.

Гости снова расхохотались.

Так они и продолжили свой неспешный осмотр, то и дело восторженно ахая и изумленно вскрикивая.

— Бог ты мой, а это еще что такое?

Процессия остановилась у крупного розоватого камня. Лилибет широко улыбнулась и сообщила:

— Это необработанный алмаз. Его прислал мистер Джон Уилсон, алмазный король.

— А это тоже он прислал? — поинтересовалась герцогская дочка, пройдя несколько шагов вперед и кивнув на крупный серый булыжник.

— Это кусочек Сноудона[91]. Его мне прислал один старик из Уэльса. В письме сказано, что камень приносит удачу.

«Удачу, как же…» — невесело подумала Мэрион. Самой ей удача последнее время отнюдь не улыбалась. Как она и боялась, про нее совершенно забыли, сделали из нее «девочку на побегушках», которую теперь никто в упор не замечал. А ведь когда-то она была для Лилибет всем — верным другом, любимой учительницей, товарищем по играм, утешением от военных тревог! Но теперь, когда в жизни принцессы появился Филипп, все это точно в Лету кануло. Она жестоко ошибалась, когда уверяла Айви, будто у нее есть своя жизнь и дети, ибо теперь осталась ни с чем.

А принцессы… теперь ей казалось, что они на самом деле никогда и не хотели покинуть золотую клетку.

Рядом с осколком горы лежал маленький кусочек золота.

— А это прислали валлийцы нам на обручальные кольца! — воскликнула Лилибет, не скрывая восторга.

А Мэрион подумала о том, что жители Уэльса вновь вынуждены бастовать, и вдруг вспомнила, как Лилибет впервые привела ее в Маленький домик. Сердце у нее сжалось, глаза застлали слезы, и она торопливо отвернулась.

Процессия равнодушно прошла мимо викторианского кружевного пеньюара ручной работы, подаренного принцессе одной знатной дамой, чьи предки носили его из поколения в поколение. Вот только теперь этой традиции суждено было прерваться — Лилибет явно не собиралась надевать эту вещицу.

— А это что такое? — поинтересовалась девица в белых перчатках, указав на кусок светлой ткани.

— Набедренная повязка. От Махатмы Ганди. Он сам ее сделал. На прялке.

— А зачем?

— Он ведь отказался от всех мирских благ… — пояснила Лилибет и кивнула на серебряную пепельницу. — А это — подарок Эйзенхауэров. Напрасно они его прислали, если честно, — Филипп как раз обещал бросить курить…

Когда гости добрались до тарелки, на которой лежало два бесформенных уголька, комнату огласили брезгливые возгласы. Мэрион знала, что там лежит, — в конце концов, посылку с этим подарком она открывала лично. На тарелке приютились два сгоревших тоста. Их прислали две восторженные девушки, которые как раз готовили ужин, когда услышали по радио новость о королевской свадьбе. Это известие привело их в такой восторг, что они даже сожгли хлеб.

— Это ж кем надо быть, чтобы прислать такое! — насмешливо фыркнула герцогская дочка.

— А кем надо быть, чтобы их готовить! — язвительно добавила дама в белых перчатках.

Лилибет, которая в детстве и сама очень любила поджаривать хлеб, залилась звонким смехом.

— Это просто кошмар какой-то! — возмутился Норман. Он заметно похудел, а курить начал в разы больше, чем прежде. — Они хотят подкупить моих служащих! Упаковщику вон целую яхту предложили!

Мэрион зябко куталась в свою куртку. Был конец октября, и на улице стоял холод, но им пришлось выйти в сад, потому что Норман всерьез подозревал, что во дворце повсюду припрятаны «жучки». Последнее время, войдя в комнату, он непременно проверял, нет ли в уголках под потолком шпионских камер. В эти минуты он очень походил на королевского детектива Кэмерона и напоминал Мэрион о визите в отделение Всемирной христианской молодежной женской ассоциации. О счастливых, безвозвратно ушедших днях.

— Яхту? Вы шутите? — переспросила Мэрион, стараясь отвлечься от тягостных воспоминаний.

— Говорю же вам, это сущий ад! — с каким-то истеричным восторгом в голосе подтвердил Норман. — Весь мир жаждет фотографий моего платья! Приходится окна муслином занавешивать! А управляющий мой буквально ночует в салоне! — Он закурил новую сигарету и взволнованно выдохнул.

На продумывание фасона ушло несколько месяцев, но оно того стоило — в итоге получилось великолепное атласное платье, расшитое жемчугом и украшенное изысканными кружевами, прославившими Хартнелла на всю страну. Мэрион была в числе немногих посвященных, которым он показывал эскизы. Вот только королева, которая и должна была принять окончательное решение в этом вопросе, далеко не сразу выдала Норману свое одобрение.

Королевская чета явно тянула время, доблестно стараясь скрыть ужас и отчаяние от мысли о скором расставании с дочерью. Король, осыпанный поздравлениями, без которых он с большим удовольствием обошелся бы, на людях пытался казаться радостным и беспечным, а безмятежная улыбка королевы давалась ей не легче, чем в страшные военные годы, когда нужно было любой ценой не терять присутствия духа.

Мэрион окинула взглядом деревья, расцвеченные яркими осенними красками, и внутри у нее вдруг проснулась светлая грусть. А когда взгляд остановился на серебристой глади озера, в памяти вспыхнуло еще одно воспоминание — о том, как Лилибет, не удержав равновесия, упала в воду. А потом перед глазами вдруг возник мускулистый торс Томми. Мэрион торопливо отогнала от себя эту картину, тут же представив мускулистый торс Джорджа.

— А у меня ведь только-только закончилась эпопея с этими самыми червяками… — устало проговорил Норман.

— Что за червяки? Вы… были нездоровы?

— Да я про шелкопрядов, — тяжело вздохнув, ответил Норман. — Одни решили, что они из Италии, другие — что из Японии. И народ обвинил меня в том, что я, видите ли, использую вражеских червяков! — воскликнул он, выпустив облачко дыма.

— Но война ведь уже кончилась!

— На рынке свадебных платьев она не кончается никогда, моя милая.

Мэрион усмехнулась. Приятно было вот так снова беспечно смеяться над шутками Нормана.

— А как вам Филипп? — спросила она.

— Красив как бог, что уж тут.

Мэрион легонько толкнула его с деланным возмущением.

— Да я не о том! Какой он человек, по-вашему?

— А так ли уж это важно? — спросил он, смахнув сухой лист с пиджака.

Повисла тишина, прерываемая лишь звонким щебетом птиц. Скоро и они улетят далеко-далеко. И только она останется здесь.

— Торт будет, конечно, странноватый, — наконец проговорил Норман. — На третьем ярусе должны изобразить сцену битвы. Той самой, в которой участвовал Филипп. Помогал с освещением — или что-то в этом духе.

— Это при Матапане, что ли?

— Какие уж тут марципаны! Торт вроде покроют королевской глазурью. И выкрасят пищевой краской.

Мэрион снова шутливо толкнула Нормана.

— Да я ведь не о марципанах! А о Матапане! Так называется мыс, при котором разыгралась та самая битва.

Норман торопливо поправил рукав своего безупречного пиджака.

— Вам виднее, но суть-то в другом. Кому придет в голову украшать свадебный торт батальными сценами? Только истинному мачо!

Глава шестьдесят первая

Настал день свадьбы. Ночью Мэрион почти не спала — воспоминания не давали ей покоя. Перед глазами так и стояли картины счастливых деньков в Биркхолле; уроков, на которых Лилибет старательно выводила буквы в тетради; веселая беготня в упряжи с колокольчиками и «доставка хлеба» по саду.

Чутье подсказывало ей, что принцесса тоже не спит, и на рассвете Мэрион — прямо в ночной рубашке — отправилась к ней в покои. Другая возможность поговорить с ней наедине в этот день вряд ли представилась бы: уже вечером Лилибет должна была покинуть дворец вместе с Филиппом. Четырнадцать беззаботных лет подошли к концу.

Они остановились у окна гостиной. Сквозь длинные кружевные занавески пробивался бледный утренний свет. Вся улица была запружена людьми, причем многие явно ночевали под открытым небом, чтобы не опоздать. Конная полиция вальяжно патрулировала Мэлл, уставленный походными печурками, на которых люди поджаривали бекон. Окно в гостиной было слегка приоткрыто, и с улицы доносился негромкий гул толпы и аромат кофе.

Мэрион посмотрела на принцессу, которая изумленно взирала на толпу за окном. В длинной ночной рубашке она казалась совсем миниатюрной, а волосы примялись подушкой. В таком виде юная невеста удивительно напоминала златокудрую девочку, увлеченно гонящую своих скакунов через парк, привязав к кроватным столбикам пояски от ночной рубашки. Волна любви вдруг нахлынула на Мэрион, чудом не сбив ее с ног.

