Триша Вольф

Жестокая болезнь

«Я думаю, вы могли бы занять время чем-нибудь более полезным», — заметила Алиса. «Сейчас оно тратится напрасно, так как вы загадываете загадки, на которые нет ответа».

«Если бы ты знала Время, как я его знаю, — произнёс Шляпочник, — ты не говорила бы, что растрачивается оно. Время — он».

— ЛЕВИС КЭРРОЛЛ, ПРИКЛЮЧЕНИЯ АЛИСЫ В СТРАНЕ ЧУДЕС

ПРОЛОГ

ТЕМНЫЙ РАЗУМ

АЛЕКС

Красота обманчива. Как и всему в природе, нельзя доверять своим глазам. Самый яркий цветок, замысловатое крыло бабочки — все это создано для того, чтобы привлекать внимание и предупреждать: «Не прикасайся!»

Первобытный хищник прислушивается к этой угрозе. Тысячи лет эволюции и законы природы остаются неизменными.

Это идеальная конструкция.

Но мужской разум сложнее, или, по правде говоря, проще. Воспринимает предупреждение как вызов. Эго требует, чтобы он преодолел эволюцию и уничтожил то, что может его ослабить.

А что может сделать мужчину более слабым, чем женщина?

Я стучу большим камнем по отстоям на берегу реки. Пресная вода устремляется мимо валунов, сбривая неровности, как это неизменно происходило на протяжении многих лет, стачивая речные камни. Как мило с их стороны.

Таков процесс. Возьмите твердую и зазубренную вещь и надавливайте на нее до тех пор, пока она не станет однородной. Геология. Опыты за опытами. Научный метод. А если это не удается, всегда есть возможность устранения.

Уничтожь эту погрешность.

Складываю очищенные камни в поношенный мешок и перекидываю его через плечо. Я пометил эту территорию, нарушил природную среду. Теперь я часть нее. Водопад обрушивается вниз сине-зеленой прозрачной рябью, разбиваясь о белую пену. Шум водопада громко отдается в ушах, эхом разносясь по лесу. Идеальное местечко для сокрытия криков.

Поскольку мы не примитивные животные, у всех нас есть психологические слабости. Хоть одно всепоглощающее желание, которое нас ослабевает.

Она — мое желание.

Самый яркий цветок, замысловатое крыло бабочки — ее создали для меня, чтобы заманить и сделать слабым. Попытки сопротивляться ее уловкам были тщетными и неэффективными.

Не прикасайся.

Ох, а я прикоснулся. Я сунул руку прямо в ее пламя. Умолял сжечь меня.

Одержимость — восьмой смертный грех… и она овладела мной одним поцелуем.

Она — отклонение от нормы. Некорректная конструкция. Но для ее личных целей все выходит просто идеально.

Уничтожь эту погрешность.

Камни стучат друг о друга позади спины, когда я поднимаюсь на холм, тропинка теперь протоптанная и знакомая. Ворота из кованого железа со скрипом открываются, нарушая тишину, шум неуместен в этом изолированном месте обитания.

Я бросаю мешок к своим ногам и вытаскиваю один из камней среднего размера. Достаю оловянные карманные часы, открываю крышку и кладу на утрамбованную землю. Тиканье отдается эхом от коры тонких сосен. Я смотрю, как секундная стрелка прыгает, прыгает, прыгает…

Разбиваю камнем стеклянный циферблат часов.

Рука дрожит, когда я смотрю на сломанные часы. Кладу камень обратно в мешок, разминаю пальцы. По моим вискам стекает пот. Птица слишком громко хлопает крыльями.

Тишина настораживает.

Я ощущаю, как разлагаются мои клетки. Растворяются мембраны. Молекулы расщепляют и пожирают омертвевшее вещество. Более сильные клетки отсасывают слабые по мере их разрушения.

Самоуничтожение.

Когда захожу внутрь хижины, словно перерождаюсь. Внутри появляется совершенно новый синтез. Моя цель еще никогда не была так верна.

Тысяча тикающих стрелок, тысяча стеклянных граней отражают ее прекрасное лицо.

Опустошаю мешок с камнями.

Я целитель.

И цель моей жизни не может пострадать от одного недуга — одного отклонения в конструкции.

Она — моя болезнь… и от нее нет лекарства.

Ликвидация.

ГЛАВА 1

ЗАДИРА

БЛЕЙКЛИ

Жестокость — это заболевание.

Учительница во втором классе сказала об этом. Кайл Селларс — семилетний пацан с пальцами-сосисками — схватил мою куклу Барби из Малибу и втоптал ее в грязь. Я бросилась за ним, повалила на землю возле детской площадки и засунула его пухлую морду в муравейник.

Его вопль заставил замолчать всех на игровой площадке, дети встали вокруг нас.

Потрясенная миссис Фишер отправила меня в кабинет директора для принятия дисциплинарных мер. Миссис Фишер в тот год была новенькой. Она еще не понимала, что нельзя наказывать Вон.

Мою маму вызвали в офис. Будучи светской львицей, Ванесса Вон редко посещала подготовительную школу своего ребенка. Это была забота няни. Но она пришла, и на следующий день у нашего класса появилась новая учительница.

Иногда я задаюсь вопросом, что случилось с миссис Фишер. Хотя то, что она сказала мне на детской площадке, с широко раскрытыми глазами и ужасом на бледным лице, я не забыла. Потому что никто никогда раньше так со мной не разговаривал.

«Жестокость — это заболевание, Лорали. Она будет гноиться внутри тебя, как раковая опухоль».

Я была сбита с толку. Толстяк Кайл — задира. Почему это я жестокая?

Однако миссис Фишер была права.

У меня внутри болезнь, черная гниль.

Заразная для кого угодно, кроме меня, это яд.

С годами я заметила, что другая, ненормальная. Люди были странными эмоциональными существами, которые высасывали из меня всю энергию. Попытки притворяться, подстраиваться под кого-то, ужасно изматывали. Я предприняла шаги, чтобы научиться смешиваться с ними.

Что касается Кайла, то его покрытое гноем прыщавое лицо зажило без шрамов, но внутренние повреждения пустили глубокие корни, посеяв семя страха. Он больше никогда не трогал моих Барби.

Итак, какие уроки были извлечены из этого детского опыта?

1. Не трогай мою маму, пока она на занятиях по сайклу^1. Да вообще никогда.

2. Власть легко смещается.

3. Задиры — это трусы, которые реагируют на силу.

4. И самый главный урок из всех: я не такая, как другие.

Раннее утреннее солнце отражается от серебряной ложечки в моей чашке. Я взбиваю пенку для капучино, лязг металла о фарфор гипнотизирует.

Ну, быстрее.

Уже начиная раздражаться, я вижу, что стеклянная дверь модной кофейни на углу открывается, и он неторопливо входит внутрь. Сегодня опоздал. Его грязно-светлые волосы выглядят так, словно их растрепали пальцами. Холодные, металлически-голубые глаза с красными ободками остекленели.

— Самое крепкое, что у вас есть, — говорит он баристе.

Похоже, не спал всю ночь. И его последняя добыча…?

Я лезу в свою сумку и достаю черную записную книжку. Вчера я не видела, чтобы он выходил из офиса с женщиной. Городской автомобиль отвез его в место, куда мне был запрещен доступ, и я наблюдала с противоположной стороны улицы, ожидая, но он так и не вышел оттуда.

Я быстро записываю его растрепанный вид. На нем тот же серый деловой костюм, что и накануне, со складками в неподходящих местах. Я почти чувствую запах дешевой вагины, исходящий от него.

Закрываю блокнот. Жую колпачок от ручки. Несмотря на то, что некоторые могут подумать, будто у меня есть более интересные занятия в жизни, мне пришлось покинуть свой наблюдательный пост около пяти утра, чтобы просто пойти домой и принять душ. Избавьте меня от нравоучений.

Я сжимаю зубы от жужжания эспрессо-машины. Он оплачивает, дает чаевые баристе, затем юркает в дверь кофейни и выходит в шумную утреннюю суету.

Он никогда не замечает меня. Зачем ему это? Я собираю свои гладкие черные волосы в низкий пучок, ношу очки в толстой черной оправе и надеваю мешковатую одежду поверх рабочей формы.

Я не в его вкусе.

Ему нравится очевидная красота. Ту, что мужчина может заметить с первого взгляда. Длинные шелковистые локоны уложенных волос, выставленное напоказ декольте, широкая, яркая, манящая улыбка. Та красота, которая приглашает попробовать.

И он берет.

Не то чтобы я осуждаю. На самом деле у меня нет своего мнения о таких вещах. Женщина может носить все, что ей, черт возьми, захочется, и это не дает мужчинам права что-либо брать.

Убираю блокнот и вешаю сумку на плечо, ставлю нетронутый капучино на стойку над мусорным ведром, прежде чем влиться в поток деловых костюмов, цокающих каблуков и гудящих клаксонов. Весеннее утро прохладное несмотря на то, что солнце выглядывает из-за зданий. Я следую за ним три квартала до пятнадцатиэтажного здания, где у него угловой офис на тринадцатом этаже.

Здесь я оставляю его на весь день. Не могу войти внутрь, по крайней мере, скрытно. Может, он и не обращает на меня особого внимания, но не каждый мужчина такой же, как он.

Я — Вон. Лорали Блейкли Вон. Это так же претенциозно, как и звучит. У моей мамы среднее имя — Блейкли, и она настояла, чтобы у меня было такое же, ведь это так стильно. И еще она твердила, что иметь четыре имени — сплошная безвкусица. Поэтому я согласилась на среднее имя, если она разрешит к моему имени Лора добавить окончание Ли.

С того самого дня на детской площадке, после того как я сунула задиру мордой в кучу красных муравьев, решила, что могу сама принимать решения о том, кто я такая, в том числе и выбирать свое имя. Блейкли — я пользуюсь большую часть дня (уверена, есть психолог, который придал бы этому слишком большое значение; например, проблемы с матерью), но на самом деле все очень просто; я просто чувствую, что оно подходит мне больше всего.

Но сегодня я Люси Уитмор. У Люси есть удостоверение личности и все такое. Она увлекается фотографией как хобби, подрабатывает, отсюда и фотоаппарат с гигантским объективом, который она носит с собой повсюду. Она работает неполный рабочий день в компании, занимающейся публикацией данных, пока не сможет начать свой фотографический бизнес с нуля. И если кто-то когда-нибудь заподозрит неладное, я могу заставить Люси исчезнуть в мгновение ока.

Снимаю очки и сажусь на каменную скамью возле березы, достаю телефон. Открываю его профиль в социальных сетях и просматриваю последние посты. Ничего со вчерашнего вечера, конечно, нет. Все должно выглядеть так, будто ему пришлось работать всю ночь на фирме.

Нет, Эриксону Теодору Дейвернсу не нужно придумывать оправдания или извиняться за то, кто он есть, ни перед кем. Особенно перед своей зашуганной женой.

Я закрываю приложение и звоню Леноре. Она отвечает после второго гудка.

— Где он был?

Я слышу отчаяние в ее голосе, потребность подавить беспокойство, сводящую с ума подозрительность. Ленора уже узнала правду об измене своего мужа; она наняла меня не для этого. Я не частный детектив и не адвокат по бракоразводным процессам.

Я — возмездие по найму.

А большинство моих клиенток — униженные женщины.

Ох, мужчины. С незапамятных времен вас никогда не подводила предсказуемость.

Я сворачиваю звонок, открывая изображение Эриксона, входящего в «Плазу» прошлой ночью.

— Он был у Брюстера, — говорю я ей. Брюстер — подлый человек, который увлекается сомнительными занятиями в Нью-Йорке. Например, азартные игры, ставки на подпольные бои ММА, наркотики — много наркотиков — и секс-бизнес. Сам по себе он не сутенер, но, если одному из мужчин с карманами, набитыми зелеными бумажками, нужна непослушная школьница на ночь, Брюстер ее предоставляет. И делает он это из пентхауса отеля «Плаза», метко прозванного чердаком^2.

Брюстер — один из главных клиентов Эриксона. Он помогает превратить незаконные деньги своего клиента в законные инвестиции. Мне пока не удалось это доказать, но я полагаю, что Эриксон снимает деньги со счетов других клиентов.

— Снова там? — спрашивает Ленора. — О, я получила фотку. Ты видела его с кем-нибудь?

Зажав телефон плечом, я роюсь в сумке и достаю блокнот. Переворачиваю страницу с подсчетами. Именно так я определяю, насколько тот или иной объект заслуживает мести. У меня есть система сдержек и противовесов.

Список называется: «Перечень придурка».

Умно, правда? Я сама себя развлекаю, потому что другие вряд ли смогут.

В списке Эриксона у меня есть: Имя (он получает галочку только за это). У него отдельная квартира, о которой его жена не знает. Более одной любовницы (он никогда не спит с одной и той же женщиной дважды, и я насчитала пять за последние три недели слежки). Затем, на прошлой неделе, когда я ждала возле его секретной квартиры, увидела одну из девушек по вызову, которая — за солидную плату — сказала мне, что он не пользуется защитой. Эриксон не беспокоится о том, что болезнь может передаться его жене, с которой он прожил более десяти лет.

Придурок высшего ранга.

Этого уже достаточно, но есть еще его девиантная натура, жадный задира внутри, который хочет контролировать и уничтожать. Это, конечно, причина, по которой он не проворачивает подобные делишки со своей женой. Он охотится на женщин, которые не пожалуются на него, женщин, которым нужны деньги. Поэтому он связался с таким человеком, как Брюстер, — человеком с сомнительными связями.

Я скрыла эту информацию от Леноры. Не потому, что боюсь причинить боль. Не хочу ее жалеть; я не испытываю никакого сочувствия к ее страданиям. Кроме того, у меня не бывает близких отношений с клиентами. Дело в том, что Ленора уже на взводе из-за своего мужа. Что бы она сделала, если бы узнала, за какого дьявола на самом деле вышла замуж?

Позвонит в полицию? Сообщит о нем?

По моему опыту, привлекать власти не очень хорошая идея. Как будто полиция может что-то сделать. Таких людей, как Эриксон, никогда не осуждают. Нет реального преступления, не так ли? Если мужчина нападет на секс-работницу и побьет ее, кого будут судить: мужчину или проститутку?

В патриархальном мире, я знаю, что подумало бы большинство людей, которые осуждают, не выходя из своего коттеджа, или занимая хорошую должность. Секс-работница сама напросилась, попав в опасную ситуацию. Об этом довольно легко судить из безопасного положения, когда у вас в желудке еда, а по венам текут лекарства, назначенные врачом. Черт возьми, я уверена, если бы некоторые лицемеры не могли купить «Старбакс», они бы сосали член в подворотне в поисках дозы кофеина.

Вздыхаю в трубку. Я потеряла ход своих мыслей.

— Я не видела его ни с кем прошлой ночью, — наконец подтверждаю я. — Но он не покидал «Плазу» до сегодняшнего утра.

— Может быть, он просто… — она замолкает. — Не бери в голову.

— Ленора, ты передумала? — в моем тоне слышится нотка сочувствия. Я практиковалась в этом, записывая свой голос на телефон, а затем сравнивая его с диалогами в фильмах. Актеры — великие учителя.

Нет, я никого не принуждаю. Они находят меня по сарафанному радио. Я не рекламирую свои услуги. После того, как они связываются со мной, я все проверяю. Тщательно. Даю им время, чтобы эмоции поутихли. В большинстве случаев люди отступают. Успокоившись, они обычно решают одно из двух: а) консультация по вопросам брака или б) развод. Затем я направляю их к первоклассному адвокату.

Это действует в обоих направлениях. Джеффри Ломакс также присылает ко мне своих избранных, непримиримых клиентов.

— Нет, — говорит Ленора неожиданно храбрым голосом. — У меня нет никаких задних мыслей. Просто минутная слабость. Я готова. Пусть глотнет своего собственного лекарства.

Молодец, девчонка. Я жду несколько секунд, жду, что она не передумает, затем говорю:

— Хорошо. Внеси на счет вторую половину суммы, и я приступлю к следующему этапу, — я завершаю звонок.

Открываю банковское приложение и обновляю экран несколько раз, прежде чем сумма увеличивается. Пять тысяч. Недостаточно, чтобы уйти на пенсию в Коста-Рике, но все равно не гроши.

Я называю цену в зависимости от клиента. Важно, насколько они финансово устойчивы. Они не должны быть богатыми, но хоть как-то обеспеченными, чтобы позволить себе мои услуги, не влезая в долги.

Я делаю так, потому что это лучшая деловая практика в долгосрочной перспективе, а также потому, что у меня очень дорогой вкус. Мне нравятся красивые вещи: одежда, электроника, мой лофт на Манхэттене.

Я бесстыдная гедонистка^3. Возможно, это передалось по наследству; моя мама — тоже гедонистка — воспитывала меня в приятном окружении. И, может быть, по наследству передалось отсутствие чувств, они окутаны плотной пеленой. Тонкие текстуры, удобная, красивая одежда, приятная на ощупь. Мне нравится чувствовать себя хорошо. Если чего-то хочу, я это получаю. Не понимаю, почему кто-то отказывает себе в том, что доставляет ему удовольствие.

Я не подчиняюсь своему идентификатору — принципу удовольствия мозга, — но редко говорю ему «нет». Поэтому мои клиенты должны быть в состоянии позволить себе мой дорогой вкус и хранить тайну.

Хранение тайны чрезвычайно важно.

На этапе проверки я обязательно откапываю какой-нибудь пикантный кусочек от каждого. Это еще одно требование. Каждый клиент имеет хотя бы один грязный секрет, который я могу придержать на случай, если у него вдруг возникнут угрызения совести, и он захочет обнародовать наше соглашение.

Что касается Леноры, то она вполне может быть обиженной женой, но она не невинная овечка. Она снимала деньги с личного счета своего мужа. Небольшие суммы, которые отправляла некой женщине в Денвер.

Эта женщина усыновила мальчика двенадцать лет назад.

Ни муж Леноры, ни ее подружки-светские львицы не знают о существовании этого ребенка.

Затем я учитываю цель — или предполагаемую жертву — сложность доступа и степень мести, которой хочет добиться клиент. Это уравнение дает мне приблизительную базовую величину, которая обычно составляет от пятнадцати до тридцати тысяч.

Я зарабатываю на достойную жизнь. Мне не обязательно пахать на своей обычной работе, но разумно иметь возможность подделать декларации, если налоговое управление постучится в дверь.

По правде говоря, мне, наверное, следовало прогнать Ленору. Во время нашей первой встречи в захудалом «Старбаксе» она показалась слабой, сломленной. Отчаянной. Гнева, который я обычно наблюдаю у клиентов, в ней не было. Вместо этого она умоляла помочь ей. Ее уязвимость меня не тронула. Что-то другое побудило меня принять участие в ее бедственном положении.

Стремление к защите?

Может быть, просто проверить?

Честно говоря, я сомневаюсь, что сочувствовала ее истории больше, чем любой другой, и все же в Леноре было нечто такое, что проникало мне под кожу.

Убираю блокнот и проверяю время. У Люси на дневной работе есть несколько важных дел, после этого я смогу должным образом подготовиться к выходным. Мне нужно будет получить доступ в офис Эриксона, а это потребует денег — больше, чем я беру с Леноры.

По дороге в свой офис я отправляю Рошель сообщение. Она важная шишка, чья работа помогает финансировать менее удачливых, нуждающихся в моих услугах. Рошель всегда нуждается в мести. Она кровожадная сучка.

Возможно, она единственный человек, которого я могла бы полюбить.

Единственное, в чем я уверена, — это в своей способности читать других. Не обязательно обладать огромным спектром эмоций, чтобы распознать нюансы.

Это похоже на тот момент на детской площадке с Кайлом. Я знала его место, и знала свое. Все было черно-белым. Наказание соответствовало преступлению.

Эриксон Дейвернс губит свою жену, медленно и преднамеренно, своими жестокими, бездушными действиями и пренебрежением. Система правосудия не сможет наказать его. Мир, в котором доминируют ему подобные, его не осудит. Я знаю его место в мире, и знаю свое.

Возмездие у меня в душе.

Телефон звонит, и я провожу пальцем по экрану, чтобы ответить на звонок.

— Рошель.

— Получила твое сообщение, милая, — говорит она. — Сколько у тебя свободного времени утром?

Она не тратит ни секунды на бесполезную болтовню. Я правда могла бы полюбить эту женщину.

— Еще часик. Что у тебя?

— Конкурентка, которая думает, что может скопировать мой бренд и украсть бизнес.

Рошель стремится к власти, и ей нравится наказывать. Очень. Конечно, я не совсем уверена, нарциссистка ли она или просто безумная. Возможно, ядовитая смесь того и другого, отчего игра в месть для нее более захватывающая. И она хочет принять еще одну дозу.

Когда я сворачиваю в переулок, чтобы срезать путь, ощущаю притяжение энергии в воздухе, и тот же самый запах отчаяния, который исходил от Леноры, касается моих чувств.

— Уже в пути, — когда я заканчиваю разговор, чувствую, как кто-то тревожно дергает меня за плечо, и оборачиваюсь.

Тощий мужик в толстовке с капюшоном, частично закрывающей лицо, дергает мою сумочку. Я хватаюсь одной рукой за ремешок и поднимаю телефон, чтобы сделать снимок.

— Лучше не стоит, — говорю я ему, когда он снова пытается выхватить сумку.

Он в отчаянии. Худший тип человека. Его моральные принципы отходят на второй план по сравнению с любым наркотиком, которого он жаждет.

— Распознавание лиц не стоит на месте, — я делаю снимок. — Твое лицо есть в какой-нибудь системе. Я тебя найду… — наклоняюсь вперед, пока толпа проносится мимо по переулку. — Проникну в любую лачугу, в которой ты отсиживаешься, и систематически буду удалять части тела, оставляя самое ценное напоследок. Потом сдеру кожу с твоего вялого члена и оболью все это мясное месиво тормозной жидкостью.

Он отстраняется от меня и откидывает капюшон толстовки, показывая покрытые язвами щеки и синяки под остекленевшими глазами.

— Господи, дамочка. Ты, блять, сумасшедшая.

Закинув ремень сумки повыше на плечо, я вздергиваю подбородок.

— Имей это в виду, нападая на следующую жертву. Они могут со мной связаться.

Глядя, как он убегает, я не чувствую… ничего. Ни малейшего всплеска адреналина. Смотрю на свой телефон, на его фотку, а затем удаляю снимок, больше ни о чем не думая.

Иду в толпе пешеходов, прокладывая себе путь, задаваясь вопросом, когда это мои моральные ориентиры стали настолько нечувствительными. Отсутствие эмпатии не означает, что я не отличаю добро от зла. У меня карьера включает в себя правосудие.

Но если бы я осталась наедине с этим парнем — без свидетелей — выполнила бы свою угрозу? Одна лишь мысль об этом вызывает крошечную волну возбуждения.

В последнее время моя работа по отмщению, которая обычно пробивает затвердевший Тефлоновый слой, стала скучной. Я уже не испытываю тех же острых ощущений, что раньше.

Ведь это опасно.

И все же я очень хорошо знаю, что никогда бы не зашла так далеко. Поверьте мне, как только я узнала о себе, то провела исследование. Я изучала Банди^4, Рейдера (СПУ)5 и других убийц-психопатов. Что бы ни дало осечку в их мозгах, какие бы повреждения серого вещества ни получили эти хищники, которые повели их по темному пути… мы не похожи.

Мир полон таких, как я. Обратите внимание на своих руководителей и предпринимателей. Скорее всего, они психопаты. Они находятся на вершине, потому что у них мало сочувствия к другим.

Я прогоняю назойливую мысль прочь и сосредотачиваюсь на своей текущей задаче. Получаю щедрое вознаграждение от Рошель, нужное мне для следующего этапа. Пора найти лупу, такую, у которой есть обжигающий луч, который я смогу направить прямо на задиру Эриксона.

ГЛАВА 2

МИШЕНЬ

БЛЕЙКЛИ

— Ты слишком симпатичная, чтобы все время быть такой угрюмой, — Рошель вздыхает и качает головой. Шелковистые седовато-белые пряди мерцают во флуоресцентном освещении, когда она проходит мимо меня к ряду ноутбуков.

— Это сексизм, — говорю я. — И часть моей карьеры. Люди не поверят, что улыбчивая, жизнерадостная блондинка со счастливым лицом на визитке способна на месть.

Склонившись над экраном ноутбука, она замирает, поднимая на меня глаза. Ее кожа похожа на воск. Любые морщины, которые могли появиться у нее за пятьдесят пять лет, были разглажены повторными подтяжками лица.

— Хорошая мысль, убийца, — подмигнув, она возвращает свое внимание к экрану.

— Я не убийца, — эта работа сопровождается списком правил — которые, конечно, я сама придумала, — но знала, что их необходимо установить ради моих клиентов, чтобы все было предельно ясно. Не убивать — это правило номер один. Я не наемная убийца, каким бы политкорректным термином это ни называлось.

Пока Рошель погружена в свою работу, я оглядываю комнату, оценивая обновления. Полностью новый гипсокартон и нержавеющая сталь. Белые Макбуки стоят вдоль рабочей станции наподобие кухонного островка в центре комнаты. Все в холодном стиле, как сама Рошель. Она — Марта^6, только в мире моды.

Рошель владеет отреставрированным трехэтажным зданием в престижном районе города. Оно изящное и индустриальное. Она работает в этом бизнесе всего три года, но уже поднялась по служебной лестнице и возглавила один из ведущих лейблов в индустрии «Грязного белья» — новый тренд, который не выходит из моды.

Сделала она это на деньги своего бывшего мужа, и такими методами, которые даже не сравнятся с моими. О, и еще она уничтожает любого, кто осмеливается соперничать с ней. Возможно, у нее также есть небольшой комплекс бога^7.

Рошель машет мне рукой.

— Иди сюда, милая. Посмотри на эту маленькую сучку, — она указывает на молодую, стильную женщину на экране. — Она думает, ей это сойдет с рук?

Я приподнимаю бровь.

— Предполагается, я должна что-то заметить?

Она прищелкивает языком.

— Серьезно, Блейкли. После стольких лет, проведенных вместе, ты ничему у меня не научилась. Ужасное разочарование для представителей твоего народа.

— Рошель…

— Ладно, — она щелкает по другому изображению и увеличивает его. — Эта идиотка, которая месяц назад была неизвестной художницей в подворотне, недавно начала сотрудничать с одним из моих дистрибьюторов^8. Выкатила «идею» черно-белых рисунков на джинсовой ткани! Это возмутительно и похоже на мою линейку джинсовой одежды с принтом.

Я потираю лоб. От высокой моды у меня болит голова, и накатывает тошнота. Я люблю красивые вещи. Но меня не волнует, откуда они взялись.

— Чего ты хочешь, Рошель? — спрашиваю я.

Она оглядывается через плечо на своих работников, затем указывает подбородком в сторону своего стеклянного офиса. Как только она запирает нас внутри, говорит:

— Кэти Ди построила свою карьеру в Инстаграме. Инста-модель, — она насмехается. — Ну что за безвкусица. Я хочу, чтобы ее аккаунт заблокировали. Тысячи подписчиков исчезли, и для пущей убедительности… ох, не знаю. Возможно, последняя партия из ее линейки потерялась при доставке. Скажем, в Индонезии?

Я улыбаюсь. Рошель отлично подошла бы к моей работе. Мне редко приходится проводить расследование, чтобы придумать хорошую схему.

— Ох, и это все, что нужно?

— Такая же оплата? Или твои цены растут, как у всех остальных в этом кровососущем мире?

Я поднимаю руку.

— Как обычно, столько же. Но, может быть, проверишь уровень своих гормонов?

Она тяжело вздыхает, сдувая со лба тонкую прядь челки.

— Серьезно. Этот ублюдок отнял у меня все хорошее. Мою юность. Мое терпение. И с чем я осталась? Менопауза и пересохшее влагалище.

И пятнадцать миллионов долларов в качестве компенсации и алиментов.

— Завтра приду с новостями, — говорю я, направляясь к двери офиса. — Постарайся никого не убить и прими немного гормональных, черт возьми.

Ее смех громкий и гортанный.

— О, — говорю я, останавливаясь в дверях. — На этот раз мне понадобится еще кое-что.

Одна из ее тонких бровей выгибается дугой.

— Кто делает тебе прическу? — спрашиваю я.

Она достает свой телефон и набирает контакт.

— Лирик, мне нужна услуга. Я пришлю кое-кого к тебе через десять минут, — она вешает трубку.

— Черт. Наверное, приятно быть королевой.

Она улыбается, нацарапывая адрес на бумажке и протягивая ее мне.

— По какому случаю? Тебе, наконец, надоело выглядеть как эмо из девяностых, или это просьба дорогой мамочки?

Помимо Ломакса, Рошель — единственная клиентка, которая знает мое настоящее имя. Невозможно было скрыть это от нее, учитывая, что она вращается в том же эксклюзивном кругу светских львиц, что и моя мама со своими подружками.

Рошель дразнит меня. Она очень хорошо знает, что Ванесса не имеет права влиять на мою жизнь, а тем более на мои волосы. Я лишила себя этой власти, когда отказалась от каких-либо притязаний на семейные деньги.

— Ванесса не имеет к этому никакого отношения, — я бросаю на нее понимающий взгляд. — Мне нужен новый образ для особого клиента. Ему нравятся блондинки.

— О, боже мой, боже мой. Мужчина. Я заинтригована!

Ее злобный смех преследует меня, пока я иду к выходу.

Все — кем бы они ни были — говорят, что с блондинками веселее. Что ж, я проверю эту теорию на плане мести Эриксону Дейвернсу.

Хакерство — это приобретенный навык, которым может овладеть любой, у кого есть хоть капля мозгов и базовые представления о компьютерах.

Это прекрасное устройство появилось в моей жизни естественным образом. Помню пару девчонок, которых мама всегда приглашала в гости в надежде, что я «установлю связи». Эти девочки часто жаловались на занятия по информатике, ничего не понимая.

Но с того самого момента, как я впервые прикоснулась своими маленькими пальчиками к клавишам, я почувствовала ту связь, которой никогда не смогла бы достичь с другим человеком. Холодный, твердый объект, который вычисляет информацию без каких-либо эмоций, препятствующих его мыслительному процессу.

Мы с компьютером прямо как родственные души.

Мои подростковые годы были потрачены на исследование дарк-нета и каждого тенистого сервера. С помощью одного компьютера можно делать практически все, что угодно. Научиться чему угодно. Быть кем угодно, найди кого угодно.

Безграничные возможности доступа к компьютеру и анонимность, которую он обеспечивает, — вот как я начала заниматься своей сферой деятельности. Полиция и даже правительство по-прежнему на шаг отстают от хакеров и людей, которыми управляет исключительно их жадность.

У себя на чердаке я сажусь за металлический стол и встряхиваю распущенные локоны только что осветленных волос, открывая Макбук. Может быть, это просто новизна, разум осознает, что произошли радикальные изменения, но в голове становится легче. Я реально чувствую себя более жизнерадостной.

Лирик, видимо, либо боится Рошель, либо боготворит ее — скорее всего, и то, и другое, — потому что она отменила свою утреннюю клиентку, чтобы принять меня, и, согласно быстрому поиску в интернете, она одна из самых востребованных стилистов в Нью-Йорке.

Я пришла на работу в офис Люси с опозданием на два часа, но босс никогда не ругается, потому что зарплата у меня смехотворная. Кроме того, благодаря новому образу, сомневаюсь, что он вообще узнал меня.

Когда задача Лирик по превращению меня в другого человека была выполнена, признаюсь, я едва узнала себя в зеркале. Платиновые блики, смешанные с карамельным цветом, подчеркнули зелень моих глаз и темные брови, отчего даже глаза стали поразительно красивыми.

С правильно подобранной одеждой, открывающейся в стратегически важных местах, Эриксон станет легкой добычей. И чтобы укрепить это стремление, я вхожу в свою одноразовую электронную почту и отправляю ему спам с самым непристойным и откровенным сексуальным контентом.

Я взломала все три его учетные записи электронной почты в период проверки. У него одна почта для работы, одна для VIP-клиентов и одна личная.

Я заполняю его личный аккаунт рекламой «Эскортницы из игривой комнаты». Затем, для пущей убедительности, перенастраиваю его аккаунт в социальных сетях на ту же рекламу с участием полуодетых эскорт-девушек.

Теперь перейдем к жертве Рошель.

Разминаю шею, потягиваюсь, затем углубляюсь в изучение Кэти Ди. Она еще ребенок. Двадцати двух лет от роду, живет прямо здесь, в Нью-Йорке. Она художница, чье внимание сосредоточено на спасении животных, находящихся под угрозой исчезновения. Ее самые популярные принты — зебры, панды и другие разнообразные черно-белые млекопитающие — взяли известные бренды для своей одежды, и они с гордостью рекламируют использование исключительно натуральных материалов.

Я закатываю глаза. Все материалы натуральные. Но, честно говоря, ночнушка из сатина и с вуалью одновременно шикарная и удобная. Покупаю несколько комплектиков, прежде чем нацелиться на Кэти. Рошель лучше не тревожить лишней информацией.

Итак, то, о чем просит Рошель, технически невозможно выполнить. Постараться можно, но задроты восстановят аккаунт Кэти вскоре после того, как я его удалю. Она может даже не заметить.

Но есть и другие способы заблокировать учетную запись в социальных сетях. Нужно просто проявить творческий подход.

Я устанавливаю программу для взлома паролей, которую с гордостью закодировала сама, а затем спускаюсь вниз, чтобы приготовить коктейль. Когда возвращаюсь на чердак, с удивлением вижу, что моя программа уже взломала пароль Кэти от Инстаграма.

Панда1234.

— Господи, — бормочу я. Ужасно наивная, просто напрашивается на взлом. Но ее пароль наводит меня на ужасную мысль — и мне она нравится.

Я гуглю «Охотники за исчезающими видами» и через несколько минут нахожу то, что искала. Брук Кэннон, самая молодая светская львица, любит хвастаться перед всем миром количеством совершенных ею убийств. Она настоящая маленькая серийная убийца вымирающих животных. И, к счастью для меня, у нее есть фотография, на которой она стоит рядом с мертвой пандой, которую застрелила сама — розовое ружье высоко поднято в воздух.

Хобби «стрельба по пандам»? Даже я немного подавлена.

Дополнительные исследования доказывают, что панды приносят много денег за свой мех.

Идеально.

С небольшой помощью фотошопа у меня получилась правдоподобная фотография Кэти Ди и Брук, сидящих вместе и смеющихся с бокалами шардоне, поднимающих тост за хорошую жизнь. Изображение появляется в аккаунте Кэти. В подписи говорится:

Вспомним время, когда мы с подружкой Брук веселились вместе! Она вдохновила меня на создание принтов с пандами!

Я обязательно отмечаю Брук (чтобы все подписчики Кэти могли подойти и поглазеть на жуткие снимки, которые та публикует в своем аккаунте), и подписываю хештеги, чтобы каждый активист в мире увидел.

Признаюсь, я получаю от этого небольшой кайф. Это не лучшая моя работа, но, когда что-то становится вирусным, возникает прилив адреналина. И пост Кэти Ди вирусится за наносекунду.

Однако моя работа здесь еще не совсем закончена.

Любой стоящий журналист раскроет ложь, поспешив прийти на помощь Кэти и ее репутации. Но у еще более голодного, жадного журналиста потекут слюнки от возможности доказать, что это правда.

Эй, это не я тут злодейка. Мир любит скандалы. Дайте им героя на растерзание, и когти вылезут наружу.

Я создаю метаданные, которые можно отследить, доказывающие, что две девушки общались в течение последнего года. Удаленные сообщения с электронной почты задним числом. Интернет-квитанции в формате HTML о лайках и публикациях в социальных сетях из аккаунтов друг друга, которые тоже якобы были удалены.

Затем упаковываю доказательство в zip-файл и отправляю одному удачливому журналисту со своей анонимной электронной почты.

Я потягиваю свой коктейль «Виски сауэр», обновляя аккаунт Кэти в Инстаграме, наблюдая, как тысячи ее подписчиков покидают корабль.

У меня звонит телефон. Взгляд на дисплей показывает, что это Эриксон.

Не заняло много времени.

Последний глоток коктейля, и я отвечаю:

— Эскортницы из игривой комнаты.

В его голосе даже нет робости. Никакого намека на стыд.

— Мне нужна сопровождающая на вечер этой пятницы.

— Да, сэр, — он доминирует, поэтому я подыгрываю. — Есть какие-нибудь особые пожелания, которые мы можем удовлетворить?

Он перечисляет свои предпочтения. Блондинка (еще бы; сделано). Кроткая (покорная; я поработаю над этим). Поскольку он будет присутствовать на корпоративе, сопровождающая должна быть одета соответствующим образом. За последние несколько недель я наблюдала за его «компаньонками», поэтому точно знаю, что подойдет.

Дата назначена, и я заканчиваю разговор, записывая номер его кредитной карты. Черт возьми, я ведь могу взять еще плату за месть, только уже у самого Эриксона.

Откидываюсь на спинку кресла и сплетаю пальцы вместе, мой разум глубоко погружается в сюжет. Мне нравится наблюдать за будущим мысленно, как на экране телевизора, чтобы визуализировать результат. Это помогает выявлять любые препятствия и непредвиденные обстоятельства.

Искусство мести заключается в том, чтобы знать свою цель. Знать, что причинит им боль. Замысел возмездия должен быть наравне с издевательствами над жертвами… то есть, моими клиентами.

Нельзя просто распространить паршивый слух в социальных сетях. Или нарисовать непристойное граффити на рекламном щите. Это скучно и, откровенно говоря, лениво.

Нет, задиру Эриксона Дейвернса нужно засунуть лицом в муравейник.

ГЛАВА 3

ИДЕНТИФИКАЦИЯ

АЛЕКС

Звук тиканья — это саундтрек к моей жизни.

Я достаю оловянные карманные часы из джинсов. Открываю пружинную крышку щелчком. Слишком темно, чтобы увидеть точное время, в ночном клубе громко, чтобы расслышать тиканье, но смотреть на часы — это вынужденная необходимость. Напоминает о том, почему я здесь — и что время ограничено.

Напряжение в плечах ослабло, я засовываю часы в карман. Затем потягиваю содовую, которая стоит передо мной на крошечном столике. Клуб взрывается вспышками стробоскопов и резких вставок непонятной сирены от диджея, посылая раскалывающийся осколок мне в череп. Сгрудившиеся на танцполе тела ликуют, руки подняты в воздух, словно восхваляя бога разврата.

Эта сцена иронична. В Древнем Египте танцами рассказывали истории богов — о том, как мать творения установила порядок с помощью своей песни и танца. Древние часто танцевали почти обнаженными. Они не относились к наготе так, как мы сейчас; похоть не была смертным грехом.

Когда оглядываюсь вокруг на все эти тела и обнаженную кожу, выставленную напоказ, на ум приходит едкая мысль о том, как две тысячи лет религиозных запретов повлияли на цивилизацию. Когда-то телу поклонялись и не смотрели на него как на развратный сексуальный инструмент, слова «нет», «не смотри», «не трогай», «не желай» превратили человеческую анатомию в самое греховное желание современного мира.

Каждый хочет попробовать что-то запретное.

Если только у людей нет более высокой цели — такой, которая делает их невосприимчивым к искушениям.

Таким образом, это не мой любимый вид тусовки. Я вообще не «тусуюсь». Может, следовало взять кого-нибудь с собой, чтобы выглядеть менее подозрительным, менее похожим на подонка. Но опять же, время.

Которого у меня недостаточно, чтобы тратить его впустую.

В свои тридцать семь я живу уже 13 608 дней. У меня хорошее здоровье, так что, если я умру от естественных причин, то останется примерно 15 592 дня в запасе… только если мой разум продержится до восьмидесяти лет.

Отец умер от сердечного приступа в шестьдесят четыре. Мужчины со стороны матери боролись с раком яичек. Я регулярно прохожу обследования, кровяное давление в норме. Избегая любых непредвиденных заболеваний или несчастных случаев, я мог бы увеличить продолжительность своей жизни на несколько дополнительных лет.

На разработку лекарства осталось минимум тридцать пять лет.

Среднестатистическому человеку тридцать с лишним лет могут показаться достаточным сроком, но, когда речь идет о научном прорыве, целой жизни вряд ли хватит.

Когда я мысленно разбираю математику, чувствую, как кто-то похлопывает меня по плечу. Смотрю на женщину в черном платье справа от меня.

— Ты глубоко задумался, — говорит она. Ее ресницы густо подведены черной тушью, улыбающиеся губы красные и пухлые. Платье облегающее и не оставляет простора для воображения.

Выигрывая время, я делаю еще один глоток содовой. Затем:

— Мне это неинтересно, — обращаю свое внимание на входную дверь ночного клуба. Я простоял в очереди два часа, чтобы попасть внутрь. И слежу за каждым проходящим мимо человеком.

Я едва слышу ее обиженный смешок из-за грохочущей музыки, но слово «мудак» прекрасно различаю, когда она стремительно уходит.

Уверен, что она идет к своим подружкам, чтобы пожаловаться на придурка, который ее отшил, и справедливо. Она мне со своими подругами не нужна. Первым шагом в научном методе является идентификация.

Я пойму, когда увижу.

Еще через несколько минут вышибала отцепляет бархатную веревку и впускает группу людей в костюмах. Четверо мужчин в черной деловой одежде, сшитой на заказ. Богатые. Важные. Это возбуждает мой интерес, и я наблюдаю, как они ведут шестерых девушек в VIP-зал на секции повыше.

Я наблюдаю за ними, пока они заказывают напитки. Наблюдаю, когда они лапают женщин. Эта обстановка тоже не для них… но они здесь не для того, чтобы цеплять девочек, как любой другой одинокий мужчина, который отваживается пойти в ночной клуб. И девушки здесь не для того, чтобы их пикапили. Им уже заплатили за ночь. Они сопровождающие.

Внимательный наблюдатель увидит, что эти люди празднуют. Я беру свой напиток и прокладываю путь сквозь танцующие тела к другому концу клуба. VIP-зону отделяет веревка, и еще один вышибала охраняет этот пост.

Улыбаюсь коренастому мужику. Его лицевые мышцы словно вырезаны из стали. Я не пройду мимо него незамеченным. Вместо этого я занимаю пустое место на кожаном диване прямо под приподнятой VIP-зоной. Единственное, что отгораживает важных персон, — это черная металлическая решетка; она не звуконепроницаема.

Я улавливаю обрывки их разговора, но этого недостаточно, чтобы сделать вывод. Они сделали ставку на какую-то драку, их кандидат победил. Они планируют спустить кучу денег сегодня вечером. Разочарованный, я откидываюсь на спинку мягкого сиденья и жду.

Дело вот в чем: я ищу определенные черты характера. Для меня было бы проще и гораздо мудрее найти эти качества и модели поведения в менее заметном месте. Типа, в приюте для бездомных. Или в глухом переулке. Мало кто замечает, когда пропадает бродяга.

Но этим вариантам недостает тех характеристик, которых я жажду больше всего.

Отсутствие эмпатии.

Внешнее очарование.

Грандиозное чувство собственного достоинства.

Поверхностный аффект.

Такие люди более склонны подниматься по корпоративной лестнице, чем прозябать в переулке. Пренебрежение к человеческому состраданию выделяет их из толпы, дает инструменты, необходимые для достижения больших высот, как у хирурга или генерального директора компании из списка «Fortune 500^9».

Как мои друзья в VIP-зале.

И когда границы расширяются еще больше, появляется важнейший криминальный элемент. Поскольку человек уже считает, что он выше закона, и правила к нему неприменимы, он без колебаний нарушает их, чтобы оправдать свою цель.

Стакан с содовой скользит по столешнице, я сосредотачиваю на нем внимание. Конденсат скапливается вокруг стекла, создавая эффект всасывания. Отвлекшись, я рассеянно двигаю стакан из стороны в сторону и чуть не упускаю свой шанс.

Один из мужчин в костюме проходит мимо меня в бар. Его сопровождает одна из девушек. Я покидаю свое место, беру содовую и направляюсь к ним.

Когда он подзывает бармена, я протискиваюсь к парочке у стойки. Слышу, как он заказывает мартини, и делаю то же самое.

— Грязный^10, — добавляю я. Девушка со светлыми волосами бросает на меня настороженный, любопытный взгляд.

На мгновение я застигнут врасплох. Сказать, что она красива, было бы неудачной попыткой ее описать. Светодиодные фонари придают ее чертам радужный оттенок… она какое-то неземное создание. Богиня из мифа.

Я не из тех, кто предпочитает внешнюю красоту. Хотелось бы думать, что я не настолько поверхностен, но, признаюсь, я ошеломлен. Потому что в ее глазах цвета морской волны есть тяжесть, которая меня поражает.

В груди нарастает боль, и я выпускаю воздух, который слишком долго задерживал.

— Я заметил вечеринку там, наверху, — говорю я ей, стараясь перекричать музыку, но в то же время пытаясь привлечь внимание парня рядом с ней. — Что празднуете?

Она откровенно игнорирует меня, устремив свой взгляд вперед. Обращаясь к мужчине рядом с ней, она нежно касается его руки и шепчет ему на ухо. Тот смеется, и я должен понять намек.

Когда бармен ставит перед нами бокалы с мартини, я с натянутой улыбкой смотрю в свой напиток. Красивая или нет, но эта девушка — эскорт и преграда, которую я должен преодолеть, чтобы достичь своей цели.

— Сколько за ночь? — спрашиваю я прямо.

Мужчина в костюме опускает свой мартини, его взгляд устремляется в мою сторону.

— За нее заплатили, — прямо говорит он.

Я виновато поднимаю руки.

— Не хотел обидеть. Но, черт… посмотри на нее, — я наклоняю голову, пытаясь заставить девушку отреагировать. — Ты можешь винить меня?

Он хихикает. Затем специально гладит ее по обнаженному плечу, демонстрируя свое владение. Она — его собственность, по крайней мере, на эту ночь. Я случайно замечаю серебряное обручальное кольцо у него на пальце.

— Я, конечно, не виню, — он поправляет манжету своего костюма, демонстрируя «Ролексы». 40 мм. Устричная сталь. Прямо как у меня. — Однако не хочу показаться грубым, но ты вряд ли можешь себе это позволить, друг мой.

Это. Не Её.

Я глубокомысленно киваю, потягиваю мартини и наблюдаю за девушкой. Любая эскортница, у которой есть хоть капля мозгов, извлекла бы выгоду из такого развития событий. Я видел, что девушек в их компании больше, чем мужчин, что пошло бы ей на пользу. Больше спонсоров в компании, больше денег, которые можно будет с них поиметь.

Ну же. Посчитай сама.

— Позвольте мне угостить вас выпивкой, — говорю я и поднимаю руку, привлекая внимание бармена.

Мужчина качает головой.

— В этом нет необходимости…

— Я настаиваю. Мне редко выпадает возможность пообщаться с такой прекрасной компанией, — я поднимаю подбородок в сторону бармена, подавая ему знак. — Еще два мартини, — говорю я, затем смотрю на своего нового друга. — Грязный?

— Конечно, почему бы и нет? — говорит он.

Его ответ меня раздражает. Я заметил, что оба их мартини — неразбавленные, с лимоном. У моего подопечного не должны быть такие пассивные критерии. Начинаю заказывать напитки, когда заговаривает девушка.

— Сухой. Лимонный твист^11, — она говорит это прямо бармену.

Мой взгляд остается на ней, пока я обращаюсь к бармену. Я думал, эскортница должна быть покладистой.

— Вы слышали леди, — я лезу в задний карман за бумажником и достаю кредитную карточку. Дважды думаю об уликах, и откладываю карту в сторону, пересчитывая наличные.

Делаю глоток грязного мартини.

— Ты выглядишь знакомо, — говорю я девушке. — Я тебя откуда-то знаю?

— Сомневаюсь в этом, — она растрепывает завесу светлых волос между нами.

У меня возникает внезапное и инстинктивное желание откинуть ее волосы назад. Мне хочется увидеть ее глаза. Вместо этого я обхватываю рукой дно бокала.

— Итак, сколько ты берешь за целую ночь? — я настаиваю сильнее.

— Ты чертовски прямолинеен, — твердит мужик. Однако его улыбка говорит о том, что он больше не оскорблен. Он изложил факты. Ему нравится владеть своими игрушками, и он ими не делится. Теперь я просто развлечение.

С этим можно работать.

— Я серьезно, — говорю я. — У тебя должна быть подруга… — я бросаю взгляд через плечо в сторону VIP-зоны. — Хочу знать, насколько я обеднею на утро, и стоит ли оно того, — я прикладываю руку к сердцу. — Если она такая же красивая, как ты, уверен, это будет того стоить.

Когда перед ними ставят напитки, девушка отодвигается от бара.

— Встретимся там, Эриксон.

Я смотрю, как она неторопливо уходит со своим напитком.

— Не любят, когда их так публично спрашивают, — говорит Эриксон. Он допивает свой первый мартини, прежде чем взять второй. — Спасибо за выпивку, но я пойду за ней.

Я приподнимаю бровь.

— Даже если платим, все равно расплачиваемся. Такие вот девушки, да?

Он смеется.

— Мудрые слова, — его светлые глаза оценивают меня. — Может, присоединишься к нам? У нас достаточно цыпочек, чтобы составить тебе компанию.

Я решительно отхлебываю свой мартини.

— Я буду рад. Спасибо.

Он протягивает мне руку.

— Эриксон Дейвернс. Корпоративный говнюк.

Принимаю рукопожатие.

— Хантер Лоусон. Просто обычный говнюк, — к счастью, у меня всегда есть наготове фальшивое имя.

Он издает еще один смешок и уводит меня прочь от бара. Мне удалось повысить самооценку Эриксона. Может, ему нравится идея держать меня при себе, чтобы я выставлял напоказ его богатство или развлекал его, как будто шестеро эскортниц не могут с этим справиться.

В любом случае, я перешел на следующий уровень, где крайне важно собрать как можно больше данных, и как можно быстрее. Это мой отборочный этап. Нужно определить, есть ли здесь то, что я ищу, а затем двигаться дальше. В идеале, не оставляя никакого неизгладимого впечатления о себе.

Когда мы подходим к бархатному канату, вышибала окидывает меня суровым взглядом. В конце концов, он отцепляет веревку, решительно впуская меня внутрь. Я достоин быть в этой зоне… пока что.

Эриксон кратко знакомит меня со своими коллегами. Девушек не представляют. Брэкстон Фальконе — главный финансовый консультант фирмы Эриксона — предлагает мне сесть рядом с ним вдоль Г-образных диванов.

— Итак, какова твоя история, Лоусон? — спрашивает меня Брэкстон, разглядывая брюнетку в мини-юбке с блестками, вызывающе танцующую перед нами.

Я провожу ладонями по своим бедрам, обтянутым джинсами, и выдыхаю.

— На самом деле, никакой истории. Я пришел просто повеселиться.

— Молодец, — он хватает брюнетку за попку и сажает ее к себе на колени. Она хихикает и продолжает тереться о него в импровизированном приватном танце. — У меня такой же план.

Пока гремит музыка и пульсируют огни, я быстро оцениваю мужчин за столом. Все, кроме одного, носят обручальные кольца. Выглядят так, словно только что пришли из офиса; вероятно, они редко надевают что-либо, кроме строгих костюмов.

Подшучивают над сегодняшним боем — подпольным боем ММА, насколько я понял, — и заводят разговоры о политике. Но в остальном мне не на чем сосредоточиться. Клубная музыка резко меняет темп на медленный, более соблазнительный, и блуждаю взглядом по блондинке, которая была в баре. Она сидит рядом с Эриксоном, но не вертится в танце, как остальные члены ее стаи.

Девушка откинулась на спинку сиденья, скрестив длинные ноги, ее облегающее черное платье с разрезом сбоку демонстрирует полоску кожи. Все мельтешат вокруг нее, но она остается неподвижной, от нее вибрирует поток собственной частоты.

Для среднестатистического мужчины, обычного наблюдателя, она сексуальная эскортница, соблазнительница. Однако, если присмотреться повнимательнее, то можно понять, что она сторонится остальных. Она не вписывается в окружение.

И, хотя она старается быть скрытнее, я замечаю, что ее внимание сосредоточено на напитке Эриксона. Каждый раз, когда тот поворачивается, чтобы сделать замечание кому-нибудь из своих приятелей, она смотрит на его мартини.

Ее хищный взгляд захватывает меня. Попался. Но я не отворачиваюсь. Я удерживаю ее пристальный взгляд, мы оба не ходим разрывать контакт.

— Хочешь потанцевать, малыш?

Одна из дам в облегающем платье возвышается надо мной. Я смотрю на нее снизу вверх и улыбаюсь. Я не могу отклонить ее предложение — это будет выглядеть странно, подозрительно, ведь именно по этой причине Эриксон пригласил меня в VIP-зону.

— Конечно, — говорю я и пытаюсь устроиться поудобнее, когда она начинает двигать бедрами.

Она склоняется надо мной, кладя руки мне на плечи, эффективно закрывая обзор на блондинку.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я.

— Софи, — бросает она. Без фамилии. Имя, скорее всего, фальшивое. Я уже знаю ее профессию. О чем разговаривают с эскортницами, когда они трутся о твой член?

Рядом со мной у Брэкстона нет такой дилеммы. Ему комфортно в своей стоической натуре, и он откидывается еще дальше, позволяя девушке взять инициативу в свои руки. Я пытаюсь подражать его позе и хладнокровному поведению, пользуясь тишиной, чтобы понаблюдать.

Все здесь поглощены выпивкой и танцующими девушками. Это не идеальная среда для распознавания черт характера. Мне нужен провоцирующий инцидент, чтобы вызвать реакцию — то, что я могу масштабировать и измерить.

— Ох… — девушка у меня на коленях вздрагивает. — Ты возбужден, малыш? Что это…? — ее рука тянется к моему карману, и я понимаю, что она имеет в виду мои часы.

— Это ерунда, — ловлю ее за запястье. Она соблазнительно улыбается, затем снова начинает покачивать бедрами. Я засовываю часы поглубже в карман, замечая, что блондинка изучает каждое мое движение.

Как будто боги услышали мою мольбу, Эриксон переключил внимание на свою спутницу. Он готов играть. Я наблюдаю, как он обнимает блондинку за плечи, кладет ладонь ей на бедро. Затем двигается на дюйм выше.

Девушка кладет свою руку поверх его, останавливая движение. Интересно. Однако Эриксона не так забавляет ее странное поведение. Он раздвигает ее колени и проводит рукой по внутренней стороне бедра.

Мои плечи напрягаются. Пока никто не заметил их перепалку, девушка хватает его за галстук и притягивает к себе. Происходит обмен репликами шепотом, во время которого Эриксон улыбается, хихикает, затем возвращается к своему напитку и мужику справа от себя.

Я рискну.

— Кто твоя подруга? — киваю на блондинку.

Девушка, сидящая на мне, ухмыляется.

— О, тебе нравятся блондинки, — так случилось, что она брюнетка. — Я ее не знаю, малыш. Ее зовут Лайла, но она не из нашей компании. Этот парень сам заказал ее. Думаю, он хотел чего-то особенного.

Разве не все мы этого хотим?

Песня заканчивается, сменяясь более быстрым треком, и я киваю в знак благодарности эскортнице. Блондинка — Лайла — прищуривается, глядя на меня через стол, затем вежливо извиняется. Она хватает серебристый клатч с соседнего сиденья и выходит из кабинки.

Она не часть стаи, волчица-одиночка. Все остальные эскортницы из той же компании, но, по-видимому, Эриксон арендовал свою спутницу в другом месте — почему? Он хотел более напористую, доминирующую сопровождающую? Нет, я сильно сомневаюсь в этом. Все в его личности говорит о том, что он любит все контролировать.

Основываясь на своих знаниях, могу выдвинуть общую гипотезу:

Лайла действительно обладает некоторыми желаемыми характеристиками, но наше короткое время, проведенное вместе этим вечером, не позволит провести полную оценку по шкале «Грязной дюжины» — психологической оценке двенадцати наиболее выдающихся черт, позволяющей определить, подходит ли человек темной триаде^12.

Макиавеллизм^13.

Нарциссизм.

Психопатия.

Я бы предположил, что все эскортницы демонстрируют склонность к макиавеллизму. Им нужен определенный уровень манипулятивной тактики, чтобы контролировать свою клиентуру. Это просто инстинкт самосохранения.

Но учитывая две другие черты в триаде, каков ее результат?

Психология никогда не была моей сильной стороной. Математика — моя зона комфорта, и я довольно быстро подсчитываю. Макиавеллизм = 8; Психопатия = неизвестна; Нарциссизм = 7.

Это не точный результат, но оценки достаточно высоки, чтобы вынудить меня вскочить со своего места и броситься за ней вдогонку.

— Извини, — говорю я девушке, и она неторопливо направляется к другому члену компании, пока я догоняю Лайлу.

Я достаю свой телефон. В этой части клуба темнее, и мой дисплей становится маяком, когда я нажимаю на приложение и поспешно запускаю сканер. Теперь гораздо сложнее сканировать информацию о SIM-карте, поскольку телефоны стали цифровыми, а сигналы зашифрованными. Однако в системе есть изъян, и если кто-то знает, как его использовать, то это все еще возможно. В местах с высокой посещаемостью, таких как ночной клуб, аналоговые станции используются в качестве резервных, чтобы не допустить переполнения.

С помощью правильного программного обеспечения можно настроить таргетинг на мобильный телефон и собрать его идентификационную информацию.

В VIP-зале есть отдельные туалеты. Я замечаю Лайлу, выходящую из женского, и иду в том направлении. Узкий коридор отделен от основной зоны, создавая иллюзию уединения.

— Лайла… — зову я. Когда она не отвечает, я становлюсь прямо у нее на пути. — Тебя не так зовут.

— Ты очень проницательный, — она засовывает клатч под мышку и расправляет плечи. — Ни одна из девушек не назвала свое настоящее имя.

Ни одна из девушек. Как будто она одна из них.

— Тогда как тебя зовут? — требую я.

— Называй меня, как хочешь, малыш, — выпаливает она в ответ.

Мой рот неодобрительно кривится. Эта фраза ей не подходит. Мое присутствие здесь беспокоит ее. По какой-то причине я мешаю.

Подхожу ближе и засовываю телефон в передний карман.

— Я заметил, что ты через силу развлекаешь своих клиентов.

— Кажется, ты многое замечаешь, — говорит она, намеренно обводя меня взглядом. — Я тоже. Как и тот факт, что тебя зовут не Лоусон. Судя по твоей кредитке, Алекс.

Горячая искра пробегает по моей спине, разряд электрического возбуждения. Ее оценка выросла на балл в моих глазах.

— Ты чрезвычайно наблюдательна, — говорю я. — Может, мне тоже некомфортно называть свое настоящее имя.

Она прищуривается. Не верит мне.

— Смотри. Мое время лучше тратить, развлекаясь наедине. За это мне платят клиенты. Которые, — она делает вид, что смотрит на мою одежду, — к сожалению, выходят за рамки твоего ценового диапазона, — она сурово оглядывает меня. — Тебе лучше уйти, кем бы ты ни был.

Эти глаза… этот пристальный взгляд… нервирует.

Я наклоняюсь к ней и понижаю голос до едва слышимого шепота.

— Ты не шлюха.

Ее кроваво-красные губы приподнимаются вверх, улыбка обезоруживает.

— Это должно быть комплиментом?

— Ты не эскортница, — уточняю я. — Ты что, работаешь под прикрытием? ФБР? Пытаешься уничтожить эскорт-компанию, подпольные бои ММА? Или это как-то связано с Эриксоном и его фирмой?

Ценность хищника недооценена. Я не из тех, кто принимает хищников как должное. Ее навыки намного превосходят навыки девушки, продающей физическое удовлетворение. Какова бы ни была ее цель сегодня вечером, она точно не пришла сюда доставлять удовольствие мужчинам. Кажется, я оказываю Эриксону услугу.

Наш момент прерывается, когда из-за угла выходит парень. Лайла пользуется возможностью, чтобы придвинуться ко мне на дюйм ближе. Ее тело прижимается к моему, ее изгибы идеально повторяют контуры моей фигуры. Она отвлекает меня во всех неправильных смыслах, и она это знает. Использует свое тело как оружие.

— В чем бы ни заключалась твоя изюминка, — говорит она. — Мне это не нравится. Может быть, Софи или кому-нибудь из других девушек будет интересно.

— Не думаю, что Софи в моем вкусе, — нет, никто из них мне не нужен. Я нашел то, что искал.

Первым шагом в научном методе является идентификация, и я только что нашел свой новый объект. Трепет разливается в крови, когда я смотрю в глаза психопатке.

Это она.

— Поверь, — говорит она. — Я точно не в твоем вкусе, — когда она поворачивается, чтобы уйти, я хватаю ее за руку, и это ошибка.

Осознание приходит с шоком — буквальным ударом током, который посылает импульс в двадцать тысяч вольт в мое тело.

Я падаю на пол, мое тело сотрясается в судорогах. Смотрю на нее снизу вверх, слишком поздно замечая маленький электрошокер в ее руке.

Господи. Это было неожиданно. Каждую мышцу моего тела сводят сильные спазмы. За болью следует внезапное и резкое ощущение позыва к рвоте. Затем, так же внезапно, пытка прекращается.

Когда мои мышцы начинают расслабляться, я делаю размеренные вдохи, думая о том, чтобы подняться на ноги, только моя реакция медленная. Она оказывается рядом в считанные секунды, и что-то больно щиплет в руке.

Красавица со смертоносными движениями нависает надо мной, ее пронзительные зеленые глаза смотрят вниз с бессердечным пренебрежением, и мой мир погружается во тьму.

ГЛАВА 4

ОБЛОМЩИК

БЛЕЙКЛИ

Мудак.

Тащить труп гораздо сложнее, чем можно себе представить. Пол в VIP-зоне устлан ковром, что делает задачу по перемещению безжизненного тела этого парня практически невыполнимой.

Нет, он не умер, но я бы не испытывала никаких угрызений совести, если бы доза остановила его сердце. Просто чтобы удостовериться, я прижимаю два пальца к его шее и проверяю жизненно важные показатели. Сердцебиение ровное, пульсирует под кончиками пальцев.

Я запихиваю мини-электрошокер и шприц в клатч и кладу ему на грудь, хватая за обе лодыжки.

— Давай же, муд… — я сильно дергаю и приподнимаюсь. Слишком много времени уйдет протащить его до мужского туалета, но нельзя, чтобы Эриксон или кто-то еще обнаружил его в таком виде. Этот парень — кем бы он, черт возьми, ни был — уже изрядно испортил сегодняшний вечер.

Почему он здесь? Чего он хочет? Кто его послал? Моя предыдущая цель, жаждущая мести? Жена Эриксона проверяет меня?

Сейчас нет времени на расследование. Мне просто нужно, чтобы он заткнулся и свалил. Я нахожу кладовку рядом с мужским туалетом, которая используется для всяких принадлежностей и чистящих средств. Широко распахиваю дверь и каблуком запихиваю мужика в маленькое пространство.

Он приземляется на бок, раскинув руки и ноги. Я быстро осматриваюсь, затем приседаю и роюсь в его кармане в поисках удостоверения личности или телефона. Хочу знать, кто такой этот странный Алекс, поскольку я смогла разобрать только имя на карте.

Что-то нащупываю… и достаю серебряные карманные часы.

Они старые. Может быть, антиквариатные. Пожимаю плечами и кладу их в свой клатч. Считайте, что это налог на придурков. Не успеваю перевернуть его, чтобы обыскать другой карман, дверь туалета распахивается. Я закрываю кладовку и поправляю платье. Улыбаюсь парню, который бесстыдно разглядывает меня.

Бросаю взгляд назад, на кладовку. Проклятье. В конечном счете, решаю, что работа важнее. А то моя цель начнет задавать вопросы о своей пропавшей сопровождающей.

Направляясь в главный зал, я замедляю шаги, давая себе время пересмотреть план. Я должна увести Эриксона подальше от клуба. Поскольку я не могу допустить, чтобы тот мудак проснулся и испортил нашу вечеринку, лучше перенести празднование в другое место. Быстро роюсь в клатче и достаю флакон. Другой возможности у Эриксона выпить мартини сегодня не будет.

Шприц, который я вонзила в руку Алекса, был очень действенной запасной мерой для Эриксона, просто на всякий случай. Поскольку запаса у меня больше нет, я рассчитываю, что мешанины из ГОМК^14 во флаконе будет достаточно.

Нужно продолжать или все прервать.

Первая часть плана уже должна быть выполнена, но я не могла подсыпать наркотик в напиток Эриксона, ведь тот парень не сводил с меня глаз. Что снова заставляет задуматься, кто он такой, черт возьми, и чего хочет.

Я беру флакон в ладонь, проскальзываю за сиденье и обнимаю Эриксона за широкие плечи.

— Я уже не могу терпеть, — шепчу я ему на ухо соблазнительным голосом.

Он ставит свой бокал с мартини на перегородку между сиденьями и касается моей руки.

— Уйдем, когда я захочу. Постарайся развлечь себя.

Мои плечи напрягаются. После той стычки я не могу сохранять свой покладистый вид. Я прислоняюсь к нему и прижимаюсь губами к его шее, все это время, не сводя взгляда с остальных. Затем ловко провожу рукой по его бокалу с мартини и выплескиваю содержимое флакона.

— Хорошо, малыш. Я готова, когда будешь готов и ты, — я отстраняюсь, мне требуется несколько секунд, чтобы взять себя в руки, и выпрямляюсь на своем месте рядом с ним.

Эриксон должен начать ощущать ГОМК через несколько минут. Это достаточно сильная доза, чтобы он просто показался своим друзьям нетрезвым, но он будет очень податливым. Я отведу его в офис, где смогу получить доступ к его компьютеру и другим системам компании.

Я могла бы разыграть всю эту шараду и просто вломиться в здание, но по большей части мне нравится сохранять свою работу на юридическом уровне. Избавляет от головной боли, связанной с полицией и судебными разбирательствами.

Смотрю на время на экране своего телефона, вспоминая про часы в сумочке. Когда та девушка терлась об Алекса, я заметила, что он с какой-то защитой отреагировал. Эта вещь важна для него. Пока Эриксон наблюдает за двумя девушками, трущимися друг о друга в такт хаус-музыке, я достаю карманные часы и открываю их щелчком.

Обычный циферблат с оловянными стрелками. Секундная тикает. В часах нет ничего особенного, но что я вообще знаю о часах или антиквариате? Позже поищу в интернете.

Голова Эриксона начинает раскачиваться, его глаза затуманиваются. Я убираю часы в сумочку и двигаюсь к нему, провожу кончиками пальцев по его затылку. Он наслаждается, наркотик, текущий по его венам, делает каждое прикосновение более интенсивным и приятным.

Он протягивает руку и кладет ладонь мне на бедро.

Знаю, его прикосновения должны вызывать отвращение, и на каком-то поверхностном уровне так и есть. Но это работа. К счастью, мне не нужно бороться с эмоциями, чтобы оставаться сосредоточенной на деле. Поэтому я и хороша в том, что делаю.

— Я хочу тебя, — говорю это достаточно громко, чтобы он мог расслышать меня сквозь музыку и наркотическое состояние. Его рука начинает ползти вверх, и я останавливаю его движение. — Не здесь. Пойдем.

После недолгих уговоров последовать за мной мы покидаем VIP-зону. Крепко сжимая его руку, я направляю его к лестнице… где он останавливает меня.

Он тащит меня в нишу между VIP-секцией и балконом. Ну, только не это.

— Мне нравятся твои волосы, — он зарывается в них пальцами, хватает прядь, сильно дергая.

— Эриксон… — я воркую его имя, когда он прижимает меня к стене. — Давай поедем туда, где сможем побыть одни.

Он опускает голову мне на шею, оставляя небрежный след поцелуев вдоль линии декольте и плеча.

— Мы одни, — настаивает он.

Не желая устраивать сцену, я кладу руки ему на грудь.

— Чуть приватнее, — подчеркиваю я.

Он застывает. Его хватка на моем затылке крепко сжимается. Черт. Возможно, я потратила шприц не на того человека. Мои мысли возвращаются к выкидному ножу, который я ношу в сумочке для дополнительной защиты.

Его глаза находят мои, и в светлых оттенках закипает гнев. Его пальцы впиваются в волосы, он запрокидывает мою голову назад.

— Делай, что я говорю, сука, — его свободная рука дергает за подол моего платья и тянет его вверх.

Предполагалось, что ГОМК ослабит его. Либо это было недостаточно действенно, либо у Эриксона произошла не та реакция — как будто препарат высвободил внутри него еще более зловещее существо.

Как бы то ни было, этого не может случиться.

Его пальцы неуклюже рыскают между моих бедер, и я сопротивляюсь. Сумка падает на пол, я поднимаю руки, чтобы разорвать его хватку. Взмахиваю туда-сюда, но он твердо настроен.

Он просовывает колени между моих ног и прижимается своим телом к моему, предотвращая вторую попытку.

— О, тебе нравится, когда грубо, детка. Я могу быть грубым.

Совершенно неуместно я закатываю глаза. Ничего не могу с собой поделать. Что может быть хуже насильника? Насильник, который цитирует банальные фразы.

Он ударяет меня затылком о стену, перед глазами все расплывается. Я чувствую, как рвется материал вдоль разреза платья; его жадные руки ласкают мою задницу. Я должна найти выход из этой ситуации, который не поставит под угрозу работу, но инстинкт самосохранения встает на дыбы.

Я поднимаю руки к его лицу и вдавливаю большие пальцы в глазницы.

Он воет и пятится назад. Пока пытается прояснить зрение, я подхожу и для пущей убедительности бью его коленом по яйцам, потом забираю сумочку и сбегаю.

Дерьмо. Дерьмо, дерьмо, дерьмо.

Спускаюсь по лестнице и пробираюсь сквозь кружащиеся тела, не оглядываясь.

Это пиздец.

Прежде чем покинуть клуб, я один раз оглядываюсь в сторону VIP-зала. Не замечаю Эриксона и не вижу того чертова мудака, который с самого начала все испортил.

Меня так и подмывает подойти прямо к кладовке и потребовать ответов. Или вогнать трехдюймовый каблук туфель от «Луи Виттон» ему в яйца. И то, и другое сейчас доставило бы мне равное удовлетворение. Но это не входит в план действий на случай непредвиденных обстоятельств.

Мое твердое правило — всегда идти на попятную. Если что-то пойдет не так, убирайся.

Именно этим я и занимаюсь.

Сворачивая за угол продуктового магазина, я поправляю порванный подол своего платья, чтобы не привлекать внимания, затем достаю карманные часы. Нажимаю на верхнюю кнопку, и они открываются. Мигающие огни вывески отражаются от стеклянной поверхности.

Я замедляю шаг, проводя большим пальцем по оловянной штуковине. На обратной стороне — гравировка. Подношу часы поближе, неоновый свет помогает прочитать надпись.

Моему умному брату, единственному, кем я восхищаюсь.

Любопытно. Небольшая подсказка о моем преследователе. Кто ты?

Держусь за часы, пока иду по тротуарам к своему лофту. Толпа быстро поглощает меня, и я исчезаю в море людей, идущих по улицам.

ГЛАВА 5

СБОР

АЛЕКС

Я не сентиментален по натуре. Целая жизнь, посвященная изучению биохимии и биофизики, научила меня тому, что ничто не стоит на месте. Все вокруг нас находится в постоянном потоке эволюции.

Человек не может привязываться к неодушевленным предметам, понимая, что эти объекты потускнеют и деградируют. Шестерни и пружинные механизмы будут ржаветь и выходить из строя. Стекло треснет.

И все же это не избавляет меня от раздражающей потребности дотронуться до своих карманных часов. Словно какой-то части меня не хватает. Разум не может сосредоточиться на работе. Мучительное желание услышать тиканье часов постоянно отвлекает.

Воспоминания — вот в чем корень проблемы. Пока я дышу, пока разум цел, воспоминания привязывают меня к чувствам.

Сам по себе объект незначителен; важно то, что представляют собой часы.

И она украла их.

Поправляю очки в металлической оправе на переносице и перефокусируюсь на экран ноутбука. Обычно я ношу контактные линзы, когда выхожу из дома, как вчера вечером в клубе. Очки слишком самобытны; они создают образ интеллигента. Люди оценивают человека в течение пяти секунд.

Лучше всего получается, если я кажусь непритязательным, ничем не примечательным. Я мог бы сделать лазерную операцию, но на самом деле предпочитаю носить очки, которые защищают мои глаза от синего света экрана, на который я смотрю каждый день часами. Кроме того, поскольку мои глаза жизненно важны для работы, я никому не доверю совать к ним острые предметы.

Эта мысль рождает идею, и я быстро делаю пометку в своем блокноте, потом возобновляю обновление программы. Я сам закодировал ее, поскольку мне требуется программное обеспечение, которое невозможно отследить и которое выполняет определенные функции для моих нужд.

Вторым шагом в научном методе является сбор данных. Сбор информации, фиксирование фактов и находок. Чтобы сделать это, я должен найти свой объект.

Хитрую лисицу, которая носит электрошокер.

Которая притворяется эскортницей.

Которая украла мои часы только потому, что это в её характере.

Я синхронизирую свой телефон с моей зашифрованной сетью и запускаю обновленную программу.

Она ударила меня электрошокером. Мало того, она накачала меня наркотиками. У этой девушки есть темная сторона. Как только я вернулся в лабораторию, то проверил свою кровь. Результаты показали низкий уровень ГОМК, иначе известного как жидкий экстази, при высоком содержании рогипнола, наркотика для изнасилования на свиданиях.

Она не просто хотела сбежать; она хотела меня убрать. Со своего пути.

Я все еще обдумываю этот факт. Но пока я, как идиот, бился в конвульсиях на полу, мой телефон был занят, выполняя за меня кое-какую работу по сбору информации.

Прежде чем встретиться с ней лицом к лицу, я запустил сканер на своем телефоне. Раньше аналоговые системы использовали технологию CDMA для передачи ESN и MIN номера телефона при совершении вызова. Теперь, с внедрением цифровых систем, требуется IMEI телефона — или идентификатор оборудования. Когда-то захват этих данных был довольно простым, тогда все, что нужно было сделать, это перепрошить пустой телефон, чтобы создать клон. С IMEI немного сложнее. Как только получаешь данные, нужно специальное устройство, чтобы клонировать SIM-карту.

Весь этот технический жаргон просто означает, что моя таинственная девушка передала свои данные IMEI, и теперь я использую их, клонируя ее телефон с помощью своего оборудования.

Через несколько минут вставляю SIM-карту, и у меня в руке оказывается копия ее телефона. У нее отключен GSP-трекер, но, к счастью для меня, она скачала приложения, которые тайно фиксируют местоположение. Это немного, но данных для работы достаточно.

Последнее зарегистрированное местоположение ее телефона было точно в многоквартирном доме в Трайбеке. Она часто бывает в этом месте, наводит на мысль, что это, скорее всего, ее дом.

Дорогой. Модный. Трайбека — не тот район, где жила бы типичная эскортница… наверное. Честно говоря, я не слишком много изучал эту профессию и не думаю, что фильм «Красотка» — идеальная основа для теории.

Откидываюсь на спинку своего рабочего кресла. Смотрю на большую белую доску вдоль стены. Вверху, дважды обведенное черным кружком слово «незаметно».

Я мало что храню в своей квартире, только самое необходимое для проекта. Напоминалки, наполовину сформировавшиеся теории и заметки. Ничего, что могло бы привязать меня к рабочему месту — и слово «незаметно» напоминает об этом.

Насколько важна моя таинственная девушка?

Насколько она незаметна, если вообще пытается?

В течение следующего часа я просматриваю ее телефон, электронные письма, просматриваю сообщения о встречах, историю поиска в интернете. Она пошла на все, чтобы скрыть свою личность. Интересно, есть ли у нее второй телефон с личной информацией, но я нахожу достаточно метаданных, чтобы составить общее представление о человеке.

Ее имя: Лорали Блейкли Вон.

Я произношу это вслух, пробую на вкус слоги. На вкус это дорого.

Поиск в Гугл выдает семейное древо Майкла и Ванессы Вон. Старые нью-йоркские деньги, по крайней мере, со стороны отца. Он занимается девелопментом недвижимости. С такой известной семьей мисс Вон — не идеальный объект для исследования.

— Черт возьми, — я сжимаю телефон в кулаке. У меня сдавливает в груди, в голове нарастает давление, и я уже собираюсь захлопнуть пресловутую дверь в голове, когда сквозь шум в ушах прорывается мысль.

Лорали не хочет, чтобы ее знали. Это факт. Она действует под вымышленными именами, носит оружие, таскается за сомнительными бизнесменами.…

Зачем?

По своей психопатической натуре она должна быть привлечена к более рискованным сделкам. Это все, что было прошлой ночью? Способ спрятаться от знаменитой фамилии и испытать немного опасности и волнения?

Я углубляюсь в программу и нахожу удаленное текстовое сообщение от женщины по имени Рошель. Здесь достаточно деталей, чтобы я смог понять, что у Лорали есть подпольный бизнес, который она держит в секрете.

Меряю шагами квартиру, чтобы подумать.

Той небольшой информации, которую я получил с ее телефона, недостаточно, чтобы сделать правильный вывод. Чтобы эффективно определить, является ли она кандидатом или нет, нужно оценить ее лично. Нужно больше времени провести с ней.

Мне просто нужно больше… ее.

И есть два способа добиться этого. Первое: отследить ее телефон. Пойти к ней. Записать ее распорядок дня. Изучить ее. Только на это требуется время.

Второе: идти прямо за ней.

Мной овладевает непреодолимое желание проверить свои карманные часы, и я принимаю, вероятно, самое опрометчивое решение с момента создания этого проекта.

Звоню ей.

— Блейкли, — отвечает она. Ее голос пугает меня. Не знаю, почему; может быть, я не ожидал, что она ответит, или, может, все в точности так, как я помню, эта хрипловатая интонация, от которой у меня мурашки бегут по спине.

Прочищаю горло, заставляя свой мозг сосредоточиться и собрать ту небольшую информацию, которую она мне только что сообщила.

Блейкли. Она называется своим вторым именем.

— У тебя есть кое-что мое, — говорю. — Я хочу вернуть.

В трубке воцаряется тишина. Я слышу ее дыхание, отдаленное гудение клаксонов на заднем плане, слабый звук виолончели, какую-то классическую пьесу — саундтрек ее жизни.

— Кто это? — спрашивает она.

— Ты знаешь, кто, — я делаю паузу, чтобы обдумать свои следующие слова. — Парень, которого ты ударила электрошокером, накачала наркотиками и запихнула в кладовку.

Она смеется. Это удивительный звенящий звук, от которого у меня сжимается желудок.

— О, точно. Тот засранец.

— Ты дала мне прозвище. Как мило.

— Ты схватил меня за руку. В наше время парням следует поучиться манерам.

Электрошокер я могу оправдать в качестве самообороны, но чрезмерная доза наркоты? Для кого это было? Для ее личного использования или для другой ничего не подозревающей жертвы?

— Я бы хотел знать, где мои карманные часы, — я форсирую тему.

Слышу отчетливый щелчок на линии и узнаю звук открывающейся крышки моих часов.

— А я хотела бы знать, откуда у тебя мой номер.

Устраиваюсь в своем рабочем кресле и кладу руку на колено. Когда имеешь дело с психопаткой, важно продумать весь разговор. Часы очень важны. Я дал ей эту власть над собой. Пусть чувствует себя главной… но только с виду.

— Я в некотором роде компьютерный гик, — честно отвечаю я. — Тестировал в клубе новое программное обеспечение для сканирования телефонных данных и совершенно случайно сканировал твои.

Последовала долгая пауза, затем:

— Как тебя зовут? Настоящее имя.

Я колеблюсь всего мгновение.

— Алекс Чемберс.

— Встретимся в «Бин Хаус» на углу Третьей улицы и Бродвей через час, Алекс Чемберс.

Открываю рот, чтобы подтвердить, но она обрывает звонок первой. Я убираю телефон в карман и прокручиваю разговор, мысленно оценивая ее ответы.

Тот факт, что она хочет встретиться, говорит о том, что, по крайней мере, она мной интересуется. Или опасается. Она выбрала общественное место. Учитывая нашу последнюю встречу, в ином случае, я бы обратился с такой просьбой.

Я не настолько самонадеян, чтобы не бояться этой девушки. Страх полезен для здоровья.

Я взломал ее телефон. Знаю, кто она такая. Она достаточно умна, чтобы так же настороженно относиться ко мне, хотя ее психика может трансформировать этот страх в возмущение. Могу продолжать рассуждать о том, как именно будет проходить это взаимодействие между нами, но останавливаю себя. Честно говоря, я никогда раньше не сталкивался с такой личностью, как она.

Она непредсказуема.

Вторым шагом научного метода является сбор информации. Забирая свои карманные часы у Блейкли, я также буду собирать данные, необходимые для следующего этапа.

По пути к выходу я останавливаюсь у консольного столика и дотрагиваюсь до фотографии в рамке, на которой изображены юные девочка и мальчик с улыбающимися невинными лицами.

— Мы подбираемся все ближе, Мэри.

ГЛАВА 6

ТАКОЙ ЖЕ

БЛЕЙКЛИ

Жуткое ощущение, что кто-то наблюдает, покалывает затылок. Оборачиваюсь и вижу придурка из клуба, стоящего в нескольких футах от меня.

— Ты просто, типа… наблюдал за мной?

— Врожденный инстинкт, — говорит он. Направляется к столику, который я выбрала в центре уличного бистро. — Чтобы определить, наблюдают ли за тобой. Тысячи лет эволюции, а мы все еще сохраняем первобытные черты тех дней, когда были добычей более крупного вида охотников. Хотя некоторые обладают этим навыком в большей степени, чем другие.

Я поднимаю бровь. Полагаю, он имеет в виду меня.

Когда он садится на металлический стул напротив, я кладу руки на стол.

— Ты просто кладезь информации.

Он ухмыляется. За пределами тускло освещенной атмосферы клуба мне легче его осмотреть. Он симпатичный. Яркие голубые глаза — такие, в которых женщины теряются. Хотя сегодня он в очках в тонкой металлической оправе. Но они не умаляют эту мальчишескую улыбку с ямочками на щеках, а скорее усиливают его общую привлекательность. Темные волосы растрепаны, словно он часто проводит по ним пальцами. Вероятно, сидя за своим лабораторным столом.

Да, точно так же, как и он, я немного нарыла информации до прихода сюда. Согласно нескольким академическим сайтам, доктор Алекс Чемберс — ученый-биомедик. Эта конкретная область науки анализирует, как работает человеческий организм, чтобы найти инновационные способы лечения болезней. И доктор Чемберс помог разработать какую-то чудодейственную вакцину от ротавируса, которая принесла ему академическую награду.

Я даже не знаю, что это за болезнь, но он, очевидно, спец в своем деле. Интересно, что он думает обо мне?

— Так уж случилось, что я действительно очень богат информацией. Это побочный эффект изолирующей карьеры, — объясняет он. — Мне не хватает умения вести светские беседы.

— Думаю, ты хорошо справляешься, — честно говоря, я презираю светские беседы. Пустая трата времени, и у меня от этого болит голова.

Когда официантка ставит на стол две чашки капучино, я говорю:

— Взяла на себя смелость сделать заказ. Надеюсь, у тебя нет аллергии на молочные продукты.

— Вовсе нет. Спасибо.

Молочные продукты — не его криптонит. Запомнила.

Макаю ложку в пену, наблюдая за ним.

— Итак, чем ты зарабатываешь на жизнь, что позволяет тебе так хорошо — и совсем не жутко — выслеживать девушек из клубов?

Испытываю. Хочу посмотреть, насколько он честен… или, возможно, насколько лжив. Кажется, этот парень может заниматься клонированием людей в роботов. Случайно прочитала, что биологи сейчас это делают.

Он смущенно опускает взгляд на кофе. Проводит рукой по волосам, прежде чем встретиться со мной взглядом.

— Я ученый, — говорит он. — Как уже признался, не очень хорошо общаюсь с людьми. Провожу большую часть своего времени, рассматривая мир через микроскоп. Поход в клуб был актом отчаяния.

На самом деле, так оно и есть для большинства людей.

— Что ты имеешь в виду?

— Хотел поконтактировать с людьми, — говорит он. При этих словах отводит взгляд в сторону, на людей, переходящих улицу.

Это может быть правдой. В его признании есть нотки самобичевания, а грубое поведение прошлой ночью серьезно наводило на мысль о его антисоциальности. По внешнему виду и не скажешь. И все же мне этого недостаточно.

— А взлом моего телефона? — давлю я.

— Да, точно, — он выдыхает. — Я, правда, тестировал приложение, которое сам разработал. Не пытался специально получить доступ к твоему телефону. Лишь тестировал, сколько сетей приложение может взломать в многолюдном месте, — он непримиримо пожимает плечами. — Возможно, в первую очередь, использовал это как способ уговорить себя пойти в клуб. Но это привело меня туда, привело к тебе.

— Ты же не собираешься сказать, что это судьба…

Наклонив голову, он улыбается. Мне нравится, как его улыбка достигает глаз, как очаровательно, по-мальчишески появляются морщинки.

— Знай ты меня, поняла бы, что я никогда бы такого не сказал, — он наклоняется ко мне через стол. — Правда в том, что я не взломал бы твой телефон, если бы ты не украла мои карманные часы. В конечном счете, именно поэтому мы здесь, не так ли?

Возможно, это правда, или он просто хорошо натренирован. Могла бы продолжать допытываться, но теперь мне интересно это приложение. Я бы, и сама не прочь спрограммировать такую вещицу.

И все же что-то кажется не так. Если он и не лжет, то упускает какую-то важную истину.

— А все эти попытки купить меня на ночь…? — подталкиваю я.

При этих словах его рот сжимается в тонкую линию.

— Это было довольно неубедительно, — он прочищает горло и поправляет очки. — Послушай, я признал, что не сведущ в искусстве светского этикета. Думай о прошлой ночи как об эксперименте в области социальных наук. Я пробовал несколько вариантов, проверял теории, искал…

— Перепихон, — перебиваю я.

Мгновение неуверенности, затем раздается смех. Это глубокий звук, исходящий прямо из груди.

— Если говорить так прямо, то да.

— Может, я и не супер-ботаник, доктор Чемберс, но ты не обязан объяснять мне это или пытаться оправдать свою попытку переспать. Я ценю прямолинейную честность.

Он медленно моргает, улыбается своей мальчишеской улыбкой.

— Почему это я должен оправдываться, если ты напала на меня?

Наклоняю голову.

— Ты схватил меня, — говорю я в упор.

— Да, — он понижает голос, когда мимо нашего столика идет прохожий, — и электрошокер был справедливым возмездием. Но мешанина ГОМК?

Я откидываюсь на спинку стула. Точно. Он же ученый. Конечно, он проанализировал вещество в своей крови, которое я ему ввела.

В ответ на мое намеренное молчание он говорит:

— Хорошо. Моя очередь. Кто, черт возьми, носит электрошокер и сильнодействующие клубные наркотики в шприце?

Облизываю губы, оттягивая время. Насколько открытой я хочу быть с ним? Он противник или возможный союзник?

— Я мститель по найму, — выпаливаю я. Какого черта? Мне любопытно посмотреть на его реакцию.

— Угу, — он кивает несколько раз, обдумывая мой ответ. — Теперь это имеет смысл.

Уголок моего рта приподнимается в легкой улыбке.

— Почему?

Он перечисляет причины по пальцам.

— Ты была единственной сопровождающей из другой компании. Тебя раздражало мое присутствие. Предположительно, я был помехой. Ты глазела на мартини Эриксона… в который, как теперь понимаю, должны были попасть наркотики. И самое очевидное: Эриксон придурок. Тот тип парня, у которого есть несколько женщин, жаждущих возмездия.

Я фыркаю от смеха.

— Ты очень наблюдательный.

— Я чувствовал, что в тебе что-то… не так, — продолжает он. — Однако нельзя было сказать с точностью, именно поэтому я последовал за тобой прошлой ночью, — его глаза прищуриваются на меня. — Мне было любопытно узнать о тебе.

Делаю глоток капучино.

— Ну, ты же знаешь, что говорят о любопытной кошке^15.

Его улыбка теплеет, когда он впивается в меня взглядом.

— Не люблю кошек. Слишком дикие.

— Верно, — провожу языком по губам, рассматривая его. Любопытная натура, прямо как ученого. В это я могу поверить. Лезу в свою недешевую сумку и достаю карманные часы.

— Зачем ты носишь с собой старинные часы? — двигаю их к нему по столу.

Он берет часы, и я замечаю, как его тело заметно расслабляется, взяв их в руки. Как я поняла прошлой ночью, этот предмет очень важен для него.

— Сестра подарила, — он открывает крышку. Его пальцы благоговейно прикасаются к циферблату, а голубые глаза изучают предмет. — Перед тем, как умерла, — добавляет он.

Сестра. Это объясняет надпись. Я бы выразила свои соболезнования, но не чувствую необходимость разыгрывать сочувствие. Он воспринял бы это как банальность. И слава богу.

— Итак, это гибристофилия^16? — внезапно спрашивает он, застигая меня врасплох.

— Что, прости?

— Как ты пришла к тому, чтобы заниматься местью, — он кладет часы в передний карман. — Разновидность парафилии, это когда девушку привлекают опасные мужчины, такие как серийные убийцы… или, возможно, придурковатые финансовые консультанты?

