Исабель Альенде

Дочь фортуны

Isabel Allende

HIJ A DE LA FORTUNA

Copyright © Isabel Allende, 1999

All rights reserved

© К. С. Корконосенко, перевод, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024 Издательство Иностранка®

Часть первая (1843–1848)

Вальпараисо

Каждый человек рождается с каким-нибудь талантом, и Элиза Соммерс рано осознала, что у нее их целых два: хорошее обоняние и хорошая память. Первый талант помогал ей зарабатывать на жизнь, а второй – запоминать эту жизнь, если не с точностью до мелочей, то по крайней мере с поэтической туманностью астролога. То, что забывается, словно и не существовало, но у Элизы было много воспоминаний, и реальных и мнимых, так что она как будто проживала две жизни. Элиза любила повторять своему верному другу, мудрому Тао Цяню, что память ее похожа на трюм корабля, в котором они познакомились: она объемна и темна, забита ящиками, бочками и тюками, где накапливаются события всей ее жизни. Наяву Элизе было непросто отыскать что-то в этом великом беспорядке, но она всегда могла разобраться с этим во сне, как научила ее няня Фресия в сладкие ночи ее детства, когда контуры реальности были лишь тонкими линиями, прочерченными бледной тушью. Элиза вступала в обитель снов по хоженой-перехоженой дорожке и возвращалась с большими предосторожностями, чтобы яркий свет реальности не поломал нежные видения. Элиза доверяла этому источнику, как иные верят в числа; она настолько отточила искусство вспоминания, что могла увидеть лицо мисс Розы, склонившейся над коробкой из-под марсельского мыла, которая была ее первой колыбелькой.

– Элиза, ты не можешь этого помнить. Новорожденные – они как котята, у них нет ни чувств, ни памяти, – возражала мисс Роза в тех редких случаях, когда они поднимали эту тему.

И все-таки эта склонившаяся над ней женщина в платье цвета топаза и с трепещущими на ветру прядями волос запечатлелась в памяти Элизы, и никакого иного объяснения для этого образа она допустить не могла.

– В тебе, как и в нас, течет английская кровь, – сообщила мисс Роза, когда девочка достигла сознательного возраста. – Только члену британской общины могло прийти в голову положить тебя в корзинку у дверей Британской компании по импорту и экспорту. Этот человек наверняка знал о добром сердце моего братца Джереми и не сомневался, что он тебя заберет. В те времена мне очень хотелось завести ребеночка, и сам Господь вложил тебя в мои руки, дабы ты воспитывалась на прочной основе протестантской веры и английского языка.

– Ты – и англичанка? Даже и не мечтай, девочка, у тебя такие же индейские волосы, как и у меня, – бурчала няня Фресия за спиной у хозяйки.

В доме происхождение Элизы было запретной темой, и девочка свыклась с этой тайной. Этот вопрос, как и другие деликатные темы, никогда не обсуждался в присутствии Розы и Джереми Соммерс, зато о нем шепотком судачили на кухне у няни Фресии, которая строго придерживалась версии с коробкой из-под мыла, между тем как история мисс Розы с годами обрастала все более красочными деталями, пока не превратилась в волшебную сказку. По словам мисс Розы, корзинка, найденная у дверей конторы, была изготовлена из самых тонких ивовых прутьев и проложена батистом, рубашечка на Элизе была вышита крестиком, простыни имели каемку из брюссельского кружева, а сверху еще лежало норковое одеяльце – такого изыска в Чили никогда не видели. Со временем к набору добавились шесть золотых монет, завернутые в шелковый платочек, и записка по-английски, в которой объяснялось, что девочка хотя и незаконнорожденная, но происходит из очень благородного семейства; однако ничего из этого Элизе так и не показали. Меха, монеты и записка преспокойно растворились в воздухе, и от ее происхождения не осталось и следа. И все-таки объяснение няни Фресии больше соответствовало ее воспоминаниям: однажды утром в конце лета они открыли дверь и обнаружили на пороге коробку, а в ней – голого младенца женского пола.

– Никаких там норковых одеялец и золотых монет. Я там была. Я помню. Ты дрожала, завернутая в мужской жилет, даже пеленку тебе не подложили, так что была ты вся обосранная. Соплячка, вся красная, как вареный рак, с пушком каштановых волос на макушке – вот чем ты была. Так что не обманывай себя, в принцессы ты не годишься, а если бы волосы у тебя тогда были такие же черные, как сейчас, хозяева вышвырнули бы ту коробку прямо на помойку. – Вот как рассказывала няня Фресия.

Все, по крайней мере, сходились в одном: девочка появилась в их жизни 15 марта 1832 года, через полтора года после переезда Соммерсов в Чили, поэтому было решено считать 15 марта ее днем рождения. Все прочее оставалось клубком противоречий, и Элиза в конце концов решила, что не стоит возвращаться к этой истории, потому что, какова бы ни была правда, изменить что-либо уже не представлялось возможным. Важно то, что человек делает в этом мире, а не как он в него попадает, – так она говорила Тао Цяню на протяжении многих лет их замечательной дружбы, но тот не соглашался: для него было невозможно представить собственное существование без длинной цепочки предков, не только определивших его физический и духовный облик, но и сформировавших его карму. Тао Цянь верил, что его судьба уже предначертана поступками предков, – вот почему он чувствовал своим долгом почитать их в ежедневных молитвах и бояться, когда они появлялись в призрачных одеждах и заявляли о своих правах. Тао Цянь мог назвать имена всех своих родственников вплоть до самых отдаленных и высокочтимых, умерших больше века назад. В те золотые времена он беспокоился лишь о том, чтобы вернуться в Китай и быть похороненным среди своих; в противном случае его душа будет обречена на вечные скитания по чужим краям. Элизу, конечно же, влекла история с чудесной корзиной – никто в здравом уме не согласится явиться на свет в коробке из-под мыла, – но любовь к истине мешала ей принять эту версию. Она прекрасно запомнила первые запахи своей жизни – а нюх у нее был как у собаки-ищейки: там пахло не чистотой батистовых простыней, а шерстью, мужским потом и табаком. А потом появилось мерзкое козье зловоние.

Элиза росла, глядя на Тихий океан с балкона особняка своих приемных родителей. Дом, уцепившийся за склон холма в порту Вальпараисо, стремился подражать стилю, модному в тогдашнем Лондоне, однако требования чилийского рельефа, климата и жизненного уклада внесли в проект существенные изменения, так что результат получился очень причудливый. Во внутреннем дворе множились и разрастались, как опухоль, строения без окон и с тюремными дверями: там Джереми Соммерс держал самые ценные товары компании, которым в портовых складах грозило неминуемое расхищение.

– Это страна мошенников, нигде в мире компания не тратит столько на обеспечение сохранности товара. Здесь растаскивают все, а то, что остается после воришек, зимой тонет, летом сгорает, а при землетрясении рассыпается, – ворчал Джереми всякий раз, когда мулы доставляли новые тюки для разгрузки во дворе его дома.

От долгого сидения на балконе, от подсчета кораблей и китов на горизонте Элиза пришла к убеждению, что и она сама – дочь кораблекрушения, а не бесчеловечной матери, спокойно оставившей ее, голенькую, на произвол судьбы в один прекрасный мартовский день. В своем дневнике девочка описала, как некий рыбак нашел ее на песке среди обломков кораблекрушения, завернул в свой жилет и оставил возле самого большого дома в английском квартале. С годами Элиза пришла к выводу, что этот рассказ не так уж и плох: в том, что отдает море, есть и поэзия, и загадка. Если океан вдруг отступит, обнажившийся песок будет как влажная пустыня, усеянная агонизирующими русалками и рыбами, – так говорил Джон Соммерс, брат Джереми и Розы, избороздивший все моря; он живо описывал, как в мертвой тишине вода отступает, чтобы вернуться обратно одной гигантской волной, которая все потащит за собой. Ужасная картина, соглашался Джон, но, по крайней мере, еще есть шанс бежать на холмы, а вот при землетрясениях церковные колокола возвещают об уже случившейся катастрофе, когда все вокруг обращено в руины.

Когда в доме появилась девочка, Джереми Соммерсу было тридцать лет и он делал блестящую карьеру в Британской компании по импорту и экспорту. В торговых и банковских кругах Соммерс пользовался репутацией человека чести: его слово и рукопожатие были равносильны подписанному контракту, а это было ценнейшее качество при ведении дел в эпоху, когда требовались месяцы, чтобы дождаться товарных аккредитивов из-за океана. Джереми не имел состояния, поэтому доброе имя было для него важнее жизни. Ему пришлось пожертвовать многим, чтобы добиться надежного места в далеком порту Вальпараисо, так что последнее, о чем он мечтал в своей упорядоченной жизни, – это новорожденная малютка, перевернувшая привычный ход вещей, но Элиза уже оказалась в доме, и Джереми не мог ее не приютить: когда он увидел сестру, по-матерински прижимающую девочку к себе, сердце его дрогнуло.

Розе в ту пору было только двадцать, но она уже была женщина с прошлым, и ее шансы найти себе достойную партию стремились к нулю; с другой стороны, оценивая свое положение, она понимала, что даже при наиболее удачном для нее стечении обстоятельств брак был для нее неудачным решением; рядом со своим братом Роза пользовалась такой независимостью, какой она никогда бы не получила при муже. Роза сумела устроить свою жизнь и не боялась клейма безбрачия, – наоборот, она решила жить на зависть замужним дамам, не обращая внимания на новомодную теорию, согласно которой у женщин, пренебрегающих стезей замужества и материнства, вырастают усы (как у всех суфражисток); но у Розы не было детей, и это была ее единственная печаль, которую она не могла превратить в триумф, как бы усердно ни напрягала воображение. Временами Розе снился сон: стены ее комнаты залиты кровью, под ней набухший от крови ковер, а она, безумная, голая и растрепанная, производит на свет саламандру. Роза просыпалась от собственного крика и целый день ходила как в тумане, не в силах отделаться от кошмара. Джереми тревожило нервное состояние сестры, он чувствовал себя виноватым из-за того, что Розе пришлось уехать за ним так далеко от Англии, но он не мог не испытывать эгоистичной радости от того, как все сложилось. Поскольку идея женитьбы никогда не приходила ему в голову, присутствие Розы решало все домашние и социальные проблемы, а дом и общество – это были два столпа его карьеры. Сестра дополняла его замкнутую одинокую натуру, поэтому Джереми спокойно переносил перемены в ее настроении и избыточные расходы. Когда появилась Элиза и Роза пожелала ее оставить, Джереми не осмелился возражать и спорить по мелочам: он, хотя и выступал за то, чтобы удерживать девочку на расстоянии от семьи, галантно проиграл все битвы, начиная с первой, когда обсуждалось имя.

– Ее будут звать Элиза, как звали нашу матушку, и она унаследует нашу фамилию, – решила Роза, как только покормила и помыла малютку, да еще и завернула в свою мантилью.

– Роза, ни в коем случае! Только представь, что скажут люди!

– Это я беру на себя. Люди скажут, что ты святой, Джереми, приютил бедную сиротку. Нет ничего хуже, чем расти без семьи. Что бы стало со мной без такого брата? – ответила Роза, прекрасно зная, какой ужас вызывает у Джереми малейшее проявление сентиментальности.

Сплетен было не избежать, но и с этим Джереми Соммерсу пришлось смириться: ведь он уже согласился, чтобы девочку назвали в честь его матери и поселили в комнате его сестры, отчего весь дом наполнился суматохой. Роза повсюду излагала невероятную историю о прекрасной корзинке, оставленной неизвестным у дверей Британской компании по импорту и экспорту, и никто ей не верил, но и обвинить ее в предосудительном поведении никто тоже не мог, ведь каждое воскресенье все видели, как Роза поет в хоре англиканских прихожан, и ее стройная талия бросала вызов законам анатомии, а посему малютку посчитали плодом связи Джереми с какой-то уличной девкой – вот отчего она воспитывалась как член семьи. Джереми не утруждал себя попытками развеять гнусные сплетни. Его пугала непредсказуемость детского поведения, но Элиза сумела завоевать его сердце. Хотя Джереми этого и не признавал, ему нравилось смотреть на девочку, играющую у его ног, когда вечерами он усаживался в кресло-качалку почитать газету. Мужчина и девочка никак не выражали взаимную привязанность: Джереми нервировало простое рукопожатие, а мысль о более близком контакте вызывала панику.

Когда в тот день, 15 марта, в доме Соммерсов появилась новорожденная, няня Фресия, совмещавшая обязанности кухарки и экономки, заявила, что от девочки нужно отделаться.

– Если уж собственная мать ее бросила, так это потому, что она проклята, и лучше бы к ней вообще не притрагиваться, – предупредила она, но ничего не смогла поделать с решимостью своей хозяйки.

Как только мисс Роза взяла малютку на руки, та принялась орать во всю глотку, сотрясая дом и терзая нервы его обитателей. Не в силах унять крикунью, мисс Роза устроила для нее колыбельку в ящике своего комода, укрыла одеялом и бросилась на поиски кормилицы. Вскоре она вернулась вместе с нанятой на рынке женщиной, но хозяйке не пришло в голову проверить свою находку: как только она увидела налитые груди под рубашкой, сделка была заключена. Кормилица оказалась туповатой крестьянкой, она пришла в дом со своим ребятенком на руках, таким же чумазым, как и она сама. Мальчика пришлось долго отмачивать в горячей воде, чтобы избавиться от грязи, налипшей к его заду, а мать окунули в лохань со щелочью, чтобы вывести вшей. Оба ребенка – Элиза и сын кормилицы – страдали от колик из-за желтушного поноса, перед которым оказались бессильны и семейный доктор, и немецкий аптекарь. Сломленная детским плачем, в котором слышался не только голод, но еще боль и печаль, мисс Роза тоже рыдала. Наконец на третий день в дело неохотно вмешалась няня Фресия.

– Да как вы не видите: у женщины этой гнилые соски! Купите козу, пусть она девочку кормит, а еще давайте ей отвар из корицы, а не то она у вас помрет, не дождавшись и пятницы, – выговаривала няня Фресия.

В ту пору мисс Роза почти не знала испанского, но слово «коза» она разобрала и отправила кучера на рынок, а кормилицу выгнала. Как только животное доставили, индианка поднесла девочку прямо к набрякшему вымени (мисс Розе оставалось только ужасаться грубости местных нравов), и теплое молоко вкупе с отваром корицы вскоре выправили ситуацию; девочка перестала верещать, проспала семь часов подряд, а проснувшись, принялась яростно чмокать губами. Через несколько дней она уже имела благостный вид здорового младенца, и было очевидно, что она набирает вес. Мисс Роза приобрела бутылку с соской, заметив, что, когда коза гуляет по двору, Элиза начинает принюхиваться в поисках вымени. Она не желала, чтобы девочка принимала козу за свою мать. Желудочные колики – вот самая серьезная хворь, приключившаяся с Элизой во младенчестве, все остальные болезни пресекались на корню, как только заявляли о себе, при помощи травок и заговоров няни Фресии, включая безжалостную африканскую корь, завезенную в Вальпараисо каким-то греческим матросом. Пока в городе свирепствовала эпидемия, няня Фресия по вечерам клала Элизе на пупок кусок сырого мяса и крепко-накрепко перевязывала красным шерстяным платком – это была самая действенная защита от заразы.

В последующие годы мисс Роза превратила Элизу в свою игрушку. Она часами увлеченно обучала ее петь и танцевать, читала стихи, которые девочка без труда заучивала наизусть, заплетала волосы в косы и наряжала как на праздник, но, едва появлялось занятие поинтересней или начинала донимать головная боль, мисс Роза отсылала девочку на кухню к няне Фресии. Элиза росла между комнатой для рукоделия и задними дворами, говоря по-английски в одной части дома, а в другой – на смеси испанского и мапуче (родном языке ее няни), временами одетая и обутая как герцогиня, а в другие дни играющая с курами и собаками, босоногая и едва прикрытая куцым передником. Мисс Роза хвасталась девочкой на своих музыкальных вечерах, возила в карете пить шоколад в лучшую кондитерскую, брала с собой за покупками и посмотреть на корабли в порту, но с равным успехом могла провести несколько дней в уединенной задумчивости, что-то записывая в своей таинственной тетради или читая роман, совершенно забыв о своей воспитаннице. А когда вспоминала, ее охватывало раскаяние, и мисс Роза бросалась на поиски, покрывала девочку поцелуями, пичкала лакомствами, заново обряжала в кукольные наряды и выводила на прогулку. Мисс Роза решила дать девочке самое достойное (насколько это было возможно в Вальпараисо) образование, включавшее в себя изыски, приличествующие знатным дамам. Однажды, когда Элиза попробовала отвертеться от фортепианного урока, мисс Роза ухватила ее за руку и, не дожидаясь кучера, проволокла по улице через полгорода, до самого женского монастыря под холмом. На стене из грубого кирпича над массивной дубовой дверью с железными заклепками было написано выцветшими от соленого ветра буквами: «Сиротский дом».

– Ты должна быть благодарна, что мы с братом взялись о тебе заботиться. Вот куда попадают подкидыши и внебрачные дети. Ты тоже сюда хочешь?

Онемевшая Элиза замотала головой.

– Значит, тебе придется учиться играть на фортепиано, как делают достойные барышни. Ты меня поняла?

Элиза научилась играть. Она не обладала ни талантом, ни вдохновением, но усердие позволяло девочке в двенадцать лет аккомпанировать мисс Розе на музыкальных вечерах. А спустя несколько лет, даже несмотря на долгий перерыв в занятиях музыкой, она не утратила мастерства и могла заработать себе на жизнь, играя на пианино в передвижном борделе, – мисс Роза, упорно обучавшая ее высокому искусству музыки, даже предположить не могла, во что в конечном счете выльются ее уроки.

Однажды вечером много лет спустя, спокойно попивая китайский чай и беседуя со своим другом Тао Цянем в маленьком садике, который они возделывали вдвоем, Элиза пришла к выводу, что мисс Роза была замечательной матерью и что она благодарна мисс Розе за великое пространство внутренней свободы, которым та наделила свою приемную дочь. Няня Фресия была вторым столпом детства Элизы. Девочка висла на ее широких черных юбках, сопровождая индианку в домашних делах и сводя с ума нескончаемыми вопросами. Так Элиза узнала индейские мифы и легенды, обучилась читать тайные знаки животных и моря, распознавать духов, видеть послания в снах, а еще – готовить. Чуткий нюх позволял девочке с закрытыми глазами судить о продуктах, травах и специях и запоминать их свойства так же, как она запоминала стихи. Вскоре сложные креольские блюда няни Фресии и изысканные пирожные мисс Розы перестали быть для нее секретом. Элиза обладала редким кулинарным талантом, в семь лет она могла без отвращения снять кожу с коровьего языка и выпотрошить курицу, без малейших признаков усталости замесить тесто на двадцать пирогов, часами лущить фасоль, с раскрытым ртом слушая кровавые индейские предания няни Фресии и ее красочные вариации на тему жития святых.

Роза и ее брат Джон были неразлучны с самого детства. Теперь Роза коротала зиму за вязанием жилетов и носков для капитана, а он по мере возможностей старался привозить ей из каждого путешествия полные сундуки подарков и большие коробки с книгами; некоторые из них сразу же попадали в запертый ящик в шкафу Розы. Джереми, будучи главой семьи и хозяином дома, имел право вскрывать корреспонденцию своей сестры, читать ее личный дневник и пользоваться ключами к любой мебели, однако вовсе не был склонен к таким поступкам. Джереми и Роза относились друг к другу по-семейному и очень серьезно, у них было мало общего, помимо взаимной зависимости, которая по временам напоминала ненависть. Джереми содержал Розу, но не оплачивал ее причуды и при этом не спрашивал, откуда у сестры деньги: предполагалось, что ее капризы финансирует Джон. Роза, в свою очередь, вела хозяйство с мастерством и изяществом, следила за порядком и элегантностью в доме, всегда могла отчитаться за потраченные деньги, но при этом не докучала брату по мелочам. Роза обладала безошибочно хорошим вкусом и врожденной грацией, она наполняла их существование блеском и одним своим присутствием опровергала распространенное в тех краях мнение, что мужчина без семьи – это потенциальный злодей.

– Мужчина по природе дикарь; удел женщины – хранить нравственные ценности и служить примером поведения, – говаривал Джереми Соммерс.

– Ах, братец, мы оба знаем, что моя природа куда более дикая, чем твоя, – усмехалась Роза.

В 1843 году рыжеволосый жизнелюбец Джейкоб Тодд сошел на берег в Вальпараисо с грузом из трех сотен библий на испанском языке. Он обладал самым красивым голосом проповедника, который когда-либо слышали в этих краях. Никто не был удивлен: прибыл еще один миссионер из тех, что бродят по стране, проповедуя протестантское вероучение. Правда, в его случае путешествие явилось результатом неукротимого любопытства, а не религиозного пыла. Однажды этот искатель приключений, перебрав пива в своем лондонском клубе, хвастливо заявил, что смог бы продать Библию в любом конце света. Приятели завязали ему глаза, раскрутили глобус, и его палец ткнулся в колонию Королевства Испания, затерянную в нижней половине мира, в краю, где никто из этих веселых выпивох даже не предполагал наличия жизни. Вскоре Тодд выяснил, что карта устарела, что колония обрела независимость больше тридцати лет назад и теперь носит гордое имя Республика Чили, что это католическая страна, где протестантизм находится под запретом, однако спор есть спор, и Тодд был не намерен отступать. Он не имел ни жены, ни привязанности к определенному человеку или ремеслу, и идея странного путешествия ему сразу же понравилась. Три месяца в одну сторону, три месяца обратно, плаванье по двум океанам – проект был рассчитан на долгий срок. Друзья провожали Тодда восторженным гулом и пророчили ему трагическую кончину от рук папистов в неведомой варварской стране, а финансовую поддержку оказало Британское и иностранное библейское общество, оплатившее и книги, и билет, и вот он уже на корабле, следующем в порт Вальпараисо. Условия пари состояли в том, чтобы продать библии и вернуться не позже чем через год, имея на руках подписанные чеки на все экземпляры. В библиотечных архивах Тодд изучил письма знаменитых мореходов и торговцев, которые побывали в Чили и описывали этот метисный народ численностью чуть более миллиона и диковинную географию страны: высоченные горы, обрывистые берега, плодородные долины, древние леса и вечные льды. Чили пользовалось репутацией государства самого нетерпимого в вопросах религии на всем Американском континенте – в этом путешественники были единодушны. И все-таки благочестивые миссионеры пытались распространять протестантизм: не зная ни слова по-испански и на языках индейцев, они отправлялись на юг – туда, где твердая земля рассыпается бусинками островов. Кто-то умер от голода, от холода или – ходили слухи – был съеден своими же прихожанами. И в городах дела шли не лучше. Священное для чилийцев понятие гостеприимства побеждало религиозную нетерпимость, и чужакам из вежливости разрешали проповедовать, но проповеди их никто не слушал. Чилийцы приходили разве только поглазеть на диковинных пасторов; это было как представление, в котором выступали еретики. Но и эти обстоятельства не поколебали решимости Джейкоба Тодда: он ведь был не миссионер, а продавец библий.