Пока принцесса наблюдала за толпой, Мэрион могла в последний раз хорошенько ее разглядеть, чтобы оставить в памяти этот наклон головы, изящный профиль, бледную, чистую кожу, мягкое сияние темных волос. И когда Лилибет успела превратиться из блондинки в брюнетку? Она ведь даже не заметила этой перемены, потому что всегда была рядом. А сколько еще таких вот драгоценных, сокровенных моментов она не успела уловить в суматохе лет? Поди, и не счесть… Вот только раньше в ней жила надежда, что они повторятся. Теперь же стало понятно, что этому никогда не бывать.

Лилибет подошла к туалетному столику с видом человека, которому не терпится распрощаться с докучливым прошлым. Пришло время прощаться.

Мэрион хотелось, чтобы расстались они легко, с улыбкой. Но когда она направилась к принцессе, ноги точно свинцом налились, а на глаза навернулись слезы.

— Прощай, — проговорила она с трудом. В горле встал ком, и с губ сорвался один только слабый шепот.

Лилибет стояла к ней спиной, глядя в зеркало. Ее голубые глаза смотрели спокойно и решительно.

— Прощайте, Кроуфи, — сухо сказала она, без тени сожаления. — Увидимся в аббатстве.

Они с Джорджем наконец помолвились, поэтому и его включили в список приглашенных. Они сидели теперь в Уголке поэтов[92]. На Мэрион было бархатное платье алого цвета — любимого цвета Джорджа, а голову украшала черная шляпка с широкими полями и черными страусиными перьями, которые были закреплены рубиновыми брошками. Обычно она не носила такие большие головные уборы, но сегодня ей как никогда хотелось спрятать лицо в тень.

Бледный рассвет дал начало пасмурному, блеклому дню. Слабые лучи солнца, преломляясь в витражных окнах, окрашивались сказочными цветами, расцвечивали древние каменные стены и отбрасывали яркие блики на жемчуга и бриллианты, шелка и перья, медали и галуны гостей. Мэрион вдруг подумалось о том, до чего же часто она тут бывала. Сколько свадеб, похорон и крещений посетила. А ведь она до мельчайших деталей помнила каждую церемонию!

И Томми, наверное, тоже помнил. Он сидел по соседству в безупречном парадном костюме со своей ненаглядной Джоан, украсившей голову диадемой, а руки — длинными белыми перчатками. Мэрион вежливо кивнула им обоим. Томми кивнул в ответ, задержав на мгновение невозмутимый взгляд на Джордже.

— Это что еще за чванливый индюк? — шепотом спросил у нее тот.

На свадьбу наследницы английского престола собралось пять королей, восемь королев и восемь принцев с принцессами из самых разных стран — от Румынии до Ирака; были здесь и представители Дании, Норвегии и Голландии.

Филиппу совсем недавно было даровано британское гражданство. Ради этого ему пришлось отказаться от своего греческого титула, но взамен он тут же приобрел сразу несколько британских — от герцога до барона, — причем титулы эти предусмотрительно были рассеяны по разным частям империи[93]. Его мать, загадочная принцесса Алиса, которую изредка можно было встретить во дворце в длинных черных одеждах, точно таинственного призрака, сидела неподалеку от алтаря. Ее сестры, вышедшие замуж за бывших нацистов, когда-то занимавших высокие чины, на свадьбу не приехали.

Впрочем, и среди гостей невесты были такие вот «дезертиры». Сильнее всего бросалось в глаза отсутствие герцога Виндзорского, который теперь жил в Париже. Впервые за долгое время Мэрион вспомнила об Уоллис. О ней сейчас, к слову, почти все позабыли — впрочем, это явно произошло неслучайно. Их изгнание стало необратимым и намеренным. Если уж королева решала от кого-то избавиться, у несчастной жертвы не было пути назад.

Со своего места Мэрион хорошо видела королеву. Сегодня на ней было непривычно простое платье из персиковой парчи — не менее странного для нее материала. На ее лице, как и всегда, застыло выражение учтивой сдержанности, но Мэрион живо представляла себе, что на самом деле творится в этом самом таинственном из всех королевских умов.

— А как зовут вон ту высокую птичку? — поинтересовался Джордж, кивнув на брюнетку, сидевшую в первом ряду.

— Эдвина Маунтбеттен, — ответила Мэрион.

Эта элегантная, красивая и умопомрачительно богатая дама была женой лорда Луиса. Он, к слову, стоял рядом и ничуть не уступал ей в надменности и аристократичности профиля, разве что под глазами у него залегли темные тени, которых у супруги, по счастью, не было.

Накануне у Филиппа состоялся мальчишник. Фотографы преследовали компанию морских офицеров до самого Дорчестера, а потом Маунтбеттен предложил, чтобы, справедливости ради, сперва гуляки сфотографировали газетчиков, а потом уже наоборот. Фотографы послушно передали камеры Филиппу и его дружкам, и те расколотили их о мраморный пол. Впоследствии эту историю превратили в иллюстрацию изобретательности Маунтбеттена, но Мэрион казалось, что он поступил подло и жестоко. «Яблочко от яблони недалеко падает», — пронеслось у нее в голове.

Негромко заиграл орган. Время от времени двери распахивались, впуская опоздавших гостей, а с улицы доносились крики толпы: «Хотим видеть Елизавету! Хотим видеть Филиппа!»

— Да мы тоже хотим, — недовольно проворчал Джордж. — Сидим тут уже незнамо сколько! Куда они запропастились?

Двери главного входа вновь распахнулись, и по залу пробежал взволнованный ропот. Под старинной аркой, вот уже не первое столетие встречавшей монархов, теперь стоял отважный, моментально узнаваемый, но тем не менее возмутительно непунктуальный человек. Черчилль неспешно проследовал между рядами к своему месту вместе с верной супругой Клементиной, которая держала его под руку.

— Он вообще знает, какой сейчас час? Впрочем, какая разница. Звездным он для него уже точно не станет, — съязвил Джордж, усмехнувшись собственной шутке.

И вот долгожданный момент наконец настал. Все взгляды устремились на большую западную дверь. Мэрион затаила дыхание. На пороге стояла Лилибет.

Принцесса медленно пересекла зал, взяв под руку короля, надевшего парадный мундир с галунами. Мэрион ахнула. Внутри боролись противоречивые чувства — сердце затрепетало от гордости, но душу, точно тяжелым камнем, придавило печалью. Лилибет походила на ослепительной красоты корабль; она плыла по собору, стройная и высокая, точно мачта, а пышные юбки и воздушная вуаль реяли у нее за спиной, будто парус. Она стремилась по красному ковру, распростертому перед ней, словно бескрайнее море, к своему дорогому лейтенанту.

Шелкопряды, оказавшиеся на поверку вовсе не «вражескими», сделали свое дело на славу, — в золотистых отсветах высоких канделябров атласная ткань излучала белоснежное сияние. Юбки были украшены россыпью жемчужин и мелкого хрусталя, выложенных в форме соцветий роз, сирени и жасмина. Норман заявил, что на это платье его вдохновила «Весна» Боттичелли, но Мэрион не заметила никакого сходства между блистательной Лилибет и простоволосой язычницей, изображенной на полотне. Лилибет была куда красивее этой самой ренессансной Весны.

Джордж легонько толкнул ее локтем.

— Дыши!

Мэрион судорожно выдохнула. Чувство у нее было такое, будто она катится вниз с огромной горы.

— А вон Мэгги! — шепнул ей Джордж.

Мэрион с замиранием сердца проводила взглядом младшую принцессу. На той было восхитительное пышное платье из тюля, и она чинно шагала за старшей сестрой в полном одиночестве, высоко вскинув хорошенькую блестящую головку, а следом за ней шли подружки невесты. Ее обособленное положение должно было подчеркнуть статус, но вместе с тем из-за него она казалась покинутой и хрупкой. А ей ведь было всего семнадцать. Как же она теперь будет жить без Лилибет? И как же она, Мэрион, теперь справится с ней? Мысли об этом были самыми что ни на есть безрадостными.

Церемония пронеслась незаметно. Архиепископ Йоркский обвенчал молодых и призвал их к «терпению, пылкому сочувствию и снисходительности» в семейной жизни.

Услышав эти слова, Джордж насмешливо фыркнул.

— И что же это такое им, интересно, придется терпеть? — язвительно поинтересовался он.

«Много чего», — подумала Мэрион, не сводя глаз с нахального красивого лица Филиппа.

Пара обошла алтарь, а когда вернулась, Лилибет так и светилась от счастья. Она заскользила по проходу между рядами и, поравнявшись с родителями, опустилась перед ними в глубоком, изящном реверансе. Воспоминания о ее первом реверансе перед королем в день его вступления на престол нахлынули на Мэрион с несокрушимой силой, и она торопливо достала из кармана платок.