— Ух ты. С тобой, правда, неловко общаться, — делаю еще один глоток кофе.

Несмотря на критику в его адрес, крошечная частичка внутри меня такая же. Если бы я не потратила годы на изучение того, как сливаться с толпой, вероятно, была бы еще более неловкой, чем он. Я не могу винить этого парня за то, что он тратит все свое время на изучение методов лечения болезней, а не на манипуляции. Это достойно восхищения.

— Или, может быть… — он передвигает свой стул вокруг стола, поближе к моему. — Дело в самой опасности. Или кто-то обидел тебя. Кто-то близкий. И ты стала обиженкой, стремящейся к праведной мести.

Теперь я смеюсь от души. Он улыбается, наслаждаясь звуком.

— Ничего из вышеперечисленного, — говорю я, отбрасывая с плеч свои недавно выкрашенные волосы. — За это хорошо платят.

Он качает головой.

— Я на это не куплюсь. На самом деле ничто и никогда не связано с деньгами. А еще, после быстрого поиска в Гугл я узнал, что у тебя много денег.

— Семейные деньги, — поправляю я. — Не мои.

Он просто наблюдает за мной, ожидая.

Проводя кончиком пальца по кружке, возможно, впервые в жизни, думаю о том, как оказалась там, где есть. Я не склонна к рефлексии^17.

— Хорошо, — говорю я. — Вот правда. На первом курсе «Брауна» я решила, что колледж не для меня. Мама хотела «поставить меня на место» и лишить всех финансовых средств. Я всегда хорошо разбиралась в компьютерах, а в дарк-нете можно найти множество подработки.

Он поднимает руку.

— Подожди. Просто так? Нет, эй, у меня был вариант поинтереснее.

Я вздергиваю подбородок.

— Наткнулась на объявление о работе в отместку и согласилась, — пожимаю плечами. — Я знала, что у меня это хорошо получится, так и было.

Опускаю некоторые более мелкие детали, например, то, что вызывающая выброс адреналина опасность, окружающая мою работу, — это единственное, что проникает в бесчувственные части меня. Не самая лучшая тема для разговора. По общему признанию, Алекс заставил меня раскрыться больше в первые пять минут разговора с ним, чем с кем бы то ни было еще.

Это осознание любопытно и немного тревожно — и по-своему волнующе. Это совсем другое дело. Давненько я не испытывала ничего подобного.

Его решительный взгляд удерживает мой.

— Возможно, ты самый решительный человек, которого я когда-либо встречал.

— Что я могу сказать? Месть у меня в сущности. Мне это подходит.

— Получается, все дело в деньгах.

Я киваю в знак согласия.

— Иногда все оказывается так просто.

— И что же сделал наш друг Эриксон, чтобы заслужить место в списке?

— Я не обсуждаю клиентов или цели, — говорю я. — Уже промах то, что ты знаешь, кто он такой.

— Ну, давай, — подталкивает он. — Кому я расскажу? Я весь день провожу в лаборатории и разговариваю с молекулами и клетками.

Я не поддаюсь.

— Ни в коем случае. Не следует ввязываться в это, Алекс.

Его губы растягиваются в милой улыбке.

— Что? — спрашиваю я.

— Мне нравится, как ты произнесла мое имя. Звучит так, будто мы друзья.

Я тянусь за своей кружкой.

— Поучись самосохранению, или продолжишь просыпаться в кладовках, — допиваю остатки остывшего капучино.

Он наблюдает за мной, допивая остатки своего кофе. Официантка предлагает нам еще, и я качаю головой.

— Счет, — говорю я. — Спасибо.

— Ты не обязана за меня платить, — говорит Алекс.

— Это самое малое, что я могу сделать, — лезу в свою сумку. — Ну, после того как я накачала тебя наркотиками и все такое, — делаю паузу, держа в руках кошелек. — Хотя ты правда испортил мою миссию.

— Извини за то, что встал у тебя на пути, — говорит он, но хитрая ухмылка показывает, что он ни в малейшей степени не сожалеет.

Я оплачиваю счет и убираю кредитную карту в сумку.

— Было… интересно познакомиться с тобой, доктор Алекс Чемберс. Желаю счастья и постарайся не попасть в мой список.

— Подожди… — он тянется к моему запястью, но в последний момент останавливается. — Прости. Рефлекс. Но я быстро учусь. Никаких прикосновений.

Остановившись, я смотрю на него сверху вниз. Ожидаю.

— Когда я смогу еще раз увидеть тебя? — спрашивает он.

Прикусываю уголок губы. Есть ли у этого парня желание умереть, или ему просто настолько надоела жизнь?

— Я не думаю, что это хорошая идея.

— Почему?

— Алекс… — я вздыхаю. — Послушай, ты умный парень. И, честно говоря, у меня возникает соблазн предложить тебе какую-то денежную компенсацию за приложение, которое ты разработал. Это программа меня интересует. Но…

— Но ты не заинтересован в том, чтобы заводить новых друзей.

— У меня вообще нет друзей. Как и ты, я работаю очень уединенно. И я всем довольна.

Он на мгновение задумывается, затем говорит:

— Но я теперь знаю, кто ты, Блейкли. Знаю, что ты делаешь. Останусь тут… болтаться, в дикой природе.

Я сажусь обратно.

— Ты пытаешься меня шантажировать? Просто для протокола, это ужасный способ попытаться завести друга, — тем не менее, мне любопытно узнать, что, по его мнению, у него есть на меня.

Он наклоняется вперед.

— Тебе придется либо создать совершенно новую личность, либо убить меня, — когда я продолжаю молчать, он неловко смеется. — Прости. Ужасная шутка. Я действительно плох в этом.

— Еще как, — соглашаюсь я.

Он откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди.

— Слушай, тебе же придется разработать новый план мести Эриксону, верно? — он выгибает бровь. — Вряд ли ты сможешь опять заманить его в качестве эскортницы.

Мне не нравится, что он вообще размышлял об этом, но он прав. Сомневаюсь, что Эриксон снова обратится к моим услугам после того, как я оставила его с болючими яйцами. Я должна разработать другую стратегию, чтобы получить доступ к его офисному компьютеру, или вообще придумать новый план мести.

— Это тебя не касается, — говорю я и снова начинаю вставать.

— Выслушай меня, — его широко раскрытые глаза умоляют. — У меня неделя отпуска, и я знаю, что сойду с ума, просто сидя в квартире. Позволь мне загладить свою вину за прошлую ночь. Позволь мне помочь тебе с этим делом.

Я качаю головой.

— Мне не нужна помощь.

— Верю, — он пристально всматривается, в глазах такая глубина, что я завидую. — Но у меня есть несколько программ, которые могли бы подсластить дело.

Я делаю глубокий вдох, обдумывая его предложение. Он ведь выследил меня, а это способность, которая, признаю, требует определенного набора навыков. Я должна была почувствовать угрозу — любой другой разумный человек так и сделал бы, — но была впечатлена. В конечном счете, именно поэтому назначила встречу, чтобы оценить его.

Он определенно умен и обладает уникальными навыками, которые могли бы принести пользу. Я могу использовать его для этой работы… а потом избавиться, если что-то станет странным. Может быть, получу от сделки пару новых интересных программ, чтобы это стоило моего времени.

— Допустим, я подумаю над этим предложением, — говорю я, пристально разглядывая его. — Какая тебе выгода?

Он закидывает руки за голову, расслабленно, непринужденно.

— Не знаю. Волнение. Перерыв в монотонности. То, чего я искал в клубе и чего мне крайне не хватало.

Ладно. Может, я смогу использовать его. Моя идентичность с Эриксоном раскрыта. Начинать с нуля — это деньги, трата капитала, потеря прибыли, — и Эриксон, похоже, действительно проникся этим парнем.

— Что ты знаешь о финансах компании?

Он опускает руки, принимая мой вопрос всерьез.

— Я знаю, как считать. Так что… дай мне день, чтобы узнать остальное.

— Самоуверенно, — замечаю я. Но мне это нравится. Я сама такая же, знаю свои сильные стороны. — Тогда ладно. Надеюсь, я не пожалею об этом, — беру салфетку и записываю местоположение. — Встретимся здесь в полдень. Принеси свои лучшие игрушки.

Возвращаясь в Трайбеку, прокручиваю в голове последние события, выискивая какие-нибудь подсказки, которые я пропустила. Честно говоря, несмотря на его раздражающую назойливость, Алекс мне нравится. А нравятся мне очень немногие люди. Он другой, интересный.

Встряхиваю волосами. Теперь, когда моя личность больше не является секретом, могу вернуться к своему естественному цвету волос. И все же понимаю, что блонд мне начинает нравиться. Это часть непредсказуемых перемен, которые при любых других обстоятельствах расстроили бы меня.

Решаю сохранить новый образ еще на некоторое время. По крайней мере, до тех пор, пока не закончу развлекаться с доктором Алексом Чемберсом.

ГЛАВА 7

ГИПОТЕЗА

АЛЕКС

Царапанье грифеля по странице вызывает покалывание на коже. Пока я работаю над очертаниями лица Блейкли, девушка начинает материализовываться. Это изображение прямо из моего царства памяти. Блейкли сидит напротив меня за столиком в бистро, ее пышные светлые волосы падают на стройные плечи, глаза цвета морской волны пронзают меня до глубины души.

Я веду дневник по каждому предмету. Заполняю заметками, наблюдениями, результатами и набросками. И обнаружил, что, несмотря на работу с данными, визуальное представление помогает увидеть картину в целом.

Поднимаю взгляд от страницы и тупо смотрю на нее, вспоминая черты лица. Загроможденный зданиями горизонт нависает над зелеными верхушками деревьев Центрального парка. Сегодня душно, как и во многие другие весенние дни. В воздухе витает тонкая дымка, которая оседает на моей коже. Чувствую это на вкус, как туман, толстым слоем втягивающийся в мои легкие каждый раз, когда делаю вдох.

Я расположился на скамейке у входа в парк, передо мной раскрыт дневник, и я трачу еще несколько минут, чтобы набросать прекрасное лицо Блейкли. Знаю, что она наблюдает за мной. Я прибыл сюда на пятнадцать минут раньше и почувствовал тот момент, когда холодные, как камень, глаза поймали меня в ловушку ее проницательного взгляда.

Она оценивает меня. Несмотря на то, что разрешила «сопровождать ее», она до конца не уверена, что это был правильный выбор. Мне пришлось воззвать к ее жадной натуре, чтобы зайти так далеко. У меня есть то, что ей нужно; заманчивая программа, которая интригует хакера в ней.

Если я и не убедился в ее натуре после того, как проснулся в кладовке клуба с сильной головной болью, то ее признание в том, как она пришла работать в сферу мести, укрепило мою решимость.

Она нуждалась в деньгах. Знала, что может отомстить, и сделала это.

Человек с психопатической предрасположенностью не испытывает таких страхов, как обычный человек. То, что сдерживает нас — страх неудачи, страх успеха, перемен — нормальные виды страха, которые помогают управлять нашим выбором и действиями, не присущи Блейкли.

Отсутствие тревоги толкает ее вперед. Вряд ли ее что-то сдерживает. Она принимает необдуманные, импровизированные решения, основанные на желаниях. Это не значит, что она импульсивна. Скорее, чрезвычайно хитра, сообразительна. Осторожна, когда этого требует ситуация.

Чтобы ослабить ее защиту, мне пришлось преуменьшить свои собственные схожие качества. Я не могу быть конкурентом. Пусть лучше она считает меня неудачником, чем соперником.

Скорее всего, она рано поняла, как отличается от других, что выделяло ее из толпы, люди замечали ее и задавали вопросы. Это может быть слабостью для менее осознающего себя психопата; люди ощущают странные флюиды… и убираются с дороги.

Блейкли была не только осмотрительна во время нашей встречи, она была настороже. Эта девушка возвела высокие стены, чтобы защитить себя от тех, кто не понимает. А это, оказывается, большая часть человеческого населения.

Шаги приближаются по тротуару, раздается глухой стук ботинок. Я проверяю время на своих карманных часах. Ровно полдень.

Закрываю дневник и убираю его в свой брезентовый рюкзак, когда она огибает поворот и направляется к скамейке.

— Ты наблюдаешь за птицами? — спрашивает Блейкли. — Или просто глазеешь на прохожих?

Я улыбаюсь. Из обоих моих взаимодействий с ней я заключил, что она использует сарказм вместо сантиментов. Сентиментальность трудно имитировать. Гораздо легче быть саркастичной. Это хорошее прикрытие для ее психопатии.

— Я веду дневник, — оглядываю ее. Волосы убраны под черную вязаную шапочку. Узкие джинсы из темного денима с утеплителем. Через плечо перекинута сумка с фотоаппаратом. — Ты здесь, чтобы шпионить?

Она наклоняет голову.

— Как ты его заметил? — я смеюсь, когда она садится на скамейку рядом со мной и расстегивает молнию на кожаном футляре. — Эриксон приходит сюда каждое воскресенье, чтобы встретиться с одним из своих крупных клиентов.

Пока она настраивает объектив камеры, я говорю:

— Немного странно встречаться со своим финансовым консультантом в парке, не так ли?

Она подносит камеру к глазу и оглядывает местность.

— Этот клиент немного эксцентричный. И параноик, — останавливается. — Вот и он.

Раздается серия быстрых щелчков затвора, прежде чем она опускает камеру.

— Что ты записываешь в дневник?

Она все еще пытается понять меня, может ли доверять… и насколько.

— Код приложения. Новые идеи. Решение проблем, — я приподнимаю плечи, слегка пожимая ими. — Какая бы мысль ни пришла мне в голову, я не хочу ее забывать, — упираюсь локтями в колени, придвигаясь к ней поближе. — Ты собираешься рассказать мне, что сделал Эриксон, раз попал в твой список?

Пристально следя взглядом за мужчиной в черном блейзере, она говорит:

— Изменил своей жене.

Я издаю издевательский смешок, и она смотрит на меня, приподняв бровь.

— Извини, — говорю я. — Просто думал, это будет что-то немного…

— Ужаснее? — спрашивает она язвительным тоном. — Потому что изменщик не так уж плох?

— Справедливо, — я перевожу взгляд на извилистую тропу. Мужчина в блейзере подходит к другому. С такой точки обзора я могу только предположить, что это, скорее всего, Эриксон.

— Готовь свою программу, — говорит Блейкли, кивая в сторону мужчин. — Нам нужен доступ к телефону Эриксона. Можешь получить его метаданные с такого расстояния?

Я достаю свой телефон и начинаю сканирование.

— Сейчас выясним.

Пока программа выполняет тяжелую работу, я изучаю ее профиль. Блейкли такая милая в дневном свете, словно иллюзия.

Моргаю и перефокусирую свои мысли. Ранее я сделал мысленную пометку, что она, похоже, правша. Это очень важно. Нужно подтвердить, поскольку это имеет отношение к проекту.

— Что миссис Эриксон задумала для своего мужа-изменника? — спрашиваю я.

Блейкли делает еще несколько снимков, затем правой рукой убирает фотоаппарат в футляр.

— Если бы она знала, я бы ей не понадобилась, — она встает. — Пошли.

Я следую за ней к большому каменному сооружению рядом с прудом, где она велит мне «выглядеть беззаботно», пока поднимается по узкой тропинке на вершину. Внизу вдоль мощеной дорожки стоят скамейки, а семья из трех человек забрасывает леску в зеленый пруд.

Подходя к ней, я ставлю свой рюкзак на землю. Она снова достает фотоаппарат, используя объектив, чтобы увеличить изображение Эриксона и мужчины, которые беседуют на берегу пруда.

— Он не просто изменщик, — говорит Блейкли.

Я молчу, ожидая, когда она уточнит.

— Он девиант, — говорит она. — Развлекается тем, что избивает и душит секс-работниц, хотя никого не убивал. Мне известно лишь это.

Я выдыхаю.

— Это гарантирует место в верхней части твоего списка.

Ее рот сжимается в тонкую линию.

— Я не берусь за работу, основываясь на том, насколько объект заслуживает мести. В ином случае да. Он был бы близок к вершине.

— Тогда как ты выбираешь своих жертв?

— У меня есть контрольный список, — говорит она как ни в чем не бывало. — Первоначальная схема для Эриксона включала получение доступа к компьютеру его компании. Но теперь… — она замолкает, провожая взглядом Эриксона, когда тот направляется к выходу из парка. — Может быть, есть лучший способ отомстить за миссис Дейвернс, — она смотрит на меня. — Ты получил то, что нужно?

Я проверяю приложение и удовлетворенно киваю.

— Хорошо, — говорит она.

Наша слежка завершена, я откидываюсь назад и опираюсь ладонями о камень, устремляя взгляд на темный пруд.

— Есть лучший способ отомстить за миссис Дейвернс, например…?

— Например… — она кивает, направив камеру на гору зданий, возвышающуюся над парком. — Видишь «Плазу» вон там? Эксцентричный и параноидальный клиент Эриксона проживает в пентхаусе. Его зовут Брюстер. Именно там происходят их гнусные переговоры и другие события.

Я медленно киваю, осматривая здание. Не очень разбираюсь в архитектуре Нью-Йорка, но не обязательно быть местным жителем, чтобы знать шикарную историческую репутацию «Плазы».

— Почему бы просто не снять комнату, чтобы получить доступ? — я задаю вопрос.

— Конечно, — говорит Блейкли, затем переводит взгляд на меня. — У тебя есть тридцать штук, чтобы выбросить их на ветер?

— Понял, — потрясенный, обдумываю это до конца. — Я мог бы ввести тебя в корпоративную сеть Эриксона. Я знаю, как работают закрытые сети, и даже лучше, если это система «Linux».

Она облизывает губы, обдумывая. Я заметил, что она так делает, когда взвешивает, чего хочет, — хищническая реакция, сексуальный рефлекс, направленный на то, чтобы отвлечь внимание. Интересно, это подсознательная тактика или нет?

— Это привело бы только к его финансовому краху, — она откидывается назад, чтобы присоединиться ко мне, прислонившись к камню.

— Миссис Дейвернс знает об отклонениях во внеклассной деятельности своего мужа? — спрашиваю я.

Она качает головой, ее длинные волосы под шапочкой притягивают мой взгляд, когда развиваются на уровне ее груди.

— Ленора не в курсе. Вот почему я сначала решила, что ее устроит его увольнение.

— Раскрытие его преступных делишек и свинского поведения сделало бы это и даже больше, — говорю я. — Он может отбыть тюремный срок, в зависимости от того, насколько хорошо ты осуществишь этот план. Но тогда его жена узнает, за какого монстра вышла замуж.

Я внимательно наблюдаю за ней, пытаясь уловить аждое изменение ее мимики. Блейкли не может сочувствовать этой женщине или переживать из-за нее; у нее нет эмоциональных способностей. Должна быть другая причина, по которой она хочет довести Эриксона до такой крайности.

— Ленора сильная, — говорит она, рассуждая — или оправдываясь — вслух. — Кроме того, месть должна быть в равной степени сопоставима с преступлением против жертвы, — она смотрит мне в глаза. — Учитывая, какие у Эриксона были жертвы, он заслуживает того, чтобы заплатить за причиненный вред.

Интересно. На первый взгляд, кажется, что она хочет справедливости, но заглянув немного глубже в ее психику, можно обнаружить желание причинять боль. Блейкли — дилер правосудия. Она может утверждать, что все дело в деньгах — и я уверен, эта часть ей тоже по душе, — но, ох… ей нравится заставлять людей страдать.

У меня возникает непреодолимое желание схватить свой дневник и сделать пометку.

Третьим шагом научного метода является выдвижение гипотезы. Создать теорию с предполагаемыми результатами. Я близок к этому, но еще не совсем достиг цели. Прежде чем выдвинуть гипотезу, мне нужна пара ключевых фрагментов информации.

Первое: определить, вызвана ли ее психопатия травмой головного мозга или естественным развитием.

Извечный вопрос о соотношении природы и воспитания.

У моего идеального субъекта не должно быть серьезных повреждений лобной доли, области, отвечающей за эмпатию и импульсивность. Поврежденная кора головного мозга исказит результаты теста. И, честно говоря, я не врач. После всего, что было с Мэри… у меня нет никакого интереса к операциям.

Второе: с кем близка Блейкли? Семья, друзья, деловые партнеры? Сколько времени пройдет, прежде чем кто-нибудь начнет задавать вопросы?

— У тебя нет никакой информации по этому вопросу?

Ее вопрос вырывает меня из мыслей. Приподнимаю очкки, перефокусируя свое внимание.

— Я не судья и не присяжный, Блейкли, — говорю я. — Никогда особо не задумывался о преступлении и наказании. Это никак не влияет на мой распорядок дня. Я не тот парень, чтобы взвешивать этот выбор.

Мгновение она пристально смотрит на меня, затем разражается гортанным смехом.

— Ты такой зануда, — говорит она, и я очарован ее улыбкой. — Ну, я делаю такой выбор почти каждый день, так что в этом вопросе руководствуюсь своим внутренним чутьем. Это никогда раньше меня не подводило.

— Я доверяю тебе, — отвечаю.

Тяжелый звон проносится между нами, отягощенный этими тремя простыми словами.

— Ты недостаточно хорошо меня знаешь, чтобы доверять, — замечает она.

Пожимаю плечами.

— Я начинаю узнавать тебя получше. Это считается.

Блейкли ничего не говорит. Я знаю, что кажусь прямолинейным и невежественным. Просто надеюсь, что моя попытка ослабить ее защиту не слишком очевидна. В данный момент я решаю не нарушать тишину, просто дать нам привыкнуть друг к другу, давая ей понять, что нет необходимости форсировать разговор.

Хочу закрыть глаза, чтобы дать волю другим чувствам. Сквозь запах пруда и городского смога улавливаю слабый аромат ее духов. Ноты кокосового молока и бергамота. Хочу узнать, как это называется. Возникает кайф от ощущения такой физической близости к Блейкли. Воздух между нами заряжен энергией, нагретые молекулы устремляются от ее кожи к моей. Электрический ток притягивает наши тела.

У нее есть природное обаяние.

Это закон сохранения энергии. Энергия не может быть создана или уничтожена, только изменена по форме, и она — сама по себе изолированная система, заманивающая мои клетки слиться с ее в одном огненном взрыве.

Как только я поворачиваюсь к ней, она подается вперед. Вытирает ладони о бедра.

— Нужно уходить.

— Хорошо, но каков план? — я хватаю свой рюкзак и бегу за ней, когда она направляется вниз по тропинке.

Она останавливается возле мощеной дорожки, чтобы посмотреть на возвышающееся готическое здание «Плазы».

— Затащить тебя на чердак в эти выходные.

Я перекидываю рюкзак через плечо, приподняв брови.

— Разве ты не должна спросить, согласен ли я?

— Ты уже согласился, — говорит она и снова трогается в путь. — Ты хотел острых ощущений, вот и получишь, — бросает мне кривую улыбку в ответ.

— Есть какой-нибудь мудрый совет?

— Да. Не облажайся.

ГЛАВА 8

ИЗДЕВКА

БЛЕЙКЛИ

Пробуждающий аромат свежесваренного кофе наполняет мои чувства. Я забираю свой двойной эспрессо у молодого баристы с татуировкой на шее и делаю глоток горячей жидкости, выходя из кофейни.

Алекс ждет меня на углу.

— Ты знала, что в обработанном кофе содержится больше токсинов, чем в любой другой еде или напитке?

Я делаю очень большой глоток, глядя на него поверх бумажного стаканчика.

Его улыбка насмешливая.

— Понял — отстал.

— Да ладно, Билл Най^18. В отличие от тебя, я не в отпуске, так что мне нужна энергия для работы.

Мы переходим улицу по пешеходному переходу, направляясь к многоквартирному дому Алекса. Чтобы использовать информацию, которую его приложение перекачало с телефона Эриксона, нам нужно загрузить ее на новое устройство. Тогда я смогу придумать следующий шаг этого безумного плана.

Обычно я не импровизирую, но мне редко приходится придумывать совершенно новую схему мести в середине работы. Кроме того, держать Алекса в неведении — необходимая мера на данном этапе. Несмотря на его открытость, я никому не доверяю. Он интеллектуал, у которого нет никакого опыта общения с такими людьми, как Эриксон, и негодяями, с которыми тот общается. Это вовсе не огромный недостаток, а скорее, помеха.

Во-первых, прежде чем я позволю Алексу приблизиться к этим людям, мне нужно посмотреть, как он взаимодействует с другими людьми в напряженной обстановке. Если все пойдет по плану, отправлю его прямо в логово волка. Или льва. Или кого-то там.

Нет, я сомневаюсь не из-за совести; я не знаю Алекса. Он не занимает центрального места в моей жизни. Не так, как Рошель или Ломакс. Но если Алекс справится, то станет ценным приобретением в будущем. А если не сможет…

Тогда я просто украду хакерскую программу и запру его в лаборатории.

Черт, мне нужна выгода от этой сделки. В конце концов, он испортил мою миссию. Надо как можно скорее получить окончательный платеж от Леноры.

Поэтому я сомневаюсь в том, стоит ли Алекс такого риска. Я не хочу жертвовать парнем, но если стоит выбор, я всегда выбираю себя.

— Вот мы и на месте, — говорит Алекс, отпирая входную дверь.

Здание, в котором он живет, симпатичное. Не такое красивое, как у меня в Трайбеке, но я и не предполагала, что он живет в настолько минималистичной квартире. Все белое и стерильное, как в научной лаборатории.

Ставлю кофейную чашку на край стола. Осматривая пространство вокруг себя, замечаю другие мелкие детали. Теплые бежевые и коричневые тона. Картины эпохи регентства на стенах. Ни Джексона Поллока, ни какого-либо другого абстрактного искусства в поле зрения. Здесь один темно-серый диван и одно кресло. Квартира имеет открытую планировку, как и большинство городских лофтов, но он хорошо разделил комнаты с помощью материалов, благодаря чему все помещение кажется уютным и просторным.

Алекс выгружает свой рюкзак на деревянный стол в центре гостиной.

— Что? Не этого ожидала?

Я кладу футляр для фотоаппарата и сумку на кресло.

— Я научилась не делать предположений о людях, — говорю я. — Хотя не думала, что ты фанат эпохи регентства.

Он обходит стол, включая мониторы. У него их три.

— На самом деле, нет. Картины принадлежали моей сестре.

Удостоверяюсь, что я правда не утратила способности, о которой сказала. Жду, что он дополнит, но когда он этого не делает, я отключаю телефон и кладу его в сумку. У людей есть дурная привычка мешать. Особенно у Рошель. А я не хочу, чтобы мне мешали.

Я наблюдаю, как Алекс готовит свое оборудование. Он по-другому себя ведет перед лицом технологий. Эффективный, быстрый, ловкий. Представляю, как он часами сидит перед своими экранами, а мир проносится мимо него, пока он сосредоточен на своей работе.

— Ох, — вздыхает Алекс. Он поднимает взгляд от экрана. — Возьми табурет вон оттуда, — он кивает в сторону кухонной зоны. — Думаю, тебе интересно посмотреть, как это делается.

Мне, конечно, интересно. Я работаю в основном с программным обеспечением; хакерством, веб-сайтами, социальными сетями. Аппаратное обеспечение — это другая возможность, с которой мне посчастливилось познакомиться поближе.

Ставлю табурет рядом с его стулом и упираюсь каблуками ботинок в нижнюю перекладину.

— Сколько времени это займет?

— Недолго, — он подключает USB-кабель к порту, которое выглядит как голая компьютерная плата. — Это прототип, который я разработал сам, — говорит он, словно читая мои мысли. — Плохая идея покупать у кого-то такое оборудование, — он поправляет очки.

— Ведь хакер мог бы использовать это, чтобы украсть твою информацию, — заканчиваю я за него.

— Точно, — Алекс нажимает пару клавиш на клавиатуре, и на экране появляется страница, имитирующая Dos. — Я запускаю все из командной строки.

Он пишет серию команд, и в течение нескольких секунд устройство чтения/записи карт памяти быстро работает, клонируя телефон Эриксона на чип.

— Я впечатлена, — наблюдаю, как он вставляет чип в другой телефон. — И я говорю это редко.

Он улыбается.

— Даже не знаю, что делать с этим устройством, — признается он. — Не хотелось бы продавать его хакерам, я не уверен, что кто-то еще не заинтересуется этим.

Любопытно.

— Тогда зачем ты вообще его создал?

Он делает паузу, чтобы посмотреть на меня.

— Интересен сам процесс — получится сделать или нет.

Он говорит так, словно это самая очевидная вещь. Полагаю, для ученого, который занимается теориями и решениями, возможно, так оно и есть. Тем не менее, должна же быть какая-то предусмотрительность. Возможно, именно в этом мы расходимся во мнениях. Я просто не верю в действия без мотива.

Как только клонированное устройство готово, мы тратим несколько минут на поиск сообщений Эриксона. Обнаруживаем удаленные сообщения между Эриксоном и Брюстером, а в самой последней теме обсуждается предстоящее мероприятие подпольных боев.

Завтра вечером.

Моя голова уже вовсю работает, разрабатывая план, но тут заговаривает Алекс.

— О, нет, — говорит он. — Я вижу, как у тебя кружатся шестеренки, и это плохая идея.

Я поворачиваюсь к нему на табурете с решительным выражением лица.

— Я не просила твоего участия. Ты здесь не для составления планов. У тебя есть только один выбор — отказаться или нет, — я выгибаю бровь. — Сдаешься, Алекс?

Он напряженно выдыхает и проводит рукой по волосам. Смотрит вперед, на одну из картин эпохи регентства, висящих на стене.

— Я в деле, — вот и все, что он говорит.

Я изучаю его профиль, снова задаваясь вопросом, что он получит от этого. Он утверждает, что хочет оживить свою скучную жизнь, и все же я узнала благодаря своему интенсивному изучению состояния человека, что люди редко говорят всю правду.

Как давно он потерял свою сестру? Недавно? Возможно, именно ее смерть спровоцировала его внезапное стремление познать жизнь. Верхушка айсберга Алекса невинна, но как насчет тяжести под ней?

Алекс поворачивается ко мне лицом, его тело прижимается ближе к моему…

— Ты хочешь трахнуть меня, — выпаливаю я.

Я ожидаю, что он усмехнется, или сделает обиженное выражение лица, или опровергнет мое заявление. Он не делает ничего из вышеперечисленного. Вместо этого Алекс встречает мой непоколебимый взгляд с вызовом в бледно-голубых глазах.

— Тогда это будет самой безумной и отчаянной попыткой переспать.

Пожимаю одним плечом.

— Я, конечно, не сужу, но мы встретились в клубе, где ты искал развлечений, и ты пытался купить меня на ночь.

Уголок его рта приподнимается в ухмылке.

— Туше, — он снимает очки и кладет их на стол, прежде чем наклониться, оказавшись всего в нескольких дюймах от моего лица. — Что, если ты мне нравишься, Блейкли? Это действительно такая неразумная идея — мы вдвоем?

Эта смелая и самоуверенная сторона Алекса интересна. Не уверена, что он просто проводит новый эксперимент или проверяет теорию, но это кажется убедительным. И я обожаю секс. Подозреваю, мне бы понравился секс с Алексом. Если он справится с этой работенкой, уверена, что будет несколько напряженных, жарких моментов, которые встретят плотский отклик.

Я придвигаюсь к нему ближе, чтобы он мог почувствовать мое дыхание на своих губах.

— Не разочаровывай меня… и не умирай. Тогда посмотрим, к чему все приведет.

Ставлю ногу на сиденье его стула между его ног. Его ноздри раздуваются, голубые глаза темнеют от желания, прямо перед тем, как я сильно толкаю стул.

Он останавливается в паре футов от меня.

— Жестоко, — говорит он, качая головой.

Я встаю и хватаю свою сумку, перекидываю ее через плечо.

— Что?

— Ты жестокая женщина, Блейкли Вон, — его глаза прищуриваются от очаровательной улыбки. — Но я умею быть терпеливым.

— Знаешь фишку об отложенном удовлетворении, доктор Чемберс? Награда всегда намного слаще.

На его лице появляется ослепительная улыбка.

— Ох, я на это рассчитываю.

ГЛАВА 9

ТЕСТ

АЛЕКС

Резкий скрежет лезвия по гранитному камню отдается у меня в спине. Электрическое ощущение, покалывание при каждом движении, пока я затачиваю охотничий нож до тонкости лезвия. Такая безмозглая задача. Необходимая, но утомительная. Дает разуму возможность отвлечься.

От нее.

От яростных зеленых глаз Блейкли. Ее чувственных губ. Редкого смеха, который неожиданно вырывается наружу. Сексуальных ног, которыми она оттолкнула меня…

С моей стороны было бы самонадеянно не рассматривать ее как физическую угрозу. Она сильная, очевидно, имела дело с сомнительными типами в своей работе, поэтому я не сомневаюсь, что она приобрела навыки, необходимые для самозащиты.

А еще у нее нет опасений по поводу сегодняшнего задания. Она решила сорвать подпольный бой ММА без малейших колебаний. Психопатия владеет ее бесстрашной натурой. Она не испытывает страх так, как большинство. Скорее, это второстепенная эмоция, существующая только для того, чтобы обострить чувства.

Я сдуваю пыль с ножа. Четырехдюймовая сталь не выглядит пугающей, но урон, который она может нанести, смертелен. Я прижимаю лезвие к предплечью, чтобы проверить остроту. Срезаю слой волос и омертвевших клеток кожи. Просто так, бездумно, моя ДНК становится частью комнаты. Мертвые клетки сбрасываются, освобождая место для роста новых.

Сколько таких же мертвых у Блейкли?

Сегодня вечером я проверю эту теорию.

Гипотеза первая: Столкнувшись с насилием, Блейкли а) сама прибегнет к насилию, и б) будет использовать меня как инструмент для этого насилия.

Оценка результата поможет оценить ее способности и необходимую подготовку.

Я засовываю охотничий нож в черную кожаную кобуру и пристегиваю ее к лодыжке. Пару лет назад мысль о подобном заставила бы меня съежиться. Я избегал неандертальцев, которые демонстрируют этот вид варварского возмездия.

Но… жизнь любит испытывать нас. Заставляет пересмотреть наши системы убеждений. Я придерживаюсь примитивной идеологии, согласно которой сильный пожирает слабого. Выживает сильнейший. И любое другое подходящее клише.

На моем экране появляется сообщение от Блейкли:

Пора. Встретимся на вокзале.

Я кладу оба телефона в карман, прежде чем направиться к двери. Сегодня вечером все пойму. Прежде чем прикоснуться к фотографии моей сестры-близняшки, я останавливаюсь у кресла. Подношу подушку к носу и глубоко вдыхаю. Аромат сладкого кокосового молока и бергамота захватывает мои чувства. Я ощущаю ее вкус на языке, когда выхожу из квартиры.

У возмездия есть аромат, и он пахнет Блейкли.

Ржавчина покрывает серый склад из оружейного металла, расположенный вдоль Ист-Ривер. Огни тюрьмы на острове Райкерс светятся туманными желтыми и оранжевыми цветами на фоне полуночно-синего неба. Землистый аромат свежего дождя и едкой плесени смешиваются с ночным воздухом, и я растворяюсь в этом мгновении.

Здесь, на окраине города, тихо, что создает ощущение одиночества несмотря на то, что перед складом собирается толпа людей.

До прибытия сюда, мы с Блейкли ждали возле другого склада, теряя терпение, когда Эриксон все еще не получил сообщение о месте проведения боя. Оно, наконец, пришло пятьдесят минут назад. По словам Блейкли, они меняют локацию, и никогда не проводят бои в одном и том же месте два раза подряд.

Мы доехали на поезде до Бронкса, затем такси высадило нас на другой улице. Блейкли хотела взглянуть на это место издалека, понаблюдать за прибывающими людьми. Теперь мы стоим на другой стороне, и Блейкли смотрит на стриженого вышибалу, стоящего на страже у входа в пункт нашего назначения.

Билеты на бой продаются заранее по тайным каналам — каналам, к которым у нас нет доступа.

— Каков план проникновения внутрь? — спрашиваю я.

Она оглядывает толпу, затем кивает на парня в пуховике, стоящего в конце растущей очереди.

— Давай поговорим с ним, — она отправляется в путь, но внезапно останавливается и поднимает руку. — Подожди.

Поворачивается лицом и кладет руки мне на грудь. Она на несколько дюймов ниже, даже на каблуках, и отчетливый аромат окутывает меня. Отвлекающий маневр, который я пытаюсь преодолеть, когда она проводит ладонями вниз по моему телу.

— Ты же не хотела со мной спать, — говорю я самодовольным тоном.

Затем я понимаю, что она ощупывает меня. Пытаюсь отстраниться, но она опускается и задирает штанину мои джинсов. С ловкими рефлексами срывает кобуру с лодыжки.

Поднимаясь на ноги, она достает охотничий нож.

— Господи. Кто ты, Рэмбо?

Я напрягаюсь от ее укоризненного замечания.

— Подумал, что нам может понадобиться защита.

Она обвиняюще выгибает бровь.

— Я — защита, — говорит она. — Нельзя брать оружие в такое место. Они обыскивают. И когда вон тот мясистый вышибала найдет нож, он вышвырнет тебя вон. Очень болезненно.

— Принято к сведению, — я наблюдаю, как она выбрасывает нож в мусорное ведро, и меня пронзает острая боль в животе. — Как ты узнала?

— Как? — ее пухлые губы изгибаются в игривой улыбке. — Ты странно ходил, опираясь на одну ногу. И по дороге сюда все время смотрел на свою лодыжку, — она пожимает плечами, как будто ее навык наблюдения вообще ничего не значит.

Но для меня это важно. Ведь это часть уравнения; одна из необходимых переменных, помогающих решить проблему.

Она нависает надо мной, и меня отвлекает прикосновение ее кожи к моей — это как искра химии между нами.

— Ты надел контактные линзы, — говорит она. — Хорошо, — затем запускает пальцы в мои волосы, чтобы взъерошить их. — Так лучше. Теперь расстегни рубашку.

С едва сдерживаемым негодованием я делаю, как велено, плетусь за ней, когда она приближается к одинокому отставшему в конце очереди. Предполагается, будто я изображаю роль… придурка… и все же Блейкли делает так, что эта роль кажется слишком реальной.

— Нам нужны билеты, — говорит она парню.

Он усмехается и оглядывается по сторонам.

— Все распродано, малышка.

— Сколько? — настаивает она.

Он сильно шмыгает носом и засовывает руки в карманы своей безразмерной куртки. Затем оглядывает ее с ног до головы.

— У меня только два, — говорит он, — по пятьсот за штуку.

Блейкли и глазом не моргает, когда лезет в свою сумку через плечо и достает кошелек на молнии. Отсчитывает наличные, и парень тянется за пачкой.

— Покажи мне билеты, — требует она.

Он лезет в карман и достает два билета, которые, на удивление, не выглядят фальшивыми. Они заключают сделку.

Когда мы подходим к очереди, я смотрю на нее.

— Откуда ты узнала, что у него билеты?

— Боже, ты задаешь много вопросов.

И, правда. Я беру это на заметку, так как не хочу, чтобы она еще больше заподозрила мои мотивы.

— Просто любопытно.

— Таким вещам учишься, когда имеешь дело с раздолбаями, — говорит она.

Я уверен, что в какой-то степени это правда. Но есть причина, по которой определенные люди выбирают определенный карьерный путь. Детективы, следователи, политики. У них развиты инстинкты и врожденная способность разбираться в людях.

Эмпатия играет определенную роль.

Для Блейкли этот навык не столько врожденный, сколько приобретенный. Развитый и отточенный.

Существует два вида эмпатии: когнитивная и эмоциональная. Когнитивная эмпатия — это способность понимать, что чувствуют другие. Эмоциональная — способность чувствовать то, что чувствуют другие.

Это решающая разница.

Когнитивная эмпатия в руках психопата — опасное средство. Они могут читать человека, распознавать его уязвимые места и использовать их против него.

Из наблюдений я понял, что Блейкли обладает замечательной когнитивной эмпатией. На самом деле, настолько замечательной, что она способна использовать эмоции людей, дабы манипулировать ими и ситуацией.

У Мэри были дневники, наполненные информацией об этой характеристике, и я изучил их от корки до корки. Моя сестра была экспертом в своей области, во многом таким же, как я в своей. Я никогда не понимал, насколько сильно психология и наука пересекались, пока сестры не стало.

Сейчас слишком поздно говорить ей об этом.

Мы подходим к входной двери склада. Дородный вышибала с массивной шеей подмигивает Блейкли, принимая наши билеты. Он не замечает меня и обращается непосредственно к ней.

— Хочешь быть ринг-гёрлз? — говорит он ей. — У нас есть вакансия.

С таким же успехом я мог бы и не существовать. Эти мужчины не считают меня соперником. Даже для Блейкли я не являюсь каким-то непреодолимым препятствием.

— Спасибо, у меня есть работа, — говорит она. — Я пришла насладиться боями.

Он хмыкает и кивает, очевидно одобряя ее реакцию. Это же блеф? Она когда-нибудь раньше была на боях? Просматривая толпу ранее, я мысленно подсчитал около шестидесяти человек. Вероятно, это постоянные клиенты.

Вышибала распахивает перед нами дверь склада, и там стоят еще двое мускулистых парней, ожидающих, чтобы обыскать нас, потом мы входим в темное подбрюшье города. Упаковочные коробки и сборочные машины убрали, чтобы освободить место для огражденного ринга в центре с ограниченным пространством для стоящих зрителей вокруг него.

Мы пробиваемся в толпу, поскольку люди соперничают за лучшую позицию для обзора ринга. Но мы здесь не для того, чтобы наблюдать за боем, поэтому я беру Блейкли за руку и веду нас сквозь толпу в менее людное место.

В середине здания возведено восьмиугольное кольцо из сетчатого ограждения. Саму арену окружают баррикады для контроля толпы, а бетонный пол устлан гимнастическими матами.

Как и в ночном клубе, здесь есть VIP-зона — место, где богатые и элита могут беспрепятственно наблюдать за боем.

Я киваю в сторону импровизированных трибун, и Блейкли понимает мой намек. Она начинает пробираться туда. Как только мы оказываемся рядом, она шепчет мне на ухо:

— Когда заметишь Эриксона, ничего не делай. Даже не смотри.

Я прищуриваюсь на нее, как будто это поможет мне расшифровать ее план.

— Что же мне тогда делать?

Она оглядывает помещение, затем натягивает капюшон своей куртки, чтобы прикрыть лицо.

— Скажу тебе, когда разберусь.

— Хорошо.

Различий между Блейкли и мной слишком много, чтобы сосчитать. Я почти никогда не действую без плана. Тщательно разработанного и проверенного плана с учетом непредвиденных обстоятельств. Блейкли стреляет от бедра… за неимением лучшего сравнения.

Возможно, это самый опасный аспект из всех, что есть в ней.

Там, где я полагаюсь на структуру и рутину, она импровизирует. А я требую особого рассмотрения, прежде чем перехожу к этапу тестирования.

Пронзительный вой разносится по складу, значительно успокаивая толпу. Мужчина в черном костюме стоит на ящике и говорит в микрофон. Он ведущий сегодняшнего шоу.

По его словам, сегодня вечером состоится пятнадцать боев. Первый, по его словам, будет между «Везунчиком» Винсом и Майком «Фурой», чтобы уладить разногласия, возникшие у них из-за девушки. Каждый бой продлится три минуты. Далее он излагает список правил.

Я немного погуглил на тему боев ММА, прежде чем мы пришли сюда, просто чтобы быть готовым. Смешанные единоборства. На этом ринге может быть все, что угодно. Несколько минут могут показаться недолгими, но когда ты заперт на баррикаде без правил… спорт превращается в кровавую баню. Если соперник не выбывает или не происходит нокаута, победитель определяется ревом толпы.

Когда ведущий заканчивает, я замечаю медицинский персонал в сторонке.

— А вот и он, — говорит Блейкли.

Следую за ее взглядом туда, где группу людей в костюмах ведут на верхнюю трибуну. Среди них Эриксон, за ним по пятам Брюстер.

Полоса дурных предчувствий проходит по моему позвоночнику, когда я осознаю, что теперь у меня преимущество, пока не напоминаю себе, что все это фарс. В отличие от Блейкли, я здесь не ради Эриксона. Он — не моя забота. Его жена — тем более.

Блейкли — это все, что имеет значение.

Свет на складе гаснет, следом быстро загорается тусклое аварийное освещение. Луч прожектора обводит ринг, когда девушка в кроваво-красном бикини проходит по рингу с высоко поднятой табличкой, объявляющей о начале первого раунда.

Внезапный шум толпы возвещает о том, что соперники входят на ринг через ворота.

Блейкли поворачивается в мою сторону.

— Нужно подойти ближе, — кричит она.

Я киваю в ответ.

Удаляться от центра легче, так как люди продвигаются вперед. Нас, как скот, направляют к задней части склада. Блейкли выбирает место прямо возле первого ряда трибун. Пока толпа охает и подбадривает, взмахивая кулаки вверх, я думаю, что сейчас, возможно, самое время поднять тему травм головы. Этот перевод разговора, с которым соглашается даже мое не слишком тактичное «я».

— Они дерутся голыми руками, — замечаю я. Когда Блейкли не комментирует, добавляю: — Интересно, что у них в голове.

Она оглядывает толпу.

— Наверное, каша вместо мозгов.

— Ты на своей работенке когда-нибудь ввязывалась в драку? Были травмы головного мозга из-за работы? — может быть, это слишком палевно, но у меня заканчивается время, чтобы получить ответы.

Однако она, кажется, ничего не замечает, поскольку рассеянно ищет свою цель. Затем ее взгляд останавливается прямо на мне.

— Ты спрашиваешь, поврежден ли у меня мозг? — она не дает мне времени ответить, возвращаясь к сканированию толпы. — Нет, Алекс. У меня никогда не было черепно-мозговых травм. Удовлетворен?

Очень. Я обращаю свое внимание на ринг, где кровь хлыщет с каждым жестоким ударом. Надо поверить Блейкли на слово и надеяться, что это правда. Есть еще один способ узнать эту правду, но к тому времени будет слишком поздно.

Когда я поворачиваюсь к ней лицом, леденящий взгляд ее холодных, как камень, глаз останавливает меня.

— Надеюсь, ты справишься, — говорит она.

— С чем?

Ее локоть ударяется о затылок парня, стоящего перед нами. Когда он разворачивается с искаженным яростью лицом, Блейкли толкает меня вперед. Она выставляет ногу, из-за чего я врезаюсь в уже разозленного зрителя.

Дерьмо.

Из его стиснутых зубов вырывается громкое рычание, затем он вздергивает меня за воротник, и его мясистый кулак врезается мне в челюсть.

ГЛАВА 10

АУТСАЙДЕР

БЛЕЙКЛИ

Я пробираюсь сквозь давку толпы, пока люди кружат вокруг импровизированной драки. Не люблю участвовать в происходящем. Эй, это дело Алекса — он сам хотел. Ничего страшного, что я не уточнила детали.

Я скорее сторонний наблюдатель. Предпочитаю смотреть за своими целями, пока не придет время приблизиться и завершить работу.

Как только я добираюсь до бокового аварийного выхода со склада, взбираюсь на башню из ящиков, и делаю именно это; наблюдаю за Алексом и своей целью.

Среди этого хаоса замечаю светло-серую оксфордскую футболку Алекса, которую в данный момент мнет в толстых лапах парень, с которым я затеяла драку. Черт, надеюсь, он это переживет. Охрана не позволит этому затянуться. Драка отвлекает от денег на ринге.

Ну, быстрее же. Быстрее…

Смотрю на трибуны. Происходит обмен денег, мужчины смеются и показывают пальцами, принимая ставки на Алекса. Затем, наконец, Эриксон спускается с трибун. И узнает Алекса.

Который получает сильный удар в живот и падает. Черт, наверное, больно.

Ревет сирена. Еще несколько мускулистых мужчин прорываются сквозь толпу, чтобы разнять дерущихся. Ссора прекращается почти так же быстро, как и началась.

Будет жить. Я спрыгиваю вниз и направляюсь к главному входу. Когда подхожу к вышибале у двери, он с любопытством хмурится.

— Не мое место, — говорю, проходя мимо него. — Слишком жестоко.

Я перехожу улицу и нахожу место, откуда хорошо виден склад. Не зная, как долго мне придется ждать, набираю контакт Леноры, поэтому чтобы скоротать время, звоню клиенту.

— Люси? — в ее голосе слышится отчаяние, когда она отвечает. Люси — это имя, которым я ей назвалась. — Что случилось? Я не получала от тебя вестей с прошлой недели… и подумала…

— Все в порядке, Ленора, — заверяю я. Когда клиенты не получают от меня известий, они предполагают, что я исчезла вместе с их деньгами. Они идут на риск. — Столкнулась с трудностями в первоначальном плане, пришлось импровизировать.

— Ох, — от облегчения ее голос понижается на октаву. — Значит, все по-прежнему.

— Конечно, — я вытягиваю шею, наблюдая за складом. — Свяжусь снова, как только все будет сделано.

— Подожди…

— Что? — мне не терпится закончить разговор. Я не люблю подолгу разговаривать по телефону. Кроме того, возможно, понадобится проведать Алекса, убедиться, что его не подвесили на крючок для мяса.

— Я кое-что нашла.

Неуверенная нотка в ее голосе полностью завладевает моим вниманием, и я поворачиваюсь спиной к складу.

— Что ты нашла, Ленора?

— Я не искала специально, — говорит она, пытаясь убедить меня. — Он не достает свой планшет, зная, что у меня нет причин смотреть. Я делала, как ты говорила. Не подавала виду, что подозреваю его. Но у меня телефон разрядился, и я схватила планшет, а там было видео…

Я киваю несколько раз, мысленно подгоняя ее.

— Не нужно извиняться за то, что ты рылась в вещах своего мужа. Это и твои вещи тоже.

Я никогда не понимала важность доверия в отношениях. Будто ясное правило, высеченное на камне. Думаю, это придумали мужики, как только женщинам разрешили работать. Так они пытались показать, что мы до сих пор невежественны. Потому что до этого правила на планете не было женщины, в личную жизнь которой не вторгался бы каждый мужчина.

Вся эта тема личной жизни является одной из причин, по которой я не вступаю в отношения. Я не заинтересована в том, чтобы «делиться» своей жизнью. Я довольна собой и чувствую себя комфортно.

— Просто расскажи, что ты нашла, — уговариваю я ее, затем смягчаю свой голос. — Все в порядке.

— Кажется… это порно. Какие-то любительские, необработанные кадры… — она замолкает, и я подозреваю, к чему это ведет. — О, боже мой. Это было так жестоко. Пытки. Насилие. Эта женщина… она произносила его имя, умоляя остановиться.

Я различаю каждое слово сквозь ее сдавленные рыдания. Она в ужасе, узнав о сверх-отталкивающих занятиях своего мужа, как я и предполагала.

— Ленора. Дыши.

Ненавижу это. Я не хотела, чтобы она узнала, но не потому, что это расстроило бы ее. Просто не хочу безуспешно пытаться утешить эту женщину. Лишь хочу наказать гребаного сукина сына и получить остаток своей оплаты. Перейти к следующей работе.

Алекс. Он — причина, по которой я здесь. Меня охватывает внезапный приступ разочарования, и моя челюсть сжимается. Его участие затянуло эту работу дольше, чем необходимо. Возможно, несколько ударов по голове ему не помешает.

Сдавленный всхлип Леноры прерывает мои мысли.

— За кого я вышла замуж? — спрашивает она. — Кто он, черт возьми, такой? Долбаный психопат?

Я стараюсь не чувствовать себя оскорбленной. Это распространенное заблуждение, насчет психопатов.

— Он лжец, — говорю я ей. — И извращенец. Он манипулировал тобой, Ленора. Но скоро ты отомстишь. Обещаю.

Ее голос прерывается на сбивчивом ответе, и я вешаю трубку, прежде чем от меня потребуются еще какое-то сострадание. Не то чтобы я не сочувствую ей — на каком-то поверхностном уровне я понимаю ее.

Но чем дольше пытаюсь утешить ее, тем более нудными и избыточными становятся мои ответы, и это не помогает. Ни ей, ни мне. Уверена, у нее есть друзья или семья, которые лучше подходят для этой роли.

Мне нужно принять меры. Чтобы все произошло. Вот так я могу помочь ей.

После почти пятнадцатиминутного ожидания мое терпение лопается. Я оглядываю парковку склада. Все слишком тихо. Сдерживая слово, данное Леноре, я решаю кое-что предпринять. Не скоро, как обещала.

А прямо сейчас.

Сунув телефон в карман, я бегу трусцой через парковку, убеждаясь, что меня никто не заметил. К этому времени Алекс уже должен достичь своей цели. У него было достаточно времени, чтобы либо убедить Эриксона, либо его изрубили в фарш и засунули в морозильную камеру.

На что у нас нет времени, так это на то, чтобы Эриксон допросил Алекса — и выяснил, что тот самозванец.

Огибая угол здания, я осматриваю ржавый гофрированный металл в поисках спринклерной системы пожаротушения. Время близится к полуночи, и я использую свой телефон в качестве фонарика. На старых складах, подобных этому, система трубопроводов на виду, сантехника не обновленная. Прохожу по периметру и нахожу открытую трубу, идущую вдоль желоба.

Конечно, она высоко. Выкрикивая все ругательства из своего словарного запаса, я подтаскиваю выброшенные поддоны к углу здания и складываю их друг на друга, пытаюсь дотянуться, чтобы ухватиться за трубу.

Сильно дергаю. Она не поддается. Со стоном подтягиваюсь всем телом, а затем дергаю еще. Делаю так несколько раз, проклиная все на свете. Я не готовилась сегодня к акробатическим трюкам, но это работает, и ржавая труба, наконец, поддается.

Вода вырывается из трещины, забрызгивая стену здания.

Я спрыгиваю, вытираю пот и частицы ржавчины со лба. Никто внутри не узнает, что прорвало линию пожаротушения, но я не обязана предупреждать их.

Даже при такой старой, устаревшей системе, как эта, пожарная служба будет уведомлена.

Я возвращаюсь на свой пост через дорогу и жду. Через пять минут прибывают пожарные машины. Две из них сигналят и перекрывают вход на склад. Когда люди начинают выходить из здания, я ищу Алекса глазами. Наблюдаю, как он выходит — живой и, как будто, невредимый — убеждаюсь, что он один, прежде чем отправить ему сообщение.

На другой стороне улицы.

Он достает свой телефон из заднего кармана и затем поднимает глаза, ищет меня. Когда наши взгляды пересекаются, я направляюсь к нему… но потом замечаю: что-то не так.

Он бросается ко мне с выражением жестокого убийства на лице.

— О, проклятье.

ГЛАВА 11

ХИМИЯ

АЛЕКС

Если в Блейкли и есть толика когнитивной эмпатии, то сейчас она плохо использует эту способность. В ее глазах абсолютно никакого сострадания, выражение лица скорее снисходительное, чем сочувственное. Я не был готов к такой реакции с ее стороны.

Моя гипотеза оказалась не просто верной, а пугающе точной. Я стал жертвенным агнцем, которого она буквально толкнула на алтарь.

Думал, она изобразит некое подобие раскаяния, которое я мог бы использовать, чтобы перейти к следующему этапу. Каждый раз, когда я думаю, что знаю, с чем имею дело, будто я уже готов, она удивляет меня.

Сюрпризы не к добру. Не в этом деле.

Поэтому я прибегаю к самой простой эмоции, которой можно манипулировать: гневу.

Когда мы сталкиваемся с ситуацией, которая находится вне нашего контроля, главная эмоция без диапазона, такая как гнев, маскирует любую неуверенность. Я уверен, что Блейкли и сама прекрасно осведомлена об этой уловке.

— Из-за тебя меня могли убить, — говорю я, подходя к ней с гримасой на лице. — Я чуть не умер.

— Шагай.

Ее ответ снова застает меня врасплох. Несмотря на мое сопротивление, я продолжаю двигаться, следуя за ней, пока она ныряет между зданиями.

— Остановись, — я замираю посреди переулка. — Что ты там натворила… — стискиваю зубы и смотрю вниз, на замасленный тротуар, вызывая гнев, который мне нужен в этот момент. Свет от фонарных столбов отражается в грязи, переливаясь радужными красками в моторном масле.

Блейкли выжидающе смотрит на меня. Честно говоря, я обучен бразильскому джиу-джитсу. В каком-то смысле могу постоять за себя. Да, я был не готов к грубой атаке, но мог бы защититься, вместо того чтобы позволить этому парню использовать мое лицо в качестве разделочной доски.

Однако Блейкли пока не нужно знать об этой детали.

Моей единственной альтернативой было уменьшить ущерб настолько, насколько можно. Я получил два прямых удара в лицо и хук в живот, прежде чем сжался в комок и стал ждать вмешательства охраны.

Любой другой «мужчина» счел бы мои действия слабыми, жалкими. Однако у меня на уме более важная цель, чем доказать свою ценность. Мое эго — небольшая цена, которую приходится платить за высшее благо.

По жару, пульсирующему на правой скуле, я понимаю, что образуется синяк. Кроме того, взгляд Блейкли прямо сейчас оценивает это место.

— У тебя щека распухла, — говорит она невозмутимым тоном.

Я поднимаю брови в притворном изумлении.

— Да, как будто я ввязался в драку или что-то в этом роде.

Она игнорирует мое саркастическое презрение.

— Что это за вонь? — Блейкли морщит нос и наклоняется ближе ко мне, затем быстро отступает.

— Запах сырого мяса травоядного животного, используемого в качестве средства, снижающего воспаление, — заметив ее нетерпеливый взгляд, добавляю: — Эриксон подумал, что будет забавно приложить мне кусок стейка на разбитое лицо, — я дотрагиваюсь до глаза и морщусь.

Выражение лица Блейкли слегка меняется. Она снова делает шаг ко мне. На этот раз, не позволяя социальным границам помешать ее осмотру.

— Ты дрожишь, — говорит она.

— Адреналин, — говорю я в ответ. — Все это дело… Драка. Поединки на ринге. Быть настороже рядом с Эриксоном… — я качаю головой. — Адреналин все еще бурлит.

Ее ноздри раздуваются, глаза цвета штормового моря расширяются, когда ее пристальный взгляд изучающе скользит по моему лицу.

— На что это похоже?

Я прерывисто выдыхаю.

— Не меняй тему. Ты бросила меня, в буквальном смысле, на съедение волкам. Это ты должна объясняться.

Она пожимает плечами.

— Это был самый логичный способ привлечь внимание Эриксона, не прибегая к тебе напрямую и не вызывая его подозрений, — ее губы изгибаются в лукавой усмешке. — Кроме того, ты, кажется, неплохо переносишь побои. Уже было подобное раньше, не так ли?

Ну, на самом деле, ее план сработал, и придумала она его — насколько я понял — в последний момент. Она сообразительна. Находчива. И глядя на меня так, как она смотрит сейчас, она самая красивая женщина, с которой я когда-либо был так близок.

Я вдыхаю ее запах, удерживая проницательный взгляд.

— Это волнующе, — признаю я.

Ее язык высовывается, чтобы облизать губы, и мой взгляд следует по его манящему пути.

— Что еще? — требует она.

Я наклоняю голову, задаваясь вопросом, пытается ли она отвлечь меня или правда хочет понять мои эмоции.

— Я все вижу и чувствую, — говорю я, давая ей то, чего она хочет. Беру ее за руку, переворачиваю. Провожу пальцами по внутренней стороне ее предплечья, восхищаясь гладкой кожей, почти прозрачной в лунном свете. Легкая россыпь веснушек. Тонкие сине-зеленые вены под кожей. Бурлящая кровь.

Я прижимаю большой палец к точке пульса на запястье. Ее сердцебиение не совпадает с моим. Мой пульс учащенный, а ее ровный.

— Есть некое осознание, — продолжаю я. — Вещи, которые должны быть важными, уже не так значимы. Например, как долго мы здесь стоим… я не считал… и мне все равно, — я встречаюсь с ней взглядом. — Все, что имеет значение, это сейчас. Этот момент. Ощущается как…

— Как что? — давит она.

— Как жизнь. Причина жить.

Она смотрит на меня так, словно хочет поглотить — но она желает не меня, а жажду этого чувства, этих неуловимых эмоций, которые хочет испытать на себе. Это все равно что пытаться объяснить вкус самой сладкой глазури тому, у кого нет вкусовых рецепторов. Невозможно.

Блейкли никогда не сможет испытать эти эмоции.

Только если я не преуспею в своей миссии.

— Впечатляет, — говорит она, изящно изгибая губы. — Нужно убираться отсюда…

— Подожди, — я крепче сжимаю ее руку, переплетая наши пальцы. — Еще немного. Останься со мной в этот момент.

Я ожидаю, что она фыркнет, высмеет меня каким-нибудь образом, принизит мои чувства. Потому что для такого человека, как Блейкли, это ее единственная защита. Находясь так близко, она должна чувствовать себя некомфортно. Единственное, что я замечаю в выражении ее лица, — это не насмешка, а чистое любопытство.

Она позволяет мне задержать ее здесь еще на мгновение, только мы, звуки города, заглушающие постоянное тиканье в моей голове. Ее странное притяжение подавляет желание посмотреть на часы.

Когда я смотрю в ее глаза, то почти теряюсь. Меня засасывает в нее, притяжение настолько сильно, что это похоже на затягивание в черную дыру. В холодную и глухую пустоту без света и тепла, место, где не существует времени. И в этой пустоте я потерял бы всякую волю к внимательности.

В этот момент я понимаю, что она идеальна.

ГЛАВА 12

БЕЛЫЙ КРОЛИК

БЛЕЙКЛИ

Во время встречи с Эриксоном на боях, Алекс смог получить приглашение в «Плазу» на сегодняшний вечер.

Я была так же шокирована этим развитием событий, как и он. Что такого есть в Алексе, раз он привлекает таких людей, как Эриксон Дейвернс? Это из-за его ранимой натуры? Невротических тиков? Очевидной невежественности? Неужели Эриксону настолько наскучила привилегированная жизнь, что он думает, будто Алекс суперинтересный, или тому серьезно нравится его неловкая компания?

Для меня это загадка, и, возможно, именно поэтому я также держу Алекса при себе, чтобы изучить его необычное поведение, разгадать тайну. Редко я встречаю человека, которого могу терпеть дольше нескольких минут, необходимых для получения желаемого, — и Алекс настоящее исключение.

Он не сдерживает своих эмоций. Он честен. Еще более редкая способность у людей, как я поняла.

Или, может быть, все это просто мимолетное увлечение, которое мне наскучит, как только работа будет выполнена.

Буду надеяться.

Сейчас я смотрю через гостиную на Алекса. Его голова склонена к экрану ноутбука. Темные волосы небрежно растрепаны. Зубы впиваются в нижнюю губу, он концентрируется, отчего появляется ямочка. Иногда он проверяет время. Не на телефоне, как обычный человек; периодически смотрит на карманные часы.

Если он не делает этого хотя бы раз за час, то начинает волноваться. Говорит быстрее, ерзает. Несколько раз проводит рукой по волосам.

— А вот и наша девочка, — объявляет Алекс. Отрывает взгляд от экрана компьютера и вытягивает руки над головой.

— Да я вроде не была беременна, — язвлю я.

Черты его лица трансформируются во что-то среднее между хмурым взглядом и улыбкой. Это мило.

— Смешно, — говорит он. — Мэйбеллин Мэйберри. Боже, надеюсь, это вымышленное имя. Эриксон пришлет за ней машину в девять к бару.

Я встаю, разминая затекшую шею от того, что долго пялилась в телефон. Мы обсуждали план на сегодняшний вечер. Проверяли, что все готово.

Алекс использовал свою программу для наблюдения за Эриксоном последние несколько дней, ожидая, что тот закажет эскортницу. Был шанс, что он этого не сделает… после того, как последняя девушка, которую он заказал, накачала его наркотиками и оставила с болючими яйцами.

Но я уже поняла: такие мужчины, как Эриксон, — существа привычки. Ему нравится держать красивую женщину под руку, посещая незаконные мероприятия. Нравится иметь удобное местечко, где можно припарковать свой член. И он думает, если платит за это — имеет право поступать со своим имуществом так, как пожелает.

Мы обсуждали возможность запрограммировать телефона Эриксона на прослушку, но слишком много непредвиденных последствий. Если бы Алекса поймали, то он пострадал бы гораздо сильнее, чем на складе.

В конечном счете, эскорт был единственным логичным вариантом.

— Ты уверен, что справишься в одиночку? — я спрашивала Алекса об этом раньше, по крайней мере, раз в день, когда мы составляли план.

Роль Алекса на самом деле очень проста: оставаться рядом с Эриксоном. И все же самое сложное — добыть информацию. После сегодняшнего вечера его роль будет выполнена, и я снова буду играть соло. Алекс вернется к своей обыденной жизни в лаборатории, а я отомщу за Ленору.

Игра окончена.

Однако на этот раз Алекс мне не отвечает. Он просто смотрит, скрестив руки на груди.

Я пожимаю плечами.

— Я лишь хочу сказать, что еще не поздно отступить.

— Почему ты не можешь просто сказать спасибо? — он закрывает свой ноутбук. — Я нужен тебе, Блейкли.

— Ты бы мне не понадобился, если бы с самого начала не встал на пути, — я тащусь на кухню за водой, бросая через плечо: — Но спасибо, что обеспечил нам доступ, — я могу поблагодарить его, по крайней мере, за это.

— Почему это обязательно должно происходить на «чердаке»? — внезапно спрашивает он.

— Потому что именно там Эриксон совершает свои грязные делишки, — и у меня такое чувство, что после своего последнего опыта Эриксон будет разозлен и захочет наказать так называемый, слабый пол. Весь наш план зависит от этого.

— Просто…

Я опускаю бутылку с водой.

— Говори давай. У нас мало времени.

Упоминание об этом вызывает реакцию. Алекс тут же поднимается на ноги.

— Никто не должен пострадать.

Я выдерживаю его пристальный взгляд слишком долго, затем отвинчиваю крышку с бутылки и делаю глоток воды.

— Мы не ангелы-мстители или божества судьбы, Алекс. Мы не работаем на министерство юстиции. На самом деле, мы никто, — я ставлю бутылку с водой на стойку. — Это мое дело, а не твое.

— Я знаю, — говорит он, широко раскрыв голубые глаза и испытующе глядя на меня. — Но разве ты не чувствуешь себя хоть немного ответственной, если эта девушка пострадает?

— Нет. Как думаешь, что произошло бы сегодня вечером, если бы мы не были вовлечены? Выбор Эриксона — это его собственный выбор. Если он решит причинить кому-то боль, это произойдет независимо от нас. Мы просто помеха. Наблюдатели.

Все это казалось захватывающе, когда план был в теории. Теперь, когда мы здесь, готовые воплотить его в жизнь, Алекса мучает совесть. Именно она сдерживает большинство людей от того, чтобы сделать то, что необходимо.

Он выдыхает.

— Можно пронести микрофон.

Мы тоже рассматривали этот сценарий. Это был бы самый простой способ прижать Эриксона — и самый легкий способ попасться.

— Они обыщут тебя, — говорю я. — Тщательно. И что, по-твоему, произойдет, когда они его найдут? На этот раз ты не уйдешь с куском мяса на лице. Ты вообще не уйдешь.

— Ты права. Я все понимаю, — он проводит рукой по волосам и вздыхает. — Просто хочется, чтобы был другой способ. У нас не было времени проанализировать все возможные сценарии, проверить теории.

По моему лицу расплывается улыбка. Он наслаждался процессом больше, чем самим событием. Он ведь ученый, такова его природа. На самом деле, это и в моей натуре — охота более захватывающая, чем убийство.

— Может, в следующий раз у нас будет больше времени для прелюдии, — говорю я.

Его глаза загораются.

— В следующий раз? Я думал, что после сегодняшнего вечера между нами все кончено.

Я пожимаю плечами и направляюсь в гостиную.

— И это уж точно не прелюдия, — продолжает он снова серьезным голосом. — Честно говоря, я не получаю удовольствия, думая, что кто-то может пострадать.

— Тогда почему ты здесь, Алекс? — я поднимаю руку, прежде чем он успевает пустить в ход свои усталые рассуждения. — Если отбросить скуку, ты не из тех, кто ввязывается в ситуацию, не обдумав ее хорошенько, сам сказал. Ты должен был догадаться, что работа такого рода подразумевает какой-никакой ущерб.

Он прислоняется к столу и снимает очки, когда я подхожу. Бросаю взгляд на его костюм, который он выбрал, готовясь к сегодняшнему вечеру. Я помогала сочетать черный как смоль костюм от «Армани» со светло-голубым галстуком, чтобы подчеркнуть его самую яркую черту — бледно-голубые глаза. Он выглядит сексуально.

Его пристальный взгляд медленно скользит по мне, как будто он оценивает мой ответ.

— Нельзя быть такой бесцеремонной в отношении людей, — наконец произносит он.

— Бесцеремонной? — я сокращаю расстояние между нами. Подхожу так близко, что мы почти касаемся друг друга. У него все еще фиолетовая тень под глазом, синяк, оставшийся после драки, которую я устроила. Одно это должно быть священным доказательством для Алекса, что при такой работе всегда кто-то страдает. — Ты что, называл меня бессердечной, безразличной?

Всплывает воспоминание об учительнице во втором классе.

— Я не это имел в виду.

Именно это. Всё, как всегда. Каждый раз, когда я позволяю кому-то приблизиться хоть немного, люди испытывают дискомфорт, понимая, насколько черствое мое метафорическое «сердце».

Я чувствую, как от него исходит энергия, низкий гул, который покалывает мою кожу. Провожу пальцами вверх по его груди, замечая, что он не поддается моим прикосновениям.

— Чего ты хочешь, Алекс?

Его дыхание становится прерывистым, когда я добираюсь до его шеи. Нежно касаюсь пальцами основания его горла и чувствую, как он с трудом сглатывает.

— Ничего, Блейкли, — он произносит мое имя так, словно это правда. — Я здесь просто для веселья.

— Чушь собачья, — я хватаю его сзади за шею и приближаю к нему лицо, наши глаза встречаются. — Каждый чего-то хочет. Чего. Ты. Хочешь?

Его дыхание становится прерывистым, взгляд опускается на мой рот. Вопрос о том, достаточно ли у него смелости взять то, чего он желает, повисает в маленьком промежутке воздуха между нами, напряженное желание, которое так и просит, чтобы наши губы соприкоснулись.

Он сам сдержанность и непреклонная решимость, когда его взгляд устремляется вверх.

— Я хочу снова испытать этот прилив чувств, — говорит он. — Как прошлой ночью.

Уголки моих губ медленно приподнимаются в улыбке. Я остаюсь рядом с ним, обдумывая слова, как будто впитываю его предвкушение в себя.

— Тогда ты должен понять, что всегда есть сопутствующий ущерб, Алекс, — я провожу пальцами по его волосам, заправляя выбившуюся прядь на место. — Эскорт — это расходный материал.

Его зрачки расширяются, темные брови сходятся.

— Да, думаю, ты права, — он произносит эти слова, но я замечаю, как сжимается его челюсть, как дергаются мускулы. Злится.

Он отходит от меня к своему столу.

Признаюсь, огонь в его глазах вызывает легкий трепет.

— Поверь мне, такие девушки могут постоять за себя. Им не нужен герой.

— Я понимаю, Блейкли, — он захлопывает одну из своих толстых научных книг. — Больше не нужно меня убеждать.

— Думаешь, надо пускать пыль в глаза? — я снова нападаю. — Хочешь, чтобы я солгала тебе и сказала, что ничего плохого не случится? Что мы спасем девушку, попавшую в беду?

Он тяжело выдыхает, берет очки и надевает. Достав из кармана часы, проверяет время.

— Мы опаздываем.

Раздается смешок, и Алекс смотрит на меня.

— Что?

— Ты белый кролик, — говорю я. Видя, что он хмурится, добавляю: — Из «Алисы в стране чудес». Он всегда проверяет время на карманных часах, боится опоздать.

Совершенно невозмутимый, он засовывает часы в передний карман.

— Это называется «Приключения Алисы в стране чудес».

Я поднимаю руки в притворной капитуляции.

— Слушаюсь, мальчик.

В какой-то момент я думаю, что мой дразнящий тон вызовет смех, уймет стресс, но Алекс отворачивается, начиная собирать вещи на сегодняшний вечер, без какой-либо эмоциональной реакции.

В воздухе витает тяжелое напряжение. В подобные моменты, хотела бы я иметь возможность понять, что он чувствует. Это тревога? Страх? Вина? Как бы то ни было, я не могу заставить себя сопереживать. А если он и расскажет, то я мало что могу предложить ему в качестве совета.

Все, что у меня есть, — это навыки, необходимые для того, чтобы вытащить его из ситуации, если все пойдет плохо.

Честно говоря, если придется бросить это дело, не наступит конец света. Я могу вернуть Леноре деньги, уйти от всего этого бардака. Только речь больше идет не о конце дела. А о наказании виновника.

И мне любопытно понаблюдать за Алексом — посмотреть, что он сделает, как среагирует. Впервые за долгое время я взволнована тем, что не знаю, как все сложится.

— Алекс, последний шанс… — я вопросительно поднимаю бровь. — Или заткнись навеки.

На этот раз Алекс не колеблется.

— Я готов, — говорит он. — Абсолютно ни о чем не жалею.

— Тогда ладно. Веди меня.

Точно так же, как Алиса, я следую за своим белым кроликом по норе в темную неизвестность нашей мрачной страны чудес.

ГЛАВА 13

ПРИМАНКА

БЛЕЙКЛИ

Звуки ночного города затихают. Каждый рев клаксона, визг тормозов и яростный крик кажутся приглушенными тонкой паутиной, которая окутывает воздух, своего рода отстраненной вуалью для людей, которые ходят по улицам.

Это необходимый навык выживания, чтобы дистанцироваться от безумия. Нельзя шарахаться из-за каждого грохота.

И сегодня я — бугимен.

Натянув черную толстовку, чтобы прикрыть лицо, я стою на углу дайв-бара и жду свою цель. Поскольку Алексу предстоит большая миссия чуть позже, я беру на себя Мэйбеллин Мэйберри, нашу девушку в беде.

У нас был разработан целый суперсекретный план, согласно которому Алекс прольет напиток на ее сумочку, а я помогу отнести ее вещи в дамскую комнату… Но, как и большинство теорий Алекса, это слишком запутанно.

Разрабатывая любую схему, лучше делать все проще. Меньше переменных, меньше шансов на провал. Это единственное, в чем мы с Алексом согласны. Зачем прибегать к маскировке, когда простое ограбление сделает свое дело?

Блондинка в маленьком черном платье неторопливо подходит, покуривая сигарету. Если бы я не узнала ее по фотографии на сайте эскорт-услуг, я бы все равно поняла, что она здесь ради Эриксона. Она как раз в его вкусе.

Так или иначе мне нужно кое-что, и это кое-что находится в ее сумочке.

В нескольких футах от эскортницы Алекс прислоняется к зданию, склонив голову и уставившись в свой телефон. Он смотрит на нее, затем кивает мне. Я натягиваю маску, чтобы прикрыть нижнюю половину лица. Когда мы будем обсуждать это позже, расскажу Алексу, какой из него секретный агент.

Когда блондинка тушит сигарету носком своих туфель на четырехдюймовых каблуках, я направляюсь в ее сторону. Двигаюсь быстрым шагом, опускаю голову и не отрываю взгляда от ее сумочки. По иронии судьбы, всего пару недель назад роли в этом сценарии были другими, когда тот мужик попытался ограбить меня. Теперь я воришка.

Надеюсь, что у Мэйбеллин нет навыков борьбы.

События развиваются быстро. Я хватаю ремешок ее сумочки и убегаю по тротуару. Она визжит и в отчаянии кричит, что ее сумку украли. Алекс приходит ей на помощь. Я слышу, как он позади меня набирает скорость.

Уворачиваюсь от группы туристов и огибаю здание, забегая в переулок, дыхание разрывает легкие. Я не жду, пока Алекс догонит меня; открываю сумку Мэйбеллин и достаю ее телефон.

Снимаю фиолетовый чехол и держу его наготове, когда Алекс выбегает из-за угла.

— Держи. Быстрее.

— Черт, — Алекс хватается за бок. — Надо было сделать несколько тренировочных пробежек. У меня сейчас сердце разорвется.

Нетерпение действует мне на нервы.

— А нечего целыми днями сидеть за лабораторным столом. Давай уже.

— Слушаюсь, — Алекс разворачивает тонкое прослушивающее устройство. Используя пластиковый пакет, чтобы не оставлять отпечатков пальцев, он кладет его на заднюю панель телефона и надевает чехол на место. — Проверь подключение.

Наушник уже на месте, я нажимаю кнопку, включаю. Мы синхронизировали устройство еще в его квартире.

Он шепчет рядом с телефоном:

— У тебя красивые глаза.

Улыбка скользит по моему лицу.

— Только глаза?

Он издает издевательский смешок.

— Нужно вернуть это нашей девице.

— Давай. Ты станешь ее героем, — я подмигиваю ему. — Иди верни, — я читаю эмблему на передней части сумки, — подделку Гуччи, и получи награду.

Алексу не смешно, он бормочет ругательства себе под нос, но я знаю, что втайне он в восторге. Вот почему он здесь. Ищет адреналин в своей скучной жизни.

Он бросает телефон в сумочку и почти уходит, но колеблется, снова поворачиваясь ко мне лицом.

Я наклоняю голову, ожидая, что он скажет все, что у него на уме.

— Что еще? — когда он продолжает молчать, я рявкаю: — Алекс, вали уже.

— Скоро увидимся, Блейкли, — искренне улыбается мальчишеской улыбкой, затем исчезает.

Поправляя наушник, я проверяю связь, выглядывая из-за угла, чтобы понаблюдать за взаимодействием Алекса и эскортницы. Их обмен репликами предсказуем. Она обнимает его, как будто он только что спас ее из горящего здания, а не вернул дешевую сумку.

Алекс — воплощение бойскаута. Отвергает любое предложение о вознаграждении — Мэйбеллин совершенно очевидно дает понять, что оно в денежной форме — и принимает ее предложение вместе доехать до «Плазы».

— Какое удивительное совпадение, что мы оба едем на одно и то же мероприятие, — говорит ей Алекс, его голос повышается на октаву, но она, кажется, не замечает.

Я хихикаю над его ужасной игрой.

— Любитель.

Когда они вместе уезжают на такси, я прислушиваюсь к их высокопарному разговору через наушник. Было немного рискованно заставлять Алекса представиться сопровождающим Эриксона перед встречей на чердаке. Я имею в виду, каковы шансы, верно? Но нам пришлось пойти на этот риск, и он окупится — в буквальном смысле — когда я перенастрою свой телефон на запись с устройства.

Самым сложным аспектом плана была подготовка. Теперь, когда все части на месте, нам нужно лишь сохранять хладнокровие и ждать. Я проверяю время на своем телефоне, затем направляюсь к назначенному мной посту слежки.

Я помню первый день, когда сидела в этой маленькой кофейне и выслеживала своего нового потенциального клиента. В ситуации Эриксона или Леноры не было ничего особенного. Оглядываясь назад, не помню ничего интересного. Я просто потягивала капучино, испытывая сильное чувство, что мне следует отказаться от работы.

Ленора была в отчаянии. Это я помню. От нее разило горем и страданием, и вся ситуация заставляла меня чувствовать себя некомфортно. И было легче согласиться, чем прогнать ее.

Обычно я не сентиментальна, но, сидя здесь в ожидании своего капучино, я не могу отделаться от ощущения, что, если бы не приняла на себя участь Леноры, я бы никогда не встретила Алекса.

А встреча с ним того стоила.

Бариста ставит белую чашку с блюдцем на мой стол, и я делаю глоток кофе, слушая, как Алекс неловко представляется знакомым Эриксона в пентхаусе.

Мэйбеллин, видимо, молчаливая, никому не сказала ни слова с тех пор, как они вошли в здание. Возможно, именно этого Эриксон и добивался — полностью подчиненной девушки, которая будет терпеть его оскорбления.

Потому что таков план. Записать, как Эриксон Дейвернс унижает девушку, и разослать это всем его элитным клиентам, чтобы разоблачить. Распутство — чрезвычайно актуальная тема в современном корпоративном мире. И, в качестве бонуса, любые сомнительные сделки, которые будут раскрыты сегодня вечером, также будут обнародованы.

После того, как клиенты откажутся от него, Брюстер, скорее всего, захочет скрыть утечку — уничтожить Эриксона. Я не несу ответственность за то, что произойдет дальше. Эриксон получит любое справедливое наказание, которое Брюстер и его дружки сочтут нужным, и таким образом Ленора отомстит.

Разоренный муж, от которого она может уйти.

Разорившийся бизнесмен, с которым она сможет развестись и забрать половину имущества.

Это не так изобретательно, как большинство моих планов мести, но, с другой стороны, Эриксон — особая порода монстров. Только прямота, направленная на уничтожение, принесет возмездие.

Я делаю большой глоток капучино, и в ушах у меня звенит мертвая тишина, в телефоне Мэйбеллин отключается микрофон, и я теряю связь.

— Черт возьми, — я нажимаю кнопку для повторного подключения и жду.

Это произошло дважды за время прогулки сюда. Я подумала, что, возможно, дело в расстоянии; Bluetooth устройства не работают на далеком расстоянии в переполненном городе. Однако сейчас я нахожусь прямо через дорогу от «Плазы», и внутри становится тревожно.

Смотрю на свой телефон, ожидая смс. Мы с Алексом придумали систему на случай, если дела пойдут плохо. Алекс отправит мне сообщение с именем «Лайла», как я представилась изначально, и это будет его сигналом для меня внести за него залог.

Мой план на этот случай тоже не очень впечатляет. Обратиться в полицию.

Я начинаю нервничать, уставившись на телефон, да еще и шум эспрессо-машины действует мне на нервы. Слишком долго нет связи. Что-то не так. Я чувствую это нутром.

— Ну же… — я нажимаю на соединение, чтобы подключиться, и как раз в тот момент, когда я собираюсь сделать что-нибудь глупое, например, попытаться проникнуть в «Плазу», на телефон приходит сообщение от Алекса.

Твой мальчик в парке.

Я снова медленно перечитываю сообщение, расшифровывая смысл. Нормальной, рациональной реакцией была бы паника. Мой пульс остается ровным, пока я мысленно перебираю детали, чтобы найти решение.

Кто-то из чужих отправил это сообщение. Они написали «твой мальчик», предположительно имея в виду Алекса. Он в Центральном парке. Избитый… или того хуже. Этот человек понял, что Алекс был там под прикрытием, и они знают обо мне. Нужно понять, писал Эриксон или один из людей Брюстера, ведь это является решающим фактором в том, как подойти к ситуации. Один метод опаснее другого.

В любом случае, я встаю со своего места и толкаю дверь кофейни. Алекс может быть где угодно в парке, но я начинаю с входа прямо через дорогу от отеля.

Не жду зеленого цвета светофора. Я перехожу улицу, уворачиваясь от разъяренных таксистов. Проталкиваюсь мимо людей, толпящихся у освещенного фонарями входа.

Когда городской шум остается позади, я вхожу в темный парк и ищу тропинку к зеленому пруду. Свежий воздух никак не может заглушить затхлый, землистый запах парка. Алекс должен быть где-то поблизости; ни у кого не хватило бы времени отвести его вглубь парка.

Направляясь к первому мосту, я поднимаю глаза, чтобы осмотреть арку, убедиться, что никто подозрительный не наблюдает за мной, не ждет меня. Иду дальше и чувствую на себе взгляды. Смотрю на экран своего телефона, решая, стоит ли мне требовать ответа, где Алекс.

Честно говоря, мне следовало бы выбросить свой телефон, но есть шанс, что Алекс свяжется со мной. Тот факт, что он еще этого не сделал, не радует.

Я обхожу огромный камень, место, где мы с Алексом вместе шпионили за Эриксоном. Он не может быть слишком далеко, если он вообще в парке. Я поднимаюсь на вершину и использую возвышенность для осмотра.

Никаких избитых, потерявших сознание ученых в поле зрения. Я чертыхаюсь и начинаю спускаться, когда мое внимание привлекает щелчок. Останавливаюсь и жду, чтобы услышать снова, затаив дыхание. Медленными движениями я крадусь к листве, туда, где высокая стена кустарника отделяет улицу от парка.

Никакого шума, и Алекса нет. Я выдыхаю, выпуская свое разочарование вместе с раскаленным воздухом из легких, и снова начинаю уходить.

Все происходит в мгновение ока. Не успеваю даже моргнуть, чувствую острую боль в шее. Пытаюсь отогнать насекомое, а затем появляется резкое и ужасное осознание того, что это игла пронзает мою кожу.

Впервые с тех пор, как я себя помню, мой пульс меняет темп. Я чувствую, как он замедляется, биение становится слабее. Гулко отдается в ушах, звуки парка затихают вдали.

Мои мышцы расслабляются, и сильные руки опускают меня на твердую землю.

Нападавший наклоняется, а я лежу беспомощная. Гнев наполняет мою кровь вместе с наркотиком, который он ввел мне в кровь. Я пытаюсь пошевелить губами, сформулировать слова, потребовать объяснений, но мой рот так же неподвижен, как и все тело.

— Не такой легкий, как твой коктейль из наркоты, — говорит Алекс, сверкая голубыми глазами, — но кетамин прекрасно справляется со своей задачей.

ГЛАВА 14

ЭКСПЕРИМЕНТ

АЛЕКС

В греческой мифологии судьбу решали три богини. У каждой души была жизненная нить, течение жизни, вплетенное в бечевку. Одна богиня прядет нить, другая измеряет, а третья перерезает бечевку в момент смерти.

Согласно мифу, они управляли каждой судьбой, и никто не избежал своей участи.

Ученый во мне отвергает философию и мифологию. Тем не менее, я восхищаюсь мудростью этого урока. Потому что, конечно, цель любой религии — учить морали.

Мы не ангелы-мстители и не божества судьбы.

Блейкли сказала мне эти слова, и она понятия не имела, насколько была права.

В ту ночь, когда зверски убили мою сестру, не было божеств судьбы.

В ее истории не было морали, и вот, какая участь постигла ее. Ее украли, вырвали из нашего мира самым жестоким образом.

Не было ангелов-мстителей, чтобы уравновесить чашу весов, только убийца-психопат, жаждущий утолить свой голод.

Я потратил месяцы, пытаясь разобраться в этом, пытаясь понять, как человек мог совершить такой зверский поступок. Я проанализировал каждую книгу на тему психопатов. Часами исследовал, но окончательного ответа не было. Хуже того, было очень мало убедительных доказательств того, что монстров, подобных тому, который убил мою сестру, можно исправить.

Я полностью отказался от психологии. Она для меня оказалась не полезнее, чем мифология. Я человек науки. Я ученый-биомедик. Я искореняю болезни.

Затем меня осенило, как будто сама судьба вплела новую блестящую нить прямо в мою жизнь, подарив ответ.

Психопатия — это заболевание разума. Похожее на вирус, инфекцию. Болезнь.

Я не мог вернуть Мэри, но мог остановить распространение болезни.

В конце концов, было только одно решение:

Вылечить.

Предательский звон цепей режет слух, и мои пальцы замирают над клавиатурой.

Она проснулась.

Засовывая руки в рукава лабораторного халата, я захожу в стерильно-белую комнату и отдергиваю брезентовую занавеску. Блейкли лежит на каталке. Ее запястья зафиксированы кожаными наручниками, цепи прикреплены к стене из шлакоблока. Она медленно начинает приходить в себя, ее глаза распахиваются.

Это моя любимая часть. Все так свежо, ново, и полно возможностей.

— Где я, черт возьми? — голос Блейкли хриплый от многочасового молчания. Ее глаза обводят комнату, осматривая окружающую обстановку.

Белые стены. Три больших монитора. Белая доска. Стальной островок с оборудованием. Одна сторона занавеса стерильна и лишена отвлекающих факторов. По другую сторону — моя лаборатория, где происходили многолетние исследования.

Когда ее зрение фокусируется, взгляд Блейкли, наконец, останавливается на мне. Черты ее лица искажаются от гнева.

— Ну, только не гнев, — говорю я вслух, исправляя свое наблюдение. — Гнев — это эмоция, которую испытывает здоровый человек. Твоя фальшивая реакция соответствует обстоятельствам. Ты научилась проявлять надлежащие эмоции.

Она проверяет наручники и быстро понимает, что попала в ловушку. Ее глаза следят за мной, когда я подхожу к подножию каталки.

— И что это за обстоятельства, Алекс?

Любой эмоционально здоровый человек сейчас запаниковал бы. Умолял освободить, пытался узнать, почему это случилось, что будет.

— Ты очень умная, Блейкли, — говорю я ей, поправляя очки, когда они сползают на переносицу. — Вот почему ты такая идеальная, именно поэтому мне пришлось притворяться. Ты так хорошо осведомлена о своем окружении, всегда настороже. Застать тебя врасплох было нелегко. Я готовил почву, пока ты ожидала нападения, была готова к нему, поэтому, когда представилась возможность, когда твоя защита ослабла, всего на секунду… — я щелкаю пальцами, демонстрируя эффект.

Уголок ее рта приподнимается в ухмылке.

— Похоже, ты гордишься собой. Как мужественно с твоей стороны напасть на девушку.

Я поднимаю планшетку, прикрепленную к спинке каталки.