В библиотеке Тодд вычитал, что после обретения независимости в 1810 году Чили открыло двери иммигрантам, которые начали прибывать сотнями, обустраиваясь на этой длинной узкой полоске земли, «с ног до головы» омываемой Тихим океаном. Англичане быстро сколачивали здесь состояние на торговле и судоходстве; многие из них перевезли сюда семьи и остались жить. Они сформировали внутри страны отдельный маленький народ со своими обычаями, верованиями, газетами, клубами, школами и больницами, но все это они проделали так благопристойно, что не только не возбудили подозрений, но еще и послужили примером цивилизованности. В основном англичане селились в Вальпараисо, чтобы контролировать все тихоокеанское судоходство, так что город, на заре республики представлявший собой бессмысленное скопище лачуг, меньше чем за двадцать лет превратился в важный порт, где вставали на якорь парусники, которые пересекли Атлантический океан и обогнули мыс Горн, а позже и пароходы, прошедшие через Магелланов пролив.

Открывавшийся взору утомленного путника вид на Вальпараисо не мог не удивить. В порту стояло больше сотни судов под самыми разными флагами. Горы со снежными вершинами выглядели такими близкими, что вырастали, казалось, прямо из черно-синего моря, благоухавшего невозможным ароматом сирен. Джейкоб Тодд так никогда и не узнал, что в глубине под этими мирными водами покоился целый город из потопленных испанских парусников и скелетов чилийских патриотов, которых сбросили в море солдаты генерал-капитана, привязав к их ногам камни. Корабль бросил якорь в бухте, над которой, издавая голодные крики, махали гигантскими крыльями суматошные чайки. Покачиваясь на волнах, дрейфовали бесчисленные лодки с грузом огромных, еще живых угрей и окуней, которые отчаянно трепыхались на воздухе. Тодду объяснили, что Вальпараисо – это крупный торговый центр тихоокеанского побережья, на здешних складах цветные металлы, шерсть овец и альпака дожидаются отправки на рынки всего света. Лодки доставили пассажиров и грузы на твердую землю. Тодд очутился в порту среди моряков, грузчиков, пассажиров, ослов и тележек; в городе, обрамленном амфитеатром крутых склонов холмов, внизу было так же тесно и грязно, как и во многих славных городах Европы. Вальпараисо показался Тодду архитектурной нелепостью, созданной из дерева и необожженного кирпича: любой пожар грозил испепелить его в считаные часы. Экипаж, запряженный двумя тощими клячами, доставил его вместе со всеми саквояжами и ящиками в «Английский отель». По дороге Тодд видел площадь с рядом вполне приличных зданий, грубоватые церкви и одноэтажные особняки в окружении просторных садов и огородов. Тодд насчитал около сотни кварталов, но вскоре понял, что этот город обманывает взгляд: на деле это настоящий лабиринт из проулков и тупиков. Вдалеке Тодд разглядел рыбацкий район с лачугами, открытыми морскому ветру, и с сетями, похожими на гигантскую паутину; еще дальше виднелись плодородные поля, грядки и фруктовые деревья. По городу ездили экипажи самой новой лондонской конструкции, ландо, фиакры и кабриолеты, а также упряжки мулов, понукаемых малолетними оборванцами, и телеги с волами – в самом центре города. На углах монахи и монашенки просили милостыню для бедных, вокруг них сновали своры бездомных псов и заполошные куры. Тодд видел женщин с тяжелыми тюками и корзинами, босых, но с черными платками на голове, дети цеплялись за их юбки; но куда больше было мужчин в островерхих шляпах – мужчины, все без исключения праздные, сидели на порогах домов или беседовали, собравшись в кружок.

Уже через час после высадки с корабля Джейкоб Тодд устроился в уютном холле «Английского отеля», куря черные каирские сигары и листая британский журнал, чьи новости порядком устарели. Тодд с облегчением вздохнул: судя по всему, ему будет несложно здесь прижиться и, если позволит его рента, он сможет обосноваться почти с тем же комфортом, что и в Лондоне. Англичанин дожидался, чтобы к нему подошел кто-нибудь из прислуги (в этих местах, по-видимому, никто никуда не спешил), но в этот момент в отель вошел Джон Соммерс, капитан парусника, доставившего Тодда в Вальпараисо. Это был дородный черноволосый мужчина с обветренным загорелым лицом, он кичился своей славой крепкого выпивохи, прожженного бабника и заядлого игрока в карты и кости. Они с Тоддом успели сдружиться, игра не давала им скучать бесконечными ночами в открытом море и в штормовые дни с ледяным ветром, когда парусник огибал мыс Горн на самом южном конце света. Джон Соммерс появился в компании бледного мужчины с подстриженной бородкой, с ног до головы одетого в черное, – то был его брат Джереми. Сложно было подобрать две столь различные человеческие натуры. Джон являл собой воплощение здоровья и крепости, был прямодушен, шумлив и сердечен; брат его походил на привидение, обреченное на вечную зиму. Он из тех людей, которые вроде как есть, а вроде как их и нету, и запомнить таких сложно, поскольку они не имеют точных контуров, – вот как определил его Джейкоб Тодд. Не дожидаясь приглашения, братья уселись за его стол с непосредственностью соотечественников на чужбине. Наконец появилась служанка, и капитан Джон Соммерс заказал бутылку виски, а Джереми попросил чай на том особом жаргоне, который британцы изобрели для разговоров с прислугой.

– Как обстоят дела дома? – поинтересовался Джереми. Он говорил тихо, почти шепотом, едва размыкая губы и подчеркивая британский выговор.

– За последние триста лет в Англии ровным счетом ничего не произошло, – ответил за приезжего капитан.

– Простите мое любопытство, мистер Тодд, но я не мог не обратить внимания на ваш багаж. Мне показалось, что на нескольких ящиках указано «Библии», – или я ошибаюсь?

– Вы правы, это библии.

– Никто не предупредил нас о назначении нового пастора…

– Мы три месяца провели в море, а я даже не подумал, что везу пастора, мистер Тодд! – воскликнул Джон.

– А я и не пастор, – ответил Джейкоб Тодд, пряча румянец за облаком сигарного дыма.

– Ну значит, миссионер. И уж наверняка собираетесь на Огненную Землю. Патагонские индейцы готовы к евангелизации. А вот об арауканах забудьте, приятель, – их уже зацапали католики, – сообщил Джереми Соммерс.

– Их и осталась-то всего горстка. У этого народа прямо тяга к массовой погибели, – добавил Джон.

– То были самые дикие индейцы во всей Америке, мистер Тодд. Большая часть арауканов погибла в битвах с испанцами. Они были каннибалы.

– Срезали мясо прямо с живых пленников, предпочитали на ужин свежатинку, – уточнил капитан. – Да и мы с вами вели бы себя точно так же, если бы кто-то убил нашу семью, сжег деревню и отобрал нашу землю.

– Великолепно, Джон, теперь ты защищаешь каннибализм! – досадливо поморщился Джереми. – В любом случае, мистер Тодд, рекомендую вам не пересекаться с католиками. С местными обитателями лучше не ссориться. Эти люди весьма суеверны.

– Чужие верования – это всегда суеверия, мистер Тодд. А наши именуются религией. Патагонцы, индейцы с Огненной Земли, совсем не похожи на арауканов.

– Такие же дикари. Ходят голяком, а климат там ужасный, – не соглашался Джереми.

– Оделите их религией, мистер Тодд, и тогда, может быть, они хоть штаны носить научатся, – съязвил капитан.

Тодд никогда не слыхал о таких племенах, и меньше всего ему хотелось проповедовать то, во что не верит он сам, но он не отважился признаться, что все его путешествие – это следствие пьяного спора. Он туманно ответил, что действительно собирается организовать миссионерскую экспедицию, но пока не решил, где раздобыть денег.

– Знай я заранее, что вы намерены проповедовать заветы бога-тирана этим славным людям, я бы выбросил вас за борт посреди океана, мистер Тодд.

Беседу прервала служанка, принесшая виски и чай. Это была пышнотелая девица, упрятанная в черное платье с накрахмаленным передником и чепцом. Наклонившись вперед с подносом, она оставила в воздухе стойкий запах увядших цветов и угольного утюга. Джейкоб Тодд не видел женщин на протяжении многих недель и теперь жадно смотрел на служанку; в глазах его читалось одиночество. Джон Соммерс дожидался, пока она уйдет.

– Будьте осторожны, дружище, чилийские женщины разбивают сердца, – предупредил капитан.

– Только не мое, – сказал Джереми, держа на весу чашку с чаем. – Чилийки низенькие, широкобедрые, и голос у них неприятный.

– Да ради них матросы с кораблей сбегают! – воскликнул Джон.

– Признаю, я не большой знаток женщин. У меня на это нет времени. Я ведь должен заниматься торговыми делами и заботиться о нашей сестре – или ты забыл?

– Да ни на секунду, ты все время об этом напоминаешь. Видите ли, мистер Тодд, я в нашем семействе паршивая овца, вертопрах. Если бы не наш славный Джереми…

– А эта девушка похожа на испанку, – перебил Джейкоб Тодд, не выпускавший из вида служанку, которая в эту минуту принимала заказ возле другого столика. – Я прожил два месяца в Мадриде и много таких повидал.

– Тут все метисы, включая и высшее общество. Разумеется, они этого не признают. Туземную кровь здесь скрывают как чуму. Я не виню этих людей, ведь индейцы славятся своей грязью, пьянством и ленью. Правительство старается очистить здешнюю кровь, привлекая эмигрантов из Европы. На юге переселенцам дарят земли.

– В этой стране любимый спорт – убивать индейцев и забирать их земли.

– Джон, ты преувеличиваешь.

– Совсем не обязательно использовать пули, достаточно их споить. Но уж конечно, убивать куда увлекательнее. Как бы то ни было, мы, британцы, в этой забаве не участвуем, мистер Тодд. Земля нас не интересует. Зачем сажать картошку, если мы можем сколотить состояние, не снимая перчаток?

– Здесь для предприимчивого человека возможностей хватает. В этой стране всего так много… Если желаете разбогатеть, отправляйтесь на север. Там есть серебро, медь, селитра, гуано…

– Гуано?

– Птичье дерьмо, – пояснил мореход.

– Я в этом совсем не разбираюсь, мистер Соммерс.

– Джереми, мистера Тодда обогащение не интересует. Его стезя – христианская вера, правильно?

– Протестантская община здесь большая и состоятельная, вам окажут помощь. Приходите завтра ко мне. По средам моя сестра Роза устраивает музыкальные вечера, это хорошая возможность завести знакомства. Я пришлю за вами свой экипаж в пять часов вечера. Получите удовольствие, – пообещал на прощание Джереми.

На следующий день Тодд, освежившись крепким сном без сновидений и долгой ванной, избавившей его от соленой рыбы-прилипалы, присосавшейся к душе, но все еще покачиваясь из-за привычки ходить по палубе корабля, отправился на прогулку в порт.

Тодд не торопясь прошелся по главной улице вдоль моря совсем рядом с берегом, так что долетали соленые брызги, выпил несколько рюмок в кафе и пообедал в рыночной таверне. Джейкоб Тодд покинул Англию зимой, в морозном феврале, пересек бесконечную пустыню из воды и звезд, где стирались из памяти даже воспоминания о былых возлюбленных, а теперь оказался в другом полушарии в начале другой, не менее суровой зимы. Тодд воображал себе Чили жарким и влажным, наподобие Индии, – таковы были, по его мнению, все бедные страны, – но здесь властвовал ледяной ветер, который пробирал путешественника до костей и вздымал вихри из песка пополам с мусором. Тодд несколько раз заблудился на извилистых улочках – он делал поворот за поворотом и в итоге возвращался туда же, где уже проходил. Он поднимался по бесконечным лестницам запутанных переулков, зажатых между свисавшими непонятно откуда домами, благопристойно пытаясь не подглядывать за чужой жизнью через узкие окна. Тодду попадались площади европейского облика, где военные оркестры со сцены под крышей играли для влюбленных, и скромные дворики, вытоптанные ослами. По сторонам центральных улиц росли величественные деревья – их щедро питали ручьи, стекавшие к морю с холмов. В торговой части города присутствие британцев было столь очевидно, что даже воздух как будто напитался запахом других широт. Вывески некоторых магазинов были написаны по-английски, туда заходили соотечественники Джейкоба Тодда, одетые по лондонской моде, с теми же похоронными черными зонтами в руках. Но стоило Тодду чуть отойти от широких улиц, как на него с резкостью пощечины обрушилась бедность; люди здесь выглядели голодными и сонными, Тодд замечал солдат в поношенной форме и нищих у церковных дверей. В полдень колокола всех храмов принялись звонить, люди на улицах остановились, мужчины сняли шляпы, немногочисленные женщины упали на колени, и все без исключения перекрестились. Это зрелище длилось в течение двенадцати ударов, а потом уличная суматоха возобновилась как ни в чем не бывало.

Англичане

Отправленная Соммерсом карета подъехала к отелю с получасовым опозданием. Кучер успел хорошенько принять на грудь, но Джейкобу Тодду выбирать не приходилось. Экипаж двинулся на юг. Днем прошел дождь, он лил целых два часа, и улицы местами сделались непроезжими: лужи и грязь скрывали под собой коварные ямы, способные целиком поглотить беспечную лошадь. По сторонам улицы дожидались дети с упряжками быков – они были готовы вытащить завязшую карету в обмен на монетку, однако кучеру, несмотря на хмельную близорукость, удалось обогнуть все рытвины, и вскоре уже начался подъем на холм. Когда они добрались до Серро-Алегре, где проживала большая часть иностранной общины, город в очередной раз переменил свой облик: хижины и конвентильо[1] остались внизу. Карета остановилась перед особняком внушительных размеров, но с исковерканным обликом: то было чудище с претенциозными башенками и бесполезными лестницами, укрепившееся на неровном склоне и освещенное таким количеством факелов, что ночь была вынуждена отступить. Дверь открыл слуга-индеец в ливрее не по росту – он принял у гостя пальто и шляпу и провел в просторный зал, украшенный мебелью хорошей выделки и несколько театральными занавесями из зеленого бархата; повсюду здесь размещались какие-то безделушки, так что глазам для отдыха не оставалось и сантиметра пустоты. Джейкоб Тодд подумал, что в Чили, как и в Европе, пустая стена считается знаком бедности; свою ошибку он осознал много позже, когда побывал в строгих чилийских домах. Картины висели с наклоном вниз, чтобы удобнее было любоваться, а высокие потолки терялись в сумраке. Большой камин с толстыми поленьями и несколько жаровен с углями распределяли тепло неравномерно, так что ступни леденели, а голову припекало. В зале находилось больше десятка людей, одетых по европейской моде, служанки в униформе сновали с подносами в руках. Братья Джереми и Джон вышли навстречу гостю.

– Я представлю вас Розе, моей сестре, – сказал Джереми и повел Тодда в глубину зала.

И тогда Тодд увидел сидящую справа от камина женщину, которой было суждено разрушить покой его души. Роза Соммерс сразу же ослепила гостя – не столько своей красотой, сколько весельем и уверенностью в себе. В ней не было ничего ни от грубого жизнелюбия капитана Соммерса, ни от нудной выспренности Джереми – Роза вся так и искрилась, как будто всегда была готова взорваться заливистым смехом. А когда она смеялась, вокруг ее глаз возникала сеточка тонких морщин, и это почему-то еще больше влекло к ней Джейкоба Тодда. Он не мог вычислить ее возраст – где-то между двадцатью и тридцатью, – но подумал, что и через десять лет Роза совершенно не переменится, потому что у нее крепкие кости и царственная осанка. На хозяйке салона было абрикосового цвета платье из тафты и никаких украшений, помимо скромных коралловых сережек. Простейшая вежливость требовала, чтобы Тодд только изобразил, что целует протянутую руку, не притрагиваясь губами, но разум его помрачился, и Джейкоб Тодд, сам не зная как, отметился поцелуем. Этот знак внимания оказался столь неожиданным для обоих, что на одно бесконечное мгновение они замерли в нерешительности: Тодд держал ее ладонь, как рукоять шпаги, а она смотрела на отпечаток слюны, не отваживаясь его стереть, чтобы не оскорбить гостя; от неловкости их избавила девочка, одетая как принцесса. Только тогда Джейкоб Тодд пришел в себя, распрямился и краем глаза успел подметить, как братья Соммерс лукаво переглянулись. Тодд как ни в чем не бывало с преувеличенным вниманием обернулся к девочке, решив завоевать ее расположение.

– А это Элиза, наша воспитанница, – сказал Джереми Соммерс.

И тут Джейкоб Тодд допустил вторую бестактность:

– Воспитанница – это что значит?

– Это значит, что я не из их семьи, – спокойно объяснила Элиза, как будто разговаривала с дурачком.

– Правда?

– Если я буду плохо себя вести, меня отправят к монахиням-католичкам.

– Ну что за глупости, Элиза! Не обращайте на нее внимания, мистер Тодд. Детям приходят в голову странные идеи. Разумеется, Элиза – часть нашей семьи, – вмешалась мисс Роза, вставая со стула.

Элиза провела тот день с няней Фресией, готовя ужин. Кухня находилась во дворе, но мисс Роза соединила ее с домом крытым проходом, чтобы не краснеть перед гостями за остывшие или помеченные голубями блюда. Этот домик, почерневший от жира и копоти, был безраздельным царством няни Фресии. Кошки, собаки, гуси и куры вольготно бродили по этому строению из сырого кирпича, дверь в кухню никогда не запиралась; здесь каждую зиму находила пропитание выкормившая Элизу коза, которая дожила до преклонных лет, потому что ее никто не отваживался убить, – это было бы как убийство матери. Элизе нравился запах сырого теста в формах, когда дрожжи, вздыхая, производят свою таинственную работу и рыхлят тесто; нравился запах жженого сахара, которым украшали булки; нравилось, как пахнут куски шоколада, тающие в молоке. По средам перед зваными вечерами две мукамы (девушки-индианки, которые жили в доме и работали за еду) чистили серебро, гладили скатерти и до блеска натирали хрусталь. В полдень кучера отправляли в кондитерскую покупать сладости, приготовленные по рецептам, ревностно хранимым еще с колониальных времен. Няня Фресия пользовалась этой поездкой, чтобы подвесить на конскую упряжь кожаный мешок с парным молоком: мерная рысь взбивала его в сливки.

В три часа дня мисс Роза призывала Элизу в свою комнату – там кучер и слуги устанавливали бронзовую ванну на львиных лапах, мукамы протирали ее простыней и наполняли горячей водой с листьями мяты и розмарина. Роза и Элиза, как два ребенка, плескались в ванне, пока вода не остывала и не возвращались служанки с ворохом одежды: они помогали дамам надевать чулки и туфельки, панталоны до середины бедра, батистовые сорочки, а поверх – широкие юбки с валиками на бедрах, чтобы подчеркнуть стройность талии, потом еще три накрахмаленные юбки, а потом и платье, покрывающее тело целиком, так что на виду оставались только голова и кисти. Мисс Роза надевала еще и корсет из китового уса, такой тесный, что она не могла дышать и поднимать руки выше плеч, не могла сама одеться, не могла согнуться, иначе китовый ус ломался и роговые пластины иглами впивались в тело. То был единственный прием ванны за всю неделю, мероприятие, сопоставимое разве что с субботним мытьем волос, и ванну могли отменить под любым предлогом, поскольку эта процедура считалась опасной для здоровья. В течение недели мисс Роза использовала мыло неохотно, предпочитая тереть себя смоченной в молоке губкой и освежаться eau de toilette[2] с запахом ванили, что, по ее сведениям, во Франции вошло в моду еще при мадам Помпадур; Элиза могла с закрытыми глазами распознать мисс Розу среди множества людей – от той всегда пахло десертом. Когда Роза переступила тридцатилетний рубеж, кожа ее оставалась все такой же прозрачной и тонкой, какой кичатся английские барышни, пока яркий свет и собственное их высокомерие не обращают ее в пергамент. Роза ухаживала за своим телом при помощи розовой и лимонной воды для чистоты кожи, меда из гамамелиса для нежности, ромашки для яркости волос и целого набора экзотических бальзамов и притираний, которые Джон привозил сестре с Дальнего Востока, где, по его словам, живут самые прекрасные на свете женщины. Роза выдумывала фасоны платьев, вдохновляясь лондонскими журналами, а потом сама кроила себе наряды в комнате для рукоделия; талант и интуиция помогали ей обновлять свой гардероб за счет неизменных лент, цветов и перьев, которые служили ей годами, но не устаревали. Роза не пользовалась черным платком, чтобы прикрывать голову, выходя из дому, как это делали чилийки, – этот обычай казался ей вредным заблуждением, она предпочитала короткие плащи и коллекцию шляпок, несмотря на косые взгляды прохожих, которые принимали ее за проститутку.

Мисс Роза, радуясь возможности увидеть новое лицо на еженедельном собрании, простила Тодду дерзкий поцелуй, взяла его под руку и подвела к круглому столу в углу зала. Хозяйка предложила ему на выбор несколько ликеров, но убеждала попробовать ее мистелу – странную смесь из корицы, водки и сахара, которую Тодд осилить не смог и тайком выплеснул в цветочный горшок. Затем мисс Роза представила нового гостя собравшимся: мистер Аппельгрен, мебельный фабрикант, в сопровождении дочери, робкой бесцветной девицы; мадам Кольбер, директриса английской школы для девочек; мистер Эбелинг, владелец лучшего магазина мужских шляп, в сопровождении супруги – та сразу набросилась на Тодда с расспросами об английской королевской семье, как будто речь шла о ее ближайших родственниках. Также были представлены два хирурга, Пейдж и Поэтт.