А на улице уже вовсю звонили колокола и радостно кричала толпа, собравшаяся вокруг аббатства. Маргарет вышла из собора в сопровождении Питера Таунсенда, одетого в эффектную летную форму. Младшая принцесса смотрела на своего спутника с таким нескрываемым обожанием, что этот взгляд попросту невозможно было истолковать двусмысленно.

Следом за ней к выходу пошла королева. Поравнявшись с Мэрион, она замедлила шаг и улыбнулась.

— Кажется, она счастлива, Кроуфи, — сказала королева и с тоской посмотрела на Мэрион.

— Прекрасно вас понимаю, мэм, — откликнулась Мэрион, и это была чистейшая правда. — У меня и самой такое чувство, будто я родную дочь потеряла.

Королева отступила на полшага назад и, помолчав с пару секунд, проговорила со своей извечной безмятежной улыбкой:

— Что поделать, Кроуфи. Дети вырастают и вылетают из гнезда — и с этим надо мириться, больше ничего не остается. — С этими словами она направилась к экипажу.

Лилибет с Филиппом уже вышли из собора под бурные аплодисменты толпы и устремились к светлому будущему по залитой солнцем дороге.

Часть четвертая

Ноттингем-коттедж

Глава шестьдесят вторая

Мэрион старательно выпалывала сорняки из лавандовой клумбы. День выдался теплый, кругом слышалось звонкое пение птиц.

Позади нее возвышался домик, построенный из узкого красного кирпича и покрытый черепичной крышей, с красивыми розовыми кустами у самого входа. Дом был точно из сказки, и особенно остро это чувствовалось, когда на поле по соседству паслись белоснежные овечки, а в ветвях вечерами ворковали дикие голуби. Местечко было чудесное — лучше и пожелать нельзя!

Домик окружал невысокий белый заборчик с маленькими воротами, на которых было выведено аккуратными черными буквами: «Ноттингем-коттедж». Вокруг виднелись вытянутые кирпичные здания Кенсингтонского дворца, но шумы машин с оживленного шоссе, расположенного неподалеку, сюда вовсе не проникали. Трудно было поверить, что домик находится в самом сердце одного из крупнейших городов мира.

Это было просто идеальное гнездышко для молодоженов. Однако супружеское счастье пока обходило их стороной.

Из окна с нарядной белой рамой, приоткрытого по случаю теплой погоды, доносилась музыка. За фортепиано сидел Джордж, а из-под его пальцев вырывались резкие, сердитые аккорды, наводя тоску и смятение на Мэрион. Их с Джорджем совместная жизнь началась тяжело и безрадостно.

Целый год Мэрион мучительно пыталась «укротить» Маргарет, но в конце концов у нее попросту опустились руки.

— Что поделать, Кроуфи, ведь молодость дается лишь однажды, — безмятежно заметила королева. — И мы хотим, чтобы Маргарет сполна ею насладилась. Теперь, когда Лилибет уехала из дворца, девочке так одиноко!

Мэрион сомневалась, что дело и вправду обстоит именно так. Помимо вечерних прогулок в компании молодых офицеров, которых король уклончиво называл охраной, в жизни Маргарет были еще уроки вождения с Таунсендом, чей интерес к младшей принцессе за это время отнюдь не угас. Красота Маргарет, которая и так всегда приковывала взоры, достигла теперь наивысшего расцвета. Ее тонкая талия, пышная грудь, пухлые губки и большие глаза зачаровывали любого мужчину, попадавшегося ей на пути.

Вынужденный отъезд Джорджа в Шотландию, вызванный тем, что супружеским парам жить во дворце не разрешалось, только усугубился письмами от Лилибет, в которых она с восторгом рассказывала о своей счастливой семейной жизни. А рождение принца стало для Мэрион еще одним болезненным ударом. В этой долгой разлуке с любимым возможность завести собственную семью отдалилась от нее настолько, что ей стало казаться, будто родной Абердин — и тот куда ближе.

Молодость дается лишь однажды. И она растратила ее всю на королевской службе. Уже совсем скоро ей должно было стукнуть сорок. А она по-прежнему не чувствовала никакой власти над собственной жизнью. Тут уж волей-неволей впадешь в отчаяние и смятение.

Но в один прекрасный день все закончилось.

Однажды августейшие супруги призвали ее к себе и сообщили, что ей пора уйти на покой и что король обязуется даровать ей одну из своих резиденций, где она сможет жить до конца своих дней. В тот миг Мэрион не поверила своим ушам. Подумать только, кораль с королевой наконец приняли неизбежное! Мало того, разрешили ей воссоединиться с Джорджем!

Мэрион и сама не заметила, как прополола всю клумбу. Она присела на корточки и, подняв взгляд к безоблачному небу, улыбнулась. А из окна позади нее по-прежнему доносилась тревожная, гневная музыка.

Улыбка на губах Мэрион быстро погасла. Окончательный переезд Джорджа в Лондон должен был положить начало их счастью, а стал его концом — во всяком случае, от этой мысли трудно было отделаться.

На смену их шуткам и заливистому смеху пришли бесконечные споры. Джордж нещадно критиковал размер ее пенсии, заявляя, что она заслужила куда большего, и возмущался, что ей пожаловали титул командора, а не дамы-командора[94].

— Это попросту оскорбительно! — шумно негодовал он. — Будь ты одной из этих расфуфыренных аристократок, тебе наверняка дали бы титул дамы!

Рождение детей наверняка исправило бы ситуацию, но Мэрион никак не удавалось забеременеть. И мысль о том, что чуда так и не произойдет, ужасала их обоих, приглушая всякое наслаждение от любовных ласк, которые теперь знаменовали собой лишь тягостное ожидание невозможного. Ночами они уже не прижимались друг к дружке, как когда-то прежде, а лежали врозь. Дни, когда он сравнивал Мэрион с Дитрих, а сама она возносилась к небесам от одного его прикосновения, казались теперь такими далекими, точно их и не было вовсе.

А еще ей теперь было нечему себя посвящать. Даже мучиться со своевольной Маргарет было и то приятнее, чем коротать бесконечные дни в саду — или за ожиданием, пока вернется Джордж.

Все ее мечты обратились в прах, а надежды не оправдались. Но разве же это ее вина? Оглядываясь назад, прослеживая цепь событий, повлекших за собой то или иное решение, она каждый раз натыкалась на одну и ту же фигуру — фигуру королевы.

— Миссис Бут? — позвал ее чей-то резкий голос, мигом выведя Мэрион из задумчивости.

Перед ней в ослепительных лучах солнца кто-то стоял. Кто-то высокий, стройный, с безупречной выправкой.

— Бутлей. Миссис Бутлей, — поправила она незнакомца, поднимаясь на ноги. Торопливо отряхнув платье, она посмотрела на гостя, который учтиво снял перед ней шляпу и ахнула: — Томми!

— Простите великодушно. Я уже так привык думать о вас как о мисс Кроуфорд.

«Думать о вас…» От этих слов — даже теперь, спустя столько лет! — по спине пробежали мурашки, а щеки залил предательский румянец.

Музыка, доносившаяся из дома, стихла. В окне показался Джордж — в рубашке с засученными по локоть рукавами и в темных подтяжках. Он враждебно уставился на Томми.

Но гостя это ничуть не смутило. Он приподнял свой котелок и вскинул острый подбородок.

— Доброе утро, мистер Бутлей. Вы сегодня не на работе?

Мэрион горестно опустила голову. Всем было прекрасно известно, что у Джорджа вообще нет работы — и уже давно. Обещание сделать его управляющим банком так никто и не выполнил.

Ласеллс обвел внимательным взглядом дом и садик.

— Симпатичное жилище, миссис Бутлей. Чего не скажешь о других постройках Рена[95], как по мне.

— Не хотите ли чашечку чая, Томми? — предложила Мэрион, надеясь, что он уловит намек и, извинившись, удалится восвояси.

Но королевский секретарь в элегантном костюме в тонкую полоску, удивительно гармонировавшую с белым частоколом забора, не двинулся с места.

— С большим удовольствием, — произнес он. — Сказать по правде, мне нужно с вами кое о чем поговорить.

— Просто очаровательно, — сказал он чуть позже, обведя взглядом небольшую кухоньку.

Разместиться в гостиной не удалось — Джордж опять уселся за инструмент и с прежней яростью принялся стучать по клавишам.

— Мой муж очень любит музыку, — извиняющимся тоном пояснила Мэрион, закрывая смежную дверь. Аккорды затихли, но комнату тут же наполнил пронзительный вой.

— Вот как. Он у вас еще и на трубе играет? — спросил Томми.

— Нет, это кипятильник, — ответила она, стараясь не обращать внимания на мужа, который упрямо распахнул дверь. Неужто он всерьез за ней шпионит? — Он у нас с норовом, — продолжила она. — Иногда греет воду в самое неподходящее время, и ее приходится срочно сливать. Так что мы тут, можно сказать, сутками напролет ванны принимаем, — поведала она, стараясь сохранять непринужденность, точно речь шла о забавной причуде, а вовсе не о серьезном неудобстве. — Один раз Лилибет с Филиппом даже зашли к нам в гости ровно тогда, когда я была в ванной! — призналась она и смущенно улыбнулась. И зачем она вообще об этом упомянула?