— Давай оставим все эти предсказуемые шутки. Мы оба знаем, что ты не просто девушка, — я подхожу к ней и касаюсь внутренней стороны ее запястья. Она не отстраняется, и я улыбаюсь. — Пульс ровный. Спокойный и медленный, — делаю пометку на странице, затем поднимаю на нее глаза. — Ты психопатка.

Ее взгляд сужается, грудь поднимается и опускается в такт размеренным вдохам. Она обдумывает ситуацию. За этим интересно наблюдать. Какой вывод она сделает?

— Это какая-то месть? — спрашивает она. — Кто тебя нанял?

Я цокаю, придвигая вращающийся стул и усаживаясь.

— Я ожидал от тебя большего, но, полагаю, нужно отбросить очевидные вопросы и предположения. Меня никто не нанимал, — заявляю я. — Хотя, уверен, что есть много обиженных бывших мужей, которые заплатили бы за то, чтобы увидеть, как ты мучительно страдаешь, но мы здесь не для этого.

Она запрокидывает голову, чтобы убрать светлые пряди, упавшие ей на глаза. Меня охватывает внезапное желание протянуть руку и откинуть ее волосы в сторону. Я сжимаю ручку в кулаке, затем делаю пометку о своем эмоциональном порыве в блокноте.

Все должно быть задокументировано, даже мои реакции на нее. Я — часть эксперимента. Я — переменная. Плюс, я человек и у меня человеческие побуждения; это нормально. Просто нужно всегда осознавать эти побуждения, поскольку она попытается таким образом манипулировать мной.

— Тогда почему ты так поступаешь со мной?

— Как бы банально это ни звучало — приношу извинения — ничего личного. Моя сестра-близнец стала жертвой серийного убийцы. Психопата. Доктор Мэри Дженкинс была известным неврологом в Хопкинсе. Затем невменяемый Мэнский Ангел^19 нацелился на нее, — я делаю паузу для драматического эффекта. — Он делал ей лоботомию. До смерти.

Грейсон Салливан не был осужден или даже обвинен в ее убийстве, но власти знали, что он виноват. Салливан сбежал из-под стражи до того, как ему предъявили обвинения.

— Я тебе не верю, — говорит она. — Я бы нашла что-то настолько экстремальное в интернете. Я тщательно рыскала информацию о тебе.

— У меня есть надежные средства защиты. Я получаю уведомление каждый раз, когда публикуется статья или упоминание о моей сестре. Либо сам удаляю ее, либо программа, которую я закодировал, перенаправляет все на другой сайт и переименовывает ссылку. Не могу допустить, чтобы мои объекты натыкались на эту информацию и устанавливали какую-либо связь. Это неаккуратно.

Ее темные брови сходятся вместе.

— Объекты, — повторяет она.

Из всего сказанного, она выделяет именно это. Вздохнув, я надеваю очки.

— Да, теперь ты мой объект, — я встаю и отодвигаю табурет. — Ну, технически, ты была моим объектом с той первой ночи в клубе. Как только я определил, что ты психопатка, то начал анализировать и собирать необходимую информацию, чтобы довести тебя до этой стадии.

Долгая пауза, во время которой она обдумывает мой ответ, затем:

— Люди заметят, что я пропала. Они будут искать меня.

Должно быть, она научилась этой тактике из фильмов. Никакого воображения. Я разочарован. Где же тот дьявол? Где то мерзкое, бесчувственное существо?

— Никто не будет искать тебя, Блейкли. Я узнал о твоих знакомых. Навел справки о твоих родителях. Навел справки о Рошель, одной из твоих главных клиенток. Поскольку ты построила защищенную жизнь, и не подпускала близко людей, никто не будет скучать по тебе. В этом деле ты сделала всю работу за меня.

Она не отрицает моего утверждения, и, в отличие от обычного человека в подобном сценарии, слова о том, что они одиноки в мире, не оказывают на нее реального воздействия.

— Надолго? — спрашивает она.

Я глубоко вдыхаю.

— Сколько бы времени это ни заняло.

Черты ее лица искажаются, и она качает головой, прислонившись к кровати.

— Что «это»? Сколько времени займет «это», Алекс?

Я поднимаю подбородок.

— Лекарство.

Смущение залегает в жестких складках на ее лбу. Она все еще не уловила связи.

— Алекс, я сожалею о том, что случилось с твоей сестрой, но что бы ты ни планировал, для твоей цели найдется кто-то получше, интереснее меня.

— Давай не будем оскорблять друг друга манипулятивными играми и тактиками. Я знаю, как хорошо ты умеешь читать людей и влиять на них. Со мной это не пройдет. Я отвечу на любой твой вопрос, но, пожалуйста, не утомляй ни себя, ни меня бессмысленными спорами.

Мягкое выражение на ее лице исчезает.

— Ты похитил меня. Приковал к гребаной каталке, — она звенит цепями, — и еще говоришь «пожалуйста»? Как будто это какой-то социальный эксперимент дебильных лабораторных гиков, а я добровольный участник? Ты что, совсем с ума сошел?

— Я буду вежлив с тобой, — говорю я ровным тоном. — И требую, чтобы ты тоже так себя вела.

Черты ее лица твердеют.

— Я тебе кожу с лица сдеру.

Вот оно, чудовище за фасадом.

— Я уверен в твоих способностях, — говорю я, направляясь к шторе. — Но у тебя не представится шанса.

И подумать только, всего несколько часов назад я сомневался. Ставил под сомнение свою приверженность проекту, и свой выбор в пользу Блейкли. В тот единственный момент между нами в квартире, прямо перед отъездом, я был на грани того, чтобы отказаться от всего.

Появлялись возможности, когда я мог уже все сделать. Нам не обязательно было проходить через весь этот фарс с местью Эриксона. Но подкрадывались сомнения, и я не был уверен до того последнего момента, что она — правильный выбор.

— Знаешь, — говорю я, взяв шприц и стеклянный флакон с общим анестетиком с металлического подноса, — была секунда, когда я сомневался в своем решении относительно тебя. Мгновение нерешительности, приступ совести, если на то пошло.

— И что заставило тебя передумать? Моя очаровательная личность?

На моем лице появляется гнусная улыбка.

— Независимо от того, насколько человек сосредоточен на своей цели, условия жизни диктуют, что мы должны стараться не причинять вред другому, — я придвигаюсь к ней ближе, так что мы смотрим друг другу в глаза. — А потом ты сказала, что тебе не важно, что случится с эскортницей, что она — сопутствующий ущерб. Расходный материал — вот твои слова.

Я касаюсь кончиком иглы нежной части ее руки, и она отдергивается.

— В тот момент я понял, что у меня нет другого выбора, — продолжаю я, снова встречаясь с ней взглядом. — Ты идеальный объект.

— Всегда есть выбор, — говорит она, плотно сжав челюсти.

— Может и так, но у тебя тоже был выбор защитить ее, — я вставляю иглу во флакон и наполняю шприц. — Вместо этого, верная своей натуре, ты сочла ее расходным материалом. Средством для достижения цели. Ее жизнь не имела никакого значения.

— И все же, ты не остался, чтобы помочь Мэйбеллин, Алекс?

Мои плечи напрягаются.

— Я даже не заходил в пентхаус. Я использовал запись с боев. Убрал фоновый шум и включил ее для тебя, пока ты ждала, когда тебя заманят в парк.

Ее губы изгибаются в ухмылке.

— Я не об этом спросила.

У меня в животе поселяется комок стыда.

— Пока ты небрежно относилась к ее жизни в погоне за деньгами, моя цель — общее благо…

— Конечно. Я поняла, в чем дело, — она смотрит на иглу. Снова сосредотачивается на себе.

Держа шприц высоко над головой, я жду, упиваясь сознанием того, что скоро Блейкли точно узнает, что значит испытывать стыд. Эмоция, с которой я боролся при каждом неудачном эксперименте. Насколько это изменит ее?

— Это для общего блага, уверяю. Мы вместе сотворим историю, — я проверяю время на своих карманных часах, чтобы отметить час до начала.

Тиканье громкое, отдается эхом вокруг меня. Интересно, слышит ли его Блейкли? Когда я подхожу к ней ближе, нежный аромат ее духов проникает в мои чувства, и искушение наклониться к ней, прикоснуться к ее нежной коже становится злобной насмешкой.

Глубоко вдыхаю ее аромат и укрепляюсь в своей решимости. Ее духи скоро выветрятся, освободив меня от чар.

— Алекс, подожди. Бессмыслица какая-то. Ты не можешь этого сделать.

Тиканье становится громче.

— Мы и так задержались. Потратили драгоценные часы и дни на процесс идентификации. Тридцать пять лет, Блейкли. Их может не хватить, — приблизительное количество времени, которое у меня осталось, чтобы разработать лекарство. Я не могу остановить обратный отсчет в своей голове.

Это еще один фактор, почему я выбрал ее. Она молода. Здорова. Сильна. Она может перенести процедуру.

— О чем, черт возьми, ты говоришь? — она безрезультатно дергает лодыжкой за кожаную манжету.

Я позволяю себе одну минуту слабости и дотрагиваюсь до ее волос, запуская пальцы в мягкие пряди, чтобы убрать их с ее лица.

— Ты больна, Блейкли, и я тебя вылечу.

Впервые с тех пор, как она пробудилась в своей новой реальности, я вижу проблеск настоящего страха в ее ярких зеленых глазах.

— Ты настоящий безумец.

— Мы все безумны в погоне за своими страстями.

Она снова пытается высвободить руку.

— Ты сказал, все это для того, чтобы довести меня до этой стадии. До какой, нахрен, стадии, Алекс?

Я хватаю ее за предплечье и прижимаю к кровати.

— Стадии тестирования, — говорю я, вводя иглу в ее вену.

ГЛАВА 15

ПЛЕННИЦА

БЛЕЙКЛИ

Я снова просыпаюсь, мое тело онемело, голова кажется тяжелой. Сама текстура воздуха кажется тесной, как будто я погрузилась под воду, и мне трудно поднять руки или даже веки. Я продолжаю пытаться и замечаю пластиковые трубки. Одна торчит из ладони, еще одна из предплечья.

На мне больничная сорочка. Я двигаю ногами с осознанием того, что в меня вставлен катетер. Мочевой пузырь пуст. Я могла бы начать испытывать унижение, если бы не реальное осознание того, что надвигается нечто гораздо более зловещее.

Я оцениваю свое окружение. Здесь нет окон. Белые стены из шлакоблока препятствуют проникновению внутрь любых звуков внешнего мира. А это значит, что снаружи меня никто не услышит. Здесь есть открытая система вентиляции, но выемка, вырубленная в потолке, недостаточно велика, чтобы пролезть в нее. Я уверена, Алекс все продумал и принял все меры, чтобы заманить меня в ловушку и спрятать здесь.

Сквозь вонь антисептика, которым пропитана эта комната, я улавливаю слабый запах воды. Не хлорированная вода, которая течет из-под крана, а землистая пресная вода, как будто где-то поблизости есть источник.

Приподнимаюсь на каталке и дотрагиваюсь до своего лба. Цепи, прикрепленные к кожаным ремням, звякают о металлические поручни каталки, напоминая, что я пленница. Меня клонит в сон после наркоза. Я помню шприц…

Ты больна, Блейкли, и я тебя вылечу.

Он бредит. Или просто чертовски сумасшедший. В любом случае, он играет в сумасшедшего ученого, а я его пациентка. Что, черт возьми, он делал со мной, пока я была под наркозом?

Когда я прокручиваю в голове наш разговор в поисках любого намека на выход из этого ада, кое-что выделяется.

Его сестра.

Ее убийство было ужасным. Я видела репортаж в новостях о том, как несколько лет назад доктору сделали лоботомию, и помню убийцу, но сейчас важно лишь отношение Алекса к доктору Мэри как-ее-там.

Она — его причина, его цель. Это значит, что она — его слабость.

До моих ушей доносится глухой лязг открывающейся двери, и я обращаю внимание на звуки отодвигаемого металлического засова и скрип дверных петель. Это место старое. Возможно, какой-то склад. Значит, может существовать другой выход.

Мне нужно встать. Прежде чем Алекс входит в комнату, я проверяю ремни. Я слаба и не смогу твердо стоять на ногах, а наручники плотно застегнуты.

Занавеска отодвигается. Алекс одет в белый лабораторный халат, на нем очки, волосы взъерошены, он выглядит как сумасшедший ученый.

— Что ты со мной сделал? — требую я.

Он прикладывает палец ко рту, оценивая меня.

— Пока ничего страшного, — говорит он, затем поворачивается, чтобы подкатить тележку поближе к каталке. Это «пока» меня беспокоит.

— Я знал, что ты не станешь сотрудничать и не будешь лежать неподвижно во время сканирования, — продолжает он, — поэтому пришлось усыпить тебя. Не слишком хороший способ для получения наилучших результатов, но нужна была исходная точка.

Тут я замечаю приспособление на тележке. Это похоже на какое-то самодельное устройство виртуальной реальности с датчиками, расположенными внутри.

— Ты сделал сканирование мозга, — говорю я.

— Молодец. С возвращением, Блейкли. Я уже начал беспокоиться, что кетамин поджарил слишком много мозговых клеток, — он печатает на клавиатуре, делая паузу, чтобы проследить за моим взглядом на инструмент. — Позволь объяснить. Сюда никак не притащишь аппарат для ФМРТ. Они огромные, дорогие, непрактичные, и технологии уже прошли долгий путь с момента их создания, — он с гордостью кладет руку на устройство. — Я позаимствовал этот дизайн у корейской лаборатории, которая специализируется на домашнем сканировании мозга. Для развлечения, — он поднимает брови. — Сейчас это в моде — сканировать мозг, узнавать, что нами движет.

Словно по таймингу, он бросает взгляд на свои карманные часы.

— Я не буду утомлять тебя слишком большим количеством деталей, но раз уж тебе самой нравится программировать, возможно, понравятся некоторые подробности.

Я усиленно моргаю, пытаясь прийти в чувства.

— Учитывая, что ты подключил меня к какой-то машине для расплавления мозгов, я хочу знать все подробности.

Он ухмыляется.

— Уверяю, это абсолютно безопасно. ФСБИД, или функциональная спектроскопия ближнего инфракрасного диапазона, — это путь будущего в визуализации мозга. Датчики располагаются прямо на лбу, — он проводит подушечками пальцев по моему лбу, — и излучают свет в кору головного мозга. Неинвазивно. Затем датчики возвращают свет, тем самым измеряя оставшуюся мощность. Эти показания сообщают нам об изменениях уровня кислорода. Когда нейроны активируются, они используют кислород через кровоток. Это позволяет составить карту областей мозга, таких как миндалевидное тело^20, где хранятся эмоции. Поэтому, было крайне важно, чтобы ты была правшой, — продолжает он, — поскольку данные подтвердили, что левое полушарие мозга более восприимчиво к стимуляции.

— Ты так очарован собой, — говорю я.

Он наклоняет голову, легкая улыбка играет в уголках его рта.

— Я очарован тобой и тем, чего мы достигнем вместе.

— Ага. Я знаю, как работает сканирование мозга, — говорю я с полным презрением в голосе. — Я хочу знать, что ты планируешь делать с этой информацией. Создашь секс-робота? Продашь мое серое вещество на черном рынке?

Разочарование отражается в складках его бровей. Под его глазом все еще залегает тень от заживающего синяка, и я понимаю, какой на самом деле чертовски умный доктор Алекс Чемберс. Как он обманул меня, заставив поверить, что он неуклюжий и социально неумелый, безобидный. Ученый-ботаник, который всего лишь хотел разнообразить свою скучную жизнь острыми ощущениями.

Я попала на крючок. Все время, пока мы были вместе, каждую секунду, когда я изучала его, он изучал меня, анализируя сильные и слабые стороны, чтобы использовать их против меня.

И я позволила ему.

— Блейкли, я надеялся, что ты узнала меня лучше, — он проводит рукой по волосам, явно расстроенный. — Зачем мне проходить через такой сложный процесс идентификации просто для того, чтобы… порубить тебя на куски? — его тон насмешливый, как будто продажа частей тела — нелепая мысль по сравнению с простым похищением.

Я устраиваюсь поудобнее. Мышцы затекли от бездействия.

— Ох, Алекс. Может быть, потому что я совсем тебя не знаю. Все, что ты позволил увидеть и узнать о себе, оказалось ложью. Ты манипулятор похлеще, чем я, — вырывается глухой смешок. — Ты лжец, Алекс. И лицемер.

Он опускает голову.

— Ты права. Я, правда, обманул тебя, — когда он поднимает взгляд, в его прекрасных бледно-голубых глазах читается искреннее раскаяние. — Но, как ты заметила, в своей работе приходится манипулировать людьми для достижения определенной цели. Я не исключение. Моя цель больше, и требует высокой степени самоотдачи.

Я сдуваю челку с глаз, наблюдая за ним, ни разу не моргнув во время всей его болтовни.

— Твоя сестра была такой же целеустремленной? Поэтому она…

Алекс двигается быстро. Его рука прижимается к моей челюсти, пальцы впиваются в мою плоть, прежде чем я успеваю закончить предложение. Под его взглядом пылает яростный гнев, открывая темную сторону, которую я никогда раньше не видела.

Стиснув зубы, он расслабляет руку, по одному убирая пальцы с моего лица, отпуская.

— Никогда не говори о Мэри. Поняла?

Я медленно киваю.

Он поправляет лабораторный халат и возвращается на свое место за ноутбуком.

— Как и говорил, я очень предан этому проекту, и ничто не заставит меня его завершить.

— Даже смерть?

В стерильной комнате появляется напряжение из-за его молчания. Его нерешительность отвечает на мой вопрос. Он говорил об объектах. Во множественном числе. Были другие. Алекс отнимал жизни. Он убийца. Это все меняет. Я думала, что он просто немного не в себе, но он опасен.

Успокоить его, кажется, единственным логичным действием, которое я могу предпринять. Какой смысл умолять, требовать, чтобы он отпустил меня? Он посвятил месяцы, если не годы, своему проекту, и с таким уровнем преданности — заблуждения — невозможно спорить.

Моя первая цель — встать с этой каталки. И способ сделать это — завоевать доверие.

Я провожу тыльной стороной ладони по шершавому материалу матраса, освобождая трубку. Алекс замечает это и тяжело вздыхает.

— Я не хочу лежать здесь, как лабораторная крыса.

— Ты не крыса, Блейкли. Ты очень важна, и это только временно, — он скрещивает руки на груди. — Отображение эмоций в мозге — тонкая и трудоемкая работа. Как только у нас будет несколько сканирований, мы начнем сравнивать данные, чтобы составить твою эмоциональную карту. Я уже начал составлять схему мозга, которая отображает твои эмоциональные реакции. Чем честнее ты будешь во время этого процесса, тем лучше.

Я пытаюсь собрать воедино фрагменты нашего первого разговора с хитроумными устройствами в этой комнате и то, что он говорит сейчас. Сканер мозга он сконструировал сам. Его сестру убил психопат. Я здесь, потому что он считает меня психопаткой. Он ученый, который изучает и лечит болезни.

Ты больна, Блейкли, и я тебя вылечу.

— Я хочу пить, — говорю я.

Алекс отводит взгляд от экрана.

— Конечно, — он хватает бутылку с водой с тележки и снимает крышку. Уверенными движениями подносит горлышко к моему рту и наклоняет бутылку.

Я выпиваю столько, сколько он позволяет, прежде чем он забирает воду со словами, что меня стошнит. Таков был план, придурок. Я облизываю губы и замечаю, как он намеренно отводит взгляд от этого действия.

Он может быть преданным своему делу ученым, но он все еще мужчина, а мужчинами можно управлять.

— Итак, я здесь для того, чтобы ты просканировал мозг психопата, — рассуждаю я вслух. — Ты хочешь понять… как он работает, — я оглядываю комнату и замечаю дверь по другую сторону раздвинутой занавески. — Ты мог бы просто спросить, Алекс. За определенную плату я, вероятно, позволила бы тебе сканировать мой мозг, удовлетворив твое маленькое извращенное сердце ученого.

Он ставит бутылку с водой на стол и снимает очки. Все притворство исчезает, суровое выражение застывает на его чертах.

— Просто… будь терпелива.

Он поворачивается к своему ноутбуку и продолжает печатать. На одном из больших мониторов вдоль стены появляются коды и диаграммы. У меня мурашки бегут по коже.

— Ты не можешь все время держать меня прикованной к каталке, — говорю я, проверяя его. Нужно выяснить, как долго он планирует держать меня здесь. — Мне нужно будет ходить в туалет. Поесть. Помыться. Если только ты не планируешь уморить меня голодом или оставить гнить на этой проклятой кушетке.

— Ты не сгниешь и не умрешь с голоду. Это перечеркнуло бы всю цель.

Я впиваюсь зубами в губу с такой силой, что появляется кровь. Ощущаю металлический привкус.

— Опять ты про свою великую цель. В чем, черт возьми, твоя цель, Алекс? Почему я здесь? Просто сорви этот гребаный пластырь, ты, маленький самовлюбленный жук.

Он отодвигает стул от тележки и выходит из комнаты. Возможно, ему не понравился комментарий про самовлюбленного, или он устал от моих вопросов. Хорошо. В любом случае, щелканье прекратилось, и я закрываю глаза, чтобы насладиться тишиной.

Проходит несколько мгновений, и затем Алекс возвращается в комнату, вкатывая какой-то архаичного вида инструмент, от которого у меня сводит живот.

— Что это, нахрен, такое? — мой голос теряет свою резкость.

Он подкатывает металлическую коробку к подножью каталки и снимает верхний кожух, затем поднимает пару лопастей.

— Отображение эмоций — это только первый этап. Электросудорожная терапия, иначе известная как электрошок, — основа лечения.

Я резко выдыхаю от абсурдности происходящего.

— Это безумие. Думаешь, я раньше не исследовала психопатию? Послушай меня, Алекс. Я знаю, кто я такая. Я прочитала всю литературу, искала в интернете, лекарства нет.

Он начинает говорить что-то еще, но я останавливаю его.

— Нет. Послушай меня, Алекс. От психопатии нет лекарства, — подчеркиваю я. — То, что случилось с твоей сестрой, было ужасной трагедией. Но я не такой человек. Черт возьми, большинство психопатов не убийцы. Ты должен это знать.

Он кладет электроды на устройство.

— Знаю. Мы здесь не для этого. Я не ищу мести. Я понимаю, что ты не склонна к насилию. Я не сошел с ума. Правда в том, что если бы Грейсона Салливана распознали на ранней стадии, возможно, в подростковом возрасте, и назначили лечение… тогда бы моя сестра была жива, — он обходит каталку и касается моей руки. На этот раз я отшатываюсь.

— Значит, ты гуманист, — говорю я с явным сарказмом в голосе. — Похищаешь невольных жертв для проведения жутких экспериментов ради общего блага.

Он засовывает руки в карманы халата.

— Есть лимит времени. Я не могу ждать одобрения остального мира, — он стонет и отходит на несколько шагов. — Никто не проводил исследования психопатов до конца, чтобы доказать или опровергнуть теории, — говорит он. — Накануне промышленной революции прогресс в области разума был приостановлен. Массовое производство вышло на первый план, эксперименты над психически больными гуманитарии стали называть жестокими и бесчеловечными.

Я, очевидно, задела за живое своим комментарием. Он волнуется, говорит быстрее, ходит взад-вперед.

— Алекс, — пытаюсь я, но он меня не слышит.

— Миндалевидное тело, — он указывает на свой лоб, — облегчает обработку эмоций. И все же, очень немногие исследования включали электрическую стимуляцию для оценки биологических и эмоциональных реакций, — он маниакально смеется. — Никто даже не знает результата. Никто не тестировал это вместе с эмоциональным картированием.

Пока он погружен в свою безумную тираду, я подношу кожаную манжету ко рту и пытаюсь ослабить ремешок. Я прогрызу себе путь из этого сумасшедшего места, если понадобится.

— Изначально электрошоковую терапию делали на древних устройствах, поэтому, конечно, это пришлось признать негуманным. Но основа была налицо. Ее просто нужно было доработать, протестировать…

Его внимание привлекает движение, и я останавливаюсь. Алекс подходит ближе к каталке и смотрит вниз. Он берет меня за запястье, проверяет ремень, затем кладет мою руку на кровать, его манеры внезапно становятся такими суровыми, что это нервирует.

Наклонившись ближе, он говорит:

— Ты знаешь, как работает процесс разложения? Это довольно занимательно. С рождения наши тела сконструированы так, чтобы разрушаться. С того самого момента, как мы входим в этот мир, наш мозг начинает умирать. Каждую секунду погибает тридцать два миллиона нейронов. Это миллион целых девять десятых в минуту.

— Алекс… ты меня пугаешь.

Его улыбка обезоруживает.

— Ох, я сомневаюсь в этом. Но насколько было бы удивительно, если бы я смог заставить тебя по-настоящему почувствовать ужас?

Он вытаскивает ремень из-под каталки и защелкивает его вокруг моей груди и рук, привязывая меня к кровати.

Черт.

— Послушай, мне жаль, что я ударила тебя электрошокером. Но это слишком неравномерно для расплаты. Мы можем найти другой способ, Алекс. Клянусь. Я помогу тебе…

Он игнорирует мою мольбу.

— Это для твоей защиты, — говорит он, пристегивая меня ремнями к каталке, — чтобы ты ненароком не навредила себе.

Я борюсь со связыванием и мне удается освободить одну руку. Сильно размахиваюсь, пытаясь попасть ему в лицо, но он пятится от моего удара. Ловкими движениями Алекс умело блокирует мою атаку и крепко обхватывает мою руку своей, не давая пошевелиться.

Мои глаза расширяются, когда я встречаюсь с ним взглядом.

— Сукин сын, — шепчу я. Он владеет боевыми искусствами, очень даже хорошо. — Какой же ты лжец, — говорю я, глядя на синяк у него под глазом, от которого он, очевидно, мог увернуться.

— Джиу-джитсу. Тренировался с одиннадцати лет, — когда он застегивает ремень, на этот раз не давая мне сбежать, говорит: — Ты видела только то, что хотела видеть, Блейкли. Мне не пришлось даже слишком стараться, чтобы обмануть тебя. Пусть это послужит уроком.

Я лежу беспомощная, наблюдая, как он методично отсоединяет трубки от моих рук, затем задирает мне сорочку, чтобы извлечь катетер. Мои запястья освобождены от наручников, весь металл удален, и я знаю, что произойдет дальше. Нельзя этого допустить, но я бессильна.

— Я выберусь отсюда, — говорю я сквозь стиснутые зубы. — Потом выслежу тебя. И прикончу. Мы можем остановить все прямо сейчас…

Он щелкает выключателем электрошокового устройства, и у меня в ушах гудит от разряда.

— У тебя болезнь, Блейкли. Омертвевшее вещество в твоем мозгу нужно удалить, чтобы могли образоваться здоровые клетки. Это моя работа. Я помогу тебе выздороветь. Открою мертвые и дремлющие участки твоего мозга, чтобы ты могла чувствовать.

Мой взгляд перебегает с его лица на палец, занесенный над выключателем. Потеря контроля над ситуацией почти так же болезненна, как и страх, охватывающий меня, пока я жду, когда он нажмет на эту кнопку.

Я сглатываю, чтобы смочить пересохшее горло.

— Ты обвиняешь меня в том, что я бесчувственное существо, — говорю я низким тоном. — И да, это правда. Я не разделяю твои жизненные принципы. Но не у меня в руках орудие пыток, Алекс. Я никогда намеренно никому не причиняла вреда. Ты делаешь это сознательно.

Алекс не морщится. Не показывает эмоций, что моя речь на него подействовала. Его решимость в отношении своего проекта пересиливает любые рациональные мысли.

— Ты утверждаешь, что я больна… но это твои действия делают тебя больным, Алекс.

Он глубоко вдыхает и расправляет плечи, высоко задирая подбородок в знак вызова и решимости. Быстрыми, уверенными движениями он засовывает мне в рот пластиковую каппу и приклеивает электроды к вискам.

— Однажды ты поблагодаришь меня, Блейкли.

Затем включает аппарат.

ГЛАВА 16

ЗАСТРЯЛИ

АЛЕКС

Запись в дневнике:

Объект 6 стал вялым в течение первой недели.

Я признаю, что был импульсивным во время первого курса шоковой терапии. Я еще не закончил эмоциональную карту объекта. Не сформировал полной гипотезы относительно ее лечения. На меня многое повлияло, и годы разочарования вкупе с ее бесчувственностью — это настоящее разочарование из-за моей неудачи…

Я прекращаю писать, ручка зависает над страницей дневника, и я смотрю на текущую реку. Густые сосны блокируют любой ветер, здесь нет звуков и жизни. Запах леса успокаивает, пока я ищу подходящее слово. Невозможно приукрасить или оправдать мое поведение. Блейкли ранила меня, и я хотел ранить ее в ответ. Я хотел, чтобы она чувствовала себя так же отчаянно.

На краткий миг я раскололся, обнажив тонкие трещины, которые раскололи меня в ходе этого эксперимента. Я был безответственным, ребячливым. Нельзя повторить подобное с этим объектом. С первого взгляда я понял, что с ней будет непросто, но она идеально справляется с этим испытанием — испытанием, в котором я должен преуспеть. Нужно лишь изменить свою реакцию на нее. Укрепить свою защиту. Быть сильнее.

Я шепчу проклятие в морозный воздух, вырывается пар. Блейкли, Блейкли…

Она — искра для моего предохранителя.

Огонь, зажженный глубоко в недрах моих мучений и самоуничижения.

Ее бездушные, проницательные глаза срывают с меня все маски; она видит меня насквозь, до мозга костей. И какая-то часть меня жаждет очиститься в ее огне.

Я прогоняю это из головы и снова пытаюсь сформировать связную мысль.

Реакция объекта на первоначальное лечение превзошла ожидания:

Анестезия не проводилась до подачи 200 вольт в течение приблизительно 40 секунд. Следует признать, что, опять же, требование к объекту проходить лечение без анестезии было грубым недосмотром с моей стороны и, скорее всего, результатом побочных эффектов объекта, которые включают в себя:

Резкое замешательство. Временная потеря памяти о событии. Тошнота, вызванная мигренью.

Через четыре дня после лечения у объекта восстановилась нормальная функция мозга, и он больше не страдает от головных болей или недомогания, но остается вялым.

В течение 40 секунд лечения припадок объекта осветил все области мозга, указывая на то, что этот объект очень восприимчив к процедуре. Это дает мне надежду, что со временем спящие пути миндалевидного тела объекта будут функционировать как непсихопатический мозг.

Надежда… Такое ненаучное слово. Но еще ничего не разрушено. Блейкли живучая. Теперь я должен начать сначала. Проанализировать данные. Сделать выводы. Принять или отвергнуть гипотезу. Изменить, если необходимо. Повторять эксперимент до тех пор, пока не останется расхождений между наблюдениями и теорией.

Воспроизводимость.

В этом суть научного метода.

Мои ноги бредут обратно к хижине, шаги ускоряются в такт нетерпеливому биению сердца. Так много всего нужно сделать. Но сначала нужно вернуться к моему объекту.

Хижина появляется сразу за холмом, и я вспоминаю день, когда мы с Мэри нашли этот маленький домик. Гуляли по лесу во время одного из наших ежегодных ретритов. Таким образом, сбегали от города, шума и ее пациентов. Заряжались энергией.

Мы наткнулись на домик, и Мэри сразу же влюбилась. Она удивилась, почему раньше никогда не думала о владении недвижимостью за городом, и решила, что это хорошая идея.

Я останавливаюсь у кованых железных ворот и смотрю на часы, воспоминание настолько свежо, что в груди жжет, будто я проглотил кислоту. Она завещала мне домик с условием, что я буду посещать его раз в год.

Открыв ворота, я осознаю, что сделал больше, чем просто почтил ее память, приехав сюда отдохнуть, чтобы подзарядиться — я провел целый чертов эксперимент, лишь бы ее честь однажды была восстановлена.

В тот день, когда я опубликую свои результаты с данными и доказательствами, подтверждающими мои выводы, название лечения будет зарегистрировано как «Исследование Дженкинс».

Большая часть меня ненавидит, что на суде будет фигурировать имя бывшего мужа Мэри, но, поскольку именно с ним она прославилась, оно принадлежит ей больше, чем ему.

После убийства Мэри я изучал Грейсона Салливана. Каким бы садистом он ни был, признаю, что он увлекательный объект — своего рода источник вдохновения для моего эксперимента. То, как он заставлял своих жертв смотреть правде в глаза, использовал их собственные преступления против них. Его психология была привлекательной. Я думал, как бы использовать его метод. Как заставить это бесчувственное существо почувствовать?

Конечно, он совершил роковую ошибку, когда сделал мою сестру одной из своих жертв. Я не могу этого исправить, но то, что Салливан украл, слишком рано забрав ее жизнь из этого мира, я восстановлю. Оставлю за ней мощный след. Я многим ей обязан.

Когда добираюсь до подвала, тишина вызывает беспокойство. Блейкли остается связанной и прикованной к стене, но ей можно свободно передвигаться в пределах комнаты за занавеской. Я предоставил одежду, еду, воду и даже кофе, который она любит. Конечно, никакой посуды и острых предметов, но за другой занавеской для уединения есть биотуалет. В углу раскладушка и одеяла.

Я обеспечил ей все удобства, и все же, отодвигая брезент в сторону, вижу ее в той же позе, в которой она была с тех пор, как я снял ремни. Сидит на койке, спиной к стене, поджав ноги к груди.

Я становлюсь в поле ее зрения.

— Вечера становятся теплее, — говорю я.

— Мне не узнать, — она отшатывается, но, по крайней мере, реагирует.

— А ты бы хотела?

Это заинтриговывает ее, и она поднимает глаза, чтобы встретиться со мной взглядом.

— Хочешь сказать, что готов рискнуть тем, что твое дикое животное сбежит?

Я заслужил ее гнев, но никакого больше сарказма между нами. Достаю брелок с ключами из джинсов и подхожу к ней.

— Нет причин скрывать отсутствие эмоций. Цинизм хорошо работал на тебя раньше, но сейчас я бы хотел встретиться с настоящей Блейкли.

Ее губы изгибаются в вызывающей ухмылке.

— Ты бы с ней не справился.

— Может быть, и так, — признаю я. Приседаю, чтобы дотянуться до манжеты на ее руке, я выдерживаю ее взгляд. — Ты могла бы одолеть меня, — я вставляю ключ в замок, — и уйти далеко, чтобы я не смог тебя найти, но ты, скорее всего, умерла бы от гипертермии, не добравшись до цивилизации.

Я поворачиваю ключ, и замок открывается.

Она прищуривается, глядя на меня.

— Мы не в городе, — рассуждает она.

Я отпираю вторую скобу и кладу ключи в карман, снимая наручники. Замечаю красные следы от наручников, испещряющие ее кожу, и обхватываю ладонью ее нежное запястье.

— Мы не в городе, — подтверждаю я, проводя большим пальцем по рубцам на коже. — У меня есть мазь.

Она выскальзывает из моей хватки.

— Где мы, Алекс?

Я поднимаюсь на ноги и протягиваю ей руку.

— Мы в безопасном месте.

Она игнорирует мою руку и вместо этого сама поднимается на ноги. На ней джинсы, которые мне удалось подобрать по ее размеру, и одна из моих кофт с длинными рукавами. То, что она одета в мою одежду… кажется таким интимным, как будто она просто девушка после проведенной вместе ночи с парнем.

Я потираю затылок и отвожу взгляд.

— Я покажу тебе.

Я веду ее через лабораторию к металлической двери, где отпираю засов. Это единственный выход наружу. Никакой экскурсии по хижине. Слишком много личных вещей. Слишком много будет вопросов.

Я толкаю дверь и иду впереди нее вверх по бетонной лестнице. Добравшись до люка, распахиваю его, и он с грохотом ударяется о землю, нарушая тишину. Постепенно звуки ночи достигают наших ушей. Сверчки, насекомые, отдаленное журчание реки.

Блейкли глубоко вдыхает.

— Я чувствовала запах воды.

— Гиперосмия, — говорю я, поворачиваясь, чтобы посмотреть, как она оглядывает темноту. Мы застряли в самом сердце леса, окутанные вековыми соснами и высокими горными вершинами. — У тебя обостренное обоняние. Это расположено вот здесь, — я указываю на середину своей головы, — в теменной доле.

— Понятно, — говорит она, но ее отвлекает окружающее. Без сомнения, ее напряженный мозг пытается понять, в какой части штата она находится и как осуществить побег.

Нигде поблизости нет следов шин, указывающих на наличие транспортного средства. Я паркую грузовик в полумиле, в отдаленном месте. Ну, здесь все отдаленно. Ближайший город находится более чем в пятидесяти милях, и он маленький. Если пролететь над ним на самолете, ничего не увидишь. Мой домик у чёрта ну куличиках.

Мы с Мэри наткнулись на него по чистой случайности. Дорога сюда не является популярным местом для пеших прогулок. Место заброшено, и когда Мэри искала информацию для покупки, узнала, что дом принадлежал некоему банку, который конфисковал его несколько поколений назад.

Беспокойство заползает мне под кожу, пока я терпеливо жду, когда Блейкли либо убежит, либо смирится с ситуацией. Она смотрит на меня и говорит:

— Покажи мне реку.

Я выдыхаю напряжение из груди.

Она умнее предыдущих, хитрее. Я бы никогда не рискнул выпустить другого испытуемого за пределы подвала, и не должен был решаться на это с ней, но они не были так важны для эксперимента, как Блейкли. Она может завянуть, как цветок, срезанный со стебля.

Мысль о Блейкли как о мягком, нежном цветке вызывает у меня улыбку. Она не мягкая и не хрупкая. Словно в насмешку надо мной, острое и осязаемое воспоминание об ощущении ее кожи, когда я держал ее за запястье, обрушивается на меня, и моя челюсть сжимается.

— Туда, — я поднимаюсь по ущелью, мыслями возвращаясь к своему заданию.

Этот момент жизненно важен для нее и эксперимента. Она должна научиться доверять мне, и да, я знаю, что этого может никогда не случиться. Я пошел на огромный риск, выбирая ее, так что это просто должно сработать. С ней нельзя потерпеть неудачу.

Но, на всякий случай, я ношу шприц в ботинке. У Блейкли нет травмы насилия, но ее психопатия позволит ей убивать без угрызений совести, особенно если она почувствует угрозу. Не следует это забывать, какой бы очаровательной или послушной она ни казалась.

Ночной лес скрывает протоптанную, залитую лунным светом тропинку, но я запомнил дорогу, и вскоре вокруг нас открывается мерцающий вид на узкую реку. Расположенный между деревьями и пологими скалистыми утесами, небольшой водоем с тонким каменистым пляжем выступает перед нами.

Блейкли любуется этим зрелищем, скрестив руки на груди, чтобы согреться.

— Как давно ты в последний раз была за пределами города? — спрашиваю я ее.

Ее плечи напрягаются, я прерывал ее мысли.

— Помолчи, — говорит она монотонным голосом. Между нами на долгое мгновение воцаряется тишина. Затем: — Давно. Не помню.

Я так и предполагал. Ее преданность работе и потребность в рутине не позволяют исследовать мир. Хотя возможно, если она почувствует необходимость перемен, она просто сменит профессию или любовника или переедет в новое место, возобновляя те же самые безопасные привычки.

Вот почему психопаты становятся исключительным серийными убийцами. Дело не только в отсутствии эмпатии или потребности в адреналине для имитации всплеска чувств; дело в легкости, с которой они приспосабливаются и повторяют рутину.

Им это нужно, чтобы выжить.

Блейкли выходит на серый пляж, ее ноги в ботинках ловко скользят по камням, когда она приближается к спокойной воде. Долгое время она молчит, и я просто наблюдаю за ней.

Легкий ветерок гуляет по ущелью и касается ее волос, рассыпая светлые пряди по одному плечу. Я вспоминаю, как впервые увидел ее в баре, у меня перехватило дыхание, грудь сдавило и отчаянно не хватало кислорода, она украла всю жизненную силу из помещения. Тогда она была неземным созданием, а сейчас она неземная богиня. Залитая лунным светом, она так мучительно прекрасна, что у меня ноют кости.

— Ты ведь не в отпуске, да? — внезапно спрашивает она.

Очнувшись от своего транса, я прочищаю горло.

— Это важно? — спрашиваю я.

— Я бы хотела знать правду. Так что, да.

— Нет, — откровенно признаюсь я. — Я не в отпуске. Выходных тоже не было. Год назад меня уволили с работы в лаборатории.

Блейкли глубокомысленно кивает, как будто устанавливая какую-то связь.

— Сколько раз ты проделывал свою процедуру? — спрашивает она. — На скольких людях?

Священный момент прерван, я снимаю очки и протираю линзы кофтой.

— До тебя было пять объектов, — я решаю, что честность — лучший способ начать устанавливать доверие.

Крепче прижимая руки к груди, она прячется от ночной прохлады. Не смотрит на меня.

— Сколько раз ты терпел неудачу, Алекс?

— Каждый эксперимент до тебя заканчивался неудачно.

Она поворачивается ко мне лицом.

— Неудачно, — повторяет она. — Где они? Где эти неудачные эксперименты… подопытные?

Я выпускаю из легких тяжелый воздух, затем делаю шаг ближе к ней.

— Они утилизированы.

Смысл моих слов ясен, и все же она не реагирует. Блейкли выдерживает мой взгляд с суровостью, которая заставила бы съежиться более слабого человека.

Наконец, она говорит:

— А если ничего не получится со мной?..

— Я не буду, — говорю я, останавливая ее.

Она поворачивается ко мне спиной и смотрит на черную воду.

— Я не боюсь смерти. Есть вещи похуже. Я боюсь, что ты хуже, Алекс.

Ее слова пронзают меня, и я снова испытываю отвращение к тому, что она с легкостью причиняет мне боль, а сама ничего не чувствует.

— Я потерпел неудачу, признаю это, — я боком подхожу к ней, становясь так близко, как только могу, не касаясь. — Но с тобой этого не произойдет.

— Ты бредишь, — она расцепляет руки и поворачивается в мою сторону. — Что будет, если ты меня вылечишь? Просто отпустишь меня? Дашь пластырь и леденец на палочке и отправишь восвояси?

Мой рот приоткрывается, но я удерживаюсь от банального ответа. Правда в том, что я знаю, чего хочу. Я одержимо думал об этом с тех пор, как впервые увидел ее многообещающие данные. И все же знаю, что эта безразличная девушка, стоящая передо мной, не готова услышать мои снисходительные и, по общему признанию, эгоистичные доводы.

Она качает головой.

— Точно. Ты не думал так далеко вперед. Ты так зациклился на решении, что последующее, никогда не приходило в твое ученый мозг. Что ж, я скажу, что произойдет, доктор Чемберс, — она придвигается ближе, — я буду презирать тебя. Если я и проявлю хоть каплю сострадания, то не к тебе. Я буду ненавидеть тебя каждой клеточкой своего тела.

Я решительно вздергиваю подбородок.

— Ненависть — самая сильная эмоция. Если мне удастся вернуть тебя к жизни, твоя ненависть — это риск, на который я готов пойти. Испытывать твою ненависть желаннее, чем вообще ничего.

Выражение ее лица меняется со вспышкой замешательства, прежде чем она отодвигается.

— Не важно. Ничего не важно. Ты облажаешься.

Я поднимаю бровь. Немного обидно, что она не верит в меня.

— Когда-то у меня был коллега, — говорю я усталым голосом. — Он перестраховался. Заслужил похвалу начальства, произвел впечатление на инвесторов. Раньше я ему завидовал. Он всегда добивался успеха, никогда не терпел неудачу. По крайней мере, так казалось сначала. Правда была в том, что он никогда не терпел неудач, потому что ничем не рисковал.

Когда она ничего не отвечает, я надеваю очки и подхожу к ней.

— Творить только ради похвалы, не осмеливаться сделать опасную и пугающую вещь, которая идет вразрез с ожиданиями, — это слабый и трусливый способ идти по жизни.

Она наклоняет голову, внимательно изучая меня.

— Но ты все равно лажал.

Я киваю один раз, с трудом.

— Чтобы достичь истинного величия, приходится терпеть неудачи раз за разом. Только через наши неудачи мы стремимся распознать то, что действительно важно. Посредственность — смертный приговор гениев.

— И твои невольные объекты погибли из-за твоей гордости, — она сокращает расстояние между нами, ее тело так близко, что мое желание прикоснуться к ней — адски болезненное. — Это делает тебя не гением. А убийцей.

Ее навязчивый запах и едкий яд хлещут по мне, одновременно атакуя чувства и разум, я должен либо прикоснуться к ней, либо отойти подальше, чтобы прекратить мучения.

— Ты ошибаешься. Это не имеет ничего общего с моей гордостью, — говорю я, решая подойти к кромке воды, чтобы вдохнуть воздух, не пропитанный ею. Ее замечание воскрешает память о Мэри. Пресса называла ее чудовищем. «Докторша-психопатка», так они окрестили мою сестру. — Вообще ничего подобного.

— Тогда докажи это, — говорит она. — Отпусти меня.

Но я не разговариваю с ней. Теперь голоса прошлого шепчут мне ужасные вещи.

— Она была не такой… я не такой.

— Алекс, о ком, черт возьми, ты говоришь?

— Пойдем, — говорю я, хватая ее за запястье. — Нам нужно уходить.

Блейкли отказывается. Она упирается в каменистую землю и останавливает меня.

— Зачем ты все это делаешь?

Моя хватка усиливается, пальцы остро чувствуют ее пульс, и ощущение ее теплой кожи.

— Я хочу знать правду, Алекс. Сейчас же.

Я встречаюсь с ней взглядом, лунный свет отражается в омутах ее глаз и переливается яркой зеленью. Затем я смотрю туда, где моя рука сжимает ее плечо. Отпускаю. Произнося проклятие, я запускаю пальцы в волосы.

— Тебе меня не переубедить, — честно говорю я ей. — Никакие дебаты, никакие аргументы не изменят результата. Я зашел слишком далеко, пожертвовал слишком многим, чтобы просто остановиться.

В ту секунду, когда я принял решение похитить первого испытуемого, моя судьба предрешилась. Все, что последовало в ходе эксперимента — результат начинаний. Я принял решение, зная, что заканчиваю свою карьеру, свою жизнь.

— Все великие открытия требуют жертв, — бормочу я себе под нос.

Я ожидаю, что Блейкли начнет расспрашивать меня, попытается нащупать трещины и найти мою слабость. Она анализирует меня, ее внимательные глаза следят слишком пристально. Я дал ей достаточно кусочков головоломки, чтобы составить приблизительную картину — все, что ей нужно сделать, это соединить последний паззл.

Моя внутренняя защита усиливается, когда она приближается.

— Твоя сестра причиняла боль своим пациентам, — говорит она. — Я помню новости об этом серийном убийце, о том, как он выбирал своих жертв. Он разоблачил ее преступления, убил ее, и ты надеешься не только вылечить психопатов, ты хочешь восстановить ее репутацию.

Все мое тело напрягается.

— Психохирургия была специальностью моей сестры.

Блейкли качает головой, как будто пытаясь понять, затем ужасное осознание появляется на ее лице.

— Она делала лоботомию своим пациентам.

— Мэри была новатором, — говорю я, моя поза становится такой же оборонительной, как и мой тон. — Салливан обнародовал лишь сами процедуры, а не выводы, к которым она вследствие приходила. СМИ назвали ее извергом, и она потерпела крах. Но ее процедуры были… — я замолкаю, пытаясь найти правильный способ описать работу моей сестры. — Радикальны, да, но в то же время новаторскими. Ей просто нужно было больше времени…

— Чтобы мучить своих пациентов? Так же, как ты мучаешь своих жертв? Я не знаю, кем ты был раньше, но тебе далеко до величия. Ты бредишь, если веришь в обратное, Алекс.

— Ты, наверное, не сможешь понять, — я направляюсь к ней и на этот раз не позволяю ей остановить меня. Хватаю ее за руку и заставляю идти. — Ты понятия не имеешь, каково это — жить с такими мучительными эмоциями. Ты мертва внутри.

Блейкли молчит, пока мы идем по тропинке к хижине, отчего мои мысли звучат громче ее слов и суждений. Ночь вокруг пропитана ее ароматом. Я чувствую ее запах цветущего жасмина вперемешку со свежей речной водой. Образ ее глаз цвета морской волны, смотрящих сквозь меня, затуманивает рассуждения, и я бросаюсь вперед, как будто могу убежать от нее.

Наступает момент, когда приходит ясность, и я понимаю, что совершил ошибку, но мои рефлексы притуплены.

Блейкли вырывается из моей хватки. Тени леса скрывают ее из поля зрения, я поворачиваюсь, вижу камень в ее руке, когда она бросается ко мне. Она наносит мне удар сбоку по голове.

Все темнеет. Я раскачиваюсь и протягиваю руку в ее сторону.

— Хотела бы я чувствовать себя виноватой из-за этого, — говорит она, и я слышу, как хрустят ветки под ее ботинками, когда она приближается. — Но, как ты много раз отмечал, у меня нет такой способности.

Я вижу, как она поднимает камень, и мои инстинкты берут верх. Предплечьем блокирую атаку, и Блейкли мгновенно решает, что она не готова сражаться. Она бросает свое оружие и бежит.

— Черт, — я дотрагиваюсь до виска, на моих пальцах видны темные пятна крови.

Я не хочу с ней драться. Но лучше нам покончить с этим как можно раньше, пусть поймет, что выхода нет. Тогда мы оба сможем остановить этот волнующий танец.

Придя в себя, я начинаю двигаться в том направлении, куда она пошла. К реке. Она быстрая; я знал, что так и будет. Но на моей стороне преимущество. Я бродил по этой земле годами. Изучил каждую тропинку. Запомнил каждое дерево.

Сосны тянутся к полотну из звезд. Небо подсвечено сиянием луны, создавая покрывало света. Когда я добираюсь до устья реки, слышу шаги Блейкли по пляжу, хруст камней под ее ногами.

Я прерывисто вздыхаю, адреналин поднимается. Погоня уступает место чему-то дремлющему, чему-то первобытному внутри меня.

Несмотря на то, что она городская девушка, она хорошо справляется. Идти вдоль реки — самый разумный способ найти цивилизацию и не заблудиться. К сожалению, именно благодаря ее хитрому уму ее легче выследить.

Я быстро выхватываю шприц из ботинка и набираю скорость. Слышу, как она идет впереди, ругань отражается от каменных утесов, и я замечаю ее.

Она плюхается в реку, один раз оглянувшись оценить расстояние между нами.

— Мы прямо сейчас можем остановиться, — кричу я. — Это не должно зайти так далеко, Блейкли.

Она продолжает заходить в реку по колено. Ей нечего терять. Однако мне есть что терять, и страх, который я чувствую глубоко внутри, толкает меня вперед.

Ледяная вода омывает тело, когда я вхожу в реку. Поднимаю шприц, когда подхожу к ней, свободной рукой цепляясь за промокший подол ее футболки.

Блейкли стонет, ее голос срывается, воздух вокруг нас затуманивается от дыхания, когда она наносит удар мне в лицо. Ее ногти царапают мою щеку, и я быстро ухожу из зоны ее досягаемости, прежде чем обхватить ее рукой за талию.

Притягиваю ее обратно к своей груди и удерживаю ее руки, крепко сжимая шприц в кулаке, прижимая ее тело к своему. Холодная вода струится вокруг нас — и я должен дрожать так же, как Блейкли дрожит в моих объятиях, но я весь горю.

Ледяная вода колет мою кожу, словно миллион иголок, но вскоре обжигающий жар ее плоти касается моей. Признаюсь, меня приводит в трепет то, что она решила бороться — появился повод, наконец, обнять ее так, как я осмеливался лишь фантазировать.

Подавляя свои порывы, я тащу Блейкли к берегу реки. Она сильная, но побег ее ослабил. Я укладываю ее на ровную землю, чтобы отдышаться, и она приходит в себя со вторым дыханием, опять вырывается из моей хватки.

— Хватит, — говорю я, обхватывая ее запястья одной рукой и предплечьем прижимая ее руки к земле.

Ее глаза горят злобой. Она тяжело дышит, ее грудь поднимается с каждым напряженным вдохом.

Я предупреждающе подношу шприц к ее шее, кончик иглы прижимается к вене. Наши глаза не отрываются друг от друга, между нами висит угроза.

Она прерывисто вздыхает.

— Давай, — осмеливается она. — Ты же так меня хочешь…

Вызов в ее горящем взгляде воспламеняет мою душу — и это неправильно. Я знаю, что это неправильно. За этим горячим взглядом нет страсти, но она так идеально имитирует ее, проверяя мою решимость.

Это изъян в конструкции.

— Такому равнодушному существу нельзя имитировать чувства, — говорю я, легким шепотом касаясь ее губ. — Ты заместительница, представляющаяся королевой. Красива и опасна.

Ее руки расслабляются в моей хватке, пристальный взгляд изучающе скользит по моим чертам.

— Ты сумасшедший.

Вполне возможно.

— Я сумасшедший, но с долгими промежутками мучительного здравомыслия, — цитирую я любимый стих, но не думаю, что до сих пор понимал значение слов По.

Я твердею, прижимаясь к ее бедрам, и знаю, что она чувствует мое возбуждение. Она видит в моих глазах, как сильно я хочу попробовать ее на вкус, узнать, каковы на ощупь эти манящие губы.

Опускаю шприц, он падает на землю. Затем протягиваю руку между нашими телами и расстегиваю пряжку. Глаза Блейкли расширяются в тревоге, когда я снимаю кожаный ремень.

Стону от мучительного трения, которое вызывает это движение. Одну секунду я наслаждаюсь ощущением ее близости, затем толкаюсь вверх, увлекая ее руки за собой. Обматываю ремень вокруг ее запястий и туго затягиваю его.

— У тебя будет гипертермия, — я подхватываю Блейкли на руки. Широко раскрыв глаза, дрожа, она позволяет мне нести ее.

Я понимаю, что здесь, с ней, в темноте, я и не вспомнил про необходимость считать секунды. Постоянное, сводящее с ума желание посмотреть на часы ни разу не пришло на ум.

Она намного мощнее любого безумия.

ГЛАВА 17

ПРЕДАННЫЙ

БЛЕЙКЛИ

Чуть теплая вода стекает по моей спине, смывая речную грязь. Я поворачиваю кран до упора на горячую, надеясь, что она ошпарит, но градус почти не меняется. Кажется, что мне больше никогда не будет тепло, мое тело и конечности превратились в лед.

При этой мысли вырывается совершенно неуместный смешок. Я ледяная, вот почему я здесь. Грубая, холодная, омертвевшая, как лед. Алекс выбрал меня в клубе, полном самовлюбленных и поверхностных людей. Хотел другой вариант, но выбрал меня.

Эта ванная пристроена к цокольному этажу, но расположенная отдельно от того места, где он меня держит. Я беру бутылочку с шампунем и замечаю, что это какой-то универсальный бренд. Полагаю, у ученых, которые проводят дни и ночи, мучая своих жертв, нет времени подобрать уход за волосами.

Намыливаю волосы шампунем, пена стекает по телу, вода начинает остывать, а голову пронзают мысли.

На протяжении всей моей жизни, в какой бы ситуации я ни оказывалась, я считала себя самым умным человеком в комнате. Это было похоже на сверхспособность — знать, о чем думают все остальные, что они скажут, как они будут действовать и реагировать.

Я хороша в том, что делаю, потому что эмоции не мешают процессу. И все же там, у реки, когда Алекс обнажал свою уязвимость, я не могла увидеть глубже — я не могла использовать ни одну его слабость, и не понимаю почему.

Разочарование закипает под кожей, горячее и ноющее. Я хватаюсь за волосы у корней, крик застревает в горле.

Я знаю, как себя ведут мужчины и как они реагируют, если я им нравлюсь. И когда они хотят меня трахнуть. Но ни один мужчина никогда не смотрел на меня так, как Алекс сегодня.

Я не просто была сбита с толку, я окаменела.

Он морочит мне голову. Буквально. Независимо от того, что я, якобы, о нем узнала, его нельзя недооценивать. Нужно оставаться сосредоточенной, быть умнее.

Я выключаю воду, расчесываю волосы. Оборачиваю полотенце, которое Алекс оставил, вокруг своего тела, заправляя уголок под мышку. Выходя, замечаю одежду, разложенную на белой гранитной стойке. В этой комнате больше ничего нет. Ни унитаза. Ни зеркала. Никаких личных вещей. Ничего, что я могла бы использовать как оружие против своего похитителя или навредить себе.

Я вытираюсь и бросаю полотенце на кафельный пол вместе со сброшенной одеждой, затем поднимаю белую оксфордскую рубашку на пуговицах. Там также есть трусики телесного цвета и спортивные штаны. Несмотря на то, что все еще холодно, я отказываюсь от штанов и одеваюсь только в рубашку и трусики.

Проверяю дверь. Она не заперта. Когда вхожу в узкий коридор, слышу, как Алекс печатает на своем компьютере. Стою и знаю, что он замечает. Его пальцы ненадолго замирают над клавишами, потом он продолжает.

Несмотря на мои отчаянные действия ранее, я знала, что шансов на побег было мало. Я не столько пыталась освободиться, сколько проверить Алекса и лучше понять, что меня окружает. Сейчас он уязвимый. Измотанный. Уставший. Слабый.

После моего трюка не знаю, когда у меня будет еще один шанс выйти на улицу. Но я должна использовать этот редкий шанс, чтобы подтолкнуть его еще больше.

Когда вхожу в комнату, смотрю на тележку с металлической коробкой и электродами. Мной овладевает дикая потребность все это уничтожить.

— Мне нужен шампунь и кондиционер получше, — говорю я ему.

Алекс перестает печатать, но не оборачивается.

— Это так важно?

Я провожу пальцами по своим влажным прядям.

— У меня обесцвеченные волосы. Из-за твоего небрендового дерьма они стали как солома.

Он, как обычно, отвечает сухо.

— Посмотрим, что я могу сделать.

Я подхожу ближе, обращая внимание на закрытую занавеску.

— Почему ты носишь лабораторный халат?

Это полностью завладевает его вниманием. Он закрывает ноутбук и разворачивает кресло. Он настороженно относится к моим вопросам и поведению. И правильно делает. Его пристальный взгляд скользит по мне — голые ноги, мокрые волосы намочили белую рубашку, делая ее почти прозрачной, особенно возле области груди, — и он с трудом сглатывает.

Язык его тела говорит о том, что он не в настроении играть, не после того, как гнался за мной в замерзающей реке. Но все, что у нас есть, — эта игра. Один победитель, один проигравший.

И я отказываюсь проигрывать.

— Потому что я ученый, — коротко говорит он.

Я тереблю верхнюю пуговицу рубашки.

— Но это не лаборатория с учеными. Здесь только ты и я. Для кого ты его носишь?

Он поправляет очки, маневр, направленный на то, чтобы не пялиться.

— Я ношу его, потому что это то, кто я есть.

Страдающий манией величия похититель… эту мысль я держу при себе. Вместо этого я расстегиваю верхнюю пуговицу и скольжу вниз к следующей.

— И не только, — говорю я.

Алекс скрещивает руки на груди, его взгляд опускается на обнаженную кожу между моими грудями.

— Блейкли, что бы ты ни делала… прекрати.

Я расстегиваю вторую пуговицу, затем третью, позволяя рубашке распахнуться. Поддразниваю, насмехаюсь. Алекс перестал отводить взгляд, теперь он делает смотрит открыто.

— Ты одинок, Алекс, — я неторопливо провожу пальцами по шву рубашки. Останавливаюсь, чтобы расстегнуть последнюю пуговицу. — Я заметила это там, пока ты прижимал меня к земле. Почувствовала твое желание установить связь, оказаться внутри меня, — распахиваю рубашку, открывая ему полный, беспрепятственный обзор на мое тело. — Сколько времени прошло с тех пор, как ты в последний раз был с женщиной?

Он резко втягивает воздух, его взгляд неторопливо скользит по мне.

— Физическое удовлетворение не мой приоритет, — признается он. — Я уже говорил тебе раньше, что ты красивая женщина, — он встречается со мной взглядом, — но это всего лишь похоть. То, что ты заметила там, было просто первобытной, кардинальной похотью. Ничего больше. Основная реакция организма на раздражители.

Я подхожу к нему и останавливаюсь всего в нескольких дюймах.

— Основная реакция организма на раздражители, — повторяю я, опуская руку на бедро и двигаясь вверх, касаясь кончиками пальцев своей киски. Он пристально наблюдает, как я глажу себя. — В твоих устах это звучит так научно, безлично, отстраненно.

— С тобой так и нужно, — парирует он в ответ.

Я расставляю ноги по обе стороны от его бедер, кладу руки ему на плечи.

— А разве это честно? — я медленно опускаюсь к нему на колени. — У меня тоже есть потребности. Мы заперты здесь, никто нас не увидит и не осудит.

Алекс отворачивает голову в сторону, отказываясь смотреть на меня, но твердая, как камень, эрекция подо мной говорит все, чего он не скажет.

— Блейкли… блять, прекрати. Твоя потребность контролировать ситуацию проявляется в физическом желании утвердить свое господство, — он берет меня за запястья и смотрит в глаза свирепым взглядом. — Я контролирую свои побуждения.

Мои руки скованы его ладонями, я использую это как рычаг, покачивая бедрами, соблазнительно прижимаясь к его стояку. Его рот приоткрывается, глаза наполняются темной похотью, и я знаю, что Алексу не потребуется много времени, чтобы потерять контроль над своим желанием.

— Тогда просто попробуй… — я высвобождаю одну руку и снимаю с него очки, кладу их на тележку позади. Лучше пусть у него будет немного размыто зрение. Затем наклоняюсь и нежно касаюсь губами царапин, оставленных моими ногтями на его щеке, языком пробую его кожу на вкус.

Я чувствую, как его хватка на моем запястье ослабевает, и он непроизвольно выгибается подо мной, частично теряя контроль.

— Ничего не получится, — говорит он.

Я сильнее прижимаюсь к нему.

— У меня получается.

С хриплым стоном Алекс зажимает мои руки между нами.

— Только потому, что ты чего-то хочешь, — каждый мускул напряжен, он отказывается сдаваться.

— Я хочу разрядки, — говорю я, показательно прижимаясь грудью к его рукам. — Я знаю, ты думал об этом. Как наклоняешь меня над кроватью, срываешь трусики и раздвигаешь ноги, лаская, пока я не становлюсь мокрой. Потом вонзаешься в меня так сильно, уничтожая каждую унцию своего жесткого контроля.

Его дыхание становится неровным.

— Боже, ты олицетворение Пейто^21. Настоящая соблазнительница.

Двигаясь выше, я наклоняюсь вперед и дышу ему в ухо, прикусываю мочку.

— Думаешь, я богиня?

Его руки опускаются на мои бедра, пальцы собственнически впиваются в мою кожу, когда он прижимается ко мне.

— Когда я впервые увидел тебя, поклялся, что ты Афродита, — одна рука соскальзывает с моего бедра, обхватывает мое лицо, запуская пальцы в мокрые волосы. — Но это слишком очевидно, слишком банально. Пейто прячется в тени, манипулируя всеми вокруг себя, как марионетками.

Какой-то посторонний отклик шевелится глубоко внутри меня, и я неловко останавливаюсь. Алекс держит мое лицо, не желая отпускать. Я облизываю губы, зная, что делает с ним это действие.

Его пристальный взгляд опускается к моему рту, и в его голубых глазах вспыхивает ненасытный голод. Его лицо приближается к моему, и это странное чувство в глубине души реагирует инстинктивно. Я отворачиваюсь и оставляю поцелуй на его шее.

— Тогда не дари мне ожерелье, — говорю я.

Это вызывает тихий смешок.

— Почему я не удивлен, что ты знаешь этот миф.

Обхватив пальцами его затылок, я улыбаюсь ему в шею.

— Технически, она сила, а не богиня.

— Это спорно, — возражает он, его воля слабеет.

Пока он занят, я опускаю руку вниз по его груди и расстегиваю молнию на его штанах. Гортанный звук, который издает Алекс, возбуждает меня. Я чувствую вибрацию глубоко внизу живота, и предвкушение заставляет мои пальцы проникнуть под его боксеры.

Беру в ладони его твердую длину, когда он становится смелее, теряясь в своем возбуждении, и обхватывает мою грудь. Когда я думаю, что он полностью околдован, убираю другую руку с его шеи.

— Блейкли… мы должны остановиться, — говорит он хриплым от сдерживаемого желания голосом. — Это неправильно. Ты моя пациентка.

Заблуждение Алекса — что он верит, будто я его пациентка — подстегивает меня, и я тут же засовываю руку ему в карман. Другой рукой сжимаю его член, как тисками, убеждаясь, что он не сдвинется с места, вытаскиваю связку ключей.

— Прости, Алекс, но я просто не могу трахаться с таким безумцем, — я хватаю его за яйца и сильно выкручиваю.

Он произносит страстное проклятие, когда боль пронзает его насквозь, давая мне время, чтобы освободиться. Он хватается за промежность и сгибается пополам на стуле.

У меня не так много времени, поэтому я должна убежать как можно дальше. Не утруждаю себя тем, чтобы застегнуть рубашку, бросаюсь к занавеске и откидываю ее. Я увидела здесь дверь, когда была под действием успокоительного. Что бы ни находилось за этой дверью, мне нужно знать.

На стене висит еще одна занавеска, и я отодвигаю ее в сторону, открывая старую дверь из амбарного дерева. Перебираю ключи, пробую один, второй, а затем и третий ключ, пока замок не поворачивается. Открываю дверь и смотрю на темный лестничный пролет. Алекс приходит в себя, это подстегивает меня подняться по ступенькам.

Есть вторая дверь наверху, но та, что ниже не заперта. Я вхожу внутрь, почти задыхаясь… Шок останавливает меня на полушаге.

Меня поглощает непроглядная пустота.

Темнота такая глубокая, как будто я шагнула прямо в космос или спустилась с края обрыва. Жуткое ощущение проникает мне под кожу, и я запахиваю рубашку. У меня кружится голова, как будто подо мной нет земли. Когда мои глаза начинают привыкать, появляются круглые огоньки… и я слышу тиканье.

— О, боже мой.

Часы.

Так много часов.

Подсвеченные слабым белым светом, десятки часов будто парят в воздухе. Я знаю, что это невозможно, оптическая иллюзия, игра разума — но это все равно ужасно. Кошмар, ставший реальностью.

Чтобы успокоиться, я протягиваю руку и касаюсь стены. Прохладная и гладкая поверхность ощущается твердой под моими пальцами, и мгновенное облегчение разливается по моим венам.

Эта комната полностью закрыта и изолирована.

От потолка до пола по стенам разбросаны часы разных форм и размеров. Я подхожу к одним и смотрю сквозь стекло. Затем смотрю на часы рядом. Все они показывают разное время. Маятники раскачиваются взад-вперед, ритмичный звук эхом разносится по комнате, становясь громче, кажется, что стены смыкаются.

— Что это за комната, Алекс?

Я знаю, что он слышит меня, потому что стоит за спиной. Я чувствую тепло, исходящее от его тела, вибрацию его кожи. Его дыхание становится тяжелым и прерывистым, и я задаюсь вопросом, насколько болезненным был для него этот подъем по лестнице. Хотя сейчас, мне наплевать.

— Убирайся отсюда, — приказывает он. В его низком голосе слышится скрытое отчаяние.

Помимо множества циферблатов, украшающих комнату, я замечаю луч света, исходящий от противоположной стены. Входная дверь заколочена.

Я сжимаю ключи в ладони.

Что бы ни значила для него эта часть хижины, она темная и искореженная, и он наглухо запечатал ее. Он не хочет, чтобы кто-нибудь видел, входил.

Алекс дергает за руку и тащит меня обратно на лестницу. Захлопывает дверь, стоя спиной ко мне, упираясь руками в твердое дерево.

Я должна сделать в точности так, как он сказал. Я должна сбежать вниз по лестнице и оказаться от него как можно дальше. В этот момент он более неуравновешен, чем я когда-либо его видела. Мне нужно уйти, но его неустойчивое состояние так же сильно, как гравитация, приковывающая меня к этому месту.

Он убирает руки с двери и, не говоря ни слова, медленно поворачивается ко мне. Сдвинув брови, он окидывает меня пристальным взглядом. Моя рубашка расстегнута. Я не делаю ни малейшего движения, чтобы прикрыться.

Осторожными движениями Алекс подходит ближе и забирает свои ключи у меня из рук. Я и забыла, что держу их. Он кладет их в карман, затем его рука опускается мне на талию.

Опустив глаза, он проводит тыльной стороной ладони по моему животу. Я не могу не вздрогнуть от этого нежного прикосновения, инстинктивно напрягая пресс.

Он проводит костяшками пальцев вверх, его прикосновение легкое, как будто он изучает изгибы моего тела. Мое дыхание замирает в легких, когда он достигает контура между моими грудями. Кончики его пальцев блуждают по изящному изгибу одной груди, прослеживая форму, а я изучаю его черты, выражение его страдальческого лица, и пытаюсь понять, что вызывало эту боль.

Алекс резко останавливается. Дойдя до впадинки у моей ключицы, он застегивает верхнюю пуговицу. Затем постепенно доходит до низа.

Он обхватывает мое лицо обеими руками, взгляд его напряжен.

— Объект никогда не заставлял меня чувствовать себя таким слабым.

— Это потому, что я не объект, — говорю я. — Я женщина.

Он отпускает меня с напряженным вздохом.

— Ты паразит.

Я вызывающе вздергиваю подбородок.

— И все же ты сильно меня хочешь, — я облизываю губы, чтобы увлажнить их. — Это у тебя болезнь, Алекс. Почему бы тебе просто не сдаться? Прими, что ты не можешь вылечить меня. Лечить нечего.

Он отступает назад, спускаясь на ступеньку. Наши лица теперь на одном уровне.

— И это чуть не сломило меня, черт побери… Я никогда так сильно не хотел женщину, — он делает еще один шаг вниз. — Но нельзя. Тем более что на мои чувства ты не сможешь ответить. По-другому и быть не может. Так я стану еще более мерзким, чем тот дьявол, который закопал мою сестру в землю.

Он спускается по лестнице, его слова повисают в темноте между нами. Пока он еще недалеко ушел, я говорю:

— Если твой опыт получится, я не буду чувствовать к тебе ничего, кроме дикого отвращения.

— Я готов рискнуть, — говорит он.

Холодок пробегает по моей коже, и я скрещиваю руки на груди. Смотрю на дверь хижины. Если и есть какой-то шанс сбежать, то не через нее. Он прячет эту дверь не ради безопасности. Эта хижина принадлежит ему.

Его личный девятый круг ада.

Когда я вхожу в подвал, Алекс ждет меня с кожаными наручниками в руках. На данный момент я принимаю свою временную судьбу. Не найду способ выбраться отсюда, физически одолев его или соблазнив.

Алекс играет на психологическом игровом поле, и мне нужен доступ к той комнате, запертой в его сознании, той, где тикают все часы.

Вот мой выход.

Я протягиваю ему запястья, и он застегивает наручники. Он не встречается со мной взглядом, он отстраненный и уклончивый. Я зашла слишком далеко, но не буду еще больше его мучить.

Он выходит из комнаты, а я сажусь на раскладушку и подтягиваю колени к груди. Он возвращается со штанами, которые я оставила в душевой.

— Буду признателен, если ты оденешься, — говорит он.

Я издаю тихий смешок.

— Конечно. Все, что угодно, для удобства моего похитителя.

Алекс, похоже, воздерживается от возражений и вместо этого выходит из комнаты. Он ненадолго отлучается, потом возвращается с крючком. Я с любопытством наблюдаю, как он прикрепляет крючок к стене из шлакоблока напротив меня.

Он достает из кармана связку ключей и вешает ее на крючок. Чтобы я могла на нее смотреть. Видела, что ключи вне досягаемости. Жестокая насмешка.

— Уже поздно… или рано, — говорит он, потирая затылок. — Мы начнем через несколько часов. Поспи немного.

Свет гаснет, когда он выходит из комнаты, задергивая за собой занавеску. Я слышу, как закрывается дверь. Та, что ведет в его лабораторию. Он не ходит в свою темную комнату с часами.

Я долго сижу в тишине, просто уставившись на стену.

Может быть, у меня не получилось, или, может быть, я пробудила в Алексе что-то, что окажется полезным. Не знаю, какой ущерб я нанесла, но уверена в одном.

Я прочитала «Тойота» на одном из серебряных ключей, когда пыталась отпереть дверь. Значит, где-то рядом есть машина.

ГЛАВА 18

МОНСТР

АЛЕКС

С момента нашего зарождения люди были поглощены понятием времени. Майя^22 верили, что их священной обязанностью было следить за ходом времени, используя математику и астрономию для разработки календаря, максимально точного по сравнению с тем, которым мы пользуемся сейчас.

Древние египтяне почитали своего бога солнца, устанавливая обелиски у входа в гробницы, чтобы улавливать солнечные лучи и оживлять мертвых. Эти солнечные памятники служили способом определения времени суток, производным от солнечных часов. Они ценили время даже после смерти, мумифицируя тех, кого почитали за то, что они выдержали испытание временем.

От шумерской шестидесятеричной системы счисления, водяных часов династии Чжоу, египетских теневых часов до Франкских песочных часов, каждая цивилизация создала священную практику записи хода времени.

Мои любимые часы — с маятником. Первым, проанализировавшим свойства маятника, Галилей обнаружил изохронизм, означающий, что маятник сохраняет постоянный период, несмотря на колебания. Что, как он понял, было чрезвычайно полезно для хронометрирования.

Этот метод определения времени был наиболее точным вплоть до середины двадцатого века, когда физики доказали, что атомы являются главными хранителями времени. Появление атомных часов изменило продолжительность секунды в том виде, в каком мы ее знали, и открыло дверь в будущее, где труды Герберта Уэллса могут стать фактом, а не вымыслом.

Согласно специальной теории относительности Эйнштейна, часы в состоянии покоя замедляются по сравнению с часами, движущимися с высокой скоростью, что подтверждает теории путешествий во времени. Я попробовал свои собственные теории, результаты доказывают, что частицы, движущиеся практически со скоростью света, распадаются медленнее, чем частицы, находящиеся в латентном состоянии.

История времени сама по себе уникальна. Желание взломать пространственно-временной континуум так же глубоко укоренено в личном желании, как и потребность в научном прорыве.

Однако есть только одна истина, с которой может согласиться каждый ученый, цитируемая самим Эйнштейном: у Вселенной нет «главных часов». Время относительно наблюдателя.

Поскольку я наблюдатель Блейкли, то уделяю особое внимание тому, как я вижу ее, то есть не через объектив микроскопа. Это опасный сдвиг в перспективе.

Образ того, как она стоит передо мной, с распахнутой рубашкой, а прекрасная грудь выставлена напоказ, застилает мне обзор, и даже воздух становится осязаемым. Я чувствую ее вес на себе. Чувствую ее нежную кожу, когда проводил костяшками пальцев по ее животу.

Тру руками по лицу, как будто могу стереть ее из своих мыслей. Она — инфекция, проникающая в мой организм. Вот почему я забаррикадировался в темной комнате, позволяя сводящему с ума тиканью часов изгнать ее.

Я смотрю на единственный источник света в комнате, на лампочку, подвешенную посередине. Сегодня я не пользуюсь ослепительной ясностью дневного света. Мой стул стоит прямо перед новейшими часами. Это простые круглые настенные часы. Черно-белые. Снизу торчит маятник, который раскачивается взад-вперед, отсчитывая секунды.

Они прекрасны в своей простоте. Вот почему я выбрал их. Классические, изящные, современные. Тяжелые. Идеально подходит ей.

Холодный пот выступает у меня на лбу, когда я протягиваю руку к качающемуся маятнику. Свет отражается от стали каждый раз, когда отсчитывается секунда, посылая на мою ладонь осколок света.

Смотрю, поглощенный успокаивающим ритмом, размышляю, мог ли электрошок сработать как машина времени и вернуть сознание Блейкли к моменту, когда она вошла в эту комнату.

То, как она смотрела на меня — с осуждением в холодном взгляде — стояла среди часов…

Я закрываю глаза и чертыхаюсь. В мой разум закрадывается блуждающая мысль, спрашивающая, выбрал ли я Блейкли для проекта или своих собственных эгоистичных потребностей.

Я встаю и опрокидываю стул назад. Резкий скрип ножек по деревянному полу едва слышен из-за неумолимого тиканья, но этого достаточно, чтобы прервать мою спираль мыслей.

Сжимаю в кулак последний вариант реактива. С каждым испытуемым, с каждой неудачей я корректирую химический состав.

Мое сердцебиение учащается, когда я раскрываю ладонь и смотрю на пузырек. Я приготовил смесь для нового объекта, полный решимости сделать все правильно. Чтобы вновь не потерпеть неудачу. Я приготовил ее до того, как узнал, что новым объектом станет Блейкли.

Снова бросаю взгляд на ее часы, и отчаяние наполняет мой организм адреналином.

Пять часов перестали работать. Остановившиеся стрелки означают истечение срока действия каждого из предыдущих объектов.

Умерших.

Я слышу голос Блейкли, поправляющий меня, разоблачающий мою ложь.

Ты убийца.

— Я ученый, — каждый прорыв требует жертв. Мантра, которую я повторяю уже более двух лет. Нельзя допустить, чтобы новый объект — какой бы заманчивой он ни был — удержал меня от этого достижения.

Сжимаю флакон и выхожу из комнаты.

Время теоретических гипотез закончилось. Единственный способ проверить мою теорию — ввести реагент.

Спускаясь по лестнице, я слышу скребущий звук. Отдергиваю занавеску и вижу, как Блейкли скребет краем цепи по бетонному полу.

Она поднимает голову, ее спутанные волосы рассыпались по плечам. Очевидно, она была права насчет шампуня, но дикий вид ей идет. В ней сексуально все.

— Никакого телевизора. Никаких книг. Если ты меня не убьешь, это сделает скука, — говорит она. — Решила написать свою автобиографию прямо здесь, на полу. Пусть следующий объект почитает нечто занимательное.

Презрение в ее голосе дает мне надежду, что я выбрал правильное время. Нельзя, чтобы она стала вялой, отстранённой. Определенный диапазон эмоций необходим в качестве основы для того, чтобы лечение было успешным.

Я направляюсь к тележке и распечатываю стерильный шприц. Она не подвергла сомнению то, что увидела наверху, или то, что произошло между нами. Она не давила… потому что знает, что это деликатный вопрос. Она либо опасается форсировать тему, либо приберегает ее на потом. У нее туз в рукаве, который она может использовать, чтобы вывести меня из себя.

— Я принесу тебе блокнот, — говорю я, поднимая флакон, чтобы наполнить шприц.

— С ручкой?

— Конечно.

— Не боишься, что я проткну себе яремную вену?

Я поворачиваюсь к ней лицом, и ее взгляд падает на шприц в моей руке.

— Я не воспринимал тебя как самоубийцу. Мне стоит беспокоиться?

Блейкли роняет цепь, целеустремленная в своем намерении вызвать беспокойство.

— Поскольку ты изучал меня, выслеживал, знаешь обо мне все, должен знать ответ на этот вопрос.

Я поднимаю шприц и нажимаю, освобождая его от пузырьков. И решаю, так сказать, лишить ее возможности в будущем подколоть меня, раскрыв правду.

Усаживаясь на табурет напротив нее, я говорю:

— В той комнате все часы были настроены на зачатие новой идеи. Гипотезы. Теории. Эксперименты. Объекты. Все важное, что, по моему мнению, заслуживало документирования, я сделал осязаемым, таким образом отслеживая свою собственную временную шкалу.

Блейкли поджимает ноги, цепи гремят при движении.

— Твоя маленькая комната ужасов очень похожа на то, как если бы Сальвадор Дали нарисовал свою версию пустоты.

Удивленный, я приподнимаю бровь.

— Твоя оценка недалека от истины. Эта пустота называется «musou black». Самая черная краска из существующих. Она поглощает свет, не позволяя ничему отражаться от ее поверхности. Я хотел, чтобы в комнате были только мои часы.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Ты веришь, что я много знаю о тебе, поэтому думаю, что ты должна знать что-то обо мне.

— У меня есть часы, Алекс?

Нерешительная пауза, затем:

— Да.

Она долго молчит, ее внимательный взгляд не колеблется.

— У тебя по-любому член встает на Дали^23.

Улыбка появляется на моих губах.

— Я надеюсь, ты не потеряешь самообладания, Блейкли.

Она резко встает.

— Тогда не забирай его у меня, Алекс.

Я смотрю на шприц в своей руке, тяжесть наполняет мою грудь.

— У меня просто нет выбора.

Я отталкиваюсь от табурета и заключаю ее в объятия. Блейкли пытается обернуть цепь вокруг моей шеи, но я наступаю на нее, удерживая запястья девушки по бокам. Прижав руку к ее затылку, я смотрю ей в лицо. Эти пронзительные глаза светятся злобой.

— Я постараюсь быть нежным.

— Катись к черту.

Я втыкаю иглу в ее руку и наблюдаю, как расширяются ее зрачки. Блейкли становится послушной, ее тело обмякает, и я быстро обхватываю ее рукой за талию, чтобы подхватить. Переношу ее на каталку и укладываю на подстилку, снимаю цепи и прикрепляю наручники к боковым перекладинам.

Когда готовлю капельницу с анестезией, она хрипит что-то.

— Что ты сказала? — сочетание препарата и анестезии опасно, нужно тщательно подбирать дозу.

Когда она больше ничего не говорит, я устанавливаю капельницу и ввожу иглу ей в руку. Меньше, чем через минуту она полностью погрузится в наркоз.

— Я сейчас думал о времени, — говорю я, наклеивая пластырь на иглу у нее на руке, — и понял, что смогу направить тебя по курсу со скоростью света, замедлить некроз в твоем мозгу… может быть, даже обратить процесс вспять.

Она сглатывает, стараясь держать глаза открытыми и не отрывать взгляда от моего лица.

— Это абсурдно, я знаю. Глупая, причудливая теория, не имеющая под собой никаких оснований, — я глажу ее по волосам, пальцами перебрасывая светлые пряди ей на плечо. — Если бы был способ сделать все по-другому… ради тебя, уверяю, я бы попробовал.

Но это не наша реальность. Желание вылечить ее должно перевешивать риск. Не важно, какая боль, не важно, какие пытки будут для нас обоих.

Я не подведу ее.

— Я думаю о том моменте между нами возле склада, — говорю я, когда она начинает поддаваться действию лекарства. — Когда мои эмоции были на пределе, когда ты попросила меня описать, что я чувствую. То, о чем ты, правда, просила меня — прямо здесь. Ты умоляла меня помочь тебе, Блейкли, а я лишь этого и хотел.

Ее губы шевелятся, и я наклоняюсь ближе.

— Это доктор оказался монстром, — шепчет она, когда ее глаза закрываются.

Отсылка к Франкенштейну. Из глубины моего горла вырывается звук согласия.

Я остаюсь рядом с ней, пока наркотик проникает в ее кровь. Наблюдаю, как поднимается и опускается ее грудь, ее дыхание становится глубже, по мере того как ее затягивает все глубже.

Я вдыхаю ее аромат, наполняя легкие жгучей болью, затем благоговейно дотрагиваюсь до царапин на своей щеке, потом открываю карманные часы, чтобы засечь время.

— Сейчас мы оба монстры.

ГЛАВА 19

МАЛЕНЬКАЯ СМЕРТЬ

БЛЕЙКЛИ

Мне не нужно царапать на стенах количество дней, чтобы знать, как долго я здесь нахожусь. Повсюду вокруг меня время.

Каждый раз, когда Алекс смотрит на часы. Каждый раз, когда он проводит рукой по волосам, разочарованный нежелательным результатом. Каждая жестокая процедура, которой он меня подвергает, регистрируется с указанием даты и времени. Спустя почти три недели я перенесла двенадцать сеансов электрошока, в которых чувствовала каждую миллисекунду пытки.

Сегодняшнее лечение будет несчастливым номером тринадцать.

Мой разум затуманен и отстранен. Я дотрагиваюсь до лба и усиленно моргаю, пытаясь вспомнить последний разговор с Рошель. Она самый близкий мне человек. Наш разговор в ее кабинете мелькает фрагментами, ее гладкое лицо расплывается, его трудно вспомнить.

Вся моя предыдущая жизнь кажется отдаленной.

Побочные эффекты лекарств и электрошока. Потеря памяти — одна из самых заметных побочек. Алекс утверждает, что излечивает меня от болезни, но, если он случайно не убьет меня, то лишь поджарит мой мозг, а не вылечит.

Я стану пустым сосудом. Безжизненным. Полагаю, тогда он сможет заявить, что я вылечилась, поскольку не останется ничего от прежней девушки. Я буду одной из тех пускающих слюни, с пустыми глазами, коматозных пациентов, которые в постоянном ступоре.

Надеюсь, он убьет меня.

Ночь — единственное время, когда Алекс выпускает меня подышать свежим воздухом, как какое-то животное из клетки. И только наверху лестницы подвала, не давая шанс на еще одну попытку побега. Я провожу свои пятнадцать минут, глядя на звезды. Здесь они великолепны, в отличие от города, где им приходится конкурировать с ярким светом фонарей.

После той ночи на лестнице Алекс не смотрел на меня дольше пары секунд, необходимых для того, чтобы отметить наблюдение. Он не прикасался ко мне, кроме как для того, чтобы получить обновленное сканирование мозга. Сохраняя дистанцию, он уверяет, что не совершит ошибки — что он не даст мне шанса снова сблизиться с ним.

Собрав все оставшиеся у себя умственные способности, я открываю блокнот на отмеченной странице. Алекс, правда, принес мне блокнот. И ручку. Я знаю, что он читает мои записи, пока я под наркозом, поэтому сегодня пишу отрывок, который, надеюсь, дойдет до него. Последняя попытка избавить себя от этой участи.

По какой-то причине, когда я прикасаюсь ручкой к странице, в моей голове всплывает образ Эриксона в мятом деловом костюме. Я чувствую запах кофе, чувствую металлическую ложку в своей руке. Закрываю глаза и вижу слова на странице, заметки, которые я делала тогда о своей цели.

Вспоминаю, кем я была. И презираю тот факт, что на ум приходит этот дебильный Эриксон, но я цепляюсь, несмотря ни на что, потому что это связывает меня с Блейкли и ее жизнью.

Затем пишу:

Лесное небо — это кровь, на деревьях черные вены. Разложение — это ветер, который шепчет в ветвях, разъедающий, разрушительный. Подобно гнилой почве, пожирающей корни, он отравляет мое тело, крадя ту жизненную сущность, которая делает меня живой.

Тени не могут существовать без солнца, но звезды горят, как ад, на фоне черноты, погружая меня в самую глубокую тьму. Неизбежная пустота, когда он запирает замок на цепи.

Алекс верит, что я больна, но его инфекция еще более темная и чудовищная.

Ее смерть — это его недуг, гноящаяся болезнь, сочащаяся из пор. Избавиться от своей тяги к возмездию — единственное лекарство, которое он так ищет, иначе он самоуничтожится.

Лесная гниль просочилась в него, и только очищающая вода освободит нас.

При звуке его приближения я прекращаю писать. Надеюсь, мои мысли достаточно абстрактные, волнующие и даже немного соблазнительные. Я и раньше просила его сводить меня к воде, но каждая просьба встречалась молчанием. Прежде чем мой разум окончательно сломается, мне нужен последний шанс увидеть внешний мир.

— Результаты не лгут, — говорит он, входя в комнату. Сегодня он потрепанный. Небритый, выражение лица усталое, волосы взъерошены. — Я пытался воспроизвести их снова и снова… но данные бросаются в глаза.

Он расхаживает по комнате, как будто меня здесь нет, бормочет что-то бессвязное и размахивает руками. Я сажусь обратно на койку, пытаясь остаться незамеченной. От этого я ощущаю себя слабой, жалкой. И ненавижу Алекса так, как никогда раньше, потому что никто никогда не заставлял меня чувствовать себя такой беспомощной.

Он натягивает лабораторный халат и катит тележку с компьютером. Погружен в свои мысли, просматривает страницы с данными. Я смотрю мимо него на ключи, висящие на стене. Они так близко, но просто недосягаемы.

— Это переменная. Единственная разница, — бормочет он себе под нос. — Я должен воссоздать первый сеанс.

Чувство, похожее на страх, охватывает меня, миллион воображаемых паучьих лапок пробегают по коже. Тело напрягается и становится горячим при мысли о том, что я снова испытаю.

— Алекс, — я пытаюсь привлечь его внимание, но он поглощен работой. — Алекс…

Вздрогнув, он отрывает взгляд от экрана.

— Мы теряем время, — говорит он. — Анестезия влияет на молекулярную структуру соединения. Единственный способ добиться прорыва — повторить первое лечение. Но на этот раз на более высоком уровне.

Я слаба, измучена и скоро сломаюсь, но не могу просто сдаться. Поднимаюсь на ноги и вздергиваю подбородок, с той силой, которая у меня еще осталась.

Он останавливается на расстоянии, чтобы я не могла до него дотронуться. Снимает очки, кладет их на тележку, затем с любопытством рассматривает меня. На мне та же одежда, что и вчера. Эту же надену завтра. Я перестала мыть волосы, и они превратились в спутанный беспорядок с отросшими темными корнями. Но он смотрит на меня так, словно ничего не замечает. Не видит темные круги у меня под глазами. И бледность моей кожи.

Нет, для Алекса — прямо здесь, в момент открытия — я самое прекрасное, что он когда-либо видел.