– Эти джентльмены используют хлороформ, – с восторгом отметила мисс Роза.

– Здесь хлороформ до сих пор в новинку, однако в Европе он произвел революцию в медицине, – пояснил один из врачей.

– Мне кажется, что в Англии это средство широко используется при родах. По-моему, к нему прибегала и королева Виктория? – спросил Тодд, чтобы не молчать, – он ничего не смыслил в хирургии.

– Здешние католики упрямо противятся нововведению. На женщину ведь наложено библейское проклятье, мистер Тодд, она должна рожать в муках.

– Господа, а вам это не кажется несправедливым? Мужское проклятье ведь обязывает трудиться в поте лица своего, но в этом зале, чтобы далеко не ходить, джентльмены зарабатывают на жизнь чужим потом, – высказалась Роза, отчаянно покраснев.

Хирурги вымученно улыбнулись в ответ, а Тодд уже не мог отвести от нее взгляда. Он был готов провести рядом с хозяйкой весь вечер, хотя и помнил, что по правилам хорошего лондонского тона ему предписывалось уйти через полчаса. Тодд заметил, что гости не спешат расходиться, и предположил, что, поскольку здешнее высшее общество весьма немногочисленно, вполне вероятно, еженедельное собрание у Соммерсов было единственным приемом. Из раздумий его вывела мисс Роза, объявившая о начале музыкальной части вечера. Слуги добавили канделябров, так что в зале стало светло, как днем, расставили стулья вокруг фортепиано, виуэлы[3] и арфы, женщины расселись полукругом, стоящие мужчины образовали второй ряд. Пухлощекий господин сел за фортепиано, и из-под рук мясника полилась очаровательная мелодия, а дочь мебельного фабриканта выводила старинную шотландскую балладу таким проникновенным голосом, что Тодд напрочь позабыл о ее внешности испуганной мышки. Директриса женской школы продекламировала героическую поэму (которая могла бы быть и покороче); Роза дуэтом с Джоном исполнила пару озорных куплетов, несмотря на явное неодобрение Джереми, а потом потребовала, чтобы Джейкоб Тодд порадовал их чем-нибудь из своего репертуара. Так гость получил возможность продемонстрировать свой хороший голос.

– Мистер Тодд, да вы настоящая находка! Мы теперь вас не отпустим. Вы приговорены приходить сюда каждую среду! – воскликнула Роза, не обращая внимания на ошарашенный взгляд певца, когда стихли аплодисменты.

Зубы у Тодда слиплись от сахара, а голова кружилась – то ли от восторгов Розы Соммерс, то ли еще и от выпивки вкупе с крепкой кубинской сигарой, выкуренной в компании капитана Соммерса. В этом доме нельзя было отказаться от бокала или предложенного блюда, не рискуя оскорбить хозяев; вскоре Тодд убедился, что в Чили это национальная черта: гостеприимство здесь выражали, заставляя пришедшего пить и есть сверх меры человеческих возможностей. В девять часов объявили о начале ужина, и гости церемонно прошествовали в столовую, где их ждала череда обильных яств и десертов. Около полуночи женщины покинули стол, чтобы продолжить беседу в гостиной, а мужчины остались в столовой курить и пить бренди. И наконец, когда Тодд уже был на грани обморока, гости начали просить свои пальто и экипажи. Эбелинги, которых живо заинтересовала богоугодная миссия Тодда на Огненной Земле, предложили подвезти его до отеля, и тот согласился – настолько его пугала мысль, что по этим кошмарным улицам его в полной темноте повезет пьяный кучер Соммерсов. Поездка показалась Тодду бесконечной; он был не в силах вести беседу, голова его кружилась, а желудок бурлил.

– Моя супруга родилась в Африке, она дочь миссионеров, которые несли свет истинной веры, мистер Тодд; мы понимаем, какое это самопожертвование. И надеемся, что вы не откажете нам в чести помогать вам в вашем благородном деле, – произнес на прощание мистер Эбелинг.

В ту ночь Джейкоб Тодд не мог заснуть: его немилосердно терзал образ Розы Соммерс, и еще до наступления рассвета англичанин принял решение ухаживать за ней по всем правилам. Тодд ничего не знал об этой женщине, но ему было все равно, – быть может, ему на роду написано проиграть пари и добраться до Чили только ради того, чтобы встретить свою будущую жену. Тодд хотел перейти к решительным действиям на следующий же день, вот только он не мог подняться с кровати из-за ужасных болей в желудке. Он сутки пролежал в постели, то теряя сознание, то мучаясь от боли, потом наконец ему удалось собраться с силами, открыть дверь и позвать на помощь. По просьбе своего постояльца управляющий отелем отправил записку Соммерсам, единственным знакомым Тодда в городе, и прислал слугу прибраться в комнате – здесь пахло как в конюшне. Джереми Соммерс появился в отеле в полдень в сопровождении самого известного в Вальпараисо кровопускателя, владевшего зачатками английского; тот, отворив кровь из рук и ног и доведя Тодда до полного изнеможения, объяснил, что все иностранцы, впервые оказавшись в Чили, обязательно заболевают.

– Беспокоиться не о чем: насколько я знаю, умирают далеко не все, – успокоил эскулап.

Он дал Тодду хинин в облатках из рисовой бумаги, но больной не мог ничего проглотить, его выворачивало наизнанку. Тодд бывал в Индии и знал симптомы малярии и других тропических болезней, которые лечат хинином, но его недуг на них нисколечко не походил. Как только ушел кровопускатель, вернулся слуга, сменил белье и заново помыл комнату. Джереми Соммерс оставил координаты врачей, Пейджа и Поэтта, но их вызвать не успели: через два часа в отель явилась женщина внушительных размеров и потребовала, чтобы ее провели к больному. Толстуха держала за руку девочку в платье из синего бархата, в белых туфельках и вышитой цветочками шляпке – ну прямо сказочная фея. Это были няня Фресия и Элиза, их послала Роза Соммерс, не верившая в действенность кровопусканий. Женщины ворвались в комнату с такой уверенностью, что ослабевший Джейкоб Тодд не осмелился возражать. Старшая явилась в качестве целительницы, младшая – в качестве переводчицы.

– Нянюшка говорит, что сейчас снимет с вас пижаму. А я не буду смотреть, – сообщила девочка и отвернулась к стене, а индианка в это время рывком стащила с Тодда одежду и принялась протирать тело водкой.

Женщины положили в постель Тодда горячие кирпичи, укутали его одеялами и с ложечки напоили настойкой горьких трав, подслащенных медом, чтобы унять боль от несварения.

– А теперь нянюшка запоёт вашу болезнь, – предупредила девочка.

– Как это?

– Не пугайтесь, это не больно.

Няня Фресия закрыла глаза и принялась водить руками по его груди и животу, бормоча заклинания на языке мапуче. Джейкоб Тодд почувствовал, как им завладевает неодолимая дремота, и еще прежде, чем женщина закончила петь, он уже спал крепким сном. Только после этого целительницы вышли из комнаты. Тодд проспал восемнадцать часов кряду и проснулся весь в поту. На следующее утро няня Фресия и Элиза вернулись, чтобы заново растереть его тело и влить в Тодда чашку куриного бульона.

– Нянюшка говорит, что вы больше не должны пить воду. Пейте только горячий чай, а фруктов не ешьте, иначе вам снова захочется умереть, – перевела девочка.

Неделю спустя, когда Тодд смог подняться на ноги, он понял, что в таком виде не может показаться на глаза мисс Розе: он похудел на десяток килограммов, осунулся и уже после нескольких шагов начинал задыхаться и валился на стул. Когда Тодд пришел в себя достаточно, чтобы отправить Розе записку с благодарностью за свое спасение и конфеты для няни Фресии и Элизы, он узнал, что женщина вместе с подругой и своей мукамой отправилась в Сантьяго, – а это было опасное путешествие, если учесть плохие дороги и плохой климат. Мисс Роза проделывала этот путь длиной в тридцать четыре лиги[4] раз в год, всегда в начале осени или в разгар весны, – в столице она ходила в театр, слушала хорошую музыку и совершала ежегодные покупки в «Большом японском магазине» с запахом жасмина и газовыми фонарями с плафонами из розового стекла; там она покупала безделушки, которых в Вальпараисо не найдешь. Однако в этот раз у Розы нашлась веская причина для зимней поездки: она собиралась позировать для портрета, в страну приехал знаменитый французский художник Монвуазен – правительство пригласило его для обучения местных живописцев. Маэстро писал только головы, остальное доделывали его помощники; для экономии времени даже кружева приклеивали прямо на полотно, и все-таки, несмотря на эти плутовские ухищрения, не было ничего престижнее, чем портрет за подписью Монвуазена. Джереми Соммерс настоял, что такой же портрет его сестры должен висеть у него в салоне. Картина стоила шесть унций золота и еще по унции за каждую руку, но в этом случае экономить не следовало. «Возможность получить подлинного Монвуазена два раза в жизни не выпадает» – так говорили его клиенты.

– Если денежная сторона вопроса для нас не главное, пусть он напишет меня с тремя руками, – предлагала мисс Роза. – Тогда мой портрет станет его самой известной картиной и в конце концов будет висеть в музее, а не у нас над камином.

Тот год был богат на наводнения, свидетельства о них сохранились в школьных сочинениях и в памяти стариков. Потоп стер с лица земли сотни домов, а когда буря наконец утихла и воды начали отступать, серия подземных толчков, точно Божий топор, покончила с тем, что пощадил ливень. По развалинам шныряли мародеры – они, пользуясь общей сумятицей, грабили дома, и армейским частям было велено казнить застигнутых на месте преступления без суда и следствия, но солдаты, воодушевленные таким жестоким приказом, принялись махать саблями с наслаждением палачей, и приказ пришлось отменить, чтобы оставить в живых невиновных. Джейкоб Тодд, простудой обреченный на затворничество в отеле и все еще слабый после недели желудочных колик, проводил время, уныло слушая беспрестанный звон колоколов, зовущих к покаянию, читая старые газеты и подыскивая партнеров для карточной игры. Тодд предпринял вылазку в аптеку, чтобы купить лекарство для укрепления желудка, но это заведение представляло собой жалкую конуру, заставленную пыльными склянками с синими и зелеными смесями, а приказчик-немец предложил ему масло с ядом скорпиона и спиртовую настойку на червях. И Тодд впервые пожалел, что забрался так далеко от Лондона.

По ночам ему было трудно заснуть то из-за шумного веселья и пьяной ругани под окнами, то из-за похорон, которые устраивали перед рассветом, в три-четыре часа утра. Новое кладбище располагалось на вершине холма, нависавшего над городом. Во время бури в холме возникли промоины, и покойники скатывались по склону, их кости перемешивались, и в этом унизительном состоянии все стали равны. Многие вспоминали, как хорошо было мертвецам десять лет назад, когда людей состоятельных хоронили в церквях, бедняков на улицах, а иноземцев – на берегу. «Вот ведь страна сумасбродов!» – дивился Тодд, повязав на лицо платок, потому что после землетрясения ветер доносил тошнотворную вонь, с которой власти боролись, разжигая большие костры из веток эвкалипта. Как только Тодд почувствовал себя лучше, он выбрался посмотреть на процессии церковных общин. Обычно они не привлекали к себе внимания, потому что из года в год на Страстную неделю все происходило без перемен, но в том году процессии превратились в многолюдные сборища: жители Вальпараисо взывали к Небесам, умоляя прекратить мор. Из церквей выходили колонны богомольцев, впереди шествовали одетые в черное члены братств – они несли на плечах носилки со статуями святых в роскошных облачениях, расшитых золотом и драгоценными камнями. Одна из колонн несла распятого на кресте Иисуса с терновым венцом на шее. Тодду объяснили, что это фигура Кристо-де-Майо[5], специально привезенная из Сантьяго, ведь это самая чудотворная статуя в мире и только она способна влиять на погоду. Двести лет назад мощное землетрясение разрушило столицу страны и полностью уничтожило церковь Святого Августина – уцелел лишь алтарь, в котором стоял этот Христос. Венец соскользнул со лба на шею и до сих пор там и находится, поскольку всякий раз, когда его пробовали водрузить обратно на лоб, земля вновь принималась дрожать.

Процессии собирали множество монахов и монахинь, изможденных постников, молящихся и поющих во всю глотку бедняков, кающихся в грубых балахонах, флагеллантов, бичующих свою голую спину кожаными плетками с острыми металлическими бляхами на концах. К тем, кто валился наземь без сознания, подбегали женщины: богомольцам промывали открытые раны, но, как только страдальцы приходили в себя, их толкали обратно в колонну. Мимо Тодда проходили ряды индейцев, истязающих себя с безумным пылом, и группы музыкантов, играющих религиозные гимны. Рокот жалобных песнопений напоминал бурливый поток, а влажный воздух смердел ладаном и потом. Аристократы устраивали собственные процессии, для шествия одевались роскошно, но во все темное и без украшений, бедняки шли босиком и в лохмотьях; эти колонны встречались на одной площади, но не смешивались и даже не соприкасались. По мере продвижения голоса звучали все громче, а самоистязание становилось все яростнее; прихожане завывали и молили о прощении за грехи: люди были убеждены, что ненастье – это кара за их неправедную жизнь. На покаяние приходили целыми толпами, в церквях не хватало места, и священники рядами высаживались снаружи, принимая исповеди под тентами и зонтами. Это зрелище поразило Тодда; ни в одном из своих путешествий англичанин не видел ничего более странного и пугающего. Ему, привычному к протестантской сдержанности, начинало казаться, что он перенесся в Средние века; лондонские приятели никогда не поверят его рассказам. Даже держась на безопасном расстоянии, он ощущал конвульсии древнего страдающего зверя, собравшегося воедино из плотных людских волн. Тодд не без труда вскарабкался на постамент памятника на маленькой площади перед церковью Богоматери – отсюда открывался хороший обзор. И сразу же почувствовал, что его тянут за штанину; посмотрев вниз, Тодд увидел перепуганную девочку в черном платке, с личиком, перепачканным кровью и слезами. Тодд рывком освободил ногу, но было уже поздно: девочка испачкала его брюки. Англичанин ругнулся и попробовал отогнать ее жестами, потому что не мог вспомнить подходящих испанских слов, но, к его изумлению, малютка на чистом английском языке объяснила, что она потерялась и просит проводить ее домой. Тодд присмотрелся внимательнее.

– Я Элиза Соммерс. Вы меня помните? – сказала девочка.

Воспользовавшись поездкой мисс Розы в Сантьяго, где с нее писали портрет, и частыми отлучками Джереми, который почти не бывал дома, потому что наводнение затопило склады компании, Элиза принялась уговаривать няню Фресию присоединиться к шествию и так долго канючила, что индианка в конце концов уступила. Хозяева запрещали даже упоминать в присутствии девочки о католических и индейских ритуалах, а уж тем более показывать их воспитаннице, но ведь и Фресии страсть как хотелось посмотреть на Кристо-де-Майо, ну хотя бы раз в жизни. «Братьев Соммерс там точно не будет», – заключила индианка. В общем, они тайком вышли из дому, пешком спустились по холму, остановили извозчика, доехали почти до самой площади и присоединились к колонне кающихся индейцев. И все бы прошло так, как и было задумано, если бы в суматохе этого бурного дня Элиза не выпустила руку няни Фресии, а та, заразившись общим возбуждением, ничего и не заметила. Элиза закричала, но голос ее потерялся среди горячих молитв и заунывных барабанов, которыми отбивали ритм члены братств. Элиза побежала, разыскивая нянюшку, но все женщины выглядели одинаково под черными платками, а ноги Элизы скользили на грязной мостовой, залитой воском и кровью. Вскоре колонны соединились в единое скопище, ползущее вперед, как раненый зверь, под гул обезумевших колоколов и рев корабельных сирен. Элиза перепугалась, страх сковал ее мысли, но постепенно она начала приходить в себя и осознавать происходящее. Толпа меж тем успокоилась, все вокруг опустились на колени, а на помост перед церковью вышел сам епископ. Началась месса. Элиза подумала, что сможет вернуться обратно на Серро-Алегре, но боялась, что стемнеет прежде, чем она доберется до дому; она никогда не выходила в город без взрослых и не знала дороги. Тогда девочка решила не двигаться с места, пока не разойдется толпа, и тогда, может быть, няня Фресия ее отыщет. И в это время ей на глаза попался высокий рыжий мужчина, уцепившийся за памятник, и она узнала больного, которого они с нянюшкой приходили лечить. Элиза не раздумывая протиснулась к нему.

– Что ты тут делаешь? Ты ранена? – крикнул мужчина.

– Я потерялась. Можете отвести меня домой?

Джейкоб Тодд своим платком вытер девочке лицо и, наскоро осмотрев, удостоверился, что видимых повреждений нет. Было очевидно, что кровью ее испачкали флагелланты.

– Я отведу тебя в контору к мистеру Соммерсу.

Но девочка умоляла его этого не делать: если дядя Джереми узнает, что она была на процессии, он выгонит нянюшку. Тодд отправился на поиски извозчика, что в этот час было делом непростым, а девочка молча шла рядом, не выпуская его руки. И англичанин впервые почувствовал трепетную нежность к этой маленькой ладошке в своей ладони. Временами он украдкой поглядывал на Элизу, на это милое личико с черными миндалевидными глазами. Наконец им встретилась повозка, запряженная двумя мулами; возница согласился отвезти их наверх за двойную плату сверх обычного. По дороге пассажиры молчали, а уже час спустя Тодд высадил Элизу возле ее дома. Девочка поблагодарила своего спасителя, но войти не пригласила. Тодд смотрел ей вслед: маленькая, хрупкая, с головы до пят укрытая черным платком. И вдруг девочка повернулась, подбежала к Тодду, обвила его шею руками и поцеловала в щеку. «Спасибо», – повторила она. Джейкоб Тодд вернулся в отель на той же повозке. Время от времени он притрагивался к щеке, удивляясь нежному и печальному чувству, которое пробуждала в нем эта девчушка.

Уличные процессии помогли склонить множество прихожан к покаянию, а еще, к удивлению Джейкоба Тодда, они усмирили ливень, заново подтвердив чудотворную репутацию Кристо-де-Майо. Меньше чем за двое суток небо прояснело, и робкое солнце внесло оптимистическую ноту в концерт непрерывных бедствий. Из-за природных катастроф и эпидемий целых девять недель по средам Соммерсы не устраивали званые вечера; и еще несколько недель после возобновления вечеринок Джейкоб Тодд не мог собраться с духом, чтобы намекнуть мисс Розе о своих романтических чувствах. Когда он наконец заговорил, Роза сделала вид, что не расслышала, но настойчивость Тодда заставила ее дать ошеломительный ответ:

– Единственное, что хорошо в замужестве, – это вдовство.

– Даже самый глупый муж всегда к лицу даме, – не растерялся Тодд.

– Только не в моем случае. Мне муж будет только мешать, он не сможет дать мне ничего такого, чего у меня нет без мужа.

– Может быть, детей?

– Ах, мистер Тодд, как вы думаете, сколько мне лет?

– Не больше семнадцати!

– Бросьте насмехаться. По счастью, у меня есть Элиза.

– Я упрямец, мисс Роза, никогда не сдаюсь.

– И я вам благодарна, мистер Тодд. Даме к лицу не муж, а свита ухажеров.

Как бы то ни было, Роза явилась причиной, по которой Тодд задержался в Чили гораздо дольше, чем на три месяца, отведенные на продажу библий. Знакомство с Соммерсами оказалось весьма удачным: благодаря ему перед Тоддом распахнулись двери всех домов богатой иностранной общины, все были готовы оказать приезжему помощь в грядущей религиозной экспедиции на Огненную Землю. Тодд намеревался побольше узнать о патагонских индейцах, однако, бросив сонный взгляд на книжную полку в библиотеке, он понял, что нет никакой разницы – знать или не знать, потому что неведенье в этом вопросе было всеобщей чертой. Достаточно было говорить то, что люди желали услышать, а язык у Тодда был подвешен хорошо. Чтобы реализовать партию библий среди потенциальных чилийских клиентов, Тодду следовало поработать над своим испанским языком, который оставлял желать лучшего. Благодаря двухмесячному пребыванию в Испании и музыкальному слуху он смог овладеть испанским быстрее и лучше, чем многие британцы, приехавшие в Чили еще двадцать лет назад. Поначалу Тодд скрывал свои чересчур либеральные политические убеждения, но вскоре заметил, что на любом публичном мероприятии его забрасывают вопросами и что вокруг него всегда собирается группа любопытных слушателей. Его проповеди аболиционизма, равенства и демократии выводили этих славных людей из спячки, давали мужчинам повод для продолжительных дискуссий, солидным дамам – для испуганных восклицаний, а девицы всегда слушали его затаив дыхание. В целом за Тоддом утвердилась репутация чокнутого, его зажигательные идеи считались забавными, а вот его шуточки по поводу британской королевской семьи пришлись совсем не по вкусу английской общине, для которой королева Виктория, равно как Бог и Империя, были понятиями неприкосновенными. Источником дохода Тодду служила скромная, но не ничтожная рента – она позволяла ему жить вольготно, никогда всерьез не работая, что придавало ему статус джентльмена. Как только стало известно, что Джейкоб Тодд свободен от брачных уз, немало девушек на выданье пытались его заполучить, но после знакомства с Розой Соммерс он не замечал других женщин. Тодд не переставал задаваться вопросом, почему Роза не замужем, и единственный ответ, приходивший в голову этому агностику-рационалисту, был таков: она предназначена ему небом.

– Как долго вы будете меня мучить, мисс Роза? Не боитесь, что мне наскучит вас преследовать? – шутливо интересовался он.

– Вам не наскучит, мистер Тодд. Гоняться за котом гораздо увлекательнее, чем поймать кота, – отвечала Роза.