Но ее гость встретил эту новость с большим воодушевлением, точно только ее и дожидался.

— Кстати сказать, миссис Бутлей…

— Зовите меня Мэрион, — попросила она.

На мгновение ей вдруг показалось, что прошлое еще не до конца потеряно.

— Так вот, Мэрион, — кивнув, продолжил Ласеллс. — Про принцессу-то я и хотел с вами поговорить. Помните неподражаемую миссис Гульд?

— Очень смутно. Кажется, она хотела, чтобы королева написала несколько статей для ее журнала. Вам еще пришлось встречаться с ней в «Ритце».

— Ваша память поистине впечатляет, — произнес Томми, сделав очередной глоток. — Это-то я и хотел обсудить. Бесподобный чай, кстати.

— Вы хотели обсудить мои воспоминания? — недоуменно переспросила Мэрион.

Лицо Томми приняло лукавое выражение.

— На этот раз миссис Гульд хочет, чтобы за статьи взялась принцесса Елизавета.

Мэрион нахмурилась.

— Что-то вы совсем меня запутали, — сказала она. Музыка за дверью окончательно затихла. Даже кипятильник — и тот умолк. — Лилибет ни в коем случае не может во всем этом участвовать. Но при чем тут мои воспоминания?

Томми выдержал недолгую паузу.

— Видите ли, у публики сейчас есть повышенный интерес к материалам, которые, скажем так, сплачивают женщин из разных стран.

Мэрион изумленно уставилась на него. До этой минуты она не слышала от Томми ни единого хоть сколько-нибудь феминистического высказывания.

— Я вольно перефразировал слова миссис Гульд, — поспешно уточнил личный секретарь короля, ощущая неловкость за сказанное, и нервно пригладил тонкой белой рукой темные волосы, которые с годами ничуть не утратили густоты. — Она женщина крайне упрямая, уж извините за прямоту. Говоря откровенно, она прямо-таки одержима этими самыми статьями, кроме того, у нее есть поддержка в очень высоких кругах. За ее спиной стоит сама леди Астор, и даже американский посол, и Министерство иностранных дел.

— Министерство иностранных дел? — не веря своим ушам, переспросила Мэрион. — Она и их на свою сторону переманила?

— Именно так. А там дело дошло и до дворца, и теперь вся эта история активно лоббируется. Причем в весьма грубой и навязчивой форме, — вздохнул он.

Мэрион задумчиво покрутила в руках свою чашку.

— Все равно не понимаю, чем я могу тут помочь.

Томми склонился к ней. В его черных глазах полыхнул хитрый огонек.

— О, довольно многим! У меня есть план. Принцесса Елизавета не может писать такие статьи лично, в этом вы абсолютно правы. Но можно ведь написать серию материалов о принцессе чужими силами.

Кровь громко застучала у Мэрион в ушах.

— Так вот к чему вы клоните… Вы хотите, чтобы их написала я? — Ей вспомнились все те бесчисленные письма, которые она писала матушке. И бесконечные, пустые дни. Теперь ей наконец выдалась возможность заполнить эту пустоту. Обрести цель в жизни. — С удовольствием! — ответила она, впервые за многие месяцы ощущая приток радости и вдохновения.

Томми вытянул бледную руку, прервав ее восторги.

— Нет, не вы. Об этом и речи быть не может! — с неподдельным изумлением сказал он. — Миссис Гульд уже наняла автора, причем за кругленькую сумму, насколько я понимаю.

Мэрион застыла на месте. О деньгах она в тот миг вообще и не думала.

— И кого же?

— Одного моего хорошего приятеля. Его зовут Морра. Дермот Морра. Славный парень. По пути в Африку мы с ним только и делали, что в шахматы играли. Да и когда плыли обратно — тоже.

В Африку, стало быть. Выходит, этот самый Дермот Морра отправился с королевской семьей в путешествие, в которое ее, Мэрион, взять не удосужились. Это имя ни о чем ей не говорило, но то, что Томми не погнушался сыграть с этим человеком в шахматы, само по себе значило, что тот отнюдь не из простого народа.

— И королева согласна, чтобы статьи писал именно он? — спросила Мэрион. В конце концов, что этот Морра знает о Лилибет? — Я воспитывала принцессу Елизавету долгих шестнадцать лет. Лучше меня ее не знает никто!

Она думала, что эти слова оскорбят Томми, но он только многозначительно кивнул.

— Вот именно. Поэтому вам надо поговорить с Моррой, рассказать ему все, что вы знаете. Из этих сведений он и составит статью.

Глава шестьдесят третья

— Доброе утро, мисс Кроуфорд, — с улыбкой поприветствовал ее служащий полиции Букингемского дворца. — Давненько мы вас не видали!

Мэрион расправила плечи.

— Теперь я — миссис Бутлей, констебль Дженкинс. К вашему сведению, я во дворце больше не работаю.

Он смерил ее многозначительным взглядом.

— Для меня вы навсегда останетесь мисс Кроуфорд. А распрощаться с дворцом невозможно. Это вы и сами знаете.

До чего же странно было вновь вернуться в эти просторные красные коридоры, в комнаты, украшенные позолоченной лепниной… Впрочем, пускай истинные масштабы дворца и стерлись из ее памяти, людей, служивших здесь, она не забыла. А они, если судить по констеблю Дженкинсу, не забыли ее.

Горничные учтиво закивали и заулыбались при виде Мэрион, как и лакеи. Вдалеке показались знакомые фигуры. Среди них был и мистер Линнет, который каждый день приходил во дворец, чтобы наполнить королевские вазы цветами. Завернув за угол, она заметила человека, в чьи обязанности входило ежедневно заводить сотни дворцовых часов — лицо его она помнила отчетливо, а вот имени, увы, не знала вовсе. И наверняка в эту самую минуту по одному из дворцовых коридоров спешил по своим делам королевский крысолов.

Пока Мэрион шла следом за королевским пажом, ее ни на миг не отпускала щемящая ностальгия. Как-никак, она прожила здесь целых тринадцать лет! Каждый уголок был ей знаком и пробуждал в памяти свои воспоминания. В ушах так и стояли радостные крики маленьких принцесс, беззаботно бегавших по коридорам мимо премьер-министров и принцев, пришедших с визитом. Зачастую Мэрион вовсю участвовала в этих веселых играх. Прав был полицейский: распрощаться с дворцом и впрямь невозможно.

Она подождала, пока паж сообщит королеве о ее визите.

— Миссис Мэрион Бутлей, ваше величество, — объявил тот.

Вопреки своему обыкновению, королева сидела не за столом, а на обитом ситцем диванчике, у камина, в котором вовсю бушевал огонь. На ней было элегантное платье ее любимого лавандового оттенка, а на шее поблескивали жемчужные нити. На маленьком, отполированном до блеска столике рядом с диваном лежала почти опустевшая коробка шоколадных конфет.

Королева со вздохом отложила номер «Таймс», который просматривала.

— Ну и новости, Кроуфи! Одна хуже другой! Стараниями Криппса[96] фунт обвалился, так что теперь рационирование станет еще суровее! А этот злодей Мао Цзэдун чего стоит? Представьте себе, он объявил Китай коммунистической республикой!

— Да, мэм, я об этом слышала, — отозвалась Мэрион.

Она и сама внимательно читала прессу — это был один из немногих способов скоротать безрадостные дни.

Королева одарила ее улыбкой и похлопала по свободному местечку на диване.

— Ну что же вы, Кроуфи, присядьте со мной! Давайте на время забудем о несчастном мире со всеми его тяготами!

От этого теплого приветствия у Мэрион чуть ноги не подкосились. Она сразу узнала любимый тактический прием королевы, а на память тут же пришло множество подобных разговоров. Сердце встревоженно заколотилось в груди. Она горько жалела о том, что супруг не может вместо нее приблизиться к этой женщине, сидящей на диванчике, и поговорить с ней.

Стоило двери их домика захлопнуться за Ласеллсом, как все беспокойство, злость и отчаяние Джорджа точно рукой сняло. Он подслушал весь разговор супруги с Томми и, придя в дикую ярость, заявил, что писать о принцессе Елизавете должна сама Мэрион и никто больше. Что она обязана пойти к королеве и получить от нее лично разрешение, ранее данное Дермоту Морре. По мнению Джорджа, Дермота выбрали вовсе не потому, что он хоть что-то смыслит в этом деле, а из-за аристократического происхождения. Получается, что Мэрион, прекрасно знавшую Лилибет и ее жизнь, сочли недостойной писать о ней заметки, потому что она, видите ли, из прислуги. И это после стольких лет верной службы! Просто уму непостижимо!