Я — его ответ.

И когда он приближается ко мне, я набрасываюсь на него со всей силой, на которую способно мое тело.

В конце концов, этого недостаточно. Он усмиряет меня и тащит к каталке, где вкалывает мне свой коктейль-наркотик, и мое сердце выпрыгивает из груди, когда я вижу, как электроды приближаются.

— У всего в природе есть защитный механизм, — говорит он с безумным блеском в глазах. — Ты сильная, Блейкли. Упрямая. Самая стойкая из объектов. Твой разум отказывается сдаваться. Но даже самый сильный защитный механизм можно сломать. Просто нужно найти слабость.

Я пытаюсь уйти за пределы сознания, в какое-нибудь отдаленное место, подальше от него и этого ада. Но когда появляется ток, я чувствую каждый электризующий импульс. Мое тело — громоотвод для боли.

Я слышу музыку. Струны натянулись, смычки скребут по ним с оглушительной скоростью. Мучительная симфония пыток и Алекс — дирижер.

Крик вырывается из моего рта, и не прекращается, пока горло не начинает гореть огнем. Алекс увеличивает напряжение до тех пор, пока мое тело больше не может выдерживать мучений, и, к счастью, этот психотический уровень ада исчезает.

Крошечные отблески луны омывают бесконечное пространство наверху.

Я невесомая. Бестелесная. Нет ни боли, ни воспоминаний. Только знание о существовании и прохладное ощущение. Темные облака движутся по ночному небу, безмятежность нарушена.

На краткий миг я подумала, что умерла.

Прижимаю пальцы к ладоням и слышу отчетливый всплеск.

Я подвешена в воде. Затем до меня доходит ощущение его рук. Смотрю на звезды, чтобы отгородиться от реальности. Я хочу, чтобы река поглотила меня.

Никтофобия — это боязнь ночи. Я узнала об этом от Алекса, он полон информации, когда речь заходит о мозге и фобиях. В моей голове крутятся бесполезные мысли.

— Кто может бояться ночи? — наверное, я говорю это вслух, потому что внезапно сверху материализуется лицо Алекса.

— Более десяти процентов взрослых боятся темноты, — говорит он. Его лицо в тени. Он — темный силуэт на фоне кобальтового неба.

Я смотрю в его глаза, которые блестят, несмотря на отсутствие света, а затем отворачиваюсь. Вода заливает мне ухо, приглушая слух.

— Когда ты не проснулась, я подумал, что вода поможет тебе прийти в себя.

Он ищет одобрения или какого-то принятия с моей стороны. Я слышу в слабом тоне его голоса эту раздражающую потребность в прощении.

Он похож на некую зловещую версию доктора Джекила и мистера Хайда^24, и это его джекиловская сторона пытается смягчить ущерб.

Чем больше я прихожу в себя, тем сильнее ощущаю этот ущерб. Мои мышцы слабы и болезненны, голова пульсирует, острая боль рикошетом отдается по черепу. Я вынимаю руку из воды, чтобы дотронуться до виска. Кожа там шершавая. Наверное, ожог. От более чем четырехсот вольт электричества.

— У меня есть крем для лечения ожогов, — говорит он, когда я вырываюсь из его хватки.

Я помню, как он прикладывал ту желейную хрень к моим вискам после того, как безжалостно прижимал электроды. Тогда это не сработало, и вообще, меня не волнуют шрамы.

— Как ты себя чувствуешь?

Так же. Уставшей, искалеченной и полной безразличия. Я хочу погрузиться под воду и никогда не выныривать. Но когда луна отбрасывает сияние на камни, я вижу тень на скале. Как все это работает? Внезапно ответ озаряется самыми тусклыми звездами.

Сияние блеклое, и его трудно уловить, но оно есть, как и решение, спрятанное прямо под пеленой, окутывающей мои мысли.

Я закрываю лицо мокрыми руками.

Алекс не попадется на такую простую уловку. Хотя, я ничего не потеряю. Этот риск — причина попробовать.

— Я чувствую себя странно, — говорю я, пробираясь сквозь воду. Замечаю, откуда течет, и поднимаю взгляд на каскад, стекающий по выступающему утесу в скале.

— В смысле странно? — спрашивает Алекс. — Побочные эффекты должны пройти в течение дня.

Мой взгляд не отрывается от водопада.

— Я не знаю, просто странно. У меня в груди тяжесть, но это не страшно. Я хочу войти в водопад. Он такой красивый и безмятежный.

— Блейкли, ты меня беспокоишь. Может, стоит отвести тебя обратно…

Я пробираюсь к нему сквозь воду и обхватываю его лицо обеими руками. Смотрю вверх, широко распахнув глаза, мои губы дрожат от холода и нахлынувших эмоций. И, прежде чем говорю, я слышу голос миссис Фишер в своей голове.

Жестокость — это болезнь, Лорали. Она будет гноиться внутри тебя, как рак.

Возможно, это самый жестокий поступок, который я когда-либо совершала, но Алекс заслужил мою жестокость.

— Если бы я могла прямо сейчас перегрызть тебе горло, я бы это сделала. Я бы перерезала тебе яремную вену и смотрела, как твоя кровь окрашивает воду, и я бы не почувствовала… ничего.

Алекс сглатывает, напрягается, его взгляд непоколебим.

— Тогда что тебя останавливает?

Я прижимаюсь к нему всем телом и провожу пальцами по его влажным волосам. Брызги от водопада делают капли похожими на звезды на темном небе. Я медленно облизываю губы, пробуя речную воду на вкус, и его взгляд опускается к моему рту.

— То, что ты сделал со мной… — я замолкаю. — Никто никогда не делал таких вещей. Никто никогда не посмел бы причинить мне такую боль, как ты. Никто бы не стал, потому что никто не заботился обо мне, не пытался помочь… — мой голос срывается, и я смотрю вниз, на водную рябь, едва разделяющую нас.

Его руки сжимают мои плечи, удерживая на расстоянии. Когда я поднимаю на него взгляд, он хмурится, изучая выражение моего лица. Интересно, сможет ли он распознать ложь.

— Нам нужно вернуться в лабораторию, — он смотрит мимо меня. — Провести тесты. Получить обновленные результаты.

Улыбаюсь.

— Я говорила, что ты кролик.

Его пальцы впиваются в мою кожу.

— Не понимаю…

— Ты когда-нибудь осознавал, что Алиса не останавливалась, не могла перестать гнаться за кроликом? Это было принуждение. Несмотря на то, что тот мир был безумным и пугающим, она продолжала гнаться. Ты не кролик, Алекс. Ты Алиса. Гонишься за своим влечением в какую-то безумную Страну чудес.

Его руки скользят по моим плечам и медленно поднимаются, чтобы обхватить мое лицо ладонями. Его рот приоткрывается, в глазах вспыхивают голодные искры. Воздух вокруг нас сгущается.

— Ты моя Страна чудес.

— А ты лицемер, — говорю я.

На его лбу появляются морщинки от замешательства, и я сжимаю его рубашку в своих руках.

— Я должна разорвать тебе глотку, но не могу. Не потому, что ты не заслуживаешь страданий. И не из-за какого-либо закона или чувства самосохранения. Я не могу… потому что в этом случае почувствую то, что даже не смогу описать.

И вот оно — крошечный проблеск, источник надежды в его бледно-голубых глазах. Он хочет верить. Я просто должна дать этому бреду намек.

— Прикоснись ко мне, Алекс, — говорю я шепотом у его губ. — Если ты не прикоснешься ко мне, моя грудь взорвется. Этого слишком много… просто слишком много всего сразу, и мне нужно, чтобы ты перешел черту.

— Господи, Блейкли, — он пытается отстраниться, но я цепляюсь за его рубашку. Он кладет свои руки поверх моих. — Не делай этого со мной.

Вырывается сдавленный смешок.

— Не делать? Ты гребаный трус. Ты пытаешь меня. По-садистски подвергаешь меня сканированию, лекарствам и буквально варишь мой мозг, и теперь ты не можешь справиться с… что вы там, ученые, вечно говорите?

Его пристальный взгляд скользит по моим чертам, дыхание прерывистое.

— Результат, — говорит он с ноткой благоговения в голосе.

Я обхватываю ладонями его лицо, трогаю нижнюю губу большим пальцем. Прижимаю его лицо так близко к своему, что он может почувствовать огонь моих слов.

— Это твой результат, Алекс. Все, что ты когда-либо хотел. Я твой монстр, ожидающий команды. Ты вернул меня к жизни, а теперь хочешь бросить страдать в темноте…

Его губы прижимаются к моим. Сила поцелуя пронизывает насквозь, столкновение порочного желания, отвращения и чистого отчаяния. Его пальцы зарываются в мои мокрые волосы. Я запрокидываю голову, чтобы удовлетворить его требование, мой язык высовывается навстречу его, по венам разливается жидкий огонь.

Это неожиданно и тревожно, но мое дыхание замирает в груди, нарастающее чувство причиняет боль и удовлетворение одновременно. Я запихиваю любую неуверенность поглубже, гораздо глубже презрительного голоса, шепчущего, что это ошибка.

Его рука обхватывает мою поясницу, и я приподнимаюсь. Мои ноги обвиваются вокруг него, чтобы слить нас воедино в воде. Наши тела — лед и пламя, трение друг об друга сливается. Это боль, доставляющая удовольствие, всепоглощающая и мучительная.

Мои легкие либо лопнут, либо взорвутся, если я не сделаю вдох. Он чувствует мою борьбу, потому что это и его борьба тоже, и прерывает поцелуй, чтобы набрать воздуха.

Его лоб прижимается к моему, его хватка словно тисками обхватывает мое тело, как будто он боится, что меня унесет течением.

— Это сработало, — говорит он, задыхаясь. — Я вылечил тебя.

Он повторяет это снова и снова, наслаждаясь своей победой над наукой. Затем:

— Подожди. Нет. Это неправильно.

Меня охватывает паника, и я пытаюсь, заикаясь, ответить.

— Это не должно казаться правильным, раньше ничего не казалось правильным, — говорит Алекс.

Я сглатываю сильную боль в горле, мои губы распухли и пульсируют от поцелуя.

— Это должно быть неправильно?

Он отстраняется посмотреть на меня.

— Оскар Уайльд сказал, можно устоять перед чем угодно… кроме искушения. Ты — искушение, неподдельное и неправильное во всех самых заманчивых смыслах, и я слишком слаб, чтобы сопротивляться тебе.

Предполагается, что я должна почувствовать боль или оскорбление. Если бы не была рождена из камня, я бы почувствовала это, но все, что я слышу, — надлом в его голосе, ослабление его воли. И я проникаю внутрь, чтобы его заразить.

Я расстегиваю пуговицы его рубашки, сбрасываю промокшую ткань с его плеч.

— Уайльд часто спорил и страдал от этого, — я кладу руки на его обнаженную грудь. Он вздрагивает от интимного прикосновения. — Не заставляй меня страдать, Алекс. Ведь мы знаем, как вылечить нашу болезнь.

Я провожу рукой вниз по его подтянутому животу, мои пальцы находят твердую выпуклость, и расстегивают пуговицу на его брюках. Это одно действие уничтожает робкий контроль, сдерживающий его.

С тихим стоном Алекс срывает мокрую одежду, разделяющую нас. Он безрассудно снимает с меня майку, обнажая грудь. Мои соски трутся о его кожу, пока мы движемся по воде, теряя остатки нашей одежды.

Он целует меня в губы, когда мы проходим под водопадом. Опьяняющая смесь ледяной воды и наших горячих губ пробуждает во мне что-то ненасытное, когда я обвиваюсь вокруг него.

Спина ударяется о шероховатую поверхность скалы, Алекс обхватывает мои бедра и прижимает к себе, вызывая жаждущую боль глубоко внутри. Я стону ему в рот, звук приглушен поцелуем и льющейся водой вокруг нас. Однако он тоже чувствует потребность, потому что его язык проникает глубже, а пальцы впиваются в мою кожу.

Он твердый и толкается у моего входа. Я извиваюсь напротив него, скользя по всей его длине и вызывая сладчайшее рычание. Алекс напряг все мышцы и тяжело дышит, прижимается ко мне, и когда получает удовлетворение, ощутив мою смазку, выдыхает пылкое проклятие.

Появляется нежная боль. Мои бедра сжимаются, притягивая его ближе.

— Ты нужен мне внутри, — говорю я хриплым голосом. — Алекс, сейчас…

Мольба, звучащая в моем голосе, его подталкивает. С агрессивной настойчивостью он тянется выше, чтобы ухватиться, поднимает меня на гладкий каменный выступ, чтобы расположить именно там, где он хочет.

Момент, когда наши взгляды встречаются, и все, что есть между нами — прошлое и настоящее, похотливое желание и яд — произносится в этом мгновении, прежде чем он входит в меня сокрушительным толчком.

Я впиваюсь ногтями в его спину, он нависает надо мной, насыщенные голубые глаза следят за каждым изменением выражения моего лица. На этот раз я ничего не контролирую.

Он внутри меня, и я дрожу.

Я оцепенела, но чувствую все. Он кладет руку мне на затылок, когда выходит только для того, чтобы войти глубже, заполняя меня полностью. Я хочу, чтобы он придавил меня своим телом, чтобы он не мог прочитать мои мысли, но его взгляд не блуждает. Он хочет наблюдать за каждой реакцией.

Мои колени упираются в его бока, когда я приподнимаю бедра навстречу его сильным толчкам. Звук шлепков рикошетом отражается от камней и воды, усиливая похоть.

Я такая же жадная. Мне нравится, как он морщится, как напрягаются черты его лица, балансирующие на грани восторга и мучения. Затем он целует меня с огнем, который опаляет, заставляет почувствовать все это мучение и плотский грех, пожирающие его.

И я хочу это чувствовать. Впервые я завидую его способности испытывать такую сильную страсть. Горькое зернышко зарывается в пустую оболочку, где лежат и пускают корни дремлющие эмоции.

Он прикасается ко мне повсюду, везде сразу, как будто боится, что я исчезну. Злость переполняет его взгляд, беспричинная ярость, которая просит удовлетворения.

— Черт, Блейкли. Ты так прекрасна, что это убивает меня.

Я закрываю глаза. Не хочу видеть его или слышать хриплые слова восхищения. Они вызывают у меня отвращение, унижение. Я хочу, чтобы он трахал меня жестко и безжалостно, поэтому сосредотачиваюсь на физическом удовольствии, позволяя гедонисту внутри доминировать.

Первый всплеск страстного желания прокатывается по моему телу приятной ударной волной. Скала под нами холодная, но наши тела — это печи, создающие жаркое логово. Мы бесчувственны ко всему, кроме невыносимого голода, который делает нас рабами наших чувств.

Его вес ложится на меня сверху, когда он оставляет дразнящий след поцелуев на моей шее. Пробует мою кожу на вкус, опускаясь ниже, чтобы пососать мою грудь, потом проводит языком по соску. На меня накатывают волны. Мои руки касаются его, а затем камня, в поисках чего-нибудь твердого, за что можно ухватиться, когда появляются ощущения подобное электрическому току.

И с этой мыслью приходит воспоминание о последнем сеансе. Пристегнутая ремнями к каталке. К вискам прижаты тампоны. Острая боль пронзает голову, слепящий белый свет застилает веки. Паника — это свинцовая тяжесть в моей груди, страх, что я сломаюсь под давлением.

— Я не могу дышать, — говорю я, задыхаясь, но мое тело утверждает обратное, легкие шумно втягивают воздух при каждом вдохе. Чем больше я ерзаю, тем сильнее Алекс давит на меня, и я цепляюсь за него, не в силах остановить натиск. — О, боже. Еще. Ты нужен мне глубоко внутри, Алекс.

Он отвечает на мое требование мощным толчком, погружаясь в меня, разрушая хрупкую изоляцию, которая меня удерживала.

Я ломаюсь.

Мы плоть и кость. Мягкое и черствое. Каждая нежная поверхность наших тел трется о твердый камень, обнажая нас слой за слоем. Острый край камня впивается мне в руку. Я провожу ладонью по его бицепсу, по груди, очарованная темным следом крови, окрашивающим его кожу.

Я опьянена его запахом и возбуждающими стонами, которые раздаются у моего уха, когда он становится тверже внутри меня, и я выгибаю спину, нуждаясь в том, чтобы он достал до каждого дюйма.

Я прикусываю его плечо. Боль подстегивает его, а меня подводит ближе к этому сводящему с ума краю.

Он обхватывает ладонями мой затылок, крепко прижимая к себе.

— Я не хочу останавливаться, — его слова сливаются с беспорядочными толчками. Каждый пульсирующий, болезненный рывок подводит нас обоих ближе к пропасти.

— Никогда не останавливайся, — слышу я свой голос.

— Ах… черт. Я хочу тебя всю.

Признание проникает под мой тефлоновый слой — вся боль, блаженство и восторг высвобождают что-то яростное и неконтролируемое.

Алекс просовывает руку мне под колено, широко раздвигая мои бедра, чтобы он мог придвинуться еще ближе. Он жестко трахает меня. Трахает с дикой, ненасытной самозабвенностью, которая разрушает остатки здравомыслия и контроля.

И когда я чувствую нарастающее давление, я прижимаюсь к нему, чтобы облегчить мучительную, разрывающую потребность.

— Черт, я люблю твою сладкую киску, — он жестко входит в меня. — Я чертовски люблю твое тело, твою прекрасную грудь. Черт возьми, всю тебя, Блейкли… я чертовски люблю тебя.

Его слова пронзают меня, как ожог. Я зажмуриваю глаза, пытаясь сдержать запруду, но наружу рвутся горячие жгучие слезы, и освобождение уступает место чему-то летучему и взрывоопасному, разрывающему мою грудь.

— О боже… это уже слишком…

— Не держи в себе.

Между нами бушует война. Моя борьба за сдерживание; его борьба за то, чтобы заставить меня освободиться. Вскоре столкновение высвечивает свет из самого темного угла — и я больше не могу бороться. Я проиграла.

— Не отпускай, — говорю я, прижимаясь к нему крепче.

— Никогда.

Эмоции цепляются за мою грудь, как зверь в клетке, пытающийся вырваться из своей тюрьмы. Мое сердце сжимается, и, наконец, текут слезы. Они струятся по моим вискам, горячие и быстрые, как следы горящего топлива.

Рука Алекса обхватывает мое горло, его большой палец прижимается к точке, где бьется мой пульс, и соединяет нас в крепком поцелуе. Меня тянет вниз подводным течением. Всякая борьба прекращается, когда волна эмоций вырывается на поверхность.

Секс не должен так ощущаться. Что-то неправильно — что-то не так со мной, и это оседает внутри, прилипая к моим внутренностям, как деготь.

Я преодолеваю страх и погружаюсь глубже в поцелуй. Безопасное действие, чтобы освободиться.

Мои внутренние стенки сжимаются вокруг него, и когда пронзает оргазм, неописуемое, ошеломляющее чувство проносится сквозь меня, уничтожая.

Я чувствую момент, когда Алекс срывается; его тело твердеет и напрягается, член пульсирует у моих стенок, он стонет, я чувствую, как по его коже пробегают мурашки.

Алекс падает на меня сверху, странно, но мне так приятно. Его дыхание тяжелое и неровное. Я слушаю, как он дышит, когда толчки пульсируют и затихают по всему моему телу.

Я испытываю облегчение от того, что он не торопится приходить в себя, потому что следы слез все еще видны на моем лице, и я боюсь, что он увидит в моих глазах. Боюсь смотреть на себя — боюсь отражения эмоций, которые разрывали меня на части, и обломков, которые они оставили после себя.

Когда прилив отступает, то уносит с собой нежелательные чувства, и моим телом овладевает усталость.

Алекс смотрит вниз. Большим пальцем он вытирает слезы. Я поворачиваю голову, предпочитая холодную, неумолимую скалу его испытующему взгляду.

— Не прячься, — говорит он, и моей немедленной реакцией является именно это.

Он кладет руку мне на грудь, прямо над сердцем. И, вздрогнув, я понимаю, что он ощущает. Мое сердцебиение учащается. Пульс бьется так сильно, что я сама чувствую биение.

Ужас от того, что это значит, пронзает меня, и я отстраняюсь.

— Отпусти меня.

Томными движениями Алекс делает, как я прошу, медленно отходя.

— Это нормально — чувствовать подобное. Это нормально.

Я провожу руками по волосам.

— Мне просто нужно… успокоиться.

— Ты перевозбуждена. Просто расслабься, — он опускается позади меня, помещая меня между своих ног.

Его прикосновения раздражают мою огрубевшую кожу. Я пытаюсь вырваться, но он обхватывает меня руками, прижимая к себе.

— Доверься мне, — говорит Алекс, затем просовывает руку мне между бедер.

Это почти болезненно, когда его пальцы кружат по моему клитору, но вскоре боль переходит в ту ненасытную, похотливую потребность, от которой у меня сводит низ живота. Алекс запускает свободную руку в мои влажные волосы, его губы касаются чувствительного места между моей шеей и плечом.

— Черт, с тобой так хорошо, — шепчет он. — Я не хочу прекращать прикасаться к тебе.

Мое дыхание учащается, грудь прижимается к его предплечью, я цепляюсь за камень.

Это происходит быстро. Настигает оргазм, мое естество сжимается от глухой боли, когда он продолжает водить кончиками пальцев по чувствительному пучку нервов.

Грудь расслабляется, голова становится легкой, а по телу пробегают эйфорические импульсы.

Я откидываюсь на его грудь, не в силах бороться. Успокаивающий эффект мгновенный. La petite mort. Маленькая смерть. Какая-то часть меня умерла вместе с Алексом, и я не знаю, как оплакивать это, и должна ли.

Как может что-то столь трагичное быть таким прекрасным?

Алекс нежно целует меня в мочку уха.

— Гиперактивная нервная система, — говорит он в качестве объяснения. — Твой мозг пытается сортировать каждое новое ощущение. Для отображения требовалось больше точек удовольствия.

Его руки прикрывают меня, пока вода стекает по скале вокруг. Мое дыхание замедляется и выравнивается, тело привыкает к спокойной воде.

Я презираю каждое слово, слетающее с его губ — и все же, он эксперт. Даже когда дело доходит до секса, Алекс контролирует ощущения, которые я испытываю. Я напрягаюсь от этого осознания, и мной овладевает беспокойство. Вся безмятежность разрушена.

Я подаюсь вперед и отползаю от успокаивающего тепла его тела.

Я лгала Алексу. Лгала и ничего не чувствовала. Я намекнула, что его лечение сработало. Сказала, что у меня были эти чувства… ложь во благо, которая должна спасти мою жизнь.

Теперь та же самая ложь мучает меня, потому что все оказалось правдой.

Я чувствовала каждую секунду, когда он был внутри меня.

— Я чокнутая, — говорю я себе. Алекс сломал мне мозг в своей примитивной лаборатории. — Надо убираться отсюда к чертовой матери.

Все, что сейчас произошло между нами, — все это лишь в моей очень испорченной голове. Провода пересеклись. Нейроны дают сбой. И все закончится, как только я освобожусь от этого места и Алекса. Какой бы висцеральной болезнью я ни заразилась, нужно остановить ее распространение.

Я вырываюсь из объятий Алекса и ныряю в реку.

ГЛАВА 20

ЭНТРОПИЯ

АЛЕКС

Есть научное слово, обозначающее физическое и концептуальное состояние хаоса. По определению, энтропия — это измеримое состояние беспорядка, непредсказуемости или неопределенности.

В закрытой системе энтропия может только увеличиваться, следовательно, процесс необратим.

Вы никогда не сможете вернуться к тому состоянию, с которого начали.

Мы с Блейкли находимся внутри самодельной изолированной системы. Каскад водопада. Течение реки. Изолированность скал. Лес и ночь, которые окружают нас, окутывая коконом в защищенном убежище.

И все же неопределенность нарастает.

В тот момент, когда Блейкли ныряет в реку, все достоверные и измеримые знания о ней, о нас, становятся искаженными. Страх — это результат неопределенности, и мой страх перед неизвестным усиливается, когда я прыгаю за ней.

Выплываю на поверхность рядом с ней.

— Что ты делаешь?

Она пробирается сквозь темную воду, разыскивая и собирая свою одежду.

— Мне холодно.

— Мокрая одежда этого не исправит, — я протягиваю к ней руку, но она избегает моего прикосновения.

Острая боль пронзает меня, словно нож вонзился прямо в грудную клетку. Она не перестает двигаться, искать, проводить руками по своим спутанным мокрым волосам.

— Блейкли, прекрати, — я пытаюсь полностью завладеть ее вниманием. — Ты странно себя ведешь.

Она натягивает майку через голову. Если она пытается спрятаться от меня, у нее ничего не получается, потому что я вижу каждый красивый изгиб ее тела, изящные контуры ее грудей, набухшие соски.

Я оглядываю ее, вспоминая ощущение, когда был внутри нее, нашу связь.

— Боже, ты самая сексуальная женщина, которую я когда-либо видел.

Ее дыхание затруднено, грудь вздымается. Ее глаза нацеливаются на меня, как смертоносное оружие.

— А ты болен. Самое садистское существо, которое я когда-либо видела.

Я вытираю воду с лица.

— Непредсказуемая и иррациональная, — говорю я, рассуждая о затяжных побочных эффектах. — Твои новые эмоции, как мышца, которую нужно тренировать. Нам нужно действовать медленно…

Она издевательски смеется.

— Я думаю, что медлительность стерлась в тот момент, когда ты погрузил в меня свой член, — она уходит, как будто пытаясь оттолкнуть меня еще дальше. Затем, с решительным выражением лица, замирает. — Логикой это не объяснишь, Алекс. Это просто… пиздец.

Оскорбление задевает мою гордость, глубоко раня.

— Ты сожалеешь о… нас. Чувствуешь вину. Тем не менее, ты чувствуешь.

Она вцепляется в свои волосы в порыве отчаяния, чтобы остановить нападающие мысли. Я сделал это с ней, и если бы я не был так взволнован тем, что это значит, мне бы тоже было стыдно. Но она прекрасна в своем измученном состоянии, испытывает эмоции, которых никогда раньше не знала.

— Вина — не то чувство. Отвращение. Чистое, прискорбное отвращение… это ближе. Я трахалась со своим похитителем, парнем, который меня мучает. Как жертва со стокгольмским синдромом.

— Я не… — я замолкаю, стиснув челюсти. — Я не такой, Блейкли. Я твое лекарство, твое спасение. Если бы ты только представила себе…

— Ты не гребаный бог, Алекс, — кричит она.

Я запрокидываю голову, ее слова невыносимо бьют по моему самолюбию.

— Ты не бог, — повторяет она снова, ее голос более сдержанный. — И я не твоя богиня. Этому нужно положить конец.

— Ты права. Я не бог, я больше не ученый. В тот момент, когда я возжелал твоих губ, я предал дело всей своей жизни, — я пробираюсь к ней по воде. — Но теперь ты — всё. Результат, противоядие. Ты мое спасение, Блейкли. Это больше, чем одержимость.

— Ты одержим бредовой идеей обо мне, — парирует она в ответ.

— Мы — всего лишь идеи. Понятие. Это не значит, что моя потребность в тебе менее реальна. Ты делаешь меня слабым, я признаю это. Рядом с тобой я теряю всякую цель. Я просто мужчина с этой ненасытной потребностью внутри, которая никогда не будет удовлетворена. Все, чего я хочу — это ты.

Ее глаза встречаются с моими со стальной злобой.

— Ты псих. Ты хочешь меня сейчас — теперь, когда я, типа, могу испытывать к тебе настоящие чувства? Насколько это ненормально?

— О, ты даже не представляешь. Ты — моя болезнь, Блейкли, и от нее нет лекарства, — я неуверенно тянусь к ней, и она позволяет мне коснуться своей щеки. — Я хотел тебя до того, как ты стала способна ненавидеть меня.

Ее глаза на мгновение закрываются, она делает глубокий вдох, чтобы наполнить легкие. Когда она открывает свои зеленые мучительные глаза, то плюет мне в лицо.

— Хотела бы я возненавидеть тебя, — говорит она, — но это потребует такой эмоциональной глубины, на которую я не способна.

Я вытираю лицо, не сводя с нее взгляда. Ее слова взрывают воздух вокруг нас, как звуковой удар. Меня бесит то, как вода стекает по ее манящим губам, ее рот — вершина моего желания и боли.

— Ты сбита с толку, — говорю я. — Сенсорная перегрузка. Я проведу тесты. Я все исправлю…

— Боже, Алекс. Тут уже нечего исправлять. Я такая же бесчувственная психопатка, какой была всегда, и я думала, что смогу это сделать, но нет. Я лучше сдохну, чем буду притворяться, что ты мне нравишься. Это жалко. И унизительно, честно говоря. Так пристегни меня к своему пыточному устройству. Поверни ручку до упора. Сделай это сейчас, и давай покончим с этой запутанной шарадой.

— Ты лжешь, — она лжет.

— Я? — ее взгляд непоколебим. — Ты сказал, что готов рискнуть тем, что в конце концов я возненавижу тебя… Но как насчет безразличия?

Мои руки сжимаются в кулаки под водой. Я бросаю взгляд на водопад, на утес, где мы только что занимались любовью, где я почувствовал, как она сломалась подо мной.

Я закрываю глаза, когда ее признание рикошетом ударяется о мой череп. Правда — это содранный волдырь. Мне так хотелось поверить, будто я вылечил ее, что я достиг невозможного — поддался на ее манипуляцию.

И наслаждался каждым моментом снисхождения.

— Скажи мне, что ты ничего не почувствовала, — говорю я срывающимся голосом. — Скажи, то, что произошло там… между нами… что все это было просто обманом. Что ты не почувствовала ни капли…

— Я ничего не почувствовала, — говорит она. Ее глаза — бездонные, мертвые озера, от которых мне становится холодно. — Я абсолютно ничего к тебе не чувствую.

— Ты обманула меня.

— Ты сам себя обманул, — Блейкли оглядывает реку. Идти некуда. Нам обоим некуда идти.

Она права, конечно. Я знал, кто она такая, на что способна, и позволил ее предательству стать моей правдой. Я хотел этого так отчаянно, что был готов пожертвовать годами исследований и работы… всем… просто ради шанса заполучить ее.

Вожделение. Жадность. Похоть. Я совершил все смертные грехи в стремлении завладеть ею, и заслуживаю своего проклятия.

Блейкли отказалась от поисков одежды. Она выходит на мелководный берег реки в одной майке. Добравшись до скалистого пляжа, она бросает через плечо:

— Ты не любишь меня, Алекс.

— Ты не можешь этого знать.

— Могу, потому что я видела это в твоих глазах. Когда ты привязывал меня к каталке. Когда пытал меня. Ты мерзкая тварь, которая чувствует только тогда, когда причиняет боль, — она поворачивается ко мне. — Однажды ты сказал мне, что не находишь радости в страданиях других. Но ты не прав. Ты создан таким же, как я. И все это, — она машет рукой, — все, что ты сделал… Это не для того, чтобы избавить мир от психопатов. Это не для того, чтобы отомстить за испорченную репутацию сестры. Ты сделал это, чтобы убедить себя, будто ты не монстр.

Хаос усиливает неуверенность. Потеря контроля над системой усиливает страх. А страх вызывает гнев.

Я чувствую, как она, фигурально выражаясь, ускользает у меня из рук. Улетучивается надежда на излечение. Потребность в том, чтобы она принадлежала мне. Все разрушено.

Только не снова. Я не могу начать сначала. Только не с другим объектом. Я не могу потерпеть еще один провал.

Я направляюсь к ней, расплескивая воду, когда мои ноги находят твердую опору на речном дне.

— Единственный монстр здесь — это ты, — говорю я, беря ее за руки. — Ты — конструкция, неправильная с рождения. Ты портишь всё и вся вокруг себя. Есть только одно решение.

Я наклоняюсь и перекидываю ее через плечо.

Ногти Блейкли царапают мою спину, когда она борется за то, чтобы ее освободили. Я обхватываю ее бедра рукой, предотвращая удары. Она бьет меня кулаками, но я не чувствую физической боли. Как только мы оказываемся в подвале, я иду по лестнице и отпираю дверь, затем бросаю ее в угол темной комнаты с часами.

— Алекс… пожалуйста, — она умоляюще произносит мое имя, но боль, которую я улавливаю в ее тоне, фальшива. Теперь я могу отключить лишние эмоции. Могу делать то, что нужно. — Иди к черту…

— Вот настоящая Блейкли, — я мрачно усмехаюсь.

Она убирает влажные волосы с лица, глядя на меня снизу вверх с яростью.

— Ты будешь страдать. Если не от моих рук, то однажды тебя постигнет наказание, Алекс Чемберс.

— Ох, Блейкли. Уверяю, любить такое бесчувственное существо как ты — уже мое наказание.

Я закрываю дверь и запираю замок.

ГЛАВА 21

МЕТАМОРФОЗА

АЛЕКС

Как заметила Блейкли, водопад прекрасен. Хотя и не лишен недостатков, именно разломы, каменные выступы, которые не похожи ни на один другой водопад в мире, делают его таким захватывающим сооружением.

Памятник, созданный стихиями и временем.

И теперь это станет святилищем. Каким-нибудь священным местом поклонения, где память о ней будет преследовать меня. Каждый раз, возвращаясь сюда, я буду видеть ее лицо, ее измученные зеленые глаза. Я буду помнить ее нежную кожу и то, каково это — погрузиться глубоко в нее и потерять всякое представление о мире.

Блейкли говорит о пытках — но нет большей пытки, чем испытать блаженный вкус, а потом лишиться удовольствия. Лучше тосковать о несбывшемся мгновении, чем вспоминать реальное случившееся и знать, что это не повторится.

Со временем ее память ослабнет, потускнеет. Как люди, мы не можем вспоминать каждую деталь нашего прошлого с абсолютной ясностью. Нам нужна способность забывать. Это помогает уму принять происходящее и двигаться дальше.

Утреннее солнце поднимается над верхушками деревьев, освещая Гору Дьявола^25 ярким лучом, из-за чего предыдущая ночь кажется далеким сном. Недостаток сна также размывает мысли.

По крайней мере, эту теорию я придумал, когда положил стеклянный флакон в карман. Тюбик имеет три отделения, разделенных тонкой стеклянной стенкой. В каждом отделении: хлорат калия, глицерин и вода.

Я вынимаю руку из кармана, остро ощущая присутствие пузырька, и роняю потертый мешок на землю.

Принятие — это форма поражения. Как только вы отказываетесь от стремления достичь своего величия, вы быстро начинаете увядать.

Я слышу, как распадаются мои клетки. Растворяются мембраны. Молекулы расщепляются и пожирают материю. Более сильные клетки высасывают слабые по мере их деградации.

Самоуничтожение.

Она написала в своем дневнике, что я уничтожу себя. Проницательное предсказание, учитывая, что я балансирую на грани.

Это все их воспоминания. Голоса в моей голове. Каждый неудавшийся объект, стал частью этого места, частью меня. Пока я гнался за навязчивой идеей, не было времени запоминать их лица. Они были объектами, а не людьми.

Создание лекарства спасло бы меня от них, оправдало бы их смерть. Без лекарства, всего лишь в результате неудачного эксперимента, их смерти бессмысленны.

Я зарываюсь руками в землю возле реки. Мои пальцы цепляются за отложения, богатую почву, которой не должно быть в этой среде.

Почва становится богатой благодаря содержащимся здесь питательным веществам.

Химия жизненно важна, особенно при избавлении от тел.

Со вздохом покорности я опускаю руки в холодную реку, чтобы смыть грязь. Затем откалываю большой камень от земли. Один, второй. Подбираю каждый камень с определенной целью. Размер, вес, форма.

Пресная вода струится мимо валунов, сглаживая неровности, как это неизменно происходило на протяжении многих лет, делая речные камни изношенными, гладкими. Ровными.

Таков процесс. Возьмите твердую и зазубренную вещь и надавливайте на нее до тех пор, пока она не станет однородной. Геология. Опыты за опытами. Научный метод. А если это не удается, всегда есть возможность устранения.

Уничтожь эту погрешность.

Складываю очищенные камни в поношенный мешок и перекидываю его через плечо.

Поскольку мы не примитивные животные, у всех нас есть психологические слабости. Хоть одно всепоглощающее желание, которое нас ослабевает.

Она — мое желание.

Самый яркий цветок, замысловатое крыло бабочки — ее создали для меня, чтобы заманить и ослабить. Попытки сопротивляться ее уловкам были тщетными и неэффективными.

Не прикасайся.

Ох, а я прикоснулся. Я сунул руку прямо в ее пламя. Умолял сжечь меня.

Одержимость — восьмой смертный грех… и она овладела мной одним поцелуем.

Она — отклонение от нормы. Некорректная конструкция. Но для ее личных целей все выходит просто идеально.

Уничтожь эту погрешность.

Камни стучат друг о друга позади спины, когда я поднимаюсь на холм, тропинка теперь протоптанная и знакомая. Ворота из кованого железа со скрипом открываются, нарушая тишину, шум неуместен в этом изолированном месте обитания.

Я бросаю мешок к своим ногам и вытаскиваю один из камней среднего размера. Достаю оловянные карманные часы, открываю крышку и кладу на утрамбованную землю. Тиканье отдается эхом от коры тонких сосен. Я смотрю, как секундная стрелка прыгает, прыгает, прыгает…

Разбиваю камнем стеклянный циферблат часов.

Рука дрожит, когда я смотрю на сломанные часы. Кладу камень обратно в мешок, разминаю пальцы. По моим вискам стекает пот. Птица слишком громко хлопает крыльями.

Тишина настораживает.

Мельком вспоминаю улыбающееся лицо Мэри, затем изображение загорается, тлеет, превращаясь в потрескавшийся, обугленный пепел. Все это время я хранил идеальное воспоминание о ней, которое сформировало то, кем я стал.

Монстром.

Я слышу голос Блейкли и больше не отрицаю правду. Точно так же, как Блейкли бесстыдно принимает себя такой, какая она есть, я принимаю себя таким, каким стал.

Когда захожу внутрь хижины, словно перерождаюсь. Внутри появляется совершенно новый синтез. Моя цель еще никогда не была так верна.

Я целитель.

И цель моей жизни не может пострадать от одного недуга — одного отклонения в конструкции.

Она — моя болезнь… и от нее нет лекарства.

Ликвидация.

Громкий стук мешка о деревянный пол пугает Блейкли, и она поднимает глаза, чтобы найти меня в единственном источнике света под голой лампочкой. Она погружена в темноту комнаты, но я все еще могу различить ее силуэт.

Тысяча тикающих стрелок, тысяча стеклянных граней отражают ее прекрасное лицо.

Я опустошаю мешок с камнями.

— Алекс, во что бы ты ни верил…

— Дело не в этом, — я наклоняюсь и выбираю камень из кучи. Переворачиваю, осматривая гладкую поверхность, изъяны. Я выбрал этот камень для нее. Откладываю его в сторону. Еще не время.

— Ты была права, Блейкли, — говорю я. — У каждого начала есть конец, и мы достигли своего.

Я роюсь в камнях и выбираю тот, что побольше, затем иду к стене. Бросаю камень в часы с подсветкой в центре. Стекло трескается, часы падают на пол, циферблат разлетается на осколки.

— Вилли Стерджис. Объект номер один. Десять тридцать две, — оглядываюсь на Блейкли. — Время его смерти. Время, когда я убил его.

Она подтянула к груди, наблюдает за мной с расширенными глазами. Почти убедительно показывает беспомощность, но я знаю лучше. Она искусительница, которая перегрызет мне горло. Она сама мне это пообещала.

Я выбираю другой камень и бросаю его в стену, ударяя по часам справа.

— Томас Сандерс. Объект номер два. Я оборвал его жизнь в четыре двадцать семь.

В жестокой постановке я продолжаю уничтожать часы. Один за другим разбиваю циферблаты, которые висели в подвешенном состоянии с момента зачатия моего проекта. На меня смотрят часы Мэри, с застывшими стрелками, показывающие момент, когда я получил сообщение о ее гибели.

Я искренне верил, что мстил за нее — что именно любовь к близняшке подтолкнула меня к таким крайним мерам. Теперь понимаю, что отрицал то, кем она была, отказывался принимать ее сущность.

— В конце концов, мы стали отражением друг друга, не так ли? — говорю я вслух, смеясь над абсурдностью. Мы с сестрой монстры-близнецы. Почему Грейсон не пришел за мной?

Потому что раньше я был не таким.

Мои пальцы обхватывают камень, сжимая до боли. Я бросаю его в часы и разбиваю стекло, наблюдая, как маятник падает на пол. В комнате становится темнее.

Остался один камень.

Я поднимаю его и ощущаю тяжесть в руке, прежде чем направляюсь к Блейкли.

Больше не изображая жертву, она прижимается к стене, вставая. Тонкая рубашка все еще влажная и липнет к ее телу. Она обхватывает себя руками за талию, осторожно наблюдая за мной.

Нас окутывает тьма, почти все источники света потухли. Я толкаю лампочку, проходя под ней, и свет мелькает. Когда я подхожу к Блейкли, ее лицо озаряется, а затем исчезает в тени. Светло, темно. Светло, темно.

Неподвижная тишина в комнате жутковата, постоянное тиканье прекратилось, все, кроме слабого тиканья ее часов на заднем плане.

Когда свет гаснет, оставляя ее в кромешной тьме комнаты, я слышу, как она карабкается вдоль стены. Она направляется к двери, и я обнимаю ее за талию, чтобы остановить бегство.

— Этого ты хотела, — говорю я ей. — Больше никакой лжи. Только суровая, откровенная правда.

Я прижимаю ее спиной к стене и хватаю за плечо, прижимая предплечье к ее груди, чтобы она не могла пошевелиться. Прерывисто дыша, она смотрит на камень в моей руке, прежде чем встретиться со мной взглядом с искоркой вызова.

— Это мой камень, — говорит она, нуждаясь в моем подтверждении.

Прижав руку к ее груди, я поднимаю камень, чтобы она могла его увидеть.

— Который час, Алекс? — у нее перехватывает дыхание от вынужденного глотка воздуха. — Сколько у меня времени до смерти?

Я держу камень высоко поднятым.

— С тех пор, как я сломал свои часы, время здесь больше не имеет значения.

Ее глаза сверкают, и мне интересно, что значит для нее мое признание. Что я потерял всякий здравый смысл, что это действительно конец… для нас обоих?

Я опускаю камень и наблюдаю, как ее глаза закрываются в ожидании удара. Позволяю себе один жадный момент, когда вдыхаю ее захватывающий аромат, запоминаю ее прекрасные черты, прежде чем вложить камень в ее нежную ладонь.

— Остался только один хранитель времени.

Я чувствую, как движется ее грудь, когда она выпускает сдерживаемый вздох. Ее смущенный взгляд перемещается на одинокие часы, висящие на черной стене, а затем возвращается ко мне.

Напряженная улыбка появляется на моих губах.

— Ты знаешь, что тебе нужно делать.

Понимание загорается в ее глазах, черты лица искажаются насмешливой имитацией чувств.

— Алекс… ты сумасшедший.

— Это мы уже поняли.

— Я не могу…

— Я не такой, как ты, — признаюсь я. — Я буду вынужден признать то, что сделал, и меня уничтожит чувство вины. Не знаю, что буду делать тогда… на что я буду способен. Поэтому, у тебя нет выбора.

Она качает головой.

— Я не убийца.

Она прикусывает нижнюю губу, и от этого зрелища у меня кровь закипает в жилах. Когда-то я считал, что она так делает дабы установить контроль над противоположным полом, теперь я с мрачным раскаянием осознаю, что это ее жест неуверенности.

Она не уверена в своих словах.

Инстинкт — это импульс, и я протягиваю руку, чтобы прикоснуться к ней. Я уверенно глажу пряди ее светлых волос, провожу пальцами по ее лицу, приподнимая подбородок. Жажда попробовать ее на вкус в последний раз прожигает меня насквозь.

Кажется, что комната наполняется тяжелым вздохом, когда я прижимаюсь лбом к ее лбу.

— Это именно то, для чего ты создана.

Она отпускает камень, и я ловлю его прежде, чем он падает на пол.

— Неправда, — шепчет она, ее дыхание прерывается.

С каждым порочным желанием я нежно целую ее в лоб, затем прицеливаюсь в часы. Громкий грохот разносится по комнате. Стекло со звоном падает на пол. Серебряный маятник неподвижно лежит в темноте.

Мгновение величественной тишины, когда мерзкое, безжалостное тиканье прекращается, а затем наступает холодная прохлада темноты.

Я смотрю на Блейкли. Облегчение мимолетно отражается на ее прекрасных чертах. Я достаю из кармана связку ключей и вкладываю ключи ей в руку.

— Беги.

На ее лбу появляются складки, а брови в замешательстве сходятся вместе, прежде чем она осознает.

Я достаю стеклянный флакон из кармана и поднимаю его так, чтобы химические вещества внутри отражали свет.

— Алекс?

Ее голос становится приглушенным шепотом, когда я разбиваю флакон о деревянный пол. Хлорат калия и глицерин прекрасно работают в сочетании, но добавление воды действует как ускоритель.

При ударе вспыхивает голубое пламя. Жидкий огонь, раскаленный добела, струится по доскам пола, преследуя все легковоспламеняющиеся материалы и поджигая хижину, как растопку. Пламя сначала синее, затем переходит в красную стену, которая встает между нами.

ГЛАВА 22

ПОБЕГ

БЛЕЙКЛИ

Я вижу глаза Алекса сквозь пламя. Все мое тело парализовано в ожидании. Не знаю, чего боюсь больше: огня или боли Алекса, поглощающей меня, как пустота этой комнаты.

Этот единственный момент колебания и нерешительности будет преследовать меня всю жизнь.

Темная комната освещена огнем, свет почти ослепляет. Я теряю Алекса из виду, и когда жар усиливается, бегу к единственному выходу в комнате.

Огонь захватывает хижину с беспощадной силой, пожирая сухую, потрепанную временем древесину. Стены потрескивают. Густой дым стелется по лестнице, пока я бегу впереди пламени.

В панике хватаю охапку одежды с раскладушки. Прикрывая нос и рот футболкой, направляюсь к входной двери, задерживаясь у входа на лестницу, чтобы поискать Алекса.

Раздается громкий хлопок, и я бросаюсь вперед, используя ключ, чтобы отпереть цепочку и отодвинуть засов в сторону. Кашляю, чтобы прочистить легкие, когда выбираюсь из подвала.

Оглянувшись назад, наблюдаю, как столбы дыма поднимаются в утреннее небо, словно темные грозовые тучи. Другого выхода нет. Алекс в ловушке этого пламени.

И я оставила его там.

Тошнотворная тяжесть давит на мой желудок. Дрожащими руками я натягиваю джинсы и кофту с длинными рукавами, затем отбрасываю все сомнения прочь и иду по тропинке к другому берегу реки.

Страх, что Алекс появится из-за дерева, преследует меня где-то в глубине сознания. Каждая тень, каждый треск ветки заставляют мое сердце биться чаще. Это извращенная смесь страха и облегчения, и мои ноги движутся быстрее.

Ступни натыкаются на ежевику и колючую лиану, но адреналин, циркулирующий в крови, заглушает боль. Мой разум становится одержимым, пока я ищу машину.

Еще один громкий взрыв из хижины сотрясает землю, я запинаюсь об корень. Спотыкаюсь и падаю лицом в грязь. Острый землистый запах поражает мои чувства, когда я оглядываюсь на губчатые головки грибов.

Классика, — думаю я, упираясь ладонями в колени. — Девушка, спасающаяся от злодея, спотыкается во время побега.

Какая-то чужеродная боль поселяется в моей груди. Чувство вины. Алекс, может, и был злодеем, но это не делает меня героем.

Я бросила его.

Острая боль пронзает мою руку. Я чертыхаюсь и отряхиваю грязь с ладони, чтобы осмотреть порез, мой взгляд скользит по предмету, торчащему из земли.

— Черт.

Кое-как я пинаю розовато-коричневые шляпки, разрыхляя почву. Это не просто грибы, а подвид «гебелома», которые растут на мертвых.

У меня перехватывает дыхание, когда я замечаю выбеленную кость.

Ужасающее осознание того, что эта кость принадлежит не животному, охватывает меня, и когда я оглядываюсь вокруг, точно понимаю, где споткнулась.

На кладбище.

То, что осталось от объектов Алекса, которые не поддались растворению химикатов, лежат здесь, ожидая, пока земля разложит их останки. Дурное предчувствие охватывает меня, когда я понимаю, что могла быть следующей.

Усилием воли я поднимаюсь на ноги и бегу к густому ряду деревьев. Добегаю до другой стороны и, почти падая на колени, нахожу черный грузовик. О, боже мой. Тут, правда, чертов грузовик. Я открываю дверь и забираюсь на водительское сиденье. Дрожащими руками поворачиваю ключ зажигания.

Двигатель заводится.

Я с облегчением закрываю глаза. Одну секунду собираюсь с мыслями, затем веду грузовик через лесную просеку.

Как только выезжаю из леса на асфальтированную дорогу, безумный смех вырывается наружу. Я понятия не имею, куда еду и куда ведет эта дорога, но это не важно. Впервые у меня нет абсолютно никакого плана — только желание продолжать.

Я веду машину до тех пор, пока в моем организме не иссякнет последняя волна адреналина. Мои веки тяжелеют, тело начинает болеть. Каждый порез, синяк и травма дают о себе знать. Я включаю стереосистему, чтобы найти песню, которая не даст мне уснуть и отвлечься.

Мне всегда нравилась музыка. Хотя я никогда не понимала, почему люди были настолько тронуты ей, что вкладывали столько времени и энергии в обучение игре на музыкальном инструменте или становились настолько эмоциональными, что начинали плакать…

В моих глазах нарастает боль, когда печаль в голосе женщины просачивается через динамики. Она поет о потере и душевной боли, и мое собственное, так называемое, сердце тарабанит в такт ритму. Сжимается грудь, в горле першит, и я нажимаю на тормоз.

Съезжаю на обочину.

— Господи Иисусе, Блейкли. Что за хуйня?

Песня набирает обороты, и я сжимаю руль, мои пальцы пульсируют от напряжения. Я вижу лицо Алекса прямо перед тем, как пламя охватило комнату. Я чувствую боль, которую он испытал, когда я сказала, что его эксперимент провалился. Обжигающее пламя разрывает мои внутренности от всепоглощающего чувства… вины? Раскаяния? Чего?

Меня захлестывают какие-то дикие эмоции, и единственное, что я могу сделать, чтобы остановить их, — это закричать. Когда, наконец, я останавливаюсь, мое дыхание прерывистое, а грудь горит огнем, в кабине грузовика становится устрашающе тихо.

Я опускаю голову на руль. Нет. Нет, я не виновата в его смерти. Я продолжаю повторять это, и все же тихий голос внутри меня спрашивает, что бы произошло, если бы я признала правду под тем водопадом. Это что, сожаление?

— Это бред какой-то, — черт, он похитил меня и пытал, и, в конце концов, убил бы. Я просто вымотана. Мне нужно поспать. Или поесть. Или… я нажимаю на кнопку, чтобы выключить эту гребаную песню.

Капля влаги попадает мне на щеку, и я вытираю глаз. Смотрю на слезы на кончиках своих пальцев, и меня охватывает дрожь страха.

Я могу отрицать чувства, которые ощутила на том утесе с Алексом. Я могу утверждать, что это было временное помешательство. Побочный эффект. Инфекция мозга.

Но это потрясло меня до глубины души.

Что бы я ни испытала с ним, это было пугающим и пробуждающим, и это изменило меня. Надо оставить все мысли о нем у того самого водопада, дабы снова стать нормальной.

Завожу грузовик и выезжаю на дорогу.

Чем дальше я буду от Алекса, тем дальше от этих эмоций, тем больше я начну чувствовать себя нормальной.

ГЛАВА 23

БЕДСТВИЕ

БЛЕЙКЛИ

Я ежедневно проверяю новости на предмет любых упоминаний об Алексе.

Пока ничего. Никаких сообщений о пропавшем человеке. Даже пресс-релиза о пожаре нет. Который кто-то должен был увидеть, должен был сообщить.

Я прочесала интернет, просматривая все местные сайты в Нью-Йорке в поисках некролога о неизвестном погибшем. Никаких новостей, что кто-то погиб в странном пожаре посреди дикой местности.

Последние несколько дней я жила в состоянии шока, задаваясь вопросом, вдруг я была отравлена газом, было ли все это на самом деле. Может, я представила, как хижина загорается? Я почти месяц провела прикованной в подвале, подвергалась экспериментам сумасшедшего ученого? Это звучит абсурдно даже в моей голове.

Именно поэтому я ничего не говорила вслух. Никому.

После побега я довезла грузовик Алекса до какого-то города, пока в нем не кончился бензин, затем воспользовалась телефоном водителя эвакуатора, чтобы позвонить Рошель. Посреди шоссе, в грязной одежде, босиком и не имея никакого доступа к деньгам, она была единственным человеком, которому я могла позвонить.

Я объяснила ей все как «неудачный план», на что она рассмеялась, дала водителю номер своей кредитной карты и велела ему арендовать для меня лимузин.

В два часа ночи, черт пойми где, не было лимузинов на аренду, поэтому он очень подозрительно, но вежливо вызвал такси.

Добравшись до города, я направилась прямо к себе домой и, после того как консьерж впустил меня, приняла душ. Я поливала свое тело горячей водой столько, сколько могла терпеть. Затем зарылась под гору одеял и крепко заснула.

В какой-то момент я вышла из своей квартиры, чтобы купить новый телефон. У меня было три голосовых сообщения. Появилось неприятное чувство внизу живота, когда я поняла, что должна перезвонить и попытаться объяснить свое исчезновение.

Первое сообщение было неважным. У Джеффри Ломакса — адвоката по бракоразводным процессам, к которому я обращаюсь за рекомендациями, — был клиент для меня. Второе голосовое сообщение было от Рошель. Она, хихикая, поблагодарила меня за то, что я уничтожила эту «маленькую пизденку» и ее бренд. И последнее, от моего босса с работы «Люси». Меня уволили за неявки. Я не была удивлена.

Вот и все. Никаких отчаянных, пытающихся найти меня. Никаких обеспокоенных голосов, призывающих меня связаться с ними.

Обычно подобные вещи меня бы не беспокоили. Именно так я прожила свою жизнь. Одна. И я предпочитала, чтобы так и было. Мне нравилось одиночество, и я не нуждалась в близких связях с друзьями или семьей. Я всегда считала их помехой.

И все же, что, если бы я умерла во время пыток Алекса? Что, если бы я никогда не вернулась? Сколько времени прошло бы, прежде чем кто-нибудь заметил… и забеспокоился?

Я попыталась отмахнуться от беспокойства и сконцентрироваться на следующих шагах, которые мне нужно было предпринять, чтобы восстановить свою жизнь, но мысль продолжала всплывать на поверхность, проявляясь в физическом симптоме, подобном чему-то сродни тоске по дому. Тошнотворное чувство, о котором я слышала от других, но никогда не испытывала сама.

Итак, я пошла навестить Ванессу.

Моя просьба остаться на несколько дней с мамой была встречена ошеломленным взглядом. Хотя, справедливости ради, ботокс не позволяет ее лицевым мышцам демонстрировать различные выражения. Но она словами довольно ясно передала все, что нужно.

— Ты ни разу за всю свою жизнь ни о чем меня не попросила, Блейкли. Ты заболела? Давай, я запишу тебя на прием к доктору Уэстфилду?

— Я не заболела, — сказала я ей. По крайней мере, не физически. — Я просто… хочу ненадолго вернуться домой, — я возилась с ниткой на кофте, и она порвалась. — Ты не скучала по мне… вообще?

Еще одно застывшее выражение. Затем:

— Я не знаю, как на это ответить, честно, — она потянулась за своей сумкой от «Prada». — Тебе нужны деньги?

Когда поступило предложение денег, я сделала выражение лица жестче, подражая дочери, которую она всегда знала, чтобы облегчить ее замешательство. Затем ушла. Деньги — это ответ моей матери на все, поэтому я взяла за правило никогда их не принимать. Семейные деньги приходят с обязательствами, ожиданиями.

После неудачной попытки связаться с матерью я обратилась к психологу в надежде, что, вкратце описав свои обстоятельства, она сможет помочь починить всякую хрень, которую Алекс проделал с моим мозгом.

Было много вопросов о чувствах, которые, как выясняется, должны доставлять дискомфорт. Я отменила следующий сеанс.

Я подумала, не стоит ли мне обратиться в полицию. Написать заявление на Алекса. Но на самом деле я не чувствовала себя травмированной. Я жертва? У меня что-то не так с мозгом, меня пытали, но я сбежала, и где-то там лежит труп, который вызовет больше вопросов, чем я была готова ответить.

Бесполезно.

Я бесцельно бродила по городу, сбитая с толку, и начинала злиться. У меня всегда была стратегия. Всегда была цель. Я была более чем довольна своей жизнью, а теперь подвергала сомнению все свое существование.

Еще появились сны. Или, скорее, кошмары. Я просыпалась промокшая насквозь, сердце колотилось так сильно, я боялась, что у меня сердечный приступ. Иногда я просыпалась, засунув пальцы в волосы в попытке сорвать электроды с головы.

Но кошмары — это не то, что пугает меня больше всего.

Я просыпаюсь от воспоминаний о прикосновениях Алекса. Его напряженных бледно-голубых глаза, когда он пристально смотрел на меня, как будто видел ту часть меня, о существовании которой я и не подозревала. Тяжесть его тела на моем ощущалась так успокаивающе. И когда он сказал, что любит… меня это так сильно задело, рассеяло тьму.

Я боюсь его. Боюсь себя. Боюсь эмоций, которые он навязал мне, и даже боюсь их потерять.

То, что я пережила под этим водопадом, настигает меня каждую ночь, и моя ненависть к Алексу связана с теми неопределимыми чувствами, которые я испытываю к нему. Алекс — пятно на моей душе.

Попытка стереть это темное, отвратительное пятно оставила только дыру. Теперь там пустота, похожая на пещеру, где меня разорвали пополам, и я потеряла какую-то жизненно важную часть себя в той хижине.

Я боюсь, что никогда больше не испытаю этих чувств ни с кем другим.

Боже, безумие этих мыслей невыносимо. Сокрушительная агония вместе с глубиной этой жгучей любви, этой невыносимой тоски, мучает меня больше, чем любая физическая боль.

Я разбиваюсь вдребезги… прямо как те гребаные часы.

Надо все это прекратить, пока не сошла с ума. Я полна решимости собрать все кусочки воедино.

Итак, в попытке исправить ущерб и вернуть свою жизнь обратно, я решаю вернуться к работе. Записываюсь на прием к парикмахеру, чтобы подкрасить корни, покупаю совершенно новую одежду, затем звоню Леноре.

— Я думала, ты умерла, — говорит она с горечью в голосе. Которая, на мой взгляд, полностью противоречит ее словам.

Я внутренне ругаю себя за то, что меня волнует, что думает клиент, и прочищаю горло.

— Ленора, послушай. Были некие обстоятельства, но уверяю, я всегда довожу работу до конца. Я этим занимаюсь.

— Не знаю, Люси. Просто было интересно, почему ты отложила работу. Может быть, мне следует вести себя как-то по-другому с ним.

Она не может пойти на попятную. Мне нужно закончить эту работу. В отчаянии я пытаюсь представить, как старая Блейкли Вон отнеслась бы к этому разговору.

— Я абсолютно все понимаю, Ленора. Поскольку возврат денег невозможен, на этом наше совместное дело будет завершено.

— Подожди…

Деньгам всегда уделяется должное внимание и уважение. Я роюсь в своей сумке и достаю черный блокнот и ручку. Пока Ленора перечисляет свои новые проблемы, я заверяю ее, что ошибок не будет. Спрашиваю о недавних действиях Эриксона и делаю заметки.

— Все произойдет на этой неделе, — говорю я и заканчиваю разговор.

Чувство спокойствия накрывает меня, как теплое одеяло, и это привычное утешение.

Мне нужно вернуться к нормальной жизни. Мне нужно снова обрести себя. И если единственный способ добиться этого — наказать Эриксона Дейвернса, тогда я буду его расплатой.

После того, как выполню работу, прошедший месяц начнет стираться из памяти, и Алекс Чемберс будет существовать только в темном уголке моего сознания.

Реализация плана вернула меня в свою стихию, как будто я надела любимое маленькое черное платье. Посадка идеальная. Сосредоточенность на цели была тем отвлечением, в котором нуждался мой разум.

По большей части я придерживалась простого плана. Любое учреждение всегда находится в поиске сотрудников. Итак, я начала со службы временного найма. После подтверждения того, что фирма Эриксона ищет несколько специалистов, я создала электронное письмо от своего выдуманного агентства по трудоустройству и отправила несколько резюме.

Эйвери Лоуренс была нанята два дня назад в качестве офисного ассистента. У нее есть все необходимые навыки, и она работает на тринадцатом этаже. Не в том же отделе, что и Эриксон, но достаточно близко к его офисам, чтобы наблюдать.

День первый: я изучила распорядок дня Эриксона. Внесла какие-то коррективы в его прошлое расписание, а затем последовала за ним на его новое местечко. По словам Леноры, недавние списания средств с кредитной карты показывают, что Эриксон посещает «счастливый час^26» в «Сейдж Хаус», шикарном коктейль-баре, расположенном в уголке модного района Трайбека.

Понаблюдав за ним в течение двух часов в баре, я проверила свой доступ на тринадцатый этаж. Офицера службы безопасности пришлось немного уговорить, но я его достаточно легко убедила, что просто жажду поработать внеурочно, дабы произвести хорошее впечатление на своих новых боссов.

Я точно определила три камеры, которые мне нужно отключить. К счастью, система безопасности работает по Wi-Fi. Один глушитель, установленный на полу, дает мне пятнадцать минут до того, как поднимутся какие-либо тревожные сигналы.

Пятнадцати минут будет достаточно.

День второй: вместо того, чтобы снова проверить свой доступ у сотрудника службы безопасности, я задерживаюсь сегодня днем на рабочем месте, когда все начинают расходиться. Затем скрываюсь в туалете и жду. Не самый скрытный план, но лучше все упростить.

Проверяю время на телефоне, и мое сердце болезненно стучит в груди. Просто мелькает воспоминание о том, как Алекс открывает свои карманные часы, и мое тело сразу реагирует.

Он умер.

С осознанием этого приходит странная меланхолия. Я стряхиваю с себя это чувство и включаю глушитель. В качестве дополнительной меры предосторожности надеваю медицинскую маску, чтобы прикрыть половину лица, затем выхожу из уборной.

Через десять минут, потраченных на поиск в офисном компьютере Эриксона, я ничего не нашла. Все его финансовые записи нетронуты. На самом деле, даже слишком, как будто он специально обработал цифры, чтобы они выглядели так же, как и все остальные его счета.

— Черт, — шепчу я.

Надо уйти сейчас. Пойти домой и перегруппироваться. Уделить больше времени наблюдению за своей целью, чтобы сформулировать другой план безопасного получения необходимых мне документов. Но мое сердце колотится. Я чувствую давление, хочу поскорее закончить работу, завершить эту часть моей жизни.

Чтобы двигаться дальше.

Я выхожу из программ и подтираю следы, затем убираю глушитель перед выходом из здания. Я точно знаю, куда идти.

Тихий голосок в моей головы говорит, что я должна подольше следить за своей целью. Быть уверенной — абсолютно уверенной — в том, когда он покинет «Сейдж Хаус». Но опять же, я просто не могу, не могу продолжать откладывать.

Нужно закончить.

Этому нужно положить конец.

И инстинкты подталкивают меня к зданию на углу, где находится вторая квартира Эриксона — та, которую он скрывает от своей жены. Если Эриксон скрывает свои отношения с Брюстером и тот факт, что он обходит стороной своих не совсем законных клиентов, то именно там он должен хранить улики.

Я мысленно прокручиваю план, решая, как лучше всего проникнуть в квартиру, сильно нарушая одно из своих собственных правил, когда слышу отчетливое хныканье из подворотни здания.

Это не мое дело.

Блейкли, какой она была всего месяц назад, прошла бы мимо этого переулка и даже не посмотрела бы. Она не чувствовала бы абсолютно никакой ответственности за то, что услышала женский крик о помощи.

Но отчаянная тяжесть в груди заставляет меня поступить с точностью до наоборот.

И когда я вижу его руки на ее горле — у меня нет выбора.

Рефлекторно я подбегаю к Эриксону и швыряю свою сумку ему в голову.

— Ты больной ублюдок. Отпусти ее.

Его локоть ударяет меня по щеке, впечатывая в бетонную стену. Боль пронзает мое плечо. Проклятье.

Его это не смущает, он отбрасывает свои растрепанные, грязно-светлые волосы с глаз и продолжает душить женщину, заглушая ее крики. Ее слезливый взгляд встречается с моим, в нем мольба, которая пронзает меня. Затем я замечаю, что брюки Эриксона расстегнуты и низко спущены на бедрах.

Желчь подступает к моему горлу, я отталкиваюсь от стены.

— Отвали от нее, кусок дерьма.

С ворчанием Эриксон ударяет женщину головой о стену. Она падает на тротуар, ее порванная юбка задирается до бедер, с ноги слетает туфля. Когда Эриксон поворачивается ко мне, я засовываю руку в сумку.

Делаю шаг назад, когда он приближается.

— Это не твое дело, мразь, — говорит он.

Я согласна, но уходить слишком поздно. Никому нет дела до того, что происходит на этой улочке, или до женщины с пропавшей туфлей. Мимо проезжают машины, ревут клаксоны, люди спешат жить своей жизнью. Почему, черт возьми, меня это волнует?

Это не потому, что меня наняли.

Что-то еще, что-то чужое и знакомое одновременно ведет войну внутри меня. Чувство нарастает и нарастает, пока не прорывается наружу. Сдержанное сопереживание в течение всей жизни высвобождает лавину.

Губы Эриксона изгибаются в ехидной улыбке. Он, должно быть, решает, что я не стою его беспокойства, потому что поворачивается и снова направляется к своей жертве. Беспомощная, беззащитная женщина, лежащая в грязном, пропитанном мочой переулке за мусорным контейнером.

Когда я смотрю, как Эриксон опускается на колени и склоняется над ней, во мне просыпается неистовая ярость, натиск эмоций настолько ошеломляет, что у меня затуманивается зрение. Грудь наполняет жар. Каждая эмоция, в которой мне было отказано, овладевает мной с яростной мстительностью.

Моя рука все еще в сумке. Я сжимаю твердый предмет в ладони. Ноги несут меня к Эриксону, а затем складной нож оказывается у него в спине.

Его гортанный крик эхом отражается от здания, когда я смотрю вниз на свою руку, сжимающую рукоять. Я вырываюсь и, когда он замахивается руками для атаки, вгоняю лезвие ему в ключицу. Изо всех сил пытаюсь высвободить его и вонзаю нож ему в грудь.

Когда он падает на тротуар, я падаю вслед за ним. Мои удары неистовы, нож находит новое местоположение каждый раз, когда я погружаю лезвие. Я чувствую кости, мягкие ткани и губчатые органы. Перед глазами все застилает туман. Я не прекращаю атаку, пока он полностью не замирает.

Какая-то мысль выводит меня из оцепенения, и я бросаю взгляд на женщину. Замечаю, что ее грудь двигается, подтверждая, что она жива, затем закрываю глаза. Все, что я слышу, — это свое дыхание, городской гул затих.

Встаю и смотрю вниз на изуродованное тело Эриксона Дейвернса.

Резкий звон пронзает мои уши. Я оцепенела. Ничего не чувствую вокруг себя, кроме раздражающего покалывания в ладони. Медленно закрываю складной нож, затем переворачиваю руку, мои движения так нехарактерны.

Ладони и пальцы покрыты красным. Я не могу перестать смотреть на свои руки, на то, как цвет затемняет складки на ладонях. Звон становится громче, превращаясь в вибрацию в моем черепе, когда я осматриваю вновь открывшийся порез на тыльной стороне.

Страх леденит вены. Кость жертвы Алекса, которая проткнула меня, порез, который снова открылся, и кровь моей жертвы, просачивающаяся в эту рану.

Последние слова Алекса возвращаются ко мне с пугающей точностью.

«Это именно то, для чего ты создана».

— О, боже мой, — Что я наделала?

Это не было преступлением в состоянии аффекта. Это не было самообороной, хотя отличный юрист мог бы обосновать все. Правда в том, что у меня были варианты. Я могла позвонить 9-1-1. Я могла напугать Эриксона, что позвоню. Я могла бороться с ним жестче.

Но я сознательно решила покончить с ним. За долю секунды поняла, что Эриксону все сойдет с рук… возможно, даже убийство этой женщины… что он продолжит причинять боль другим, и я убрала электрошокер в сумку и выбрала складной нож.

Мне нужно было, чтобы это прекратилось. Мне нужно было остановить его. Навсегда.

Я сделала выбор убить.

Из меня вырывается крик, я пальцами откидываю волосы назад.

Когда-то месть была моим идеалом.

И никто не заслуживает моей мести больше, чем Алекс Чемберс. Если бы он уже не был мертв, я бы выполнила свою клятву выследить его и перегрызть ему глотку.

До Алекса я была безобидной, бесчувственной психопаткой. Он хотел, чтобы я испытала мир эмоций, которых никогда раньше не испытывала. Он хотел вылечить мою болезнь.

Он открыл путь — какая-то закрытая дорога из дерьма с нейронными соединителями теперь широко открыта и обрушивает на меня слишком много эмоций.

Нет… это невозможно. Психопатия — это не болезнь, которую можно вылечить. Мой мозг сломал не эксперимент Алекса, а эмоции, которые он мне навязал — эмоции, для которых я не была создана. Его любовь создала это несчастье.

Он сделал меня убийцей.

ГЛАВА 24

ПОСЛЕДСТВИЯ

АЛЕКС

У нашего мозга есть внутренние часы.

Расположенная в медиальной височной доле латеральная энторинальная кора хранит клетки, которые кодируют эпизодическую память. Эти клетки фиксируют специфику события. По сути, они фиксируют память.

Это наше восприятие времени. Наши часы. А иногда это настоящая пытка.

Я считаю секунды с тех пор, как Блейкли сбежала от меня.

Считаю минуты с тех пор, как был внутри нее, с тех пор как в последний раз пробовал на вкус ее губы, чувствовал ее в своих объятиях.

Дни тянутся, и я считаю.

Я уничтожил все часы. Разбил вдребезги свои карманные. Поджег хижину моей сестры и превратил в обугленные останки. Я уничтожил данные и свой проект, и все это для того, чтобы освободиться.

По сути, я пытался остановить время.

И какое жестокое откровение — обнаружить, что мой мозг — главный хранитель времени.

Пока я дышу, мои клетки не позволят мне забыть ее. Она закодирована в моей памяти. Ее сладкий запах кокоса, ее греховный вкус. Электрический ток от ее прикосновения. Теперь она часть моей ДНК.

Я провожу рукой по лицу, в отчаянии произнося пылкие проклятия, пытаясь перенаправить свои мысли. Подобно клеткам, кодирующим мои воспоминания, я был занят перепрограммированием новой жизни — той, в которой я больше не брат и не ученый-биомедик. Я свободный от всех болезненных уз, привязывающих меня к прошлому.

И, как в любой программе, программист всегда оставляет открытым черный ход. Еще один способ войти. Однако в моем случае я оставил выход. В ночь пожара я подождал, пока Блейкли покинет хижину, прежде чем сбежать через лазейку. Я правда хотел сдохнуть из-за своего неудачного эксперимента, но по мере того, как пламя поднималось все выше, опаляя мою плоть, боль приносила мгновение ясности.

Я видел глаза цвета морской волны и ее раздирающие эмоции, когда просил Блейкли убить меня. Она колебалась. Это была всего лишь искра, малейший проблеск, но все же. И это осознание изменило все.

Я подсчитываю и теоретизирую, обматывая руку бинтом, когда мой ноутбук выдает сообщение о новом электронном письме. Заканчиваю обрабатывать ожог, затем смотрю в экран. Мой пульс учащается.

Уведомление получено из моих оповещений, которые я установил для определенных слов, фраз и имен.

Эриксон Теодор Дейвернс появляется выделенным жирным шрифтом.

Я нажимаю на электронное письмо.

Официальные представители ищут информацию об убийстве Эриксона Дейвернса. Его тело было обнаружено за мусорным контейнером возле жилого дома. В отчете говорится, что Эриксону нанесли тринадцать жестоких ножевых ранений. Его окровавленное тело было найдено без документов, денег или обуви. Подозревают ограбление в качестве мотива, но просят всех, у кого есть информация, сообщить об этом.

Я откидываюсь на спинку стула и сплетаю пальцы. Морщусь от боли в руке, но этого недостаточно, чтобы удержать меня от обсуждения теорий, возможностей.

Власти запрашивают свидетелей… значит, убийца скрылся. Вопрос, надолго ли. Я имею в виду, это же город. Эриксон вполне мог стать жертвой ограбления. Он также водился с очень сомнительными типами. Может быть, кто-то из них прикончил его.

Только мои инстинкты кричат не об этом.

Эриксон Дейвернс был на вершине списка мести одной очень преданной делу правосудия девчонки.

Дрожь пробегает по моему телу, когда я представляю ее разъяренной и дикой, с глазами, яркими, как море, предвестницей справедливости, когда она атакует. Она — самое прекрасное видение, полное страсти.

Что могло заставить человека с поверхностным аффектом, без прошлых склонностей к насилию, внезапно потерять контроль и совершить убийство?

Я знаю ответ — но знает ли она?

Ее стремление уравновесить чашу весов и осуществить возмездие является частью ее натуры. Именно поэтому она выбрала свою профессию. Поэтому у нее так хорошо получается мстить.

А Эриксон Дейвернс был незаконченным делом.

Но есть и темная сторона ее натуры, та часть Блейкли, которой нравилось причинять боль, страдание. Вот почему она хотела довести работу до крайности, чтобы по-настоящему заставить Эриксона страдать за грехи.

Ох, Блейкли, что ты натворила, моя маленькая садистка?

Я отодвигаю кусок бинта и осматриваю обожженную плоть своей руки. Повреждена, но мой организм уже вырабатывает новые клетки для заживления кожи. Мы адаптируемся. Мы выздоравливаем. Мы становимся сильнее.

Блейкли подобна этим поврежденным клеткам; ее мозг генерирует, чтобы восстановить и заменить выжженные воспоминания. Кодирует старые данные, учится и приспосабливается к своим новым эмоциям.

Я не потерпел неудачу. Я знал, что это не случится… не с ней.

Лечение прошло успешно.

Выдвигая ящик своего стола, я достаю единственный предмет, который мне удалось спасти от пожара до того, как он охватил хижину. Дневник объекта 6. Я просматриваю записи, чтобы найти рисунок Блейкли, который набросал в парке.

Мои пальцы благоговейно обводят ее черты. Жесткое выражение лица, когда она думала, что никто не видит. И как она соблазнительно прикусила губу.

Блейкли клялась, что она не такая, как я — божилась, что никогда не станет убийцей. Она отказалась лишить меня жизни, и я был свидетелем ее раздумий. Тем не менее, она, похоже, убила свою цель.

Почему отняла одну жизнь, а не другую?

Что отличает меня от Эриксона?

Возможно, ответ будет в новых сканированиях мозга. Или совершенно новой эмоциональной карте. Или, может быть, в том, что я не смогу оценить с помощью данных.

Некоторые ищут любовь в цветах и сладких признаниях в обожании и преданности. Наша любовь не сладкая. Наша любовь не наивная. Наша любовь больная и жестокая, рожденная в лаборатории. Насилие и одержимость — это лишь малая толика, и нами полностью владеет порочная страсть.

Блейкли принадлежит мне.

Она — мое доказательство. Мое лекарство прямо сейчас где-то там, бродит по миру. Самостоятельный новичок. Ей понадобится защита, руководство. Нужно, чтобы ее создатель помог ей измениться. Блейкли будет нуждаться во мне так же сильно, как я нуждаюсь в ней.

Скоро, маленький монстр. Скоро мы будем вместе.

«Правда, мы будем чудовищами, отрезанными от всего мира; но из-за этого мы будем более привязаны друг к другу». — МЭРИ ШЕЛЛИ, ФРАНКЕНШТЕЙН

ИНТЕРВАЛ

АЛЕКС

Если бы вы попросили меня дать определение любви раньше, я бы сформулировал это с научной точки зрения.

Любовь несущественна. Она запускает синапсы и химические вещества мозга — дофамин, норадреналин, серотонин, вазопрессин — вызывая выброс эндорфинов. То, что наше тело использует в качестве защитного механизма для защиты от боли, — это та же физиологическая функция, вызванная химическими веществами, призванная транслировать любовь.

Заставляет задуматься.

Любовь — это не отсутствие боли.

Это абсолютное погружение в нее.

От любви я не чувствую себя так, словно парю высоко над розовыми облаками или бегаю по полю маков в приподнятом настроении, в эйфории.

Любовь тащит меня по утесам ада, отрывая все еще бьющуюся мышцу от стенки груди, кровь воспламеняется от ее запаха, я мучаюсь под взглядом ее неистовых глаз.

Ее потеря уничтожила бы меня.

Даже сейчас, когда она держит шприц, ощущаю трепет от простого нахождения рядом с ней, наши молекулы цепляются, ее энергия поглощает мою, я бы скорее отрезал часть тела, чем страдал от ее потери из своего организма.

Таковы границы моей любви к Лорали Блейкли Вон.

А именно, есть несколько истин, которые я должен принять.

Я убийца.

Я отнял жизни.

Я неисправим.

И я ее не заслуживаю.

Тик-так-тик-так разносится по воздуху, ловушка, созданная для меня, совершенна по своей конструкции. Я все еще вижу поблескивающий оловянный циферблат своих карманных часов, подвешенный в темноте.

Общий враг, который объединяет нас.

Если бы Грейсон был чуть менее злобным, он бы просто убил меня. Вместо этого он оставил меня здесь, смотреть в ее прекрасные глаза цвета морской волны, чтобы я стал свидетелем ее разрушения, пока она делает выбор положить нам конец.

Издевательский смешок срывается с моих губ. Беспомощно и решительно я отдаю свой последний лучик надежды.

Даю человеку власть над тобой, чтобы сломить.

Это я считаю самым истинным показателем любви.

Полная капитуляция.

ГЛАВА 25

ОХОТА

БЛЕЙКЛИ

Гора Дьявола выглядит по-другому при дневном свете.

Темные кроны деревьев, которые я видела только мельком ночью, казались такими зловещими из-за узловатых ветвей, соперничающих за то, чтобы скрыть звезды от моего взгляда, сейчас ловят солнечные лучи, разбрасывая сверкающие отблески по покрытой сосновыми иголками земле.

Лес в полном цвету. Яркая зелень смешивается с коричневым фоном, как на картине Боба Росса. Это зрелище прямо из пастельной гостиной Ванессы. Аромат леса даже пахнет пастелью.

Передо мной узкая река серого цвета, речные камни оттеняют прозрачную воду, поток движется в мирном темпе, течение свободное и безмятежное. Спокойная атмосфера, которая контрастирует с ужасами моих ночных кошмаров.

Алекс принадлежал ночи.

Он был порождением луны и теней.

Он был не мог выбрать лучшего места для своей зловещей исследовательской лаборатории, где пытал своих жертв во имя науки. Ох, он верил — где-то в глубине своего бредового мозга — что борется за правое дело, но в конечном счете это было ради собственного эго. Пытался восстановить запятнанную репутацию покойной сестры-психопатки.

Тем не менее, она сделала свой выбор. И Алекс сделал свой.

За свои преступления против пациентов сестра Алекса была убита серийным убийцей-линчевателем-психопатом. Вместо того, чтобы оплакивать потерю и принять то, кем была его сестра, Алекс подхватил ее факел и проводил жестокие эксперименты на людях, чтобы попытаться вылечить психопатию.

Мы все — результат нашего выбора. Каким-то образом мой выбор привел меня в это место, и с тех пор я пытаюсь сбежать отсюда. Мой разум здесь в ловушке, как бы далеко я ни убегала.

Я плотнее натягиваю толстовку и скрещиваю руки на груди, направляясь к реке. С осторожностью обхожу место, где находится кладбище «просроченных» объектов Алекса. И где я обнаружила частично растворенные останки в день побега, когда упала. У меня остался шрам на ладони.

Вдалеке щебечет птица, и я бросаю взгляд на горные вершины, радуясь, что мое внимание отвлеклось. Только сейчас, когда мой взгляд прослеживает путь птицы, слышится отчетливый плеск водопада. Мурашки пробегают по коже.

Охватывает тревожный трепет. Я прижимаю ладонь к груди. Ненавижу то, что абсолютно не контролирую эти предательские чувства — что одна только мысль о том, чтобы увидеть водопад, заставляет мое сердце биться чаще.

Мой разум вспоминает ощущение прохладного, шершавого камня. Я чувствую, как ледяная вода впивается в мою кожу, а его горячие прикосновения прогоняют холод, воспламеняя меня изнутри, как его руки исследуют мое тело. И его поцелуи…

В груди у меня горит, когда я вспоминаю прикосновение его губ, как мы обменялись дыханием и как я потерялась для него.

Крепко зажмуриваю глаза, отбрасывая воспоминание.

Собравшись с силами, поворачиваюсь спиной к реке и с усилием топаю по тропинке. Я посчитала, что мне нужно взглянуть на это место, увидеть его снова и выяснить, вызовет ли оно те же эмоции, которые я испытала той ночью. Но я даже мельком не увидела водопад, а меня уже трясет.

Ненавижу эту слабость.

Не отрывая взгляда от протоптанной тропинки, я избегаю смотреть на хижину, пока не добираюсь до ворот. Делаю глубокий вдох и щелкаю задвижкой. Ворота распахиваются с пронзительным скрипом.

Зрелище останавливает мои шаги. Обугленная основная часть дома стоит в полуразрушенном состоянии на том месте, где когда-то стояла маленькая хижина Алекса. Крыша провалилась. Почерневшие деревянные балки торчат из земли, стены свалены в кучи поверх выжженной травы.

Когда я подхожу ближе, замечаю, где опалены ближайшие к дому деревья, но они нанесли минимальный ущерб. Весь этот лес должен был сгореть. Повинуясь инстинкту, я направляюсь к двери в подвал. Она все еще открыта.

Мое сердце в панике колотится, когда я смотрю вниз, в темное хранилище, где Алекс держал меня почти месяц. Из чрева ямы доносится едкий запах огня и мокрой сажи. Я не спущусь туда. Отвожу взгляд и продолжаю осматривать обломки, зная, что ищу, и почему-то боюсь, что найду.

Три недели назад я почувствовала предательское покалывание в затылке, характерный внутренний сигнал хищника и жертвы о том, что за мной наблюдают.

Может быть, это паранойя.

Последствия тех недель, которые я провела в плену у сумасшедшего ученого, безусловно.

Затем было обнаружено первое тело, и я больше не могла сбрасывать со счетов свои подозрения.

Смерть одного из моих объектов мести не вызывает тревоги, но уже двое были убиты при подозрении на «ограбление» и множество ножевых ранений…

Это более чем подозрительно.

Это крик из могилы.

Я никогда больше не засну, если не увижу доказательства собственными глазами. Я никогда не поверю, что он не стоит за углом и не наблюдает. Ждет.

И я отказываюсь жить в страхе.

Если Алекс сгорел заживо в этом пожаре, я хочу увидеть его кости.

Я хочу, чтобы они рассыпались в прах под моими сапогами, когда я буду по ним ходить.

Ненависть — это новая эмоция для меня. Я привыкла к безразличию, и этому темному, всепоглощающему чувству, пожирающему меня изнутри, нужен выход. Несмотря на то, что я всю свою жизнь изучала человеческие эмоции, чтобы имитировать их, я никогда не осознавала, что их можно испытывать одновременно.

У каждой эмоции есть сеть под-чувств, которые борются за доминирование.

Это сложно и утомительно. Неудивительно, почему большинство людей сбивают меня с толку; они сами понятия не имеют, что чувствуют большую часть времени.

Я стряхиваю утомительные мысли и продолжаю обыскивать. Чтобы добраться сюда, я применила навыки, которые когда-то использовала для возмездия своим клиентам. Я разыскала водителя эвакуатора. У него на стоянке все еще стоял маленький двухдверный грузовик Алекса. Взяла напрокат машину, поехала прямо туда и достала из бардачка регистрационный номер. Адрес был указан в ближайшем городе — так что это дало мне отправную точку.

Бегство из охваченного пламенем дома с невменяемым сумасшедшим, который только что разрушил свою комнату с часами, заставляет забыть важные детали, например такие, как мне удалось сбежать. Я помню, как выбралась из хижины. Ехала на грузовике через лес. Добравшись до остановки, я вызвала службу эвакуатора. Но более мелкие детали — это дымка, затуманенная адреналином и обостренными эмоциями.

Как только я пошла в лес, пейзаж начал становиться знакомым, и я поняла, что нахожусь на правильном пути. Как будто какая-то сила влекла меня обратно на Гору Дьявола.

Я провожу пальцами по обугленной балке. Обожженная, почерневшая древесина грубая и абразивная. Раньше я была такой же, как это дерево, сгоревшей, поврежденной, но сильной. Я привыкла встречать любую напряженную ситуацию со спокойным и невозмутимым поведением, и я бы сделала той ночью все по-другому, если бы не эмоции, которыми Алекс проклял меня.

Мои пальцы сжимают обломок балки. Деревяшка отламывается, и я крошу ее в ладони, роняя пепел на землю.

Смотрю на черные мазки, на то, как грязь покрывает бороздки на моей ладони.

Вытирая руку о джинсы, я иду к центру дома, туда, где, как мне кажется, располагалась темная комната Алекса. Где я видела его в последний раз.

Мое сердце бьется быстрее. Я в ужасе от того, что обнаружу останки Алекса, но еще больше я боюсь не найти их.

Я не спала ночами с тех пор, как сбежала. Недосыпание может нанести ущерб разуму, может заставить усомниться в реальности. Во мне закрадывается ужасный страх, что каким-то образом я сделала это со своими прошлыми объектами мести. Или еще хуже…

Алекс запудрил мне мозги — я совершала поступки, ужасные поступки — но я уже не тот человек. На что я способна? Серийное убийство? Могу ли я убить человека и забыть это, как один из ночных кошмаров?

Нет, эти мысли надо отбросить. Еще не время.

Кошмары прекратятся, как только я в буквальном смысле похороню прошлое. Несмотря на все, что я выстрадала, несмотря на свои самые мрачные страхи, Алекса нужно упокоить.

Чем глубже я иду в руины, тем больше растет мое беспокойство. В голове пульсирует, и я дотрагиваюсь до виска, отмечая шероховатость рубцовой ткани. Кожа покрылась волдырями от электродов. Как будто чем ближе я подбираюсь к тому, чтобы найти его, тем сильнее становится боль.

После часа поисков я ничего не нахожу. Ни обугленной плоти. Ни костей.

Ни тела.

Нет никаких останков, кроме этого мертвого дома.

Чувство страха пронзает позвоночник, мышцы напрягаются, а кожа становится горячей.

Я могла бы порыться под обломками. Я могла бы покопаться под этой полуразрушенной кучей и обыскать лес. Но, в конце концов, я лишь еще больше испачкаюсь, потому что мои кошмары реальны. Страх, что за мной наблюдают, — это не какая-то чушь типа посттравматического синдрома.

Сумасшедшего ученого здесь нет.

Я следую за останками дома, как по чертежу, пробираясь через узкое пространство, ведущее к задней части, где останавливаюсь и смотрю на лес.

Там, где кустарник вдоль линии деревьев был расчищен от огня, появляется маленький сарай. Тревога сжимает мои нервы, когда я приближаюсь к строению. Я вижу следы на мокрой от дождя земле.

Двери сарая открыты, внутри пусто, но улики на земле указывают на то, что здесь хранилось. Алекс держал на территории второе авто. Хотя, судя по следам шин, это был мотоцикл.

— Сукин сын.

На дереве над головой щебечет птица, и я вздрагиваю, прижимая руку к груди. Резко оборачиваюсь, переводя взгляд с хижины на лес. Гнев пробивается сквозь тревогу. Я опускаю руку и сжимаю пальцы в кулак.

Есть одна вещь, которую я усвоила за то короткое время, что провела с этими приводящими в бешенство эмоциями, единственный способ контролировать их — сосредоточить всю свою неуверенность и страх — и превратить их в острую ярость.

Так что, я направляю всю ярость на Алекса.

Достаю телефон и проверяю время, убеждаясь, что успею добраться до аэропорта. От одного быстрого взгляда на время у меня учащается пульс. Я больше никогда не буду смотреть на часы по-прежнему.

Алекс многое испортил. Прежде всего, карьеру, которую я любила.

Я не бралась за новую работу мести со времен Леноры Дейвернс. Она была моим последним клиентом. Она разорвала все связи со мной, и я удалила все после того, как работа закончилась. «Закончилась» — плохое описание того, как я убила ее мужа.

Чтобы быть абсолютно уверенной, что наша договоренность останется в секрете, я достала свою черную записную книжку, полную клиентов и их секретов — на случай, если работа пойдет плохо, я всегда старалась иметь ее под рукой — и намекнула (ладно, шантажировала по полной), что, если власти узнают о нашей договоренности с Ленорой, факт усыновления станет достоянием общественности. Однако Ленора не планировала раскрывать нашу связь; она была рада, что Эриксона больше нет.

«Он был монстром», — сказала она.