Красноречие поддельного миссионера было в новинку для английской общины, и, как только стало известно, что Тодд когда-то изучал Святое Писание, ему предоставили возможность для выступления. В городе был маленький англиканский храм, на который католические власти смотрели неодобрительно, но протестанты устраивали собрания еще и в собственных домах. «Да где ж это видано – церковь без богородиц и чертей? Эти гринго – все как один еретики, они не веруют в папу, не умеют молиться, поют во время службы и вообще не причащаются», – ворчала няня Фресия всякий раз, когда наступала очередь Соммерсов устраивать воскресную службу. Тодд подготовился к выступлению: он собирался начать с Исхода евреев из Египта, а потом быстро перевести речь на состояние иммигрантов, которые, подобно библейским иудеям, вынуждены приспосабливаться к жизни в чужих краях, но Джереми Соммерс в начале собрания представил его как миссионера и попросил рассказать об индейцах с Огненной Земли. Джейкоб Тодд не знал в точности, где находится эта земля, не знал, откуда у нее столь волнующее название, но сумел до слез растрогать слушателей историей о трех дикарях, которых британский капитан изловил, чтобы отвезти в Англию. И вот, меньше чем за три года (рассказывал Тодд), эти несчастные, привыкшие жить голышом среди льдов и питаться человеческим мясом, уже носили пристойную одежду, превратились в добрых христиан и усвоили приличное обхождение; они даже не гнушались английской едой. Правда, Тодд не стал добавлять, что, как только индейцев вернули на родину, они тотчас же вернулись к своим прежним привычкам, как будто в их жизни не было ни Англии, ни Слова Божьего. По предложению Джереми Соммерса тотчас же был организован сбор средств на распространение истинной веры, и дело пошло так успешно, что уже на следующий день Джейкоб Тодд смог открыть счет в филиале лондонского банка в Вальпараисо. Счет еженедельно пополнялся пожертвованиями чилийских протестантов, сумма росла несмотря даже на частые списания по инициативе Тодда, который пользовался счетом для покрытия собственных расходов, когда ему не хватало ренты. Чем больше поступало денег, тем круче громоздились препятствия и предлоги, по которым евангелическая миссия откладывалась. Так прошло два года.

Джейкоб Тодд обустроился в Вальпараисо и в итоге стал чувствовать себя как дома, словно там и родился. У чилийцев и англичан обнаружились кое-какие общие черты: любые дела решались через посредников и доверенных лиц; все были до нелепости привязаны к традициям, национальным символам и привычному ходу вещей; все почитали себя индивидуалистами и врагами показухи, которая считалась уделом выскочек; чилийцы, как и англичане, казались любезными и сдержанными, но были способны на жестокие поступки. Однако, в отличие от англичан, здешние жители чурались эксцентричности и ничего так не боялись, как оказаться в смешном положении. «Если бы я еще и правильно говорил по-испански, здесь был бы мой дом», – думал Джейкоб Тодд. Он проживал на пансионе у английской вдовы, кошатницы и хлебосолки, – ее пирожки славились на весь порт. Тодд спал с четырьмя котами на постели (это была его лучшая компания за всю жизнь) и каждое утро завтракал восхитительными пирожками. Он поддерживал отношения с чилийцами разных званий, от самых бедных, которых встречал, бродя по кварталам, прилегавшим к порту, до представителей высшего общества. Джереми Соммерс представил Тодда в клубе «Уньон», и его приняли в качестве приглашенного члена. Такой привилегией могли гордиться только иностранцы, имеющие особую значимость для чилийского общества: клуб «Уньон» представлял собой союз землевладельцев и консервативных политиков, там входящего оценивали по фамилии. Двери домов открывались перед Тоддом благодаря его ловкому обхождению с картами и костями: англичанин проигрывал до того элегантно, что мало кто мог подсчитать, сколько же он выигрывает. Так он свел дружбу с Агустином дель Валье, владельцем плодородных угодий вокруг Вальпараисо и овечьих пастбищ на юге, где Агустин никогда не бывал, потому что там на него трудились выписанные из Шотландии управляющие. Это новое знакомство позволило Тодду стать гостем в мрачных особняках чилийских аристократических семейств, квадратных темных зданиях с большими полупустыми комнатами, отделанными без изысков, с тяжелой мебелью, похоронными канделябрами, с собранием кровоточивых распятий, гипсовых богородиц и святых, одетых по моде старой испанской аристократии. То были дома, закрытые для улицы и повернутые внутрь, дома с высокими железными решетками, неудобные и грубые, зато с прохладными галереями и внутренними двориками, где росли розы, жасмин и апельсины.

В разгар весны Агустин дель Валье пригласил семейство Соммерс и Джейкоба Тодда в одно из своих поместий. Путешествие превратилось в кошмар: всаднику потребовалось бы на дорогу четыре-пять часов, но караван с семьей и гостями отправился в путь на заре, а до усадьбы добрался уже затемно. Дель Валье разъезжали по стране в запряженных волами повозках, на которые водружали столы и плюшевые диваны. Дальше следовали вереницы мулов с багажом и конные слуги, вооруженные старинными мушкетами для защиты от разбойников, которые поджидали в засаде на склонах холмов. К раздражающей медлительности животных добавлялись рытвины, в которых застревали повозки, и регулярные привалы: слуги разносили еду в корзинах, а над корзинами вились тучи мух. Тодд совершенно не разбирался в земледелии, но хватало и беглого взгляда, чтобы понять, что на этих плодородных землях все произрастает в изобилии: фрукты падали с веток, гнили под деревьями, и никто не утруждался их собирать. Образ жизни в усадьбе ничем не отличался от того, который Тодд наблюдал в Испании: быт многочисленных членов семьи регламентировался запутанными узами кровного родства и жестким кодексом чести. Хозяин дома был владетельный патриарх, феодал, который держал в кулаке судьбы своих потомков, а сам гордился, что может проследить свою родословную вплоть до первых конкистадоров. «Мои прапрадеды, – рассказывал дон Агустин, – прошагали больше тысячи километров, не вылезая из тяжелых железных доспехов, преодолели горы, реки и самую жаркую в мире пустыню, чтобы основать город Сантьяго». В кругу своих близких этот человек почитался символом строгости и добропорядочности, однако за пределами этого круга он был известен как отпетый сукин сын. Он имел целый выводок внебрачных детей и дурную репутацию человека, убившего нескольких пеонов[6] во время приступов своей легендарной ярости, впрочем эти убийства, как и другие прегрешения главы семейства, никогда не обсуждались на публике. Его супруге было немногим больше сорока, но она выглядела как старуха, тряслась и ходила опустив голову, всегда носила траур по детям, умершим еще во младенчестве, задыхалась под бременем корсета, религии и мужа, который выпал ей на долю. Сыновья делили свое праздное существование между прогулками, мессами, сиестой, игрой и попойками, а дочери загадочными нимфами скользили по комнатам и садам, под шелест нижних юбок и всегда под бдительным надзором дуэний. Их с детства приучали к жизни, исполненной добродетели, веры и самоотречения, их уделом был достойный брак и материнство.

В деревне гости полюбовались на корриду, даже отдаленно не походившую на блистательную драму о мужестве и смерти, которую Джейкоб Тодд видел в Испании; не было ни роскошных костюмов, ни страсти, похвальбы и славы – лишь толкотня пьяных наглецов, донимавших животное пиками и оскорблениями; бычьи рога сшибали их в пыль под дружную брань и хохот. Самый опасный элемент корриды состоял в том, чтобы прогнать с арены разъяренного и израненного, но все-таки живого зверя. Тодд порадовался, что быка не обрекали на самое низкое бесчестье – публичную казнь: его славному английскому сердцу гибель тореро была любезнее, чем гибель быка. Вечерами мужчины играли в тресильо и рокамбор; им, как монаршим особам, прислуживала целая армия покорных смуглокожих слуг, не поднимавших глаз от пола, а голос – выше полушепота. Они не были рабами, но вели себя как рабы. Платой за труд им служило покровительство хозяина, кров над головой и часть урожая; по закону они были свободными людьми, но оставались при хозяине, несмотря на всю его жестокость и на кабальные условия труда, потому что им некуда было уходить. Рабство отменили больше десяти лет назад, после этого почти ничего не изменилось. Завозить в эти края африканцев никогда не было делом рентабельным, поскольку в Чили нет больших плантаций, но никто не вспоминал ни об участи индейцев, изгнанных с земель и доведенных до нищеты, ни о батраках, которых продавали или получали в наследство вместе с землей, точно скот. Не вспоминали и о крупных партиях китайских и полинезийских рабов, которых отправляли на острова Чинча, где имелись богатые залежи гуано. Если эти люди пропадали без вести, никаких проблем не возникало: закон запрещал рабство только на суше, о море не говорилось ни слова. Пока мужчины развлекались игрой в карты, мисс Роза самым достойным образом скучала в компании сеньоры дель Валье и ее многочисленных дочерей. Зато Элиза развлекалась, скача по полям вместе с Паулиной, единственной дочерью Агустина дель Валье, начисто лишенной жеманства, характерного для женщин из этой семьи. Паулина была на несколько лет старше Элизы, но в тот день они веселились на пару, как ровесницы, подставляя лицо солнцу, волосы ветру, подстегивая лошадей.

Барышни

Элиза Соммерс была худенькая и невысокая, с изящным лицом, похожим на рисунок тушью. В 1845 году, когда ей было тринадцать лет и появились первые намеки на грудь и талию, Элиза все равно казалась девчонкой, но движения ее уже были отмечены грацией, и эта черта навсегда определит ее красоту. Под строгим надзором мисс Розы, которая добивалась хорошей осанки, привязывая к спине воспитанницы железную палку во время нескончаемых занятий фортепиано и вышивкой, позвоночник девушки приобрел прямизну копья. Элиза так и не стала высокой и сохранила обманчиво-детский облик, что впоследствии не раз спасало ей жизнь. В глубине души Элиза оставалась совсем еще ребенком, так что и в отроческие годы продолжала спать, свернувшись калачиком в той же детской кроватке, в окружении своих кукол и посасывая палец. Девочка копировала равнодушную манеру Джереми Соммерса, потому что считала ее признаком внутренней силы. С годами Элизе надоело изображать скуку, но воспитание помогало ей обуздывать свой характер. Она участвовала в домашних работах наравне со слугами: в один день готовила хлеб, в другой молола маис, потом выносила матрасы на просушку или кипятила белье. А еще она часами просиживала за занавеской в гостиной, жадно глотая книги из библиотеки Джереми Соммерса, любовные романы мисс Розы, старые газеты и вообще любое чтиво, которое только попадалось, каким бы случайным оно ни было. Элиза уговорила Джейкоба Тодда подарить ей одну из испанских библий и с величайшим терпением старалась в ней разобраться, ведь все ее обучение проходило на английском языке. Девочка погружалась в Ветхий Завет, с болезненным упоением читая о пороках и страстях царей, соблазнявших чужих жен, о пророках, каравших людей ужасными молниями, об отцах, зачинавших детей с собственными дочерями. В каморке, куда сваливали всякую рухлядь, Элиза нашла карты, путевые дневники и навигационные журналы дяди Джона – они помогли ей уточнить границы мира. Наставники, которых нанимала мисс Роза, обучили девочку французскому, Закону Божьему, истории, географии и зачаткам латыни – и это было больше, чем давали в лучших женских школах столицы, где, в сущности, учили только молитвам и хорошим манерам. Беспорядочное чтение и рассказы капитана Соммерса давали простор воображению Элизы. Этот дядя-мореход всегда появлялся в доме с грузом подарков и будоражил фантазию девочки невероятными историями о черных царях на тронах из чистого золота, о малайских пиратах, собирающих человеческие глаза в перламутровые шкатулки, о принцессах, которых сжигают на похоронных кострах их престарелых мужей. Каждый раз, когда Джон снова появлялся в их доме, откладывались любые дела, включая и школьные задания Элизы, и уроки фортепиано. Весь ее год проходил в ожидании Джона за втыканием булавок в карту, в мыслях об океанских широтах, которые бороздил его парусник. Элиза мало общалась с детьми своего возраста, она росла в замкнутом мире, в доме своих приемных родителей, с иллюзорным чувством, будто они живут не в Чили, а где-то в Англии. Джереми Соммерс все заказывал по каталогу, от мыла до туфель, легко одевался зимой и носил пальто летом, потому что жизнью его управлял календарь Северного полушария. Девочка внимательно слушала и наблюдала; нрав у нее был веселый и независимый, она никогда не просила помощи и обладала редким талантом становиться невидимой для окружающих, теряясь на фоне мебели, штор и цветов на обоях. В то утро, когда Элиза проснулась в ночной рубашке, испачканной чем-то красным, она побежала к мисс Розе, чтобы сообщить, что у нее внизу открылась кровавая рана.

– Ни с кем об этом не разговаривай, это сугубо личное дело. Теперь ты женщина и должна вести себя подобающим образом, детские шалости закончились. Тебе пора отправляться в женскую школу мадам Кольбер.

Только в этом и состояло объяснение ее приемной матери; все это мисс Роза произнесла стремительно, не глядя на Элизу, доставая из шкафа салфетки, изготовленные ею собственноручно из полотенца.

– Вот ты и попала, девочка, у тебя все тело переменяется, и в голове у тебя будет туман, и любой мужчина сможет сделать с тобой все, что ему заблагорассудится, – чуть позже предупредила няня Фресия, от которой Элиза не могла утаить такую новость.

Индианка знала травки, способные навсегда прекратить менструальные кровотечения, но остерегалась их использовать из страха перед хозяевами. Элиза восприняла ее слова всерьез и решила держаться начеку, чтобы не дать предсказаниям осуществиться. Девушка туго перебинтовала верхнюю часть туловища шелковым поясом, посчитав, что раз уж этот метод китаянки веками использовали для уменьшения ступней (об этом рассказывал дядя Джон), то и ей он поможет, чтобы грудь не выросла. А еще Элиза приняла решение писать: она много лет видела, как мисс Роза что-то записывает в своих тетрадях, и теперь поняла, что это такой способ бороться с туманом в голове. Что же до последней части пророчества – любой мужчина теперь волен делать с ней все, что ни пожелает, – на нее Элиза обратила куда меньше внимания просто потому, что не могла представить, что в будущем ее ожидают какие-то мужчины. Ведь ее окружали люди старые, как минимум двадцати лет от роду; в мире начисто отсутствовали существа мужского пола, принадлежащие к одному с ней поколению. Двое мужчин, которые могли бы ей понравиться в роли супруга, капитан Джон Соммерс и Джейкоб Тодд, были вне пределов досягаемости, поскольку первый приходился ей дядей, а второй был влюблен в мисс Розу, и об этом было известно всему Вальпараисо.

Много лет спустя, вспоминая свое детство и юность, Элиза думала, что мисс Роза и мистер Тодд могли бы составить хорошую пару: она бы сгладила его резкость, а он избавил бы ее от скуки; но дела приняли совсем иной оборот. По прошествии долгого времени, когда оба уже поседеют и многолетнее одиночество станет для них привычным, они при странных обстоятельствах снова встретятся в Калифорнии, и тогда он снова примется отчаянно за ней ухаживать, а она все так же решительно будет его отвергать. Но все это случится гораздо позднее.

Джейкоб Тодд не упускал ни единой возможности пообщаться с Соммерсами: на званых вечерах не было гостя более пунктуального и постоянного, более внимательного, когда мисс Роза выводила свои звонкие трели, более смешливого в ответ на ее шуточки – не исключая и довольно жестокие шпильки в адрес самого Тодда. Роза была натура противоречивая – но разве и он не таков? Разве он сам не атеист, продающий библии и дурачащий людей сказочкой о евангелической миссии? Тодд до сих пор недоумевал, отчего такая привлекательная женщина не вышла замуж, ведь одинокая дама в ее возрасте не имеет ни будущего, ни места в обществе. Среди иностранцев ходили слухи о какой-то скандальной истории, случившейся в Англии много лет назад, – это могло объяснить появление Розы в Чили в роли экономки брата, – но Тодд не желал выяснять подробности, предпочитая загадку истине, которую, возможно, он бы не смог вынести. «Прошлое – это не так уж и важно», – повторял себе Тодд. Одна маленькая ошибка, одно незначительное прегрешение против благопристойности – и этого было достаточно, чтобы запятнать репутацию женщины и помешать ей заключить достойный брак. Тодд отдал бы годы своей будущей жизни в обмен на взаимность, но Роза не уступала его осаде и в то же время не лишала надежды: ей доставляло удовольствие то потакать ему и приближать к себе, то неожиданно отталкивать.

– У этого мистера Тодда странные идеи, лошадиные зубы и потные руки, он того и гляди накличет на нас беду. Я никогда за него не выйду, даже окажись он последним холостяком на земле, – со смехом признавалась мисс Роза Элизе.

Девушке такая характеристика пришлась совсем не по вкусу. Она чувствовала себя в долгу перед Джейкобом Тоддом, и не только за спасение во время религиозной процессии, но и за то, что он ни словом не обмолвился о том происшествии, как будто ничего и не было. Ей нравился этот странный чужеземец: от него пахло большим псом, как и от дяди Джона. Это приятное ощущение превратилось в неподдельную нежность, когда Элиза, спрятавшись в гостиной за тяжелой портьерой зеленого бархата, подслушала разговор Тодда с Джереми Соммерсом.

– Джейкоб, я должен принять решение касательно Элизы. Она не имеет ни малейшего представления о своем положении в обществе. Люди начинают задавать вопросы, а Элиза определенно воображает себе такое будущее, какого у нее не может быть. Нет ничего опаснее, чем демон фантазии, затаившийся в женской душе.

– Не преувеличивайте, мой друг. Элиза пока еще девчоночка, но умная, и, я уверен, она отыщет свое место.

– Ум для женщины – только помеха. Роза собралась отправить ее в женскую школу мадам Кольбер, но я не сторонник излишнего образования для девушек, от этого они становятся неуправляемыми. Каждый на своем месте – вот мой девиз.

– Мир меняется, Джереми. В Соединенных Штатах свободные люди равны перед законом. Деление на классы отменено.

– Мы говорим о женщинах, а не о мужчинах. К тому же Соединенные Штаты – это страна торговцев и переселенцев, без традиций, без исторической памяти. Равенства в принципе не существует, даже среди животных, а уж тем более в Чили.

– Джереми, мы здесь иностранцы, хоть и научились болтать по-испански. Какое нам дело до классов испанского общества? Нам никогда не стать частью этой страны…

– Мы должны подавать хороший пример. Если мы, британцы, не сможем поддерживать порядок в собственном доме, чего же ждать от остальных?

– Элиза выросла в этой семье. Не думаю, что мисс Роза захочет ломать этот порядок лишь потому, что девочка подрастает.

И так все и вышло. Роза ополчилась на брата полным набором своих заболеваний. Сначала пришли колики, затем появилась отчаянная мигрень, от которой Роза в одночасье ослепла. На несколько дней дом погрузился в оцепенение: шторы задернули, все ходили на цыпочках и говорили шепотом. На кухне перестали готовить, потому что запах еды ухудшал состояние больной. Джереми Соммерс обедал в клубе и возвращался домой с растерянным и робким видом посетителя больницы. Необъяснимая слепота и всевозможные недомогания сестры вкупе с угрюмым молчанием слуг подтачивали его непреклонность. А в довершение всего няня Фресия, загадочным образом узнавшая о спорах брата и сестры, превратилась в вернейшую союзницу своей хозяйки. Джереми Соммерс считал себя человеком образованным и прагматичным и полагал, что уж его-то не запугать суевериями какой-то старой индейской ведьмы, но, когда няня Фресия начала жечь черные свечи и шалфей под предлогом борьбы с москитами и по всему дому пошли клубы дыма, он в страхе и негодовании заперся у себя в библиотеке. Ночами Джереми слышал, как старуха шаркает босыми ногами под дверью его спальни, вполголоса выпевая заговоры и проклятья. В среду, когда Джереми обнаружил в бутылке бренди мертвую ящерицу, он понял, что наступила пора решительных действий. Он впервые постучал в комнату своей сестры и был допущен в это святилище женских тайн, о существовании которого он ранее догадывался, но предпочитал там не появляться. Ему равным образом были неведомы комната для рукоделия, кухня, прачечная, темные мансардные каморки, где спали слуги, и хижина няни Фресии в глубине двора; мир Джереми Соммерса составляли гостиные, библиотека с полками из полированного черного дерева и его коллекцией охотничьих гравюр, бильярдная с роскошным резным столом, его спальня, оборудованная со спартанской неприхотливостью, и маленькая комнатка с итальянским кафелем, служившая Джереми личной уборной, – он мечтал когда-нибудь там все переоборудовать, установив современный унитаз, как на картинках американских каталогов, поскольку вычитал, что система тазиков и ведер для сбора человеческих экскрементов с целью дальнейшего их использования в качестве удобрений является источником эпидемий. Глаза Соммерса не привыкли к полумраку, а голова туманилась от смешанного запаха лекарств и вездесущей ванили. Очертания Розы едва угадывались в сумраке постели: поблекшая и страдающая, она лежала на спине без подушки, сложив руки на груди, точно репетируя близкую смерть. Стоящая рядом Элиза отжимала платок, смоченный зеленым чаем, чтобы положить Розе компресс на глаза.

– Оставь нас вдвоем, девочка, – велел Джереми, садясь на стул возле кровати.

Элиза изящно поклонилась и вышла; она знала наперечет все слабые места этого дома, поэтому, приложив ухо к тонкой перегородке между комнатами, смогла подслушать весь разговор, а затем пересказать его няне и записать в дневнике.

– Ну полно, Роза. Мы не можем продолжать эту войну. Давай договариваться. Чего ты хочешь? – спросил Джереми, заранее обрекая себя на поражение.

– Я ничего не хочу, Джереми… – чуть слышно прошептала Роза.

– Элизу никогда не примут в школу мадам Кольбер. Туда поступают только барышни из высшего общества, из известных домов. Все знают, что Элиза подкидыш.

– Ее возьмут, это я беру на себя! – выкрикнула Роза с неожиданной для умирающего человека страстью.

– Ну послушай, сестра, Элиза не нуждается в дальнейшем развитии. Она должна обучиться какому-нибудь ремеслу, чтобы зарабатывать на жизнь. Что с нею будет, когда мы с тобой больше не сможем о ней заботиться?

– Имея образование, она легко выйдет замуж, – ответила Роза, сбрасывая на пол чайный компресс и усаживаясь на постели.