Тогда Мэрион согласилась с этими доводами. Возмущение Джорджа пробудило праведный гнев и в ней самой. И теперь, опустившись на краешек дивана, она пыталась вновь погрузиться в это состояние. Она ненароком наступила на что-то — как вскоре выяснилось, на чью-то лапку. Из-под дивана донесся недовольный визг.

— Крекерс в своем репертуаре, — улыбнулась королева.

— Какой крекер, ваше величество? — спросила Мэрион, не сумев скрыть замешательства.

— Да не крекер, а Крекерс! Пса моего так зовут! — воскликнула королева и звонко расхохоталась.

А Мэрион между тем задумалась, как это все понимать: то ли она снова невольно выставила себя дурочкой перед королевой, то ли та нарочно это подстроила, чтобы поглумиться. Начало беседы складывалось из рук вон плохо.

Утерев слезы, выступившие на глаза от смеха, королева села поудобнее.

— Так о чем вы хотели со мной поговорить, Кроуфи?

Мэрион всю трясло от нервов, но она заставила себя собраться и вкратце объяснила цель своего визита. Королева выслушала, не проронив ни слова, а потом задумчиво посмотрела куда-то вдаль. В ушах у Мэрион гулко стучала кровь, она с волнением ждала, чем же кончится это молчание.

Наконец королева повернулась к ней.

— Вы так долго пробыли с нами, Кроуфи… — начала она ласковым тоном.

В душе у Мэрион забрезжила надежда.

— Шестнадцать лет, мэм. И правда немало.

— Вы — человек здравомыслящий и совестливый, и всегда были нам преданны.

— Спасибо на добром слове, мэм, — ответила Мэрион. От облегчения у нее закружилась голова.

Королева приподняла пухлый подбородок и устремила на Мэрион холодный, как свет прожектора, взгляд своих льдистых глаз, хотя голос ее по-прежнему оставался ласковым и теплым.

— Но я искренне полагаю, что вам лучше одолеть соблазн и не идти на поводу у американских денег. Если вас будут осаждать напористые редакторы — не поддавайтесь на их уговоры. Отвечайте отказом на любые предложения написать о нашей семье. Эта тема должна быть для вас глубоко личной и значимой, и неважно, какие деньги вам посулят за эти самые статьи.

Ее слова окончательно сбили Мэрион с толку.

— А как же мистер Морра?.. — спросила она.

Уж ему-то явно не пришлось одолевать никакие соблазны. Почему в этом случае королеву не волновали редакторы, доллары, нарушение личных границ? Видимо, потому что все происходило с ее позволения. Прав был Джордж. Вот только чем же она, Мэрион, хуже?

А звонкий, беззаботный голос продолжал:

— Но я не имею ничего против того, чтобы вы поделились с ним воспоминаниями. Пускай они лягут в основу его заметок. Но писать под собственным именем — это я вам запрещаю. Этот шаг может привести… — ее тонкие алые губы дрогнули, — к большим неприятностям.

— Да я в жизни не напишу ничего такого, что оскорбило бы вас или ваших близких, мэм! — с негодованием воскликнула Мэрион. Она сглотнула подкативший к горлу ком и зажмурилась, чтобы сдержать слезы. — Я ведь люблю ваших дочерей, как родных, мэм.

Королева поспешно отвела от нее взгляд, точно от плачевного и мерзкого зрелища.

— Все те годы, что вы проработали у нас, вы и вправду проявляли образцовую сдержанность в этом вопросе, — сказала королева, глядя на камин. — И все же, повторюсь, вам не стоит публиковать от своего имени никаких воспоминаний о моих детях. Если вы на это пойдете, мы вообще никому доверять не сможем.

Но ведь Морре она доверилась! Разве же он служил ей верой и правдой долгих шестнадцать лет? Разве пожертвовал ради нее своей юностью и семейным счастьем?

Королева вновь устремила на Мэрион свой льдистый взгляд.

— Кроуфи, вы должны понять, что все, кто составляют наше окружение, обязаны соблюдать строжайшую конфиденциальность. Иначе — никак.

Это явно было ее последнее слово. В комнату вновь вошел паж. Дверь распахнулась. Мэрион поднялась с дивана, опустилась перед королевой в глубоком реверансе и удалилась. Крекерс, запрятавшийся под диваном, недовольно зарычал.

Когда она вернулась домой и рассказала обо всем Джорджу, тот разъярился пуще прежнего, и это само по себе было весьма предсказуемо. Он стал упорно убеждать ее написать свои воспоминания. Мэрион согласилась с тем, как подло и несправедливо разрешать придворному то, что запрещено прислуге. Но королева сказала свое веское «нет», и с этим оставалось только смириться. Да и ни к чему было изводить себя сожалениями. Мэрион склонялась к решению окончательно порвать с прошлым. Увидеть в случившемся знак судьбы, покинуть Лондон и начать жизнь с чистого листа где-нибудь далеко-далеко отсюда.

Все равно в ее положении ничего уже толком не сделаешь. Даже если она и напишет свои собственные воспоминания, куда она с ними пойдет?

Глава шестьдесят четвертая

Шампанское искристой и пенистой струей хлынуло в хрустальный бокал. Мэрион подождала, пока оно поглотит блестящие кубики колотого сахара и лимонную цедру. В вихре пузырьков закружилась ярко-красная вишенка.

На хрустале вспыхивали яркие отблески света, лившегося из огромной люстры, отбрасывавшей сверкающие блики на позолоченную лепнину. Потолок был украшен фигурками херувимов, фризами и карнизами, точь-в-точь как в Букингемском дворце, и здесь тоже всем заправляла миниатюрная, темноволосая женщина. Вот только дело происходило вовсе не во дворце, а в номере отеля «Ритц». А посреди комнаты на ковре, щедро украшенном узорами из цветов и ленточек, стояла не королева, а Беатрис Гульд.

Она поприветствовала Мэрион с таким теплом, будто они виделись вовсе не долгих семь лет назад, а на прошлой неделе. Время оказалось к ней милосердно: ее фигурка не утратила изящества, лицо сохранило живость, а в темных глазах пылал тот же лукавый огонек, который Мэрион так хорошо запомнила. Внезапная гостья, без спросу явившаяся на королевское чаепитие, с тех пор стала выглядеть гораздо эффектнее.

Пожалуй, даже чересчур эффектно, если говорить по чести. На губах у нее поблескивала ярко-красная помада, а на ногтях — лак в тон. Белоснежный костюм-двойка, сшитый по последнему писку моды и отороченный черным, казался чуть ли не до смешного нарядным, особенно в сочетании с тяжелыми жемчужными бусами.

— За ваше здоровье, Мэрион! — поприветствовал ее Брюс Гульд со звучным огайским произношением. Он был прямо-таки образцовым — если не сказать карикатурным — американцем: высоким, как гора, широкоплечим и удивительно радушным. Он вскинул руку, и коктейль беспокойно заметался по его бокалу. — Очень рад встрече! Так приятно вернуться в Англию, где у нас живет столько давних друзей! Взять хотя бы леди Астор, маркизу Рединг и баронессу Эллиот! И это далеко не полный список!

— Еще не забудь о наших добрых друзьях из Правительства, — торопливо добавила Беатрис. — И из Министерства иностранных дел, и — само собой — из королевского дворца!

— Как поживаете, Мэрион? — одарив ее ослепительной улыбкой, поинтересовался Брюс. — Если вы, конечно, не против, чтобы к вам так обращались.

Джордж, притаившийся в углу, энергично кивнул Мэрион, давая понять, что с Брюсом лучше не спорить.

— О, пожалуйста-пожалуйста! А как ваши дела, миссис Гульд?

— Зовите меня Беатрис! Все прекрасно, спасибо! И это еще слабо сказано! Дела у «Лейдис Хоум Джорнал» идут как нельзя лучше!

— Мы с Беатрис вдохнули в журнал новую жизнь! — поведал Брюс. — И сейчас он бьет все мировые рекорды по тиражам!

— Среди женских журналов, — уточнила Беатрис.

— Полтора миллиона! — восторженно продолжил Брюс. — Целых полтора миллиона преданных американских леди! Мы так зовем наших читательниц!

— Хотите знать, в чем наш секрет? — поинтересовалась Беатрис, подавшись вперед и опустив ладонь с алыми ногтями на колено Мэрион, обтянутое красным бархатом — сегодня она была в том самом платье, которое надела когда-то на свадьбу Лилибет. — Мы публикуем то, что интересно прочесть нашим читательницам. И нанимаем лучших литераторов!

— И вы можете стать одной из них! — вставил Брюс. — Только подумайте: ваши заметки прочтет полтора миллиона американских леди! Как вам такое? — поинтересовался он, наполняя ее бокал. Шампанское тихонько зашипело.

Мэрион посмотрела на Брюса.

— Ее величество не разрешает мне их писать. Она хочет, чтобы этим делом занялся Дермот Морра.