В конце концов, Ленора узнала, кем на самом деле был ее муж. И Эриксон, возможно, заслужил это. Черт возьми, преступники, с которыми он был связан, вероятно, планировали в какой-то момент убрать его, и я, несомненно, оказала им и каждой эскортнице в городе услугу. Но жестоко заколоть человека до смерти в переулке — это поступок, с которым даже я не могу смириться.

Если Ленора и подозревает меня в смерти Эриксона, то она не проронила ни слова. Ей выплатили немалую страховку за смерть мужа. Может, именно поэтому она хранит молчание, а может, из-за того, что я угрожала. Мне следовало перестать зацикливаться на этом, но постоянный страх и паранойя переросли в невроз. Все еще есть доказательства, маленькие фрагменты метаданных, которые связывают нас воедино. Если кто-нибудь копнет глубже, все можно обнаружить.

Я никогда раньше не была по ту сторону закона, и у меня заканчивается время.

Единственный человек, которому я доверилась, — это Джеффри Ломакс, адвокат, который направляет своих непримиримых клиентов в мой бизнес. Ну, раньше он так делал, когда я работала в «мести по найму». После того, как я наняла Ломакса в качестве своего адвоката, чтобы наш разговор оставался конфиденциальным, я рассказала ему свою историю, на что он порекомендовал другого беспощадного адвоката по уголовным делам.

Честно говоря, я удивлена, что он не направил меня к психиатру.

В моем бумажнике лежит карточка некоего Джоша Вэнсона. Я ему не звонила. Что касается официального отчета и информации, которую я почерпнула из новостей, полиция никого не разыскивает в связи с Эриксоном.

Но человек мертв.

От моих рук.

Да, Эриксон был садистом-насильником и, возможно, убийцей, но это не освобождает меня от ответственности.

Я не убегаю.

Я планирую явиться с повинной и встретить последствия.

Но не раньше, чем отомщу.

Прежде чем я признаюсь в каком-либо преступлении, я должна найти Алекса. Он сделал это со мной. Он превратил меня в слабую и отвратительную… не знаю даже, как назвать. И пусть исправит это. Пусть исправит ущерб, который он нанес моему мозгу, разомкнет провода, вернет меня обратно.

Я не выдержу и одного дня в тюрьме в таком состоянии. Я сломаюсь. Разложусь. Превращусь в обломки, такой же, как этот дом.

Прежняя Блейкли могла бы справиться с тюрьмой. Она была жесткой и безразличной, ничто не могло повлиять на нее. Она могла защитить себя от заключенных и не поддаться на сантименты.

Она нужна мне, чтобы выжить.

Сердито фыркнув, я натягиваю капюшон на голову и иду в том направлении, откуда пришла. Я достаточно увидела. Алекса здесь нет. Он забросил свой проект, а затем спалил все дотла.

И теперь он на свободе.

В конечном счете, что злит больше — даже если я не могу признаться в этом вслух, — так это то, что он бросил меня.

Он заставил меня почувствовать все это… то, что я даже не могу… описать… это потрясение изматывает меня ежедневно.

Он оставил меня одну разбираться со всем.

Мой пульс тяжело отдается в ушах, когда я прохожу мимо открытой двери подвала. Воспоминаний об Алексе — его мужском запахе, бледно-голубых глазах, растрепанных темных волосах, ямочках на щеках, когда он улыбался своей мальчишеской улыбкой, — становится слишком, и я с громким стуком пинаю дверь.

Он разрушил мою хорошо выстроенную жизнь, да, но он также разрушил и другие вещи.

Например, секс.

Секс всегда был простым. Несложным. Я находила симпатичного человека и удовлетворяла потребность. Дальше не заходило. Никогда не было никаких запутанных чувств. Я занималась сексом так, как жила всю свою жизнь: сосредоточенная на удовольствии. Ведомая своими желаниями.

Затем одна ночь под водопадом с Алексом изменила все.

Боль расцветает в моей груди, как синяк, который не заживет, жгучая агония становится знакомым спутником. Мысли о той ночи нападают на меня. Об Алексе, когда он прикасался ко мне так, как не прикасался ни один другой мужчина, о том, как я могла чувствовать его потребность, чувствовать его эмоции, чувствовать сильную связь с ним.

Он сказал, что любит меня.

— Он мой враг, — говорю я себе под нос, напоминая, что нельзя забыть то, что он натворил. Он мучил меня почти месяц. Изменил мой мозг, черт побери.

И все же, ночами, когда труднее всего заснуть, когда тошнота скручивает желудок, и я сворачиваюсь калачиком, не могу понять разницу между гневом и сердечной болью, я тянусь к его футболке. Той, что держу подоткнутой на краю кровати. Той, что я схватила, когда убегала.

Той, что хранит его запах одеколона с нотками сандалового дерева и океана, и какого-то неопределимого мужского аромата, который принадлежал только Алексу.

Я ношу его футболку, и на каком-то подсознательном уровне комфорта, в ней мне легче.

Едкий запах гари саднит горло. Я с трудом сглатываю. Возвращаясь на тропинку, замечаю впереди возле ворот блестящий отблеск. Солнце освещает предмет, и, когда я подхожу ближе, меня сотрясает дрожь.

Я опускаюсь на колени и трясущейся рукой смахиваю грязь, открывая оловянную крышку карманных часов Алекса.

Мое сердце бешено колотится о грудную клетку. Стеклянный циферблат отсутствует, стекло разбито и валяется в грязи. Шестеренки сломаны, и стрелки больше не тикают.

Странная жуть охватывает меня, мир внезапно становится слишком тихим, слишком неподвижным.

Алекс уничтожил свои часы прямо перед тем, как разбить другие в своей искореженной темной комнате и поджечь хижину.

Поступив так, он освободил меня. Но на самом деле, он лишь запер меня в другой клетке.

Я провожу большим пальцем по гравировке, той, которую написала сестра Алекса. Встаю и кладу часы в карман.

Время преследует меня.

Внутреннее тиканье часов Алекса — саундтрек к моим кошмарам.

Я выберусь отсюда. Выслежу тебя. Я покончу с тобой. Сквозь пустоту времени мои слова эхом разносятся по этому месту, наполненному смертью и отчаянием, возвращаясь ко мне с суровой ясностью.

Даю клятву.

Я найду его.

И отомщу.

Но сначала нужно кое с кем встретиться.

ГЛАВА 26

ПРОБА

АЛЕКС

Я любил до безумия.

Я никогда в полной мере не понимал смысла стихов Саган^27, пока мои пути не пересеклись с Блейкли Вон.

Она изменила все.

Она изменила меня.

Я больше не тот человек, преобразился на молекулярном уровне.

Даже мои клетки жаждут ее, хотят соединиться.

Я повторяю этот стих каждый раз, когда вспоминаю ее образ. То, как ее зубы дразняще впивались в нижнюю губу. То, как она скрещивала свои длинные ноги, зная, насколько она соблазнительна. То, как она смотрела прямо сквозь меня своими бездонными глазами цвета морской волны, проникая до гнилого мозга в моих костях.

Я никогда не чувствовал себя более живым, более неуправляемым, чем когда был рядом с ней. Обычно, подобное ужасало. Потеря контроля идет вразрез со всем, за что я выступаю. Но с ней я легко позволил своему первобытному, дикому зверю наслаждаться низменными удовольствиями.

Она делает меня слабее, но в то же время сильнее, чем когда-либо.

Я держу рисунок, провожу кончиками пальцев по контуру ее лица, впитывая в себя слова Саган так же, как Блейкли наполняет все мое существо.

Она сводит меня с ума.

Мой разум, мое тело и душу. Одержимость пожирает меня изнутри. Как жук-могильщик, роющий норы, чтобы полакомиться разложением, моя омертвевшая материя воззвала к ней, и она поглотила мою сгнившую человечность, воскресив нового человека.

Тогда я был недостаточно силен для нее.

Но сейчас да.

Неважно, что она говорила у реки, я знаю правду. Она пыталась отрицать то, что чувствовала — по-настоящему чувствовала — когда мы занимались любовью под водопадом.

Но я помню, как она поникла в моих объятиях. Сильная, упрямая, несокрушимая Блейкли разбилась подо мной. Она прижалась ко мне, когда мы слились воедино, соединив две души в одну. Возвышенное столкновение похоти и страстного желания и чистого, неподдельного экстаза.

Эмоции напугали ее. Она никогда не испытывала их раньше. Я тоже никогда раньше не испытывал ничего подобного. Мы были связаны на уровне, превышающем мораль и суждения, и именно это пугало ее.

Она влюбилась в своего злодея.

В безумного ученого, которого ненавидит. В своего мучителя. Того, кого она представляет, когда бьет кулаком по боксерской груше, и о ком она думает, когда прикасается к себе.

И, ох, она так прекрасна, когда мучается, отрицает, спорит. Эти чувства разъедают ее некогда непробиваемую решимость. Я видел, что скрывается под этим толстым слоем. Оно уязвимое, нежное и голодное.

И оно мое.

Большим пальцем я растушевываю контур вдоль линии подбородка, сдуваю остатки грифеля, стараясь не запачкать губы. Запечатленные при идеальном освещении под яркой вывеской, ее губы безупречны. Черты ее лица божественны.

Я украл одно мгновение.

Отдаю себе должное, я был терпелив. Я наблюдал за ней прошлой ночью, когда она ждала, чтобы перейти дорогу. Весь город гудел вокруг нее, пока она стояла неподвижно. Потерянная душа среди моря энергичных незнакомцев. Блейкли стояла, скрестив руки на своей изящной талии, пытаясь исчезнуть в потоке.

Я наблюдал за ней некоторое время, отслеживая ее успехи, запоминая ее неудачи, ожидая в стороне, чтобы вмешаться. Ее жизнь теперь совсем другая. Блейкли больше не скрывается в тени, выискивая жертв для мести другим людям. Словно стоя под этой яркой вывеской, она вынуждена на свету взаимодействовать с миром.

С тех пор как я вернулся в город, то осторожно изучал ее, как и должен был сделать раньше. Вместо этого я поддался импульсу, слишком взволнованный открывшейся перспективой. Соблазн поддаться ее притяжению был слишком непреодолимым.

Больше никаких опрометчивых решений. Мне нужны проверенные доказательства того, что процедура сработала, а не предвзятое утверждение о том, чему я стал свидетелем в наши последние минуты вместе. А еще, тот факт, что, столкнувшись лицом к лицу со своими демонами, я принял предосудительное решение уничтожить свою лабораторию и всю работу.

Требуется время, чтобы перестроиться. И перестроиться получше. Если я смогу доказать результаты, тогда не будет ни вины, ни причин чувствовать что-либо, кроме гордости за свои достижения.

Поэтому я уничтожил лабораторию в хижине, и все улики, тем самым позволив Блейкли поверить, что я тоже погиб.

Как еще она смогла бы вернуться к своей жизни?

Как только у меня будут конкретные фактические данные, я искуплю свои грехи вместе с ней, но у меня нет планов провести остаток своей жизни в тюрьме. И Блейкли я тоже не позволю.

Признаюсь, в ту секунду, когда я понял, что лечение прошло успешно, ученый во мне испытал искушение пойти сразу к ней. Мне не терпелось провести тесты и сравнить данные, изучить и выписать все, как Тесе́й или Тезе́й — персонаж греческой мифологии, центральная фигура аттического мифологического цикла., исследующий лабиринт.

Но на самом деле, правда гораздо более зловещая.

Я не герой, уничтоживший болезнь.

Я монстр в центре лабиринта.

Эгоистичный, нуждающийся мужчина во мне просто хочет ее. Хочет посмотреть выражение в ее глазах, когда я появляюсь в ее жизни. Увидеть осознание того, что я вернулся за ней.

Жгучая боль отзывается в моей груди, когда я представляю в голове это восхитительное воссоединение, приправленное толстым слоем сарказма. Я жалкий язычник, испытывающий отвращение к страху, который держит меня на расстоянии от нее. Во мне сокрушительный, изнуряющий страх быть отвергнутым, если вдруг Блейкли не признает нашу связь.

Конечно, я похитил ее. Пытал. Проводил над ней эксперименты по изменению сознания.

Но, ох, Блейкли, если бы ты только поняла, какого величия мы могли бы достичь вместе.

Она не была создана для заурядной жизни. Мы можем добиться гораздо большего. Такой прорыв… Я даже не остановился, чтобы предположить все возможности.

Однако сначала мы должны справиться с ее чувством вины. Оно сдерживает ее. Я стремился заставить ее почувствовать эту вину, но теперь хочу ослабить. Чувство вины перед такими подонками, как Эриксон, — напрасные усилия. Желание пойти прямо к ней переполняет меня злобной тоской, но, поскольку Блейкли — первый успешный испытуемый, мне нужно не торопиться, собирая данные, наблюдая за ней, анализируя каждую деталь. Нельзя ускорять этот процесс. Не в этот раз.

Я был импульсивен и эмоционален, когда решил, что эксперимент провалился. Я прекратил весь проект из-за одной крайности. Вот к чему приводят наши неконтролируемые эмоции, если их не сдерживать. Они заставляют сжигать всю нашу жизнь в один момент неопределенности.

Что Блейкли ясно продемонстрировала, вонзив лезвие в человека.

Если раньше у меня и были какие-то сомнения по поводу ее преображения, то это одно действие устранило их.

Цель моего проекта была настолько гениальна в своей простоте. Изменить химию мозга, изменить личность. Изменить мир.

Новый мир, где психопаты страдают от сопереживания. Где они скорбят, если заставляют горевать других. Это справедливое наказание для тех, кто не боится мировой системы правосудия — дурацкой системы, которая также освобождает преступников.

Страница сминается в моей сжатой в кулак руке. Я расслабляю напряженные плечи и разминаю раненую руку, чувствуя, как напрягается изуродованная плоть под повязкой, затем разглаживаю складки на странице над лицом Блейкли.

Боль реальна. Она возвращает меня в настоящее.

С момента зачатия проекта я следил за временем, но в конечном итоге потерял связь с миром. Важно «здесь и сейчас». И все моменты, которые делают эту невыносимую жизнь стоящей того, чтобы жить.

Я четко формулировал свои указания. Был уверен в себе и своей цели. Я не видел дальше следующего шага проекта. Не мог представить себе более высокой цели. Я был настолько поглощен непосредственным результатом, что только стоя у своей хижины и наблюдая, как языки пламени уносятся высоко в ночь, понял, насколько заблуждался.

Блейкли была сиреной, посланной заманить меня и заразить мой мозг.

Ее отказ заставил меня усомниться в себе. Более того, это заставило усомниться в моих ученых способностях. Я засомневался в своих методах; испытывал угрызения совести за своих испытуемых. И чуть не покончил с собой.

И почему? Для чего? В науке нет места чувству вины. Я понял это только сейчас. Черт возьми, никто не размещал плакаты о пропавших без вести и не финансировал веб-сайты, чтобы найти этих людей. Они были никчемными. Их жизни были потрачены впустую.

Я придал их жизням смысл.

Блейкли обвинила меня в наличии комплекса бога; она сравнила меня с доктором Франкенштейном, и, в конечном счете, это может быть правдой. Как ученому-биомедику, мне необходим определенный уровень богоподобного эго. В конце концов, лечение болезней — это просто еще одна форма творения. Я беру аномалию и разрабатываю лечение, кодируя строительные блоки ДНК, чтобы исправить дефект.

Я вернул ее мертвые клетки к жизни. Я привел ее в мир чувств.

Я бог.

И она — мое творение.

Моя прекрасная садистка.

Как я могу не любить ее? В ней скрыта часть меня. Разум Блейкли был создан моей наукой — моей сокровенной частицей души.

В отличие от доктора Франкенштейна, я не откажусь от своего творения.

Ибо наш сценарий — это сценарий, вырванный прямо со страниц шекспировской пьесы. Вот в чем беда. Куда мы движемся, как мы закончим, когда будет трагедия?

Я должен переделать каждый аспект, изменить все компоненты. Я должен переписать весь сценарий во имя искупительного финала.

Если я смогу научиться изменять саму структуру ее нервных путей, тогда смогу изменить наш результат.

Мне просто нужно время.

Флешка в моем кармане явно отличается от веса карманных часов, которые я обычно таскал. Но на ней есть формула новейшего препарата, того, который я ввел Блейкли.

Лекарство от психопатии.

Желание проверить время заползает мне под кожу, как роющий норы жук-могильщик. Я слышу предупреждающий писк. Нарастает тревога.

Она опаздывает.

Что-то не так. Я чувствую это своими клетками так же, как чувствую приближение шторма, когда атмосферное давление падает вместе с зарядом в воздухе.

Блейкли делает, что хочет, ходит, куда хочет, но она никогда не опаздывает на это занятие. В ее новом и неуверенном состоянии бытия это единственное занятие, которое, по ее мнению, дает ей контроль.

Под вывеской на гигантской витрине из зеркального стекла написано: «Тренировки по боевым искусствам».

Я чешу руку, зуд проникает все глубже. Мучительное желание узнать, сколько времени, обвивается вокруг меня, как сжатая пружина, и напряжение на катушке вот-вот лопнет.

Я достаю телефон из заднего кармана и морщусь от боли. Обожженная плоть на руке все еще чувствительна, заживает. Когда я включаю экран телефона, чтобы посмотреть время, меня наполняет мгновенное облегчение, как от приема любимого наркотика, жажда утихает.

Это облегчение быстро рассеивается, когда приходит суровое осознание. Блейкли не придет. Она изменила свой распорядок дня. Возможно, есть разные на то причины, но мотив — только один, от которого у меня учащается сердцебиение.

Она знает, что я наблюдаю.

Я резко отбрасываю эту мысль. Я осторожен. Я очень осторожен и сохраняю дистанцию. За последние шесть недель ни разу не было никаких признаков того, что она знает обо мне. И все же я не могу подавить тревогу, пронзающую мое тело.

Я убираю блокнот и перекидываю зеленый рюкзак через плечо. Последний раз гляжу на дверь студии боевых искусств, затем направляюсь по тротуару в сторону Трайбеки.

Отчаяние сжимает мою грудь, как бандаж, боль острая и требовательная. Моя кожа становится липкой, дыхание затрудненным, когда я разочарованно провожу рукой по волосам. Обычно я обращаюсь к своим устройствам и приложениям, чтобы найти объект, но моя маленькая садистка умная. Очень, очень умная. Она отключилась от сети, ограничила свою активность в интернете и использовала одноразовый телефон без доступа к Wi-Fi. Лишь мои чувства помогают выследить ее.

В городе душно, когда я пробираюсь по переполненному пешеходному переходу. Даже воздух плотный и затхлый. Я добираюсь до здания и отпираю входную дверь своей новой квартиры, которую снял в квартале от дома Блейкли. Это было нелегко; домовладельца пришлось уговаривать. Но с солидным первоначальным взносом и арендной платой за полгода вперед, квартирка по завышенной цене принадлежит мне и находится в отличном месте, чтобы следить за моим объектом.

Я выгружаю свой рюкзак у входа. И как раньше, ищу утешения в фотографии Мэри. Однако утешения нет. Нет нашей фотографии в рамке, когда мы были детьми. Нет ни одной из ее картин эпохи Возрождения.

Мне пришлось оставить свои мирские пожитки. Мертвый человек не возвращается, чтобы прибраться в своей старой квартире. И Блейкли проверила ее. Дважды. Словно нуждаясь в подтверждении того, что я действительно умер, она даже взломала мой почтовый ящик. Наблюдала за моим лофтом, выслеживая так, как раньше выслеживала свои цели.

Нахмурившись, я оглядываю скудно обставленную студию. В конце концов, владелец старой квартиры либо продаст мои вещи, либо выбросит их.

Я захожу на кухню, чтобы взять воды из холодильника. Открыв дверь, я наслаждаюсь прохладным воздухом, обдувающим мою кожу, взгляд останавливается на верхней полке с пятью стеклянными флаконами.

Глухой удар привлекает мое внимание, и я поспешно отпиваю из бутылки с водой, прежде чем схватить один из флаконов и направиться в ванную.

Расположение было не единственной причиной, по которой я выбрал это место. Переоборудованная студия по соседству была снесена из-за пожара. Ремонтные работы застопорились, когда цены на строительные материалы взлетели до небес, в результате чего помещение освободилось. Учитывая состояние экономики, проект, скорее всего, останется заброшенным в обозримом будущем.

Я кладу флакон в карман, прежде чем снять зеркало в ванной, открывая дыру в стене. Разрез достаточно большой, чтобы пролезть, но я немного расчищаю пыльное отверстие и вхожу в темное помещение.

Воздух здесь тоже не лучше, чем снаружи. Тут нет никакого блока питания, поэтому мне пришлось использовать электричество из своего. Я просверлил небольшое отверстие в плинтусе и стене, чтобы протянуть два шнура, которые питают устройства, которые я считаю более важными, чем кондиционеры.

На этот раз стук становится громче, и мой телефон в заднем кармане вибрирует.

Я отключаю напоминалку, затем кладу телефон на металлический стол. Все покрыто строительным мусором и пылью. Деревянные полы кое-где приподняты. Панели вырваны. Стены ободраны, виднеется кирпич. В некотором смысле это напоминает мне хижину Мэри. Возраст, история и крепкие кости.

Я беру шприц из корзины под столом.

— Анестезия прошла быстрее, чем ожидалось. Отныне я буду действовать осторожнее.

Когда я наполняю шприц содержимым флакона, связанный мужчина в центре комнаты стонет и извивается в своих путах. Мне удалось раздобыть старую каталку на больничной свалке, но, к сожалению, пришлось залезть в свой пенсионный фонд, чтобы приобрести новые компьютеры и лабораторное оборудование.

Сейчас я зарабатываю на жизнь на черном рынке, продавая программное обеспечение для взлома и клонируя прототипы. Помню, как однажды сказал Блейкли, что не собираюсь этого делать, но цель оправдывает средства. Мне нужны деньги — много денег — для финансирования нового проекта.

Поскольку время дорогое удовольствие, я отказался от создания еще одного сканера мозга и картографического устройства, а вместо этого приобрел приборы сразу из корейской лаборатории.

Проводить эксперимент в городе рискованно. Раньше я думал, что поступил умно, выбрав удаленное место у черта на куличках. Но, по правде говоря, нигде нет такого одиночества и изолированности, как в этом городе. Люди обременены своими плотными графиками, игнорируя своих соседей ради уединения. Они не хотят знать, что я здесь делаю; они просто рады, что я тихий и держусь особняком.

Я мог бы стать подражателем Дамера^28, но пока я тихо отрубаю головы и слежу за тем, чтобы электричество было включено, дабы части тел не завоняли, людям наплевать.

Приближаясь к объекту 9, я поднимаю шприц, а затем с явным предупреждением во взгляде приказываю ему молчать.

— Давай сделаем это быстро. У меня сегодня свидание.

На лбу у него выступают капельки пота. Клейкая лента легко отходит из-за слюней, когда я отрываю ее.

Он выплевывает каппу, на его бледном лице выделяются красные рубцы и сыпь от скотча.

— Пожалуйста… вы должны меня отпустить. Я этого не заслуживаю, что за безумие.

Я делаю глубокий вдох, остро ощущая отсутствующий аромат в затхлом воздухе, пьянящую смесь кокоса и бергамота.

Ее запах.

Аромат в моей лаборатории, когда она была там.

Он пропитал меня.

Поскольку запахи поступают непосредственно в память и эмоциональные центры мозга, даже отсутствие запаха может вызвать эмоциональную реакцию.

Если я в ближайшее время не исправлю наши отношения, боюсь, я полностью забуду запах, и он навсегда останется в подвале хижины с привидениями.

Я надеваю перчатку здоровой рукой и продолжаю затягивать ремни на объекте.

— Боже, нет… — он крепко зажмуривает глаза. — Я не ел два дня. Это бесчеловечно!

Снова это слово, и, как и каждый раз, когда я слышу, как оно произносится, позвонки вдоль моего позвоночника напрягаются.

— Бесчеловечно то, как ты издевался над своим соседом по комнате в колледже, который остался калекой на всю жизнь. Но, — я засовываю каппу обратно ему в рот и закрепляю ее новой полоской скотча, — я не судья и не присяжный.

И если точно повторю процедуру, я не буду его палачом.

Я вылечу этого человека.

Регулятор на аппарате настроен на точное напряжение. Химический состав вводится точно таким же образом. Без анестезии. Каждый отдельный аспект аналогичен процедуре Блейкли.

Я прикрепляю электроды к вискам испытуемого и встречаюсь с его глазами — широко раскрытыми и остекленевшими от страха и легкого смирения. Поверхностный аффект не допускает широкого спектра эмоций, но даже психопат может бояться собственной кончины.

Я поворачиваю переключатель, и его тело напрягается, мышцы сокращаются в припадке. Темная лужа растекается по белой хлопчатобумажной простыне, прикрывающей его нижнюю половину, когда он мочится. Его глаза закатываются к затылку, показывая только налитые кровью белки, когда он брыкается о каталку.

По истечении заданного времени я выключаю переключатель. Его тело расслабляется. Отсоединив его от аппарата, я устанавливаю таймер на своем телефоне на пять часов. Именно столько времени потребовалось Блейкли, чтобы вернуться ко мне. Потом я отнес ее к реке и погрузил в холодную воду, чтобы полностью привести в чувство.

Навязчивые воспоминания о той ночи возвращаются с удвоенной силой, эта процедура заставляет меня вспоминать каждый щемяще прекрасный и болезненный момент. Ощущение ее огненных губ, прижимающихся к моим среди холодного водопада, который обрушивался на нас. Слезы, струившиеся по ее щекам, когда эмоции взлетели до небывалых высот.

Острый как бритва нож отчаяния вонзился мне в грудь из-за ее отказа.

Отрицание ее чувств, которое, хотя и выпотрошило меня эмоционально, также ранило мое эго.

Оглядываясь назад, теперь я так чертовски ясно все вижу. Я должен был уличить ее во лжи. Не надо было ее отпускать. Нужно было обнять ее и безумно целовать, пока ее защитные стены не рухнут.

Мой кулак врезается в металлический стол, и я ощущаю лишь краткую боль, прежде чем кровь просачивается сквозь повязку.

Я позволил ей манипулировать, так что заслужил страдания за то, что был таким слабым.

Если бы я мог трезво оценить ситуацию, я бы сказал ей жестокую правду: Любовь сводит нас с ума, детка. Добро пожаловать в страну чувств.

Чего Блейкли не понимает, так это того, что ее способность чувствовать была всегда, она просто не использовалась. И мы открыли ящик Пандоры. Возможно, это немного напугало меня, заставило усомниться… во всем.

Признаюсь, я не учел, какое влияние окажет такое феноменальное изменение. Я не смог бы этого объяснить; никто никогда не добивался успеха там, где добился я. Нет эмпирических данных или тестовых примеров для сравнения. Никаких предупреждающих надписей.

Сейчас она другая, но все та же. То, что было всегда, теперь обострилось, и желание причинять боль усилилось. Она нашла смелость заставлять других страдать.

Кровь зовет ее.

По имени.

Убийство теперь течет в ее венах.

Как только я прочитал новостную статью, я понял, что это Блейкли вонзила нож в Эриксона. Не один раз, а тринадцать. Власти назвали это «зверством».

Я не буду такой, как ты, Алекс. Я не убийца.

Нет, Блейкли, возможно, никогда не стала бы убийцей. Ее психопатическая болезнь не крутилась вокруг убийства.

Она занимается правосудием.

И кто заслужил правосудие больше, чем такой мерзкий насильник, как Эриксон Дейвернс?

Поскольку ее эмоции и нервные волокна все еще находятся в равновесии, ее реакции и рефлексы будут неустойчивыми. В один момент она будет неустойчивой, в следующий — вялой. Со временем она избавится от чувства вины за то, что лишила человека жизни. Она поймет, что у нее не было другого выбора.

Либо он, либо она.

Хотя Эриксон был бы отличным объектом для продолжения эксперимента, он помог Блейкли исследовать свой эмоциональный диапазон. Научный жертвенный агнец.

К счастью для меня, в этом мире есть и другие «Эриксоны», некоторые из них находятся прямо здесь, в городе. Что касается этого объекта, моя прекрасная садистка уже провела за меня проверку.

Я вырвал страницу прямо из ее маленькой черной книжечки.

Объект 9 на моей каталке. Его имя было третьим в ее «перечне придурков». Собственная система, по которой она оценивала свои цели от наименее до наиболее заслуживающих мести. Это проверенный список худших людей, и впоследствии те, кто находится на самом верху, оказываются психопатами.

Ее заметки на тему психопатии особенно интересны. Поскольку она обладала особым пониманием этой черты, она знала, что один план мести подходит не для всех.

Как и Рейли Стаффорд, ее месть была справедливой, но теперь у него есть более высокая цель. Он не должен стать пустой тратой времени.

Вспомнив о своем пациенте, я проверяю его жизненные показатели.

— Ты, наверное, думаешь, что я черствый, — говорю я ему, независимо от того, слышит он меня или нет. — Что у меня проявляются сходные психопатические наклонности. Ты бы не ошибся. Для того, чтобы достичь подобного, нужно проявить высокий уровень бесчувственности.

Не чувствуя пульса, я хмуро смотрю на него сверху вниз.

— Но не забывай, что убийца-психопат проткнул ледорубом мозг моей сестры. Подобные травмы имеют тенденцию оставлять след, — я сильнее нажимаю на его шею. Он не реагирует. Я опускаю руку.

Гнев овладевает моими нервами, и я отталкиваю каталку.

— Черт.

С неимоверным усилием я вкатываю каталку на кухню и приподнимаю ее. Тело соскальзывает и с бесцеремонным шлепком приземляется на пластиковый брезент. Я стараюсь очистить тело и замаскировать следы ожогов на висках, но только в качестве дополнительной меры предосторожности. Никто не будет скучать по Рейли Стаффорду. Он — ядовитая свалка человеческих отбросов.

Я надеваю на себя использованный костюм «Тайвек», который выудил на той же медицинской свалке, где взял каталку, затем беру складной нож — тот самый, который Блейкли носила при себе, тот самый, которым она тринадцать раз жестоко ударила Эриксона.

Стою над мертвым телом и хватаюсь за рукоять, затем начинаю колоть труп в грудь и торс.

Это нелегкий подвиг — вонзать нож в тело. Без присутствия ярости чувствуешь, как лезвие рассекает кожу, хрящи и сухожилия. Приходится кое-как вытаскивать нож. Звук становится хуже.

Он умер буквально пару минут назад, так что судебно-медицинскому эксперту будет трудно определить, что причина смерти была вызвана чем-то другим. Я удостоверяюсь, что попал в сердце, и наблюдаю, как кровь медленно сочится по его груди.

Я нанес ему двенадцать ударов ножом, на один меньше, чем Блейкли, но власти все равно сочтут это «зверством».

Несмотря на то, что это ни в малейшей степени не научно, я верил, что выбор, который сделала Блейкли, склонит чашу весов в нашу пользу, и следующее лечение будет успешным. Как сентиментально суеверно с моей стороны.

Но вот я снова здесь, с еще одной неудачной процедурой, еще одним бракованным объектом.

Я мог бы повторить эксперимент сто раз, сделать все абсолютно идентично, и я никогда не получил бы тот же результат. Мне даже не нужно сравнивать данные, чтобы понять почему.

Результат уникален для Блейкли.

Она уникальна.

Не знаю, приводит ли меня это осознание в ярость или возбуждение, но это упрощает задачу.

В течение последних двух лет я пытался изменить мир, разрабатывая профилактическое средство. Лекарство, препятствующее разложению и деградации разума до психопатического состояния, но лечение гораздо более сложное и… уникальное.

Цель никогда не была более ясной.

Я знаю, что нужно сделать.

Как только избавлюсь от тела, проследив за точностью каждой детали, настанет время найти мою маленькую потерянную садистку.

Нужно подготовиться. Необходимо заложить фундамент.

Говорят, отсутствие чувств закаляет сердце.

Предвкушение убийственно.

Я хотел поделиться своим открытием, своим прорывом со всем миром. Я хотел почтить память своей сестры и восстановить ее статус в медицинском сообществе.

Теперь я не хочу ни с кем делиться Блейкли.

Тут дело не в лечении.

Скорее, в устранении.

И у меня есть идеально откалиброванное оружие для достижения этой цели.

ГЛАВА 27

СТАРОЕ ПЛАМЯ

БЛЕЙКЛИ

Мой самолет приземляется на западном побережье в восемь тридцать. Аэропорт Сан-Франциско кишит нетерпеливыми туристами в шортах и майках, с бледной кожей, жаждущей загара. Мне требуется полчаса блуждания по лабиринту аэропорта, чтобы выбраться во внешний мир, где горячий и влажный порыв прибрежного воздуха накрывает меня, как мокрое одеяло.

Я поехала на такси в отель в центре города, где сняла номер на ночь. Расположенный всего в нескольких кварталах от Юнион-сквер, этот роскошный отель может похвастаться видом на городской пейзаж, залив, Алькатрас, Золотые ворота и мост Бэй-Бридж. Хотя вид с террасы люкса просто захватывает дух, я здесь не для этого.

Мой телефон звенит. Я ставлю бокал с вином на мраморный столик и открываю сообщение. Напряжение скручивает мой живот, когда я отвечаю на смс, затем звоню в вестибюль.

Прежде чем поехать на Гору Дьявола, я отправила электронное письмо известному криминальному психологу доктору Лондон Нобл. Смутно упоминая себя и не называя никаких имен или идентифицирующих деталей, я подробно изложила теорию Алекса о психопатах, описала его ужасный эксперимент и тот факт, что осужденный серийный убийца Грейсон Салливан был непосредственным катализатором.

Честно говоря, электронное письмо казалось безумным. Я не ожидала ответа от этой женщины, которая сама пережила много страданий от рук маньяка-убийцы. Поэтому была шокирована, когда доктор Нобл пригласила меня поговорить с ней лично.

Да, я могла бы просто назначить сеанс. Заявиться в ее офис в таунхаусе и вывалить на нее всю эту ужасную историю прямо в кабинете, используя пункт о конфиденциальности между врачом и пациентом и требуя от нее ответов на все вопросы. И обычно это именно то, что я бы сделала. Отнеслась бы к ней как к препятствию, которое нужно устранить, чтобы достичь своей цели. Быстро. Легко. Напрямую.

Я тянусь за каберне, делаю большой глоток, наслаждаясь крепким вкусом и кайфом, разливающимся по моим венам. Кончики моих пальцев белеют на бокале, когда я крепче сжимаю его.

Я уже не та быстрая, непринужденная, непосредственная женщина. Обдумываю каждую мысль и решение, а мои эмоции и мозг воюют друг с другом.

Я ощущаю некое сумасшествие, и мне интересно, всегда ли женщины так себя чувствуют. Задают себе вопросы, анализируют каждую чертову мысль, сомневаются в каждом своем выборе.

Если так, то я им сочувствую. Неудивительно, что большинство моих клиентов, жаждущих мести, были женщинами.

Раздается тихий стук в дверь. Два медленных, легких стука, от которых у меня учащается сердцебиение. Я иду, расправив плечи, стараюсь собраться с духом и открываю дверь.

Доктор Нобл выглядит точь-в-точь как на своей профессиональной фотографии в интернете. Длинные темные волосы, заплетенные в косу, перекинуты через одно плечо. Изысканный, но сексуальный черный костюм с юбкой-карандаш. Очки в черной оправе. Это женщина утонченная и опрятная. А еще красивая.

— Блейкли Вон? — спрашивает она с серьезным выражением лица.

Я киваю один раз.

— Спасибо, что встретились со мной, доктор Нобл. Пожалуйста, входите, — я отступаю в сторону, чтобы дать ей пройти.

Войдя в номер, она кладет свою кожаную сумочку «Prada» на столик в прихожей.

— Давай перейдем на «ты». То, что мы будем обсуждать, сводит на нет необходимость в формальностях и вежливом этикете.

Я закрываю дверь.

— Справедливо, — я направляюсь прямиком к мраморному столику и делаю глоток вина, затем поднимаю бутылку в ее сторону, предлагая. — Нужен бокал вина?

Улыбка скользит по ее нежным губам.

— Мне нравится, что ты спросила «нужен» вместо «хочешь». Очень решительно. Это многое говорит о тебе.

В манере настоящего психоаналитика она не отвечает на вопрос. Я наливаю ей бокал.

— Уже анализируешь меня.

Она пожимает плечами, не извиняясь.

— Это моя работа, — она принимает вино. — Итак, кто ты, Блейкли?

Я ставлю бутылку с громким звоном.

— Чертовски хороший вопрос.

Наклонив голову, она изучает меня, сдвинув брови. Затем делает глоток вина, прежде чем начать серьезно.

— Ты родилась психопаткой.

— Да. Как повезло.

— И этот доктор… — она подходит к дивану, ставит свой напиток на столик и расстегивает пиджак, прежде чем сесть. — Я бы не относилась так к нему, но ты сказала, что он ученый-биомедик. Разрабатывает лекарства от болезней.

Я делаю глубокий вдох.

— Да.

Лондон медленно скрещивает ноги, оценивая меня взглядом.

— Он счел твою психопатическую натуру болезнью. И… вылечил тебя.

— Да, — говорю я в подтверждение.

— То, что ты утверждаешь, невозможно.

— И все же, я здесь. Продукт неуравновешенного доктора, — натянуто улыбнувшись, я добавляю: — Потому что Грейсон Салливан убил его сестру.

— Интересно, — выражение ее лица нейтральное, не показывает намеков, что имя ее мучителя ее нервирует.

В своем электронном письме к ней я указала, что одна из жертв Грейсона была связана с Алексом, но не использовала никаких подробных описаний или имен. Я и сейчас не решаюсь выдавать слишком много, но с ней мы можем обменяться только равноправной информацией.

— Я знаю, что ты заставила меня лететь через всю страну не для того, чтобы я пересказала все то, что уже изложила в письме, — я сажусь напротив нее и имитирую язык ее тела. — Мне нужно найти человека, который сделал это со мной. И мне нужно знать, что им движет, — я подавляю мрачную улыбку от своего каламбура, ведь именно это Алекс пытался сделать со мной.

Она потирает тыльную сторону ладони, пристально глядя на меня. Нервирует, то, как она выдерживает мой взгляд. Большинство людей устанавливают зрительный контакт, а затем отворачиваются. Невежливо смотреть человеку в глаза слишком долго. Это одна из первых вещей, которым я научилась сама, чтобы не заставлять других чувствовать себя некомфортно.

Теперь я понимаю, каково это, когда на тебя смотрят бездушным взглядом.

— И ты веришь, что я могу как-то помочь тебе найти этого человека, — заявляет она.

— Я знаю, что ты можешь.

— Я не знаю, как.

— Сестра Алекса, — говорю я, напрягаясь, чтобы выдержать ее пристальный взгляд. — Ты изучала Салливана. Ты была близка с ним. Ты знаешь о его жертвах. Значит, у тебя есть информация, неизвестная общественности о докторе Мэри Дженкинс, — я поднимаю подбородок выше. — Мне нужна эта информация.

Впервые с тех пор, как Лондон вошла в комнату, маска сползает, и черты лица выдают ее. Расширенные глаза, слегка приоткрытый рот. Эта информация влияет на нее. Возможно, потому, что Мэри была врачом, своего рода коллегой по профессии. Возможно, из-за ужасного способа, которым была убита Мэри. Стала жертвой своей собственной варварской практики лоботомии.

— К сожалению, мне никогда не давали много информации о докторе Дженкинс, — говорит она, делая глоток вина. — Но давай отбросим все притворство, Блейкли. Поиски Алекса — это лишь отчасти причина, по которой мы здесь. Есть что-то еще, чего ты хочешь, и не знаю, почему ты думаешь, будто я могу помочь тебе это получить.

Тревога проникает под кожу, мое терпение на исходе. Сколько правды я могу ей открыть? Признаться, что я убила человека? Что я не могу явиться с повинной, потому что эгоистично не хочу зачахнуть в тюрьме? Что сначала я должна исправить этот внутренний дефект, чтобы отбыть суровый срок?

Просто абсурдность моих мыслей заставляет меня чуть не разразиться истерическим смехом.

— Он пытал меня, — говорю я вместо этого. — Он экспериментировал с моим мозгом. Он ввел мне… даже не знаю, что, и теперь я такая… — я замолкаю, разочарование загрязняет мои мысли. — Я — другой человек.

Лондон наклоняется вперед.

— Сделай три глубоких вдоха.

Маниакальный смех вырывается наружу.

— Раньше мне никогда не приходилось делать гребаные вдохи, — но я делаю. Замолкаю, чтобы отдышаться и взять себя в руки. — Я не узнаю себя. Это все равно что каждый день просыпаться в чужой шкуре, это сбивает с толку, пугает. Я не просто хочу найти его; я хочу вырезать его чертово сердце. Облить бензином и поджечь, — заставить его страдать от огня, который должен был стать его судьбой. Мои руки сжимаются в кулаки. — Я хочу отомстить.

Даже когда я признаюсь в этом, когда озвучиваю свое желание Вселенной, я чувствую упущение в своих словах. И доктор Нобл хороша в своем деле — она это видит.

— Страсть — тот еще зверь, — говорит она решительным голосом. — Она может проявляться в самых разных формах. Гнев, страх, отчаяние, месть, одержимость. Любовь, — ее взгляд ловит мой. — И самое сложное — когда сочетается все это.

Мои ногти впиваются в ладони. Запутанные и сложные эмоции, которые я испытываю к Алексу, ежедневно выворачивают меня наизнанку. Мне не нужно, чтобы эта женщина указывала на них. Мне не нужен еще один врач, который морочит мне голову. Я знаю, что больна.

Он сделал меня больной.

Я возмущенно качаю головой.

— У меня есть один мотив, и он заключается в том, чтобы заставить его исправить ущерб, который он причинил, и отменить процедуру, а если он не сможет… — я пожимаю плечами, молчанием подчеркивая мысль. — Миру не нужен такой монстр, как он.

— Ты хочешь, чтобы он изменил курс лечения, — говорит она.

— Больше всего на свете.

— Что, если это невозможно? Что тогда?

— Тогда, как я уже сказала. Я сделаю то, что у меня получается лучше всего. Отомщу.

— Но тогда тебе все равно придется просыпаться каждый день такой, какая ты есть сейчас, — говорит она, применяя приводящую в бешенство логику. — Знаешь, Блейкли, есть еще одна возможность, почему это происходит с тобой.

Я тяжело выдыхаю и тянусь за своим бокалом.

— Лондон, я не пытаюсь вредничать, поскольку ценю твое время, но, честно говоря, психиатрия мне никогда не помогала.

— Тогда это хорошо, поскольку я не психиатр, — ее улыбка обезоруживает. — Как ты сказала, я тесно сотрудничала с Грейсоном Салливаном и другими, подобными ему. Я изучала психопатический склад ума, и уверена, что ты сама часами изучала психопатию, когда поняла, кто ты.

— Конечно, — говорю я.

— Тогда мне интересно, слышала ли ты когда-нибудь о депрессивном типе, — видя, как я недоуменно поднимаю брови, она наклоняется вперед. — В психиатрическом сообществе ведутся некоторые дебаты по этому поводу, когда у психопата ограниченный круг сопереживания самым близким людям. Другими словами, они могут развить глубокую эмоциональную связь с другим человеком, хотя и ограниченную.

— Для подобных мне, это звучит как сказка.

Лондон кивает.

— Так говорит большинство.

— Но ты думаешь, что это возможно, и что у меня каким-то образом возникли сильные чувства к Алексу, — простое произнесение его имени вызывает боль в груди. — Это больше похоже на Стокгольмский синдром. Единственное, что я испытываю к нему, — это глубокое эмоциональное презрение.

— Ты когда-нибудь была близка, по-настоящему близка, с кем-нибудь в своей жизни раньше?

Я серьезно отношусь к ее вопросу.

— Нет. Никогда, — я поднимаю руку, чтобы остановить ее следующий вопрос. — Но ты когда-нибудь диагностировала депрессивный тип?

Она откидывается на спинку дивана, ее плечи расслабляются.

— На самом деле, таким был Грейсон, — она делает паузу, чтобы дать мне переварить информацию. — Или, скорее, он сам поставил себе диагноз. Затем сказал, что мне нужно справиться со своими страстями, — в ее глазах вспыхивает любопытный огонек. — Он был оскорблен, что я сначала отказалась рассматривать такую возможность. Но, в конце концов, я признала, что Грейсон действительно обладал способностью заботиться и даже защищать тех, кого он считал достойными.

От меня не ускользает то, что она называет его по имени.

— Он считал тебя достойной?

— Я думаю, что да.

— Итак, ваша глубокая эмоциональная связь привела к тому, что он похитил тебя. Заставил смотреть, как он совершает убийство. Чуть не убил тебя…

— Каким бы странным ни был мой опыт общения с Грейсоном, да. Для высокоинтеллектуального и ущербного человека, каким он был, его эмоциональные способности были совершенно уникальны. Он любил, по-своему.

Любопытно.

Я наклоняю голову.

— Он был влюблен в тебя, — это не вопрос, но любопытный тон моего голоса очевиден.

— Он верил, что это так, — честно отвечает она, и я ценю ее откровенность. — Но что такое любовь, как не просто химические вещества в мозге, которые заставляют верить в наши чувства?

Моя защита ослабевает. Я устала держаться.

— Извини, Лондон, что я заговорила об этом. Сказать, что ты прошла через ад, — это жалкое преуменьшение, и в мои намерения не входит подвергать сомнению твой опыт.

— Ты бы извинилась раньше? — прямо спрашивает она.

Я издаю издевательский смешок.

— Нет.

— Тогда не извиняйся сейчас. Я была бы лицемеркой, если бы просила своих пациентов открываться, а сама бы этого не делала.

И внезапно я понимаю, что мне нравится доктор Лондон Нобл.

— Хорошо, — я качаю головой, возвращаясь к началу разговора. — Я могу счесть это лишенным сочувствия поступком, но мои эмоции сосредоточены не только вокруг одного человека. С тех пор, как я пытаюсь вернуться в свою жизнь, меня постоянно переполняет. Это изматывает, и, честно говоря, я немного опасаюсь, что схожу с ума.

Она серьезно относится к моему заявлению.

— Отношения сложны, Блейкли. Разум очень сложен. Он не делится на черное и белое. Серое вещество не является психопатическим или непсихопатическим. В спектре есть разные оттенки. Перемены происходят каждую секунду, в каждом аспекте нашей жизни. То, что раньше ты считала себя неспособной к сопереживанию и любви, не означает, что так было бы всегда.

Мое сердце бешено колотится в груди. Отношения — это слабый и оскорбительный способ описать то, что между нами Алексом. Даже если я признаю, что способна измениться, даже если я признаю, что мой «опыт» вызвал экстремальные эмоции, которые повлияли на психику, я ни за что на свете не признаю, что именно связь с Алексом изменила химию моего мозга.

Потому что именно это она имеет в виду. Будто я какая-то заколдованная психопатка, а Алекс — мой прекрасный принц.

Мы не в сказке.

Мы в истории ужасов.

— Даже если бы я сейчас была способна любить, то точно не его. Страсть — не зверь, он — зверь, — говорю я. — Я не буду затаивать дыхание, ожидая, когда он превратится в принца. Это бред.

Она издает удивленный звук понимания.

— Мы не ждем, пока чудовище превратится в принца и спасет нас. Речь идет о том, чтобы раскрыть ужасающего зверя внутри нас самих и…

— Противостоять ему?

— Нет, стать сильнее страха, чтобы победить то, что нас ослабляет.

Я выдерживаю ее непреклонный взгляд, смысл ее слов проникает глубоко в мои кости.

Алекс действительно ослабляет меня, но не так, как предполагалось, и Лондон это понимает.

Однако, как бы я ни ценила ее проницательность, это не те ответы, за которыми я пришла сюда.

— Я понимаю, но… не буду признавать, что он катализатор. Я была такой до того, как Алекс подверг меня своим пыткам. Теперь я другая, измененная. Все просто, доктор Нобл.

Она наклоняется вперед, чтобы взять меня за руку. Сначала я отстраняюсь.

— Дай мне пощупать твой пульс.

Со вздохом покорности я кладу свою руку на ее, и ее пальцы ложатся на мое запястье.

— Алекс, — говорит она.

Мой пульс подскакивает в венах. Я убираю руку от ее прикосновения.

— Этот трюк только доказывает, как сильно я его ненавижу.

Лондон откидывается на спинку.

— Я бы хотела пообщаться с тобой глубже. Исследовать эмоциональный диапазон с помощью психотерапии. Очевидно, что на профессиональном уровне мне интересно узнать больше о лечении, которому ты подверглась, но я верю, что могу тебе помочь.

Я дергаю головой, откидывая волосы.

— «Лечение» Алекса — не то слово, которое я бы использовала для обозначения того кошмара. Кроме того, он не поставил меня в известность о процессе. Он многое скрывал от меня. Я не могу сказать тебе больше того, что уже сообщила в электронном письме. И я считаю, что единственный способ, которым ты можешь помочь, — это предоставить мне информацию, за которой я сюда пришла, чтобы я могла найти этого ублюдка.

На ее губах появляется натянутая улыбка.

— Доктор Дженкинс была нарциссом с комплексом бога. Грейсон преследовал ее. Был свидетелем ее жестокости и бессердечного пренебрежения к своим пациентам. Трудно сказать, была ли доктор Дженкинс привержена своим процедурам лоботомии во имя открытия или собственных эгоистичных устремлений, поскольку я никогда не оценивала ее лично.

— Но… — добавляет Лондон, — Грейсон говорил о ней однажды во время сеанса. Он сказал, что то, как она избавлялась от своих жертв, было самым красноречивым из всего, что о ней говорило. Вместо того чтобы фальсифицировать записи об их смерти, скрыть доказательства своей халатности и позволить семьям похоронить своих близких, она перевозила их в отдаленное место и избавлялась от них сама. Она просто заставляла их исчезнуть, они были для нее не важнее мертвых животных.

Мою кожу покалывает, волосы на затылке встают дыбом. Я знаю, где Мэри хоронила своих жертв, потому что видела кладбище. Я трогала кости. Я предположила, что это были жертвы Алекса, и, возможно, некоторые из них таковыми и являются, но точно знаю, что его сестра первая раскопала ту землю.

Теперь возникает вопрос, знал ли Алекс о методах утилизации своей сестры, поэтому ли он в конечном итоге выбрал ее домик, или это было нездоровое совпадение.

Сестренка и братик.

— Видимо, она была безжалостной, бессердечной, — говорю я, пытаясь скрыть тревогу в своем голосе. Я опускаю многие детали из этого разговора, но ради меня самой необходимо держать Лондон в неведении. Может быть, однажды, когда этот ужасный кошмар закончится, я расскажу ей больше. Я позволю ей проанализировать меня и попытаться помочь. Тогда, возможно, она сможет.

Но сейчас это моя болезнь. Алекс — моя болезнь. И я жадно хочу, чтобы он принадлежал только мне.

— Грейсон когда-нибудь говорил что-нибудь о связях Мэри с ее братом? — спрашиваю я.

Лондон наклоняет голову.

— Если Грейсон знал о существовании Алекса, он не включил его в свои планы, когда охотился за сестрой. Это все, что я могу сказать, — ее пристальный взгляд сверлит меня, нервируя. — То, что я здесь сказала, довольно неэтично, но я сочувствую твоему тяжелому положению, поэтому надеюсь, что это останется между нами, услуга за услугу.

В этом есть какая-то угроза, смутное требование, чтобы я выдала ей секрет, который она может использовать против меня, чтобы мы были на равных.

— Конечно, — говорю я. — Этого разговора никогда не было.

— Спасибо.

— Алекс делал вид, что они с сестрой были близки… — я замолкаю, копаясь в своих воспоминаниях о наших разговорах. — Я бы хотела разговорить его.

Часы внезапно кажутся тяжелыми в моем кармане, их секреты горят желанием быть раскрытыми.

— Ты ищешь ахиллесову пяту, слабое место. То, что можно использовать в качестве рычага. Но я думаю, ты не поняла, что уже нашла самый большой рычаг из всех.

Я качаю головой.

— Не понимаю.

— Тебе не нужно беспокоиться о том, чтобы выследить его или вытащить наружу. Ты — его творение, его шедевр. Если он действительно верит, что вылечил тебя, что достиг своего величия благодаря тебе, он сам придет за тобой, Блейкли.

У меня перехватывает дыхание.

Ее слова звучат зловеще.

Когда я не нашла его останки в хижине, это только подтвердило то, что мои инстинкты уже знали: Алекс наблюдает за мной. Скорее всего, он уже был в моей квартире, где мог скопировать мою черную записную книжку — и использовать перечисленные там имена в своих собственных гнусных целях.

Двое из моих объектов мести уже оказались мертвы.

Нет — не мертвы. Убиты. Калеб Фостер и Кристофер Монро были убиты.

Однако раскрытие этого доктору Лондон сильно склонило бы чашу весов «услуга за услугу».

— Я надеюсь, ты права, — говорю ей. — Я хочу, чтобы он пришел за мной. Я его не боюсь, — я скрываю дрожь в коленях, скрещивая ноги. Я боюсь не Алекса, а того, что он может со мной сделать.

И еще боюсь, на что способна я. Если он продолжит это свое лечение, то я стану такой же, как он.

Перед глазами мелькает искаженное болью лицо Эриксона. Складной нож в моей руке. Кровь, покрывающая ладони.

— Нет. Я не верю, что ты его боишься, — говорит Лондон, врываясь в мои мысли. — Но страх, настоящий страх, которого ты никогда раньше не испытывала, ощущаемый на таком интуитивном уровне… может сделать тебя непредсказуемой. И для человека, который испытывал лишь поверхностный аффект, который всегда контролировал свои эмоции, я думаю, что непредсказуемость пугает тебя больше, чем ты можешь себе признаться.

Я долго молчу, звуки города доносятся сквозь приоткрытые двери террасы. Снаружи целый мир, полный эмоций и ощущений, и это кажется ошеломляющим. Если я не поговорю с Алексом, если он не исправит то, что натворил…

— Я боюсь, что сломаюсь — выпаливаю я. — Что, если все так будет продолжаться, я не смогу справиться, и дальше будет всё слишком. Что я просто сойду с ума.

— Как бы то ни было, теперь ты другая. Ты должна научиться принимать свои эмоции. Это единственный способ.

Я тянусь за своим вином и делаю большой глоток.

— Притупление эмоций немного помогает.

Ее улыбка искренняя.

— А еще маскировка самым простым чувством, с которым можно справиться. Ненависть.

Под ее пристальным взглядом я ставлю бокал и складываю руки на коленях.

— Я, правда, ненавижу его, — говорю я, и в моем голосе слышится стальной яд. — Я никогда в жизни не ненавидела другого человека. Ну, за исключением Кайла Селларса. Хулиган из начальной школы.

— И как ты с ним справилась? — допытывается она.

Я наклоняю голову.

— Зарыла его лицом в муравейник.

Лондон медленно кивает.

— Психопатка со склонностями к насилию, — замечает она, но именно любопытный блеск в ее взгляде заставляет меня нервничать. — Интересно.

— Самозащита, — говорю я в качестве объяснения. Я никогда раньше не чувствовала необходимости объяснять свои действия.

— Самосохранение — это еще и причина, по которой ты здесь. Будет очень интересно посмотреть, как ты справишься с Алексом.

Я провожу тыльной стороной ладони по лбу.

— Просто из любопытства, как бы Грейсон поступил с Алексом?

Лондон облизывает губы, и я клянусь, в ее золотистых глазах вспыхивает искра. Она более чем профессионально заинтригована своим пациентом; она очарована им.

— Он бы назначил ему свой собственный курс лечения, — она наклоняет голову, не отрывая от меня пристального взгляда. — Но это только в том случае, если Алекс докажет, что заслуживает такого наказания.

Не знаю, почему я это говорю; я никогда в жизни не искала одобрения ни у кого. Но по какой-то причине хочу, чтобы эта женщина поняла, что я должна сделать и почему.

— Он убийца. Я была его не первым объектом.

— Понимаю, — она сплетает пальцы на коленях. — Это прискорбно.

— Каким бы безумием это ни выглядело, я бы хотела, чтобы Грейсон появился и свершил самосуд над Алексом.

— Нужно быть осторожнее в своих желаниях, — ее глаза вспыхивают. — Если бы Грейсон был рядом, он, вероятно, одобрил бы твои намерения. Но ему было бы… неприятно вмешиваться. Пока ты сама добиваешься успеха, у него не было бы причин охотиться за доктором Чемберсом.

— Раньше месть была моим идеалом. Я добьюсь успеха.

— Тогда я лишь надеюсь, что ты найдешь то, что ищешь. Ох, и еще, — она встает и берет свою сумку со стола, затем кладет свою визитку на подлокотник дивана рядом со мной. — Мой личный номер на обороте. Если передумаешь и захочешь еще сеансы. Мне интересно поработать с тобой, Блейкли.

Наступает напряженный момент, когда я смотрю на ее карточку, на ее тонкие пальцы, как будто она ждет, что я приму приглашение. Мой взгляд задерживается на выцветших чернилах вытатуированного ключа на тыльной стороне ее ладони, прежде чем она убирает руку.

— Спасибо за помощь, Лондон, — я еще раз встречаюсь с ней взглядом.

Ее улыбка кажется искренней.

Когда она идет к двери, я иду на террасу и смотрю на город. Достаю из кармана сломанные часы Алекса и протираю гладкую оловянную поверхность, странное ощущение охватывает меня, когда я слышу, как Лондон покидает гостиничный номер. Я не упоминала фамилию Алекса. Тем не менее, ближе к концу нашего разговора она назвала его доктором Чемберсом.

Не знаю, что это значит, но это разматывает нить опасений между нами.

Я закрываю часы.

Несмотря на мою настороженность, Лондон знает своих психопатов. Доверившись ее наблюдениям, я больше не буду тратить время на поиски Алекса.

Он сам придет за мной.

И на этот раз я буду готова.

ГЛАВА 28

СИЛЬНЕЙШЕЕ ЧУВСТВО

АЛЕКС

Пленительный аромат кокоса проникает в мои поры, пробуждая чувства. Я растираю густую жидкость между пальцами, наслаждаясь приятным ощущением, представляя, как Блейкли намыливает свое тело, как втирает пену во влажную шелковистую кожу, как кончики пальцев исследуют между бедер, смывают мыло с груди.

Я стою в застекленной душевой кабине, с твердым членом и испытываю боль, как сумасшедший преследователь. Эти искушения опасны. Из-за жажды я могу позабыть о цели.

Я наношу гель для душа на повязку, прикрывающую мою руку, чтобы унести с собой ее запах, как будто мне мало мучений. Вытираю остатки зеленым полотенцем, висящим на крючке на стене, затем поправляю, чтобы выглядело так, будто его не трогали.

Тонкое искусство взлома с проникновением в Нью-Йорк основано на уверенности. Терпеливо дождитесь, пока нужный человек выйдет из здания. Улыбнитесь милой пожилой леди. Предложите помочь донести продукты до ее квартиры. Не принимайте предложенные деньги. Скромный кардиган и очки помогут. Уходите тем же путем, каким пришли, дождавшись, пока она скроется в своей квартире, чтобы подняться по аварийной лестнице.

Не самый тактичный метод, но он привлекает наименьшее количество внимания, и раньше отлично срабатывало.

Поскольку я уже несколько раз вскрывал замок на двери ее квартиры, я знал, сколько времени это займет. Я все еще удивлен, что она не вложила деньги в систему сигнализации. Похоже, она пытается сохранить свою прежнюю жизнь, в которой она хищник, а не жертва.

Значит, есть вероятность, что она еще не поняла.

Зверское убийство одной из жертв из списка ее клиентов — это трагедия.

Но двое, о которых сообщалось, были убиты на близком расстоянии и одинаковым образом, — это не совпадение.

Блейкли не сможет долго отрицать свои подозрения. Возможно, она сомневается в собственном рассудке из-за борьбы с эмоциями, но она слишком умна, чтобы не увидеть связи.

А это значит, что у меня остается мало времени для наблюдения. Она всегда была умной и находчивой. Скоро она получит ответы на свои вопросы. От предвкушения у меня дрожат руки.

Мне не хватает острых ощущений, которые будоражат мою кровь, когда я наблюдаю за ней, пусть даже на расстоянии. Потому что это сделка, которую я заключил со своим внутренним дьяволом.

Терпение никогда не было моей сильной стороной.

Когда она не вернулась прошлой ночью, одержимый монстр внутри меня взбесился, загрохотал по клетке, требуя найти ее.

А если что-то случилось? А если ей больно?

А если она сорвалась и сделала что-то похуже?

Чем мрачнее становятся мои страхи, тем больше отчаяния я чувствую. У меня нет выбора; я должен защитить ее.

Мое желание еще раз вдохнуть ее аромат угасло, я выхожу из ванной и поднимаюсь на этаж выше, сажусь за стол и открываю ее ноутбук. Просматриваю ее календарь, где нет ничего важного, затем открываю электронную почту.

Пришло уведомление о подтверждении бронирования рейса в Сан-Франциско.

В моей груди бьется тревога. Я сильно нажимаю на клавиши, чтобы успокоить нервы. Что городской девушке понадобилось в Калифорнии? К кому или для чего она поехала?

Проверяю расписание рейса. Она должна вернуться в аэропорт Ла Гуардиа завтра вечером. Отодвигаюсь и смотрю на экран, мой мозг придумывает теории о том, зачем Блейкли понадобилось совершать такое внезапное и неожиданное путешествие.

Других сообщений или запланированных встреч нет. Только билет в оба конца и ощущение угрозы, витающее в воздухе. Зацикленный дьявол во мне на этом не остановится. Я глубоко копаюсь в ее данных и просматриваю удаленные электронные письма, обнаруживая одно, которое она пыталась скрыть.

Ярость воспламеняет мою кровь, когда я читаю электронное письмо, отправленное доктору Нобл. Она была криминальным психологом, назначенным Грейсону Салливану до суда. Она освобождает убийц из камеры смертников и смягчает приговоры. И Блейкли рассказала ей личные вещи, произошедшие между нами. Я захлопываю ноутбук.

Предательство — это удар хлыста, пронзающий мою душу, если она вообще существует.

Какая возможная причина могла быть у Блейкли, чтобы вовлекать ее? Салливан жестоко убил мою сестру, и доктор Нобл, честно говоря, ни на йоту не лучше. Какого ответа добивается Блейкли?

Как только эта мысль приходит в голову, что-то похожее на чувство вины сжимает мой желудок. Несмотря на весь мой интеллект, я внезапно ощущаю тончайшую дымку глупости. Конечно, она тянется к любому звену, связанному со мной. Конечно, она нашла бы общий знаменатель.

Я открыл пути ее мозга для совершенно нового переживания, не вернулся за ней. Бросил на произвол судьбы в растерянном состоянии.

Я вспоминаю Блейкли сквозь языки пламени, когда они охватывали хижину — этот ее образ запечатлелся в моей памяти, как кошмар, от которого я не могу очнуться. Я переживаю это снова и снова, тот момент, когда наши глаза встретились через огонь, ту долю секунды, когда я усомнился в ее выборе, когда страдальческое выражение исказило ее черты.

Я должен был прыгнуть сквозь пламя ради нее.

Если бы я мог повернуть время вспять, я бы никогда не отпустил ее.

— Черт.

Теперь она ищет ответы из единственного источника, который может уничтожить нас.

Мне нужно знать, какой психической чепухой пичкает ее доктор Нобл. И что она планирует делать с информацией, которую Блейкли так откровенно и безответственно предоставила ей обо мне и моем проекте.

Мне нужно самому нанести визит доктору Нобл.

Направляясь к лестнице, я замечаю открытую спальню Блейкли и не могу устоять перед искушением. Ее кровать прямо там. Не застелена. Покрывала скомканы в центре. Я представляю, как она сворачивается калачиком, ее руки обнимают подушку, мягкие пряди светлых волос спутаны на лице.

Затем, когда сокращаю расстояние, мой взгляд натыкается на что-то белое, скомканное под подушкой. Я достаю предмет одежды и расправляю его, чтобы рассмотреть.

Сразу узнаю футболку, потому что она моя.

Блейкли спит в моей футболке.

Неожиданная вспышка возбуждения разгоняет мою кровь, направляясь прямо к паху. Я подношу ткань к носу и вдыхаю, узнавая аромат своего одеколона. Улыбаюсь.

Она может представлять себе мое лицо, когда колотит боксерскую грушу, но она вдыхает мой запах по ночам, когда ей страшно, и нужно утешение — и это знание очень важно.

Засовываю футболку под подушку, где ей самое место.

Когда спускаюсь со второго этажа, мои чувства улавливают что-то неуместное. Стоя у подножия лестницы, я поворачиваюсь спиной к кухне и осматриваю гостиную, отмечая каждую деталь. Входная дверь закрыта. Заперта. В квартире тихо, но чувствуется сквозняк.

Слишком поздно я улавливаю колыхание льняных занавесок и открытое окно.

Поворачиваюсь в сторону кухни, а он уже стоит передо мной.

Моя кожа покрывается льдом. Каждая артерия внутри тела сжимается. Сердце бешено колотится в груди, пытаясь разогнать кровь, но разум подавляет основные функции организма, когда я смотрю в холодные глаза убийцы.

Грейсон Салливан.

Мэнский ангел.

Монстр, убивший мою сестру.

— Ты, — говорю я каким-то отдаленным голосом.

Салливан поднимает подбородок, светлые глаза угрожающе сверлят меня.

— Доктор Алекс Чемберс. Натворил же ты делов.

Смущение искажает мои черты, но у меня нет возможности задать ему вопрос. Мы оба двигаемся мгновенно. Я целюсь ему в живот, он целится мне в лицо.

Во время яростного столкновения я теряю сознание.

В комнате становится темно.

Запах Блейкли — последнее, что исчезает из моих ощущений.

ГЛАВА 29

АНГЕЛ МИЛОСЕРДИЯ

АЛЕКС

Из всех структур и систем во Вселенной время — самое жестокое.

Вся наша жизнь сосредоточена вокруг времени. Наш день состоит из его относительной природы. Слишком много времени мы проводим, скучая в зале ожидания, позволяя времени растрачиваться впустую, как будто оно бесконечно. Ждем, когда в конце года истечет время, чтобы мы могли перезагрузиться и начать все сначала, совершенно новыми людьми с мечтами и целями.

Точно так же никогда не бывает достаточно времени, чтобы выполнить важную задачу, цель, мечту. И еще хуже — потеря времени, чувство сожаления или отчаянная боль от того, что времени слишком мало, когда последние мгновения проводятся с любимыми, прежде чем их время уйдет навсегда.

Время, которое я потратил на изучение Грейсона Салливана, можно было бы назвать навязчивой идеей, и оно должно послужить мне сейчас. Это должно было подготовить меня к моменту, когда он нарисовался в моей жизни. Мы неизбежно пересеклись бы. Однако жестокая ирония заключается в том, что, когда мы сталкиваемся с нашим самым сокровенным желанием, подготовка часто оказывается самым большим просчетом времени.

Я никогда не смог бы подготовить себя к этому моменту.

И теперь у меня нет другого выбора, кроме как ждать. Секунды превращаются в минуты, пока я пристегнут к собственной каталке. В воздухе раздается слабое тиканье, — насмешливый звук, всплывающий на поверхность из воспоминаний. Здесь нет часов — я постарался, чтобы их не было.

Когда я проснулся, с затуманенными глазами, с горьким привкусом какого-то наркотика на языке, воспоминание о том, как он обезвредил меня, начало просачиваться обратно. Голова болезненно гудит в том месте, где он ударил меня металлическим прутом, и я чувствую рану на шее от иглы.

Ужасная сухость во рту. В висках пульсирует. Когда мой разум проясняется, я ощущаю кожаные ремни, пристегнутые ко лбу, запястьям и лодыжкам.

Тиканье затихает при звуке шагов ботинок по полу. Я пытаюсь повернуть голову, и тут же ощущаю острую боль в шее.

— Как ты меня сюда притащил?

Есть и другие, более насущные вопросы, требующие ответов, но начнем с этого. Нельзя протащить взрослого мужчину по городу, не привлекая внимания.

Раздается звон инструментов на металлическом столе, затем Грейсон появляется в поле моего зрения. На нем черная водолазка и черные брюки. А пронзительные бесцветные глаза оценивают меня холодно и безразлично.

— Тащить человека без сознания по тротуару в этом городе — не удивительно. Кажется, я даже помахал полицейскому по дороге.

Салливан разговаривает со мной. Слышать его голос — шок для моего организма. Я видел его на телеканалах, откопал редкие интервью в интернете. Но сейчас другое; здесь нет маски.

Я смотрю в бездушные глаза убийцы-психопата, в которых нет ни сочувствия, ни милосердия.

Выдерживаю его проницательный взгляд, пока мой разум быстро просчитывает ситуацию.

Он знал, где находится моя импровизированная лаборатория. Значит, наблюдал за мной, по крайней мере, пару дней, если не больше. Он проследил за мной до квартиры Блейкли. Не знаю, сообщила ли доктор Нобл своему пациенту определенные детали, или он сам выследил, но на письмо Блейкли доктор Нобл ответила не сразу же. Грейсон мог перехватить это послание. Блейкли, возможно, даже не встречалась с доктором Нобл — возможно, он и ее тоже перехватил.

Любой сценарий заключает в себе одну важную истину, которую нельзя игнорировать.

Он знает о Блейкли.

Внезапно освободиться от каталки становится для меня жизненно важно.

Я должен поддержать Грейсона разговором. Я должен оставаться в сознании. Что будет непросто, поскольку я наблюдаю, как он систематически раскладывает инструменты — скальпель, электроды, шприц — рядом с каталкой. Он включает мой электрошоковый аппарат, прежде чем потянуться за каппой.

Блять.

— Я не смог бы придумать для тебя лучшей смерти, — говорит он, выбирая стержни электродов. — Ты должен гордиться, доктор Чемберс. Это все твоя заслуга. Целителю редко удается познать свои собственные методы.

Он приближается ко мне с каппой, и несмотря на то, что я знаю, что сопротивляться бесполезно, как я всегда говорю своим подопечным, во мне срабатывает базовый инстинкт самосохранения, и я борюсь с ремнями.

— Подожди… — говорю я, пытаясь задержать его. — Если ты убьешь меня, то никогда не сможешь проверить лечение на себе.

Он стоит надо мной. Что-то похожее на веселье мелькает в его глазах.

— Ты упустил вопиюще очевидный недостаток в своем плане лечения, доктор.

Я сглатываю, чтобы смочить пересохшее горло.

— Какой? — спрашиваю.

— Уловка номер двадцать два, — он давит на мою раненую руку, и я стону от боли. Засовывает каппу мне в рот и заклеивает полоской скотча. — Чтобы вылечить психопата, он сначала должен захотеть лечения. Однако без эмоциональной способности заботиться нет желания лечиться. Головоломка, которая делает твою процедуру непрактичной и бесполезной.

Грейсон смотрит на меня сверху вниз, когда приставляет электроды к моим вискам. Я впиваюсь зубами в каппу. Он не отводит взгляда, когда протягивает руку и включает ток, который бежит по моему телу.

Вызванный припадок напрягает каждую мышцу. Мое тело прижимается к каталке. Перед глазами все расплывается, дрожь сотрясает зрительные нервы. Непреодолимый позыв к рвоте обжигает пищевод, но я сдерживаю его, чтобы не задохнуться.

Сеанс может длиться всего несколько секунд, но в данный момент время — мой враг, и секунды тянутся медленно, пока боль пронзает каждую клеточку тела.

К тому времени, как Грейсон отключает переключатель, я погружаюсь в темный туннель.

Сильный удар по щеке приводит меня в сознание. Скотч срывается, и каппа падает на каталку из моего рта.

— Если твои испытуемые могут выдержать сильную дозу, — говорит Грейсон, — тогда, конечно, ученый сможет выдержать больше.

Я не могу обработать мысль сквозь облако замешательства. Едкий запах горелой плоти обжигает мои ноздри. Воспоминание о том, как Блейкли применила на мне электрошокер, всплывает на поверхность, и, кажется, я улыбаюсь.

— Воды, — удается прохрипеть мне.

В ответ тишина. После нескольких мучительных минут, когда я то прихожу в себя, то теряю сознание, ощущаю на лице теплую воду.

Я облизываю губы, игнорируя жжение в висках. Когда туман рассеивается, я проверяю кожаный ремень на правом запястье. Он немного ослаб от припадка.

— Так это… что, — говорю я, надеясь заставить его говорить, чтобы высвободить руку. — Наказание? Мэнский ангел пришел судить, обратить мои преступления против меня? — вырывается смех, звучащий далеко. Это он и делает — заставляет своих жертв сомневаться в себе. Бросает им в лицо их грехи, заставляет заглянуть в их собственные черные души. — Ты не можешь заставить человека страдать за поступки, о которых он не сожалеет.

Краем глаза я вижу приближающегося Грейсона. Он подкатывает мой лабораторный стул поближе к каталке и садится. Я чувствую его пристальный взгляд на своем лице.

— Мне не нравится это прозвище, — говорит он, и в его тоне звучит предупреждение. — Я здесь не для того, чтобы наказывать тебя, Чемберс. Ты делаешь это сам, тоскуя по женщине, которая тебя ненавидит, — он сардонически вздыхает. — Я наблюдаю за твоей жалкой жизнью уже три дня, и кажется, я делаю тебе одолжение, избавляя от страданий.

Упоминание о Блейкли распаляет мои нервы.

— Даже не думай о ней.

Он цокает языком.

— Нельзя так легко показывать свою слабость.

Я дергаю за ремни, и правая манжета ослабевает еще больше. Он плохо затянул ее.

— Но нет, я здесь не для того, чтобы наказывать тебя, — говорит он. — Я не настолько великодушен. Мне насрать, сколько людей ты убил или кто были твоими жертвами. Я здесь, чтобы помешать тебе устроить еще больший беспорядок.

Он листает один из моих блокнотов и переворачивает страницу, чтобы я видел.

— Мне потребовалось всего полдня, чтобы разыскать тебя. Правило первое: серийные убийцы никогда не работают по списку.

Страница, которую он показывает, — это список имен из маленькой черной книжечки Блейкли.

— Если очень опытный детектив, работающий над этими делами, свяжет тебя с этими убийствами, тогда он может связать и меня, — он закрывает блокнот. — Учитывая, что доктор Мэри Дженкинс была твоей сестрой, одной из моих жертв, это не такой уж большой скачок от одного убийцы к другому. От тебя ко мне, — его взгляд темнеет. — Пойми, я не позволю этому случиться. Мне нужно защищать не только себя, — он встает, нависая надо мной, и я замечаю шприц в его руке. Он наполнен моим составом. Я вижу это по цвету и консистенции.

— Пока ты был без сознания, я прочитал твои записи. Интересный проект, лечение психопатов и все-такое. Все из-за меня. Я польщен, — он втыкает иглу мне в руку, держа большой палец над поршнем. — Интересно, сможем ли мы обратить процесс вспять, поджарить твои нервные пути, пока ты не станешь таким же, как я.

Дыхание замедляется, я смотрю на шприц.

— Ты же умный, знаешь, что это так не работает.

Его губы растягиваются в тревожной улыбке.

— Жаль. Тогда я просто накачаю этот яд в твои вены и буду смотреть, как ты проглотишь свой язык.

Мои рефлексы притуплены, но с силой, которую я едва ощущаю, я высвобождаю запястье из наручника и просовываю руку под каталку. У меня всегда есть план действий на случай непредвиденных обстоятельств. На случай, если объект освободится, я держу скальпель прикрепленным скотчем под каталкой. Я никогда не думал, что мне придется им воспользоваться, но я также никогда не думал, что окажусь во власти сумасшедшего убийцы.

В мгновение ока я прижимаю острое как бритва лезвие к шее Грейсона.

В тот же миг я отчетливо ощущаю острие холодной стали у своего горла. Я прерывисто выдыхаю, когда Грейсон подносит скальпель к моей шее.

Застыв в зеркальных позах, мы смотрим друг на друга. Ждем. Крепко сжимая оружие.

Капли воды на моей коже смешиваются с потом, и дрожь пробегает по руке. Я все еще слишком слаб после электрошока, но не покажу этого.

— Я должен перерезать тебе сонную артерию за то, что ты сделал с моей сестрой.

Грейсон выглядит заинтригованным.

— Лучше поблагодари меня. Иначе её не было бы в твоей жизни.

Она обращается к единственной женщине в жизни, которая для меня важна.

— Говоришь как настоящий психопат-нарцисс.

Я пытаюсь не впускать его в свою голову, пытаюсь отгородиться от его агрессивного голоса, но его слова воспламеняют мою грудь. Я сжимаю скальпель в напряженном кулаке.

— У тебя не было другой причины забирать мою сестру из этого мира, — говорю я, — кроме собственных эгоистичных, извращенных побуждений.

— И бьюсь об заклад, это та-ак ранит.

— Назови мне причину, — требую я.

Причины логичны. Их я могу оценить, измерить, постичь.

Без причины мы ничем не лучше животных. Звери, которые рвут друг друга на части ради плоти и крови.

Он с любопытством прищуривает глаза.

— Доктор Дженкинс была паразитом, — говорит он, его голос лишен каких-либо эмоций, как будто он просто констатирует факт. — Эго уничтожило ее задолго до того, как я вонзил ледоруб в ее череп. Но ты здесь не для этого, ты преследуешь женщину, которую пытал. Жажда мести умерла в тот момент, когда она попала на твою орбиту. Так что оставь свои жалкие попытки раздуть свое эго. Слабо.

Кровь шумит у меня в ушах. Каждая заряженная клетка моего тела хочет уничтожить его.

И все же, несмотря на мой возмущенный ответ на его утверждение, я в ярости от того, что он прав. Мой проект перестал быть попыткой отомстить за сестру и восстановить ее имя и стал полностью посвящен моей одержимости Блейкли.

С вынужденной убежденностью я убираю лезвие скальпеля от его шеи. На его коже остается красная капелька. Натруженные мышцы моего предплечья сводит судорогой, и я роняю скальпель. Он громко звенит, падая на пол между нами.

— Ты должен мне быструю смерть, — говорю я.

Веселье озаряет его черты.

— Убийца-мученик, — говорит он, опуская свое оружие. — Какой оксюморон.

Ремешок на моем лбу ослабевает, шея расслабляется.

— Я не хотел убивать человека.

— Людей, — поправляет он. Затем вынимает иглу из моей руки, кладя шприц на каталку. — После одной неудачной попытки ты не смог остановиться.

Я не упускаю из виду его различие между «не сделал» и «не смог». У меня не было выбора остановиться; я не смог бы прекратить работу над своим проектом.

Пока не появилась она.

— Это эффект ряби, — говорю я. — Теоретически, из-за твоих действий умерли мои испытуемые. Они должны быть сопоставлены с количеством твоих жертв.

Он поднимает подбородок, наблюдая за мной ледяным взглядом.

— Выбор убил твоих испытуемых. Твой выбор.

Я отворачиваюсь и смотрю на обшарпанный и покрытый пятнами потолок.

— Так это мое наказание или признание? — спрашиваю я, мой тон полон сарказма.

— Здесь ты не найдешь отпущения грехов, — Грейсон придвигает стул поближе и устраивается поудобнее, несмотря на свои слова. — У тебя есть один шанс убедить меня, почему я не должен включить эту машину и уйти, пока ты будешь поджариваться до хрустящей корочки.

Чувство странной иронии наполняет меня. Я должен дрожать от страха, зная, что обратный отсчет на моих часах почти закончился. Грейсон не щадит своих жертв. Он здесь, чтобы связать концы с концами, переменную, которую не мог предсказать, когда убивал мою сестру.

Мои действия вынудили его быстро начать охоту на меня, не дав ему достаточно времени понаблюдать за мной, чтобы разработать наказание с учетом моих «грехов». Следовательно, он хочет, чтобы я рассказал подробности своей собственной мучительной смерти.

Раздается издевательский смешок.

— Я не думал, что ты лжец.

Он не отвечает. Ему это и не нужно.

Возможно, было бы забавно проследить мои неуклюжие шаги, которые привели меня сюда. Почему нет? Мои последние секунды следует посвятить Блейкли, рассказать о нашем совместном времяпрепровождении.

— Изначально, — говорю я, — все это было ради Мэри. Я был предан своей цели — восстановить то, что ты разрушил.

— Мой психолог сказал бы, что у тебя диссоциация. Потому что решение экспериментировать на людях во имя науки — это прямо из романа Мэри Шелли.

— О, и пытать их средневековыми приспособлениями для удовлетворения своих собственных нездоровых потребностей совершенно рационально, — я поворачиваю голову и вижу, как мрачная улыбка искривляет его рот.

— У всех нас есть нездоровые потребности, которые нужно удовлетворять, — говорит он. — Не обманывай себя.

В памяти всплывает образ Блейкли на лестничной клетке моей хижины. Рубашка распахнута, обнажая нежные округлости грудей. Зеленые глаза широко раскрыты и умоляют. Ее тело дрожит под моими прикосновениями.

Несмотря на мои этические убеждения в том, что она была моим объектом, я жаждал ее так сильно, что это сводило с ума.

Я решаю не оспаривать его точку зрения.

— Проект развивался. Я хотел вылечить ее для себя. Чтобы она… — «любила меня» звучит до боли патетично, даже если это правда, — имела способность любить.

На его лице появляется любопытное выражение.

— Ты влюблен в свой объект.

— Да, и это сводит с ума. Мне нужно было удостовериться, что лечение сработало. Мне были нужны поддающиеся проверке доказательства того, что она способна ответить взаимностью на мои чувства. Вот почему мне нужно продублировать результаты на другом объекте, чтобы получить подтверждение.

Грейсон наклоняет голову.

— Возможно, ты самый бредовый человек, с которым я когда-либо сталкивался, Чемберс. Даже если твой безумный эксперимент удался, это худший из возможных исходов. Ни за что на свете эта женщина не почувствует к тебе ничего, кроме презрения, после того, что ты с ней сделал, — он издает тихий смешок. — У тебя было больше шансов, когда она была психопаткой.

— Ты ничего о ней не знаешь.

— Я знаю человеческую натуру.

— Ты очень умен, Салливан, но я сомневаюсь, что ты самостоятельно разобрался во всех нюансах человеческого существования.

Жаркий огонек загорается в его глазах. Легкий тик на челюсти.

Мои губы растягиваются в улыбке.

— Ты до сих пор общаешься со своим психологом, — говорю я, пытаясь установить связь. — Я читал о докторе Нобл. Она очень проницательна. И она дала тебе информацию обо мне. Зачем?

Даже когда я задаю вопрос, кусочки мозаики начинают складываться воедино. На его молчание я говорю:

— Похоже, я не единственный, кто изнывает по женщине, которая вне досягаемости.

Выражение лица Грейсона застывает.

— Может, ты и опытный ученый, но в эту область тебе не следует углубляться.

— Я же все равно мертвец, верно? Ты пришел сюда, чтобы убить меня. Так что, удовлетвори мое любопытство.

Он закатывает рукава, обнажая шрамы и татуировки, покрывающие его руки. Меня привлекает рисунки кусочков паззлов, и я задаюсь вопросом, что они значат.

— У наших действий есть последствия, — говорит Грейсон, катя стул вперед. — У каждого действия есть реакция. Это твоя наука. Ты управляешь смертью. Неважно, моей рукой или другой.

— Что это значит?

— Ты не можешь убить такого человека, как Эриксон Дейвернс, без серьезных последствий.

Тошнотворное чувство скручивает мой желудок. Я просчитываю все, что мог упустить, что не проанализировал или не настроил.

Меня не шокирует, что он сделал свои собственные обоснованные выводы, но он не указал пальцем прямо на Блейкли. Он точно не знает, кто убил Эриксона.

У меня есть еще одна причина, по которой я выбираю жертв из ее списка. Защитить ее. Если она попытается сдаться властям, мои связи с этими преступлениями дискредитируют ее заявление.

Мне просто нужно орудие.

— Брюстер, — говорю я в ответ на его заявление. Клиент Эриксона. Человек с более сомнительными связями в этом городе, чем у мафии.

Я потерял след этого игрока и не рассматривал его как угрозу после того, как дело Эриксона заподозрили в ограблении. Чего я не учел, так это сколько денег Брюстер потенциально потерял, когда его финансовый консультант внезапно помер.

Это подвергает Блейкли опасности.

Грейсон скрещивает руки на груди, на его лице понимающее выражение.

— Для человека со столь специфическими расчетами ты чрезвычайно узко мыслишь при рассмотрении переменных.

Это, возможно, самое обидное оскорбление, что он мне говорил.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Может быть, я испытываю к тебе небольшое уважение. Или, мне тебя жаль, — он встает, нависая над каталкой. — Я знаю, как женщина может вскружить голову.

Так и хочется съязвить насчет его психолога, но я молчу. Если я не освобожусь, то Блейкли окажется либо во власти этого дьявола, либо Брюстера.

Ни один из этих сценариев не произойдет.

Грейсон оглядывает мою лабораторию.

— Я заметил, что у тебя какая-то болезненная тяга к часам, — говорит он. — Странно, что у тебя их здесь нет.

— Я пытаюсь избавиться от вредной привычки, — говорю я ровным тоном.

Он слегка кивает, обдумывая что-то, прежде чем посмотреть на меня сверху вниз.

— Чем бы ты занялся, если бы у тебя было больше времени, доктор Чемберс?

Я выдерживаю его оценивающий взгляд, зная, что это вопрос с подвохом, но я все равно должен ответить.

— Я бы защитил женщину, которую люблю, — честно говорю я.

— Расплывчатое заявление.

Я качаю головой, прижимаясь к кровати, все больше волнуясь из-за ремней, ограничивающих мою подвижность.

— Я бы обвинил Брюстера в убийствах.

С той секунды, как он раскрыл Брюстера как опасную переменную, план уже разрабатывался. Брюстер связан с Эриксоном. Было бы нетрудно найти другие связи между этим человеком и другими объектами мести Блейкли — или можно создать их.

Зная его репутацию, Брюстер, скорее всего, уже находится под наблюдением правительства, и время уже работает против него. Нужным людям просто нужны конкретные доказательства.

Я могу им это предложить.

Блейкли будет в безопасности, и у Грейсона не окажется причин устранять кого-либо из нас. Он больше не будет связан ни с одним из убийств.

— Двух зайцев одним выстрелом, — говорю я. Это самое банальное упрощение моего плана.

Кажется, он это ценит, поскольку его бровь приподнимается в знак одобрения. Он берет скальпель и откладывает его в сторону на металлическом столе.

— Понятное дело, что этого времени будет мало. Но мне нравятся игры. Так все становится интереснее.

Мой взгляд опускается на паззлы, нанесенные краской на его кожу.

— Интересно, тогда как ты сам потом будешь решать проблемы.

Он бросает взгляд на свои татуировки, затем смотрит мне в глаза с ухмылкой на лице.

— Только я это знаю. Вот почему я все еще здесь и свободен несмотря на то, что говорят в новостях. Ты действуешь по шаблону. По её шаблону. Думаешь, она не поймет? Если она поймет, другие тоже смогут.

Когда он хватает стержни электродов, чувство страха пронзает мою грудь.

— Подожди… какого черта? Я думал, мы пришли к соглашению.

— Я даю тебе семь дней на реализацию твоего плана. Когда время истечет, я найду тебя. — Он берет электроды. — Готов ко второму раунду?

— Я ведь уже согласился на твои гребаные условия…

— Ох, это не ради меня, — говорит он. — А ради твоей девчонки. Она имеет право, чтобы тебя немного попытали.

Я смеюсь, ничего не могу с собой поделать. Он абсолютно, блять, прав. Если он сварит мне мозги, это и близко не искупит того, что я с ней сделал. И даже если я признаюсь, это не меняет того факта, что я бы сделал это снова, просто ради шанса заставить ее полюбить меня.

— Каппу забыл, — говорю я.

Грейсон ухмыляется мне сверху вниз.

— Ты заслуживаешь еще одной меры моего уважения, Чемберс.

Когда электричество проходит по моему телу, я наблюдаю, как тусклый свет торшера мерцает на потолке. Считаю секунды. Считаю до тех пор, пока вызванные судороги не искажают форму чисел перед моим мысленным взором.

Я теряю сознание.

Когда мучения заканчиваются, я с трудом открываю глаза. Мои веки отяжелели. Тело, словно быстро всплывает из глубин океана, пытается восстановить равновесие. Тошнота сжимает желудок с острым позывом к рвоте.

Я поворачиваю голову и наклоняюсь. Внизу стоит ведро.

Слишком сонный и сбитый с толку, чтобы думать о полном освобождении, я плюхаюсь обратно на каталку и жду, пытаясь связать предложение, не заплетаясь в речи.

Услышав звук его шагов, я говорю:

— Я немного оскорблен, что ты не устроил для меня одну из своих тщательно продуманных ловушек.

Грейсон берет со стола скальпель.

— Не каждый должен быть особенным.

Я медленно моргаю. Мое тело — вялая лужица размокших костей. Думаю, мне следует считать его великодушным, поскольку он не поднимал напряжение выше двухсот. У меня все будет болеть, мышцы покроются синяками, мозг будет работать вяло, но я восстановлюсь меньше чем за сутки.

— Просто помни о времени, Чемберс. С моей помощью, следить за ним будет проще, — он использует скальпель, чтобы срезать кожаную манжету с моей лодыжки. Затем разрезает штанину.

Когда я пытаюсь пошевелить ногой, замечаю болезненность в икре. Грейсон кладет скальпель в мою раскрытую ладонь. Мои пальцы обхватывают прохладную сталь.