– Элиза не такая уж красавица, Роза.

– Джереми, ты просто не присматривался. Девочка хорошеет день ото дня, она будет прелестна, можешь мне поверить. В претендентах недостатка не будет!

– У сироты и бесприданницы?

– У нее будет приданое! – воскликнула Роза, на ощупь выбираясь из постели и делая первые шаги – слепая, босоногая, непричесанная.

– Как это – приданое? Мы никогда это не обсуждали…

– Потому что момент еще не настал, Джереми. Девушке на выданье требуются драгоценности, запас разнообразного белья на несколько лет вперед и все необходимое для ее будущего дома, а еще немалая сумма денег, которая позволит молодоженам начать какое-нибудь дело.

– А могу я узнать, каков будет вклад жениха?

– За женихом – дом и обязанность содержать супругу до скончания дней. Как бы то ни было, Элиза станет девушкой на выданье только через несколько лет, и к этому времени у нее будет приданое. Об этом позаботимся мы с Джоном, у тебя не попросим ни реала, но сейчас не стоит терять время на разговоры о будущем. Ты должен относиться к Элизе как к своей дочери.

– Она не моя дочь, Роза.

– Тогда относись к ней как к моей дочери. По крайней мере на это ты согласен?

– Да, согласен, – уступил Джереми.

Чайные компрессы оказались чудотворными. Больная полностью исцелилась, через двое суток она вновь обрела и зрение, и цветущий вид. Роза окружила своего брата самой нежной заботой: никогда еще сестра не была с ним так обходительна и улыбчива. Дом вернулся к нормальному ритму жизни, из кухни в столовую снова стали поступать знаменитые креольские кушанья няни Фресии, замешенные Элизой душистые хлебцы и изысканные пирожные, которыми так славился гостеприимный дом Соммерсов. С этого момента мисс Роза решительным образом исправила все ошибки, допущенные ею в обхождении с Элизой, и с материнской заботливостью, никогда доселе не проявлявшейся, принялась готовить девушку к школе, одновременно разрабатывая планы долгосрочной осады мадам Кольбер. Роза решила, что Элиза получит хорошее образование, приданое и репутацию красавицы, пускай даже не являясь таковой, ибо считала, что красота – это вопрос стиля. Любая женщина, которая будет подавать себя с горделивой уверенностью в своей красоте, в конце концов всех заставит поверить, что она на самом деле прекрасна, утверждала мисс Роза. А первым шагом к обретению независимости для Элизы станет хороший брак, ведь у девушки, в отличие от самой мисс Розы, нет старшего брата, за которым можно спрятаться как за стеной. Для себя Роза не видела в замужестве никаких преимуществ и считала, что жена является собственностью мужа и у нее куда меньше прав, чем у слуги или ребенка; однако, с другой стороны, одинокая женщина без средств подвергается куда более страшным опасностям. Замужняя женщина, обладая хитростью, по крайней мере способна управлять своим мужем, а при известном везении может еще и рано овдоветь…

– Элиза, я бы с радостью отдала половину своей жизни, чтобы обладать мужской свободой. Но мы женщины, и с этим ничего не поделаешь. Единственное, что нам остается, – это извлекать выгоду из той малости, какая у нас есть.

Роза не сказала приемной дочери, что в тот единственный раз, когда она попыталась отправиться в свободный полет, она сразу же расквасила нос о суровую реальность, – не сказала, потому что не хотела заронить в душу девушки крамольные идеи. Роза была полна решимости обеспечить для нее лучший жребий, обучить ее науке притворства, манипуляций и уловок, потому что такие средства полезнее наивности – в этом Роза не сомневалась. Она запиралась с Элизой на три часа по утрам и еще на три часа по вечерам, чтобы штудировать доставляемые из Англии учебники; Роза уделяла особое внимание занятиям с преподавателем французского, потому что этим языком должна владеть любая воспитанная барышня. В оставшееся время Роза пристально следила за каждым стежком Элизы, готовившей себе приданое – простыни, скатерти, салфетки и нижнее белье; по завершении вышивки все это оборачивали полотном, прокладывали лавандой и закрывали в сундуки. Каждые три месяца содержимое сундуков извлекали на свет и вывешивали на солнце, предупреждая таким образом губительное воздействие сырости и моли в течение лет, остающихся до выхода Элизы замуж. Роза приобрела шкатулку для драгоценностей, которые войдут в приданое, и поручила Джону наполнять ее подарками из дальних путешествий. В шкатулке копились индийские сапфиры, бразильские изумруды и аметисты, ожерелья и браслеты из венецианского золота; там даже лежала маленькая бриллиантовая заколка. Джереми Соммерс не вдавался в подробности и предпочитал не знать, каким образом брат и сестра финансируют это неслыханное предприятие.

Уроки фортепиано – теперь с прибывшим из Бельгии учителем, который хлестал линейкой по непослушным пальцам своих учеников, – превратились для Элизы в ежедневную пытку. А еще девушка посещала академию бальных танцев, и по наущению преподавателя академии мисс Роза заставляла Элизу часами ходить с книгой на голове, чтобы выработать прямую осанку. Элиза делала все уроки, сидела за фортепиано и ходила прямая как свечка с книгой на голове, но по ночам босиком проскальзывала во двор для слуг, и рассвет нередко заставал ее спящей на тюфяке в обнимку с няней Фресией.

Через два года после наводнения все переменилось к лучшему: страна наслаждалась хорошим климатом, политической стабильностью и экономическим благосостоянием. Чилийцы совсем потеряли покой: они привыкли терпеть лишения, и великое процветание воспринималось как предвестье еще более великой беды. Ко всему прочему на севере обнаружили богатые залежи золота и серебра. Во время конкисты, когда испанцы бродили по Америке в поисках этих металлов и забирали все, что находили по пути, Чили считали задницей мира, потому что в сравнении с богатством остальной части континента этому краю было почти нечего предложить. Тяжелый переход через исполинские горы и безжизненную северную пустошь изгонял из сердец конкистадоров всякую страсть к наживе, а если что и оставалось, то встречи с неистовыми индейцами быстро заставляли испанцев пожалеть о своей алчности. Нищие, изможденные командиры проклинали эту землю, где им не оставалось ничего иного, кроме как водрузить свои знамена и умереть, – ведь бесславное возвращение было еще хуже. Богатые жилы, оставшиеся невидимыми для жадных взоров испанских солдат, но появившиеся словно по волшебству спустя триста лет, стали нежданной наградой для их потомков. Многие внезапно разбогатели, в промышленности и торговле тоже появился шанс сколотить состояние. Старая земельная аристократия, веками стоявшая у руля, ощутила угрозу для своих привилегий, а презрение к новоиспеченным богатеям сделалось знаком особой гордости.

Один из таких нуворишей влюбился в Паулину, старшую дочь Агустина дель Валье. Звали этого человека Фелисиано Родригес де Санта-Крус, он в считаные годы нажил капитал благодаря золотой жиле, которую разрабатывал на пару со своим братом. О происхождении их было известно немного, разве только ходили слухи, что предки их были обращенными евреями, а звучную христианскую фамилию взяли, чтобы обмануть инквизицию, и этого обстоятельства было более чем достаточно, чтобы высокомерная семья дель Валье дала Фелисиано решительную отставку. Джейкоб Тодд выделял Паулину из пяти дочерей дель Валье, потому что она своим дерзким веселым характером напоминала ему Розу. Девушка не стеснялась смеяться в открытую, что было совсем не похоже на улыбочки сестер, спрятанные за веерами и мантильями. Узнав, что отец семейства намерен заточить дочь в монастырь, дабы уберечь от любви, Джейкоб Тодд, позабыв всякую осторожность, решил помочь бедняжке. Прежде чем Паулину увезли из дома, англичанину удалось обмануть бдительность дуэний и обменяться с девушкой несколькими фразами наедине. Понимая, что времени на объяснения нет, Паулина вытащила из-под корсажа письмо, которое столько раз сгибали и перегибали, что оно уже походило на булыжник, и попросила доставить его возлюбленному. На следующий день отец отправил Паулину в долгое путешествие по ужасным дорогам – конечной целью был южный город Консепсьон на границе индейских резерваций: тамошние монахини сумеют вернуть заблудшей овце рассудок при помощи молитв и постов, а чтобы в зародыше пресечь мысли о бунте или бегстве, отец приказал обрить ей голову. Мать подобрала косы, уложила их в вышитый батистовый платок и отнесла в качестве подарка в церковь Богоматери, чтобы прихожанки сделали из волос парики для святых. А между тем Тодд не только сумел доставить письмо по назначению, но и выяснил у братьев Паулины точное местонахождение монастыря и передал эти сведения безутешному Фелисиано Родригесу де Санта-Крус. Благодарный влюбленный достал свои карманные часы на золотой цепочке и попытался вручить их вестнику его любви, но оскорбленный Тодд отказался.

– Не знаю, как расплатиться с вами за то, что вы сделали, – бормотал Фелисиано.

– А это и не нужно.

Какое-то время Джейкоб Тодд ничего не слышал о несчастной паре, однако два месяца спустя пикантная история о побеге барышни сделалась лакомым блюдом на всех светских сборищах, и даже спесивый Агустин дель Валье не смог помешать добавлению все новых живописных деталей, выставляющих его в смешном свете. Еще через несколько месяцев Паулина пересказала Джейкобу Тодду свою версию событий: в начале июня, в один из тех зимних вечеров, когда накрапывает дождик и рано темнеет, ей удалось обмануть бдительность сторожей и выбраться из монастыря в одежде послушницы, прихватив с собой серебряные канделябры с главного алтаря. Благодаря посредничеству Тодда к тому времени Фелисиано Родригес де Санта-Крус уже находился на юге и вел с Паулиной тайную переписку, дожидаясь подходящего момента для встречи. В тот вечер Фелисиано поджидал беглянку поблизости от монастыря; он не сразу узнал свою возлюбленную в бритой послушнице, которая рухнула без сил в его объятия, не выпуская из рук канделябров.

– Не смотри на меня так, дорогой, волосы отрастут, – сказала Паулина и пылко поцеловала его в губы.

Фелисиано отвез девушку обратно в Вальпараисо в закрытой повозке и временно разместил в доме своей вдовой матери (это было самое приличное убежище, которое он сумел придумать); он был намерен защищать честь своей дамы до последнего, хотя и понимал, что их имена все равно будут запятнаны скандалом. Первым порывом Агустина дель Валье было вызвать соблазнителя на дуэль, но оказалось, что тот отправился по торговым делам в Сантьяго. Тогда Агустин решил отыскать свою дочь с помощью ее братьев и кузенов, вооруженных и готовых отомстить за поруганную честь семьи, а мать и сестры в это время хором молились с четками в руках за сбившуюся с пути истинного девицу. Дядя-епископ, который и присоветовал отправить Паулину в монастырь, теперь пытался образумить горячие головы, но отважным мачо было уже не до проповедей доброго христианина. Отъезд Фелисиано был частью плана, разработанного его братом и Джейкобом Тоддом. Фелисиано тихо отбыл в столицу, предоставив своим сообщникам действовать в Вальпараисо: они разместили в либеральной газете объявление о пропаже сеньориты Паулины дель Валье – а ведь семья пропавшей всеми силами пыталась скрыть эту новость. Огласка в прессе спасла влюбленным жизнь.

Агустин дель Валье наконец признал, что времена уже не те, чтобы бросать вызов закону, и что открытая свадебная церемония в большей степени будет способствовать очищению имени благородного семейства, чем двойное убийство. Сначала были обговорены условия вынужденного мира, а еще через неделю, когда все было готово, вернулся Фелисиано. Беглецы нанесли визит в особняк дель Валье в сопровождении брата жениха, адвоката и епископа. Джейкоб Тодд благоразумно воздержался от посещения. Паулина была одета в платье самого простого фасона, но, когда девушка сняла платок, домашние увидели на ее голове дерзкую царственную диадему. Девушка шла под руку со своей будущей свекровью, готовой подтвердить непорочность невесты, но до этого дело не дошло. Семья меньше всего желала увидеть в газетах очередную скандальную новость, поэтому Агустину дель Валье оставалось только принять под своим кровом дочь-бунтовщицу и нежелательного претендента на ее руку. Агустин встретил их в окружении сыновей и племянников в столовой, превращенной по этому случаю в зал трибунала, а женщины семьи дель Валье, собравшиеся на другой стороне дома, узнавали о происходящем через служанок, которые подслушивали под дверью и бегали к хозяйкам, передавая каждое слово. Они рассказали, что Паулина явилась с целой грудой бриллиантов на коротко стриженной, как у тифозной, голове, предстала перед отцом без лишней скромности и страха и объявила, что канделябры до сих пор при ней и что она забрала их, единственно чтобы позлить монахинь. Агустин дель Валье схватился за хлыст для верховой езды, но жених выступил вперед, готовый принять наказание на себя. И тогда в дело вмешался сам епископ, крайне утомленный, но все равно облеченный полнотой власти; он привел неопровержимый аргумент: свадьба не заставит сплетников умолкнуть, если новобрачные явятся со следами побоев на лице.

– Распорядитесь, чтобы нам принесли по чашечке шоколада, Агустин, давайте сядем и побеседуем как достойные люди, – предложил священнослужитель.

Так они и поступили. Паулине и вдове Родригес де Санта-Крус велели подождать в другой комнате, поскольку переговоры – это мужское дело, и вот, опустошив несколько кувшинов горячего шоколада, мужчины пришли к соглашению. Позже был составлен документ, в котором ясно излагались финансовые условия, а доброе имя обеих сторон объявлялось незапятнанным; бумагу заверили у нотариуса и принялись обсуждать детали свадьбы. А еще через месяц Джейкоб Тодд присутствовал на незабываемом празднестве, где баснословно хлебосольная семья дель Валье превзошла сама себя: песни, танцы и пиршество продолжались до утра, гости восторгались красотой невесты, счастьем жениха и удачей родителей, выдававших дочку замуж за весомый, хотя и скороспелый капитал. После свадьбы новобрачные поспешили уехать на север.

Дурная репутация

Отъезд Фелисиано и Паулины опечалил Тодда – он уже успел подружиться с миллионером от металлургии и с его искрометной супругой. Он чувствовал себя вольготно среди предприимчивой молодежи и крайне неуютно – в клубе «Уньон». Новые коммерсанты, как и сам Тодд, были захвачены европейскими идеями, воплощали дух современности и либерализма – в отличие от старой земельной олигархии, отставшей от жизни на полвека. Под кроватью у Тодда лежало еще сто семьдесят экземпляров библии – он о них и не вспоминал, потому что спор давно уже был проигран. Тодд овладел испанским в достаточной мере, чтобы объясняться без посторонней помощи, и до сих пор, хотя и безответно, был влюблен в Розу Соммерс – и эти уважительные причины держали его в Чили. Постоянные насмешки его дамы превратились уже в милую привычку и совершенно его не задевали. Тодд научился воспринимать их с иронией и отвечать без злобы – это было как игра в мяч, правила которой знали только они. Джейкоб Тодд свел знакомство с местными интеллектуалами и теперь ночи напролет обсуждал французских и немецких философов и последние научные достижения, открывающие человеческому разуму новые горизонты. У него было много свободного времени на размышление, чтение и диспуты. В голове у Тодда рождались смелые идеи – он записывал их в потертую тетрадь и тратил немалую часть своей ренты на книги, что выписывал из Лондона, и те, что покупал в магазине «Сантос Торнеро» в районе Альмендраль, где предпочитали селиться французы и располагался лучший в Вальпараисо бордель. Книжная лавка служила местом встречи городских интеллектуалов и начинающих литераторов. Тодд целые дни просиживал за чтением, а прочитанные книги передавал своим единомышленникам – те кое-как переводили их на испанский и печатали в виде скромных брошюрок, ходивших из рук в руки.

Самым юным участником кружка интеллектуалов был Хоакин Андьета – пареньку едва исполнилось восемнадцать, но недостаток жизненного опыта компенсировался в нем качествами прирожденного лидера. Его бьющая через край энергия являла себя еще ярче на фоне молодости и бедности. Хоакин был человек не слова, но действия, один из немногих, у кого хватало мужества и здравомыслия, чтобы преобразовать книжные идеи в революционный импульс; прочие предпочитали бесконечные дискуссии за бутылкой в комнатке при книжной лавке. Тодд с самого начала обратил внимание на Андьету – англичанина влекла к себе эта беспокойная кипучая натура. От его взгляда не укрылся и потертый портфельчик Андьеты, и изношенное сукно костюма, прозрачное и ломкое, точно луковая шелуха. Чтобы не показывать дыры на подошвах туфель, Андьета, садясь, никогда не закидывал ногу на ногу; пиджак он тоже никогда не снимал – Тодд подозревал, что рубашка его пестрит заплатами и штопкой. Приличного пальто у Андьеты не было, но зимой по утрам он выходил на улицу раньше всех, чтобы раздавать брошюры и расклеивать плакаты, призывающие трудящихся бунтовать против несправедливых хозяев, а матросов – против капитанов и судоходных компаний; эта работа была чаще всего бесполезна уже по той причине, что те, к кому эти воззвания обращались, большей частью были неграмотны. Призывы к справедливости становились игрушкой ветра и людского безразличия.

Джейкоб Тодд осторожно навел справки и выяснил, что его друг служит в Британской компании по импорту и экспорту. Андьета, получая мизерное жалованье в обмен на изнурительный рабочий график, вел учет товарам, проходившим через портовую контору. На работу требовалось приходить в крахмальном воротничке и начищенных туфлях. Андьета проводил долгие часы в полутемном душном помещении, где письменные столы тянулись вдаль бесконечной вереницей и на каждом громоздились пыльные кипы бумаг и конторские книги, в которые годами никто не заглядывал. Тодд спросил об Андьете Джереми Соммерса, но тот не мог вспомнить такого служащего, – разумеется, они встречались на работе каждый день, но Джереми не поддерживал никаких личных отношений с подчиненными и мало кого знал по именам. Из иных источников Тодд узнал, что Андьета живет вместе с матерью, а об отце ничего не известно; Тодд предполагал, что отцом юноши был какой-нибудь заезжий матрос, а мать принадлежит к числу тех несчастных женщин, которые не подпадают ни под одну социальную категорию, – быть может, она сама незаконнорожденная или отвергнута своей семьей. Хоакин Андьета обладал внешностью андалусийца и мужественной грацией молодого тореро; весь его облик говорил о надежности, гибкости и выдержке: выверенные движения, пристальный взгляд и трогательное чувство собственного достоинства. Утопическим идеалам Тодда Андьета противопоставлял свое неколебимое чувство реальности. Тодд витийствовал о создании общества равных людей, без священников и полиции, с демократическим правлением, основанного на едином и безупречном нравственном законе.

– Спуститесь с небес на землю, мистер Тодд. У нас впереди много дел, не стоит тратить время на пустые фантазии, – обрывал его Хоакин Андьета.

– Но если мы для начала не вообразим себе идеальное общество, как же мы его построим? – возражал англичанин, размахивая своей тетрадью, которая день ото дня становилась все толще: Тодд уже присовокупил к своим записям планы идеальных городов, где каждый житель выращивал продукты для собственного пропитания, дети росли счастливыми и здоровыми – за их воспитание отвечала вся община, ведь там, где не существует частной собственности, нельзя владеть и детьми.

– Мы должны изменить здешнее бедственное положение. Первое дело – это объединить трудящихся, бедняков и индейцев, отдать земли крестьянам и лишить власти священников. Необходимо изменить конституцию, мистер Тодд. Здесь голосуют только собственники, – иными словами, власть принадлежит богачам. С бедными никто не считается.

Поначалу Джейкоб Тодд искал хитроумные способы помочь своему другу, но вынужден был отступить, потому что такие попытки оскорбляли Андьету. Он придумывал для юноши мелкие поручения, чтобы иметь предлог с ним расплатиться, однако Андьета выполнял работу на совесть, а потом начисто отвергал любую форму оплаты. Если Тодд угощал его табаком, предлагал рюмку бренди или свой зонт в ненастную ночь, Андьета отвечал ледяным высокомерием, что выбивало Тодда из колеи, а порой и оскорбляло. Молодой человек никогда не упоминал в разговоре о своей личной жизни или о своем прошлом, он как будто воплощался в бренное тело лишь на короткое время, чтобы провести несколько часов в спорах о революции или прочесть что-нибудь запоем в книжной лавке, а по окончании этих занятий вновь растворялся как дым. У Андьеты никогда не было денег, чтобы отправиться с товарищами в кабачок, и он не принимал приглашений, на которые не мог бы ответить.

Однажды вечером Тодд понял, что не в силах больше выносить неизвестность, и проследил за Андьетой в лабиринте портового квартала, прячась в тени домов и за поворотами этих невозможных улочек: местные обитатели утверждали, что их специально сделали такими кривыми, чтобы по ним не смог пробраться Сатана. Тодд увидел, как Хоакин Андьета закатал брюки, снял туфли, обернул их газетным листом, аккуратно сложил в потрепанный портфель, а взамен вытащил оттуда крестьянские сандалии. В этот поздний час на улице можно было встретить только редких бедолаг и бродячих котов, рыскавших по помойкам. Тодд, чувствуя себя разбойником, крался в темноте, почти наступая на пятки своему другу; он слушал его учащенное дыхание и шелест ладоней, которые Хоакин то и дело потирал, чтобы согреваться под уколами ледяного ветра. Шаги Андьеты привели Тодда в конвентильо; внутрь вела типичная для города узкая дорожка. Тодду в нос резко шибануло мочой и экскрементами: службы очистки с их длинными крючьями для крышек отхожих ям заглядывали сюда редко. Тодд сразу понял, почему Андьета позаботился снять свои единственные туфли: англичанин не видел, на что наступает, но чувствовал, как ноги его погружаются в зловонную жижу. В эту безлунную ночь тусклый свет проникал в проулок через покосившиеся ставни, многие окна были без стекол, прикрытые картоном или досками. В щели можно было разглядеть бедное убранство комнат, освещенных только свечами. Легкий туман придавал ночному преследованию фантастический оттенок. Тодд увидел, что Хоакин Андьета зажег спичку, всем телом прикрывая пламя от ветра, вытащил ключ и в этом зыбком свете открыл замок на двери. «Это ты, сынок?» – спросил тихий женский голос; Тодд не ожидал, что он окажется таким молодым и звонким. И дверь сразу же захлопнулась. Тодд еще долго простоял в темноте, глядя на жалкую хибару, борясь с желанием постучать в эту дверь, и в нем говорило не только любопытство, но и пылкая привязанность к другу… «Черт подери, я превращаюсь в идиота», – скрипнул зубами Тодд. Он резко развернулся и отправился в клуб «Уньон» опрокинуть стаканчик и почитать газеты, однако еще по дороге успел передумать: уж слишком велик был контраст между нищетой, которую он оставлял позади, и клубными гостиными с их кожаной мебелью и хрустальными люстрами. Когда Тодд вернулся к себе, его бросало в жар: бедность Андьеты подействовала на него так же, как и лихорадка, едва не покончившая с ним в первую неделю.