— Сказать по правде, это сущее безумие! — воскликнула Беатрис. — Сумасшествие, да и только! Дермот — отвратительный писатель. Да и потом, он знает принцесс куда хуже, чем вы! Куда правильнее будет, если автором выступите вы!

— И куда прибыльнее, — добавил Брюс, выразительно подмигнув Джорджу.

Беатрис стиснула ее руку.

— Милая моя, это, наверное, страшно оскорбительно, когда с тобой так обходятся… Вы ведь в течение шестнадцати лет воспитывали принцессу Елизавету?

— Именно так, — подтвердил из угла Джордж.

Но Беатрис не обратила на него внимания. Она не сводила черных глаз с Мэрион.

— Вы делали все для этих девочек. Вы не оставили принцесс даже тогда, когда их родители были далеко. Вы прошли вместе с ними все трудности и войну. Я правильно понимаю?

— Все так, — вновь подал голос Джордж.

— Милая моя, так это вы их настоящая мать, а вовсе не королева Елизавета. Это вы их воспитали. И именно об этом и хотят поподробнее узнать американские леди. Однажды принцесса и сама станет королевой, притом замечательной — это видно уже сейчас, — и во всем мире ее будут уважать и любить. А все благодаря вам, моя милая!

Мэрион, проглотив ком, вставший в горле, не нашла в себе сил на ответ. Беатрис была совершенно права — права во всем. Мэрион отхлебнула коктейль, чтобы ничего не говорить.

— Международные отношения — крайне важная сфера нашей работы, — прогремел Брюс с высоты своего роста. — Мы верим, что нам удастся сплотить наши народы, несмотря на расстояние. И мы очень хотим, чтобы Америка и Великобритания сблизились. Если помните, Беатрис даже приезжала сюда в военные годы вместе с миссис Рузвельт — и ровно по этой причине.

— Мы горячо верим в силу слова и в то, что оно способно объединять народы, — искусно подхватила миссис Гульд. — И мы верим — нет, мы совершенно убеждены, — что ваша история немало поспособствует укреплению дружбы и взаимопонимания между нашими странами.

Мэрион уставилась на ленточки на ковре. Ей вдруг почудилось, что они движутся. Она глубоко вздохнула.

— Я не могу, в этом вся и беда. Я просила позволения у королевы, но она ответила отказом. А потом и письмо прислала, в котором еще раз повторила свое решение. Написано оно было в весьма строгом тоне, если честно.

— Спустя два месяца после вашей встречи, — не преминула уточнить Беатрис. — Что-то не похоже, что ее так уж сильно все это волнует.

Мэрион посмотрела на мужа. Нетрудно было догадаться, откуда Беатрис узнала все эти сведения. Джордж в ответ одобрительно показал ей большой палец.

— Послушайте, дорогая моя, — сказала Беатриса и подалась вперед, — королеве на самом деле ужасно хочется, чтобы эти статьи увидели свет, уж поверьте. Министерству иностранных дел — тоже, да и всему королевскому двору. Всем крайне важно, чтобы это случилось. Даже вашему приятелю Томми… Он ведь к вам наведывался, если я ничего не путаю?

Тут эстафету перехватил Брюс:

— Королева и сама уже давно интересуется всей этой историей. Поверьте, милая, мы с ней уже несколько лет это обсуждаем!

— Еще с тех самых пор, как я приезжала сюда с Элеонорой… то есть с миссис Рузвельт! — добавила Беатрис. — Вы же помните нашу встречу в Виндзоре? Королева еще устроила для нас шикарное чаепитие!

Спорить с Беатрис не имело никакого смысла. Точно скорый поезд, она двигалась по намеченному пути, не отклоняясь от него ни на йоту. Стоило ей только разогнаться, и ее было уже не остановить.

— Полтора миллиона американских леди на ура встретят ваш рассказ о том, как вы, по сути, взяли на воспитание маленькую девочку и превратили ее в величайшую английскую королеву со времен Елизаветы Первой! Она ведь станет Елизаветой Третьей, я ничего не путаю?

— Второй! — торопливо поправила ее Мэрион.

— Но ведь мать принцессы — королева, и ее тоже зовут Елизаветой, — заметил Брюс, озадаченно сдвинув брови. Мэрион вкратце рассказала ему о консортах, и он облегченно выдохнул. — Ну и дела! Выходит, обе — королевы, но какие разные! С ума можно сойти! Наши леди точно будут в восторге от этой истории, они такое обожают!

Мэрион почувствовала, что решимость потихоньку ее оставляет. Выпитый коктейль, злость, порыв написать о том, что она сама знает лучше всех на свете, — все это вскружило ей голову.

— Но ее величество запретила мне об этом писать.

Повисло молчание. Мэрион даже показалось, что ее собеседники наконец-то услышали то, что она уже не в первый раз пытается до них донести.

— Милая моя, вам ни к чему ее разрешение, — сказала наконец Беатрис. — Вы вправе поступать, как сами считаете нужным.

— И она вас не остановит! — заверил ее Брюс. — Да и потом, рано или поздно она наверняка одумается — сами увидите. Таким образом вы поможете укрепить дружбу и взаимопонимание между британскими и американскими женщинами. Министерство иностранных дел будет очень благодарно вам за помощь. И королевский двор — словом, все! И королева тоже, поверьте!

— Это акт патриотизма! — настойчиво добавила Беатрис. — Вы сможете и денег заработать, и отдать свой долг королю и своей стране.

— Даже если сам король не спешит отдавать вам должное, — заметила Беатрис, покосившись на Джорджа.

Эти слова хлестнули Мэрион, точно плетью. С ней ведь и правда весьма дурно обращались, а особенно в последнее время. Взять хотя бы все эти интриги королевы, надменность Маргарет, холодность Лилибет, пускай и навязанную ей Филиппом… С ней ведь перестали считаться — да что там, перестали даже замечать, точно она была и не человеком вовсе, а пустым местом.

После рождения малыша Чарльза она виделась с Лилибет лишь единожды. Но, несмотря на все это, она пожертвовала собственной жизнью ради этой девушки и ее младшей сестры. Она дала им все, что только могла. И, пытаясь высвободить их из золотой клетки, в которой они росли, сама попала в плен. Ей вспомнился вдруг одинокий гроб Аллах, и ее замутило. Нет, уж она-то такого не заслужила! Она достойна лучшей участи!

Беатрис снова стиснула ее руку.

— Мы очень хотим, чтобы вы изложили свою историю о взрослении принцесс. И опубликовали ее под собственным именем и с разрешения королевы. Этого жаждут все американские леди! Мы даже смеем надеяться, что ее величество сама напишет предисловие к этим воспоминаниям!

— Точнее сказать, мы уверены, что так оно и будет, — поправил ее Брюс. — Вот почему потрудились подготовить вот это, — провозгласил он и положил поверх стопки газет, лежавших перед Мэрион, какие-то бумаги.

Мэрион удивленно посмотрела на него.

— А это еще что такое?

— Договор! — просияв, сообщила Беатрис.

Брюс спешно пробежался с ней по удивительно длинному и подробному перечню условий — составители, казалось, предусмотрели все возможные случаи и обстоятельства.

— Вас все устраивает? — спросил он и протянул ей черную, блестящую авторучку.

Мэрион обвела взглядом всех присутствующих, а потом оглядела комнату, так похожую на дворцовую залу, и в душе снова закопошились сомнения.

Беатрис приблизилась к ней и вкрадчиво проговорила:

— Поймите, это ваш долг перед самой собой. Вам ведь есть, что рассказать. Так пусть люди узнают правду!

— Да и потом, если бы представители королевского «закулисья» не оставили нам никаких письменных свидетельств, история лишилась бы самых содержательных документов эпохи, — заметил Брюс.

Жуткий хаос в мыслях наконец утих, когда она вспомнила, что одним погожим вечером в Виндзоре, еще в военные годы, Томми сказал точь-в-точь то же самое: «Если бы представители королевского „закулисья“ не оставили нам никаких письменных свидетельств, история лишилась бы самых содержательных документов эпохи. В толк не возьму, как можно сохранить историю в веках, если ничего не записывать».

Теперь, когда она детально припомнила его визит в Ноттингем-коттедж, у нее не осталось никаких сомнений, что начало всей этой затее положил именно он.

Она с улыбкой взяла ручку из мясистых пальцев Брюса. Золотистый кончик пера замер над белым листом.

Золотой и белый. А ведь это цвета лепнины в Букингемском дворце. И короны, украшенной жемчугом. Волос и кожи шестилетней Лилибет.

Ручка опустилась на бумагу. Мэрион подписала документ.

Беатрис восторженно вскрикнула, вскочила со своего стула и заключила Мэрион в объятия. Они оказались на удивление крепкими — точно тиски. Джордж поднялся со своего места, энергично пожал руку Брюсу, а потом поцеловал Мэрион с таким жаром, что у нее перехватило дыхание. Искра счастья вновь вспыхнула в ней и начала разгораться в мощное, неукротимое пламя.