— Я внес несколько изменений, пока ты спал, — говорит он. — Думаю, ты оценишь особую деталь, которую я разработал специально для тебя.

Смятение окутывает мою голову, как пушистое одеяло, прямо из сушилки, горячее и потрескивающее от статического электричества. Я сжимаю инструмент слабыми мышцами, желание сесть борется с желанием упасть в обморок.

Когда Грейсон направляется к двери, я встречаю его холодный взгляд.

— Семи дней мало, — говорю я.

Остановившись в дверях, он оглядывает мою пустую лабораторию, затем лезет в карман и достает USB-флешку. Мою флешку. Единственный чип памяти с записанным составом для моей процедуры.

— У тебя есть две недели, — соглашается он. — Но я заберу это, — он машет флешкой, — в качестве страховки. Око за око.

— А если я этого не сделаю?

Черты его лица остаются бесстрастными.

— Я выпотрошу тебя и скормлю внутренности моей любимой рыбке.

Я оставляю за ним последнее слово. Когда он исчезает из комнаты, я поспешно использую скальпель, чтобы перерезать путы. Оказавшись на свободе, я оглядываюсь вокруг, убеждаюсь, что я все еще один, затем ненадолго закрываю глаза, чтобы собраться с духом. Разрываю штанину до конца по шву, чтобы осмотреть ногу, и у меня тут же сводит желудок.

— Господи Иисусе…

Тиканье, которое я слышал, было не в моей голове; это не какое-то подсознательное, бредовое проявление. Это чертовски реально. У него были часы. Он принес их сюда, знал, чем все закончится.

Циферблат от старинных карманных часов «Ролекс» пришит к самой мясистой части моей икры.

Чертовы часы вшиты в мою ногу.

После того, как первоначальный шок проходит, я осматриваю дальше. Похоже, он использовал тонкую серебряную проволоку 30-го калибра. Несмотря на мое негодование, я оцениваю детали. Часы «Ролекс» — это классика. Тонкая цепочка из чистого серебра обернута вокруг часов и припаяна к корпусу, создавая узор, по которому он продевал провода через звенья цепочки.

«Салливан в прошлой жизни был сварщиком», — вспоминаю я, осторожно дотрагиваясь до «Ролексов». Нога горит при малейшем нажатии, а вибрация тикающих секунд действует на нервы.

Вот же больной ублюдок.

ГЛАВА 30

ВЫХОД ИЗ ТЕНИ

БЛЕЙКЛИ

Пот стекает по моей щеке. Тыльной стороной руки я убираю влажные волосы со лба, поднимаю кулаки и ударяю по боксерской груше.

Я обернула руки специальными бинтами, какие используют бойцы ММА. Они лучше подходят для тренировок по джиу-джитсу. Ведь я же не буду надевать боксерские перчатки, когда буду драться с Алексом. Лучше привыкнуть к минимальной защите рук.

Я хожу в этот зал уже более шести недель. Он находится недалеко от моего лофта и в это время дня почти пустует. Я всегда остаюсь позже своего тренера. Мой перелет из Сан-Франциско занял семь часов с пересадкой в Атланте, что дало достаточно времени подумать.

Лондон верит, что Алекс найдет меня — но вопрос в том, когда.

Я пинаю грушу, представляя пах Алекса, представляя момент, когда он встанет передо мной, и что я буду делать, чтобы уложить его. Нельзя колебаться. Однажды я совершила ошибку, недооценив его, и он воткнул иглу мне в шею.

На этот раз, когда он появится в моей жизни, я не дам ему шанса.

Я занялась боевыми искусствами, чтобы выбросить из головы вопросы, действительно ли Алекс умер. Потом мне понравилось овладевать этим навыком. Нравилось осознание того, что я могу отбиться и защитить себя физически там, где я эмоционально ослаблена, и это придает сил.

Теперь я понимаю, почему женщины посещают занятия по самообороне.

На настенных телевизорах крутится какая-то новостная программа, в нижней части экранов бежит полоска текста о срочном сообщении про рост цен на топливо.

Я понятия не имею, что происходит в мире в целом. Раньше частью моей работы было следить за текущими событиями, разговаривать со своими клиентами и целями, знать, как увеличение затрат повлияет на каждую работу.

Теперь я намеренно избегаю новостей. Раздражает, как все эти ужасные истории и трагедии влияют на меня. Я постоянно борюсь со своим внутренним смятением, чтобы держать свои эмоции под контролем. Мне не нужно лишнее волнение.

Я поправляю наушники, в которых играет музыка. Такое странное явление в последнее время, — я действительно слушаю музыку во время тренировок. Хотя никогда раньше этого не делала. Но когда мое сердце трепещет в груди, а голова гудит от прилива адреналина, я теряюсь в ощущениях.

Мой кулак сильно ударяет по боксерской груше, и та раскачивается из стороны в сторону. Я снова повторяю свою рутину, мой разум хватается за любое отвлечение, чтобы откинуть единственную мысль, которая позволила мне поспать всего несколько часов.

Мне приснился кошмар, в котором объекты моей мести начали умирать друг за другом.

Я бью грушу и на полчаса теряю самообладание. У меня сводит кулаки, когда я представляю лицо Алекса. Помню тот момент в темном лесу, когда я пыталась убежать, а он блокировал меня умелыми приемами джиу-джитсу. Я помню шок, который испытала от его предательства.

Не только предательства в целом, связанное с похищением и вторжением в мою личную жизнь, но и двуличие, мастерский способ, которым он замаскировал свою жизнь под абсолютную ложь, вводя меня в заблуждение.

Я стону и сильнее ударяю по груше, выплескивая агрессию, которая, кажется, никогда не кончится. Это как постоянный раздражающий зуд под кожей. В какой-то момент музыка отключается, а мой телефон издает звуковой сигнал.

Я опираюсь на грушу, с трудом дышу, пытаясь выровнять сердцебиение. Снимаю наушники и бросаю взгляд на свою сумку. На моем телефоне уведомление. Я снимаю перчатки и вынимаю наушники, прежде чем открыть вкладку с новостями.

Мурашки страха пробегают по моей шее. Я узнаю имя в объявлении: Рейли Стаффорд.

Рейли был одним из моих первых целей. Он был плохим парнем, заслуживал мести, которую я устроила ему от имени клиента.

Теперь он мертв.

Его тело обнаружили за винным магазином. Бумажник с деньгами пропал. Обуви нет.

Двенадцать ножевых ранений в туловище.

Безумный смех срывается с моих губ. Я бормочу проклятие и срываю бинты с рук.

Поскольку большая часть моего внимания была сосредоточена на подтверждении того, что Алекс жив, я не подумала о том, что он установил связь между мной и убийством Эриксона.

И что будет, если он догадался.

Алекс больше не прячется. Он зовет меня. Хочет, чтобы я знала, — это он выбирает мои цели. Они убиты также, как Эриксон; это откровенное послание прямо мне — его извращенный способ сказать, что он знает.

Для него это… прелюдия?

Что-то вроде извращенной игры в прятки?

Я опускаюсь на скамейку и запускаю пальцы в волосы, опираясь локтями на колени. Смотрю на кафельный пол.

Раньше у меня редко возникали сомнения. Нет, у меня никогда не было сомнений. Я всегда знала, о чем думают мои цели и как к ним получить доступ. Черт возьми, я и раньше выслеживала сталкеров и расставляла изощренные ловушки для мести.

Хочется верить, что я могу читать мысли Алекса, что я пришла к пониманию его больного, безумного мозга — но правда в том, что мои эмоции заставляют сомневаться в нем, в нас… во всем.

Он всегда был не в себе. Но у него была цель. Его система убеждений — какой бы ущербной она ни была — не давала ему полностью потерять связь с реальностью. Я всегда видела крупицу здравомыслия в его глазах, даже когда он боролся с тем, во что верил, и со своими моральными ориентирами.

Но какая у него цель сейчас? Зачем он это делает?

И тогда я решаю, что мне все равно.

Пытаться разгадать работу мозга сумасшедшего — само по себе безумие.

Все, что я знаю наверняка, это то, что Алекс устраивает шоу и привлекает внимание. Он даже не прячет тела. Он хочет, чтобы я знала.

Но я не единственная, кто сможет сравнить.

Череда убийств состоятельных финансовых консультантов и богатых придурков одним и тем же способом указывает на возможную связь. Это огромный красный флаг — наверняка уже идет расследование.

Я не хочу, чтобы власти поймали Алекса.

Он мой.

Я жду, когда он придет ко мне.

Встаю и хватаю свою сумку, направляясь в раздевалку, чтобы принять душ и переодеться. Раздеваюсь и встаю под теплую струю, говоря себе, что привыкну принимать душ в общественном месте.

Поскольку трое из моих предыдущих жертв были убиты, детективы, возможно, признали это делом о серийном убийце. Это вызовет еще больший ажиотаж. В конце концов, они сузят подозрения настолько, что моя личность всплывет на их радаре.

Кто-нибудь придет задавать вопросы.

Я постоянно спрашиваю себя, что бы сделала Блейкли. Прямо сейчас мне нужен ее бесстрашный склад ума. Чтобы хоть какая-то ясность пробилась сквозь всю мою эмоциональную чушь и нашла ответ.

Я выключаю душ и вытираюсь полотенцем, зная, что у меня больше нет времени.

Чем дольше я испытываю эти чувства, тем сильнее они начинают приживаться ко мне. Я не ученая, но почему-то мне кажется, что со временем исправить нанесенный ущерб будет только сложнее.

Возможно, даже сейчас уже слишком поздно.

Несмотря ни на что, я должна попытаться. Был момент, одно-единственное мгновение, когда я подумала, что Алекс пришел в себя. Когда он отпустил меня. Он испепелил свой эксперимент. Он признал свою вину за жизни, которые отнял.

В той темной комнате была вспышка здравомыслия.

Я не знаю, что с ним случилось, но неуравновешенный человек не разрабатывает стратегию по уничтожению всего, за что боролся. Либо его действия там, в хижине, были частью более масштабного плана, либо что-то внутри него изменилось.

Как только эта мысль приходит мне в голову, я чертыхаюсь. Я была так одержима его поиском, исправлением своего собственного мозга, что мне даже в голову не пришло, что он может установить связь между убийством Эриксона и своим лечением.

Тогда я сказала Алексу, что он потерпел неудачу, что я та же бесчувственная психопатка, которую он привел в ту хижину в лесу. Его неудача вкупе с моим отказом довели его до крайности. По крайней мере, именно так я восприняла его уничтожение часов и пожар в хижине.

А возможно, он просто хотел освободить меня. Чтобы я поверила, будто он погиб в огне.

Но потом появились новости об убийстве Эриксона.

Я не рассчитывала, что этот чересчур умный ученый догадается, почему я это сделала.

Это ведь не был несчастный случай. И не самозащита.

Мной овладел приступ неконтролируемых эмоций, и единственным выходом было вонзить складной нож в мерзкого хулигана в переулке.

Действие, предпринятое сгоряча.

А психопаты не совершают преступлений на почве страсти.

Я покидаю студию с новым волнением, преследующим меня по всей дороге.

Лондон была неправа. Алекс не найдет меня; он уже нашел. Все это время он наблюдал за мной, изучал, анализировал свой объект.

Каждый раз, когда я чувствовала на себе чей-то взгляд и сомневалась в своем здравомыслии, это он был рядом.

Он пытался воссоздать результат и доказать свой успех во второй раз, подвергнув процедуре самых известных психопатов из моего списка мести.

Он был так близок ко мне все это время.

И он оставлял тела на своем пути. Терпел неудачу. Он не может повторить свой результат.

Если я хочу, чтобы он проявил себя, надо заставить его выйти из тени.

Надо пригрозить тому, чего он желает больше всего. Его успешному объекту. Его доказательству того, что лечение сработало.

Мне.

ГЛАВА 31

ФИЗИКА

БЛЕЙКЛИ

Интересно, Алекс нашел меня так же?

Он сначала создал базу данных психопатов и сузил свой круг отбора по таким параметрам, как физические данные, сложность похищения, способность к сексу? Он преследовал меня несколько дней или недель, потом пошел за мной в тот ночной клуб, имея уже готовый план?

Или все это было случайностью, что мы оказались там в одно и то же время, какой-то извращенной шуткой темных богов?

Сидя на металлической скамейке, я низко натягиваю панаму на глаза и смотрю в свой телефон, периодически поднимая взгляд, чтобы посмотреть на здание через дорогу. Я уже бродила по этому месту раньше. Когда согласилась на месть для Аддисин Майер, я начинала именно здесь, возле пиццерии напротив ее таунхауса.

Аромат свежего теста и соуса маринары наполняет воздух, перенося меня на два года назад, когда я была девушкой, которая охотилась на незнакомцев. Ради денег. Ради острых ощущений.

Чтобы держать Алекса в неведении, я не возвращалась к себе в лофт. После инцидента с Эриксоном я уже отключилась от сети, пользовалась одноразовым телефоном и избегала Wi-Fi. С тех пор я залегла на дно, расплачивалась только наличными, так что было нетрудно найти дешевый отель и затаиться на пару дней.

Затем я начала разрабатывать стратегию, как найти его.

Что я знаю: Алекс нацелился на мои объекты мести. Что я могу предположить: если он работает по моему списку, выбирая психопатов с наибольшим количеством баллов, тех, кого я считаю наиболее заслуживающими мести, то логично предположить, что он захочет Аддисин.

Изначально я думала, что Алекс пропустит это имя в списке, учитывая, что она женщина. Но меня же он похитил и пытал, не так ли? Какая-то стыдливая и явно извращенная часть меня, возможно, даже ревнует при мысли о том, что он будет ставить над ней опыты. Это безумие. Но трудно себя контролировать, когда все так запутано.

Взяв на себя ответственность и проникнувшись мышлением женщины, которой я когда-то была, я узнала последние новости о местонахождении Аддисин. О ее работе. О ее любовных связях и друзьях (или их отсутствии). О семье. Я влезла в свою старую шкуру и опробовала ее, внесла изменения и начала наблюдать за целью, ожидая момента, когда Алекс покажет лицо.

На самом деле, трудно следить за двумя людьми одновременно.

Ты постоянно отвлекаешься, беспокоишься, замечаешь всех вокруг, и всё кажется подозрительным. Потому что, пока я пытаюсь поймать Алекса, преследующего Аддисин, есть шанс, что он поймает меня.

Но за последние сорок восемь часов произошло нечто любопытное. После того, как я погрузилась в знакомую рутину, притворяясь самой собой, я почувствовала жажду погони. Вместо того, чтобы бояться выброса адреналина, страшась любых обостренных эмоций, я поддалась порыву.

Раньше я переступала опасную черту, проникая в свою бесчувственную оболочку.

Теперь я чувствую все.

Ощущаю нервный трепет, подойдя слишком близко к цели. Эйфорический кайф, обнаружив деталь, которую пытаются скрыть. Даже тревожное отчаяние от завершения работы.

Если честно, это дразнит… и вызывает привыкание.

Я никогда не могла понять, почему люди так безрассудно рискуют только для того, чтобы их поймали. Как у большинства моих клиенток, их мужья спали с секретаршами, зная, что их, скорее всего, раскроют, они рисковали своим браком и карьерой.

Я начинаю жить на том уровне, который раньше был невозможен. Даже могу понять, почему люди обманывают — почему их привлекает опасность. Почему они постоянно ищут ее, несмотря на угрозу разрушения жизни.

Я даже могу понять, почему Аддисин Майер такая, какая она есть. Почему два года назад она предала лучшую подругу, трахнувшись с ее женихом. О, это не единственный промах Аддисин, иначе она не заняла бы первое место в моем списке. Этот грех просто оказался переломным моментом для Мии, моей клиентки в то время, которая обратилась ко мне, подвергнувшись жестокому обращению со стороны Аддисин.

Аддисин была серийной воровкой. Все женщины знакомы с такой особой. По крайней мере, у большинства моих клиенток была такая «подруга», или они с такой работали, либо были наслышаны.

Как нарциссическая психопатка, которая считала себя центром вселенной, она завидовала, пытаясь забрать все себе. Аддисин была ужасной. Привлекательная, да, но она использовала свою внешность как оружие, нацеливаясь на влиятельных мужчин и наживаясь на них.

Она разрушала семьи. Карьеры. Она была разлучницей из ада.

И она буквально подпитывалась сломленными жизнями.

Она получает удовольствие от причинения боли. Не столько от физических страданий; она предпочитает психологическое разнообразие. Она любит ломать людей морально, оставляя их безнадежными. Только когда ее жертва абсолютно разбита, она готова двигаться дальше.

Но в ее прогнившем сердце было особое место для Мии. Все, что было у Мии, Аддисин хотела себе. Она была так хороша в своих манипуляциях, годами травила свою подругу газлайтингом, заставляя ее поверить в нелепую ложь типа: «Ну, разве это не хорошо, что я показала тебе, кто он на самом деле, пока ты не вышла за него замуж?»

Звучало нелепо, даже для меня тогдашней. Я не понимала, как кто-то мог купиться на такую откровенную чушь. Но… чувства, эмоции. Эти чертовски сложные дела сердца, которые не дают прислушаться к мозгу.

Никто не хочет верить, что люди в их жизни по-настоящему злые.

Такой была моя клиентка, пока Аддисин не заигралась, и обезумевший от горя бывший жених-изменщик Мии не покончил с собой из-за грязной интрижки.

Для Мии обида превратилась в боль, а боль стала гневом. Гнев мутировал в бурлящую ненависть.

Когда она наняла меня, она хотела, чтобы Аддисин была изуродована.

Конечно, тогда у меня были твердые правила, запрещающие убивать или калечить. Поэтому, мы договорились о другом лучшем наказании для эгоистки Аддисин.

На другой стороне улицы открывается дверь таунхауса, и я наблюдаю, как моя цель выходит из здания.

Я жду, пока она доберется до пешеходного перехода, осматривая каждую витрину магазина, угол и переулок, в надежде увидеть Алекса, прежде чем беру свою чашку с кофе и начинаю преследовать Аддисин.

Я сохраняю дистанцию, оставаясь почти в квартале позади нее, пока она идет по тротуару к месту назначения. Раньше у нее была высокооплачиваемая карьера декоратора интерьеров. Один из путей, которым она пользовалась, чтобы охотиться и соблазнять женатых мужчин. После того, как я разрушила ее репутацию с помощью хорошо продуманного плана мести, она теперь живет скромной жизнью помощницы в собачьем питомнике.

Она не изуродована физически, как хотела моя клиентка, но никчемная жизнь столь же эффективна. Когда гуглишь имя Аддисин, всплывает множество веб-сайтов. Каждый раз, когда проводится проверка ее биографических данных, предоставляется сфабрикованный отчет с подробными сведениями о жизнях, которые она разрушила. Подробный каталог людей из ее личного списка жертв. Медицинское заключение о ее обширном списке заболеваний, передающихся половым путем. Вместо уголовных преступлений и мелких проступков я создала резюме специально для Аддисин, чтобы любой работодатель увидел ее фотографии в различных компрометирующих позах — такие же она хранила в своем телефоне, чтобы шантажировать своих жертв.

И в довершение всего я запрограммировала бота, который, независимо от того, сколько раз она платит за удаление информации или меняет свое имя, все кодируется заново из-за ее номера социального страхования.

Ей трудно найти приличную работу, но в современном обществе, где все живут онлайн, Аддисин практически не может даже назначить свидание, не говоря уже о том, чтобы соблазнить чьего-либо мужчину.

Может быть, однажды она решит полностью сменить свою личность, но пока она смирилась со своим скромным местом в этом мире.

Когда я размышляю про себя, пытаясь проанализировать свои чувства к Аддисин и то, что я с ней сделала, задаюсь вопросом, должна ли я испытывать угрызения совести за то, что довела план мести до крайности и не дала ей шанса на искупление. Но все, что я чувствую, — это удовлетворение от того, что даже два года спустя она все еще платит за свои грехи.

Я постаралась замести следы, чтобы никто не смог связать меня с ней — но всегда находится кто-то сообразительнее. И если ее убьют, она станет частью расследования, которое потенциально может привести прямо ко мне.

Это еще одна причина, по которой я решила преследовать Аддисин в надежде найти Алекса. Он не может зайти так далеко. Я отбуду свой срок за Эриксона, когда придет время, но не собираюсь отвечать за преступления Алекса.

Я провожу большую часть дня, читая триллер на своем телефоне, мотаясь по кофейням и барам, одновременно следя за повседневной жизнью Аддисин. Спустя два дня начинаю волноваться и нервничать из-за того, что выбрала не тот объект.

Где Алекс, черт возьми?

Именно это разочарование и сомнения почти заставляют меня отказаться от Аддисин. Но, следуя за ней в клуб, я решаю, что немного выпить и унять жжение, — не самая плохая идея. Потом начну с чистого листа. Перейду к следующей цели в списке.

Я одеваюсь в черную маечку и джинсы, сдержанно, но гармонично. Перекидываю свою маленькую сумку через плечо. Снимаю панаму и решаю волосами прикрыть часть лица. Но на самом деле, в такой темной и оживленной атмосфере, как клуб, где большинство посетителей нетрезвы, никто не присматривается слишком внимательно к деталям лица.

Помня об этом, я всегда держу в руке напиток и медленно прихлебываю. Хочется, чтобы теплое, успокаивающее жжение притупило остроту напряжения, но мне нужно оставаться начеку.

Отклоняю несколько предложений потанцевать. Я здесь не для того, чтобы отвлечься сексом. У меня не было секса с той ночи на утесе у водопада с Алексом, и мысль о близости с другим человеком вызывает чувство…неправильности.

Рассуждая рационально, я избегала физического акта из страха испытать те же самые обостренные и разорванные эмоции. Боялась потерять себя до глубины души. Боялась, что эта связь принадлежит только Алексу.

Струйка ярости закипает в моих венах.

Как я должна понимать себя и свои чувства, если не проверю теорию?

Я не могу всегда притуплять эмоции. И не могу жить в страхе из-за своих чувств к Алексу.

Допиваю остатки коктейля и оставляю Аддисин кружиться с каким-то неудачником возле бара. Я быстро осматриваю мужчин поблизости и подхожу к одному с милой улыбкой и приятным телосложением.

— Ты подходишь, — говорю я, хватая его за яркую рубашку на пуговицах и таща на танцпол.

Он не протестует, когда я поворачиваюсь к нему спиной и прижимаюсь к его телу, эротично вращая бедрами, пока клубы дыма заволакивают воздух вокруг нас.

Я кладу его руки себе на бедра и прижимаюсь задницей к его паху, позволяя горячей порции алкоголя подпитывать мои действия.

Не думай. Не думай об Алексе. Не думай об эксперименте. И о гребаных чувствах.

Ни о чем.

Только порыв и плотская потребность.

Прижимая сумку к бедру, я поднимаю руки и обхватываю парня за плечи, покачиваюсь в такт ритму. Раньше мне нравилось танцевать. Хорошо, что нравиться до сих пор. Может быть, даже больше. Музыка — это живая сила, она проходит через мой организм подобно электрическому разряду. Я чувствую каждый интенсивный удар, пронзительную октаву, трогательную лирику.

Акт соблазнения придает сил. У меня это хорошо получается; я изучила, чего хотят мужчины и женщины, и знала, как их завлечь. Поворачиваюсь лицом к своему партнеру по танцу, игнорируя самодовольную улыбку на его лице, и вместо этого сосредотачиваюсь на своем удовольствии.

Где-то внутри меня пульсирует тупая боль сомнения — в глубине души я ощущаю истину, что я хочу другого, что это не идет ни в какое сравнение с тем, что я испытала тогда. Но закрываю глаза, сосредотачиваясь на потоке эйфории, проходящем через мое тело. Я запрокидываю голову, когда меня захлестывает это ощущение.

Парень проводит рукой по моей заднице, и я стараюсь не отшатнуться. Хватаюсь за его рубашку и вызывающе изгибаюсь всем телом, крепко держась, как будто у меня нет выбора, как будто это мое гребаное спасение.

Я чувствую прикосновение теплого тела сзади. Игнорируя порыв посмотреть, оттолкнуть, остаюсь в моменте. Сильные руки обхватывают меня за талию, и по коже пробегает электрический разряд. Я откидываюсь на незнакомца, когда его рука целенаправленно проводит по моему бедру и проскальзывает между моих ног.

Я — разжигающийся огонь. Туманный дым создает навес над нами, окутывая коконом и соединяя наши тела воедино. Я теряю самообладание от ощущения, как его пальцы впиваются в мою майку, чтобы прижать меня крепче.

Если не начну действовать сейчас, у меня сдадут нервы. Открываю глаза и прижимаюсь к парню.

— Поцелуй меня, — требую я.

Его темные брови сходятся в замешательстве, и я понимаю, что он не слышит меня из-за музыки. Прежде чем я успеваю поддаться импульсу, чья-то рука обхватывает мою шею сзади. Пальцы скользят по моей челюсти и поворачивают мое лицо вбок. Затем я чувствую прикосновение губ к своему уху.

Аромат сандалового дерева взбудораживает все внутренности.

Мое тело замирает. Сердце сжимается в груди до боли.

— Я скучал по тебе, моя богиня, моя Пейто, — шепчет он, его дыхание щекочет раковину моего уха. — Не устраивай шоу.

Его рука обхватывает меня за талию, удерживая в клетке, предвидя мою реакцию на бегство.

— Она была силой, — говорю я, повторяя мысль, которую высказывала ранее. — Не богиней.

Парень впереди понимает намек на то, что я им больше не интересуюсь, и уходит к другой девушке. Оставляя нас с Алексом наедине в клубах дыма и напряжения.

Мигание стробоскопов замедляется в такт нежному ритму хаус-музыки, пока не превращается в тихий рев в моей голове.

— Я так мучался, находясь вдали от тебя, — говорит Алекс.

Его голос — призрачный шепот из могилы. Мои кошмары и фантазии сталкиваются. Я закрываю глаза, кожа пылает. Во мне бушует буря эмоций, и все, что я могу делать, это раскачиваться в его объятиях.

Я была права… и Лондон тоже.

Я выследила его, и он нашел меня.

— Почему в ночных клубах ты никогда не можешь устоять передо мной? — спрашиваю я.

Он нежно зарывается лицом в мои волосы, откидывая пряди в сторону и запечатлевая нежный поцелуй у меня за ухом.

— Никто не может устоять перед тобой, Блейкли. Но будь я проклят, если буду стоять в стороне и смотреть, как другой мужчина прикасается к тому, что принадлежит мне.

Я своей рукой накрываю его, ногтями впиваясь в кожу. Он не реагирует. Вместо этого он крепче сжимает меня и уводит нас подальше от толпы, в более уединенную часть клуба.

Паника разливается по моим венам, кровь бурлит. Логика борется с моими хаотичными мыслями, пока я пытаюсь вспомнить план.

Больше, чем любые пытки, которым Алекс подвергал меня, я ненавижу слабую и неуверенную девушку, в которую он превратил меня.

Поэтому я позволяю трогать себя. Прижимаюсь к нему и чувствую каждую частичку его тела. Провожу руками по его плечам и груди, бедрам в поисках какого-нибудь оружия или шприцев. Когда поднимаюсь вверх по его телу, он сжимает мои бицепсы.

Сверлит меня своими убийственными голубыми глазами. Его пристальный взгляд проникает прямо сквозь мою кожу.

— Я пришел сюда не для того, чтобы причинить тебе боль, — говорит он, понимая, что я делаю под видом соблазнения.

Я выгибаю бровь.

— Просто проверяю, — насмешливо говорю я, напоминая ему о том случае, когда он пытался пронести нож на бой ММА. Мой взгляд перемещается на повязку вокруг его руки.

Он замечает мой интерес.

— Последствия огня, — в его тоне сквозит двусмысленность.

Он отводит нас в сторону кабинки ди-джея, где прижимает меня спиной к стене. Кладет ладонь у меня над головой, прижимается к моему телу, как будто мы просто ведем увлекательную беседу.

Я изучающее смотрю на Алекса. Он одет в джинсы и серую рубашку на пуговицах с длинными рукавами. Практически сливается с остальными. Алекс всегда умел хорошо прятаться.

Его волосы стали длиннее. Нечесаные и спадают ниже ушей. Ненавижу, что мне кажется это сексуальным. Его телосложение немного изменилось; более подтянутое, как будто он тренировался так же усердно, как и я, готовясь к воссоединению.

Он подносит забинтованную руку к моему лицу, его пальцы замирают, затем он касается прядей, выбившихся из прически.

— Я рад, что ты оставила волосы светлыми, — говорит он.

— Во что мы играем, Алекс? — я перехожу к сути.

— Между нами нет игр, — он восхищенно поглаживает прядь волос. — Просто встреча тел, которые оказывают равное воздействие друг на друга, вызывая обмен импульсами, энергией, — он двигается ближе, чтобы продемонстрировать свою точку зрения. — Проще говоря, столкновение.

И правда. С самого первого момента нашей встречи мы врезались друг в друга.

— Это физика, — продолжает он. — И ты — единственное тело, с которым я хочу столкнуться. Ты — сила, моя сила. Олицетворение мощи и необузданной энергии.

Я выдерживаю его проницательный взгляд, пока клубные басы вибрируют вокруг нас.

— Ты уничтожил свою богиню, Алекс, — говорю я. — Ты убил ее душу. Сломал. Теперь восстанови ее.

Я должна чувствовать себя глупо, говоря загадками, но с Алексом можно только так. Надо убедить его отменить процедуру, и надеяться, что он не причинит мне больше вреда… потому что какой у меня выбор?

Я либо позволю ему потенциально поджарить мой мозг, либо буду вечно жить в ловушке в этом аду.

А этого я сделать просто не смогу. Так или иначе, все должно закончиться.

— Нет, ты идеальна, — говорит он, проводя пальцами по моей шее. — Сейчас у тебя идет кровь, ты чувствуешь рану. Воплощаешь каждую до боли прекрасную эмоцию. Ты гораздо больше, чем богиня, ты — то, чему завидуют богини.

На мгновение у меня перехватывает дыхание, затем я стряхиваю оцепенение. От нетерпения мои руки сжимаются в кулаки, я сдерживаю желание его избить.

Он подтвердил, по крайней мере, одно мое подозрение; он преследовал меня. Он видел, как я борюсь сама с собой. Но сейчас я не чувствую ничего, кроме жгучего гнева и непреодолимого желания причинить ему боль.

Его большой палец касается моей нижней губы, и в глубине его глаз горит темный голод.

Отворачиваюсь.

— Так ты хочешь сказать, что понятия не имеешь, как изменить процедуру? — я издевательски смеюсь, зная, что это ранит его самолюбие. — Что же это за ученый, который не знает, как отменить свое собственное лечение?

Он сжимает мою челюсть и прижимает мое лицо к своему, оставляя синяки.

— Я знаю, что ты делаешь. Эта заезженная пластинка не заиграет. Даже если бы был какой-то способ обратить процесс вспять, я бы никогда этого не сделал.

Я облизываю губы и улыбаюсь.

— Помнишь, в чем я поклялась? Твоя процедура не повредила ту часть моего мозга, которая жаждет мести.

Его губы растягиваются в дьявольской ухмылке, рука скользит вниз, чтобы обхватить мое горло, и я вижу в нем хищника, с которым никогда раньше не сталкивалась.

— Мы можем драться, — говорит он, — или можем трахаться. Выбирай сама. Ты же искала меня. Лично я предпочитаю последнее, но хочу ощущать твои руки на своем теле любым способом.

Дурные предчувствия пронизывают мой позвоночник. Это не тот Алекс, которого я оставила в горящей хижине.

Когда я не отвечаю, он предупреждающе сжимает меня крепче, его прикосновение воспламеняет мою кровь, как горящая спичка керосин. Он двигается и нежно целует меня в челюсть, проводя языком по коже. Мое тело восстает и сдается одновременно, сбивая с толку.

— Теперь, когда есть возможность, я хочу сделать с тобой так много вещей… заставить тебя чувствовать, — его слова опаляют кожу.

Мои веки закрываются, как будто я могу отгородиться от него, отключить рецепторы. Когда он отстраняется, я стоически открываю глаза.

— Ты изменился, — говорю я.

Черты его лица темнеют, когда он холодно оценивает меня.

— Вот что делает любовь. Ты изменила меня, сделала другим человеком.

Любовь.

Это слово в его устах — оружие.

Из всех стихотворений и сонетов, которые я читала, я ни разу не представляла себе влюбленного героя, пытающегося уничтожить объект своей привязанности. Я никогда не понимала, что читаю, ни глубоко, ни на интуитивном уровне.

Но, возможно, эти писатели никогда не поймут, что я ощущаю, когда смотрю в глаза Алексу. Может быть, есть какой-то более глубокий уровень любви, который выходит за рамки стихов и сонетов. Темная любовь, которая настолько сводит с ума, что ты жаждешь уничтожить то, что любишь, лишь потому что очень сильно хочешь.

Такая любовь, что не оставляет выбора.

Но не та, о которой кричат рыцари в сияющих доспехах.

Видимо, вот каково это — когда тебя любит злодей.

— Ты тоже изменилась, — говорит он, благоговейно поглаживая большим пальцем мой подбородок. — Поэтому я должен был быть лучше, стать чем-то большим ради тебя.

Я не знаю, на что похожа настоящая любовь, мне не с чем сравнить. А знает ли кто-нибудь по-настоящему, раз уж на то пошло? Но если это любовь… значит, это мерзкая болезнь.

Клуб освещается тускло-голубым светом. Мой взгляд прикован к участку кожи возле его глаза. Я тяну руку и провожу пальцами по его виску, ощущая грубый шрам. Отодвигаю его волосы в сторону, смотря на поврежденную кожу. Рана свежая.

Моя грудь сжимается, воздух покидает легкие. Я узнаю следы от ожога, потому что у меня такие же. Опускаю руку. Мой разум погружается в темноту.

Он хватает меня за запястье и удерживает руку. Затем его пристальный взгляд задерживается на шраме вдоль моего виска.

— Одинаковые шрамы, — говорит он. — Нам тоже нужно сделать татуировки.

— Ты сделал это с собой? — спрашиваю я с явным отвращением в голосе.

В его глазах появляется хитрое выражение.

— Меня навестил твой друг Грейсон, — говорит он мне на ухо, его рука сжимает мое запястье до боли. — Знаешь, сразу после того, как ты встретилась с его психологом.

Рев наполняет мои уши, музыка приглушается до глухого пульса.

Лондон.

Слишком много мыслей теснится в моей голове, но одна выделяется: я сказала Лондон, что Алекс убийца.

Алекс рассматривает меня, черты его лица теряют прежнюю резкость.

— Все в порядке, — говорит он, опуская голову, чтобы встретиться со мной взглядом. — Я прощаю тебя. Я виноват, что не был рядом с тобой.

Он читает неправильные эмоции на моем подавленном лице. Я не чувствую раскаяния; я в шоке.

Лондон намеренно солгала мне. Сидя напротив меня и глядя мне в глаза, она знала, что Грейсон уже разыскивает Алекса. Она знала больше того, что я ей сказала, и…

— Они знают об Эриксоне?

Алексу не требуется много времени, чтобы уловить ход моих мыслей. Внезапно наваждение исчезает из его глаз, и он смотрит на меня с ясным пониманием.

Он наклоняется, чтобы сказать мне на ухо:

— Знают. Но они не знают, кто из нас его убил.

Мне требуется мгновение, чтобы переварить эту информацию, прежде чем я посмотрю Алексу в лицо. Грейсон подверг Алекса своим собственным пыткам, как и утверждала Лондон. Но он оставил Алекса в живых, что для него несуразно.

И Алекс нашел меня. Не потому, что он преследовал одну из моих целей, а потому, что он искал меня.

Внезапно я чувствую себя в ловушке.

Оглядываю сверкающий клуб, опасаясь каждой пары глаз, которые смотрят в нашу сторону.

Лондон могла ослабить меня. Грейсон мог убить Алекса.

Они этого не сделали.

Они чего-то хотят.

И Алекс здесь, чтобы дать им это.

Медленно поднимая руки, я обвиваю их вокруг шеи Алекса.

— Устроим шоу, — говорю я.

Он колеблется, его мышцы напряжены. Я придвигаюсь ближе к нему, подстраивая свое тело под его, каждый контур и изгиб идеально вписываются. Мои груди трутся о его грудь, от трения напрягаются мои соски, и я пытаюсь игнорировать ноющую пустоту между ног от ощущения его эрекции, прижимающейся к моему тазу.

Никогда не возникало вопроса о том, сочетаемся ли мы с Алексом физически. Его стройные мускулистые очертания подходят моему телосложению. Он сильный и может целовать меня, пока не перехватит дыхание, с ним мне так легко закрыть глаза и погрузиться в ощущения.

Он мне ближе так, как никто другой. Что чертовски сбивает с толку, ведь мое тело борется с потребностью, а разум сражается с сердцем, которое помнит, что Алекс разрушил все шансы на доверие между нами.

Но дело не в доверии, или вожделении, или даже любви.

Речь идет о том, чтобы оставаться в живых настолько, чтобы узнать, что будет дальше.

Несмотря на предательские эмоции, какая-то часть меня хочет бороться, жить. Может быть, не вопреки, а благодаря им. Дурацкая головоломка, в которой у меня сейчас нет времени разбираться.

Я запрокидываю голову и смотрю в живые глаза Алекса, освещенные кружащимися бликами и похотью.

В эту же секунду я вижу, как его сопротивление ослабевает. Его забинтованная рука обхватывает мою поясницу, а другая тянется к моему затылку, запуская пальцы в волосы.

— Блейкли… — его тон настойчивый, мое имя звучит как мольба.

Я бы хотела, чтобы этого было достаточно.

Если бы я родилась другой, возможно, так бы и было.

— Драться или трахаться, говоришь… я сделала выбор, — стискиваю его раненую руку, впиваясь пальцами в повязку.

Он отшатывается, я хватаю его за плечо и целюсь коленом между его ног.

Только Алекс ловит мою ногу, просовывая руку под колено и прижимая мое тело к своему.

Когда его глаза встречаются с моими, он улыбается.

— Предсказуемо. Может, ты не так уж сильно изменилась.

ГЛАВА 32

ОТ ВРАГОВ К ВРАГАМ

АЛЕКС

Жизнь — это дар. Но большинство думают, будто это чудесный шанс на существование. Здесь упускается самый очевидный момент, — никто не знает, что было до жизни или что будет после.

Мы начали существовать прямо посередине — в настоящем.

Отсутствие памяти — вот истинный дар.

В памяти много боли.

Когда осознаешь, что каждый день — это шанс освободиться от страдания, тогда ты можешь по-настоящему начать жить.

В противном случае это изнуряющее прошлое привязывает нас к месту, мешает рисковать. Вот почему мы можем чувствовать себя потерянными, бесцельно блуждающими, бесполезными, ожидая, когда что-то произойдет — и якобы жизнь, наконец, начнется.

Но все уже произошло. Ты здесь. Это было твоим началом.

Грейсон позволил мне выйти из квартиры, по сути, дав второй старт.

Не потому, что он пощадил мою жизнь. Или потому, что у меня появился какой-то новый смысл в существовании.

Его шанс никак не изменил моих планов. И не освободил меня от каких-либо страданий; единственное страдание, тяготящее меня, — отсутствие Блейкли.

Даже когда Мэнский ангел приставлял электроды к моим вискам, угрожая поджарить мозг, я думал только о ней.

Я пока не знаю, как изменения повлияют на нее. Мне нужно быть рядом с ней, чтобы помочь приспособиться, расти и эволюционировать.

Я должен защищать ее.

Наступает момент ясности, который отметет все страхи и сомнения, освещая причину моего существования.

Блейкли.

Она больше, чем просто ответ на мой вопрос — она моя цель.

Грейсон уже забрал одну женщину из моей жизни; будь я проклят, если позволю ему забрать другую.

Мысль о проклятии вызывает медленную насмешливую улыбку на моих губах. Если существует такое царство, как ад, то дьявол уже ждет меня с распростертыми объятиями.

Мне нечего терять.

Или предлагать, если уж на то пошло, но это не помешало мне заключить сделку с дьяволом. Сделку с моим личным дьяволом. А что еще было делать? Преследовать Грейсона с ослепляющей яростью и сражаться насмерть? Отомстить за сестру? С какой целью?

Даже если бы я думал, что перерезав ему горло скальпелем, решу свою проблему, эта обида больше похожа на далекое воспоминание, чем на потребность возмездия. Слишком многое произошло, слишком многое изменилось после смерти Мэри, и моя первоначальная причина для проекта изменилась. Теперь это больше, чем просто желание излечить.

Самые удивительные научные открытия иногда совершаются случайно.

Прекрасное новое начало.

Как сейчас мы с Блейкли, запутавшиеся в паутине насилия и палящего зноя.

Наше чудо началось со взрыва, буквального взрыва в пустоте, и потом родилась страсть и хаос.

Здесь, в моменте, как раз и происходит наш большой взрыв.

Мы были созданы в огненном столкновении, и если ей хочется сражаться и проливать кровь, тогда я перетерплю ее гнев, я буду приветствовать ее ярость, потому что знаю, что ожидает нас потом.

Держа руку на мягком сгибе ее колена, я закидываю ее к себе на бедро, соединяя нас вместе, чтобы она не смогла предпринять еще одну атаку. Честно говоря, я не удивлен и даже не обижен ее манипуляциями. Я удивлен, что она до сих пор не ударила меня электрошокером.

— Я думал, что, рассказав тебе о своих мучениях, смогу заслужить хоть какое-то сочувствие, — говорю я, толкая ее спиной к стене. Она идеально прижимается ко мне. Мы созданы друг для друга.

— Я абсолютно ничего к тебе не чувствую, — чистое презрение озаряет ее прекрасные черты. — Хотя, нет. Благодаря тебе я знаю, что такое настоящая ненависть.

Злоба, сквозящая в ее словах, посылает горячий заряд по моей коже. Я скучал по ее губам, ее прикосновениям, даже по ее язвительности. Чувствуя, как ее тело прижимается к моему, чертовски трудно держать себя в руках.

Я толкаюсь между ее бедер, все мое тело горит от желания почувствовать ее кожу на своей.

— А еще теперь ты неплохо лжешь, — говорю я, проводя своим твердым как камень членом по ее лону. — Но я читаю язык твоего тела.

Ее рука прижимается к моей груди, выражение лица искажается смесью муки и желания.

— А можешь прочитать пощечину?

Я не останавливаю ее. Из-за такой близости угол наклона неудобный, и это несильная пощечина, но она все равно ударяет сильно, из-за чего скулу жжет.

Я не отвожу от нее взгляда. Ее грудь вздымается, демонстрирую декольте. Она — воплощение греха и искушения, и я не могу перед ней устоять.

— Господи, ты даже больше на человека не похож, — говорит она.

Стробоскопы, дым, аромат ее кожи — это воздействует на все пять чувств, вызывая во мне сильную бурю. Я не человек. Нет, она изменила меня, и я больше не просто мужчина. Какой-то зверь поселился внутри и скрежещет, стремясь вырваться наружу и заявить на нее права.

Мы сцепились в этой битве вместе, она смотрит с огненной ненавистью, а я не хочу ее отпускать. Музыка — это гребаный афродизиак, манящий меня, как песня сирены, попробовать ее губы на вкус.

Кажется, она чувствует мою настойчивость, и в ее глазах расцветает веточка паники.

— Ты теряешь свою цель, — говорит она, кивая в сторону танцпола. — Аддисин уходит.

Я даже не оборачиваюсь.

— Я здесь не из-за нее.

Она не выглядит удивленной. Она умная, уже все продумала. Чтобы найти ее, я воспользовался проницательностью Грейсона и изменил процесс преследования. Я должен был предположить, что Блейкли также начнет следить за своими предыдущими целями.

Поскольку Грейсон оставил мне мало времени и буквально прикрепил к моему телу предупреждающее тиканье, у меня нет времени, чтобы тратить его впустую. Я наблюдал за двумя целями.

— Верно, — говорит она. — Я почти приревновала, думала, я единственная женщина, которую ты пытал. Но она не подходит для твоего нового проекта по убийству.

Ее глаза сверкают осуждением… Она думает, что раскусила меня. Но понятия не имеет, с чем мы столкнулись.

— Правда гораздо более шокирующая, — говорю я.

— Если ты меня не отпустишь, я устрою сцену. Клянусь, Алекс.

Я задерживаю ее еще на мгновение, взвешивая риск поцелуя, и решаю, что ночные клубы не наше место.

Без словесного подтверждения я отпускаю ее, но только для того, чтобы взять за руку. Затем направляюсь к лестнице, которая ведет в закрытую секцию, соединяющую два здания. Пока она танцевала с другим мужиком, я осматривал здание, чтобы отметить все выходы и слепые зоны.

Она не сопротивляется мне, пока что. Она хочет уединения так же сильно, как и я.

Я снимаю цепочку, закрывающую доступ к двери, замок на которой я сломал ранее. Распахиваю металлическую дверь на лестничную площадку, затем тащу ее в уединенную уборную. Бас клубной музыки эхом разносится по узкому пространству. В ушах звенит, звуки искажаются и приглушаются, пока мой слух пытается приспособиться.

Ее рука выскальзывает из моей, и я поворачиваюсь к ней лицом. В мерцающем свете флуоресцентных ламп она еще красивее. Волосы растрепались после танцев, тушь размазалась, маечка облегает ее изгибы из-за влажности.

Какие-то эмоции пронизывают ее черты, но даже после всей моей документации и анализа, зарисовок каждого выражения, изучения каждого нюанса, мне трудно их расшифровать.

Она облизывает губы, и я превращаюсь в жалкого, завистливого негодяя, наблюдая за этим жестом.

— Ты поджег гребаную хижину, — говорит она.

Я моргаю, мои мысли лихорадочно скачут, пытаясь понять, что она имеет в виду.

— Я немного обезумел, — отвечаю я. — Меня отвергла любимая.

— Это слишком драматично, тебе не кажется?

Я делаю шаг к ней.

— Я пожертвовал делом всей своей жизни, чтобы освободить тебя, — бросаю я вызов.

— А потом начал все сначала, — выпаливает она в ответ, — тайно.

Все возражения застывают у меня на языке. Логически я понимаю, что аргументы бесполезны. Я ничего не могу сказать, чтобы убедить ее в своих доводах. Я действительно похитил ее. Проводил над ней эксперименты по изменению сознания против ее воли. Я пытал ее морально, физически, и потом бросил.

И затем, когда она ощутила небольшую степень стабильности, защищенности, я лишил ее этого, возобновив эксперимент. И никогда не посвящал ее во внутреннюю работу, держа ее в кромешной тьме неведения.

Я понимаю это ощущение беспомощности. Переживал подобное каждый раз, когда терялся в своей комнате с часами. Я не хотел, чтобы Блейкли оказалась там в ловушке. Вот почему уничтожил все.

— Я злодей, — говорю я, осмеливаясь приблизиться к ней еще на шаг. — Но у большинства злодеев есть веская причина с благими намерениями. Этого просто никто не замечает.

Например, научно доказать себе, что Блейкли способна любить.

— Я узколоб, когда дело доходит до моей работы, — добавляю. — Вижу только цифры, данные. Сосредотачиваюсь только на результате… упуская то, что буквально прямо передо мной.

Она засовывает руки в карманы джинсов, расправляя плечи.

— Я видела, как ты умирал, Алекс. Я видела, как горел дом. Ты позволил мне поверить, что сгорел насмерть в том пожаре.

Я наклоняю голову, внимательно оценивая мимику ее лица. На мгновение ее брови хмурятся, раздуваются ноздри, вырывается тяжелый, болезненный вздох, который тянется вдоль изящного изгиба ее шеи. Меньше чем на полсекунды это отражается на ее лице, но я узнаю эмоцию.

Раскаяние.

Все мои стены рушатся. Ей было грустно, что я умер. Она чувствовала печаль. Даже если отказывается признавать эти чувства внутри себя, она не может скрыть их подсознательное, непроизвольное проявление.

У нее нет практики.

А я идиот. Мне не приходило в голову, как моя смерть повлияет на Блейкли. Я был так сосредоточен на результате, повторяя эксперимент, что не заметил самой очевидной вещи из всех.

Протягиваю к ней руку.

— Я не осознавал…

Она отступает. Стягивает сумку через голову и роняет ее на грязный пол.

— Никогда больше не прикасайся ко мне.

Я сжимаю пальцы в кулак и опускаю руку. Потребуется время. Но сама мысль о времени заставляет мое сердце биться чаще.

— Я не осознавал, — пытаюсь я снова, — что лечение было успешным, пока не стало слишком поздно. Я думал, если приближусь к тебе в твоей новой жизни, то прерву… адаптацию. Поэтому решил воссоздать результат с новым объектом, чтобы собрать данные.

Она издает презрительный звук.

— С объектами, Алекс. Множественное число. Это мои объекты. Из списка моих клиентов и личных заметок. Люди, которые на данный момент мертвы.

Волнение граничит с нетерпением. Они недостойны ее желанных чувств — это всего лишь образцы. Я запускаю пальцы в волосы.

— Да, как всегда, я привык к своим неудачам.

Она качает головой.

— Вот кто они для тебя. Как и я. Результаты.

— Нет, ты ошибаешься, — я хочу рассказать ей все, что чувствую к ней, хочу напомнить о нашей связи. О том, что я мог бы сколько угодно пытаться понять, почему она отличается от других испытуемых — почему она отличается для меня — как она изменила результат, мою цель и почему мне нужны эмпирические данные и доказательства.

Потому что без рациональной, здравой причины я становлюсь рабом своих чувств к ней. И ничего не контролирую.

В отчаянии я подхожу к ней и хватаю за руку, на мгновение забывая об увлечении Блейкли боевыми искусствами.

Рефлексы обостряются, она уходит из зоны моей досягаемости и вынимает руки из карманов, сжимая что-то.

— Я не уйду отсюда, пока ты не расскажешь мне правду о том, что ты со мной сделал, и как ты это исправишь.

Я провожу рукой по своим губам.

— Я же говорил тебе, что нет способа отменить лечение, — честно говорю ей. — Как только создаются новые нейронные пути, их невозможно убрать. Они не работают как выключатель. Не без повреждения клеток.

Другими словами, смерть.

— То, чему ты подверглась, — говорю я, жалея, что не могу перевести числовые уравнения в слова, — было экстремальным, так сказать. Потом…

— Я понимаю, — перебивает она. Смотрит мимо меня в зеркало, по ее лицу скользит отсутствующий взгляд. Когда она обращает свое внимание в мою сторону, я замечаю отголосок ее прежней «я». — Я лишь хочу вернуть свою жизнь, ты, безумный идиот. Я хочу вернуть себя. Если ты не поможешь, тогда между нами все кончено, Алекс. Все кончено.

Я вижу, как напрягаются ее мышцы, когда она сокращает дистанцию. Я вижу, как опускается правое плечо. За долю секунды принимаю решение не блокировать ее атаку и позволяю Блейкли ударить меня по лицу.

Удар на мгновение сбивает с толку. Челюсть принимает на себя основную тяжесть, какой бы твердый предмет она ни держала, он распределяет удар без отдачи.

Она собирается нанести еще один удар, как по боксерской груше, и я хватаю ее руку в захват, чтобы ограничить движения. Мы сцепляемся, она извивается, пытаясь ослабить мою хватку, я отказываюсь опускать ее, беру за ногу. Подхватываю ее за поясницу, чтобы она не упала на пол.

— Эмоции мешают тебе принимать решения, — говорю я.

— Пошел ты, — она бьет меня в ребра. Рефлекторно я отпускаю ее.

Она приземляется на задницу, но быстро приходит в себя, перекатываясь на бедро. Выставляет ногу и пинает меня, отчего я плюхаясь рядом.

Вырывается смех.

— Ты хорошо тренировалась.

Блейкли стонет, поднимаясь на колени.

— Я знала, что ты сталкерил меня, больной…

— Присматривал, — говорю я ей, поворачиваясь на бок и поднимая руки как раз вовремя, чтобы блокировать ее кулак. Боль обжигает мне ладонь, и я обхватываю ее запястье, сильно сжимая, чтобы заставить разжать ладонь.

Монетки падают со звоном на кафельный пол.

— Ты сломаешь себе пальцы. И мне они нравятся.

Она пытается вырваться, но я не отпускаю.

— Я старалась разбить тебе лицо, а не ломать себе пальцы.

Ловлю ее другую руку, которая тянется к моему животу. Встречаюсь с ее глазами цвета морской волны, в которых бушует буря.

— И когда закончишь избивать меня до полусмерти, что будешь делать? Куда ты пойдешь? Я нужен тебе, Блейкли.

Она прищуривает глаза, переполненные яростью.

— Если ты не можешь меня вылечить, тогда ты бесполезен. Отпусти меня.

— Никогда, — говорю я. — Я больше никогда тебя не отпущу.

Возможно, я оставил ее однажды. Я мог бы даже заставить себя держаться подальше. Но прикасаясь к ней сейчас, дыша с ней одним воздухом, чувствуя, как ее сердце колотится в груди…

Для меня все кончено.

Пусть Грейсон выпотрошит меня тупым ножом для масла, лишь бы с Блейкли все было в порядке.

Я даю ей шанс осуществить свою угрозу и опускаю ее запястья. Она секунду удерживает мой взгляд, прежде чем поднять руку и направить локоть мне в нос. Поскольку я не могу допустить, чтобы сломанный нос добавился к списку моих недугов, ловлю ее кулак и выворачиваю руку вниз, заламывая предплечье за спину и прижимая ее грудь к своей.

Прежде чем она успевает ударить левой, я хватаю ее руку и прижимаю к бедру.

Смотрю ей в лицо, гадая, насколько далеко силен ее гнев, готова ли она пожертвовать собой, причинив боль мне. Один удар головой освободил бы ее.

— Я не против заниматься этим всю ночь, — говорю я, не в силах сдержать улыбку. — Но нам правда нужно обсудить кое-что. Просто дай знать, когда устанешь.

— Пошел на хуй.

Мой стояк подпрыгивает при этой мысли. Я стону.

Вспышка гнева загорается в ее глазах, и она откидывает голову назад.

Вместо того, чтобы позволить ей травмировать нас обоих ударом головы, я отпускаю ее руки и хватаю за бедра сзади. Тяну ее вперед и опускаю обратно на пол. По сути, это защитная позиция, и если бы она больше тренировалась с захватами, а не с ударами руками, она бы поняла, что находится в самом мощном положении.

Я толкаюсь между ее бедер. Когда она закидывает на меня ноги, я наваливаюсь на нее сверху, удерживая ее запястья над головой.

Смотрю вниз и восхищаюсь тем, как ее грудь поднимается под майкой от тяжелого дыхания. После нескольких бесполезных попыток освободиться, ее сопротивление ослабевает. Она расслабляет мышцы и опускает голову на пол.

— Почему ты просто пялишься на меня, урод?

— Пытаюсь решить, чего хочу больше, — я сильно толкаюсь в нее, отчего она издает тихий стон. — Сорвать с тебя штаны и попробовать на вкус, или засунуть пальцы глубоко внутрь…

Ее бедра сжимают мой живот в попытке отстраниться. Когда это не удается, она снова вздыхает.

— Мне легко удалось убить человека случайно, но когда я хочу сделать это намеренно — не получается.

— Потому что, несмотря на все бушующие эмоции, ты не хочешь меня убивать. Открою тебе маленький секрет об эмоциональных способностях, — держу ее запястья одной рукой, чтобы спуститься ниже по ее телу. Зубами приподнимаю край ее маечки, обнажая нежную кожу и изящный изгиб ее живота, который я зарисовал по памяти.

— Ненависть и любовь почти неразличимы, — говорю я. — Нами правит страсть, и гнев достигает своего апогея, когда овладевает любая из этих эмоций.

— Ты ненормальный, если веришь, что мы любим друг друга.

Я оставляю поцелуй на ее животе, приоткрываю рот, чтобы провести языком, вызывая легкую рябь мурашек и хриплый вздох с ее губ. Это сводит с ума. Я борюсь с безумным желанием раздеть ее догола и погрузиться в нее так глубоко, чтобы она больше не отрицала нашу связь.

— Мы не влюблены, — соглашаюсь я с ней. — Мы до боли нуждаемся. Любовь — это всего лишь дофамин и норадреналин, химические вещества, вырабатываемые для временного притупления боли. Почему боль? Она реальна. Мучаемся, чтобы соединиться и удовлетворить потребность. Кажется, будто это несправедливо, но мы должны отвечать на требования.

Ее бедра дергаются в ответ. Она едва двигается, но малейшее прикосновение ее киски к члену почти уничтожает меня.

— Господи, Блейкли, ты сводишь меня с ума, — я прижимаюсь лбом к ее груди, опьяненный ее соблазном. Мне плевать, если она выжмет из меня жизнь. Я бы принял боль и удовольствие в равной степени.

Она такая же, как была раньше. Но теперь мягче. Хрупкая и боязливая. Сильная и хитрая, но с сомнениями. Раньше она никогда не сомневалась. Она никогда не позволила бы мне прижать ее к полу.

Я бы лежал под ней.

Женщина, которая ударила меня электрошокером и накачала наркотиками в клубе, все еще тут, но теперь в ней есть уязвимость, которая так и просится, чтобы к ней прикоснулись.

Ох, а я только и жажду прикоснуться.

Но тиканье в моей голове становится громче, перекрывая грохот музыки, напоминая, что она в беде.

Вот почему я здесь. Вот почему я отказываюсь от любого прогресса и открытий и нарушаю свои правила. Я пришел убедить, что нужен ей.

С болезненным сожалением я отпускаю ее ногу и отстраняюсь от нее. Но, прежде чем отпустить ее полностью, провожу ладонью по ее лицу и запрокидываю голову назад. В ее взгляде любопытство, когда она смотрит на меня снизу вверх, как будто пытается понять, что я скрываю.

Затем говорит:

— Они хотят моей смерти.

Я качаю головой, пораженный тем, как она пришла к такому выводу.

— Я предполагаю, что Грейсон и Лондон хотят нашей смерти, — признаюсь я. — Но сначала они хотят, чтобы мы избавились от всего, что связывает Грейсона с объектами.

— С жертвами, — говорит она.

— Я не сумасшедший, — запускаю пальцы в ее волосы на затылке. Затем беру то, что прямо передо мной, то, что дразнило меня с того момента, как я увидел ее.

С жадностью изголодавшегося, наклоняюсь и целую Блейкли. Сумасшествие это или нет, но когда ее губы прижимаются к моим, я чувствую связь, и знаю, что она тоже.

Мы двигаемся в чувственном тандеме, вдыхая и выдыхая, ее язык скользит по моему, и по венам пробегает дикая потребность. Это чистое блаженство и мучение. Жгучее желание только усиливается, никак не угасая.

Ее зубы прикусывают мою разбитую губу. Острая боль пронзает, как молния, раскалывающая небо, и я ощущаю металлический привкус крови. Она отстраняется, задыхаясь, с дикими глазами. Затем замахивается кулаком.

ГЛАВА 33

ОБЩЕЕ БЕЗУМИЕ

БЛЕЙКЛИ

Боль взрывается в костяшках пальцев и распространяется вверх по руке. Я могла сломать пальцы от удара. Но боль чертовски приятна, она очищает.

Его лицо дергается в сторону. Он оставляет голову в таком положении, пока боль утихает, слизывая кровь с прокушенной губы.

Мои легкие горят, когда я делаю полный обжигающий вдох. Атмосфера начинает наполняться приглушенными басами из клуба. Стены дребезжат, тусклые лампы над головой мерцают. Когда медленно возвращаются чувства, я ощущаю, как губы опухли, и вытираю их тыльной стороной ладони.

Извращенная часть меня поднимает свою голову, при ощущении вкуса крови Алекса во рту, разжигая жажду большего насилия.

Я трясу рукой, разминая пульсацию в пальцах.

— Это было приятно.

Алекс сплевывает струйку крови, смеривая меня пронзительным взглядом голубых глаз.

— У нас разные определения этого слова, — он поднимается на ноги и смотрит на меня сверху вниз. — Хочешь ударить еще раз, или мы, наконец, закончили?

— Даже близко нет, — мое сердце бешено колотится в груди, когда я пытаюсь встать и отвожу кулак, чтобы нанести еще один удар.

Каждая изменчивая эмоция закружилась в хаотичном вихре, когда его губы ласкали мои, унося меня к тем опасным, возвышенным утесам, где я боюсь потерять контроль.

Нельзя этого допустить.

Я дышу через силу. Адреналин обжигает мои вены, как пламя, подпитывая. Моя кожа разгорячена, внутри все зудит.

Когда я делаю шаг вперед, Алекс на этот раз не позволяет мне так легко нанести удар. Он умело блокирует мой кулак и отводит мое предплечье в сторону.

Он колеблется.

Его глаза ловят мой взгляд.

С тихим проклятием он приближается и обнимает меня за талию. Обхватив рукой за спину, он усаживает мою задницу на стойку и встает между моих ног.

Его одеколон поражает чувства, этот аромат напоминает мне о свежей речной воде. Тепло его тела касается каждой точки пульса, накаляя мои нервы. Я злюсь, пытаясь отодвинуться, ненавидя его и себя за то, что происходит с моим телом.

— Убирайся нахрен, — я ударяю сжатой в кулак рукой по его плечу.

— Ты продолжаешь бороться, — он хватает мои покрытые синяками руки и зажимает их между нами. — Черт, Блейкли. Я не хочу причинять тебе боль, — его дыхание разрезает воздух, эти бледно-голубые глаза пронзают меня.

Маниакальный смех вырывается из глубины моего горла.

— Немного поздновато. Уже причинил, — я отбрасываю волосы с глаз, пристально глядя на него. — И теперь, когда рядом сумасшедший убийца, угрожающий моей жизни, нам ничего не остается, кроме как разорвать друг друга на части. По крайней мере, я отомщу тебе до того, как Грейсон меня поймает.

Черты его лица смягчаются, понимание проступает сквозь напряжение.

— Ты забываешь, кто первый обратился к этой психованной паре, — говорит он, в его тоне ясно слышится обвинение. — Что ты сказала доктору Нобл? Видимо, что-то интересное, раз ее пациент так заинтересовался нами.

Часть гнева внутри меня рассеивается. Очевидно, то, что я сказала Лондон, дошло до Грейсона. Я не осознавала риски, и не рассматривала последствия того, что нам с Алексом придется встретиться лицом к лицу с линчевателем. Только после того, как Лондон покинула мой гостиничный номер. Я слишком поздно поняла, что они двое могут быть замешаны.

— Все, что произошло после того момента, как ты воткнул иглу мне в шею, на твоей совести, Алекс, — говорю я с яростью. Как бы хотелось иметь возможность убивать взглядом.

Черты его лица напрягаются.

— Я это исправлю.

— Ты не можешь. Ты меня не исправишь. Я убила человека, — резко говорю я себе под нос. — Мой мозг не в порядке. Я облажалась, — качаю головой, теряя всякую решимость.

Его руки опускаются на мои бедра.

— Расскажи мне, что произошло.

Мои глаза закрываются от вспышки воспоминаний. Я ни с кем подробно не говорила о той ночи, и Алекс — последний человек, которому я хотела бы довериться. Но он — виновник; он сотворил это с моим мозгом. Если есть шанс, что он почерпнет какую-нибудь жизненно важную информацию, которая поможет исправить то, что было сделано…

Я рассказываю ему о своей миссии по завершению работы Эриксона. О том, как последовала за Эриксоном в его многоквартирный дом. О крике, который я услышала в переулке, и то, как он подействовал на меня, заставил пойти в тот темный проход.

— Он душил ее, — говорю я, вспоминая насилие, свидетелем которого я стала, и как я боялась, что Эриксон правда убьет девушку. — Когда ее глаза встретились с моими… не знаю. Я не помню всех подробностей. В какой-то момент он бросился на меня, а потом повернулся спиной, — я делаю судорожный вдох. — Я полезла в свою сумку, а потом ударила его ножом. У меня все руки были в крови.

Я отворачиваю лицо, как будто могу избежать шквала образов, обрушивающихся на меня. Алекс касается моего подбородка, мягко заставляя посмотреть на него.

— Значит, это была самооборона.

Я выдергиваю голову из его хватки.

— Нет. Я это точно знаю. Что-то сломалось у меня в голове. Эта ярость… я никогда раньше не испытывала ничего подобного. Я вышла из-под контроля.

— И это напугало тебя больше всего, — говорит он, и я ненавижу то, как его глаза наполняются пониманием.

Я сдерживаю яростные слезы, издевательский смех вырывается наружу.

— Да. Бесит, что я не контролирую свои мысли, эмоции, действия. На что, черт возьми, я еще способна?

Его руки сжимают ткань моих джинсов на бедрах, притягивая ближе к себе. Тепло разливается там, где его тело касается моего, и я борюсь с желанием обхватить его ногами.

Я видела все оттенки Алекса раньше. Доверчивый ботаник. Умный ученый. Безумный ученый. Млеющий любовник, борющийся с плотской потребностью. Раскаивающийся грешник, которым он стал, столкнувшись со своими демонами.

Но я никогда не видела, чтобы тьма застилала его глаза так, как сейчас, напоминая о его комнате с часами, о пустой черноте.

— Алекс, что такое? — требую я. — Что ты мне недоговариваешь?

— Я не давал тебе повода доверять мне, — говорит он. Под моим нетерпеливым взглядом он выдыхает. — Процедура тебя не изменила. Это невозможно… Черты характера не меняются, они просто усиливаются.

По моей коже пробегают мурашки.

— Ты говоришь, что я убийца. Вот… кто я такая.

Он берет мое лицо в ладони, на его чертах отражается смесь отчаяния и решимости.

— Мы оба знаем, что Эриксон заслуживал этого наказания. И даже худшего.

Затаив дыхание, я стараюсь не двигаться.

— Я не его судья, — говорю я, в моем голосе нет убежденности.

Он проводит большим пальцем по моей нижней губе, в глазах горит неприкрытый голод.

— Но ты стала его палачом, — говорит он. — Однажды ты сказала, что месть — это твой идеал. Так и осталось, просто… усилилось.

Страх — это приливная волна, обрушивающаяся на меня, утаскивающая так глубоко под воду, что я не могу отдышаться.

— Ты неправ. Ты бредишь, это не так, — но даже когда я отрицаю его слова, мое сердцебиение учащается, пульс подскакивает в венах. Оцепенелый холод сменяется приливом жидкого огня, воспламеняющего мою кровь. Раскаленный добела всплеск адреналина разливается по мне, почти опьяняя.

Я испытала именно это чувство, когда выслеживала Аддисин. Это был тот же самый порыв, который я всегда испытывала в работе, на начальном этапе охоты.

Пока я пытаюсь освободиться от Алекса, он поднимает мои руки над головой и прижимает оба запястья к зеркалу. Мои легкие борются за кислород, грудь поднимается, сталкиваясь с его грудной клеткой.

Клетки мозга, которые фиксируют воспоминания, срабатывают в режиме быстрой реакции. Я вспоминаю вкус нашего первого поцелуя. Наше первое прикосновение. Каково это было, когда он вошел в меня на обрыве водопада. Это ошеломляет, сбивая мою позицию «дерись или беги».

Моя кожа потрескивает там, где он прикасается. Я всей душой хочу вырвать ему глаза и ударить по его самодовольной роже. Но что-то первобытное извивается у меня в животе и ниже, искушая выгнуться ему навстречу, как-нибудь потереться, чтобы компенсировать нуждающийся голод.

Это не просто физическое влечение; это стремление к близости. Как в те одинокие, бессонные ночи, когда я цеплялась за его футболку с какой-то непонятной потребностью в утешении.

— Если я не прав, значит, мы оба ошиблись. Но я отказываюсь в это верить, — шепчет он мне в губы, в его глазах тлеют угольки. — Черт возьми, я думаю лишь о тебе. Ты — все, чего я хочу.

Его губы накрывают мои, лишая дыхания и последней возможности бороться.

Поцелуй не нежный и осторожный; он пылающий, отчаянно пытающийся удовлетворить зловещую потребность, которая хочет поглотить нас.

Я хотела верить, что те ощущения у водопада были неким сбоем. Какие-то перекрещенные провода в моем мозгу вместе с инстинктами выживания вызвали экстремальную реакцию. Что я не смогла бы быть с Алексом после такого…

Но, как и за мгновение до этого, поцелуй Алекса уничтожает все сомнения. В моей груди горит огонь. Ноющий голод слишком силен, и боль граничит с удовольствием.

Мое тело растворяется под напором, напряженные мышцы сдаются, меня уносит течением. Его хватка на моих запястьях ослабевает, и я обвиваю руками его шею, пока наши губы двигаются в такт. Мое сердце бешено колотится, когда его язык умело проникает в ложбинку моего рта, переплетаясь с моим.

Я испытываю боль, нужду и ярость. Каждая эмоция красного спектра прожигает меня насквозь, когда я запускаю пальцы в его волосы, и из глубины моего горла вырывается отчаянный звук.

Алекс стонет, рукой обхватывая мое горло, удерживая меня на месте, прижимая к зеркалу. Страх только усиливает возбуждение, и я знаю, что это неправильно, но не могу остановить поток эмоций. С болью он отрывается от поцелуя. Его большой палец ложится на мой пульс, а пристальный взгляд рассматривает мои черты.

Он убирает одну руку с талии, чтобы нежно коснуться моего виска. Проводит пальцем по шраму, который он оставил там от электродов, когда шокировал меня большим напряжением, чем должен выдержать человек.

— Наши шрамы определяют нас, — говорит он, — внутри и снаружи.

Он прижимается поцелуем к шраму. Нежная боль поселяется у меня в горле, а носовые пазухи воспаляются, угрожая выпустить поток багровых слез.

— Нет таких, как ты, Блейкли. Ты настоящая редкость. Ты никогда не сможешь жить обычной жизнью просто потому, что ты необыкновенная. Такого рода значимость изолирует, но нам не обязательно быть одинокими.

Эти слова разрывают его ментальную хватку. Я поднимаю подбородок, сглатывая от давления его руки на шее.

— Я не одна, — говорю я.

Алекс приближается, но останавливается в нескольких дюймах от лица. Застенчивая улыбка растягивается на его губах, отчего эта приводящая в бешенство ямочка на щеке становится глубже.

— Тогда почему ты спишь в моей футболке?

Мой пульс учащается.

— Чтобы не забывать о ярости.

— Или о страсти, — он слегка качает головой. — Ты правда хочешь избавиться от этого огня, который дает ощущения, что ты жива?

Я стискиваю зубы.

— Я бы вырвала это голыми руками, если бы могла.

Он проводит пальцем по моей щеке, крепче обхватывая шею.

— Ты можешь бороться с этим, можешь физически бороться со мной, но теперь ты знаешь, каково чувствовать глубокую связь. Даже если бы это было возможно, ты не сможешь вернуться в то оцепенелое состояние. Ты всегда будешь жаждать меня внутри себя.

— Боже, я чертовски ненавижу тебя.

— Тогда покажи, блять, как сильно ненавидишь.

Вызов витает в воздухе. Ожидая, когда один из нас пошевелится, подчинится и опрокинет первую костяшку домино. Разрушит стены и барьеры.

С того дня, как я убежала от пожара, я пыталась спастись от бушующих эмоций. Старалась их остановить. Похоронить. Сделать все, что угодно, лишь бы не их не испытывать.

Секс — это наркотик, и, как все наркотики, он может заглушить боль. А я так хочу лишь капельку облегчения.

Я хватаю Алекса за рубашку и тащу его вперед. Мы сталкиваемся в обжигающем аду похоти, отвращения и чистой, неподдельной потребности.

Я упираюсь лодыжками в его зад, пока мои пальцы расстегивают его рубашку.

— Ненавижу твои дурацкие очки, — говорю я, отстраняясь, чтобы спустить рукава с его рук.

— Сейчас я в линзах, — он бросает одежду на пол и стаскивает с себя белую майку.

— Ненавижу твои красивые голубые глаза.

Он сжимает в кулаке подол моей майки и стягивает ее через голову.

— А мне нравятся твои злобные зеленые глазки.

Мои руки скользят по его плечам, ногти царапают спину, когда Алекс хватает меня за задницу и стаскивает со стойки. Он целует меня, пока не перехватывает дыхание, затем опускает мои ноги на пол и поворачивает.

Я хватаюсь за закругленный край раковины, ритм музыки соперничает с бешеным стуком моего сердца. Он скользит руками к передней части моих джинсов и расстегивает застежку, опуская молнию слишком мучительно медленно.

Я закрываю глаза, чтобы не видеть нашего отражения.

— Просто сделай это, черт возьми.

Его движения замедляются. Затем, с яростным стоном, он тянет джинсы вниз и разворачивает меня, заставляя посмотреть ему в глаза.

Огонь и лед сталкиваются в глубине его глаз, безумный конфликт тоски и ярости, борющихся за господство.

Стиснув зубы, он просовывает руку мне под трусики. Ласкает, и боль пронзает изнутри, подгибая колени. Он раздвигает меня двумя пальцами, и я чувствую, какая я влажная, какие скользкие его пальцы, когда он обводит мой клитор, прежде чем засунуть их внутрь.

— Блять, — бормочет он на неровном дыхании. — Ты так течешь, когда бьешь меня…

Пламя унижения охватывает меня, и я не вспоминаю, что дала ему пощечину, пока моя ладонь не начинает болеть. Алекс облизывает губу, собирая свежую капельку крови, прежде чем обхватить меня сзади за шею забинтованной рукой и притянуть ближе.

Я протягиваю руку назад и хватаюсь за стойку, выгибая спину, пока он яростно трахает меня пальцами. Мои соски твердеют под прозрачным материалом бюстгальтера. Боль становится глубже, я вся дергаюсь, бесстыдно трусь об его руку.

Покачиваю бедрами в отчаянной потребности потереться клитором о его ладонь, и Алекс останавливается.

Я открываю глаза, встречаюсь с ним взглядом сквозь пелену похоти, которое угрожает сломать меня, если он в ближайшее время снова ко мне не прикоснется.

— Прикажи мне попробовать тебя на вкус, — говорит он, в его голосе звучит жесткое требование.

Прерывисто дыша, я встречаюсь с его пристальным взглядом.

— Нет.

Стараясь не терять рассудок, я поддаюсь нахлынувшему гневу и толкаю его в грудь, разрывая связь. Его попытка схватить меня за руки пресекается, когда я ударяю его по раненым ребрам. Протискиваюсь мимо него, уже вот-вот выйдя за дверь, но его руки обхватывают меня за талию.

Он прижимает мою спину к своей груди.

— Опять хочешь подраться?

— Иди к черту, — но я не могу отрицать свои чувства, чертовски мучительные эмоции, которые умоляют меня сдаться и отдаться Алексу, и полностью раствориться в удовольствии.

Он поднимает меня и несет обратно к зеркалу. Собрав все силы, которые у меня остались, я упираюсь ногой в стойку с раковинами и отталкиваюсь.

Изо всех сил пытаюсь высвободить одну руку и впиваюсь ногтями в его предплечье. Он натыкается на кабинку. Она трещит, а болты звякают о кафель.

— Я разрушу мир вместе с тобой, если потребуется, — говорит он, его тяжелое дыхание эротично звучит у моего уха, наши грудные клетки поднимаются синхронно. — Сломайся для меня, детка. Я все приму.

Сильная дрожь охватывает мое тело. Я ненавижу каждое его слово. Ненавижу давление, нарастающее в своей груди. Ненавижу боль, которая разрывает меня пополам.

— Я ненавижу тебя…

Алекс отталкивается и отпускает меня, но только для того, чтобы прижать меня спиной к разбитой дверце кабинки. Его взгляд тлеющий, ярко-синий, от которого у меня перехватывает дыхание.

— Ты можешь ненавидеть, а я буду вылизывать тебя, пока не задохнусь, — говорит он, его руки хватаются за мои джинсы. Он стягивает их вниз, потянув за собой трусики, и опускается на колени.

Мои легкие разрываются, когда я вдыхаю сквозь ощущения. Глаза закрываются, когда я позволяю ему снять с меня ботинки и штаны, чтобы он мог закинуть мою ногу себе на плечо. Он посасывает мой клитор, кусает зубами, и я прижимаю ладони к прохладной кабинке, нуждаясь в заземлении.

Возбуждающее ощущение его щетины заставляет меня пошатнуться, и я двигаю бедрами, умоляя о большем трении.

Алекс прижимается к моему бедру, его язык умело проникает между моими губами, он сильнее ласкает клитор, заставляя меня дрожать. Желание достичь вершины переполняет, и страх переходит в эйфорию. Я так близка к потере контроля.

Запускаю пальцы в его волосы, царапая ногтями кожу головы, и крепко сжимаю. Он стонет, вызывая первую волну ожидаемого оргазма, и мое естество пульсирует от ноющей потребности.

Я вскрикиваю и прижимаю колено к его челюсти.

Алекс чертыхается и отшатывается назад, опираясь на руку за спиной, чтобы не упасть. Смотрит на меня снизу вверх, стиснув зубы, горячий гнев пробирается сквозь его желание. Вид размазанной крови по его губе пробуждает во мне какое-то низменное влечение.

Мы тянемся друг к другу одновременно.

Его руки обхватывают меня за талию, мои ногти впиваются в его обнаженные плечи. Наши рты сталкиваются, испытывая дикое, порочное желание, и медный привкус крови вливается в поцелуй, делая его жестоким, карающим.

Он прижимает меня спиной к кабинке, и слабая панель, наконец, полностью поддается. Алекс прижимает мою грудь к своей и ловко переворачивает меня на себя, дверца соскальзывает на пол.

Я падаю на него, наши тела сливаются воедино, но мы зашли слишком далеко, чтобы обращать внимание на обломки вокруг. Потребность прорваться сквозь все барьеры, мешающие нам соприкоснуться, превращается в неистовую ярость, когда он срывает с меня лифчик, а я расстегиваю его джинсы.

Мы срываем с себя остальную одежду, прижимаясь друг к другу с намерением ощутить каждый поцелуй, укус, поглаживание, наши конечности переплетаются. Когда Алекс стягивает свои штаны с ног, то прерывает поцелуй.

— Подожди, — говорит он, прерывисто дыша, грудная клетка расширяется с каждым вдохом.

— Нет. Сними штаны, — требую я, мысль о том, что придется ждать еще немного, слишком мучительна. Я не могу еще больше раздумывать обо всем.

— Блейкли, подожди… — настойчивость в его голосе прорывается сквозь туманное вожделение между нами, и я медленно отстраняюсь.

С плотно закрытыми глазами он говорит:

— Грейсон кое-что сделал…

То, как он запинается на последнем слоге, вызывает панику у меня в груди. Я поднимаюсь, чтобы взглянуть на его промежность, опасаясь, что сумасшедший серийный убийца отрезал кое-какую часть тела — но нет. Я ощущаю, как его стояк вжимается в меня.

Он отрезал ему яйца?

Осматривая его тело, я, наконец, догадываюсь, что Алекс имеет в виду, и все, что я могу сказать, это:

— Хм. Ну… ничего страшного.

Он тяжело вздыхает подо мной.

— Он дал мне обратный отсчет.

Я неуверенно протягиваю руку за спину и провожу пальцами по воспаленной коже.

— Господи, — оборачиваюсь, осторожно дотрагиваюсь до проводов, вшитых в его плоть.

Стеклянный циферблат старых карманных часов вшит в его икру. Секундная стрелка прыгает, отсчитывая минуты, и я слежу за ней.

Мы совсем потеряли счет времени, пока были в этой комнате, отгороженные от мира. Такого никогда раньше не случалось, по крайней мере, в том, что касается Алекса. Каждое мгновение, проведенное вместе в хижине, измерялось, записывалось.

— Я был в отключке, — говорит он, прерывая мои опасения.

Я наклоняюсь вперед и смотрю на него сверху вниз, кладя руки ему на грудь.

— Это ужасно, — говорю я, опускаясь на него сверху. — Но надеюсь, что ты почувствуешь каждый болезненный толчок.

Он протягивает руку и запускает пальцы в мои волосы, благоговейно касаясь моей щеки.

— Никто не способен заставить меня чувствовать боль так, как ты, Блейкли Вон. Только тебе принадлежит эта сила.

Я нахожу садистское утешение в его признании.

Пока он удерживает мой взгляд, я двигаю бедрами, скользя по его члену мучительно медленно, отвлекая его мысли от часов, времени и всяких угроз.

Он тяжело вздыхает и стонет.

— Трахай меня или убей… потому что я не смогу жить без этого ощущения.

Его отчаянное признание пробегает по моей коже, как лесной пожар, делая наши прикосновения неистовыми, и после настойчивых ласк и голодных поцелуев он оказывается внутри. Мое тело сразу узнает его. Когда он наполняет меня, мы идеально подходим друг другу. В моих глазах расцветает боль, в груди щемит.

Я скачу на нем медленно и ритмично, заново знакомясь с нашими телами и эмоциями. Слушаю отчаянные вдохи, сочетание гармонических звуков, которые бьют по моим нервам, как камертон, вибрация — непреодолимая агония.

Каждое бренчание вызывает электрическую волну, которая обрушивается на меня, когда его руки блуждают от моей груди к бедрам, исследуя каждый дюйм тела, как будто он в ярости, что не может потрогать все сразу.

Я знаю, от чего он страдает: от потребности обладать глубже и жестче. Сильнее. Через боль — единственный вариант, когда ты жаждешь нечто неуловимое.

Медленно открываю глаза, и замечаю, что мои руки обвиваются вокруг его шеи. Огненный уголек мерцает у меня под кожей, соблазн усилить хватку слишком соблазнителен.

Алекс наблюдает за мной со зловещей смесью страха и благоговения. Он прижимается ближе, входит в меня, побуждая сомкнуть руки до тех пор, пока я не почувствую бешеное биение его пульса под своими пальцами.

Какая-то темная паутина похоти и порочной потребности охватывает меня в приступе безумия, и я жестко скачу на нем, бесстыдно отбрасывая всякое чувство морали и оговорок. Я хочу только видеть его бледно-голубые глаза, чувствовать, как он проникает глубоко внутрь — все остальное пусть исчезнет.

Необузданные эмоции, закручивающиеся во мне спиралью, лишают рассудка, пока я не ощущаю первый пик своей кульминации. Я цепляюсь за Алекса, душу его, чтобы забрать жизнь и соединить нас воедино; потому что я умерла тогда на утесе и не остановлюсь, пока мы не погибнем вместе.

Он врезается в меня, выгибаясь, чтобы либо довести меня до оргазма, либо ослабить мою хватку. Но каждая рискованная попытка усиливает всепоглощающую пульсацию в моем ядре.

— О, боже… Алекс… пожалуйста.

Не знаю, о чем я умоляю, — но когда он прижимается ко мне, поднимая бедра выше, я чувствую отголосок рычания на своих ладонях, и, когда смотрю в его глаза, в его черты, которые нуждаются в кислороде, я разбиваюсь вдребезги.

Моя спина выгибается, когда он погружается в меня. Внутренние стенки сжимаются, удерживая его внутри, и все тело воспламеняется в последнем порыве, когда оргазм достигает пика и затягивает меня под воду. Мои руки опускаются. Я слышу, как он хватается за воздух, и это посылает возбуждающий поток булавочных уколов по моей плоти.

— Вот так, богиня… возьми меня всего, — Алекс не останавливается. Хватает меня за поясницу, приподнимается, одновременно прижимая мои бедра к своим. Одной рукой держась за мою спину, другой опирается, чтобы войти в меня, грубо и безрассудно, ловя угасающий огонек моего оргазма и раздувая свой.

Мое сердце колотится в опасном ритме. Частичка страха проскальзывает под мою грудную клетку, которая, кажется, вот-вот треснет. Когда мой взгляд встречается с его, он понимает; он чувствует, как мои эмоции выходят из-под контроля.

Проводит рукой по моим влажным от пота волосам, его губы едва касаются моего подбородка.

— Не убегай, — говорит он, — оставайся здесь. Позволь мне сделать это для тебя.

Я могу только кивнуть, но этого достаточно, Алекс поднимает меня на руки. Переворачивает меня на спину, затем тянется в сторону. Я на мгновение закрываю глаза и вдыхаю, чувствуя, как его тело накрывает мое, затем он поднимает мои руки над головой.

Резко открываю глаза, когда чувствую, как прохладная кожа обвивает мои запястья.

Страх — это живая сила внутри меня.

— Алекс…

Он туго затягивает ремень вокруг моих запястий. Мышцы ноют, я изо всех сил пытаюсь опустить руки вниз, но он обхватывает кожаный ремень.

Не могу вымолвить ни слова, смотря в его глаза, и паническая дрожь прокатывается по моему телу, когда Алекс толкается между моими бедрами.

— Я не могу…

— Доверься мне, — говорит он, проглатывая остатки моей мольбы, когда его рот накрывает мой, забирая последнее дыхание.

Входя в меня, он крепче сжимает ремень, острые края впиваются в кожу, напоминая наручники, которыми он удерживал меня во время лечения электрошоком. Это был первый раз в моей жизни, когда я почувствовала полную и беспомощную потерю контроля.

Он отрывает меня от поцелуя, трахает глубже, его гортанный стон воздействует на интуитивном уровне. Каждый толчок опустошает, каждое грубое движение его тела по моему доставляет сводящее с ума трение.

— Боже, ты чертовски идеальна, — говорит он мне на ухо. Обхватывает рукой мое колено и ставит так, как ему хочется, полностью контролируя, входит в меня. Безжалостно.

Алекс трахает меня, пока я не кончаю, борясь с ремнем, с удовольствием и комфортом, который я испытываю, будучи связанной, отчего мой рассудок разрушается еще больше. Но он держит меня, не отпуская.

— Блять, блять… — он громко стонет, его член становится тверже и врезается в мои внутренние стенки. — Я хочу, чтобы ты кончила. Сейчас же, черт возьми. Кончи на мой член, кончи со мной…

Выгнув спину, я прижимаюсь к его груди, когда оргазм овладевает мной, разливаясь по венам подобно жидкому огню, он входит, снова сильно толкаясь.

Алекс извергает проклятия, сильная дрожь сотрясает его тело. Он стонет во время оргазма, притягивая мое тело к своему, прижимает нас ближе, его рот опускается к моей шее.

Ощущение интенсивности оргазма Алекса разрушает меня на первобытном уровне, одновременно очищая и придавая сил. Волнующее тепло разливается по моей крови — и я пытаюсь не давать названия тому, что чувствую… но ущерб уже нанесен.

Никакие другие эмоции не могут сравниться с этими.

Я закрываю глаза от этого осознания, позволяя лишь нескольким слезинкам скатиться по моим покрытым шрамами вискам, прежде чем мне удается восстановить контроль над своими чувствами.

После напряженного молчания, когда я чувствую, как последние восхитительные ударные волны покидают мое тело, я опускаю связанные запястья на его спину. Его грудь прижимается к моей, дыхание тяжелое, наши сердцебиения синхронизируются в более медленном ритме.

Если это любовь, то она сводит с ума.

ГЛАВА 34

АФТЕРШОК

БЛЕЙКЛИ

Ритм музыки, доносящийся сквозь стены, замедлился, громкость стала ниже. Клуб закрывается. Реальность, как острый хлыст, хлещет по оставшимся фрагментам эйфории. Когда туман похоти рассеивается, разрушение становится очевидным, и мое тело ощущает каждый синяк и царапину.

Физическая боль и какой-то тошнотворный симптом сожаления, побуждает меня двигаться. Я отталкиваю Алекса в сторону и откатываюсь от него. Он тянется ко мне, но я заставляю себя принять сидячее положение, используя ногу, чтобы стянуть кожаный ремень с рук.

Освободившись, я тянусь за своей майкой, лежащей рядом с его головой на сломанной дверце. Она изодрана в клочья и вся грязная. Я комкаю ее и отбрасываю в сторону.

— Может, в следующий раз получится заняться этим в постели, — замечает он.

— Не получится, — смирившись, я тянусь за рубашкой Алекса и надеваю ее. Его запах окутывает меня, вызывая новую боль за грудиной.

Встаю и разгребаю обломки, чтобы найти свои джинсы, не тратя время на поиски трусиков. По-любому, этот чудик уже прикарманил их.

Он наклоняется вперед и со стоном хватается за плечо.

— Куда ты?

Я поднимаю с пола свою сумку.

— Куда-нибудь… в нормальное место, — тот факт, что в памяти всплывает лицо моей матери, настораживает и доказывает, что я теряю всякое рациональное представление о реальности.

— Нам нужно поговорить.

Раздражение вырывается наружу на одном дыхании.

— Между нами все кончено.

Когда он поднимается на ноги, я опускаю взгляд в пол, отгоняя неприятную волну жара при виде обнаженного тела Алекса, часы на его ноге напоминают об опасности, которой мы не можем избежать, отвлекаясь на секс.

Он встает у меня на пути, заграждая от двери.

— Ты не можешь отрицать того, что сейчас произошло между нами, того, что ты чувствовала…

— Я просто хотела разрядиться, — оглядываю пол. Найдя его брюки и белую майку, я поднимаю и то, и другое и швыряю в него.

Он хватает свою одежду, штанина ударяет его по лицу, что доставляет мне больше удовольствия, чем следовало бы.

Когда засовывает ногу в брюки, осторожно касаясь обожженной кожи вокруг часов, он говорит:

— Без меня тебе будет небезопасно.

Я выгибаю бровь. Мне даже не нужны аргументы, я просто смотрю на его ногу, чтобы доказать свою точку зрения.

Это он опасен.