Так обстояли дела в конце 1845 года, когда торговый флот Великобритании учредил в Вальпараисо должность капеллана для удовлетворения духовных чаяний протестантской общины. Капеллан был полон решимости бросить вызов католикам, воздвигнуть в городе достойный англиканский храм и зажечь новое пламя в сердцах своей паствы. Первым его официальным деянием явилась проверка счетов загадочной миссии на Огненную Землю, которая до сих пор не дала никаких видимых результатов. Джейкоб Тодд воспользовался приглашением Агустина дель Валье и отправился в его усадьбу, чтобы дать новому пастору время поостыть, однако, вернувшись через две недели, обнаружил, что капеллан не позабыл о проверке. Какое-то время Тодду удавалось находить отговорки, но в конце концов он был вынужден предстать перед аудитором, а затем и перед комиссией, составленной из членов англиканской общины. Тодд путался в объяснениях, которые становились все фантастичнее, в то время как цифры с кристальной ясностью доказывали факт растраты. В итоге Джейкоб Тодд вернул все деньги со счета, но его репутация непоправимо пошатнулась. Для него закончились среды в доме у Соммерсов, его больше не приглашал к себе ни один из членов иностранной общины; с ним избегали встречаться на улице, а те, кто был связан с Тоддом какими-либо коммерческими делами, поспешили их завершить. Известие о растрате добралось до его чилийских друзей, и Тодда вежливо, но решительно попросили больше не появляться в клубе «Уньон», если он не хочет, чтобы его исключили с позором. Его больше не допускали на крикетные матчи и в бар «Английского отеля», от него отвернулись даже приятели-либералы. С ним разом перестали здороваться все члены семьи дель Валье – все, кроме Паулины, с которой Тодд изредка обменивался письмами.

На севере страны Паулина родила своего первого сына; письма ее выражали довольство семейной жизнью. Фелисиано Родригес де Санта-Крус, который, по слухам, все больше богател, оказался необычным супругом. Он был убежден, что Паулина, выказавшая такую отвагу при побеге из монастыря и при решении семейного спора, который окончился счастливым замужеством, не должна растрачивать свою жизнь на домашние дела, а, напротив, должна способствовать процветанию их общего дела. Паулина, воспитанная как аристократка, едва умела писать и считать, но обнаружила неподдельный интерес к предприятию братьев Санта-Крус. Поначалу Фелисиано изумлялся дотошным расспросам жены о добыче и транспортировке минералов, а также о подъемах и спадах на бирже, но вскоре уже привык считаться с поразительной интуицией Паулины. Следуя ее советам, через семь месяцев после свадьбы Фелисиано здорово обогатился на перепродаже сахара. В благодарность он подарил жене серебряный чайный сервиз, изготовленный в Перу, весом в девятнадцать килограммов. Беременная их первым ребенком Паулина, которая едва могла передвигаться из-за потяжелевшего живота, отказалась от подарка, не поднимая глаз от вязания пинеток.

– Лучше открой на мое имя счет в каком-нибудь лондонском банке и клади на него двадцать процентов от прибылей, которые я буду тебе приносить.

– Но зачем? Разве я не даю тебе все, что ты хочешь, и даже больше? – оскорбился Фелисиано.

– Жизнь длинна и полна неожиданностей. Я не желаю в один прекрасный день оказаться бедной вдовой, да в придачу еще и с детьми, – объяснила Паулина, поглаживая живот.

Фелисиано вышел из комнаты, хлопнув дверью, однако его врожденное чувство справедливости оказалось сильнее, чем гнев на непокорную супругу. К тому же эти двадцать процентов будут служить для Паулины мощным стимулом в работе, решил Фелисиано и сделал так, как просила Паулина, хотя ему никогда не доводилось слышать о замужней женщине с собственным капиталом. Если супруга не имеет права самостоятельно менять место жительства, подписывать юридические документы, обращаться в суд, продавать или покупать что-либо без дозволения мужа, она тем более не имеет права открывать банковский счет и распоряжаться им по своему усмотрению. Такое желание будет сложно объяснить и банку, и компаньонам.

– Приезжайте к нам на север, будущее за шахтами, а вы здесь сумеете начать все заново, – посоветовала Паулина Тодду в один из коротких приездов в Вальпараисо, узнав о постигшей его опале.

– Но что я там буду делать, дорогая? – пробормотал Тодд.

– Торговать библиями, – пошутила женщина, но, тронутая глубокой печалью Тодда, тотчас же предложила ему кров своего дома, свою дружбу и должность на шахте мужа.

Однако Тодд был так подавлен своей несчастной судьбой и публичным позором, что не нашел в себе сил для нового приключения на севере. Любопытство и задор, которые прежде вели его вперед, теперь уступили место страстному желанию восстановить утраченное доброе имя.

– Сеньора, я втоптан в грязь, разве вы не видите? Мужчина без чести – это мертвый мужчина.

– Времена переменились, – утешала его Паулина. – Прежде запятнанная честь женщины отмывалась только кровью. Но, как видите, мистер Тодд, в моем случае ее отмыл кувшин шоколада. А мужская честь – она куда более стойкая. Не падайте духом.

Фелисиано Родригес де Санта-Крус, не позабывший о деятельной помощи Тодда в момент, когда его с Паулиной любви угрожала опасность, предложил англичанину денег в долг, чтобы тот смог расплатиться за свою авантюру до последнего сентаво, однако Тодд предпочел оставаться в долгу не перед другом, а перед протестантским капелланом, поскольку его репутация и так уже разрушена. Вскоре ему пришлось распрощаться и с котами, и с пирожками, поскольку английская вдова, у которой он проживал, выгнала его под заунывную песню упреков. Ведь эта славная женщина удвоила свою кухонную активность, чтобы финансировать распространение истинной веры в далеком краю вечной зимы, где днем и ночью воет замогильный ветер, – так в припадке красноречия описал ей Патагонию Джейкоб Тодд. А когда англичанка узнала, что ее накопления оседали в руках фальшивого миссионера, она преисполнилась праведного гнева и указала ему на дверь. На помощь Тодду поспешил Хоакин Андьета – он подыскал товарищу новое жилье, тесную комнатку в одном из скромных портовых кварталов, зато с видом на море. Дом принадлежал семье чилийцев и вовсе не претендовал на то, чтобы выглядеть по-английски; это была старая постройка из беленного известью кирпича с красной черепичной крышей. Дом состоял из прихожей, большой комнаты почти без мебели, служившей и гостиной, и столовой, и родительской спальней, комнаты поменьше и без окон, где спали все дети, и задней комнаты, которую семья сдавала внаем. Хозяин дома работал школьным учителем, а хозяйка пополняла семейный бюджет торговлей свечами, которые изготавливала на кухне. Запах воска пропитал весь дом. Тодд ощущал этот приторный аромат на своих книгах, на одежде, на волосах и даже в собственной душе; он проникал даже под кожу, так что много лет спустя на другом конце света Тодд по-прежнему будет пахнуть свечами. Теперь он ходил только по нижним приморским районам, где никому не было дела до плохой или хорошей репутации рыжеволосого гринго. Тодд обедал в бедняцких тавернах и целые дни проводил среди рыбаков: теперь он чинил сети и лодки. Физический труд шел ему на пользу, и за работой он на некоторое время забывал о своем позоре. Только Хоакин Андьета продолжал к нему приходить. Они запирались в комнате, чтобы поспорить о политике и обменяться книгами французских философов, а по ту сторону двери носились учительские дети и струился жидким золотом свечной воск. Хоакин Андьета ни словом не обмолвился об англиканских деньгах, хотя и не мог не знать о скандале, который неделями обсуждался по всему городу. Когда Тодд попробовал объяснить другу, что вовсе не собирался мошенничать, что все дело в его дурной голове, непригодной для математических вычислений, в его фантастической взбалмошности и в его невезении, Хоакин поднес палец к губам – этот жест на всех языках призывал к молчанию. Пристыженный и растроганный Тодд неловко обнял Хоакина – тот на мгновение прижал англичанина к себе, но тут же резко отстранился, покраснев до самых ушей. Джейкоб Тодд и Хоакин Андьета смущенно отшатнулись друг от друга, не понимая, как это они нарушили элементарные правила приличия, исключающие физический контакт между мужчинами, если речь не идет о битве или о спортивном состязании. В течение следующих месяцев англичанин скатывался все ниже: он перестал заботиться о себе, ходил по улицам с многодневной щетиной, от него разило алкоголем и воском. Перебрав джина, он как одержимый на одном дыхании принимался честить все правительства на свете, английскую королевскую семью, военных и полицию, систему классовых привилегий, которую он сравнивал с индийскими кастами, любую религию вообще и христианство в частности.

– Мистер Тодд, вам нужно уехать, вы здесь сходите с ума, – отважился посоветовать Хоакин Андьета, уводя его с площади, где англичанина чуть было не задержала полиция.

Тодд стал похож на уличного сумасшедшего – именно в таком виде его и встретил капитан Джон Соммерс через несколько недель после прибытия его шхуны в Вальпараисо. Их так сильно потрепало у мыса Горн, что потребовался долгий ремонт. Джон Соммерс провел целый месяц в доме у брата с сестрой. Это подтолкнуло его к решению: снова оказавшись в Англии, он будет искать работу на современном паровом судне, чтобы никогда больше не подвергать себя заключению в этой семейной тюремной клетке. Джон любил и сестру, и брата, но предпочитал испытывать это чувство на расстоянии. До этого месяца Соммерс и думать не хотел о пароходах, потому что не представлял себе морские приключения без борьбы парусов и шторма – ведь именно так проверяется капитанская закалка, – однако в конце концов Джон Соммерс был вынужден признать, что будущее за новыми кораблями, большими, стремительными и безопасными. Когда Джон обнаружил у себя первые признаки облысения, он, естественно, обвинил в этом оседлую жизнь. Вскоре безделье уже тяготило его, как тяжелый доспех, и Джон убегал из дому: ему, как пойманному зверю, не терпелось хотя бы пройтись по порту. Узнав капитана, Джейкоб Тодд пониже натянул шляпу и притворился, что не замечает старого приятеля, чтобы избежать очередного унизительного выговора, но моряк перегородил ему дорогу и приветствовал радушными хлопками по плечам:

– Друг мой, пошли опрокинем по стаканчику! – И Джон потащил знакомца в ближайшую таверну.

Это место славилось среди завсегдатаев отменной выпивкой и единственным, но заслуженно знаменитым блюдом в меню: жареным морским угрем с картошкой и луковым салатом. Тодд, частенько забывавший о еде и вечно ходивший с пустым кошельком, почувствовал манящий аромат и едва не грохнулся в обморок. К глазам подступила волна благодарности и радости. Джон из вежливости отводил взгляд, пока его сотрапезник подбирал с блюда последние кусочки.

– Эта идея с миссионерством среди индейцев никогда мне не нравилась, – высказался Соммерс как раз в тот момент, когда Тодд начал задумываться, слышал ли капитан про скандал с деньгами. – Эти бедолаги не заслуживают такого несчастья, как обращение в христианство. Что вы теперь намерены делать?

– Я вернул все, что лежало на счете, но я до сих пор должен приличную сумму.

– А расплатиться нечем, верно?

– Прямо сейчас нечем, но я…

– Ну так и хватит. Вы дали этим славным христианам повод почувствовать себя добродетельными, а потом подкинули им пищу для хорошего скандала. Развлечение обошлось им дешево. Когда я спросил, что вы намерены делать, я имел в виду ваше будущее, а не ваши долги.

– У меня нет планов.

– Ну так возвращайтесь со мной в Англию. Здесь для вас места нет. Сколько иностранцев живет в этом городе? Полдюжины проходимцев, и все друг с другом знакомы. Верьте моему слову, они вас в покое не оставят. А в Англии, наоборот, вы сумеете затеряться в толпе.

Джейкоб Тодд рассматривал дно своего стакана с таким безнадежным выражением, что капитан не удержался от хохота.

– Только не говорите, что остаетесь здесь из-за моей сестры!

Но это была правда. Тодду было бы легче переносить всеобщее презрение, если бы мисс Роза выказала хоть каплю сочувствия или понимания, но Роза отказала ему от дома, а письма, в которых Тодд пытался очистить свое имя, вернулись к нему нераспечатанными. Джейкоб Тодд так и не узнал, что его послания даже не попали в руки адресата: Джереми Соммерс, в нарушение договора о взаимном уважении между братом и сестрой, решил защитить Розу от порывов ее нежного сердца и не позволить ей совершить новую непоправимую глупость. Капитан тоже этого не знал, но догадывался о предусмотрительности своего брата и даже подумал, что на месте Джереми и сам поступил бы точно так же. Мысль о пылком продавце библий в роли претендента на руку Розы казалась ему чудовищной: впервые в жизни Джон был полностью согласен с Джереми.

– А что, мои намерения относительно мисс Розы были так очевидны? – смутился Тодд.

– Скажем так, мой друг, они не составляли тайны.

– Боюсь, у меня нет ни малейшей надежды, даже в отдаленном будущем…

– И я боюсь того же.

– Капитан, а вы окажете мне эту великую услугу, выступите моим посредником? Если бы мисс Роза согласилась принять меня хотя бы однажды, я сумел бы объяснить…

– Не рассчитывайте на меня в качестве сводника, Тодд. Если бы Роза отвечала вам взаимностью, вы бы уже про это знали. Уверяю вас, моя сестра не из робких. Повторяю, дружище, единственное, что вам остается, – убраться из этого треклятого порта; здесь вы превратитесь в нищеброда. Мое судно отходит через три дня: курс на Гонконг, оттуда в Англию. Путешествие будет долгое, но вам и торопиться некуда. Свежий воздух и тяжкий труд – надежнейшие средства против любовной дурости. Я-то знаю, о чем говорю: я влюбляюсь в каждом порту и исцеляюсь, только снова выходя в море.

– У меня нет денег на билет.

– Вам придется работать матросом, а по вечерам играть со мной в карты. Если вы не позабыли те шулерские уловки, которыми владели по пути в Чили три года назад, ручаюсь, что за время пути вы меня обдерете как липку.

Через несколько дней Джейкоб Тодд поднимался на борт, и был он куда беднее, чем по прибытии в Чили. Провожал его только Хоакин Андьета. Суровый юноша на час отпросился из конторы. Он простился с Джейкобом Тоддом крепким пожатием руки.

– Мы еще увидимся, дружище, – сказал англичанин.

– Вряд ли, – отозвался чилиец, лучше умевший предвидеть будущее.

Претенденты

Два года спустя после отъезда Джейкоба Тодда с Элизой Соммерс произошла разительная метаморфоза. Из угловатого насекомого, каким она была в детстве, появилась девушка с мягкими очертаниями и изящным лицом. Благодаря надзору мисс Розы сложные годы отрочества она провела, удерживая книгу на голове и обучаясь игре на фортепиано, и в то же время выращивала индейские травки в огороде няни Фресии и учила древние рецепты для лечения известных и пока еще неизвестных болезней: горчица – для безразличия к повседневным событиям, лист гортензии – для уменьшения опухолей и возвращения смеха, фиалка – чтобы справиться с одиночеством, и вербена, которую она подмешивала мисс Розе в суп, потому что это благородное растение помогает справиться с приступами дурного настроения. Мисс Роза не сумела победить интерес Элизы к кухонным делам и в конце концов смирилась с тем, что ее воспитанница тратит драгоценное время, часами пропадая среди черных котлов няни Фресии. Роза считала, что познания в кулинарии – это лишь приправа к хорошему воспитанию, потому что они помогают руководить служанками, как поступала она сама, но такое руководство – совсем не то, что грязные миски и сковородки. От дамы не должно пахнуть чесноком и луком, но Элиза предпочитала теории практику и даже сходилась с новыми людьми ради новых рецептов: девушка переписывала их в тетрадь, а потом доводила до совершенства у себя на кухне. Элиза могла целыми днями молоть приправы и орехи для лепешек, маис для креольских пирожков, чистить рыбу для маринада и фрукты для варенья. В четырнадцать лет она уже превзошла мисс Розу в ее скромных кондитерских познаниях и обучилась готовить все блюда из репертуара няни Фресии, проявляла интерес к изысканной французской кухне, привитый ей мадам Кольбер, и к экзотическим индийским специям, которые привозил дядя Джон; Элиза отлично различала их по запаху, даже не зная названий. Когда кучер доставлял друзьям Соммерсов письмо, он присовокуплял к конверту какое-нибудь лакомство, только что изготовленное Элизой: девушка возвела местную традицию обмена закусками и десертами в ранг искусства. Элиза готовила так увлеченно, что Джереми Соммерс даже видел ее в роли хозяйки чайного салона, но, как и все проекты касательно будущего девушки, эта идея была отвергнута Розой Соммерс. «Женщина, которая зарабатывает себе на жизнь, теряет положение в обществе, каким бы достойным ни было ее занятие», – считала она. Роза намеревалась подыскать для своей воспитанницы хорошую партию, определила срок в два года для поисков в Чили, а в случае неудачи собиралась отвезти Элизу в Англию, ведь рисковать нельзя: если у Элизы в двадцать лет все еще не будет жениха, она может вообще не выйти замуж. Кандидатом должен быть человек, готовый закрыть глаза на тайну происхождения Элизы и восхищаться ее добродетелями. О чилийцах нечего и думать: аристократы здесь женятся на двоюродных сестрах, а средний класс Роза не рассматривала: она не желала, чтобы у девушки возникли денежные затруднения. Время от времени Розе доводилось общаться с управляющими шахт и торговых контор, которые вели дела с Джереми, но этих людей влекли фамилии и гербы старинной олигархии. Маловероятно, что они способны обратить внимание на Элизу, поскольку ничто в ее внешности не способствовало разжиганию страсти: она была миниатюрная и худенькая, не могла похвастать ни млечной бледностью кожи, ни пышностью бедер или бюста – а такова была мода той эпохи. Только взглянув на нее второй раз, можно было обнаружить ее осторожную красоту, грацию движений и глубину ясных глаз; Элиза была как фарфоровая куколка, которых Джон Соммерс привозил из Китая. Мисс Роза искала претендента, способного оценить ясность суждений ее воспитанницы, твердость характера и умение оборачивать обстоятельства себе на пользу, – няня Фресия называла это удачливостью, сама Роза предпочитала говорить об уме; приемной матери требовался мужчина финансово обеспеченный и добросердечный, который даст Элизе надежность и уважение, но чтобы при этом им было легко управлять. Роза намеревалась в должный срок обучить Элизу приемам повседневной заботы, которые питают в мужчине привычку к домашней жизни; системе откровенных ласк в качестве поощрения и угрюмого молчания в качестве наказания; секретному искусству подчинять волю мужчины (самой Розе не довелось применить его на практике) и древней науке плотской любви. Мисс Роза никогда бы не осмелилась обсуждать с Элизой такие вещи, но сильно надеялась на книги, запертые в ее шкафу на два ключа, – в надлежащий момент она даст их почитать своей воспитаннице. Все можно высказать через письменную речь – такова была теория мисс Розы, а во всем, что имело отношение к теории, ей не было равных. Она могла бы читать лекции на тему всех видов любви, возможных и невозможных.

– Ты должен удочерить Элизу официально, чтобы она могла законно носить нашу фамилию, – заявила она брату.

– Элиза пользуется ею уже много лет, что тебе еще нужно, Роза?

– Чтобы она смогла выйти замуж с высоко поднятой головой.

– Но за кого?

В тот раз мисс Роза ничего не ответила, однако у нее уже был на примете кандидат. Речь шла о двадцативосьмилетнем Майкле Стюарде, офицере британской флотилии, приписанной к порту Вальпараисо. Через братца Джона Роза выведала, что молодой человек происходит из семьи с хорошей родословной. Родителям определенно придется не по вкусу женитьба старшего сына и единственного наследника на никому не известной бесприданнице из страны, названия которой они никогда и не слыхивали. Необходимо было обеспечить Элизу достойным приданым и чтобы Джереми ее удочерил – тогда, по крайней мере, вопрос о происхождении Элизы не станет препятствием.

Майкл Стюард был моряк атлетического сложения, с невинным взглядом голубых глаз, с русыми бакенбардами и усами, с хорошими зубами и аристократическим носом. Невыразительный подбородок лишал его облик солидности, поэтому мисс Роза надеялась, завязав доверительные отношения, убедить Майкла отрастить бороду. По словам капитана Соммерса, молодой человек являл собой образец нравственности, а его безупречный послужной список гарантировал ему блестящую флотскую карьеру. Мисс Роза была убеждена, что долгое время, которое моряк проводит в плавании, является великим преимуществом для женщины, которая выйдет за него замуж. Чем больше она об этом думала, тем яснее понимала, что отыскала идеального мужчину, однако, если учесть характер Элизы, становилось ясно, что девушка не согласится выйти замуж просто потому, что кандидат ей подходит: она должна влюбиться. И такая надежда была: Майкл в своей флотской форме смотрелся настоящим красавцем, а без формы его пока никто и не видел.

– Этот Стюард просто-напросто дурачок с хорошими манерами. Элиза умрет со скуки, если за него выйдет, – заметил капитан Соммерс, когда Роза поделилась с ним своими планами.

– Все мужья скучные, Джон. Ни одна женщина, имеющая хотя бы две пяди во лбу, не выходит замуж, чтобы ее развлекали, а только лишь затем, чтобы ее содержали.