А потом послышались щелчки откупоренных бутылок, и шампанское вновь полилось в хрустальные бокалы.

— Как же я счастлива, дорогая! — восторженно воскликнула Беатрис. — Американские леди будут в восхищении, уж поверьте!

Эпилог

Абердин, Шотландия, июль 1987 года

Блестящие лимузины продолжили неспешно скользить по шоссе. Через мгновенье они совсем пропали из виду. Женщина, до последнего махавшая им вслед, медленно опустила руку.

Когда гости уехали, она вся поникла и ослабела, точно проткнутый воздушный шарик. Ее плечи ссутулились, а лицо избороздили морщины. Теперь она и в самом деле выглядела на свой возраст — а то и старше. Веки отяжелели, взгляд стал понурым, и в нем читались лишь отчаяние и усталость, а от прежней легкости не осталось и следа.

Но она так и осталась стоять у окна. Часы шли. Лучи солнца скользили по стенам. А потом начало смеркаться, и портреты на каминной полке потускнели и потонули в полумраке. Коробки, стоявшей в углу, теперь и вовсе не было видно.

Цветы, которыми была украшена обеденная зала, закрыли свои бутоны в преддверии ночи. В начищенном до блеска столовом серебре отражались розовые закатные блики. Уголки сэндвичей заветрились и почерствели.

Наконец дама отошла от окна. Руки у нее онемели, а одеревеневшие ноги болезненно заныли. Она медленно зашагала по ковру и вышла из комнаты, не задвинув за собой занавески. Королева, изображенная на одном из снимков в окружении дочерей в маленьких коронах, проводила ее бесстрастным взглядом.

На черном бархате неба зажглась серебристая луна. Ее холодный свет залил весь город, и в его лучах гранитные стены замерцали, совсем как днем. На богатой улице царила тишина. Луна осветила аккуратные сады, посеребрила раскидистые деревья, коснулась своими лучами штор, плотно задвинутых на окнах больших особняков.

И лишь шторы в спальне пожилой дамы по-прежнему были не задвинуты. Лунный свет лился в окно прямо на ее тело. Она лежала посреди кровати в своем розовом наряде. Но, вопреки внешней неподвижности, под белой брошью в виде креста, поблескивавшей у нее на груди, у самого сердца, еще можно было уловить движение. Она еще дышала; еще грезила.

В памяти всплыло воспоминание: коронация Лилибет. Тогда Мэрион уже два года как жила в Абердине, и никто так и не прислал ей приглашения в аббатство. Приглашений вообще почти не было, потому что Мэрион жила как затворница и почти ни с кем не общалась. Никто не должен был узнать, кем она раньше работала — и где.

И уже очень скоро зажиточные соседи по улице, привыкшие к такой роскоши как обособленная жизнь, перестали интересоваться ее прошлым.

Еще одно воспоминание: Маргарет и Питер Таунсенд. А ведь она единственная из всех догадывалась тогда, к чему все идет. Пожилая дама снова ощутила острую боль от понимания того, через что пришлось пройти бедной девушке. Но сочувствие Мэрион оказалось лишним для королевской семьи. Все ее письма во дворец возвращались обратно невскрытыми. После публикации воспоминаний — книги «Маленькие принцессы» — ей вообще больше никто ничего не писал.

Те, кому она подарила свою юность, отвергли ее. Своих детей у нее так и не появилось. Брак с Джорджем потерпел крах и принес им обоим немало горя. А следом потянулись долгие годы одиночества. И теперь конец был уже совсем близок. И, пожалуй, многие назвали бы его трагичным.

Но пожилая дама, лежащая на постели, улыбалась. Ей казалось, будто внутри нее разгорается свет. Яркий и ослепительный, он разгонял тени мрачных воспоминаний, высвечивая блистательное прошлое.

Что это было за прошлое! Прекрасное, головокружительное, полномасштабное! Она прожила жизнь, какой удостаивались немногие! На ее глазах разворачивалось полотно истории. Она была знакома с королями и лично воспитала королеву!

В ней нуждались. Она была безгранично счастлива и следовала своему призванию. Она любила — страстно и всем сердцем. Взаимной ли была эта любовь, заслуженной ли — уже не имело никакого значения. Важно было лишь то, что она была. Она любила так, как умеют лишь немногие. Ей повезло — и повезло необычайно.

Ее жизнь была вовсе не трагедией, а историей триумфа. Она сама выбрала такой путь, последовав за своей звездой. Кого ни спроси, любой согласится с тем, что ее карьера была поистине головокружительной. А когда службе во дворце пришел конец, с Мэрион навечно остались воспоминания. Чудесные воспоминания, которым теперь, когда они попали на страницы книги, суждено было пережить ее саму. Теперь, когда смерть подкралась к ней совсем близко, она уже ни о чем не жалела.

А за окном, на фоне черного, как уголь, неба ярко сияла луна. Мэрион начало казаться, что свет, затеплившийся у нее внутри, тоже рвется наружу. Он бил ей в глаза, точно лучи солнца — того летнего солнца, которым она так часто любовалась когда-то давно, когда беда еще не пришла в ее жизнь. Ее грезы наполнились теплом и яркими красками. Она мысленно перенеслась в августовское утро и оказалась в шотландском саду. В воздухе ощущался терпкий запах дыма и сладковатый аромат утесника, согретого солнцем. Вдали виднелись алые, точно вино, вересковые поля, а за ними — лиловые горы.

А по зеленой лужайке к ней спешили три фигурки в голубых платьях — герцогиня и ее дочки. Они радостно улыбались Мэрион, совсем как в тот далекий день, когда встретились с ней впервые.

КОНЕЦ

Примечания

1

Классическая британская выпечка: маленькие булочки быстрого приготовления с различными начинками или без них. Сконы являются неотъемлемой частью британской чайной церемонии. — Здесь и далее прим. перев.

2

Исторически закрепившаяся должность при монаршем дворе в Великобритании. Первоначально конюшие заведовали королевскими конюшнями, но с течением времени взяли на себя организацию поездок монарших особ и нередко сопровождение их в путешествиях.

3

Имеется в виду возлюбленная Робин Гуда, популярная героиня английского фольклора.

4

Знаменитая гора, которая находится в эдинбургском парке Холируд.

5

Этим прозвищем в свое время наградили Чарльза Эдуарда Стюарта.

6

Джеймс Рамсей Макдональд (1866–1937) — политик, один из лидеров и основателей лейбористской партии, который в 1930-е годы дважды становился премьер-министром Великобритании.

7

Джон Мейнард Кейнс (1883–1946) — знаменитый английский экономист эпохи Великой депрессии, основатель кейнсианства.

8

Фридрих Фрёбель (1782–1852) — знаменитый немецкий педагог, разработавший свою теорию дошкольного воспитания, основатель первого детского сада.

9

Один из главных героев оперы «Микадо».

10

Более 90 килограммов.

11

Солдат, погибших в Первой мировой войне.

12

Исторический роман Роберта Льюиса Стивенсона, вышедший в 1886 году.

13

Строки из поэмы Вальтера Скотта «Песнь последнего менестреля». Цитируется в пер. Т. Гнедич. Каледония — древнее название Шотландии.

14

Герцогиня цитирует роман Пелама Гренвелла Вудхауса «Тетки — не джентльмены». Так главный герой книги, Берти Вустер, описывал свою нелюбимую тетю Агату.

15

Официальный титул английских королей с XVI века.

16

Старомодный европейский головной убор с маленькими полями (или вовсе без них).

17

Стихотворение Кристины Россетти «In the Bleak Midwinter», опубликованное в 1872 году и впоследствии ставшее популярным рождественским гимном.

18

В буквальном переводе с английского — «Слон и замок».

19

Прозвище Георга V, данное ему принцессой Елизаветой.

20

Сеть дешевых универмагов.

21

Британский линкор, получивший свое название в честь вице-адмирала Катберта Коллингвуда. Участвовал в Первой мировой войне.

22

Речь идет об эпизоде из пьесы Оскара Уайльда «Как важно быть серьезным».

23

Документ, в котором фиксируется информация об участии королевской семьи в различных мероприятиях.

24

Шотландская патриотическая песня, претендующая на звание неофициального гимна страны.

25

Широкий шерстяной берет, часть традиционного шотландского костюма.

26

Кожаная поясная сумка-кошель с металлическим орнаментом, элемент традиционного шотландского костюма.

27

Шотландская река, берущая начало в восточной части Шотландского высокогорья и впадающая в Северное море.

28

Один из национальных символов Шотландии.

29

Эдвин Генри Лансир (1802–1873) — знаменитый английский художник и скульптор, любимец королевы Виктории и принца Альберта.

30

Шотландская гора, расположенная неподалеку от Балморала.

31

Распространенное обозначение королевы. Происходит от латинского Regina et Imperatrix («Королева и императрица»).