Все, к чему прикасается Алекс, разрушается.

— Ты нуждаешься во мне, — говорит он.

— Я нуждаюсь, чтобы ты убрался с моего пути, — я толкаю его в обнаженную грудь, разочарование горячим и нетерпеливым потоком разливается по моим нервам.

Его руки обхватывают мои запястья, его пальцы совпадают с синяками, которые он оставил там.

— Блейкли, другого выбора нет. Настоящий невменяемый серийный убийца расстроен тем фактом, что мы его вмешали.

— Ты вмешал. Ты оставил трупы, — уточняю я. Но его слова находят отклик, оставляя лед в моих венах.

— Ты тоже, детка. Ты убийца.

Осознание приходит быстро и больно, как будто с кожи сдирают скотч. Я связана с его убийствами, потому что он скопировал мое нападение на Эриксона. Все поймут, что это было не какое-то случайное ограбление.

— О, боже мой, ты больной ублюдок. Я не могла понять, почему ты нацелился на мои объекты мести. Почему ты не избавлялся от тел. Ты делал это специально, чтобы связать нас вместе. Хотел создать какой-то извращенный союз, который, по мнению твоего безумного мозга, сможет… что? Объединить нас?

Он не отрицает моего утверждения.

— Твои объекты были уже проверены, — говорит он в свое оправдание. — Я бы потратил дни или даже недели на поиски новых.

— Ого, как удобно устроился, — говорю я, в моем тоне слышен сарказм.

Вспышка раздражения пробегает по его лицу, и я вырываю свои предплечья из его хватки. Он знает нечто большее — он скрывает от меня какую-то важную информацию.

— У меня есть план, — говорит Алекс, но мои мысли слишком далеко, чтобы по-настоящему услышать его.

Я перебираю в памяти свой разговор с Лондон в поисках каких-нибудь намеков…

Открываю свою сумку. Роюсь внутри, пока не достаю бумажник и не расстегиваю молнию на боковом отделении, куда положила визитную карточку.

На его лице появляется растерянное выражение, когда я переворачиваю визитку и подношу ее к люминесцентному свету.

— Вот же долбанная сука, — говорю я.

Карточка слишком толстая, ничего не разглядишь, но я чувствую вес, затем разрываю ее пополам.

Маленький чип, похожий на трекер, который мы использовали для прослушивания эскортницы, спрятан между толстыми слоями.

Лондон прослушивала меня.

Не знаю, слышит ли она, о чем мы говорим сейчас, или это просто GPS-устройство, но уверена, что она шпионила за мной. Я рассказала ей об Алексе, убивающем своих подопытных в ходе эксперимента. Затем появляется Грейсон, пытая Алекса.

Не говоря ни слова, я направляюсь к стойке с раковинами и беру комок салфетки, начинаю заворачивать чип.

— Пока я не смогу узнать больше, — комкаю бумагу, чтобы заглушить любой потенциальный звук, и прячу в сумку.

— Я могу позже его рассмотреть, — говорит Алекс, высокомерно предполагая, что мы будем вместе.

Я выдерживаю его пристальный взгляд в течение долгого времени. Тяжесть изменений обрушивается на меня, и я оказываюсь в ловушке подводного течения.

Кто мой враг?

Должна ли я бежать? От Алекса? Бежать от убийств, маньяков и всех опасностей, внезапно настигших меня?

До того, как Алекс вошел в мой мир, я никогда ни от кого и ни от чего не убегала. Но однажды я уже пыталась убежать от него и не смогла. На этот раз нужно встретиться лицом к лицу со своими страхами.

Не знаю, почему Лондон решила шпионить за мной. Может быть, ей нравится вмешиваться в жизнь своих пациентов — или потенциальных пациентов. Или, может быть, она просто пешка в безумной ловушке, организованной ее пациентом. Может быть, нами всеми манипулируют.

Какой бы ни была правда, это не меняет того, что мы должны сделать — что я должна сделать.

Я чувствую тепло прикосновения Алекса, когда он берет меня за руку.

— Ты идешь со мной домой.

ГЛАВА 35

БЕЗУМНАЯ ЛЮБОВЬ

АЛЕКС

Когда серийный убийца угрожает выпотрошить вас и скормить ваши внутренности своим домашним рыбкам, вы начинаете ценить жизнь.

Я могу проследить каждое принятое решение и пройденный путь, а также пересекающиеся события, которые создают идеальную формулу.

Когда я отступаю, чтобы рассмотреть картину в целом, в игру вступает теория хаоса — нарушения в системе, которые невозможно было предвидеть. Как всегда, назначение системы очень деликатно определяется отправной точкой.

Если бы Блейкли не связалась с доктором Нобл, то, скорее всего, Грейсон не узнал бы о моем существовании.

Если бы я не зашел в тот ночной клуб, я бы никогда не встретил Блейкли.

Если бы я был менее разборчив и выбрал объект раньше, у меня бы вообще не возникло соблазна пойти в клуб.

Я могу продолжать прослеживать путь назад, отмечая каждый инцидент, который привел нас к этой точке, но есть кое-что: теория хаоса предлагает парадокс, поскольку она соединяет два знакомых понятия, которые считаются несовместимыми.

С точки зрения любого рационального наблюдения, Блейкли и я — понятия несовместимые.

И все же, она прорвалась сквозь мой систематизированный мир, чтобы полностью уничтожить.

Она — парадокс.

Подобно качанию маятника, ее скорость и сила — это то, чем я измеряю каждую потребность и стремление, и если я заслужил только ярость и ненависть, то приму все. Обладать хоть какой-то ее частичкой — это всепоглощающее чувство.

Я знаю, что мы еще не достигли конечного пункта назначения.

Как и во всех системах, время — это переменная, которая изменяется.

И это ожидаемое изменение предупреждающе витает в воздухе вокруг нас. Ее присутствие уже сплошная угроза, как будто она вот-вот разорвет мой слабо сконструированный мир.

Сегодняшняя ночь доказала, что у нее есть сила для этого.

С ее нестабильными эмоциями она опасна не только для меня; она опасна для самой себя.

Вместо моих эгоистичных попыток восстановить свое эго, я должен был разработать соединение, помогающее регулировать ее нейротрансмиттеры, пока химический состав ее мозга не выровняется.

Поскольку у меня нет возможности повернуть время вспять, я могу начать только с того места, где мы находимся сейчас.

— Ты будешь спать в моей постели, — говорю я ей, убирая беспорядок со своего стола.

Поскольку Грейсон осведомлен о местонахождении обоих наших домов, мне показалось логичным использовать мою старую квартиру. Я не сомневаюсь, что Грейсон также знает о ней, но тут немного безопаснее, здесь есть система сигнализации и меньше точек входа.

Блейкли, прихрамывая, подходит к шкафу и достает флисовое одеяло, затем бросает его на бежевый диван.

— Я буду спать здесь.

Огненная нить вьется у меня под кожей. Я потираю затылок, чтобы облегчить боль в мышцах и растущее раздражение. Мы практически измучены из-за драки и секса — может быть, больше из-за секса — и все же она отказывается признать правду о нас.

Оживленные нервные пути не повлияли на ее упрямство.

Ее волосы превратились в один дикий клубок. На ней все еще моя рубашка. Ее запах впитался в мою кожу. Первобытное желание перегнуть ее через диван и заставить кончать до тех пор, пока она не признается в своих чувствах, пронзает меня безумной потребностью.

Я встаю из-за стола и бросаюсь к ней, каждый синяк и травма на моем теле восстают против этого движения. Я добегаю до нее прежде, чем она успевает защититься, и заключаю ее в объятия.

— Отпусти меня…

— Мы уже выяснили, что этого не произойдет, — я несу ее в свою спальню и бросаю на кровать.

Она кряхтит от удара, приподнимаясь на локтях, чтобы бросить на меня убийственный взгляд.

— Я больше не твоя пленница.

— Будучи пленницей, ты хотя бы была в безопасности, — я не исключаю полностью, что Блейкли может оказаться за решеткой, пока дело не будет улажено. Она не станет презирать меня больше, чем уже презирает.

Хотя отвращение в ее опустошенных глазах говорит об обратном.

— Спи на полу, — говорит она.

Когда она поддается усталости и откидывается на подушку, я снимаю с нее ботинки и бросаю их рядом с кроватью. Затем тяну одеяло из-под нее и осторожно накрываю ее.

Она внимательно наблюдает за мной, и в ее затененных чертах появляется любопытство.

Я прикасался к каждому дюйму ее тела. Боготворил ее, запоминал. Я наслаждался ее ощущением, когда она раскрывалась в моих объятиях, и все же сейчас, здесь — я ближе к ней чем когда-либо.

Я чувствую, как она теряет бдительность. Она пока не знает, как скрыть эту хрупкую уязвимость, особенно будучи эмоционально истощенной.

— Бояться нечего, — я убираю волосы с ее лба, и она позволяет. — Вместе мы сила. Твои навыки и мой…

— Психоз?

Я подавляю смех.

— Я предпочитаю «гениальность», — опускаюсь на колени рядом с кроватью, становясь на один уровень с ней. — Они не приблизятся к нам. Не смогут.

После напряженной паузы, когда я подавляю острое желание поцеловать ее, встаю и начинаю отходить. Она тянется к моей руке. Ее пальцы едва касаются моей ладони, но этого достаточно, чтобы остановить меня. Я смотрю на наши руки, потом встречаюсь с ней взглядом.

— Что тебе сказал Грейсон?

Остановившись, я наблюдаю, как отраженный свет с улицы играет на стене. Ее уязвимость может быть тактикой манипуляции, уловкой, чтобы ослабить мою защиту. Даже в этом случае я должен уступить ей. Мы никогда не достигнем намеченной цели, если один из нас не уступит другому.

Я подхожу к окну с другой стороны кровати и закрываю жалюзи, чтобы не видеть городских огней. Затем завожу руку за голову и стаскиваю майку. Бросаю испорченную ткань на деревянный пол, прежде чем забраться в постель рядом с ней.

Я даю ей то, что она просит, и открыто рассказываю о своем общении с Грейсоном, даже признаюсь, где он нашел меня. Она знает, что я был в ее лофте; уже догадалась об этом.

Складка между ее бровями становится такой же глубокой, как и ее мысли.

— Я была права. Они хотят нашей смерти.

Я лежу лицом к ней, моя голова болезненно опирается на обожженную руку.

— Логично, да. Использовать нас, чтобы устранить любую связь с жертвами, затем уничтожить все следы меня, единственную ниточку к моей сестре.

Мэри — угроза, связывающая Грейсона с цепочкой событий. Хоть мотив и отличается, у властей не возникнет проблем провести параллель с Мэнским ангелом в отношении моих преступлений.

— И не должно быть никаких свидетелей, — говорит она, складывая воедино свою собственную концовку как часть уравнения.

— Оставив нас в живых, мы подорвем его планы, — говорю я. — Он не позволит этому случиться, — кроме того, полагаю, он боится того, что такое разоблачение раскроет причастность его психолога, Лондон.

— Но есть еще одна переменная, которую, стыдно признаться, я не учел, на которую сам дьявол был рад указать, — я придвигаюсь к ней поближе, одеяло становится раздражающим препятствием между нами. — Брюстер.

Она мягко качает головой.

— Не понимаю.

— То же программное обеспечение, которое мы использовали для слежки за Брюстером во время операции «Месть Эриксона», Брюстер может использовать, чтобы отследить и найти тебя. Возможно, он сам не разбирается в технике, но у него достаточно денег и связей, чтобы найти того, кто разбирается, — я кладу руку ей на плечо, скользя большим пальцем под манжету рубашки, чтобы установить хоть какую-то связь между нами. — Брюстер опасен для тебя.

Ее кожа покрывается мурашками, и я пытаюсь прогнать озноб.

— С чего бы это? — как только она начинает озвучивать эту мысль, то понимает подтекст.

— Деньги, — просто отвечаю я.

Она трет рукой лицо.

— Я должна была понять. И поняла бы… раньше.

Убираю руку. Я мог бы заверить ее, что эмоции уравновесятся, что она не всегда будет так ощущать их или отвлекаться на них. Но молчу, наполняя спальню тишиной, как пар в душе.

— Я могу попробовать взломать аккаунты Эриксона, — говорит она, размышляя вслух. — Перевести деньги Брюстера анонимному источнику, предоставить ему логины. Если ему нужны лишь деньги, я могу это сделать.

— За ним слишком пристально следят в связи с убийством Эриксона, — говорю я ей. — Любые транзакции будут отслежены. Это слишком рискованно.

— Я все равно планирую сдаться, — говорит она, уставившись в потолок. — Это только ускорит процесс.

Ее признание огорчает меня не так сильно, как раньше. Я каждый день наблюдал, как Блейкли проходит мимо полицейского участка по пути в студию боевых искусств. Она останавливалась перед зданием и смотрела на дверь, и я знал, о чем она размышляла.

Сначала я топтался за углом, хотел вмешаться, если она сделает шаг к двери. Но по прошествии нескольких недель я понял, что это был всего лишь ее способ облегчить чувство вины. Пока она говорит себе, что именно это ее ждет, то будет откладывать столько, сколько необходимо.

Мы все лжем самим себе. Большая часть лжи совершается для самосохранения. Наше эго слишком хрупкое, чтобы открыто воспринимать свою бесполезность во вселенной. Но некоторая ложь опасна, если она негативно влияет на других.

Неважно, во что ей хочется верить, я не позволю Блейкли отбывать срок за такого мерзкого ублюдка, как Эриксон Дейвернс.

Принимая во внимание ее упрямство, я пока молчу. Хочу, чтобы ее рассуждения способствовали дальнейшему анализу.

— Что тебя остановило? — спрашиваю я.

Она переворачивается на бок. Ее взгляд обжигает мою кожу.

— Я не могу попасть в тюрьму в таком состоянии, Алекс. Я либо сойду с ума, и меня накачают лекарствами… либо зачахну навсегда. А так, у меня будет хоть какая-то власть.

Звуки города за окном превращаются в приглушенный гул, когда воздух сгущается от напряжения. Угроза Блейкли произнесена убедительно, вселяя страх в меня, о существовании которого я и не подозревал.

— У тебя вся власть, — говорю я ей, так легко передавая свой контроль. — Она всегда была у тебя.

Она поддерживает зрительный контакт.

— Расскажи мне, что ты планируешь.

Я не колеблюсь.

— Обвинить Брюстера в убийстве Эриксона. Тогда он сядет за остальные убийства, — вот почему я в первую начал убивать также, как Блейкли убила Эриксона. В то время у меня не было на примете козла отпущения, но я знал, что он нужен на случай, если Блейкли попытается признаться в убийстве.

В этом отношении Брюстер — идеальный кандидат на роль козла отпущения.

Она переворачивается на спину.

— Точно. Дать Грейсону то, что он хочет, и в то же время устранить Брюстера как угрозу.

— Если и был когда-либо претендент на роль темной триады по шкале «грязной дюжины», то это Брюстер, — говорю я. — Он элитный психопат. Он никак не связан с моей сестрой, поэтому власти не выйдут на связь с Грейсоном. А поскольку Брюстер будет за решеткой, у него останется меньше вероятности установить какую-либо связь с тобой.

— Меньше вероятности, — повторяет она, затем наклоняет голову в мою сторону. — Ты помешан на своих цифрах. Математика тут не при чем. Ты что-то утаиваешь.

Мой взгляд скользит по ее очаровательным чертам, и я ничего так не хочу, как солгать ей, позволить ей поверить, что мы легко решим проблемы. В конечном счете, если бы она согласилась уехать со мной прямо сейчас, улететь в другую страну и исчезнуть, вся ситуация исчезла бы и разрешилась сама собой.

Однако эгоистичное бегство не поможет ей реализовать свой личный потенциал.

Кровь просачивается сквозь повязку на моей руке, и я поднимаю ее, чтобы не запачкать простыню.

— Мне нужно перевязать руку, — говорю я, но ее мягкое прикосновение — этот контакт кожа к коже — мешает двигаться, даже дышать.

— Просто скажи мне, — говорит она.

— Ты права, — говорю я, осматривая повреждение на своей руке. Блейкли воспользовалась моей слабостью, что подтверждает мои следующие слова. — Брюстер не смирится с тем, что его так изящно подставили. Он будет копать, пока не найдет то, что ему нужно для защиты, а это значит, что ты всегда будешь в опасности, — я поднимаю на нее взгляд, — пока он жив.

Она наклоняется вперед и обхватывает руками колени через одеяло.

— Ты забываешь, что я хочу признаться в преступлении, это в любом случае полностью опровергает твою гипотетически абсурдную идею. Итак, что еще у тебя есть?

Я влюбился в ее огонь, настолько, что принял ожоги, но в такие моменты, как этот, ее упрямство вызывает у меня желание либо пробить стену, либо пригвоздить ее к кровати.

— Память и время, — говорю я, садясь рядом с ней, — те еще твари. Ты не можешь уничтожить ни то, ни другое, и не можешь проявлять контроль там, где ты в равной степени рискуешь потерять его.

То же самое приводящее в бешенство нетерпение, должно быть, терзает ее, когда она запускает пальцы в волосы.

— Алекс, какого черта? Не говори со мной загадками.

— Ты не можешь признаться в убийстве Эриксона, — говорю я. — Они тебе не поверят.

Ее пристальный взгляд перемещается на меня, и в ошеломленном выражении лица я вижу понимание. Она знает, что я могу изменить улики. Если она еще не поняла, почему я выбрал мишенью жертв из ее списка, то сейчас она собирает все воедино.

— Я могу попытаться, — говорит она, пытаясь разоблачить мой блеф. — Признания от меня, человека, нанятого, чтобы отомстить Эриксону, будет достаточно, чтобы замутить воду, — она пожимает плечами. — И, по крайней мере, это облегчит мою совесть.

Я провожу рукой по волосам.

— Ты всегда можешь попробовать, и, возможно, у тебя даже получится. Или окажешься в лечебнице. Человек с весомым титулом и влиянием, такая как знаменитая доктор Нобл, сможет легко это сделать.

Она сбрасывает одеяло и выскальзывает из постели.

Вся измотанная до костей, истощающая мое терпение.

— Возвращайся в постель.

— Я ухожу, — говорит она, разыскивая обувь. — Уберусь из этого сумасшедшего города.

Я заключаю ее в объятия прежде, чем она успевает дойти до двери спальни. Ее сопротивление слабое; она легко сдается, когда я обнимаю. Она тоже измучена.

— Посмотри на меня, — серьезный тон моего голоса заставляет ее мгновенно поднять глаза. — Ты — торговец правосудием.

Ее брови сходятся вместе, когда замешательство искажает ее черты.

— Чего…

— Ты забрала жизнь Эриксона в том переулке, потому что ему нужно было умереть, — говорю я ей. — Месть, правосудие, уравновешивание весов… как это не назовешь, это заложено в твоем характере, в твоей ДНК. С первого момента, как ты дала отпор хулигану на детской площадке, ты знала, что делать, Блейкли, — я тяжело выдыхаю, смягчая свой тон, и поднимаю руку, чтобы убрать волосы с ее лица. — До того, как мы встретились, по-любому был момент, когда ты сомневалась. В какой-то момент ты поняла, что мести будет недостаточно.

Она не движется, ее захлестывает какая-то смесь страха, шока и, возможно, даже облегчения. Я отпускаю ее, убирая руки, чтобы дать ей пространство, но остаюсь рядом.

Она не отрицает мои слова. Я знаю, потому что изучал ее психопатию и тип личности, и да, есть шанс, что Блейкли никогда бы не совершила убийство.

Но, скорее, этим бы все и закончилось.

И тогда бы у нее не хватило эмоций и чувства самосохранения, чтобы защитить себя.

После напряженного мгновения, в котором мы оцениваем друг друга, пока тишина всех признаний, которые мы оба отказываемся раскрывать, она сглатывает, моргая, выныривая из суматохи своих мыслей.

— Я всегда думала, что смогу остановиться, — признается она.

Я глубоко вдыхаю ее запах в свои легкие.

— Вполне возможно.

— Но я никогда по-настоящему не узнаю, — говорит она. — Уже нет.

Зато теперь знает иное. Пусть осуждает меня и возмущается, но я не единственный злодей в ее жизни.

Однако я позволю ей использовать меня как боксерскую грушу. Пусть делает все, что хочет. Пусть свалит всю вину, и я приму это на себя. Приму боль, которую она жаждет причинить, лишь бы она занялась со мной любовью.

— Независимо от того, что ты решила сделать в том переулке, — говорю я, — факт в том, что Эриксон был настоящим монстром. Его никогда бы не привлекли к ответственности, возможно, он даже никогда не увидел бы зал суда изнутри. Он никогда бы не перестал причинять боль женщинам, кто-то должен был его остановить. Навсегда.

Она потирает свежие синяки на запястье, опустив взгляд. Когда поднимает глаза, чтобы встретиться с моими, меня поражает ее мягкость. Жестокая уязвимость, от которой она сейчас страдает, открывает ее полностью.

— Ты спасала жизнь, — говорю я ей, пытаясь достучаться. — Ты была так сосредоточена на жизни, которую отняла, что никогда не думала о жизни, которую спасла той ночью.

Ее взгляд блестит от непролитых слез, и я до боли хочу притянуть ее к себе, но боюсь упустить этот момент.

Она моргает, затем вытирает дорожки слез, бегущие по щекам.

— Я ненавижу это чувство, — признается она. — Я хочу выключить его.

Я обхватываю ладонями ее лицо и провожу большим пальцем по свежему потоку слез.

— Ты спасла ей жизнь, — повторяю я, потому что ей нужно это услышать. — Поэтому я не позволю тебе лишиться своей.

Судорожно вздохнув, она отстраняется и заправляет волосы за уши. Кажется, Блейкли научилась управлять своими эмоциями.

— И что потом? После того, как мы выполним этот твой безумный план, Грейсон просто исчезнет из нашей жизни?

То, как она говорит о нашей жизни, вселяет в меня безумную надежду, за которую я буду продолжать бороться.

Я остаюсь честным.

— Грейсон опаснее, чем Брюстер. Его нужно убрать.

Искра понимания загорается в ее глазах.

— Если ты избавишься от Грейсона, тогда тебе придется избавиться и от Лондон.

Я киваю один раз.

— Я обдумал это.

— Возможно, она невинна, — говорит она, скрещивая руки на груди, чтобы защититься. — Иногда женщины не виноваты в том, в кого они влюбляются.

Я слишком много улавливаю в этом заявлении. Она замечает и отводит взгляд.

— Грейсон, Лондон, Брюстер… — я замолкаю, мой взгляд опускается к губам, ее тело — соблазнительная приманка, и она позволяет мне плавно притянуть ее к себе. — Все препятствия должны быть устранены.

После напряженного сердцебиения, когда мы стоим, прижавшись друг к другу, она, наконец, встречается со мной взглядом.

— Я помогу тебе избавиться от Грейсона. Помогу устранить все препятствия. Тогда ты исправишь меня, Алекс. Каков бы ни был риск.

Я касаюсь ее щеки, скользя тыльной стороной пальцев по ее нежной коже.

— Это слишком высокая цена.

Она хватает меня за руку.

— Это цена, которую ты заплатишь за то, что играл в Бога.

— Посмотрим.

— Сделка только такая, Алекс. Или ты соглашаешься, или я ухожу от всего этого, от тебя…

— Я соглашусь на твои условия, — говорю я, — но мне нужна гарантия. Что ты не примешь опрометчивого решения.

Она качает головой.

— Например, какое?

— Например, складной нож, — говорю я, оценивая ее настороженную реакцию. — Мне нужно орудие убийства.

Осознание меняет выражение ее лица. Просовывая руки между нами, она скользит ладонями по моей обнаженной груди, разлучая нас.

— Это единственная улика, которая докажет, кто убил Эриксона.

— Нож нужен нам, чтобы подставить Брюстера, — еще он нужен нам для того, чтобы разорвать все связи Блейкли с убийством.

Она нерешительно бросает взгляд на дверь спальни, затем смиренно вздыхает.

— Хорошо, — потирает руку, направляясь в гостиную, и говорит через плечо: — Я побоялась оставлять его в своей квартире, — она роется в своей сумке.

По моему позвоночнику пробегает волна гнева, от напряжения скручиваются кости. Все это время у нее были доказательства, которые могли посадить ее за решетку.

— Это чрезвычайно опасно и эгоистично.

Остановившись в дверном проеме спальни, она поднимает голову.

— О, я должна была оставить это в своей квартире, чтобы ты украл? Ты прав, как эгоистично с моей стороны.

Я подхожу к ней и протягиваю руку. Со стоическим смирением она кладет завернутый в пластиковый пакет нож мне на ладонь.

— Я положу его в надежное место, — говорю я.

— Или ты можешь отрезать эту чертову штуку от своей ноги, — возражает она.

Я почти улыбаюсь, слыша, как жесткость Блейкли проскальзывает сквозь ее ослабевшие трещины.

— Помоги мне, — прошу я ее.

Мы смотрим друг на друга, намек ясен, я прошу большего, чем просто помочь снять часы.

— Но, очевидно, не этим ножом, — я откладываю складной нож в сторону на комод и направляюсь в ванную, возвращаясь с рулоном бинта и лезвием для бритвы.

— Кусачек нет? — говорит она с сарказмом в голосе. — Черт. Это будет больно.

И это, правда, больно. Но терпимо. Есть нечто эротичное, когда я лежу на спине и наблюдаю, как Блейкли орудует инструментом. Она прикусывает уголок губы зубами, когда концентрируется. Сосредоточена на задаче, почти поглощена, не вздрагивает, не испытывает брезгливости.

Я мог бы беспокоиться, что она испытывает какую-то остаточную реакцию после процедуры, возвращаясь к себе прежней — но это все равно, что наблюдать за операцией хирурга, а не за расчленением мясника. Блейкли находит способ направить свои эмоции в нужное русло.

Если она сможет использовать эту силу для того, что будет дальше… Должен признать, меня возбуждает одна мысль об этом.

Как только оскорбительный предмет и его непрерывное тиканье убраны, Блейкли пялится на циферблат часов, какой-то отсутствующий взгляд затуманивает ее глаза, прежде чем она убирает лезвие бритвы на прикроватную тумбочку.

Она переворачивает антикварные «Ролексы», осматривая заднюю панель.

— Тебе следует разобрать их и посмотреть, не ждут ли какие-нибудь сюрпризы, когда пробьет назначенный час.

Но меня больше не интересуют часы или угрозы. Я протягиваю руку и беру предмет у нее из рук, бросаю его на кровать. Под моей рубашкой на ней нет лифчика, и я клянусь, она никогда не выглядела сексуальнее, чем в моей одежде.

Пока она снимала провода, я ничего не чувствовал — ни боли, ни напряжения, только страдание от того, что нахожусь так близко к ней, наблюдая, как ее соски трутся о тонкий материал, пока она работает, дразня, а я не мог прикоснуться к ней.

И это чувство со мной постоянно.

Я подношу руку к ее лицу и большим пальцем стираю пятно грязи с ее щеки. Мы все еще грязные после секса в той уборной.

— Прими со мной душ, — говорю я.

Ее глаза не отрываются от моих, моя просьба наполнена гораздо более горячим желанием, чем просто помыться.

— Хорошо, — выдыхает она.

Я хочу ощутить вкус этого слова на ее губах.

Кровь приливает к паху. Бросаюсь вперед и срываю с нее рубашку через голову, затем подхватываю ее на руки, поднимаю с кровати и несу в ванную.

Когда тянусь к выключателю на стене, она хватает меня за руку.

— Не надо.

Я мгновение колеблюсь, прежде чем направиться к стеклянной душевой кабине. Держа Блейкли в объятиях, открываю кран и жду, пока вода нагреется.

Она осторожно касается свежей повязки на моей руке.

— Как это произошло?

Я перевожу на нее взгляд, запоминая, какой нежной она выглядит в этот момент.

— Я сохранял то, что важно для меня.

Она вопросительно выгибает бровь.

— Блокнот, — говорю я, удерживая ее взгляд.

Мне удалось сохранить оба. Еще я забрал блокнот по объекту 6, со всеми моими записанными находками и набросками Блейкли, а также страницами, которые она написала, находясь в плену, — те, которые я хранил в своем дневнике.

Я бы не смог смириться с тем, если бы они сгорели.

Когда она изучает мои черты, ее глаза прожигают насквозь мой фасад, думаю, она все понимает.

Она обращает внимание на мою руку и начинает снимать повязку.

— Не нужно мочить ее.

После того, как она снимает повязку, я опускаю ее ноги на пол. Тщательно снимаю с нее остальную одежду, прежде чем снять другую повязку, обернутую вокруг моей икры.

Ее пристальный взгляд прослеживает синяки и царапины на моей груди от ее ногтей. На моем лице следы от ее кулака. Мы оба покрыты ушибами и травмами. Наши тела — холст страсти и насилия.

Любить измученных можно только терпя их боль.

Я тащу ее в душ и целую под струями воды, как целовал под водопадом. Целую ее так, словно мне не хватает воздуха, словно я тону, и она — единственный источник кислорода в воде.

И она целует меня в ответ с такой силой, что хватило бы на проливной дождь.

Теплые струи обжигают свежие порезы, моя икра горит, когда вода промывает открытую рану, разбрызгивая бледно-красную кровь вокруг.

Я обнимаю ее за талию и прижимаю спиной к кафелю. Когда она обвивает руками мою шею, ее груди соблазнительно прижимаются ко мне. Провожу пальцами вниз по изгибу бедер и прижимаю свой пульсирующий член к ее тазу, постанывая ей в рот от ощущения ее жара. Ее киска полностью обнажена, и это так чертовски приятно, буквально сводит с ума от желания.

Чуть сгибаясь в коленях, я просовываю член между ее бедер, скользя по ее гладким, влажным губам.

Ее хриплый стон вырывается наружу, мучая меня, бедра соблазнительно покачиваются, пытаясь затащить меня прямо за грань здравомыслия.

Я просовываю руку под ее колено и раздвигаю ноги. Она опять дергается вперед, это сексуальное движение умоляет меня погрузиться в нее.

Обхватываю сзади за шею и наклоняю ее лицо к своему.

— Просто скажи мне одну вещь, — говорю я, а она шепчет мольбу.

Моргает, глядя на меня, капли воды соблазнительно стекают по ее лицу. В ответ на ее напряженное молчание я прерывисто вздыхаю.

— Мы занимаемся любовью?

Она с усилием сглатывает.

— Алекс…

— Скажи, что любишь меня.

Ее взгляд скользит по моему лицу, потом в сторону.

— Господи, Блейкли. Скажи мне, что ты хочешь нас…

— Я не хочу делать это в одиночку, — признается она.

Жгучий уголек сожаления сжимает мое горло. Я сделал это с ней; я сделал ее одинокой, страдающей от болезни, от которой никто на планете никогда не страдал. Пока она не адаптируется, я с готовностью приму ее оскорбления. Какая-то больная часть меня согласна даже на такое.

И это единственная причина, по которой я могу оправдать свои дальнейшие слова.

— Думаешь, я хотел этого? Хотел влюбляться в тебя? Я ненавидел себя за слабость. Даже хотел, чтобы лечение убило тебя, лишь бы ты больше не искушала меня.

Я ожидаю, что она будет выглядеть такой же пораженной, каким я себя чувствую от этих слов. И все же, когда она поднимает на меня взгляд, черты ее лица мягкие.

— По крайней мере, ты наконец-то честен, — говорит она. — Это самая здравая вещь, которую я когда-либо слышала от тебя.

Я выдыхаю грубое ругательство, мои легкие горят. Обхватив ее лицо, я притягиваю ее рот к своему, ощущая неистовую потребность заставить ее почувствовать мою пытку, показать, как мой монстр сотрясает клетку.

— Когда все закончится, — говорю я, обнажая правду, которой она жаждет, — я хочу, чтобы ты вырезала мое гребаное сердце этим лезвием бритвы.

По крайней мере, тогда она отомстит, а я смогу спокойно умереть, очарованный ею.

Потому что для меня есть только она. Больше никого не будет.

Лишь она.

Легкое подрагивание губ выдает ее нерешительность, но, прежде чем я успеваю полностью осознать, что она чувствует, она прижимается своим ртом к моему. Поцелуй — как нападение. Она наказывает мои губы, которые и так уже много часов страдали от насилия.

Я прижимаю ее к кафельной стене, когда она обхватывает ногами мои бедра, сливая наши тела в одно целое, пока никто из нас не остановился.

Вхожу в нее по самый лобок, пытаясь прогнать боль и сожаление, угрожающие разорвать меня на части.

Я знаю, что нужно сделать — и, боже, она будет презирать меня еще больше, но я видел сомнение в ее зеленых глазах. Я знаю, что творится у нее в голове.

Придется надеть свою шляпу злодея, чтобы обезопасить ее.

Темнота давит на нас, укрывая от прошлого и будущего. Это мгновение создано только для нас. Мы становимся переплетением конечностей и отчаянных прикосновений, борясь за близость, преодолевая барьер нашей плоти.

Я рычу, когда врываюсь в нее, жалея, что не могу залезть в нее полностью.

— Я хочу большего, — говорю я. Двойной смысл моих слов тянет за последнюю ниточку, разрушая терпение.

Но на этот раз я хочу ее в своей постели. Тащу ее мокрое тело в спальню. Ее ноги остаются сомкнутыми вокруг моих бедер, когда я опускаю нас на матрас, наша кожа скользкая и разгоряченная, ее тело приглашает меня войти глубже, когда я завладеваю ее губами в жестоком поцелуе.

Я борюсь с гравитацией, входя в нее. Погружаюсь в нее так глубоко, что мир исчезает, оставляя нас в огненных муках боли и тьмы.

ГЛАВА 36

ШЛЯПНИК

БЛЕЙКЛИ

Утреннее солнце — это луч лазера, который хочет поджарить то, что осталось от клеток моего мозга. Двух часов сна недостаточно, чтобы нормально функционировать, особенно когда каждое мгновение было потрачено на издевательства над моим телом, причем в большем количестве способов, чем я могла бы перечислить при свете дня.

Какая-то часть меня чувствовала себя виноватой, когда я выходила из квартиры Алекса. Я никогда не верила в то, что можно лгать самой себе; на самом деле, не знала, что это возможно. И всегда жалела людей, которые так делали. Тревожная правда в том, что я чувствовала комфорт в его руках, в его постели. Я чувствовала себя в безопасности в его объятиях под струями душа, защищенной. Но это так извращенно, будто жертва влюбляется в своего обидчика.

Верно говорят: «утро вечера мудренее».

Во тьме каждое желание и похотливый, запретный акт усиливаются, и легче закрыть глаза и ослабить сопротивление, утолить жгучий голод.

Боль обжигает мою грудную клетку. Рев клаксонов и визг тормозов приветствуют раннее утро, когда я пересекаю оживленный перекресток. Не знаю, является ли боль физической или психологической, или мучительным сочетанием того и другого.

Я думала, буду винить себя за то, что поддалась своей слабости к Алексу, и это станет решающим фактором, но, как ни странно, когда я смотрела, как он спит, и как освещенные солнцем пылинки танцевали вокруг его неподвижного тела, чувствовала только пустоту.

Эта пустота оставалась внутри меня, как раздражающе навязчивая причуда. Например, когда вы сомневаетесь, выключили газ на плите, или когда мотив песни крутится в голове, но вы не можете вспомнить название.

Неприятное ощущение внизу моего живота может быть сожалением… но поскольку у меня мало опыта в подобном, этот вариант я могу проигнорировать.

Потому что, когда солнце заглянуло в комнату Алекса, чтобы разбудить меня, я уже приняла решение.

К черту последствия и к черту предостережения Алекса.

Пришло время покончить с этим.

Прошлой ночью, когда он начал замышлять смерть трех человек, и возбужденный выброс адреналина пробудил мою кровь, я поняла, что его утверждение обо мне было правдой; внутри меня уже была тьма до того, как он повредил мой мозг.

Я знала это с тех пор, как учительница во втором классе попыталась рассказать мне о жестокости, увидев гноящуюся болезнь моей натуры.

Я услышала шепот, когда тот незнакомец попытался выхватить мою сумочку. Я почувствовала, как это скручивается у меня внутри и щекочет страстное желание, искушая выполнить безумные угрозы, которыми я его осыпала.

Тот парень увидел это в моих глазах. Вот почему он сбежал.

Алекс увидел это в моей ДНК. Вот почему он выбрал меня.

И когда Алекс признался в этом прошлой ночью, та хрупкая, но обнадеживающая нить, за которую я цеплялась, чтобы вернуться к себе прежней, оборвалась, погрузив меня на самый глубокий уровень уязвимости.

Даже если бы Алекс смог совершить невозможное и вернуть меня прежнюю, я и раньше была сломлена.

Только прозрение, дарованное моим новым эмоциональным осознанием, помогло раскрыть эту грубую правду.

Так что, вместо этого я прижалась к нему в темноте душа, пытаясь заполнить пустоту, которая всегда была внутри меня. И на мгновение показалось, что у меня получилось, или, может быть, это тоже ложь.

Какой бы ни была правда, есть один факт: я опасна.

Связано это с процедурой Алекса или нет, не имеет значения. Я причиняла боль людям. Убила человека. Если бы не оставила Алекса спящим в его постели, если бы он перевернулся и посмотрел на меня, если бы снова поцеловал…

Я бы убила вместе с ним.

Я бы с ним потерялась.

Делая глубокий вдох, я останавливаюсь перед входом в полицейский участок. Я проходила мимо этого здания каждый день по пути в студию боевых искусств. Стояла снаружи и наблюдала, как люди входят и выходят, ждала, когда у меня хватит смелости сделать шаг вперед.

Прошлой ночью я знала, что должна признаться, и знала, что это должно произойти сегодня. Пока Алекс не получил шанс подставить Брюстера или совершить серьезную ошибку, обманув Грейсона.

Я также знала, что выйти из его квартиры с орудием убийства будет нелегко.

Осталось только заставить Алекса поверить, что я привержена его плану, ему. Мне нужно было, чтобы он доверял мне, полностью, безоговорочно. И… я не могу больше лгать себе. Все это не было притворством.

Я слишком долго боролась со своими запутанными эмоциями к Алексу, дала слабину, желая отдаться этим всепоглощающим чувствам и страсти, ощутить связь с ним и понять, что это реально — а потом покончить с нами.

Это еще одна причина, по которой я стою здесь.

Большая опасность кроется не во мне, а в нас двоих вместе взятых.

Утренний туманный воздух липнет ко мне, как толстая пленка, тайна, которую я носила с собой, покрылась мозолями. Как только я войду в эти двери, больше не выйду. Меня задержат. Зачитают права. Посадят в камеру предварительного заключения. Меня никогда раньше не арестовывали. Я всегда находила способы обойти власти.

Это будет совершенно новый опыт.

Подставлять Алекса таким образом — это радикально и саморазрушительно. Но, по правде говоря, это убьет двух зайцев одним выстрелом. Я получу выговор за свое преступление, а Алекс, наконец, остановится.

Он сказал, что я сторонник правосудия, значит, правосудие восторжествует.

Признание в убийстве Эриксона не связано с чувством вины — у меня есть свои правила, пределы. Даже будучи психопаткой, у меня есть гребаный моральный компас.

Я делаю шаг вперед, вдыхая запах автомобильных выхлопов, и мой телефон вибрирует в заднем кармане. Остановившись, я поддаюсь ноющему желанию проверить свой телефон.

Текстовое сообщение от мамы:

Я наняла для тебя адвоката. Позвони мне.

У меня волосы встают дыбом, и тошнота скручивает желудок. Я подхожу к стене здания и звоню ей.

Она отвечает беззаботным тоном, как будто не видит, кто звонит.

— Ванесса Вон.

Я нетерпеливо выдыхаю.

— О чем ты?

Слышу ее громкий выдох на линии.

— Блейкли, пожалуйста. Потише. Дела улажены. Это все, что тебе нужно знать, — она повышает голос на октаву выше, как будто просто записывается на прием в спа-салон. — Я жду тебя сегодня на поздний завтрак.

Приглашение на поздний завтрак от Ванессы — неспроста.

— Не понимаю, что происходит, но я занята.

— Я знаю, где ты сейчас находишься, — говорит она, и в ее голосе появляются суровые нотки. — Я послала Патрика за тобой. Он должен скоро приехать. Мы обсудим это, как только ты будешь здесь.

Я поднимаю взгляд и вижу, что водитель моей матери подъезжает к обочине на другой стороне улицы.

— Черт, — я заканчиваю разговор и иду к пешеходному переходу, но мой взгляд притягивает фигура в костюме на заднем сиденье машины, и я резко останавливаюсь.

Все мое тело покрывается льдом. Время останавливается, когда наши глаза встречаются. В этот пронзительный взгляд я смотрела, чувствуя его внутри себя. Этот взгляд я искала в толпе одновременно со страхом и тоской. Столкновение эмоций бушует во мне, сердце бешено колотится.

Я отхожу от бордюра к машине, не сводя глаз с Алекса. Прошлая ночь могла быть еще одним из моих снов; я даже не уверена, было ли это на самом деле.

Меня влечет к нему натянутой нитью. Страшно отвести взгляд, страшно подойти к нему, бурлящий вихрь эмоций заглушает гудки и крики, когда машины тормозят и сворачивают в сторону.

Руки обхватывают меня за талию и тащат с дороги.

— Отпусти, — я толкаю Патрика локтем в ребра, но он сжимает хватку, несмотря на мое сопротивление. Все тело начинает болеть из-за вчерашней драки.

Я не вижу Алекса. В безумных поисках я чувствую себя диким зверем, только что потерявшим добычу.

— Мисс Вон, это небезопасно, — говорит Патрик, опуская меня на тротуар. Губы сжимаются в жесткую линию, он хватается за бок. — Вы в порядке?

Его вопрос подразумевает не только мое текущее состояние.

— Я в порядке, — говорю рассеянно, встречаясь взглядом с Алексом в машине. Качаю головой, затем смотрю на водителя моей матери. — Прости. За то, что ударила.

Он моргает, пораженный моим извинением.

— Все в порядке, мисс Вон.

Когда оглядываюсь, чтобы найти Алекса, я разрываюсь между желанием броситься к нему или убежать в противоположном направлении.

Не знаю, как, черт возьми, ему удалось это организовать, но я не должна удивляться, когда дело касается Алекса. И все же, каждый раз он находит новый способ шокировать меня.

Патрик открывает дверь «Ауди» спереди.

— Давайте отвезем вас домой.

Его голос вырывает меня из мыслей, я на мгновение закрываю глаза, принимая решение. Прохожу мимо пассажирской двери и открываю дверцу заднего сиденья, садясь рядом с Алексом.

Он проводит пальцем по тыльной стороне моей ладони.

— У меня всегда есть план на случай непредвиденных обстоятельств, — говорит он приглушенным тоном.

Я смотрю прямо перед собой.

— Ты втянул в это мою маму, — говорю я, хватая ремень безопасности и пристегиваясь. — У тебя нет плана. Ты просто хочешь сдохнуть.

Краем глаза я замечаю его мальчишескую ухмылку.

Сначала разберусь с Ванессой. Затем позабочусь о сумасшедшем ученом.

Я могу справиться только с таким количеством безумств за один раз.

— Едем к Ведьме, Патрик, — говорю я.

Ухмылка Патрика видна в зеркале заднего вида, когда он заводит машину.

— Хорошо, мэм.

Это засада.

Когда вхожу на террасу на крыше трехэтажного пентхауса на Парк-авеню, с которой открывается потрясающий вид на город, я вижу Рошель, развалившуюся возле небольшого бассейна. Они с моей матерью пьют «мимозу». Обе лежат на белых шезлонгах, как будто сейчас не утро буднего дня.

— Понятия не имею, что происходит, но это выглядит просто отвратительно, — я начинаю уходить, и Рошель подскакивает, чтобы остановить меня.

— Сядь на свою тощую задницу и заткнись, — рявкает она, буквально щелкая пальцами и сверкая глазами сквозь огромные дорогие солнцезащитные очки.

— Как тебя втянули в это? — спрашиваю я ее.

— О, прости. Это какая-то другая Блейкли Вон звонила мне в три часа ночи и просила подвезти до Манхэттена? — она делает драматический глоток своей «мимозы», хрустальный лед звенит в бокале.

Я правда звала ее на помощь после того, как сбежала от Алекса, и она помогла.

— Ты под зонтиком, Рошель, — я свирепо смотрю на ее солнцезащитные очки.

— Ультрафиолетовые лучи, милая. Тебе не мешало бы подумать об этом, — она снова садится на свое место и драматично разваливается, делая здоровый глоток своего напитка. — Ты не будешь вечно молодой.

— Если только ты не напоишь меня своей бессмертной кровью, — я лучезарно улыбаюсь.

Рошель смотрит на мою мать.

— Она вся в тебя, Ви.

Ванесса лишь вздыхает, как будто растить меня (хотя это делала няня) было таким бременем.

— Тебе следует отнестись к этому серьезно, Блейкли.

Я поджимаю губы, сурово глядя на нее.

— К чему «этому», мам?

Она ставит бокал на мраморный столик и снимает очки. Ее глаза — зеркальное отражение моих собственных, и от этого взгляда у меня кровь стынет в жилах.

— Я говорила, что твое маленькое хобби… работа… как бы ты это ни называла, — она пренебрежительно машет рукой, — однажды доставит неприятности. Теперь человек мертв, и ты, как дура, думаешь, что можешь просто пойти в полицейский участок и сдаться, — она раздраженно выдыхает и прижимает ладони к щекам, как будто напряжение от ее речи растянуло кожу. — Серьезно, Блейкли. О чем ты думаешь?

Брусчатка под моими ботинками проваливается, изменение силы тяжести выводит меня из равновесия. Я бросаю обвиняющий взгляд на Рошель.

Она качает головой.

— Не смотри на меня. Я слишком занята, чтобы следить за тобой, милая.

Я киваю и облизываю губы, оставшийся привкус ночи, проведенной с Алексом, поражает меня горькой обидой.

Вкалываешь мне кетамин и похищаешь? Отлично. Запираешь меня в подвале посреди дикой природы и проводишь надо мной эксперименты по изменению сознания? Отлично. Занимаешься со мной любовью, теряя рассудок? Отлично.

Но натравливать на меня Ванессу, как змею, чтобы она сделала всю грязную работу…

Это уже слишком.

Я заглядываю через стеклянные перила в пентхаус, пытаясь отследить его передвижения. Присутствие Алекса в доме моей семьи приводит в замешательство. Я не замечаю его, и мне интересно, сидит ли он на балконе с жутким биноклем и подслушивающим устройством. Или, может быть, шпионит с помощью беспилотника.

Это подозрения могут показаться нелепыми, если только ты не становишься объектом одержимости доктора Алекса Чемберса. Он точно знал, где я была этим утром. Он точно знал, что я собиралась сделать. Значит…

Я достаю свой телефон из заднего кармана и бросаю его на брусчатку, затем ударяю каблуком ботинка по экрану.

Моя мама бросает взгляд на разбитое устройство, прежде чем неодобрительно нахмуриться.

— Вижу, твой характер не улучшился.

Я смотрю вниз на разбитый телефон. Он «занимался любовью» со мной. Он заставил меня поверить, что я могу полюбить его. Мне было так больно этим утром, когда я боролась с выбором уйти или остаться.

Но в какой-то момент ночью он установил шпионскую программу на мой телефон. Все, что он говорил прошлой ночью, было чушью. Между нами никогда не может быть никакого доверия. Он лишь хотел помешать мне попасть в полицейский участок, поэтому привлек мою мать.

А это великое зло.

Скрещиваю руки на груди и перевожу взгляд на двух сговорившихся женщин на террасе. Я могла бы все отрицать. Могла бы заявить, что смерть Эриксона была несчастным случаем или самообороной. Но по какой-то причине облегчение, которое я испытываю от того, что кто-то еще знает мой секрет, снимает слой вины, даже если эти люди — мама и самовлюбленная клиентка из моего списка.

— Как ты узнала? — спрашиваю я Ванессу.

Она поджимает губы.

— Мне позвонил твой адвокат, — объясняет она. — Джош Вэнсон. Он позвонил и объяснил твои обстоятельства и сказал, что пришло время вмешаться, пока ты не приняла плохое решение. Слава Богу, я добралась до тебя вовремя.

Гнев иссушает нервы. Алекс рылся в моей сумке. Он нашел визитную карточку Вэнсона. Он не только солгал моей матери о том, кто он такой, чтобы манипулировать ею, но и сделал ее сообщницей. Она пособница убийцы.

Я не позволю причинить вред моей семье.

— Удивлена, что он не сказал тебе, что был моим любовником, — говорю я, качая головой. — Он не юрист. Он маниакальный преследователь. Тебе нужно выгнать его из своего дома.

Густо накрашенные ресницы моей матери широко раскрылись.

— Любовник? Вы встречаетесь? Насколько все серьезно?

Конечно, она услышала только это. Я умоляюще смотрю на Рошель.

— Помоги мне.

Рошель занята постукиванием по экрану своего телефона.

— Ты уверена? По-моему, он похож на юриста, — она переворачивает экран, чтобы показать мне веб-сайт некоего Джоша Вэнсона, ДЮ^29. Фотография Алекса в деловом костюме, очень похожего на юриста, размещена в верхней части сайта.

Господи. Я потираю лоб, чувствуя себя так, словно меня затянуло в альтернативную вселенную. Алекс закодировал ссылку для перенаправления на сайт фейкового Вэнсона. Конечно, он это сделал.

Моя мама машет рукой.

— Он рассказал мне о том, что произошло с этой твоей местью…

— И ты поверила ему, — добавляю я за нее, чтобы облегчить признание.

Она натягивает льняную накидку на плечи.

— Да, Блейкли, — следует мертвая тишина.

Я медленно киваю.

— Понятно. Я ухожу.

Рошель подскакивает и хватает меня за руку, останавливая под зонтиком.

— Однажды ты сказала мне, что правило номер один — не убивать, — она отпускает мою руку, чтобы снять очки, ее глаза встречаются с моими. — Не знаю, что произошло между тобой и этим мертвецом, но я знаю, какая ты девушка. Что бы ни произошло, этот кусок дерьма, вероятно, заслужил. И ни я, ни твоя мать не позволим тебе разбрасываться своей жизнью из-за какого-то… мужика.

Она выплевывает это слово так, словно у него неприятный вкус во рту. Полагаю, так оно и есть, учитывая ее кипящую ненависть к бывшему мужу.

Я смотрю на свою мать, на женщину, с которой я так и не смогла наладить отношения. Это не ее вина, поскольку я родилась без эмоциональных способностей. Уверена, что в какой-то момент она, возможно, пыталась.

Она встает, чтобы присоединиться к нам. Я вижу редкую дрожь в ее губах, которую можно различить сквозь ботокс.

— Мы всё уладим, — говорит она, дотрагиваясь до моей руки. — Возможно, я не в состоянии вникнуть во все детали, но я знаю свою дочь. Что бы ни случилось, мы сделаем так, чтобы это прекратилось.

Еще более редкое чувство давит мне на грудь, тяжесть вызывает жжение в глазах и боль в горле. Появление этой новой эмоции вызывает мгновенную панику, и мне приходится отвести взгляд, чтобы скрыть влагу в глазах.

— Как ты можешь это прекратить? — говорю я ей, моргая несколько раз, прежде чем снова встретиться с ней взглядом. — Невинновность не купишь.

Ее накрашенные брови взлетают вверх.

— Блейкли, ты очень наивна, когда дело касается денег. Можно купить невиновность, и даже вину.

Я в замешательстве качаю головой.

— Не понимаю… — я прерываю мысли, поскольку стальная решимость в глазах моей матери выдает угрозу.

— Я уверена, что тот, кто действительно виноват в этом отвратительном преступлении, скоро будет найден, — она берет Рошель под руку для поддержки. — Тогда вся эта неразбериха останется позади.

Ванесса Вон снова на вершине пищевой цепочки.

Рошель поднимает бокал в шутливом тосте.

— За невезучего ублюдка. Пусть он сгорит в аду.

У меня кружится голова, когда становится ясным поразительное открытие. План Алекса подставить Брюстера. Он вовлек маму, а это значит, что у меня нет выбора, кроме как согласиться с ним.

Я должна увезти ее отсюда, чтобы защитить. От себя, от Алекса. От серийных убийц и опасных преступников.

— Мама, хватит безумных разговоров. Почему бы тебе не отправиться в круиз с Рошель?

Она усмехается.

— Послушай, Блейкли. Как думаешь, кто управлял бизнесом твоего отца и его связями? Думаешь, на ланчах и коктейлях построили половину Нью-Йорка? — она подходит ближе ко мне и понижает голос. — Моя дочь не погибнет из-за какого-то жуликоватого финансового консультанта-насильника.

Мое дыхание прерывается, в ушах гудит, заглушая звуки города. От суровой холодности в ее зеленых глазах у меня мурашки бегут по коже. Откуда она так много знает об Эриксоне?

— Послушай свою маму, милая, — говорит Рошель, прерывая мои тревожные мысли. — Этот город безумен. Но деньги правят. Позволь нам защитить тебя.

— Да, окей, — говорю я, но слушаю вполуха, перечисляя события сегодняшнего утра. Алекс бы не успел рассказать моей маме обо всей ситуации. О репутации Эриксона Дейвернса мама уже знала, но точно не через клуб трофейных жен.

— Ты знала, кто были мои клиенты, — говорю я ей, и в моем тоне звучит тяжелый подтекст. — У тебя… был к ним доступ. Ты следила за ними сама.

Она поднимает подбородок, убирает челку со лба.

— Работа матери — убедиться, что ее ребенок защищен. Независимо от того, ценит она это или нет.

Я ошеломленно смотрю на Рошель, затем снова на маму.

— Последние шесть недель ты знала? И не сказала мне ни слова?

Мимолетное чувство вины появляется в складках на лице моей матери, прежде чем она умело скрывает это выражение улыбкой.

— Ты бы сказала мне правду? — требует она. — Если бы твой адвокат не связался со мной…

— Он не мой адвокат, — огрызаюсь я.

— Ты ни разу не приняла мое предложение о помощи, — продолжает она, ничуть не смутившись. — Если бы… кто-бы-ни-был-этот-мужчина не связался со мной сегодня, ты бы совершила серьезную ошибку, Блейкли. Вся ситуация уже улажена.

— Как?

Она пожимает плечами, как будто избавление дочери от обвинения в убийстве — это очередная обязанность светской львицы.

— Мне не нужно было знать подробности. Как уже сказала, я знаю свою дочь. Я также знаю, что есть жертва, девушка, которой нужна была небольшая финансовая поддержка, чтобы убедить ее в потере памяти.

Она была без сознания. Девушка, на которую Эриксон напал в переулке, была в отключке. Клянусь, я проверила. Я убедилась, что она жива, но она не видела моего лица. И даже если бы мельком увидела, она была травмирована. Воспоминаниям нельзя доверять. Она никак не смогла бы выделить меня из толпы.

— Мысленно перебираешь все эти незавершенные дела? — мама самодовольно потягивает свой напиток. — Не за что, доченька.

Моя мама заплатила жертве. Значит, у нее был способ найти ее. Кто-то из участников расследования помог. Офицер или детектив. Или даже сам чертов комиссар полиции.

У меня нет слов, чего никогда раньше не случалось, когда дело касалось Ванессы.

— Спасибо, — это все, что мне удается сказать.

— Конечно, — выражение ее лица смягчается, когда она изучает мое лицо. Я уверена, что мое проявление эмоций ее тревожит. Она вздыхает, затем: — У тебя не было серьезных неприятностей. Эта девушка вспомнила твое описание только как свидетеля. Кое-кто связался со мной, я просто убедилась, что твое имя нигде не упоминалось в ходе расследования.

Потому что она знала, что Эриксон — это моя месть. Потому что она знает, что ее дочь психопатка. Хоть и не была уверена, она подумала, что я, возможно, убила человека.

А сегодня Алекс подтвердил ее предположение.

— А теперь, — говорит она, — давайте устроим поздний завтрак. Нужно заесть эти мимозы перед педикюром.

Но, прежде чем войти внутрь, она добавляет:

— О, еще кое-что, — она проводит ногтями по моим мелированным локонам, чтобы распутать пряди, перекинутые через плечо. — Вэнсон, или кто бы ни был этот мужчина в моем пентхаусе, он знает больше, чем следует. Так что… постарайся им воспользоваться. У него хорошее телосложение. Кто его родители?

Я слегка качаю головой, нисколько не удивленная тем, что для Ванессы моя личная жизнь важнее убийства. Но сегодня она удивила меня, по крайней мере, один раз.

Я никогда раньше не спрашивала совета у своей матери, так что это непривычно и странно.

— Как воспользоваться?

Рошель издает горловой смешок.

— Если ты не знаешь, как, тогда ты чертовски глупа. Потому что у этого парня на лице написано, как он хочет, чтобы ты им воспользовалась.

Мама вздыхает.

— Блейкли, ты, прихрамывая, бродила по моей террасе, на тебе ожерелье из синяков, которые могли появиться только от секса.

— Грубого, грязного секса, — парирует Рошель.

— Он позвонил мне сегодня утром, беспокоясь о тебе, — говорит мама. — Это значит, что вся власть в твоих руках…

— Яйца, — перебивает Рошель. — Яйца в ее руках, Ви, — она подмигивает мне, прежде чем надеть солнцезащитные очки.

Ванесса издает нетерпеливый звук.

— Постарайся наслаждаться той частью жизни, которая не сводится только к работе и мести, — говорит она. — Развлекайся. Только не подпускай его близко к прессе.

Другими словами, Ванессу Вон очень мало волнует мужчина в ее доме. По правде говоря, сейчас мама меня пугает больше, чем Алекс или даже Мэнский ангел. И я почти уверена, что ее последнее заявление было завуалированной угрозой заставить Алекса замолчать.

Она целует меня в щеку, затем маска Ванессы возвращается на место, когда она поворачивается, уходя в дом. Но на мгновение она позволила мне увидеть заботливую и бесстрашную женщину, и именно по этой причине я поворачиваюсь к Рошель и говорю:

— Она доверяет тебе.

— Как и тебе, милая. Женщины в этом городе держатся вместе. Слишком много привилегированных мужиков. Мы не позволим одному высокомерному пенису разрушить твою жизнь.

Возможно, это самая милая грубая вещь, которую она когда-либо говорила мне.

— И этот пенис не один, — говорю я, бросая взгляд на Алекса, стоящего возле стеклянной перегородки в садовой комнате. Смотрю на Рошель. — Увези маму из города на следующие две недели.

— Чтобы ты навлекла на себя еще больше неприятностей? — она приподнимает подведенную карандашом бровь.

— Чтобы я знала, что она в безопасности.

Плотно сжав губы, Рошель кивает.

— Конечно, милая. Я знала, что где-то под этими упругими сиськами у тебя спрятано сердце.

— Да, кто бы знал, — невозмутимо отвечаю я.

Она целует меня в другую щеку, прежде чем уйти вслед за Ванессой.

— О, небольшой совет, что бы ты ни задумала, — она поворачивается, — врагов много, когда дело касается денег. Держи своих врагов на расстоянии, и если они перейдут черту, звони мамочке, — она хихикает, направляясь в пентхаус.

Я упираю руки в бока и смотрю на раздавленный одноразовый телефон. Если бы моя мама и Рошель знали всю правду, их советы были бы совсем другими… и Алекс мог бы оказаться погребенным под розовым кустом Ванессы.

Однако для одного дня уже достаточно признаний и откровений.

Рубцовая ткань на моей ладони пульсирует, внезапно давая о себе знать. Я провожу большим пальцем по неровной коже, вспоминая свой разговор с Лондон и то, что она рассказала о телах — жертвах Мэри.

На меня нисходит странное спокойствие, похожее на тот момент, когда я придумываю идеальную схему мести клиенту, как будто все кусочки головоломки внезапно складываются воедино.

ГЛАВА 37

РАЗРУШЕННАЯ СТРАСТЬ

АЛЕКС

Я наблюдаю, как Блейкли входит в садовую комнату через стеклянную перегородку.

Вся такая красивая, едва сдерживая ярость, она говорит:

— Ты зашел слишком далеко, черт возьми.

Может быть.

Но она уже давно должна понять, что я пойду на все, чтобы защитить ее.

Заканчиваю срезать шипы на стебле, затем протягиваю ей красную розу.

— Мне нравится твоя мама, — говорю я, уходя от темы. — Не знаю, почему ты не проводишь с ней больше времени. Она очаровательна, — я оглядываю роскошную комнату с садом. — Ты выросла в богатстве, тебя окружали прекрасные вещи в жизни. Тебе это идет.

— Да. Все холодное, бесчувственное, поверхностное, — она выхватывает розу у меня из рук и бросает ее на пол из каррарского мрамора. — Такой личностью я была раньше.

— Я бы сказал, что ты до сих пор такая, — говорю я, откладывая ножницы, — учитывая, что ты хладнокровно ушла от меня этим утром, даже не написав любовное прощальное письмо.

— Это не шутки, Алекс. Ты вовлек мою маму.

Потираю рот рукой. Я не планировал вовлекать ее в это, но, оказывается, Ванесса Вон знает о своей дочери больше, чем думает ее дочь. После звонка Ванессу нельзя было успокоить.

Казалось, она на законных основаниях заботилась о благополучии своей дочери, хотя Блейкли заставила меня поверить в обратное. Честно говоря, я не был готов к тому авторитету, которым миссис Вон обладала в этой ситуации. Но, учитывая, что план Блейкли был фактически сорван, и Ванесса доверила ее мне, похоже, все складывается к лучшему.

— Я же говорил тебе, что явка с повинной — это не вариант, — в ответ на ее возмущенное молчание я заверяю: — Она будет в безопасности. Чем скорее мы решим проблему, тем скорее беспокойство твоей матери утихнет, и ее участие в дальнейшем не понадобится.

Черты ее лица суровеют, когда она делает шаг ко мне.

— Ты угрожаешь?

Оскорбление ранит.

— Я знаю, доверять сложно, но после прошлой ночи ты не должна подвергать сомнению мою мотивацию. Я бы никогда намеренно не причинил тебе боль, Блейкли.

— Доверять? — она прищуривает глаза цвета морской волны. — Ты установил шпионскую программу на мой телефон. Это, по-твоему, доверие?

Это отчаянная мера, на которую я был вынужден. Прошлой ночью я почувствовал ее неуверенность. С ее переменчивыми эмоциями я не мог рисковать потерять ее снова. И не мог рисковать тем, что она сделает именно то, что пыталась сделать сегодня утром, только не тогда, когда рядом сумасшедший серийный убийца.

— Я сделаю все возможное, чтобы защитить тебя, — говорю я. — Даже от тебя самой.

Она закрывает глаза и качает головой, демонстрируя свое разочарование.

— Во что ты вырядился?

Ее реплика сбивает меня с толку, и я оглядываю темно-серый костюм от «Версаче».

— Оделся для работы, в которую другие должны поверить. Что-то в этом роде. Теперь я твой адвокат.

— Ты настолько сбрендил, что даже сам больше не знаешь, кто ты такой.

Я обхожу скамейку и добираюсь до нее прежде, чем она успевает отпрянуть. Беру ее лицо в ладони, ловя ее взгляд своими.

— Я человек, который сжег свою жизнь ради тебя. Я человек, который без вопросов лишит себя жизни, лишь бы ты была в безопасности, и у меня не будет чувства вины или сожаления, потому что я ни перед чем не остановлюсь, чтобы мы были вместе.

Ее пристальный взгляд изучающе скользит по моему лицу, в глубине ее глаз мелькает паника.

— Ты все равно сумасшедший.

Мои губы растягиваются в кривой улыбке.

— Любовь — это безумие, детка.

Я сходил по ней с ума с того момента, когда у меня перехватило дыхание в баре, и с тех пор боролся с признанием того, что я принадлежу ей.

Зачем еще мы берем, крадем и вожделеем, если не для того, чтобы обладать человеком, который нас мучает?

Я взял. Я украл. Я возжелал ее.

Пытаясь освободить ее, лишь понял, какой я на самом деле жадный монстр. После того, как прошлой ночью она отдалась мне, я буду грабить и уничтожать, как мои предки-неандертальцы, лишь бы она была моей.

Буду тем злодеем, который ей нужен.

Я чувствую, как она сглатывает, провожу пальцем по всей длине ее шеи, любуясь синяками, которые я там оставил. Она чувствовала ту страсть между нами, и даже сейчас, при свете дня в садовой комнате ее матери, она не сможет этого отрицать.

— Я хочу, чтобы ты отпустил меня, — говорит она.

Я выдыхаю легкое проклятие.

— Или я мог бы взять тебя прямо здесь, на этой скамейке, — придвигаюсь ближе и покрываю поцелуями ее нежную кожу, вдыхая ее возбуждающий аромат, который проникает прямо в мой член.

— Ты такой грубиян, — говорит она, хотя я чувствую дрожь ее тела.

Я улыбаюсь, уткнувшись в ее шею.

— Мори мужчину голодом, и он превратится в дикого зверя, — я целую впадинку у нее на шее, выпрямляюсь и встречаюсь с ней взглядом. — Скажи, что хочешь меня.

Она беззвучно смеется.

— Никогда в жизни.

— Скажи, что любишь меня, — требую я.

— Только в твоих мечтах.

Я сжимаю ее горло, чувствуя, как бьется пульс.

— Тогда, чем больше ты будешь морить меня голодом, тем более развратным я стану.

Ее глаза вспыхивают, и я чувствую, что она вот-вот плюнет мне в лицо, поэтому завладеваю ее губами, прикусывая. Она стонет и толкает меня в грудь, чтобы вырваться.

Вытирает рот тыльной стороной ладони, размазывая красное пятно. Я дотрагиваюсь до губы, понимая, что это моя кровь. Она укусила меня в ответ. Сильнее.

— Хватит уже, — говорит она.

Подавляю улыбку. Я не пытался манипулировать ею, но используя ее неустойчивые эмоции, она лучше сосредотачивается.

— Легче испытывать только одну эмоцию, — говорю я, доставая телефон. — Когда ты теряешь контроль, гнев подавляет страх, не так ли?

Она понимающе ухмыляется.

— На самом деле, да. Я только начинаю думать о том, как разбиваю тебе лицо, и тут же полностью прихожу в себя.

Я выдерживаю ее яростный взгляд, мое тело разгорается, хочется выполнить свою угрозу и перегнуть ее через скамейку. Наклоняюсь и бесстыдно поправляю свой твердый член.

Блейкли не сводит с меня глаз, но быстрый подъем груди выдает ее возбуждение, и я улыбаюсь, прежде чем опустить взгляд на экран своего телефона.

С глубоким, успокаивающим вдохом проверяю последние обновления о Брюстере. Он должен вылететь в Канаду через пять дней. Я переворачиваю телефон, чтобы показать Блейкли.

— Начнем с Брюстера, — говорю я. — У него осталось мало времени.

— Хорошо, — она облизывает губы, еще больше разрушая мое терпение. — Сразу после того, как я куплю одноразовый телефон и увезу Ванессу из города.

Она все еще беспокоится о своей матери, хотя и маскирует этот страх, направляя свой гнев на меня. Может, я брежу, но вчера казалось, что она почти приняла нас.

Величайшие истории любви рождаются из огня.

Трагедии. Жестокости. Страсти.

Я не искал любви; мой аналитический склад ума никогда не верил в эту концепцию, и я не думал, что она применима к моей жизни. Романтический партнер был бы обузой, помешал бы мне достичь целей.

Но Блейкли всегда была другой. Она уникальна, она моя вторая половинка. Найдя ее, я не могу просто вернуться к серому существованию.

Она — мое будущее. Занимаемся ли мы любовью или пытаемся убить друг друга, одержимость все равно захватывает целиком.

Она должна быть рядом, у меня больше нет выбора.

Тот, кто утверждал, что любовь должна быть здоровой, — дурак, который верит в сказки.

Всякая любовь эгоистична. Так разум поддерживать нашу значимость в мире, которому вообще плевать, спрыгнем ли мы со скалы.

Я сделал то, что должен, дабы помешать женщине, которую люблю — которая мне нужна — прыгнул со скалы.

Кладу телефон в карман и наклоняю голову.

— Этим утром тебе нужен был стимул, — говорю я. — Думаешь, Грейсон, Брюстер или кто-нибудь из его головорезов остановятся только на тебе? Они придут за твоей семьей, чтобы получить то, что хотят.

Она смотрит на меня свирепым взглядом.

— Ты усугубил ситуацию, впутав мою маму, — она хватает ножницы с верстака и подходит ко мне. — Курица или яйцо, Алекс. Что было первым? — она берется за галстук, притягивая меня ближе. — Если бы я не встретила тебя, никто бы не оказался в опасности.

Она щелкает ножницами, обрезая мой галстук ниже узла.

Бросив садовый инструмент на скамейку, поворачивается ко мне спиной и направляется к двери.

— Грейсон дал тебе две недели. Я даю тебе пять дней. Потом исчезни навсегда из моей жизни. Иначе в следующий раз это будет не дебильный галстук.

Разработать план было относительно легко. Мне просто нужно было решить, какого психопата обвинить в убийствах: Грейсона или Брюстера.

Цель — устранение.

Чтобы Блейкли не была причастна к убийству Эриксона, все три игрока — Грейсон, Лондон, Брюстер — должны быть удалены с игрового поля.

И для того, чтобы Блейкли приняла новый путь и существование, ей нужно принять свой механизм.

В конце концов, она — идеальное откалиброванное оружие.

Годы, потраченные на оттачивание ее навыков в искусстве мести, в сочетании с экстремальными эмоциями создали шедевр, который даже я не мог себе вообразить.

Виктор Франкенштейн был бы либо впечатлен, либо напуган моим творением.

Но из-за ее нестабильности на ранней стадии мне приходится действовать медленно. По сути, направлять к главной цели, не перегружая ее систему, как это было в случае с Эриксоном.

Я был слишком слаб в концепции своего проекта, чтобы принять правду. Конечным результатом не было лечение психопатов. Грейсон сам сказал, что излечение нереально. Речь вовсе не о лечении — речь о том, чтобы убить его и всех ему подобных.

В конце концов, это единственный верный метод истребления мира психопатов.

Мои неудачи по всем остальным объектам помогли понять, почему Блейкли добилась успеха и как мне нужно использовать ее редкость.

В тот момент, когда она поддалась своим всепоглощающим эмоциям, она щелкнула переключателем в своей ДНК. Ее генетический состав — это генетика убийцы. Все доказательства были в сканировании мозга. По сравнению с данными печально известных убийц, снимки Блейкли были очень точными.

Она была права, мы никогда не узнаем, пересекла ли бы она черту до лечения. Большинство психопатов никогда не совершают убийств. Сканирование мозга не может предсказать будущие действия.

Но когда я смотрю на нее с другого конца своей лаборатории, наблюдая за тем, как она разглядывает мое рабочее пространство, вникая в каждую деталь, я, несомненно, знаю, что мне было суждено найти ее.

Судьбы сплели нити нашей жизни воедино, и теперь мы связаны друг с другом — творец и творение — волей судьбы или рока. Это наше будущее.

Я снимаю очки и кладу их рядом с ноутбуком. С тех пор, как мы вчера покинули пентхаус ее родителей, она была рассеянной, отстраненной. Составление плана было ее любимой частью работы по мести. Я знаю, что этот план по сравнению с другими выглядит экстремальным, но нужно выяснить, что ее сдерживает, и исправить это.

Она замечает мое внимание.

— Ты все это время был так близко, всего в нескольких кварталах, — она поворачивается и забирается на каталку. — Я чувствовала, что ты наблюдаешь за мной. Напомни, как это называется? Ты сказал об этом при нашей первой встрече.

— Скопестезия^30, — я никогда не говорил ей настоящего названия этого явления, просто отметил, что она способность чувствовать, как за ней наблюдают. Еще одно умение в ее арсенале, которое делает ее совершенной.

— Ага, — она медленно кивает. — Алекс и его умные словечки.

Откидываясь на спинку металлического стула, я скрещиваю руки на груди.

— Мы должны обсудить план.

Она спрыгивает с каталки и подкатывает табурет, которым Грейсон пользовался в последний раз, к металлическому столу, очевидно, готовая принять участие.

Я надеваю очки и смотрю на экран. У меня записаны даты и места, основанные на том, что я почерпнул из расписания Брюстера. Которое, конечно, может измениться и, вероятно, изменится в последующие дни. Нельзя рассчитывать на то, что профессиональный преступник будет следовать календарю, но это дает нам достаточно информации, чтобы наметить его дальнейшие шаги.

Выбор порядка событий сводится к поведению. Брюстер — идеальная жертва для серийного убийцы Мэнского ангела. Он руководит наркобизнесом, накачивая город токсинами. Таким образом, мы подстроим ловушку через поставщика. Это не так ужасно, как проделки Грейсона, но зато правдоподобно. И это все, что нужно.

Подкинем нож Брюстеру, свяжем его с убийством Эриксона, забивая последний гвоздь в крышку гроба. Грейсон накажет захудалого преступника-убийцу, и детективы закроют дело с обеих сторон.

— Грейсон будет ожидать от тебя подобного шага, — говорит Блейкли, складывая руки на столе.

Я закрываю ноутбук.

— Но не от тебя, — лезу в свой рюкзак и достаю микрочип, который она обнаружила в визитке доктора Нобл. — Это не подслушивающее устройство. Это трекер. Есть идеи, почему доктор Нобл захотела следить за твоим местонахождением?

Она начинает качать головой и резко останавливается, ее темные брови задумчиво хмурятся.

— Может, Лондон думала, что ты меня найдешь, — говорит она. — Может, таким способом она следила за тобой.

Возможно. Но Грейсон сам меня выследил, и я все равно, жив-здоров, сижу здесь, прямо на том же месте, где он меня оставил. Грейсон твердо намерен избавиться от меня, когда закончится обратный отсчет. Он знает о моих чувствах к Блейкли и может предположить, что я попытаюсь спрятать ее.

Он также забрал мою флешку и оставшиеся флаконы с составом, который для психопата-убийцы не представляет интереса. Но, возможно, это заинтересует доктора Нобл. Убийство Блейкли, возможно, не будет их конечной целью.

Я пока придерживаю эту теорию при себе и кладу чип на стол.

— Ты собрала сумку?

— Я взяла все, что нужно, — подтверждает она.

Вчера я сказал, чтобы Блейкли убрала из своей квартиры все важное, пока анализировал чип и готовил почву для Брюстера. Пять дней на то, чтобы обвинить двух человек в убийстве, не оставляют права на ошибку. Мы не можем упустить ни одной возможности, потому что один из нас готов все бросить и сбежать.

Вариант того, что Блейкли остается со мной, дает дополнительные преимущества.

— Но ты мне не ответил, — говорит она. — Значит, у тебя есть свои подозрения, почему Лондон следила за мной.

Я переплетаю пальцы и выдерживаю ее пытливый взгляд.

— Я думаю, на встрече с доктором Нобл ты сказала то, что вызвало у нее интерес, — не могу сказать ей больше.

Она встает со стула и подходит к окну, чтобы выглянуть наружу. После долгой паузы говорит:

— Лондон упомянула кое-что странное во время нашего разговора, — она поворачивается, смотря на меня. — О Мэри.

Упоминание сестры привлекает все мое внимание. Я встаю и засовываю руки в карманы, подавляя желание проверить время.

— И что это было?

— Во время сеанса Грейсон рассказал ей, что Мэри где-то избавлялась от тел своих жертв. Не знала точное местоположение. Но я поняла, где это.

Ледяная тревога разливается по моей крови.

— Это все? — мой голос стальной. Я требую, а не спрашиваю.

— Я нашла кости, Алекс, — говорит она. — Когда спасалась от пожара, я упала прямо на них, — она поднимает руку, показывая красный шрам на тыльной стороне ладони. — Это останки твоих жертв? Или сестры? Или обоих? Потому что, я думаю, Грейсон очень скрупулезен, когда дело доходит до изучения всех относящихся к делу деталей о своих жертвах? Например, где они хоронят людей, которых убили.

Когда она опускает руку, я отвожу взгляд.

Черт возьми.

Не задумываясь, я провожу забинтованной рукой по волосам, и пульсирующая боль оживает. Иду в другой конец комнаты. Мне нужно время подумать, переварить. Всегда есть осложнения. Не обязательно менять план.

— Ты мне ответишь? — Блейкли выдвигает свое собственное требование.

Я поворачиваюсь к ней, решая, что мой ответ ее не устроит.

— Что ты хочешь знать?

Она моргает, затем заправляет волосы за уши, внезапно становясь такой милой, что мне не хочется ей ни в чем отказывать.

— Чьи кости похоронены у реки, Алекс?

Делая глубокий вдох, я приподнимаю подбородок.

— Мэри хоронила там своих пациентов, — отвечаю ей честно. — И я некоторых.

Она поджимает губы в задумчивости.

— Если мы сначала избавимся от Грейсона…

— Нет, — я пренебрежительно машу рукой. — Если он знает местоположение, у него уже есть способ обнаружить тела, — я бы также сделал. Даже если нет, нельзя рисковать.

Однажды я подвел свою сестру.

Я не могу допустить, чтобы ее имя снова всплыло в СМИ, когда будут обнаружены останки жертв.

До моих ушей доносится слабый звук тикающих часов.

— Заткнись.

— Я молчала, — говорит Блейкли, и я ловлю ее настороженный взгляд.

Я потираю затылок, мои нервы натянуты до предела.

— Это моя проблема, — говорю ей. — Я разберусь с этим, — внутри разжигается любопытство. — Почему ты помогаешь мне?

Изогнув бровь, она спрашивает:

— Неужели паранойя разрушила твой мозг? — она подходит к ноутбуку и открывает его, показывая обратный отсчет, который я установил в верхней части экрана. — Если двое этих чудиков так зациклились на тебе, что они запланировали для меня? Как бы мне ни хотелось, мы застряли в этом вместе. Решение твоей проблемы решит мою, а теперь и моей матери. Поверь, если бы нужно было избавиться от тебя, чтобы изменить свою жизнь, ты бы валялся на дне Гудзона.

Я моргаю, глядя на нее, мой разум погружается в размышления, пока я слежу за ходом ее мыслей.

— Ладно, решили.

Она качает головой.

— Что решили, чокнутый ублюдок?

— Нам нужно убрать улики, — говорю я. Конечно, не так просто и небрежно, как сбросить останки в реку, но все равно избавиться от улик.

Единственный способ гарантировать, что Грейсон не сможет найти их, — это уничтожить кости. Да, улики могут найти, но их будет недостаточно, чтобы власти могли возобновить старое дело и попытаться разыскать другие останки.

— Я не буду в этом участвовать, — говорит она, и в ее тоне слышится нотка самодовольства. — Это люди. У них были свои семьи. Их нужно вернуть родным…

— Если ты в это веришь, — прерываю я ее речь, — тогда почему сама не сообщила об останках?

Ее молчание наполняет комнату. Я киваю, соглашаясь с тем, что она не может или не желает озвучивать. Блейкли не признается в своих рассуждениях, но она подумала, что тела были моими объектами. Ее чувства ко мне помешали ей сдать меня.

Я сразу понял, почему она не обратилась в полицию после того, как сбежала из хижины, почему не заявила о своем похищении. Блейкли не любит внимание. Она сочла бы расследование навязчивым. Это разоблачило бы ее собственную неэтичную месть, но также она борется с непонятными чувствами, которые испытывает ко мне.

Все эти назойливые вопросы, которые задают копы, заставили бы ее задуматься о нашем совместном времяпрепровождении. Что мы говорили. Что мы делали. Насколько были близки.

Ей было легче дальше отрицать, игнорируя крик костей из могилы, чем столкнуться лицом к лицу со своими собственными противоречивыми эмоциями. Ей и так многое пришлось пережить.

Вместо того, чтобы указать на это, я подхожу к окну, к тому же месту, где она стояла минуту назад, и смотрю на город.

— Перемещение останков не идеальный план. Нужен надлежащий метод утилизации. Огонь.

— Можно сжечь вместе с остальной частью твоей хижины, — говорит Блейкли нетерпеливым тоном.

— Этого огня не хватит… — замолкаю, поскольку то, что она говорит, проходит мимо моих размышлений. Я поворачиваюсь в ее сторону и снимаю очки. — Остальная часть хижины?

Она засовывает руки в задние карманы.

— Извини, я не знаю надлежащего уровня нагрева. Мне никогда раньше не приходилось сжигать тело, — но ее упреки не отвлекают от того, что она сказала.

Положив очки на каталку, я размеренными шагами подхожу к ней.

— Ты ходила на Гору Дьявола.

Она скрещивает руки на груди, и мой пристальный взгляд неторопливо путешествует по отметинам на ее запястьях — отметинам, которые мы оставили друг на друге, запечатлевая нашу ярость и влечение.

— Хотела удостовериться, жив ли ты, — говорит она с явной дрожью в голосе.

Я останавливаюсь. В метре от нее, но расстояние как будто исчезает совсем.

Она делает последний шаг, чтобы подойти, и у меня перехватывает дыхание.

— Что ты почувствовала, когда не нашла меня в руинах?

Склонив голову к полу, она говорит:

— Облегчение.

Это словно облачко в воздухе — тончайший завиток обещания, — но я тянусь к нему, беря ее за подбородок, запрокидывая голову назад, чтобы наши взгляды встретились.

Она удостоверилась, что я жив, и все доказательства были зарыты прямо там, в земле долины, чтобы выдать меня и навсегда вычеркнуть из своей жизни, и все же она этого не сделала. Она охотилась за мной. Нашла меня. Она так упорно боролась, чтобы не подчиниться своим желаниям… которое витает сейчас здесь, между нами.

Один только проблеск внимания от нее меня уничтожает.

— Разреши поцеловать тебя, — говорю я.

Она облизывает губы, заманивая меня в ловушку.

— Поцелуй… мою задницу, — но в ее голосе нет злобы. Она дрожит при такой жаркой погоде.

Я отпускаю ее подбородок и провожу пальцами по щеке, зарываясь пальцами в ее волосы.

— Я буду жадно целовать твою задницу и каждый дюйм твоего тела, — говорю я. — Даже если ты будешь яростно отрицать, сопротивляться, я дам тебе то, что нужно, — наклоняюсь ближе, чувствуя, как ее дыхание касается моих губ. — И ты поможешь мне уничтожить улики.

Ее глаза искрятся, и, без слов, она соглашается легким кивком головы, касаясь моей руки.

Вот, что ей нужно. Теперь я понимаю.

Она никогда раньше ни в ком не нуждалась, у нее никогда не было эмоциональной потребности в удовлетворении, и она даже не знает, о чем просить или как. А просить меня? Злодея, который наделил ее этими проклятыми эмоциями? Она не может сдаться.

Но я единственный, кто может дать именно то, что ей нужно.

Когда ее эмоции накалятся, когда она упадет в эту темную пропасть эмоционального смятения, я сплету наши пальцы и оттащу ее от края.

Пусть искры разгораются до тех пор, пока от нас не останутся тлеющие угли.

Страсть может сжечь нас заживо только один раз.

— Крематорий, — говорит она, словно улавливая мысль в воздухе вокруг нас.

Я морщу лоб, когда мои мысли возвращаются к делу.

— Это было бы удобно, — опускаю руку, поглаживая ее поясницу. — К сожалению, у меня нет доступа к чему-то подобному.

Она сглатывает.

— У меня есть.

Она не дает мне времени спросить. Прижимается ко мне и целует.

Мы сидим, разрабатываем самые мрачные планы в моей лаборатории. Воют сирены и горны, звуки жизни за кирпичными стенами наполняют полуразрушенное пространство, пока мы придумываем, как заставить мертвых замолчать.

ГЛАВА 38

ВРЕМЯ ВЫШЛО

АЛЕКС

Я ощущаю присутствие Блейкли рядом, моя кожа гудит от ее близости, ее энергии. Как физической близости, так и метафизической. У нее все еще есть сомнения, и потребуется время, чтобы преодолеть инерцию, которую я создал на нашей временной шкале, но во вселенной есть одна константа, и это перемены.

Ничто не остается неизменным вечно.

Подобно стрелке на циферблате, одна эмоция уступает место следующей по спектру, и с течением времени наши эмоции видоизменяются. Один поцелуй не должен менять жизнь, но, учитывая упрямый характер Блейкли, этот поцелуй стал сокрушительным — землетрясение магнитудой восемь, пошатнувшее наш фундамент.

После захода солнца мы направились в Челси, где бурлит ночная жизнь, покров темноты окутывает нас, пока мы движемся по улицам города. Я следую за Блейкли, когда она сворачивает в знакомый переулок. Я раньше бродил по этому району, поскольку мы преследовали одну и ту же цель, и все же, каким-то образом, упустил связь.

Я не верю в судьбу.

Но не могу отрицать иронию.

Блейкли останавливается перед трехэтажным зданием из двухцветного кирпича с выцветшим черным тентом.

Там написано: Крематорий «Рай для домашних животных».

Она выжидающе смотрит на меня.

— Я видела, как Аддисин входила и выходила отсюда, — говорит она, поворачиваясь к панели, расположенной рядом с ржавой дверью. — Она никогда не отличалась осмотрительностью, — Блейкли начинает набирать код на клавиатуре, и я хватаю ее за запястье.

— Камеры, — предупреждаю я.

Насмешливо наклонив голову, она говорит:

— Преследователь из тебя так себе, — поворачивается к клавиатуре. — Батарейки в Wi-Fi камерах сели. Я проверила их в первый день, когда следила за Аддисин.

Панель издает звуковой сигнал, и она открывает маленькую черную дверцу, доставая ключ.

Я оглядываю оживленную четырехполосную улицу. Никто не смотрит, никому нет дела. Кто вламывается в крематорий для животных? И все же я не могу игнорировать напряжение, сковывающее мой позвоночник.

— Здесь слишком многолюдно, — говорю я, когда она открывает дверь.

— Ты привык к своей среде обитания. К своему жуткому лесу. Что ж, этот город — мой лес. Я знаю, как действовать незаметно, — она включает фонарик на телефоне.

Интерьер такой, как должен выглядеть обычный крематорий для домашних животных. Миниатюрные шкатулки. Голые кирпичные стены с несколькими полками с рамками для фотографий и игрушки для животных. Обычный письменный стол. Запах льняного масла, используемого для полировки дерева, смешивается с сухим ароматом какой-то золы. Под ним витает еще один отчетливый запах экскрементов животных. Я поджимаю губы.

Фасад заведения оформлен как торговая лавка, с урнами и рамами для картин, даже деревянными ящиками с надписями. Я полагаю, скорбящие владельцы домашних животных хотят похоронить своих питомцев как близких, с воспоминаниями и дорогими сердцу предметами, помещая их в удобные, обшитые атласом гробики и наблюдая, как их закатывают в камеру для кремации.

Блейкли стоит над столом, направив свет на ноутбук. Надевает пару одноразовых перчаток и открывает его.

— Я проверю, когда назначена следующая кремация.

Что позволяет мне осмотреть само помещение. Я достаю свой телефон, проверяя, включен ли он в режим полета, чтобы меня не засекли в этом месте. Когда проталкиваюсь через двойные двери в подсобку, острый запах антисептика щиплет нос. Я с большим сомнением отношусь к такому плану.

Есть другие способы создать температуру, необходимую для сжигания останков вместо того, чтобы рисковать перевозкой костей в город, а затем выгружать их в здание. Где любой может стать свидетелем. Существует слишком много неизвестных переменных и непредвиденных обстоятельств; кажется, что контроля у нас вообще нет.

Я ученый. Я занимаюсь научным решением проблем. Отказываясь от этого метода, поворачиваюсь, когда мои уши пронзает звук.

Характерное тиканье секундной стрелки эхом разносится по темной комнате.

Я перестаю двигаться, осознавая неестественную тишину, абсолютную черноту, давящую на меня со всех углов. Сосредоточившись на звуке, я пытаюсь понять, действительно ли тикают настенные часы, или это проявление моего беспокойства.

У меня резко ноет икра. Чем громче становится звук, тем сильнее боль. Подобно фантомной боли в отсутствующей конечности, призрак старинных «Ролексов» напоминает, что наше время ограничено.

Невротическая потребность найти источник напрягает мышцы, и я включаю телефон, направляясь дальше в комнату. Надо быть внимательнее к звукам в передней части здания — движениям Блейкли, входной двери, — но я настроен на чистый щелчок, рассекающий воздух, притягивающий меня к центру, где блестит какой-то предмет.

Я стою как вкопанный.

Легкие горят, я хватаюсь за воздух, давление чуть не разрывает грудную клетку.

Я снова в темной комнате своей хижины. Стены черные, как уголь, единственным источником света являются часы с маятником, которые, кажется, летают повсюду. В моей руке ощущается знакомая тяжесть. Не успокаивающая, но привычная, как доза наркотика, которую невозможно вывести из организма. Токсичная, но облегчающая горькую тоску по дому.

Я знаю, что это за объект… но также знаю, что это просто невозможно.

Я уничтожил свои карманные часы.

Убил мучающего демона в своей голове.

Но они прямо передо мной — парят в воздухе, медленно вращаясь в ритме неумолимого тиканья. Я опускаю телефон, приближаясь к карманным часам, с трепетом замедляя шаги, пока не оказываюсь прямо перед ними, циферблат часов смотрит прямо на меня.

Когда я тянусь к ним, громкий лязг выводит меня из транса. Резко оборачиваюсь.

Блейкли стоит передо мной, ее руки прижаты к решеткам металлической двери.

Она защелкивает висячий замок, резкий щелчок разносится вокруг нас, в то время как ее глаза не отрываются от моих.