Элиза до сих пор выглядела как девочка, но она уже завершила свое образование, и вскоре ей предстояло войти в брачный возраст. Мисс Роза подсчитала, что в запасе остается еще немного времени, но действовать следует незамедлительно, чтобы какая-нибудь пронырливая девица не успела увести кандидата у них из-под носа. Как только решение было принято, Роза начала борьбу за внимание офицера, используя для этого все мыслимые и немыслимые предлоги. Теперь она приурочивала музыкальные вечера к тем дням, когда Майкл Стюард возвращался из плавания, не считаясь с прочими участниками, которые годами освобождали свои среды ради этого священного события. Некоторые завсегдатаи обиделись и перестали приходить. Именно этого Роза и добивалась: теперь она могла превратить тихие музыкальные собрания в веселые пирушки и обновить состав приглашенных за счет молодых холостяков и девушек из иностранной общины, отобрав места у скучных Эбелингов, Скоттов и Аппельгренов, давно уже напоминавших доисторические окаменелости. Пение и поэтическая декламация сменились салонными играми, быстрыми танцами, шарадами и конкурсами на смекалку. Роза устраивала мудреные загородные обеды и прогулки на побережье. Гости выезжали в каретах, но еще на заре к месту, намеченному для пикника, отправлялись тяжелые телеги: дно устилали кожей, поверх громоздили соломенные навесы, – слугам поручалось заранее расставить корзины с едой под зонтами и тентами. С площадок для пикника открывался вид на плодородные долины с фруктовыми деревьями, на виноградники, наделы пшеницы и маиса, на скалистые уступы, о которые Тихий океан разбивался облаками пены, а вдалеке высился гордый профиль заснеженной горной цепи. Мисс Роза всегда устраивала так, чтобы Элиза и Стюард ехали в одной карете, сидели рядом за обедом и выступали в одной команде, когда играли в мяч или представляли пантомимы, но не позволяла им вместе играть в карты и домино, потому что Элиза наотрез отказывалась проигрывать.

– Ты должна дать мужчине почувствовать его превосходство, девочка, – терпеливо объясняла Роза.

– Для этого ему придется сильно потрудиться, – отвечала неумолимая Элиза.

Джереми Соммерс ничего не мог поделать с лавиной расходов: его сестра тратила деньги напропалую. Мисс Роза закупала ткани оптом и заставляла двух служанок каждый день кроить новые платья, копируя фасоны из журналов. Она неосмотрительно брала товары в долг у морских контрабандистов, чтобы не испытывать недостатка в духах, в кармине из Турции, в белладонне и кайале[7] для загадочного взгляда, в креме из жемчужин для белизны кожи. Впервые в жизни у Розы не хватало времени для дневника – она была поглощена заботами об английском офицере; в число знаков внимания входили даже печенье и джемы, которые Стюард увозил в свои путешествия, – все было домашнее, в милых обертках и баночках.

– Это Элиза для вас приготовила, но она слишком робеет, чтобы подойти и вручить лично, – сообщала Роза, не уточняя, что Элиза готовит все, что ни попросят, не спрашивая для кого; вот почему девушка удивлялась, когда офицер принимался ее благодарить.

В ходе этой кампании по соблазнению Майкл Стюард не оставался равнодушным. Немногословный моряк выражал свою благодарность в коротких учтивых записках на бумаге с корабельным штампом, а когда оказывался на берегу, являлся в гости с букетом. Стюарду был знаком язык цветов, но эти изыски пропадали впустую, потому что ни мисс Роза, ни другие обитатели дома в далеком Вальпараисо никогда не слыхали о том, какой смысл несли в себе роза или гвоздика, и уж тем более не имели представления о цветовой символике букетных лент. Усилия Стюарда по подбору цветов с постепенным повышением цветовой гаммы – от бледно-розового, через все оттенки красного к самой яркой алости в знак растущей страсти – пропали впустую. Со временем офицер сумел преодолеть свою застенчивость и от неловкого молчания первых визитов перешел к излишней говорливости, которая доставляла собеседникам изрядные неудобства. Моряк с упоением излагал свои моральные суждения по поводу сущих пустяков и растекался в ненужных объяснениях касательно морских течений и навигационных карт. Подлинным коньком Стюарда были активные виды спорта, дававшие возможность полюбоваться его ловкостью и прекрасной мускулатурой. Мисс Роза упрашивала моряка показывать акробатические номера, используя в качестве перекладины ветку дерева, и даже сумела уговорить его исполнить украинский танец с прыжками, приседаниями и чечеткой – Стюард обучился этим фигурам у флотского товарища. Мисс Роза с преувеличенным восторгом аплодировала после каждого трюка; Элиза смотрела молча, серьезно и своего мнения не высказывала. Так проходили недели. Майкл Стюард взвешивал и измерял последствия шага, который он намеревался совершить, и обменивался письмами с отцом, обсуждая свои планы. Неизбежная почтовая медлительность растянула эту неопределенную ситуацию на несколько месяцев. Речь шла о самом важном решении в жизни Стюарда, оно требовало от него гораздо больше мужества, нежели потенциально возможная битва с врагами Британской империи на Тихом океане. В конце концов на одном из музыкальных вечеров, после сотни репетиций перед зеркалом Стюарду удалось собрать в кулак трещавшее по швам мужество, укрепить голос, от страха превратившийся в фальцет, и подловить в коридоре мисс Розу.

– Я должен поговорить с вами наедине, – пролепетал офицер.

Она отвела его в комнату для рукоделия. Роза заранее знала, что скажет Стюард, и поражалась собственному волнению: щеки ее пылали, сердце бешено колотилось. Она поправила выбившийся из прически локон и деликатно промокнула вспотевший лоб. Майкл Стюард никогда не видел эту женщину такой прекрасной.

– Мисс Роза, вы, наверное, уже догадываетесь, что я собираюсь вам сказать…

– Догадки – это опасный путь, мистер Стюард. Я вас слушаю…

– Я буду говорить о своих чувствах. Вы, без сомнения, сможете меня понять. Сразу хочу заявить, что мои намерения неукоснительно серьезны…

– Я и не ожидала ничего иного от человека, подобного вам. Как вам кажется, эти чувства взаимны?

– Только вы сумеете дать на это ответ, – пробормотал молодой офицер.

Они застыли, глядя друг на друга: она – выжидательно подняв брови, он – чувствуя, что потолок вот-вот рухнет ему на голову. Решившись действовать прежде, чем развеется магия этого мгновения, Стюард взял даму за плечи и приблизил голову для поцелуя. Оцепеневшая от изумления мисс Роза не могла пошевелиться. Она почувствовала на своих губах влажные губы и мягкие усы офицера, до сих пор не понимая, что пошло не так, а когда наконец к Розе вернулась способность управлять своим телом, она резко оттолкнула кавалера.

– Как вы смеете! Разве вы не видите, что я гораздо старше вас! – воскликнула она, вытирая рот тыльной стороной ладони.

– Но при чем тут возраст? – мямлил растерявшийся офицер; вообще-то, по его подсчетам выходило, что мисс Розе никак не больше двадцати семи.

– Как вы посмели? Вы сошли с ума!

– Но вы… вы мне дали понять… Я же не мог так ошибаться! – Стыд мешал Стюарду рассуждать яснее.

– Вы нужны мне для Элизы, а не для меня! – крикнула перепуганная мисс Роза.

Она скрылась бегством в своей комнате, а незадачливый ухажер уже просил плащ и шляпу; он ушел, ни с кем не простившись, чтобы никогда больше не возвращаться в этот дом.

Элиза спряталась в углу коридора и слышала всю сцену через приоткрытую дверь в комнату для рукоделия. Девушка тоже неверно истолковала внимание, которым мисс Роза окружила флотского офицера. Приемная мать всегда была настолько холодна с кавалерами, что Элиза привыкла считать ее старухой. Только в последние месяцы, видя, как Роза душой и телом отдается науке соблазнения, девушка обратила внимание на ее женственную стать и сияющую кожу. Элиза была уверена, что приемная мать безумно влюбилась в Майкла Стюарда; ей даже в голову не приходило, что все эти буколические пикники под японскими зонтами и сливочное печенье для скрашивания флотской службы – лишь уловка, чтобы пленить офицера и поднести его на блюдечке приемной дочери. Для Элизы это открытие было как удар кулаком в грудь, и у нее перехватило дыхание: последнее, чего она желала для себя в этом мире, был брак, устроенный у нее за спиной. Элиза была подхвачена вихрем первой любви и решительно, бесповоротно поклялась, что никогда не выйдет за другого.

Элиза Соммерс впервые увидела Хоакина Андьету в майскую пятницу 1848 года, когда он подъехал к дому на запряженной мулами повозке, на которой громоздились ящики Британской компании по импорту и экспорту. В них лежали персидские ковры, хрустальные люстры и коллекция фигурок из слоновой кости – заказ Фелисиано Родригеса де Санта-Крус для украшения его нового северного особняка; этот драгоценный груз было небезопасно держать в порту, до отправки по месту назначения надежнее было хранить весь заказ в доме Соммерсов. Если последний отрезок пути проходил по суше, Джереми нанимал вооруженных охранников, но в данном случае груз должна была доставить чилийская шхуна, отплывающая через неделю. Хоакин Андьета был одет в свой единственный костюм, давно вышедший из моды, тесный и потрепанный, при нем не было ни зонта, ни шляпы. Его похоронная бледность контрастировала с пламенем в глазах, а черные волосы блестели после одного из первых осенних ливней. Мисс Роза вышла встретить служащего, а няня Фресия, хранившая на поясе связку ключей, провела юношу в самый дальний двор, где размещался склад. Андьета выстроил грузчиков в цепочку, ящики передавали из рук в руки по извилистому пути с узкими лесенками, надстроенными площадками и бессмысленными балконами. Пока юноша что-то подсчитывал, отмечал и записывал в своей тетради, Элиза воспользовалась своим даром невидимости и рассматривала его в свое удовольствие. Два месяца назад девушке исполнилось шестнадцать, и она была готова к любви. Увидев руки Хоакина Андьеты с длинными пальцами в чернильных пятнах и услышав его голос – глубокий, но чистый и ясный, как гул реки (Андьета раздавал команды грузчикам), Элиза затрепетала всем телом, и необоримое желание приблизиться к нему и обнюхать заставило девушку выйти из своего убежища за пальмами и большим цветочным горшком. Няня Фресия, возмущенная тем, что мулы перепачкали передний двор, и занятая своей связкой ключей, ничего не заметила, зато мисс Роза краешком глаза разглядела, как Элиза заливается краской. Роза не придала этому значения, служащий ее брата показался ей бедолагой, не стоящим внимания, лишь одной тенью среди многих теней того сумрачного дня. Элиза проскользнула на кухню и через несколько минут вернулась со стаканами и кувшином апельсинового сока, подслащенного медом. Впервые в жизни эта девушка, годами носившая на голове книгу, не понимая, зачем это нужно, сознательно следила за своими шагами, за покачиванием бедер, за равновесием тела, за углом согнутых рук, за расстоянием между плечами и подбородком. Ей захотелось быть такой же красивой, какой была молодая и блистательная мисс Роза в тот момент, когда она наклонилась над Элизой, чтобы достать ее из колыбели, сделанной из коробки из-под марсельского мыла; захотелось петь соловьиным голосом – таким же, как мисс Аппельгрен исполняла свои шотландские баллады; захотелось танцевать с невозможной легкостью ее танцевального наставника; захотелось тут же умереть, сраженной этим чувством, несокрушимым и яростным, как меч, наполнявшим ее рот горячей кровью, – чувством, которое даже еще не имело названия, но уже давило на нее ужасным грузом безусловной любви. Много лет спустя, глядя на человеческую голову в банке с джином, Элиза вспомнит ту первую встречу с Хоакином Андьетой и снова почувствует необоримую силу того влечения. Много раз за многие годы Элиза будет спрашивать себя, могла ли она уклониться от этой пламенеющей страсти, которая перевернет ее жизнь, могла ли она в те краткие мгновения развернуться и спасти себя, но всякий раз, задавая себе этот вопрос, Элиза убеждалась, что судьба ее была предрешена с самого начала времен. И когда мудрый Тао Цянь рассказал ей о поэтичной возможности реинкарнации, Элиза поняла, что в каждой из ее жизней повторяется один и тот же сюжет: даже если она уже рождалась тысячу раз и родится еще тысячу раз в будущем, она все равно придет в мир с предназначением полюбить того же самого мужчину. Другого выхода нет. А потом Тао Цянь обучил Элизу магическим формулам, помогавшим развязать узлы кармы и освободиться от мучительной любовной неопределенности, что повторялась в каждом ее воплощении.

В тот майский день Элиза поставила поднос на скамью и для начала угостила холодным напитком рабочих, чтобы выиграть время. Девушка сражалась с негнущимися коленями, понукала себя, как упрямого мула; тело ее оцепенело настолько, что воздух перестал поступать в легкие, и вот наконец она передала стакан Хоакину Андьете, который был погружен в свою работу и лишь на секунду оторвал взгляд от тетради. Угощая юношу, Элиза подобралась к нему как можно ближе и вычислила направление ветра, чтобы к ней прилетел аромат мужчины, который, как уже было решено, был ее мужчиной. Полуприкрыв глаза, Элиза впитывала запах сырой одежды, простого мыла и свежего пота. Изнутри ее омывал поток кипящей лавы, кости размягчились, и в приступе паники Элизе показалось, что она по-настоящему умирает. Эти секунды были наполнены такой энергией, что тетрадь выпала из рук Хоакина Андьеты, как будто ее выхватила какая-то непостижимая сила: его тоже опалило нестерпимым отраженным жаром. Он посмотрел на Элизу невидящими глазами; лицо девушки было как бледное зеркало, в котором он смутно различил собственные черты. Хоакин получил лишь неясное представление о размерах ее тела и о черном ореоле волос, но только при второй встрече, которая произойдет несколько дней спустя, он наконец сможет погрузиться в пропасть ее черных глаз и в водную плавность ее движений. Они одновременно наклонились за тетрадью, столкнулись плечами, и жидкость из стакана пролилась на платье девушки.

– Элиза, следи за собой! – с тревогой воскликнула мисс Роза, которая тоже почувствовала, как ударила волна этой внезапной любви. – Ступай переоденься, а это платье прополощи в холодной воде, – может быть, пятно и отойдет, – сухо добавила Роза.

Но Элиза не сдвинулась с места, не в силах оторвать взгляда от Хоакина Андьеты; дрожа, она без утайки нюхала воздух расширенными ноздрями, пока мисс Роза не взяла ее за руку и не отвела в дом.

– А я тебе говорила, дочка: теперь любой мужчина, даже самый неказистый, волен делать с тобой что угодно, – напомнила вечером индианка.

– Не знаю, нянюшка, о чем ты говоришь, – ответила Элиза.

В то осеннее утро, когда Элиза встретила Хоакина Андьету во дворе своего дома, она поняла, что встретила свою судьбу: она навеки станет его рабыней. Девушка прожила еще недостаточно, чтобы разобраться в случившемся, описать словами ту бурю, что не давала ей дышать, или выработать хоть какой-то план, но интуиция ее не подвела: случилось непоправимое. Это было смутное, но болезненное ощущение: ее поймали, а тело в этой ловушке ведет себя как при лихорадке. Целую неделю, пока не произошла вторая встреча, Элиза сотрясалась в коликах, и не было никакой пользы ни от волшебных травок няни Фресии, ни от пилюлек с мышьяком, которые растворял в вишневом сиропе немецкий аптекарь. Элиза исхудала и стала почти невесомой – как голубица, – к ужасу няни Фресии, которая то и дело закрывала окна, чтобы морской ветер не подхватил легкую добычу и не унес за горизонт. Индианка испробовала на девушке многочисленные отвары и заговоры из своего обширного репертуара, а когда поняла, что ничего не помогает, решила пустить в ход арсенал католиков. Она достала со дна сундука свои невеликие сбережения, купила двенадцать свечей и отправилась к священнику. Тот благословил свечи на воскресной мессе, и няня Фресия зажгла по одной перед каждым святым в боковых часовнях церкви (ровным счетом восемь), еще три поставила перед алтарем святого Антония, покровителя одиноких девиц в отчаянном положении, а также женщин, несчастливых в браке, и других заблудших душ. Последнюю свечу вместе с прядью волос и рубашкой Элизы она отнесла самой уважаемой в округе знахарке-мачи. То была старая индианка-мапуче, слепая от рождения, практикующая белую магию, известная своими точными предсказаниями и здравым подходом к исцелению недугов плоти и душевных скорбей. При этой женщине няня Фресия провела свои юные годы в качестве ученицы и служанки, но, как ни стремилась, не смогла пойти по ее стопам – у Фресии не было дара. С этим уж ничего не поделаешь: либо ты рождаешься с даром, либо без. Однажды няня Фресия попыталась объяснить это явление Элизе, и единственное, что пришло ей в голову, – что это как способность видеть по ту сторону зеркала. И вот за отсутствием этого самого таланта няне Фресии пришлось отказаться от своей мечты стать мачи и поступить на службу к англичанам.

Колдунья жила одна в глубине расщелины между холмами, в глиняной хижине с соломенной крышей, – казалось, строение вот-вот рассыплется. Вокруг хижины царил беспорядок из валунов, веток, растений в горшках, тощих собак и птиц, которые искали, чем бы поживиться. По сторонам ведущей к хижине тропинки вырос маленький лес из подношений и амулетов: посетители благодарили за оказанную помощь. Женщина пахла смесью всех отваров, которые она приготовила за свою долгую жизнь, и одета была в накидку того же цвета, что и сухая земля вокруг хижины. Мачи была босонога и грязна, зато щедро украшала себя ожерельями из низкопробного серебра. Лицо ее было как темная морщинистая маска с мертвыми глазами и двумя последними зубами во рту. Мачи встретила свою бывшую ученицу, не подавая виду, что они когда-то были знакомы, приняла подношения – кое-что из еды и бутылку анисового ликера, – сделала Фресии знак сесть напротив и замолчала, дожидаясь рассказа. В центре хижины едва тлел костерок, дым выходил через дыру в потолке. На закопченных черных стенах висела глиняная и жестяная посуда, пряные травки и коллекция высушенных грызунов. Густой аромат сухих растений и целебных корочек мешался со зловонием мертвых зверьков. Женщины говорили на мапудунго, языке индейцев-мапуче. Колдунья молча выслушала историю Элизы, от ее появления в коробке из-под марсельского мыла до кризиса последних дней, потом приняла свечу, волосы и рубашку и выпроводила посетительницу, наказав вернуться, когда будут совершены все обряды и гадательные ритуалы.

– Стало ясно, что такое не лечится, – возвестила знахарка, когда няня Фресия появилась на пороге хижины спустя три дня.

– И что, моя девочка умрет?

– Об этом мне неведомо, но страдать будет много, нет сомнения.

– Что с ней творится?

– Любовное упорство. Это напасть крепкая. Все оттого, что она в ясную ночь оставила окно нараспашку и болезнь вселилась в сонное тело. От такого заговоры не помогают.

Няня Фресия возвращалась домой, примирившись с неизбежным: если уж премудрой мачи с ее мастерством не под силу переменить судьбу Элизы, значит не помогут ни ее собственные малые познания, ни свечи у алтарей святых.

Мисс Роза

Мисс Роза следила за Элизой больше с любопытством, чем с состраданием, ведь она хорошо знала эти симптомы и по своему опыту могла судить: время и превратности судьбы тушат и более страшные любовные пожары. Розе было всего шестнадцать лет, когда она со всем безрассудством страсти влюбилась в австрийского тенора. Она тогда жила в Англии и мечтала стать примадонной, несмотря на решительное неодобрение матери и брата Джереми, после смерти отца ставшего главой семьи. Ни матушка, ни брат не считали оперное пение достойным занятием для леди, в первую очередь потому, что петь нужно в театрах, по вечерам, в чересчур откровенных платьях. Рассчитывать на поддержку Джона Роза тоже не могла: тот поступил на службу в торговый флот и объявлялся дома не чаще двух раз в год, всегда на бегу. С приездом Джона их привычная налаженная жизнь переворачивалась с ног на голову, он был такой неугомонный и загорелый под солнцем других стран, всякий раз привозил из путешествий новую татуировку или новый шрам. Джон раздавал подарки, кружил родне голову диковинными историями и тотчас исчезал, держа курс на кварталы проституток, где и оставался до самой последней минуты перед отправлением. Соммерсы были провинциальным семейством без больших амбиций. Многие их поколения владели землей, пока отцу Розы не наскучили глупые овцы и скудные урожаи и он не решил попытать счастья в Лондоне. Соммерс был страстный любитель книг: он мог оставить семью без куска хлеба и влезть в долги, чтобы приобрести первое издание с подписью любимого писателя, но при этом не обладал скаредностью настоящего коллекционера. После ряда неудачных коммерческих авантюр отец семейства решил отдаться своему истинному призванию и открыл лавку, где продавались старые книги и новые книги, которые он сам и издавал. В задних комнатах книжной лавки Соммерс устроил небольшую печатню, где трудились двое помощников, а на чердаке черепашьим шагом продвигалась торговля редкими изданиями. Из трех детей только Роза проявляла интерес к отцовской работе: девочка любила музыку и чтение, и если она не сидела за фортепиано или не занималась вокалом, то, скорее всего, читала где-нибудь в уголке. Отец сетовал, что любовь к книгам унаследовала именно дочка, а не Джереми или Джон, которые могли бы унаследовать и его дело. После смерти отца сыновья продали печатный станок и книжную лавку, Джон ушел в море, а Джереми взял на себя заботы о вдовой матери и сестре. Джереми располагал скромным жалованьем в Британской компании по импорту и экспорту и небольшой рентой, оставшейся после отца, а еще семейный бюджет время от времени пополнялся за счет участия Джона, которое не всегда выражалось в наличных деньгах – иногда и в форме контрабандных товаров. Джереми страшно нервничал и держал крамольные ящики на чердаке; их никто не открывал до следующего приезда Джона, который и распродавал содержимое. Семья переехала в маленькую, но дорогую для своих размеров квартиру, выгодно расположенную в самом сердце Лондона: Соммерсы считали это вложением капитала. Им следовало найти хорошего супруга для Розы.