32

Сэр Освальд Эрнальд Мосли (1896–1980) — британский политик, баронет, создатель Британского союза фашистов.

33

Шутливое разговорное обозначение Банка Англии.

34

Кличка «Dookie» созвучна английскому слову «duke» (герцог).

35

Ламе́ — вид парчи с тонкими металлическими нитями.

36

То есть праздник в честь двадцатипятилетия со дня восшествия на престол.

37

Ироничное британское прозвище для выходцев из высших сословий, которые заявляют, что поддерживают социалистические идеи, но вместе с тем продолжают купаться в роскоши и жить невоздержанно.

38

Начало романа Джорджа Оруэлла «1984». Цитируется в пер. В. Голышева.

39

Имеется в виду песня «Night and Day», написанная Коулом Портером для мюзикла «Веселый развод» (1934).

40

Бараньи потроха, порубленные с луком, толокном и салом, посыпанные солью и приправами и сваренные в бараньем желудке. Национальное шотландское блюдо.

41

Марка сигарет, популярная в Европе и Великобритании в конце XIX — начале XX века.

42

Устаревшее название уличных торговцев фруктами, которое раньше активно использовалось в Лондоне и других британских городах.

43

Имеется в виду композиция «The Departure of the Troopship» — популярная военная песня начала XX века.

44

«Нахлин» (англ. — Nahlin) — название яхты, на которой принц Эдуард путешествовал вместе с миссис Симпсон.

45

Крупнейшее в мире новостное агентство, основанное в середине XIX века.

46

В одном из эпизодов романа Кеннета Грэма «Ветер в ивах» мимо героев, оглушительно сигналя, проносится автомобиль. Именно его Маргарет и вспоминает, глядя на машину дяди.

47

Британский союз фашистов.

48

Около 45 килограммов.

49

Мод Канард (1872–1948) — знаменитая и влиятельная лондонская светская львица, часто устраивавшая званые вечера и носившая прозвище «Изумруд» (англ. — Emerald).

50

Популярный в Америке вид сэндвича с мясом птицы или беконом, листьями салата, помидорами и майонезом.

51

По правилам игры «Двадцать одно» игроки имеют право периодически брать новую карту либо остаться при прежнем наборе.

52

Комбинация карт, состоящая из трех семерок и сулящая солидный выигрыш.

53

Сокращенная форма имени Георг. Имеется в виду король.

54

Название знаменитого поезда-экспресса, курсирующего между Лондоном и Эдинбургом.

55

Элизабет Арден (наст. имя — Флоренс Найтингейл; 1884–1966) — знаменитая канадская предпринимательница и косметолог, хозяйка разветвленной сети косметических салонов.

56

Так в Англии называют придворных солдат, охраняющих лондонский Тауэр.

57

Также известен как «кресло короля Эдуарда» или «кресло коронации». Особый трон, на котором с начала XIV века были коронованы практически все английские монархи. Хранится в Вестминстерском аббатстве.

58

Имеется в виду генетическая особенность, при которой линия роста волос на лбу напоминает перевернутый треугольник. По старинному английскому поверью такие «треугольники» бывают у женщин, которым суждено пережить своих мужей — отсюда и специфическое название.

59

Звание придворной дамы, которая ведает королевским гардеробом, а во время коронации облачает королеву в церемониальные одежды.

60

Гайдовское движение, или гайдинг, — международное женское движение, главная задача которого — помочь девочкам осознать и развить свой моральный, духовный, физический и социальный потенциал. Возникло в начале XX века и распространилось более чем на 140 стран.

61

Имеется в виду Мария Великобританская (1897–1965), единственная дочь короля Георга V. Титул «королевской принцессы» традиционно присваивается ставшим дочерям британских монархов.

62

Композиция «Tea for Two» из американского мюзикла «No, No, Nanette», пользовавшаяся в то время особенной популярностью.

63

Популярная английская потешка «There was an Old Woman Who Lived in a Shoe».

64

Джон Пирпонт Морган (1837–1913) — крупный американский предприниматель и финансист.

65

«Странная», или «Сидячая война», — период Второй мировой войны с 3 сентября 1939 года по 10 мая 1940 года, характеризующийся почти полным отсутствием боевых действий на Западном фронте; стратегическая пауза Германии перед дальнейшим наступлением на Европу.

66

Имя и фамилия управляющего буквально переводятся с английского как «Дитя Холмов».

67

Так в Великобритании называют пудинг с вареньем.

68

Жук-расточитель (англ — Squander Bug) — рисованный персонаж, которого в военные годы часто размещали на рекламных и пропагандистских плакатах, призывая население ответственнее относиться к тратам.

69

Один из самых древних драгоценных камней, которыми украшена корона Британской империи.

70

В буквальном переводе с английского «Spitfire» означает «злюка», «вспыльчивый человек».

71

Лондонский, или Большой, Блиц — бомбардировка Великобритании немецкими самолетами в период с 7 сентября 1940 года по 10 мая 1941-го.

72

Здесь: «Мелькнуло что-то да пошумело чуть-чуть» (фр.).

73

Здесь: арочное двойное окно, разделенное посередине перегородкой.

74

Один из рассказов Пелама Гренвилла Вудхауса.

75

Традиционное английское лакомство: булочка из сдобного теста с запеченным внутри кусочком сахара. Зачастую в тесто добавляются цукаты, изюм, кусочки фруктов.

76

Немецкие средние бомбардировщики, активно участвовавшие во Второй мировой войне.

77

«Да процветает Итон!» (лат.) — девиз Итона.

78

Начало поэмы Вергилия «Энеида». Цитируется в пер. С. А. Ошерова.

79

Имеется в виду совместная стратегия США и Великобритании по борьбе с врагом во Второй мировой войне. По этому плану страны договорились сперва совместными усилиями разгромить Германию и помочь Европе, а затем дать форсированный отпор Японии.

80

Англ. — «Moonlight Serenade» — знаменитая джазовая композиция, написанная Гленном Миллером.

81

Британский фельдмаршал Бернард Лоу Монтгомери (1887–1976) — один из самых выдающихся британских военачальников периода Второй мировой войны.

82

Благотворительный фонд, занимавшийся сбором и отправкой теплых вещей солдатам.

83

Сесил Блаунт Демилль (1881–1959) — американский кинорежиссер и продюсер, обладатель премии «Оскар» за картину «Величайшее шоу мира» (1952).

84

Модель четырехмоторных американских бомбардировщиков.

85

От англ. «Maiden, Blush» — старинный английский сорт роз.

86

От англ. — doodlebug. В военные годы в Великобритании так прозвали самолеты-снаряды.

87

Африканский танец, получивший широкое распространение на Кубе и в странах Латинской Америки. Танцующие выстраиваются «паровозиком» и повторяют движения друг за другом.

88

Популярная в военные годы песня чешского композитора Яромира Вейводы. Также известна под такими названиями, как «Модранская полька», «Полька Розамунда», «Напрасная любовь» и другими.

89

Названия уличных танцев, популярных в 1930-е и 40-е годы у британцев и в особенности у жителей Ист-Энда.

90

Имеется в виду песня «Run Rabbit Run», написанная в 1939 году Ноэлом Гайем и Ральфом Батлером и снискавшая в военные годы большую популярность.

91

Самая высокая гора Уэльса, ее высота составляет 1085 метров над уровнем моря.

92

Часть южного трансепта Вестминстерского аббатства, место захоронения знаменитых поэтов и писателей.

93

Филиппу были дарованы титулы герцога Эдинбургского, графа Мерионетского и барона Гринвичского.

94

Речь идет о титулах, присваиваемых во время награждения орденом Британской империи. Титул дамы-командора (Dame Commander) считается более почетным, нежели титул командора.

95

Сэр Кристофер Рен (1632–1723) — знаменитый английский архитектор и математик, создатель Кенсингтонского дворца и многих других значимых лондонских построек. Активно участвовал в восстановлении Лондона после пожара 1666 года.

96

Имеется ввиду Ричард Стаффорд Криппс (1889–1952) — британский политик-лейборист, в 1940-е годы поочередно занимал должности министра авиационной промышленности, торговли, экономики, а также был канцлером казначейства.

Content

Венди Холден
ГУВЕРНАНТКА

Пролог

Часть первая Эдинбург, 1932 год

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Часть вторая Пикадилли, 145

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Часть третья Букингемский дворец

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Глава сорок седьмая

Глава сорок восьмая

Глава сорок девятая

Глава пятидесятая

Глава пятьдесят первая

Глава пятьдесят вторая

Глава пятьдесят третья

Глава пятьдесят четвертая

Глава пятьдесят пятая

Глава пятьдесят шестая

Глава пятьдесят седьмая

Глава пятьдесят восьмая

Глава пятьдесят девятая

Глава шестидесятая

Глава шестьдесят первая

Часть четвертая Ноттингем-коттедж

Глава шестьдесят вторая

Глава шестьдесят третья

Глава шестьдесят четвертая

Эпилог

Примечания