Осознание начинает просачиваться сквозь мой ступор. Я наблюдаю, как Блейкли поворачивается ко мне спиной, затем через мгновение верхний свет освещает пространство.

Оглядываюсь по сторонам, когда все пять чувств одновременно воспринимают окружающее, складывая воедино очень запутанную головоломку.

Когда снова смотрю на подвешенные часы, они все еще там. Они не были галлюцинацией. С приступом дурного предчувствия я беру их дрожащей рукой, понимая, что стрелки не двигаются. Время установлено точно на тот момент, когда я ударил по ним речным камнем.

Застряли навсегда.

Точно так же, как я застрял там, где Блейкли поймала меня в ловушку.

В клетку.

ГЛАВА 39

ЗЛОДЕЙ

БЛЕЙКЛИ

— Они все еще сломаны, — говорю я Алексу, отвечая на один из его очевидных вопросов, пока он благоговейно дотрагивается до своих карманных часов, которые я прикрепила к верхней части клетки.

Я сомневалась, что смогу заманить Алекса в ловушку с помощью буквальной болтающейся морковки. Вчера эта идея показалась смешной. Но я знала, что если и есть какая-то морковка, чтобы заворожить его хотя бы на секунду, так это карманные часы, которые он уничтожил. Те, что я нашла на Горе Дьявола.

— Не хватило времени их починить, — говорю я. — Да и не хотелось. Я всегда ненавидела этот гребаный звук. Так что сделала так, — я поднимаю телефон и указываю на маленькую колонку, расположенную на одной из настенных полок.

Нажимаю кнопку на экране телефона, и ритмичное тиканье прекращается.

— Умно, — говорит он, но лишь частично вникает в мое объяснение, кончики его пальцев касаются полированной оловянной штуки. — Ты все-таки заменила стекло.

Убирая в карман свой новый телефон, я обхожу клетку.

— Нужно было тебя заманить.

Алекс внезапно отступает от часов, как будто они могут взорваться, его глаза следят за мной, пока я направляюсь к колонке и убираю ее в сумку. Я практически слышу, как крутятся шестеренки в его мозгу, пока он обдумывает свое затруднительное положение.

— Это не крематорий, — говорит он, дотрагиваясь до клетки.

Мои руки все еще в перчатках, я скрещиваю их на груди.

— Нет, Аддисин не работает в крематории. Как ты и сказал, это было бы слишком удобно, — я киваю на множество ящиков, стоящих вдоль стен комнаты. — Она работает в собачьем питомнике. Идеальное место, чтобы запереть непослушного питомца, — подкрадываюсь ближе к клетке. — Ты вышел из-под контроля, Алекс. Тебе нужен тайм-аут.

Его губы растягиваются в милой улыбке, настолько нехарактерной для этого момента, что у меня волосы встают дыбом.

— Что потом? — спрашивает он.

Я достаю свой телефон и отправляю сообщение, прежде чем встретиться взглядом с его проницательными голубыми глазами.

— Потом я решу, что с тобой делать.

Это первый раз, когда у меня нет даже слегка намеченного плана. Имея всего полдня на выработку стратегии, полдня, когда Алекс не наблюдал за мной каждую секунду, пришлось импровизировать.

Во время нашей встречи Лондон предоставила мне важную информацию, когда рассказала, что Грейсон знал о том, где сестра Алекс хоронила своих жертв. Я знала, что Алекс будет более чем встревожен этим откровением.

Конечно, перенос костей с Горы Дьявола не мог быть моей идеей. Алекс отнесся бы слишком подозрительно, если бы я предложила такое. Мне пришлось нагнать на него страх, подтолкнуть к собственному эгоистичному оправданию, чтобы заставить заглотить наживку.

Признаю, предлагать крематорий в качестве средства утилизации было неаккуратно с моей стороны. Я думала, он сразу поймет, что я замышляю, поэтому ему нужно было отвлечься: на мои чувства к нему. Одного поцелуя — одного момента уязвимости — было достаточно.

В конце концов, мне пришлось довериться оценке Лондон об Алексе, что его одержимость мной — его творением — диктует его курс. Он не видит дальше своего отчаяния, своих амбиций. Пока он преследовал Аддисин, чтобы найти меня, он не замечал подробностей ее жизни, ведь был одержимо вовлечен в мою.

Пока я «забирала» вещи в лофте, я связалась с Аддисин и заключила сделку.

Я предложила вернуть ей жизнь в обмен на помощь. Я удалю интернет-ботов, восстановлю ее имя и удалю оскорбительные улики, если она сделает то, о чем я прошу. Без вопросов.

Она сразу согласилась. Закрыла питомник на ремонт и отправила животных упаковывать вещи. Не знаю, как ей это удалось, и мне плевать. Мне нужна всего одна неделя. По моему указанию она покрыла вывеску с тентом «Крематорий для домашних животных», чтобы изменить название, и перестроила вход в магазин, чтобы он выглядел как крематорий, а не питомник.

И она согласилась еще на одно условие, чтобы я возместила ущерб, нанесенный моей местью.

Двойные двери распахиваются. Мы с Алексом смотрим в сторону, когда Аддисин входит в комнату. Я бросаю взгляд на Алекса и вижу, как он растерянно поднимает брови, пытаясь осмыслить этот поворот событий.

— Позвольте просветить, — я направляюсь к стене с зелеными шкафчиками. Открываю один и выбираю большой шприц и две ампулы ацепромазина — то, что грумеры используют для успокоения собак. — Аддисин присмотрит за тобой, пока я разберусь кое с чем.

«Кое с чем» — это расплывчатая отсылка к серийному убийце и его безумному психологу, но мне не обязательно объяснять это Алексу.

— Вы не храните здесь пистолеты с транквилизаторами? — спрашиваю я Аддисин.

Она отводит свой подозрительный взгляд от клетки и недоверчиво смотрит на меня.

— Это незаконно.

Я выгибаю бровь, давая понять, что сейчас ситуация тоже незаконная, протягиваю ей шприц и лекарства.

— Не экономь. Дай ему хорошую дозу, — говорю я. — И не позволяй манипулировать собой. Если он откроет дверцу…

— Я знаю, — говорит она. — Поверь мне, — она бросает убийственный взгляд на Алекса, — никто не помешает мне исправить то дерьмо, в которое превратилась моя жизнь.

По крайней мере, есть одна уверенность, на которую я могу положиться: нарцисс эгоистично сделает то, что необходимо в его интересах. Неважно, кому придется причинить боль.

Аддисин не будет бороться с чувством вины.

В отличие от меня.

Даже после того, что он сделал со мной, заставил страдать… Я могу засомневаться, если придется его мучить. И одной секунды неуверенности будет достаточно, чтобы он одержал верх.

Алекс перехватывает мой взгляд. Он натягивает рукава, направляясь к двери клетки, затем обхватывает пальцами прутья.

— Чувства ко мне так сильно пугают тебя, — обвиняет он.

Я стягиваю перчатки с рук.

— Аддисин, — говорю я, — мне нужно немного побыть наедине с питомцем.

— Конечно… — она ставит бутылочки и шприц на стойку и толкает двери, оставляя нас одних.

— Она испортит все, что ты запланировала, — его застенчивая улыбка исчезает, тон становится серьезным. — Ты вовлекла ее. Она слишком много знает. Ты совершаешь ошибку. Но еще не поздно. Мы можем это исправить.

— Убив ее? — я качаю головой, засовывая перчатки в карман. — Я могу справиться с Аддисин, и могу справиться с Брюстером, если на то пошло. Я разработала планы мести задолго до того, как ты разрушил мою жизнь. Спроси саму Аддисин, — я перекидываю сумку через плечо. — И я все сделаю, не убивая, — посылаю ему воздушный поцелуй на прощание. — Будь хорошим мальчиком в мое отсутствие.

— Ты вернешься за мной.

Я замираю, взвешивая, следует ли мне воспринимать его заявление как вопрос или утверждение, и в конечном итоге решаю проигнорировать его.

Но потом почти забываю. Поворачиваюсь обратно к клетке и бросаю сумку.

— Выверни карманы.

Алекс удерживает мой взгляд, держась за клетку.

— Я просто хотел, чтобы ты осознала свое великое предназначение.

— Ты хотел сделать терминаторшу-психопатку, — отвечаю я, и хриплый смех вырывается наружу. — Может, я и больна, Алекс, но ты тоже ненормальный. Один из нас должен быть в здравом уме и положить этому конец.

Его пальцы сжимают металл; он презирает себя за то, что не контролирует ситуацию. Не контролирует меня. Наконец, он смягчается и отталкивается от клетки. Роется в карманах и вынимает предметы один за другим.

Он просовывает перочинный нож в отверстие. Следом идут его бумажник и телефон. Достает микрочип, который мы обнаружили в визитной карточке Лондон. Поколебавшись, он на секунду прижимает чип к ладони, потом кидает.

Я ловлю его.

— Ремень тоже, — приказываю ему.

Он усмехается, когда расстегивает черный пояс. Затем медленно наматывает его на свою здоровую руку, разыгрывая спектакль для меня. Жар заливает щеки, когда я вспоминаю ощущение кожи, стягивающей мои запястья.

— Хочешь мою одежду? Если оставить меня голым и униженным в клетке на неделю, это уравновесит чашу весов между нами.

Я вздергиваю подбородок. Конечно, Алекс установил слежку за графиком Брюстера, но его предположение, что я просто отпущу его, вызывает у меня жгучий холодок по коже.

После того, как он продевает ремень через прутья в нижней части клетки, я опускаюсь на колени, бросаю его в сумку и застегиваю молнию.

Когда встаю, встречаюсь с ним взглядом, зная, что каждую мучительную эмоцию, отражающуюся на моем лице, невозможно скрыть.

— Я не пытаюсь наказать тебя или поквитаться, — признаю я, пораженная осознанием того, что это правда. — Ты был прав, Алекс. Когда сказал, что я сосредоточена только на жизни, которую отняла, а не спасла. По крайней мере, спасибо за то, что помог мне осознать это и понять, что я должна делать сейчас, чтобы спасти еще одну жизнь.

Я накрываю его пальцы своими, сглатывая жгучую боль, подступающую к горлу.

Может быть, это искренность, которую он слышит в моем голосе, или отсутствие обиды, но черты его лица расслабляются, и на нем появляется выражение торжественного принятия.

Убирая руку, я замечаю висящие карманные часы. Пусть оставит себе. Когда он разбил их, то пытался освободить меня. Или пытался освободить нас обоих. В любом случае, он хотел избавиться от безумия, пожирающего его разум из-за эксперимента и жизней, которые он забрал.

Однако поломка часов не изменила результата.

Но пусть у него будет напоминание.

Когда я начинаю уходить, он, наконец, заговаривает.

— Грейсон забрал флешку с рецептурой лекарства.

Я останавливаюсь в дверях с настороженностью. Закрываю глаза и дышу, укрепляя свою решимость. Нельзя поддаться на его манипуляции.

— Они хотят тебя, — невозмутимо продолжает он. — Чтобы изучить или поэкспериментировать… У меня пока нет точной теории. Но они, правда, хотят тебя, и я уверен, что они подвергнут тебя гораздо худшим пыткам, чем я когда-либо мог.

— Я рискну, — ухожу, не оглядываясь на него.

— Даже если все получится, они тебя просто так не отпустят. Я пытаюсь защитить тебя… — кричит он мне вслед. — Это закончится только кровью.

Возможно, он говорит правду. Той ночью в танцевальном клубе я задавалась вопросом, чего добивались Лондон и Грейсон, если это я подожгла фитиль и запустила цепь событий. Я могла бы продолжать строить догадки, но благодаря Алексу поняла, что, слишком долгое погружение в анализ может помешать действию.

А я лучше всего проявляю себя, когда действую.

Сжимаю микрочип в ладони, проходя мимо Аддисин.

— Делай, что должна, — останавливаюсь у входной двери, глядя в ее сторону. — Постарайся все же не убить его. Мне нравятся его красивые голубые глазки.

Она приподнимает бровь идеальной формы в знак признания, и я задаюсь вопросом, правильный ли выбор сделала.

Сомнение — изнуряющая эмоция. Сомнение делает тебя слабой, оно заставляет сомневаться в собственном разуме. Даже когда ты знаешь, что делаешь правильный выбор, трудности, связанные с этим выбором, сдерживают.

Боль и страдание в сердце, которые возникают из-за силы характера, — это цена, которую платишь за свою мораль.

Иногда легче поддаться страху.

Я ненавижу Алекса за то, кем я стала, но прямо сейчас больше всего я ненавижу себя.

Оставляю Аддисин на попечение Алекса в надежде, что смогу осуществить план, который, наконец, освободит нас. Потому что этого мы и хотим.

Это я уловила в словах Лондон, когда она говорила о своем пациенте; желание быть свободной — свободной от ограничений своего мира, свободной быть с Грейсоном. Чтобы они жили на своих условиях.

Алекс представляет для этого угрозу.

Он угрожает разоблачить Грейсона, и независимо от того, насколько хорошо организован план Алекса, мы не можем рисковать провалом. Мы не можем отнимать больше жизней.

Если у меня получится, я смогу обеспечить свободу всем нам, не становясь монстром, которого Алекс пытался создать.

ГЛАВА 40

ШАХ И МАТ

БЛЕЙКЛИ

Мой телефон вибрирует в заднем кармане.

Я достаю его, чтобы прочитать сообщение:

Он начинает смердеть.

Мои плечи сводит от постоянного напряжения. Я потягиваюсь и отправляю ответное сообщение Аддисин.

Облей его из шланга.

Мы говорим зашифровано. Если кто-нибудь захочет просмотреть мои данные, я как будто обсуждаю вонючую собаку с женщиной, которая работает в питомнике. Я и об этом позаботилась, решив запереть человека в клетке и отправиться на безрассудную миссию по разоблачению одного из самых опасных людей в Нью-Йорке.

Потребовалось четыре дня, чтобы разработать стратегию, связывающую Брюстера с жертвами Алекса и… моими. В конечном итоге решение обвинить Брюстера в убийстве Эриксона заняло больше времени. Ведь мне пришлось вести внутреннюю борьбу.

Однако, чтобы схема была четкой, не должно быть никаких зацепок или жертв, убитых по-другому. Каждая смерть должна быть связана с наркобизнесом Брюстера.

Как я это сделала:

Тщательно просмотрела финансовые отчеты Эриксона и банковские выписки, выделяя любые транзакции, связанные с подставными компаниями Брюстера. Неприличное количество нулей, которые Эриксон выставил Брюстеру, заставило меня понять, что Алекс был прав в том отношении, что Брюстер придет за человеком, убившим его финансового консультанта.

Он захочет удостовериться, знает ли этот человек о сделках Брюстера и Эриксона, будь то из-за шантажа или по другой гнусной причине. Для Брюстера было слишком рискованно игнорировать это, да и на счетах накапливались деньги, и некому было их перевести.

Вот где проявляется мотив.

С помощью одной хитроумно закодированной программы все эти грязные нули были переведены на один из законных аккаунтов Брюстера прямо здесь, в городе.

Любая транзакция на сумму свыше десяти тысяч долларов вызывает у банка тревогу, и о ней необходимо сообщать в Налоговую службу и расследовать, о чем, конечно, должен знать такой опытный бизнесмен, как Брюстер. Так что это не могло быть любительским ходом с его стороны; это должен быть защитный механизм, установленный Эриксоном на случай его безвременной кончины.

Мне не пришлось слишком много отслеживать и переопределять счета Эриксона. Он уже крал деньги у своего клиента. Я просто сделала все это более очевидным.

Поэтому, когда ведущего детектива по этому делу предупредили о банковской деятельности, связанной с одним из его подозреваемых, не потребовалось много времени, чтобы был выдан ордер и начался обыск пентхауса Брюстера, где обнаружили орудие убийства.

На этом первый раунд заканчивается.

Я включаю широкоэкранный телевизор в своем кабинете на чердаке и переключаю местные каналы. Такое обыденное действие кажется мне чуждым, простое созерцание экрана телевизора усиливает мое беспокойство, как будто драгоценное время тратится впустую.

Это чувство может быть просто адреналином из-за последних девяноста шести часов — или тревогой, что мне скоро предстоит принять важное решение.

Я останавливаюсь на новостном канале, заставляю себя сесть. И смотрю.

Второй раунд:

Самой сложной частью плана было пронести складной нож с ДНК Эриксона в пентхаус Брюстера в «Плазе». Огромная цена на мансарду обеспечивает наилучшие меры безопасности, и я не могла просто сама пронести оружие и подложить его.

Мне пришлось поручить одному из головорезов Брюстера разобраться с этим. К счастью, недели, которые я провела, выслеживая тогда Эриксона, совпали с расписанием команды Брюстера. Я знала, по крайней мере, о трех клубах для джентльменов, где любили бывать его парни.

Мгновение колебалась, прежде чем стереть с рукояти ножа свои отпечатки, затем в одном сексуальном и педантичном приватном танце перед головорезом положила нож в портфель, который вскоре был на пути в пентхаус. Как раз во время двухдневного обыска.

Как только была установлена связь с убийством Эриксона, детективам стало легче связать других жертв с Брюстером с помощью банковских записей и метаданных.

Которые я сфабриковала.

Например, Рейли Стаффорд, который, как известно, пристрастился к наркотикам. Рейли оплачивал свои поставки, работая посредником в одной из группировок Брюстера, занимавшихся наркотиками в колледже. И Калеб Фостер, финансовый консультант в другой фирме, которого Эриксон назначил ответственным за один из оффшорных счетов Брюстера. И Кристофер Монро, владелец автосалона высокого класса, через который Брюстер отмывал деньги. А кто консультант автосалона? Эриксон Дейвернс.

Что выглядит примерно так: Эриксон украл крупную сумму денег у своего клиента, что дало Брюстеру мотив для его убийства. Другие убийства были зачисткой со стороны Брюстера, дабы убедиться, что любые сомнительные связи между ними устранены.

Если бы это была одна из моих работ мести, я бы назвала ее «Заварушка вокруг гангстера».

Возможно, тогда я придумала бы что-нибудь получше. Мое чувство юмора сильно пострадало с тех пор, как появились эмоции.

Хотя, по словам Ванессы, она предпочитает более нежную и выразительную версию своей дочери. Поскольку Ванессу Вон не «смеют выгонять из ее города», она отказалась уезжать, когда я умоляла. Поэтому я внимательно наблюдала за ней, поужинала, сэкономив кучу денег на перелет.

Я сказала, что адвокат убедил меня залечь на дно до окончания расследования. Посмотрела ей прямо в глаза — зеленые самоцветы, отражающие мои собственные, — и призналась, что произошедшее в переулке было самообороной, и я, наконец, смирилась с правдой.

После того, как я согласилась сходить к ее психотерапевту, в мире светских львиц и их кровожадных отпрысков все снова стало хорошо.

Кажется, это все, чего хочет мать — чтобы ее ребенок был в безопасности и… счастлив.

Странно, все эти годы между нами был какой-то разлад, а мне нужно было лишь показать, насколько я благодарна.

Сближение с мамой было, честно говоря, самой странной частью всего этого кошмара. Надеть костюм стриптизерши и станцевать приватный танец с гангстером? Без проблем. Поужинать с мамой и сказать ей спасибо? Мир перевернулся с ног на голову.

Мое внимание привлекает журналистка на экране, когда в титрах появляется имя Брюстера. Я нажимаю на кнопку, чтобы включить звук.

— Сегодня был произведен арест одного из самых известных плейбоев и филантропов города. Шейну Брюстеру предъявили обвинение в убийстве главного финансового советника Эриксона Дейвернса. Брюстеру также предъявлены обвинения по нескольким пунктам в рэкете, взяточничестве и отмывании денег, а также в организованной продаже наркотиков.

Выключаю телевизор.

Список обвинений, которые окружной прокурор выдвигает против Брюстера, дает понять, что он получит максимальный срок.

Брюстер попытается избежать обвинения в убийстве. Повесит это на одного из своих парней. Но с этими деньгами он не сможет откупиться.

Правительство захочет получить обратно свои налоговые отчисления.

Когда все становится на свои места, меня охватывает чувство правоты. Я никогда не участвовала в игре мести за справедливость, что бы ни утверждал Алекс. Мой бизнес был корыстным.

Да, я жестока.

Внутри меня болезнь.

Я боялась того дня, когда болезнь поглотит последние остатки моей человечности и я стану настоящим монстром.

Но всегда был страх познания своей натуры, который держал меня в узде и сдерживал всепоглощающую тьму. Это всегда было в моей власти. Даже будучи психопаткой, я таила страх перед самой собой.

Я теряла контроль, когда мной овладевали эмоции.

Не обязательно быть психопаткой, чтобы совершать ужасные поступки — ведь даже поддаваясь страхам, мы можем стать злодеями.

С эмоциями или нет, Алекс был прав, я тот же человек.

Обостренное чувство трепета разливается по моим венам, почти доводя до слез. Я больше не чувствую себя потерянной, одинокой. Бесцельной. Блейкли все это время была внутри меня, просто ждала, когда я найду ее.

Хватаю свою сумку с телефоном и направляюсь к двери.

Когда я сидела напротив нее, Лондон сказала, что, пока я успешно справляюсь с Алексом, Грейсону нет необходимости вмешиваться.

Она не описывала своего пациента; она предупредила.

Когда Алекс пригрозил, что Лондон может поместить меня в психиатрическую больницу, он намекнул на очень важный аспект их отношений. Она контролирует ситуацию. У нее есть власть.

Лондон — это ключ.

Алекс заключил сделку с Грейсоном, но я могу заключить сделку с ней.

Набираю номер.

Когда она отвечает, говорю:

— Все готово.

Повисает пауза, прежде чем она отвечает.

— Привет, Блейкли. Я так рада, что ты, наконец, решила связаться со мной.

Я обхожу тележку с едой, острый запах пережаренного уличного мяса бьет в ноздри, и даже это приятнее, чем приветствие Лондон.

— Ситуация улажена, — говорю я ей, поддерживая разговор по существу. — Алекс исчез из поля зрения. Я позаботилась о нем. Добилась успеха, — я подчеркиваю это слово, вспоминая наш разговор.

На линии повисло молчание, затем:

— Что ты собираешься теперь делать?

Остановившись на пешеходном переходе, я поднимаю микрочип и, прищурившись, смотрю на цифры, слишком крошечные, чтобы разглядеть их невооруженным глазом.

— Честно говоря, не знаю. Я подумывала о том, чтобы уйти из нынешней профессии, но, — быстро фотографирую чип и отправляю сообщение на ее номер, — сначала узнаю, соответствует ли этот серийный номер каким-либо метаданным, связанным с делом Брюстера. Знаешь, на случай если криминалисты что-то упустили.

Моя угроза предельно ясна.

Грейсон еще не снят с крючка, как и она сама. Окружной прокурор может очень творчески обосновать, как серийный убийца и его психолог помогли Брюстеру устранить его проблемы.

Вот наше окончательное «око за око».

Пока каждому из нас есть что или кого терять, мы можем прийти к соглашению.

— Я думаю, в этом нет необходимости, — наконец говорит Лондон. — Уверена, что у властей есть все необходимое.

Шах и мат.

— Я уезжаю из страны, — продолжает она. — Жаль, что нам не удалось провести еще одну сессию перед моим отлетом. Я, правда, хотела помочь тебе решить дилемму. Конечно, я всегда могу проанализировать данные удаленно и отправить свои выводы.

Мой телефон вибрирует, и я опускаю устройство, чтобы открыть сообщение. На экране появляется изображение флешки Алекса.

Внутри меня раздается невеселый смех.

Алекс признался, что не может повторить лечение. После меня он потерпел неудачу с тремя объектами. Ужасающая правда может заключаться в том, что он потерпел неудачу даже со мной.

Моя дилемма заключается в том, правда ли пытки Алекса стали причиной изменения моих нервных путей, или же это мои чувства к нему доказывают, что я депрессивный тип, на что Лондон обратила мое внимание во время встречи.

Вот почему Грейсон украл формулу Алекса. Лондон хочет провести собственное исследование по излечению психопатов.

И она хочет, чтобы я стала ее объектом для сравнения.

Алекс был абсолютно прав. Если бы я не нашла способ пригрозить этой парочке, то, вероятно, сейчас лежала бы в багажнике Грейсона, а Алекс был бы похоронен на Горе Дьявола.

Я сжимаю чип в руке, не сводя глаз со светофора, который светится зеленым. Не двигаюсь. Ревут автомобильные гудки, люди спешат пешком и на велосипедах, а я стою на тротуаре.

— Я ценю твою заботу, — говорю, — но меня не интересуют дальнейшие исследования.

Затаив дыхание, жду ее ответа.

— Понимаю. Спасибо, что помогла свести концы с концами, — голос Лондон звучит у меня в ушах как будто издалека. — Счастливой жизни, Блейкли Вон.

Она заканчивает разговор.

Из моих легких со свистом вырывается воздух.

Вот и все. Я уйду, как никому не нужная лабораторная крыса, а Алекс останется жить.

Все кончено. Алекс потерял свои исследования, но мы здесь. Вольны решать, что нам делать со своей жизнью.

Компромисс, с которым я, черт возьми, наверняка смогу смириться.

Оглядывая оживленный перекресток, я стою на углу пешеходного перехода. Передо мной развилка, два направления на выбор.

Одно направление ведет к питомнику. Другое — за город, подальше от Алекса.

Я могла бы исчезнуть прямо сейчас. Уйти от Алекса и всей этой грязной жизни.

Но пока обдумываю свой выбор, мои ноги движутся в знакомом направлении.

Я добираюсь до здания и вставляю ключ в замок. Когда вхожу, тишина действует мне на нервы. Оглядываюсь в поисках Аддисин. Она не должна оставлять Алекс одного.

Раздражение скручивает мой желудок, по правде говоря, я знала, что Алекс вряд ли сбежит сам, но нужно было обезопаситься.

— Аддисин, — зову я. — Ты идиотка, мы договаривались, чтобы ты не уходила.

Когда я вхожу в подсобку, все выглядит так же, как и четыре дня назад.

Легкое облегчение снимает напряжение с моих мышц. Мне требуется мгновение осознать, что делать, затем я иду к клетке. Алекс там, в той же одежде, но выглядит чуть изможденным. Стоит ко мне спиной, не оборачивается. Не смотрит на меня.

Чем ближе я подхожу, тем сильнее в воздухе ощущается напряжение. Он мог сбежать, но не сделал этого. Значит, он решил позволить мне поступить по-своему. Он также верил, что я вернусь за ним. Сошел он с ума или нет, думаю, это теперь не важно.

Небольшое расстояние между нами сокращается, когда я приближаюсь к клетке.

Достаю ключ из кармана и вставляю его в замок.

— Да, я тоже удивлена, что вернулась, — как только слова слетают с моих губ, я замечаю, что висячий замок не щелкает.

Только уже слишком поздно.

Слышу другой щелчок, затем громкий жужжащий звук. Верхняя часть клетки откидывается назад, боковые стороны падают. Руки Алекса вытянуты над головой, он подвешен.

О, боже мой.

Ловушка.

Я слишком рано поставила шах и мат.

ГЛАВА 41

ИНЕРЦИЯ

АЛЕКС

В физике инерция — это постоянство силы, движущейся с одной и той же скоростью, по одному и тому же пути, без изменений, если ее не прервать.

В жизни инерция — это состояние апатии, летаргии. Бездействие. Неизменное, неподвижное состояние.

До Блейкли я никогда не думал о жизни вне науки. Всему было научное объяснение. И я был на пути к величию, даже если мир никогда не оценит мое открытие, мою жертву. Я не ощущал своей инерции, дрейфовал по линейному пути, застаиваясь в течение неизмеримого периода времени.

Я мог бы жить в этом дремлющем состоянии вечно.

Но она прервала мое существование.

Самое бесчувственное и жестокое существо — бесчеловечное — разрушило мой мир показателей и тщательных расчетов и изменило меня. С мрачной иронией она заставила меня взглянуть на мир через призму.

Меня поднимает в воздух, запястья и лодыжки связаны тросом, конечности растянуты, а я лишь вижу, как она удивительно красива. Как расширяются ее глаза цвета морской волны, передавая вихрь эмоций. Как приоткрывается рот, слова повисают в воздухе, а я до боли хочу ее поцеловать, чтобы она не боялась.

— Алекс, — кричит она, ходя туда-сюда. — Что, черт возьми, происходит?

Тросы затягиваются туже, впиваясь в мою кожу, и я выдавливаю из себя ответ.

— Тебе нужно уйти. Сейчас же, Блейкли. Иди…

Даже когда я выдавливаю болезненные слова из недр своего желания удержать ее, я знаю, что уже слишком поздно.

Часы начинают спускаться с балки в центре комнаты, тиканье усиливается. Я наблюдал, как Грейсон разрабатывал большую часть ловушки, но он оставил меня в неведении относительно финала.

Когда Блейкли ушла, я знал, с чего она начнет. Решил, дам ей день, чтобы разобраться в ее плане, потом взломаю замок и позабочусь об Аддисин, которая, кстати, большую часть времени сидела в телефоне и жаловалась на скуку, а на меня не обращала внимания.

Следовало действовать раньше.

Быть более внимательным.

Но, как всегда, когда дело касается Блейкли, я слишком сосредоточен на ней, чтобы предвидеть возможные варианты.

За три дня, проведенных нами вместе, Грейсон просветил меня по ряду деталей. Часы «Ролекс», которые он вшил мне в ногу, не были средством обратного отсчета; они просто скрывали маячок, который он поместил мне под кожу.

Блестяще, на самом деле, потому что болезненная рана маскировала любой дискомфорт, который могло вызвать крошечное устройство слежения.

Любопытство Грейсона взяло верх, когда точка GPS показала, что я провожу много времени в собачьем питомнике. И он ржал, когда зашел и увидел, что меня, как животное, заперла в клетке любовь всей моей жизни.

«В любви мы все в ловушке», — сказал я ему.

«Действительно», — был его ответ.

Следующие семьдесят два часа я провел, разрываясь между эгоистичной потребностью в том, чтобы Блейкли вернулась, и надеждой, что она этого не сделает — что она убежит и на этот раз не оглянется назад.

Блейкли смотрит на мои карманные часы, свисающие с балки, словно зачарованная ритмичным тиканьем. Когда она, наконец, заговаривает, ее голос низкий и монотонный.

— Я выполнила условия сделки, — говорит она, ища мой взгляд. — С Брюстером разобрались. Все убийства свалены на него и его команду. Грейсон чист, — она задумчиво проводит рукой по лбу. — Я выполнила чертову сделку.

— Но сделка была не с тобой.

Грейсон прислоняется к стене, скрестив руки на груди. Его частично скрывают тени в комнате, взгляд оценивает сначала Блейкли, затем меня.

Он приподнимает бровь.

— Я удивлен, что ловушка сработала, — говорит он, его признание неожиданно. — Здесь у меня были ограниченные запасы для работы.

Накачав Аддисин успокоительными для животных, он соорудил средневековое растягивающее устройство, используя верхнюю часть ящика в качестве стойки. Подвеска приводится в движение простым тросовым подъемником. Если бы не мое крайне неудобное положение, я бы оценил механику.

Он не такой самодовольный, как я сначала думал. Обладая IQ, сравнимым с моим собственным, он рассматривает мир как одну гигантскую головоломку, которую всегда собирает по кусочкам, о чем свидетельствуют его тщательно продуманные ловушки. У него в голове сложилась очень мрачная картина этой завершенной головоломки, но на данном этапе моей жизни, подвешенной на тросах, как болезненная марионетка, я не могу долго рассуждать об этом.

— Зачем ловушка? — говорит Блейкли, ее голос повышается из-за страха. — Я же сказала, что позаботилась о Брюстере. Расследование завершено. Ничто не представляет угрозы ни для тебя, ни для Лондон.

Глаза Грейсона вспыхивают при упоминании о психологе.

В воздухе повисает напряженная тишина, пока они оба пристально смотрят друг на друга, между ними проскальзывает угроза.

Не в первый раз я жалею, что не был посвящен в тот первый разговор между Блейкли и Лондон. Если бы только она все рассказала, мы, возможно, смогли бы победить этот дуэт чудиков, а не играть в их игру.

Грейсон первым разрушает чары. Уголок его рта приподнимается в легчайшей улыбке.

— Мы поспорили, придешь ты или оставишь Алекса гнить здесь.

Я стону, когда кабели впиваются, перекрывая кровообращение.

— Она пришла, — говорю я.

Блейкли поднимает на меня взгляд.

— Ты поспорил, приду я или нет?

Это сложный вопрос. Грейсон издает смешок.

— М-да, Чемберс, и ты думаешь, что победил?

— Отпусти ее, — это все, что я говорю. На мою жизнь никто не спорил, поэтому я поставил на Блейкли. Не то чтобы я доверял кодексу чести человека, который проткнул ледорубом мозг моей сестры, но это был мой единственный вариант попытаться защитить ее.

Я с трудом выдыхаю, смесь сожаления и облегчения сжимает мою грудь. Я хочу, чтобы Блейкли была вне опасности, но также хочу верить, что мы связаны вместе, сильнее, чем просто успешное лечение и ее злоба по отношению ко мне.

Да, я страстно хотел, чтобы она пришла за мной.

Грейсон отталкивается от стены и неспешными шагами направляется к карманным часам.

— Я человек слова, — говорит он ей. — Можешь идти, Блейкли.

Она облизывает губы, оттягивая время.

— А что будет с Алексом?

Стоя посреди комнаты, он дотрагивается до карманных часов, поворачивая их.

— Тебе не все равно?

Она немного помолчала, прежде чем сказать:

— Если ты человек слова, тогда ты должен освободить его. Ты получил то, о чем изначально просил…

— Ты пытаешься спорить с психопатом, — перебиваю я. — Подумай, Блейкли. Никогда не было реальной сделки. В его методологии полно лазеек. Так и должно было закончиться. Грейсону просто нравится сначала играть со своими жертвами.

Мы обсуждали это. Я говорил ей, что у нас не было выбора. Когда пытался убедить ее помочь мне убить Грейсона и Брюстера, превратив ее в полноценного убийцу. Сейчас эта идея кажется такой нелепой, ведь я верил, что спроектировал ее разум так, чтобы он соответствовал ее навыкам мести.

Она ударила Эриксона ножом не поэтому.

Она убила его не из справедливости, не из мести и даже не из-за своих неконтролируемых эмоций — а для защиты невинной девушки.

Она никогда не была чудовищем.

А вот я — да.

— Вот почему тебе нужно уйти, — говорю я, начиная чувствовать головокружение, отвечая на свой собственный внутренний монолог. — Позволь мне все исправить.

Грейсон внимательно наблюдает за ней, рассматривая ее любопытным взглядом. В ответ на напряженное молчание он понимающе кивает.

Блейкли роняет свою сумку на пол, ее ответ озвучен одним движением.

— Независимо от лазеек, — говорит Грейсон, — освобождение Алекса — это не мое решение. А твое, Блейкли.

Она вызывающе вздергивает подбородок, и мое сердце колотится о грудную клетку.

— В чем ловушка? — спрашивает она.

Мои глаза на мгновение закрываются в знак поражения. Она собирается играть в его игру.

— Я был впечатлен тем, что ты задумала, — говорит ей Грейсон, направляясь к зоне груминга. — Очень простая, но точная конструкция вокруг жертвы, с помощью часов Алекса ты заманила его в клетку. Я уважаю индивидуальный подход. Мне это так понравилось, что, на самом деле, я решил использовать это сам. Только чуть изменил.

Он отодвигает белую перегородку в сторону, чтобы показать, что находится за панелью.

Блейкли делает шаг вперед, затем останавливается, переосмысливая. Она не привыкла действовать импульсивно.

Аддисин пристегнута ремнями к каталке, очень похожей на ту, которую я использовал для своих подопытных, на ту, к которой я был привязан, пока Грейсон пытался сварить мой мозг. Девушка перевернута в вертикальное положение, во рту кляп. Ее глаза яростно моргают, пока она борется с ремнями.

Грейсон достает телефон из заднего кармана и нажимает на экран.

Телефон Блейкли вибрирует от сообщения. Когда она читает его, я вижу, что она полностью отключается от реального мира. Последние несколько дней она общалась с Грейсоном, а не с Аддисин. Пока я мочился и гадил в собачий туалет, пил из миски с водой и получал собачьи лакомства от серийного убийцы, я не знал, что случилось с девушкой, которую Блейкли оставила за главную.

Предположил, что он убил ее. Но это, наверное, противоречит его долбанутому моральному кодексу.

Мои бицепсы начинают гореть, спина болит от давления на сетчатую решетку. Я пытаюсь изменить положение, и тросы туже сжимают мои запястья.

Чего бы Грейсон, в конечном счете, ни захотел, за это придется заплатить — цену, которая будет слишком высока для любого из нас.

Мы не уйдем отсюда невредимыми, даже если нам удастся выжить.

Грейсон наблюдает, как я смотрю на Блейкли, получая какое-то болезненное удовлетворение от моих страданий. Она поднимает взгляд от телефона, ее лицо бледное, и все следы замешательства исчезли.

— Что еще я должна сделать? — Блейкли спрашивает Грейсона, ее тон теперь неуверенный, утративший часть своей резкости.

С возбужденным блеском в глазах Грейсон достает из кармана флакон и ставит его на стойку, затем ставит рядом с ним второй. Я прищуриваюсь на бутылки, как будто могу прочитать этикетки без очков.

После продолжительной паузы, во время которой он удерживает взгляд Блейкли, говорит:

— Иногда мы не знаем, чего хотим, и не понимаем, кто мы такие, пока не встречаемся лицом к лицу со своими самыми темными страхами. Выбор открывает нам глаза.

Она опускает телефон и смотрит на него через всю комнату.

— Значит, это все из-за меня? — она издает напряженный, издевательский смешок. — Блять, я должна тебя благодарить?

— На самом деле, — говорит он, доставая коробку с одноразовыми перчатками из шкафчика и надевая пару, — ты можешь поблагодарить Лондон. Она придумала твое «пробуждение», как она это называет. Я всего лишь инструмент.

— О чем он говорит? — я спрашиваю Блейкли, но она не отвечает. Она изучает Грейсона со сдержанным опасением и острой сосредоточенностью.

Внезапно я понимаю, что все это — подстава Брюстера; объекты, которые я убил, связанные с Грейсоном, — не касалось меня. Это касается Блейкли и Лондон.

— Но больше всего на свете, — говорит Грейсон, — я эгоист. Это моя гарантия того, что каждая свободная ниточка завязана красиво и туго. Ненавижу эти неряшливые свободные концы.

Он достает третий флакон и ватный тампон. Когда прерывает зрительный контакт с Блейкли, чтобы подойти к Аддисин, тревога охватывает каждый нерв в моем теле. Грейсон погружает тампон в жидкое содержимое флакона, соблюдая крайнюю осторожность, чтобы ничего не закапать, его движения медленные и точные. Тугой комок ужаса скручивает мой позвоночник.

— Это токсин, — говорю я, во рту пересохло, голос хриплый. — Блейкли, уходи. Сейчас же. Убирайся!

Она остается на месте, отказываясь двигаться, реагировать или даже смотреть на меня. Что, черт возьми, он написал ей в сообщении?

Яростный кнут гнева хлещет меня изнутри. Я пытаюсь освободиться, но только туже затягиваю чертовы тросы. Каждый раз, когда я сопротивляюсь, подъемник поворачивается, и я в мучении растягиваюсь. Мои мышцы горят. Призрачные языки пламени лижут шрам на руке. И я, оцепенев, наблюдаю, как Грейсон промокает ватным тампоном скользкую от пота ключицу Аддисин, пока она извивается, ее крик заглушен кляпом.

— Это нервно-паралитическое вещество, — поправляет меня Грейсон. Он держит пропитанный ватный тампон на безопасном расстоянии от своего тела. — Одно из самых смертоносных паралитических веществ, созданных человеком.

«XV^31», — думаю я, чувствуя, как учащается пульс на шее.

— Это невозможно, — говорю, хотя я мог бы сам попробовать разработать состав — но как, черт возьми, Грейсон получил доступ к этим химикатам?

Вместо того чтобы подтвердить заявление, Грейсон поворачивается в мою сторону.

— Кстати, хорошее послание от Мэри. Пока ремонтировал часы, я продолжал читать его, и до меня, наконец, дошло, почему у тебя такая одержимость часами.

— Пошел ты, — говорю я, удерживая его внимание сосредоточенным на мне и подальше от Блейкли. — Ты ничего обо мне не знаешь.

— Алекс, я создал тебя, — говорит он, в его глубоком голосе звучит ложная гордость. — Смерть мозга превращается в перерождение. Некроз разума. Ты сам изложил это в своем дневнике, и я с тобой согласен. Я убил то, что делало тебя человеком, когда отнял жизнь у твоей сестры, ты — продукт моего замысла, — он наклоняет голову. — Очень лирично для человека науки.

Я стискиваю зубы, челюсть сжата до боли.

— Это была метафора, ты извращенный ублюдок.

— Да ладно тебе, — улыбка не достигает его бездушных глаза. — Я знаю, что заставляет тебя нервничать, Чемберс.

Вырывается тихий смешок.

— Как типичный эгоист, ты подумал, что этот отрывок о тебе, — говорю я, понимая, к чему это ведет. — Он о ней.

Что-то мелькает в его мрачном взгляде.

— Давай проверим теорию.

Когда Грейсон приближается ко мне с тампоном, Блейкли, наконец, реагирует. Она бросается на него слишком поздно, чтобы я успел предупредить ее, мой крик отдается в барабанных перепонках. Если хоть частица этого тампона попадет на ее кожу, я ничего не смогу сделать, чтобы спасти ее.

Даже когда ей удается сильно ударить Грейсона по лицу, все уже кончено. Дело сделано.

Я чувствую, как нечто влажное касается моей кожи.

События развиваются как в замедленной съемке. Грейсон касается своей саднящей щеки, улыбается и протягивает руку, касается моей ноги. Глаза Блейкли поднимаются вверх, когда он уходит за пределы ее досягаемости. Она стоит там, спокойная, но полна гнева и мщения, не зная, куда направить свое возмездие.

Когда ее глаза поднимаются и встречаются с моими, между нами возникает момент чистого хаоса, всего сказанного и недосказанного. Пути назад нет. Время не повернется вспять. Оно не остановится.

Секунды продолжают ускользать.

Я знал, что ничего не кончится прекрасными объятиями. Но точно не подозревал, что это будет так расточительно. Все годы, все расчеты, которые я делал, чтобы измерить время, оставшееся на этой планете… я тупой идиот.

— Прекрати свой внутренний монолог, Чемберс, — прерывает мои мысли Грейсон, щелкая пальцами, чтобы привлечь мое внимание.

Я несколько раз моргаю, задаваясь вопросом, не угрожает ли моему организму нервно-паралитическое вещество. Сколько у меня есть времени, прежде чем мой мозг начнет разрушаться?

Блейкли отходит от Грейсона и достает свой телефон, не сводя с него пристального взгляда.

— Сколько осталось? — спрашивает она, вторя моему страху.

Он поднимает подбородок.

— К тому времени, как прибудет помощь, он будет мертв. Он уже мертв. Они оба, — он мотает головой в сторону Аддисин. — Если ты позовешь на помощь, то просто взвалишь на себя обязанность объяснять, почему в крови мертвого тела обнаружено нервно-паралитическое вещество.

Большой палец зависает над кнопкой вызова, Блейкли прищуривается.

— Одно тело.

Я все еще достаточно хорошо соображаю, чтобы уловить преднамеренную оплошность, и смотрю на прилавок, куда Грейсон поставил два других флакона.

После того, как он выбрасывает тампон и флакон вместе с перчатками в мусорное ведро, он выходит в середину комнаты и протягивает руку, чтобы перевернуть карманные часы.

— Идеальное время, — медленная улыбка растягивает его губы. — Алекс так много написал о тебе в своем дневнике, Блейкли. Ты неравнодушна к хулиганам. Они действуют тебе на нервы. Аддисин — хулиганка, и Алекс тоже, — отмечает он.

Блейкли качает головой, ее светлые локоны подпрыгивают на плечах, отчего у меня всегда болит в груди.

— Просто ответь на долбанный вопрос.

Возможно, я уже ощущаю действие нервно-паралитического вещества, или это может быть психосоматикой. Но я хочу, чтобы мое последнее видение, когда я покину сознание, было о ней.

От нетерпения руки Блейкли сжимаются в кулаки, когда она тянется к пузырькам, приходя к тому же выводу, что и я.

Антидот к нервно-паралитическому веществу XV представляет собой комбинацию атропина и пралидоксима хлорида, вводимых в строго определенной дозировке, с определенными интервалами, пока действие не ослабнет.

И, возможно, оно находится в этих стеклянных бутылочках.

— Ты можешь спасти только одного, — говорит Грейсон, останавливая Блейкли. — Противоядия не хватит на двоих. Но серьезно, убив их обоих, ты избавишь себя от многих неприятностей.

— Я никого не убиваю. Ты убийца, — парирует она.

— Ты сделала выбор убить эту девушку, — он указывает на Аддисин, — в тот момент, когда использовала ее в своих эгоистичных целях. Помни, честность — твой единственный выход.

Блейкли пронзает Грейсона убийственным взглядом.

— Сколько. Осталось.

Грейсон неторопливо направляется к двойным дверям.

— Десять минут, — наконец отвечает он. — Может быть, пятнадцать, прежде чем проявятся симптомы. А они ужасны. Но к тому времени будет слишком поздно.

— Ты дикарь, — говорит ему Блейкли, и в ее голосе слышится яд.

Он хватает что-то.

— Я могу прикрыть им глаза, — он смотрит на повязку с надписью: «Дайте мне лакомства», — Собачья повязка. Становится легче, когда не нужно смотреть убийце в глаза.

Игнорируя его укоризненное замечание, Блейкли продолжает хватать флаконы. Когда она оборачивается, чтобы поискать Грейсона, он уже ушел.

— Блять, — шипит она. — Какая доза? — ее взгляд блуждает по мне, и да, я знаю правильную дозировку.

Но ей не нужно знать это.

Жаль, что не я выбираю. Это было бы легко.

Я бы сразу выбрал ее. Я всегда буду выбирать ее.

Но именно поэтому мне не дали выбора.

За этими стенами кипит городская жизнь. Суматоха, ночной оркестр, мир занимается своими делами, а мы заперты в яме с нашими самыми мрачными мыслями.

Тиканье моих карманных часов становится громче, пока я мучаюсь.

Блейкли стоит в центре комнаты, сжимая в руках флаконы и шприц, ее подавленный взгляд прикован ко мне.

— Представь, что это смертельный удар, — я слабо улыбаюсь. — Ты должна это сделать, Блейкли. Подари мне смерть из милосердия.

Это мой шанс переписать наш сценарий. Наконец-то злодей заслужил свой искупительный финал.

ГЛАВА 42

СОЖГИ МЕНЯ ДВАЖДЫ

БЛЕЙКЛИ

Такое было раньше.

Но на этот раз, хотя пламя и фигурально, оно горит вдвое жарче.

Алекс попросил меня убить его в темной комнате, когда вложил мне в руку камень. Демоны мучили его, и чтобы успокоить их, навсегда положить конец его безумию и убийствам, я знала, что должна была сделать.

Но я была слишком слаба, и я сознательно позволила огню сделать выбор за меня.

Моя слабость была вызвана парализующими эмоциями? Потому что я никогда раньше не испытывала любви?

Я до сих пор не понимаю, что испытываю, но по мере того, как секунды тикают вокруг нас бесконечной, отдающейся эхом петлей, я отвожу взгляд от Алекса и включаю экран своего телефона, перечитывая сообщение Грейсона, пытаясь уловить скрытый смысл.

Мы с тобой очень похожи, Блейкли, единственная разница в том, что ты родилась, а я был создан. Психопатический разум изменить невозможно. Думаю, со временем ты вернешься к своему прежнему базовому состоянию, когда твои эмоции поутихнут — все, за исключением одного неизбежного аспекта: твои чувства к Алексу. Это странная аномалия. Любовь меняет нас, снова и снова, мы возрождаемся. Если ты честна сама с собой, то остальное прояснится без особых усилий. Единственный способ выбраться из этой ловушки — принять себя такой, какая ты есть, и принять тьму, с которой ты родилась.

Бросаю телефон, и он с громким стуком падает на кафельный пол.

Я не смогла убить Алекса тогда, и, Боже, помоги мне, не смогу убить сейчас.

Я обречена на свою слабость так же, как Алекс обречен на время.

Время заберет его раньше, чем я.

Я засовываю флаконы в карман джинсов и, держа шприц, спешу к подъемному устройству. Бормоча проклятия, принимаю поспешное решение потянуть за ржавый рычаг, и ток пробегает по моей коже, заставляя вздрогнуть.

Алекс падает на пол.

— Черт, извини, — хватаю трос и подхожу к нему, разматываю один конец вокруг его запястья, затем другой.

Он ничего не говорит, откидывая голову назад, поднося ладонь к моему лицу. Без повязки. Его шрамы грубо ощущаются на моей коже. Он дрожит. Когда его бледно-голубые глаза ловят мой взгляд, я перестаю двигаться, перестаю дышать.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю.

Он облизывает губы.

— Не знаю. Может быть, симптомы нахлынут все сразу, поторопись.

Мою грудь пронзает тупая боль. Я сглатываю жгучий комок в горле, затем на мгновение бросаю взгляд на Аддисин. Она все еще дышит. Спокойно. Пока никаких симптомов.

— Вот, — говорит Алекс, забирая шприц из моей руки. Большим пальцем он отмеряет дозу, которую мне нужно будет ввести. — Давай ей по дозе каждые пять минут, пока эффект не спадет.

Мое сердце колотится о грудную клетку, затрудняя дыхание. Я смотрю на свисающие часы. Прошло уже четыре минуты. Время утекает сквозь мои пальцы.

Я встречаюсь взглядом с Алексом и дрожащей рукой убираю волосы с его лба.

— У меня нет выбора, — говорю я, мои легкие горят пламенем.

— Знаю, — говорит он. — Это единственный выбор, который ты можешь сделать. Я не заслуживаю тебя. Я слишком жадный. Я буду причинять боль, калечить и убивать, лишь бы удержать тебя, и не почувствую сожаления. Я никогда не остановлюсь, Блейкли.

Его губы изгибаются в милой мальчишеской улыбке — той самой, которая впервые заставила меня увидеть, насколько он красив, а также возненавидеть. Думаю, я с самого начала знала, что, если бы я была способна, то влюбилась бы в Алекса.

Но мы стали слишком мрачными, слишком извращенными, и я не знаю, как преодолеть всю боль и ущерб, которые мы причинили… особенно друг другу.

Лондон говорит «пробуждение». Грейсон — «возрождение». Алекс верит, что некроз может убить клетки мозга, изменить человека, как будто это так просто. Я пожертвовала частичкой хладнокровности, но у меня осталось самое главное.

Совесть.

Даже не знаю, что в ином случае, родилось бы на ее месте. Как я могла верить, что мы с Алексом потеряемся навсегда, провалимся в кроличью нору?

Мы есть друг у друга.

Чертова слеза скатывается по моей щеке, и Алекс вытирает ее большим пальцем.

— Разреши поцеловать тебя, — говорит он.

Этот извращенный мудак добился своего на гребаном смертном одре.

Мои губы дрожат, когда я наклоняюсь к нему и шепчу.

— Поцелуй меня, Алекс.

Он обхватывает меня сзади за шею и прижимает мой рот к своему. Его губы мягкие, но напористые, передающие бурлящие в нас обоих эмоции. Поцелуй начинается с медленного закипания, затем он наполняет его обжигающим жаром, превращая в страстный огонь, которому суждено поглотить все. У меня перехватывает дыхание.

Внезапно он замирает, и, когда я отстраняюсь, читаю шок в его расширяющихся глазах. Отодвигаюсь, чтобы он мог податься вперед, его взгляд падает между нами туда, где игла прокалывает его руку. Пустой шприц лежит в моей руке, мой большой палец нажимает на поршень.

Когда он поднимает взгляд, черты его лица искажаются в замешательстве.

— Блейкли?

Мое имя задает каждый вопрос, требует каждого ответа.

— Потому что у меня нет выбора, — признаюсь ему. Нежно касаюсь его лица, пытаясь понять, действует ли противоядие. — Потому что я люблю тебя. И слишком эгоистична, чтобы отпустить тебя.

Жестокая болезнь внутри меня отказывается терять его. Она доминирует над рациональностью, над совестью — даже над моим чувством справедливости, где я все еще жажду отомстить Алексу. Все это меркнет перед потребностью удержать его при себе.

Пока Алекс удивленно смотрит на меня, на его лице появляется какая-то другая отчаянная эмоция, и он снова опускает взгляд на шприц.

— Что? — спрашиваю я. Мое сердцебиение беспорядочно бьется в такт его пульсу.

Он вынимает иглу и поднимает флакон, анализируя оставшееся содержимое.

— Чисто, — говорит он, словно отвечая на какой-то внутренний вопрос. Капает жидкость на палец и пробует на вкус.

Из-за его затянувшегося молчания я делаю глубокий вдох, нетерпение бьет по моим нервам, как кремень.

— Алекс…?

— Это вода.

Мое сердце замирает, легкие хватаются за воздух, когда ощущение холода разливается по венам.

— Он обманул нас… солгал? — но даже когда я озвучиваю свои страхи вслух, знаю, что это бессмысленно.

Грейсону нравится играть со своими жертвами.

Алекс сказал, что это закончится кровью.

Я начинаю вставать, делать… хоть что-нибудь. Зову на помощь. Звоню Лондон, кричу, но Алекс хватает меня за руку, не давая впасть в панику.

— Симптомов нет, — говорит он. — У меня нет никаких симптомов… — он бросает взгляд на свои карманные часы.

Адреналин зашкаливает, я вырываю руку и смотрю на время.

— Одиннадцать минут.

Осознание пронзает меня, и я ищу телефон. Набираю сообщение Грейсону, когда вижу, как появляются три маленькие точки. Затаив дыхание, жду ответа.

Тебе не кажется глупым, что у меня якобы был доступ к нервно-паралитическому веществу военного назначения? На самом деле, я был об Алексе лучшего мнения. Но иногда не обязательно быть экстремалом, чтобы добиться экстремальных результатов.

— Пиздец, — бросаю телефон на колени и тру руками лицо, яростная смесь гнева и облегчения разрывает меня.

Я чувствую прикосновение Алекса, когда он возвращает меня с края пропасти. Затем он встает и, прихрамывая, подходит к мусорному ведру, где достает флакон, брошенный Грейсоном, подтверждая, что в нем тоже вода.

Маниакальный смех вырывается наружу, и я бросаю взгляд на Аддисин, которая что-то неистово бормочет сквозь кляп. Может быть, мне следует отпустить ее, но она все еще плохой человек, и несколько минут мучений ее не убьют.

Телефон вибрирует у меня на коленях, посылая волну дурных предчувствий. Я осторожно переворачиваю экран.

Незавершенные дела… это угроза, которая просто так не исчезнет. Их нужно устранить, чтобы все не вышло из-под контроля. Я бы предположил, какой выбор ты сделала, и если я прав, то ты уже приняла самое трудное решение из всех. То, что тебе предстоит сделать дальше, будет относительно легко.

Миру нужны такие люди, как мы, Блейкли. Ему нужно, чтобы мы вычеркнули из жизни самых отвратительных тварей, чтобы уравновесить человечество. Не становись жертвой слабого мышления, которое так долго сдерживало тебя. Аддисин — вот кто настоящий монстр. Твое исследование раскрыло не все ее секреты.

Выбор, конечно, по-прежнему за тобой, но было бы крайне неразумно разочаровывать меня.

Загляни в ящик.

P.S. Лондон передает привет. О, и не беспокойся о перекапывании земли на Горе Дьявола. Мы уже всё перенесли.

На этот раз я бросаю телефон, разбивая его. Экран трескается при ударе и темнеет.

Всё перенесли. «Всё» — это останки объектов Алекса.

Если мы уйдем прямо сейчас, Алекс никогда не узнает, что было в сообщении. Я могу отпустить Аддисин и пригрозить, чтобы она покинула город. Я могу заставить ее исчезнуть. Тогда мы тоже можем исчезнуть.

— Я сделаю это.

Уверенный голос Алекса врывается в мои мысли, и я поворачиваюсь, увидев, что он стоит позади меня. Он изнеможден от мучений, но все равно старается держаться.

— Ты уже сам догадался, чего он хочет, — говорю я.

Приближаясь ко мне, решительно смотря в мои глаза, он говорит:

— Ты будешь презирать меня за это, но он прав. Это нужно сделать. И сделаю я, чтобы тебе не пришлось.

Он хочет избавить меня от чувства вины. Что ему стоит добавить к списку еще одно тело? А меня бы это разорвало на части.

Я слишком много сказала Лондон, и она использовала каждую крупицу против меня, против нас.

Если мы не избавимся от Аддисин, если дадим дуэту чудиков хоть какой-то повод преследовать нас, эти кости с Горы Дьявола где-нибудь всплывут, и не о сестре Алекса напишут в новостях.

Алекс будет объявлен в розыск.

Как я могу спасти ему жизнь и не… довести дело до конца?

Гнев разливается по моей крови, как расплавленные осколки, когда я подхожу к столу и открываю ящики один за другим, пока не нахожу охотничий нож, оставленный Грейсоном. Я хочу разозлиться из-за того, что мной манипулировали. Но на самом деле, где-то в глубине моего сознания тоненький голосок шепчет насмешку.

Грейсон облегчил задачу.

Вынуждая сначала выбирать между Алексом и жизнью Аддисин с помощью имитатора нервно-паралитического вещества, выбор убить Аддисин сейчас не кажется таким уж плохим. Всего пять минут назад она уже была мертва для меня. И позволить Алексу убить Аддисин кажется незначительной платой за сохранение наших секретов.

Грейсон не узнает, кто это сделал.

Важно лишь устранить все угрозы.

Кроме того, у меня не осталось оправданий. Я сама напросилась на эту пытку, когда угрожала Лондон микрочипом, не так ли? Нет, еще раньше… когда я опрокинула первую костяшку домино, отправив ей электронное письмо.

Я обхватываю рукоять ножа рукой и закрываю глаза от нарастающего давления.

У меня пульсирует в висках — остаточный побочный эффект от электрошока. Сильное беспокойство вызывает реакцию, как будто моему телу напоминают о том, что оно пережило. Почти смеюсь, когда проверяю вес охотничьего ножа. Я просто ничтожна.

Всего несколько дней назад я планировала гибель Алекса. С ненавистью трахалась с ним в туалете. Теперь мысленно мучаю себя из-за устранения одной из моих целей? Из-за этой разлучницы-садистки? Сколько других женщин тайно предпочли бы покончить с жизнью Аддисин, если бы не было ни суда, ни последствий? Если бы правила к ним не применялись?

Дело не в ней, или в этих гребаных эмоциях, или в чувстве вины. Я поняла, на что способна, в тот момент, когда засунула маленького мальчика лицом в муравейник.

Моя истинная натура неизбежна.

— Блейкли, — позади меня раздается голос Алекса.

Я закрываю ящик и поворачиваюсь к нему, держа нож перед собой. Озабоченная складка залегает у него между бровями, и я делаю шаг вперед и разглаживаю его морщинку большим пальцем, затем провожу ладонью по лицу, успокаиваясь ощущением его щетины.

Он такой родной…

Вкладываю рукоятку ножа в его ладонь.

— Это скоро закончится, — уверяет он меня.

Я киваю, хотя мы оба знаем, что это ложь.

Это никогда не закончится.

Это лишь начало.

Алекс нежно целует меня в лоб, прежде чем повернуться и направиться в сторону Аддисин.

Мое сердце болезненно стучит в груди, адреналин растет. Я наблюдаю, как он останавливается прямо перед ней, опустив нож у бедра. Смотрит ей в глаза, которые расширены от страха, щеки мокрые от слез.

Когда Алекс приставляет лезвие к ее ключице, я едва слышу ее пронзительный визг из-за грохота своего сердца. Клянусь, оно либо лопнет, либо перестанет биться.

У меня кружится голова, как будто я наблюдаю за собой со стороны. Я никогда не испытывала такого сильного прилива.

Не знаю, какие эмоции бушуют во мне, может быть, все сразу. Точно так же, как в черной комнате Алекса, самый темный цвет из существующих — это слияние всех цветов, и моя душа темнеет с каждой эмоцией.

Это ощущение захватывает, овладевая мной прежде, чем я успеваю удержать контроль над своими мыслями или действиями.

Я решаю, что лучше не думать, умирая.

Когда подхожу ближе, чтобы встать рядом с Алексом, вдыхаю остатки его выветрившегося одеколона, скрытый аромат обжигает мои вены. Жар его тела опаляет мою кожу. Затем вижу, как моя рука скользит по его предплечью, накрывая его ладонь своей.

Его тяжелые вдохи разрывают воздух, и я ощущаю каждый, как будто он дышит через меня, в меня. Мы остаемся в подвешенном состоянии — нож приставлен к шее девушки; капелька крови окрашивает кончик — наши руки сцеплены вместе, пока он не произносит единственное слово.

— Вместе.

Я прижимаюсь щекой к его руке, чувствуя напряжение его мышц.

— Вместе.

Не знаю, кто из нас инициирует убийство, но мы двигаемся в тандеме, прикосновение лезвия к ее коже эхом отдается в нас. Прилагая больше усилий, мы проталкиваем лезвие глубже, пока не чувствуем, как сталь касается кости. Как только мы проходим артерию, булькающий звук заглушает ее стоны.

Я переплетаю свои пальцы с его, когда поток красного покрывает наши руки.

Не отвожу взгляда — смотрю в ее опустошенные глаза, веки трепещут, пока она борется за то, чтобы оставаться в сознании. Я удивляюсь внутреннему оцепенению. Затем внезапно эта тусклая, туманная серость рассеивается, и раскрывается расцвет красок. Таких ярких.

Алекс убирает нож, когда голова девушки наклоняется вперед, но он не отпускает мою руку. Берет меня за другую, смешивая горячую кровь с теплом тела. Я могу лишь смотреть на наши покрытые кровью сплетенные пальцы.

Точно так же я смотрела на свои окровавленные ладони после того, как ударила ножом человека.

Только тогда я была одна.

Сейчас нет.

Раньше я отказывалась признавать правду, но теперь это невозможно отрицать, не сейчас, когда Алекс изучает мои глаза, зная, какие импульсы запускаются в моем мозгу. Он может читать меня, мои эмоции для него — простое уравнение.

Крепче сжимая пальцы, он притягивает меня ближе. Ничего не говорит; ему и не нужно. Опьяняющее сочетание крови и его пьянящего запаха — афродизиак, притягивающий меня еще ближе, наши тела соприкасаются.

Страсть. Удовлетворение. Свобода.

Мы переживаем все это в потаенных уголках сознания. Отчаянными ласками и жадными поцелуями выражаем то, что слишком сложно высказать вслух, принимая, отдавая и любя до тех пор, пока не израсходуем каждую молекулу, несущую энергию между нами.

Когда эмоции начинают ослабевать, освобождая нас, мы делаем то, что необходимо, дабы оставаться свободными — держимся вместе.

ЭПИЛОГ

БОЛЕЗНЬ

БЛЕЙКЛИ

Мэри Шелли писала: «Правда, мы будем чудовищами, отрезанными от всего мира; но из-за этого мы будем более привязаны друг к другу».

Однажды я назвала Алекса доктором Виктором Франкенштейном. Со своей импровизированной лабораторией и средневековыми инструментами, предназначенными для пыток, он был воплощением дьявольского ученого, который стремился создать жизнь из смерти, сделать человека богом.

Алекс рассматривал мою психопатию как форму эмоциональной смерти. Для него я была безжизненной, бесчувственной, обладающей способностью причинять боль жестоко и без угрызений совести. И, как настоящий доктор, он стремился вернуть меня к жизни, дать способность чувствовать, испытывать сопереживание, страдать от чувства вины.

В его глазах я уже была монстром, и он не только вдохнул бы в меня метафорическую жизнь, он воссоздал бы меня по своему образу и подобию.

Очевидный комплекс бога.

Тем не менее, при всем их сходстве, никто не проводил более глубокой параллели со зловещим персонажем Шелли, чем Алекс, ставящий свой жестокий эксперимент над теми, кто этого не хотел, и забирающий жизни, которые он считал расходным материалом. Поступая так, Алекс сам стал монстром.

Смысл всех научных усилий в том, чтобы ответить на вопрос, решить проблему.

Алекс утверждал, что проблема в психопатах, что наша способность безжалостно убивать и причинять боль нуждается в решении. Но я никогда в это не верила.

Недавно испытав всю глубину эмоций, я открыла для себя, каково это — быть одной, чувствовать себя настолько изолированной, что ты не можешь дышать, не можешь функционировать. Одиночество иссушает твое тело и разум гораздо безжалостнее, чем любая физическая болезнь.

Алекс был один.

Такова правда о его неизлечимой болезни.

В романе монстр потребовал, чтобы Франкенштейн создал для него родственную душу, которая разделила бы его страдания, чтобы он не мучился в одиночестве. Даже для ужасного монстра была невыносима мысль о жизни в одиночестве.

Алекс — загадка, у него общие черты и с доктором, и с монстром одновременно.

После того, как он потерял сестру-близнеца, последнюю из своей семьи, то погрузился в безумие. Не желание восстановить репутацию (хотя раскрытие такой ужасающей тайны о своем брате или сестре может подтолкнуть человека ближе к краю пропасти), а именно взгляд в одинокое будущее привел к началу первого эксперимента.

Когда Алекс нашел меня, он не пытался вылечить болезнь, а скорее хотел создать еще одного монстра по своему подобию, чтобы разделить с ним страдания.

Даже самые жестокие и чудовищные злодеи желают любви.

Такие изверги, как Алекс и я, оторваны от большого мира. Нам пришлось создать собственное существование, управляемое собственной логикой и правилами.

В моем случае любовь чуть не уничтожила меня. Как сказал сам Виктор в рассказе Шелли: «Ничто не вызывает у нас столь мучительных страданий, как резкая и внезапная перемена».

Я являюсь свидетельством правдивости этого утверждения.

Только когда я перестала бояться перемен и приняла свою эволюционирующую натуру, смогла доверять своим чувствам к Алексу и принять нас.

Как советовала Лондон: «Ты должна научиться принимать свои эмоции».

Она сказала мне, что это единственный способ, и, несмотря на всю ее психотическую болтовню, она оказалась, в конечном счете, права.

Боль, страх и изоляция отошли на задний план, как абстрактное искусство, размазанное по холсту. Беспорядочные, хаотичные, лихорадочные, но все же цвета слились воедино, создавая прекрасный союз, который только мы можем оценить.

Алекс описывает это как «выстраивающуюся замкнутую систему».

Например, то, что произошло после того, как мы разобрались с Аддисин Майер.

Сначала небольшая предыстория:

Грейсон говорил правду в своем сообщении; это не было тактикой манипулирования. Первоначальное исследование Аддисин доказало, что она заслуживала мести. Мне не нужно было копать дальше, чтобы получить токсикологический отчет о покойном женихе Мии.

Процесс проверки был поверхностным, примерно таким же глубоким, как мои знания о поведении и эмоциях в то время, когда я не задавалась вопросом, почему мужчина, который пытался возобновить отношения со своей бывшей невестой, внезапно покончил с собой. И, как ни странно, решил умереть, проглотив ацетон — химическое вещество, обычно используемое дизайнерами интерьеров для удаления краски.

Аддисин была широко разрекламированным дизайнером интерьеров до того, как я перевернула ее жизнь. Хотя я понимаю, почему никогда не проводилось никакого расследования его смерти и почему Аддисин никогда не подозревали в связи с этим.

Честно говоря, это весомый прорыв. Без каких-либо доказательств даже Миа, которая презирала подругу настолько, что наняла меня, никогда не думала, что Аддисин способна на убийство.

Однако Аддисин всегда хотела того, что есть у Мии, и если Аддисин не могла заполучить мужчину Мии, то и не отдала бы его никому. Такова была натура Аддисин.

Поскольку в то время я не знала сострадания, не могла сложить кусочки головоломки вместе, чтобы увидеть общую картину. Я слишком пристально вглядывалась в абстрактное изображение. Прочитав токсикологический отчет и просмотрев записи моего разговора с Мией, применив мое новое мышление, я смогла сделать шаг назад и увидеть, к каким умным выводам пришел Грейсон.

Аддисин убила человека и обставила все как самоубийство.

Оправдывает ли это то, что мы с Алексом сделали?

Нет. Я никогда не буду пытаться оправдать наши действия. Мы с Алекс отняли у нее жизнь исключительно из эгоистических побуждений. Мы оборвали жизнь, чтобы спасти свою собственную, спасти друг друга.

Испытываю ли я чувство вины?

Нет. Любопытная вещь в эмоциях заключается в следующем: они позволяют нам судить с морально серой точки зрения, которая ставит сердечные дела и наши более глубокие связи и ценности выше банальных законов.

Я полагаю, что большинство женщин оплакивали бы смерть бездомной собаки больше, чем злобной, кровожадной разлучницы.

При наличии правильной мотивации мы можем оправдать почти все.

Странно, но по мере адаптации, я понимаю, что была гораздо более законопослушным психопатом, когда видела мир в черно-белом цвете. Морально серое мировоззрение сделало мои новые планы мести гораздо более креативными и рискованными.

Когда дело дошло до уборки в питомнике, мы решили похоронить Аддисин надлежащим образом. Ну, надлежащим в том смысле, что мы положили ее в землю, а не сожгли останки, чтобы скрыть улики.

Оказывается, лучший способ избавиться от тела — это не избавляться от него вообще. Вот тут моя логика одержала верх над смесью науки и сентиментальности Алекса. Поскольку Грейсону в конечном итоге потребуются доказательства того, что мы справились с «незаконченным делом», нам понадобится доступ к телу. И поскольку тело не может внезапно исчезнуть за одну ночь, мы решили держаться поближе.

Кроме того, мы не можем просто повесить убийство на нашего козла отпущения — ведь он уже вне игры.

Во время переезда на Гору Дьявола в моих оповещениях появилось сообщение о том, что Шейн Брюстер умер от удушья в своей камере предварительного заключения. Как оказалось, у Брюстера была очень серьезная аллергия на моллюсков.

Власти предположили, что либо Брюстер не выдержал тюремного заключения и нашел способ покончить с собой, либо кого-то послали убрать его, пока он не переключился на более крупного игрока.

Обе теории приемлемы, но вот что мы с Алексом знаем: Брюстер был не в себе.

После взлома информации заключенных я удостоверилась, что Брюстер встречался с криминальным психологом по делу. Доктор Лондон Нобл в последнюю минуту съездила на допрос, чтобы провести психологическую оценку, прежде чем сесть на самолет, направляющийся в Германию.

Дуэт чудиков.

Это делает нас с Алексом единственными оставшимися незавершенными делами.

Прибыв на Гору Дьявола с нашим «грузом», упакованным в грузовичок, мы приобрели потрепанный временем особняк в стиле Тюдор в ближайшем городе, после чего приступили к строительству нового коттеджа на руинах хижины Алекса.

Мы проявили должную осмотрительность и перекопали землю вокруг реки, подтвердив, что останки жертв Мэри и подопытных Алекса были вывезены. Затем похоронили Аддисин прямо там, в земле.

Проект строительства занял десять месяцев. Современный коттедж со всем необходимым для жизни, пристроенный офис для моего нового бизнеса мести и отдельная лаборатория для исследований Алекса.

А потом мы стали ждать.

Прошло еще два месяца. На почту пришло письмо, адресованное нам как раз в тот момент, когда мы начинали осваиваться в новой жизни.

Поздравляю с новым домом и успехом в бизнесе. Давайте как-нибудь выпьем!

Очень кратко, очень загадочно, в стиле Грейсона.

Мы бы могли воспринять это письмо как угрозу. Они дали знать, что следят за нами. И после несчастного случая с Брюстером, как-то не хочется, чтобы Лондон наливала мне выпить. Или послание может быть намеком на будущие планы Лондон относительно химического соединения, которое она украла у Алекса. Я уверена, что у Лондон есть вопросы, требующие ответов. Или…

Возможно, у Лондон и Грейсона просто нет друзей, и это просто дружеское поздравление. Может быть, они действительно хотят прийти дружескую вечеринку, а затем устроить дружеское убийство.

Факт остается фактом, независимо от того, друзья мы, противники или заклятые враги… это не важно. Друзьям, как и врагам, редко, но можно доверять. В конце концов, соперник нужен каждому. Соперничество придает остроты, предотвращает скуку.

Как бы то ни было, мы должны быть готовыми. Нельзя доверять серийному убийце, который, по его собственному признанию, обожает играть в игры.

Откуда нам знать, что перемещенные останки однажды не появятся в новостях просто потому, что дуэту чудиков станет скучно и он захочет оживить свою запутанную личную жизнь?

Поскольку Алекс разбирается в планах на случай непредвиденных обстоятельств, если этот день настанет, у нас есть стратегия. Во-первых, мы сохранили мой лофт в Трайбеке, потому что Ванесса и слышать не хотела о том, чтобы я навсегда покидала город. Я останавливаюсь там, когда приезжаю к «Королеве улья».

И во-вторых: там спрятаны наши средства на случай непредвиденных обстоятельств. Если придется быстро бежать из коттеджа, на чердаке есть все, что нужно. Паспорта. Наличка. Чемоданы, набитые одеждой и предметами первой необходимости. Пит-стоп на пути к свободе.

Я не думаю, что нам придется бежать, но Алекс настоял, чтобы у нас, по крайней мере, был запасной план.

Я больше сосредотачивалась на разборе деталей, решении головоломки. Грейсон ничего не делает без обдумывания или цели. И начала с «Ролексов», которые он вшил в ногу Алекса.

Откуда эти карманные часы?

Он просто купил их в ломбарде по пути, чтобы помучить Алекса?

Или в этом кроется нечто большее?

То, что я обнаружила, может изменить динамику и статус-кво.

Антикварные часы были застрахованы. Стоимость исчисляется высокими четырехзначными цифрами. Ну, так оно и было, пока Грейсон не приварил ленту-цепочку, тем самым уменьшив стоимость, но не цена была причиной, по которой Грейсон выбрал именно их.

Проще говоря, часы имели значение.

Я смогла отследить владельца через страховой реестр, открыв совершенно новый запутанный лабиринт — не сомневаюсь, что Грейсон хочет, чтобы мы забрели туда, где нас ждет ловушка.

Но я уже последовала за одним белым кроликом в нору, изменив свою жизнь навсегда. И опасаюсь идти в еще одну. В конце концов, Алиса извлекла некоторые уроки из Страны чудес.

Например, что не жестокость времени заманила Шляпника в ловушку вечного безумного чаепития. Скорее, это было убийство времени, которое заключило его в петлю наказания. Тем не менее, даже в мире абсурда Шляпник понял, что не сможет опередить время и избежать наказания.

Алекс этого не понял.

Разбив свои карманные часы и комнату, полную часов, Алекс обманчиво думал, что сможет сбежать от своей мучительной реальности.

Освобождение пришло позже, когда мы пролили кровь друг за друга.

Я больше не могу ненавидеть Алекса за то, что он сделал со мной точно так же, как он больше не может ненавидеть мою натуру.

С помощью соединения, которое он разработал специально для того, чтобы помочь регулировать химический состав моего мозга, со временем мои эмоции действительно уменьшились. Взлеты и падения стали более сравнимы с колебаниями маятника. Я так и не вернулась к своему базовому уровню поверхностной аффектации, но хотя бы не страдаю от вызывающего сумасшествие эмоционального натиска.

Алекс — единственный, кто поднимает мои чувства на ошеломляющие высоты.

Наша совместная ночь под водопадом действительно открыла тайник, некую дремлющую часть моего разума, которая пробудила эмоцию, настолько сильную, что изменила химические вещества моего мозга. И несмотря на то, что каждая разумная клетка моего тела пытается отрицать это, и несмотря на утверждение Грейсона… любовь — единственное возможное объяснение.

Я влюбилась в Алекса на Горе Дьявола.

Я влюбилась в самого дьявола.

И полагаю, что эта редкая аномалия делает меня несовершенной. Сказочная психопатка, очарованная своим прекрасным мрачным принцем.

Мы — влюбленные злодеи.

Однако моя болезнь не лишена сострадания. Она не позволяет превратиться в бессердечного монстра, который забирает жизни, не задумываясь.

Разум должен существовать перед лицом сострадания.

Потому что без того и другого я, возможно, убивала бы ради поиска острых ощущений.

Мы должны принять то, кем становимся. Этот редкий уровень эмпатии дает мне особую способность выбирать объекты мести, которые заслуживают не только справедливости, но и второго шанса.

Таким образом, я разрабатываю возмездие, а Алекс организует реабилитацию. Хотя теперь он называет свои усовершенствованные методы «восстановлением когнитивного отвращения».

Для меня это пародия на «Заводной апельсин^32»… но только без молока^33. Но Алекс совершенствует свою процедуру в геометрической прогрессии, и теперь у нас даже есть один жизнеспособный испытуемый.

Некоторые соглашаются на лечение… а некоторые нет. Мы очень избирательно подходим к тому, кого проверяем на каждом уровне нашего проекта. Только самые отвратительные, неисправимые человеческие отбросы отбираются для полного курса лечения без освобождения.

Мы нашли общий язык, когда речь зашла о продолжении эксперимента Лондон.

Зная, что ее специализация — реабилитация опасных преступников, мы опасаемся увидеть ее лицо в социальных сетях, объявляющих о прорывном чудодейственном препарате или процедуре, с помощью которых она прославит исследования Алекса.

Алекс хотел бы сам создать метод к излечению. Доктор Франкенштейн встретил свою смерть с чувством сожаления, жалея, что не убил созданного им монстра.

Алекс не ищет искупления; его ждет другая судьба.

Я поддерживаю его попытки, сама всегда давала отпор хулиганам. Никогда не отступала. Таким образом, я отказываюсь позволить Лондон поставить окончательный мат.

Фигуры на доске остаются неподвижными. Мы возделываем наш сад, как сказано в одном из великих произведений Вольтера^34, сосредоточившись на наших проектах, на построении совместной жизни.

И ждем.

Пока не настанет время действовать, мы исследуем друг друга и созданный нами интимный мир. Светлые и темные грани сосуществуют вне нас и внутри.

Во что я верю: у каждого человека на этой планете есть извращенное желание, какая-нибудь болезнь или темный голод, просящий, чтобы его утолили. Если бы это было не так, у меня бы тогда не было клиентов в сфере мести.

Некоторые не могут признать своего внутреннего монстра, что ж, именно поэтому существуют законы, помогающие слабым держать своих дьяволов в узде, отчего они чувствуют себя в безопасности в своем мире.

Во всех нас есть порочность, которая хочет блуждать во тьме.

Некоторые блуждают безопасно, не выходя из дома, развлекаясь, смотря ужастики, читая триллеры.

Другие делают это более открыто, стремясь к опасной карьере, легальной или нет.

Мы с Алексом принимаем нашу извращенную болезнь сердца. Мы кормим наших монстров. Искупаем вину пролитой крови, заключив друг друга в объятия.

Черт возьми, обезумевший Шляпник пытался утопить Соню в чайнике. В альтернативном мире, который совершенно нелогичен, убийство кажется единственным логичным выходом из безумия.

Алиса пыталась вернуться в свой мир логики, где все имело смысл, но, когда проснулась, она скучала по сну.

Проведите свои параллели.

Звук шагов Алекса, входящего в коттедж, прерывает мое ведение дневника, и я поднимаю взгляд от страницы, увидев, как он прислоняется к дверному проему. Сегодня он в очках, его темные волосы растрепаны от многочасовой работы. Щетина оттеняет челюсть.

Это мой любимый его образ, особенно когда он целенаправленно пожирает меня взглядом, вся темная тоска и вожделение отражаются в его горящих голубых глазах.

Я убираю дневник и поворачиваюсь на кресле лицом к нему, медленно, соблазнительно скрещиваю ноги, ведь знаю, как это сводит его с ума.

— Я так понимаю, ты что-то нашел.

Снимая очки, он отталкивается от дверного косяка и направляется ко мне. Роняет очки на дубовый письменный стол в деревенском стиле, хватаясь за подлокотники моего кресла, подтаскивая его вперед и зажимая меня под собой.

— Скажи, что любишь меня, — говорит он, и что-то хитрое мелькает в его глазах.

Я улыбаюсь, облизываю губы.

— Я люблю тебя, чертов псих.

Алекс стонет и обхватывает мое лицо ладонями, прижимаясь своим ртом к моему в диком поцелуе, лишая меня дыхания и ощущений.

Я провожу руками вверх по его груди, мои пальцы впиваются в поношенную ткань его рубашки.

Когда он, наконец, отрывается, говорит:

— Случился прорыв с тринадцатым объектом, — он перечисляет рецептурные смеси, перечисляя показатели и показания приборов, все больше возбуждаясь. — Это только вопрос времени…

Я прижимаю палец к его губам, заставляя замолчать его маниакальную болтовню о времени.

— Не говори, — говорю я. — Покажи мне.

Он улыбается и прикусывает кончик моего пальца, затем поднимает меня и заключает в свои объятия. Проходит мимо двери, ведущей в его лабораторию, и вместо этого заходит в спальню.

— Ты несешь меня не туда.

Останавливается в изножье нашей кровати и опускает меня поверх пухового одеяла. Глядя на меня сверху вниз полуприкрытыми глазами, Алекс заводит руку за голову и стягивает рубашку, обнажая четко очерченные мышцы груди и живота.

— Нет, — говорит он, приближаясь, чтобы накрыть мое тело своим. — Я принес тебя в нужное место.

Мы проводим наш собственный лихорадочный химический эксперимент на простынях, выплескивая друга на друга всю жестокость, желание и любовь. Мы сплели нашу судьбу воедино.

Алекс полюбил свою садистку.

А я решила остаться в Стране чудес со своим мрачным принцем.

КОНЕЦ

Не забудьте оставить свой отзыв!

Notes

[←1]

Сайкл тренировка — это групповая тренировка на специально разработанном тренажере в виде велосипеда, который имитирует езду различной интенсивности.

[←2]

Отсылка на судебное дело по поводу пентхауса «Plaza», когда-то купленного Андреем Вавиловым. Он подал в суд на том основании, что застройщики не предоставили ему «светлое и воздушное пространство», которое обещали, а вместо этого — что-то больше похожее на чердак.

[←3]

Приверженец гедонизма, человек, живущий и делающий все исключительно для наслаждения, получения удовольствия.

[←4]

Тед Банди— американский серийный убийца, насильник, похититель людей и некрофил, действовавший в 1970-е годы.

[←5]

Деннис Линн Рейдер — американский серийный убийца и массовый убийца. Также известный как СПУ (аббревиатура, которую он сам себе дал, означает «связывать, пытать, убивать»).

[←6]

«Ты, что, Марта Стюарт?». Это имя давно стало нарицательным, ведь настоящая Марта Стюарт — одна из самых богатых женщин в мире, построившая свою империю на секретах ведения домашнего хозяйства.

[←7]

Комплекс бога — непоколебимое убеждение, которое характеризуется завышенными ощущениями личных способностей, привилегий или непогрешимости.

[←8]

Дистрибью́тор, (англ. distributor «распространитель»): фирма, осуществляющая оптовую закупку, или индивидуальный предприниматель, осуществляющий мелкооптовую или крупнооптовую закупку определённых товаров у крупных промышленных фирм-производителей с целью последующего сбыта этих товаров ритейлерам или дилерам на региональных рынках.

[←9]

500 Fortune — список 500 крупнейших компаний США по размеру выручки, составляемый журналом Fortune.

[←10]

«Грязный мартини» — коктейль на основе водки, сухого вермута и жидкости от консервированных оливок (маслин).

[←11]

Лимонный твист — алкогольный коктейль, основанный на водке с экстрактом лимона и ликёре Трипл-сек.

[←12]

Тёмная триада в психологии представляет собой группу, включающую три личностные черты: нарциссизм, макиавеллизм и психопатию.

[←13]

Макиавеллизм в психологии — это термин, используемый для описания личностей, которые грубо манипулируют людьми для достижения своих целей.

[←14]

Гамма-оксимасляная кислота — является природным нейротрансмиттером и депрессантом. Вещество также незаконно используется по различным причинам, в том числе в качестве средства, повышающего работоспособность, средства для изнасилования на свидании и в качестве рекреационного наркотика.

[←15]

Любопытство убило кошку (англ. Curiosity killed the cat) — английская пословица, используемая для предупреждения об опасностях ненужных исследований или экспериментов. Русский аналог английской пословицы — «Любопытство до добра не доводит», «любопытной Варваре нос оторвали».

[←16]

Гибристофилия — это сексуальная парафилия хищного типа, при которой сексуальное эротическое возбуждение, содействие и достижение оргазма зависят от отношений с партнёром, который, как заведомо было известно, совершал преступления, такие как изнасилование, убийство или вооружённое ограбление.

[←17]

Рефлексия — способность сознательно обращать внимание на свои мысли, эмоции и поведение, оценивать принятые решения и перспективы.

[←18]

Билл Най — американский инженер, актёр и телеведущий-популяризатор науки. Наиболее известен как ведущий передачи «Билл Най — учёный шалопай» на Public Broadcasting Service в 1993–1998 годах.

[←19]

Персонаж из дуэта Триши Вольф «Темное безумие». Читать: https://disk.yandex.ru/d/GrTWogyg6wZGTg

[←20]

Область мозга миндалевидной формы, находящаяся в белом веществе височной доли полушария. Играет ключевую роль в формировании эмоций, в частности страха.

[←21]

Пейто́ — Богиня убеждения, спутница Афродиты. Божество, обвила золотым ожерельем шею Пандоры. В качестве персонификации ее иногда представляли как богиню, а иногда как абстрактную силу, при этом ее имя использовалось как нарицательное, так и имя собственное.

[←22]

Ма́йя — цивилизация Мезоамерики, известная благодаря своей письменности, искусству, архитектуре, математической и астрономической системам.

[←23]

Сальвадо́р Дали́ — испанский живописец, график, скульптор, режиссёр и писатель. Один из самых известных представителей сюрреализма.

[←24]

«Странная история доктора Джекила и мистера Хайда» — готическая повесть (иногда называется романом) шотландского писателя Роберта Стивенсона. По жанру представляет собой переосмысление традиционной для романтизма и готического романа темы двойничества под углом зарождающейся научной фантастики, где зловещий двойник получает свободу действий благодаря раздвоению личности, вызванному изобретённым веществом.

[←25]

Национальный монумент на территории штата Вайоминг, США. Эта гора необычно правильной формы, возникшая 200 млн. лет назад. Но так как скала по своим размерам превосходит пирамиду Хеопса в 2,5 раза, то сооружение "башни" чаще предписывалось не рукам человеческим, а дьяволу (отсюда — название). Гора долгое время служила предметом благоговейного поклонения и источником страхов у местного населения, при этом утверждалось, что на самой вершине неоднократно наблюдались странные световые явления.

[←26]

Счастливый час — маркетинговый термин, обозначающий время (обычно 2–4 часа в середине или конце рабочего дня по будням), в которое заведение (ресторан, кафе, бар, паб и им подобные) предоставляют клиентам крупную скидку (обычно 30–50 %) на разливные алкогольные напитки, реже — на закуски и блюда меню.

[←27]

Франсуаза Саган (настоящее имя — Франсуаза Куаре) — французская писательница, драматург.

[←28]

Джеффри Дамер — американский преступник, который «специализировался» на мужчинах. В период с 1978 по 1991 год, он убил 17 мужчин. В течение более 13 лет Дамер разыскивал мужчин, в основном афроамериканцев, в барах, торговых центрах и на автобусных остановках. Он заманивал их к себе домой обещаниями денег или ночи любви, спаивал их и затем совершал преступления.

[←29]

Доктор юриспруденции.

[←30]

Эффект психического пристального взгляда (иногда называемый скопестезией) — это предполагаемое явление, при котором люди обнаруживают, что на них смотрят экстрасенсорными средствами.

[←31]

Вещество XV — одно из основных отравляющих веществ смертельного действия, предназначенное для уничтожения живой силы противника. Считается, что в виде тонкодисперсного аэрозоля VX эффективно действует через органы дыхания.

[←32]

Заводной апельсин» — роман Энтони Бёрджесса. Безжалостный лидер банды подростков, совершающей убийства и изнасилования, попадает в тюрьму и подвергается специальной обработке по подавлению подсознательного стремления к насилию.

[←33]

«Молоко с ножами» или «Молоко плюс» — коктейль из молока с галлюциногенами. Он упоминается в романе Энтони Бёрджесса «Заводной апельсин», а также в одноимённом фильме Кубрика.

[←34]

Под садом, великий французский философ, имел в виду сознание человека. Что же касается того, что его нужно возделывать, то здесь Вольтер имел в виду то, что каждый человек, должен направить свое сознание и силы в любимое дело, чтобы быть максимально полезным обществу и самому себе.

Перевод: Татьяна Никонова

Бета-корректор: Султана

Редактор: Amelie_Holman

Переведено специально для:

vk.com/shayla_black

vk.com/towwersauthors

Content

Триша Вольф
Жестокая болезнь

ПРОЛОГ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33

ГЛАВА 34

ГЛАВА 35

ГЛАВА 36

ГЛАВА 37

ГЛАВА 38

ГЛАВА 39

ГЛАВА 40

ГЛАВА 41

ГЛАВА 42

ЭПИЛОГ

Notes