К шестнадцати годам красота девушки уже расцвела и у Розы не было недостатка в респектабельных кавалерах, готовых умереть от любви, однако в то время, как ее подруги увлеченно искали себе мужей, Роза искала учителя пения. Так она и познакомилась с Карлом Бретцнером, венским тенором, приехавшим в Лондон, чтобы исполнять оперы Моцарта; его звездным часом должна была стать «Свадьба Фигаро» в присутствии королевской семьи. Внешность Бретцнера никоим образом не свидетельствовала о его великом таланте: австриец больше походил на мясника. Его тело, широкое в талии и хилое от коленей и ниже, не отличалось элегантностью; его мясистое лицо, увенчанное копной бесцветных волос, казалось скорее грубоватым, но стоило Карлу открыть рот, чтобы усладить мир мощным током своего голоса, и он превращался в существо иной природы: делался выше ростом, брюшко исчезало под широкой грудью, а от румяного лица тевтонца исходило сияние богов Олимпа. Таким, по крайней мере, его видела Роза Соммерс, сумевшая раздобыть билеты на все спектакли. Роза приходила к театру задолго до открытия и, бросая вызов добропорядочным прохожим, не привыкшим видеть на улице одинокую девушку ее положения, часами дожидалась у служебного подъезда, чтобы посмотреть, как маэстро выходит из кареты. Вечером в воскресенье австриец обратил внимание на красавицу посреди улицы, подошел и завел разговор. Роза, дрожа, отвечала на его вопросы, призналась в своем восхищении и в желании следовать по его стопам на трудной, но божественной стезе бельканто – именно так она выразилась.

– Приходите после спектакля ко мне в гримерную, увидим, что я могу для вас сделать, – произнес он своим чарующим голосом с сильным австрийским акцентом.

Так Роза и поступила – ее влекла дорога славы. После спектакля публика аплодировала стоя. Когда бурная овация закончилась, капельдинер, которого прислал Карл Бретцнер, отвел девушку за кулисы. Роза никогда не видела театр изнутри, но не стала терять время на то, чтобы рассмотреть диковинные машины для устройства бурь и написанные на задниках пейзажи, – единственной ее целью было знакомство с кумиром. Кумир встретил ее в халате из лазоревого бархата с золотой вышивкой; он еще не смыл грим и не снял роскошный парик с белыми завитками. Капельдинер оставил их наедине и закрыл за собой дверь. В комнате было тесно от мебели, зеркал и занавесок, пахло табаком, маслом и сыростью. В углу стояла ширма, расписанная сценами с белокурыми рабынями в гареме, по стенам были развешены оперные костюмы. Когда Роза увидела своего идола вблизи, ее восторг уступил место растерянности, но певец быстро отвоевал потерянные позиции. Он взял ее ладони в свои, поднес к губам и долго целовал, а потом испустил из груди такое «до», что зашаталась ширма с одалисками. Последние моральные устои рухнули, как стены Иерихона, в облаке пудры, поднявшемся, когда Бретцнер пылким мужественным жестом отбросил на кресло свой парик, который распластался там мертвым кроликом. Оказалось, что волосы у певца прижаты плотной сеточкой; вместе с театральным гримом она придавала ему облик стареющей куртизанки.

На том же кресле, куда отлетел парик, Роза через два дня подарит певцу свою девственность – ровно в три с четвертью пополудни. Венский тенор пригласил девушку к себе, пообещав показать театр: во вторник спектакля не будет. Они тайком встретились в кондитерской, где кавалер элегантно прикончил пять кремовых эклеров и две чашки шоколада, пока Роза нервно помешивала ложечкой свой чай, не в силах сделать и глотка от страха и предчувствий. Из кондитерской они поспешили в театр. В этот час там были только женщины, убиравшие зал, и осветитель, готовивший масляные лампы, факелы и свечи для следующего вечера. Карл Бретцнер, опытный искуситель, жестом фокусника достал из ниоткуда бутылку шампанского, наполнил два фужера, и они выпили, не закусывая, за Моцарта и Россини. В следующий миг Карл усадил девушку в императорскую ложу, обитую плюшем, где имели право сидеть только монаршие особы; ложа сверху донизу была украшена пухлощекими амурчиками и гипсовыми розочками; сам певец отправился на сцену. Поднявшись на обломок колоннады из крашеного картона, в свете только что зажженных факелов он исполнил для нее одной арию из «Севильского цирюльника», используя в нескончаемых фиоритурах весь свой певческий арсенал и нежный дурман своего голоса. Когда замерла последняя нота во славу гостьи, Бретцнер услышал далекие рыдания Розы Соммерс, бросился к ней с неожиданным для своего сложения проворством, пересек зал, в два прыжка поднялся в ложу и пал на колени к ее ногам. Едва дыша, певец положил голову на колени девушки, погружая лицо в складки темно-зеленой шелковой юбки. Он плакал вместе с ней, потому что и сам полюбил, хотя и не собирался; то, что начиналось как еще одно мимолетное соблазнение, в считаные часы обернулось пылающей страстью.

Роза и Карл поднялись, поддерживая друг друга, пошатываясь и страшась неизбежного; не помня себя, они прошли по длинному полутемному коридору и, преодолев несколько ступенек, оказались на этаже с гримерками. На одной из дверей большими буквами было написано имя тенора. Они вошли в комнату, переполненную мебелью и роскошными нарядами, пыльными и пропитанными потом; два дня назад они впервые остались здесь один на один. Окон в гримерной не было, и в первые моменты темнота послужила им прибежищем, в котором они смогли отдышаться после рыданий и вздохов, но вскоре тенор зажег сначала спичку, а потом и пять свечей в канделябре. Они смотрели друг на друга в мерцающем желтом свете, растерянные и смущенные: на них нахлынула волна чувств, но они не могли вымолвить ни слова. Роза не выдержала обжигающих взглядов певца и спрятала лицо в ладонях, но Карл отвел ее руки с такой же элегантностью, с какой недавно обращался с кремовыми пирожными. Сначала они обменивались поцелуями, чуть касаясь лиц друг друга, покрытых слезами, и были похожи на двух клюющихся голубков, потом дело естественным образом дошло и до настоящих поцелуев. У Розы уже был опыт нежных встреч – робких и нерешительных – с некоторыми из ее ухажеров, и двое из них даже коснулись губами ее щеки, но девушка не знала, что возможно достичь и такой степени близости, когда чужой язык свивается с твоим, точно озорная змейка, а чужая слюна мочит твой рот снаружи и проникает внутрь; первоначальное отвращение вскоре отступило перед натиском живой силы юности и любви к лирической поэзии. Роза не только пылко отвечала на ласки, но и проявила инициативу, избавившись от шляпки и накидки из серого каракуля, прикрывавшей ее плечи. А от этого шага до позволения расстегнуть пуговицы на жакетке, а потом и на блузке оставалось преодолеть лишь несколько неловких моментов. Девушка уверенно повторяла за своим партнером каждое движение в танце соития, ведомая инстинктом и жарким наследием тех запретных книг, которые она похищала с отцовских полок. Тот день оказался самым памятным в ее жизни, Роза запомнила его в мельчайших подробностях, которые со временем в ее воображении становились все прекраснее и ярче. Встреча с Бретцнером станет для Розы единственным источником опыта и познания, единственным стимулом для полета ее фантазии и для создания (многие годы спустя) искусства, что прославит ее в определенных, очень секретных кругах. Тот чудесный день по яркости переживаний мог сравниться лишь с мартовским днем два года спустя, уже в Вальпараисо, когда на руках у Розы окажется новорожденная Элиза – как утешение за то, что у нее никогда не будет детей, за то, что она никогда не сможет полюбить мужчину, и за семейный очаг, которого она никогда не обустроит.

Венский тенор оказался утонченным любовником. Его страсть и знание женщин были глубоки, но он умел стирать из памяти чувства, растраченные в прошлом, безутешные расставания, ревность, жестокость и обманы былых отношений, чтобы без малейших угрызений совести целиком посвятить себя короткой страсти с Розой Соммерс. Опытность его происходила не от пылких объятий с тощими проститутками: Бретцнер гордился тем, что ему не приходится платить за наслаждение, потому что женщины из самых разных слоев, от скромных официанток до высокомерных графинь, отдавались ему без условий, едва лишь услышав, как он поет. Бретцнер изучил искусство любви в то же время, когда обучался искусству бельканто. Мальчику было десять лет, когда он влюбился в ту, что впоследствии сделается его наставницей, – во француженку с глазами тигрицы и алебастровым бюстом, по возрасту годившуюся ему в матери. А эту женщину когда-то, в возрасте тринадцати лет, посвятил в таинство любви сам Донасьен Альфонс Франсуа де Сад. Дочь тюремщика Бастилии познакомилась с прославленным маркизом в грязной камере, где тот при свете огарка записывал свои извращенные истории. Побуждаемая детским любопытством, она приходила посмотреть на узника сквозь прутья решетки, не ведая, что отец продал ее маркизу за золотые часы – последнее, что оставалось у обедневшего аристократа. Однажды утром, когда девочка прильнула к отверстию в двери, ее отец снял с пояса большую связку ключей, отпер камеру и втолкнул дочку внутрь – так кидают еду в клетку со львами. О том, что произошло в камере, воспоминаний у нее не сохранилось, но достаточно сказать, что девушка осталась с де Садом, последовала за ним из тюрьмы к еще более бедной свободной жизни, обучаясь всему, в чем он мог выступить ее наставником. Когда в 1803 году маркиза поместили в сумасшедший дом Шарантон, она осталась на улице без гроша в кармане, зато с обширными познаниями в любовной науке, и они помогли ей выйти замуж за очень богатого человека, который был на пятьдесят два года старше ее. Муж вскоре умер, истощенный чрезмерным вниманием молодой супруги, а она наконец получила и свободу, и деньги, чтобы жить как вздумается. Ей было тридцать четыре года, она вынесла жестокое ученичество у маркиза, нищету уличных попрошаек, вихрь Французской революции, ужасы Наполеоновских войн, а теперь ей предстояло терпеть тираническое давление Империи. Ее изможденная душа просила передышки. Женщина решила подыскать надежное пристанище, где можно провести остаток дней, и ее выбор пал на Вену. Тогда-то француженка и познакомилась с Карлом Бретцнером: сыну ее соседей было всего-то десять лет, но уже тогда он заливался соловьем в церковном хоре. Соседка сделалась подругой и советчицей семьи Бретцнер, и благодаря ей мальчика не кастрировали, чтобы сохранить ангельский голосок, как предлагал хормейстер.

– Не трогайте мальчика, и скоро он превратится в самого дорогого тенора Европы, – предрекла красавица. И не ошиблась.

Несмотря на существенную разницу в возрасте, между француженкой и маленьким Карлом возникли необычные отношения. Она восхищалась чистотой его чувств и усердием в музыкальных занятиях; он встретил в ее лице музу, которая не только спасла его мужское естество, но и научила им пользоваться. К тому времени, когда у Карла окончательно переменился голос и он начал бриться, юноша уже овладел чудесным искусством евнухов и умел удовлетворить женщину способами, не предусмотренными природой и обычаями, но с Розой Соммерс Карл рисковать не стал. Он вовсе не собирался распалять девушку чересчур дерзкими ласками, подумав, что не следует шокировать англичанку трюками, уместными в серале, – не подозревая, что после трех практических занятий ученица превзойдет его в изобретательности. Карл отличался вниманием к деталям, ему была ведома головокружительная власть правильно выбранного слова, произнесенного в час любви. Левой рукой тенор расстегнул одну из перламутровых пуговок на спине, а правой вытягивал шпильки, распуская прическу Розы, при этом не сбиваясь с ритма, чередуя поцелуи с потоком нежных слов. Он рассказывал Розе о ее талии, о первозданной белизне ее кожи, о классической округлости шеи и плеч, от которой его охватывает пламя и возбуждения уже не унять.

– Из-за тебя я обезумел… Сам не знаю, что со мной. Я никого не любил и не полюблю так, как тебя. Наша встреча устроена богами, нам предначертано любить друг друга, – нашептывал австриец, не умолкая ни на секунду.

Карл зачитал ей весь репертуар нежностей, но не из коварства: он был глубоко убежден в своей искренности, Роза действительно ослепила его. Карл развязал шнурок корсажа и освободил девушку от нижних юбок – теперь на ней оставались только длинные батистовые панталоны и нижняя рубашка, через которую проглядывали бутоны сосков. Карл не стал снимать сафьяновые туфельки, оставил и белые чулки, завязанные под коленями вышитыми лентами. На этой стадии Карл замер, прерывисто дыша; в груди его клокотал вулкан, певец был твердо уверен, что Роза Соммерс – прекраснейшая девушка на свете и что его сердце взорвется фейерверком, если он не успокоится. Карл легко поднял Розу на руки, пересек комнату и поставил девушку перед большим зеркалом в золотой раме. Мерцающий свет свечей и висящие на вешалках театральные костюмы – все это скопище парчи, перьев, бархата и кружев придавало происходящему оттенок нереальности.

Беспомощная, хмельная от нахлынувших чувств, Роза стояла неподвижно, смотрела в зеркало и не узнавала эту женщину в нижнем белье, с растрепанными волосами и пламенеющими щеками, которую другой незнакомец – мужчина – страстно целовал в шею, не переставая ласкать груди горячими ладонями. Эта томительная пауза дала тенору возможность восстановить дыхание и вернула толику здравомыслия, утраченного во время первых атак. Карл принялся снимать с себя одежду прямо перед зеркалом, без стыда, и, нужно признать, раздетый он смотрелся куда лучше, чем одетый. «Ему нужен хороший портной», – подумала Роза, никогда прежде не видевшая голого мужчину – даже своих братьев в детстве; ее знания были почерпнуты из преувеличенных описаний во фривольных романах и из японских открыток, которые она обнаружила в багаже Джона: на них мужские органы обладали поистине оптимистичными пропорциями. Возникшая перед девушкой твердая розовая колбаска не испугала ее, как опасался Карл Бретцнер, а вызвала неудержимый веселый смех. Он и послужил камертоном ко всему, что произошло потом. Вместо торжественной и, в общем-то, болезненной церемонии, которой обычно является дефлорация, эти двое развлекались комичными прыжками, гонялись друг за дружкой по гримерной, по-детски перескакивая через стулья, допили остатки шампанского и открыли новую бутылку, чтобы забрызгать друг друга шипящими струями; они со смехом выкрикивали сальности и шепотом повторяли любовные клятвы, они кусали и лизали друг друга, они, утратив стыд, погрузились в бездонную трясину молодой любви – и так до вечера и даже до наступления ночи, напрочь позабыв о часах и об остальном мире. Существовали только они. Венский тенор поднял Розу в сказочные выси, прилежная ученица следовала за ним без колебаний, а оказавшись на вершине, сама отправилась в полет, обнаружив незаурядный природный талант, внимая указаниям учителя и спрашивая о том, о чем сама не могла догадаться, изумляя своего наставника и в конце концов победив его невесть откуда взявшимся мастерством, ошеломив великим даром любви. Когда им наконец удалось оторваться друг от друга и ступить на почву реальности, часы показывали десять. Театр был пуст, повсюду царила темнота, и, в довершение всего, улицы погрузились в густой, как крахмал, туман.

А потом между любовниками завязался лихорадочный обмен записками, цветами, конфетами, переписанными от руки стихотворениями и милыми подарочками: то был их поэтический лондонский период. Влюбленные встречались где могли, страсть заставляла их позабыть об осторожности. Стремясь выиграть время, они снимали номера в гостиницах по соседству с театром, не тревожась, что их могут узнать. Роза убегала из дому под самыми невероятными предлогами, а перепуганная матушка ничего не говорила Джереми о своих подозрениях и только молилась, чтобы это распутство прекратилось и исчезло без последствий. Карл Бретцнер опаздывал на репетиции, а от постоянных раздеваний подхватил простуду и пропустил два спектакля, но вовсе об этом не горевал и использовал освободившееся время для занятий любовью, еще более пылких из-за жара и дрожи. Карл являлся в гостиничные номера с цветами для Розы, с шампанским для питья и омовений, с написанными на лету стихами для чтения в постели, с ароматными маслами для втирания в еще недавно заповедные места, с эротическими книгами, которые они листали в поисках самых вдохновляющих сцен, со страусиными перьями для щекотки и с бесчисленным множеством других приспособлений для любовных игр. Девушка чувствовала себя раскрывшимся хищным цветком, она источала губительные ароматы, маня к себе мужчину, как насекомое, чтобы измельчить его, заглотить, переварить и в конце концов выплюнуть осколки косточек. В ней жила неукротимая энергия, Роза задыхалась, не могла и секунды высидеть спокойно, ее сжигало нетерпение. А Карл Бретцнер все это время пребывал в смятении, его швыряло от лихорадочного возбуждения к полному упадку сил, он пытался выполнять свои театральные обязанности, но было очевидно, что поет он все хуже, и неумолимые критики уже объявили, что Моцарт перевернулся бы в гробу, услышав, как венский тенор справляется – или, скорее, расправляется – с его ариями.

Любовники с ужасом ощущали, как приближается момент разлуки; их чувство вошло в стадию отчаяния. Они обсуждали бегство в Бразилию и двойное самоубийство, вот только о возможности свадьбы не было сказано ни слова. В конце концов упоение жизнью взяло верх над притяжением смерти, и после заключительного спектакля они сели в карету и устроили себе отпуск в сельской гостинице на севере Англии. Они решили сполна насладиться анонимностью этих дней, а потом Карл уезжал в Италию, как того требовали его певческие контракты. Роза присоединится к нему в Вене, едва тенор отыщет для них подходящее жилье, все обустроит и пришлет ей денег на дорогу.

Они завтракали под навесом на террасе маленькой гостиницы, укрыв ноги шерстяными пледами – ветер на побережье был холодный и резкий, – когда их покой нарушил Джереми Соммерс, гневный и напыщенный, как пророк. Роза оставила за собой целую цепочку следов, так что старшему брату было несложно отыскать ее убежище и проследить за ней до конца. Узнав Джереми, Роза испустила крик – скорее от удивления, нежели от страха, ведь любовные перипетии сделали ее отважной. В это мгновение девушка впервые осознала, что она наделала, и груз последствий открылся ей во всем своем величии. Роза вскочила, готовая защищать свое право жить по своему драгоценному хотению, но брат не дал ей возможности говорить – он сразу же обратился к соблазнителю:

– Вы должны объясниться с моей сестрой. Подозреваю, вы не сказали ей, что женаты и что у вас двое детей.

Это было единственное, что Карл Бретцнер упустил в разговорах с любимой. Вообще-то, они переговорили обо всем, он не утаил от Розы даже самые интимные подробности своих прошлых любовных связей, не позабыл и о причудах маркиза де Сада, о которых рассказывала его наставница, француженка с глазами тигрицы: ведь Роза проявляла к этим историям нездоровое любопытство, ей хотелось знать, сколько, с кем и, особенно, как тенор занимался любовью, с его десятилетнего возраста и до самого дня перед знакомством с нею. И Карл пересказывал все без обиняков, когда убедился, что Розе нравится слушать эти истории, а потом она включает полученный опыт в свою теорию и практику. Но о своей жене и детях Карл ни словом не обмолвился, заботясь об этой прекрасной девственнице, отдавшейся ему без всяких условий. Он не желал разрушать магию их свиданий: Роза Соммерс заслужила право сполна насладиться своей первой любовью.

– Я требую от вас сатисфакции. – Джереми Соммерс бросил вызов, хлестнув певца перчаткой по лицу.

Карл Бретцнер был человек светский, он не собирался принимать варварский вызов и драться на дуэли. Он понял, что настало время уходить, и пожалел, что не может провести несколько минут с глазу на глаз с Розой и попытаться ей все объяснить. Он не хотел покидать эту девушку с разбитым сердцем и с мыслью, что он злодейски ее соблазнил, чтобы потом бросить. Карлу было очень нужно еще раз сказать Розе, как сильно он ее любит и как ему жаль, что он не свободен и не может осуществить их общие мечты, но по лицу Джереми Соммерса он понял, что тот не допустит никаких объяснений.

Джереми взял под руку сестру, до сих пор не вышедшую из оцепенения, и решительно повел в карету, не давая возможности попрощаться с возлюбленным и даже собрать невеликий багаж. Джереми повез Розу в Шотландию к тетушке – в ее доме Роза должна будет оставаться, пока не появится ясность с ее положением. Если произойдет худшее из несчастий – так Джереми именовал беременность, – жизнь Розы и честь семьи будут разрушены навсегда.

– И никому об этом ни слова, даже матушке и Джону, ты поняла? – вот и все, что он сказал во время путешествия.

Роза прожила несколько недель в неизвестности, пока не стало ясно наверняка, что она не беременна. Эта новость принесла девушке громадное облегчение, как будто небо отпустило ей грехи. Роза отбыла еще три месяца наказания, проведя их за вязанием одежды для бедняков, читая и тайком делая записи – при этом не проронив ни единой слезинки. Все это время пленница раздумывала о своей судьбе, и что-то в ее голове перевернулось: когда заточение в доме тетушки завершилось, Роза была уже другим человеком. Об этой перемене знала только она сама. Роза вернулась в Лондон такой же, какой была и прежде, – улыбчивой и задумчивой любительницей пения и книг, в ней не было ни злости на Джереми, который вырвал ее из объятий любимого, ни тоски по человеку, который ее обманул, она с олимпийским спокойствием игнорировала людское злоязычие и траурные лица членов семьи. Внешне она казалась все той же, даже мать не могла обнаружить в ее безупречном поведении ни единой червоточинки, позволявшей упрекнуть дочь или поделиться советом. С другой стороны, вдова была уже не в том положении, чтобы помогать или заботиться о дочери: ее стремительно разъедал рак. Единственной переменой в поведении Розы стала новая причуда: запираться в своей комнате и часами что-то писать. Девушка исписывала тетради дюжинами: заполняла бисерным почерком, а потом запирала на замок. Поскольку Роза ни разу не пыталась отправить письмо, Джереми Соммерс, ничего на свете не боявшийся так, как позора, перестал беспокоиться насчет этой страсти к писательству и подумал, что его сестра благоразумно решила позабыть о злосчастном венском теноре. Но Роза не только его не позабыла, но с кристальной ясностью помнила каждую мелочь, каждое сказанное или нашептанное слово. Единственное, что стерлось из памяти, – это жестокий обман. Жена и дети Карла Бретцнера попросту исчезли, поскольку для них не было места на гигантской фреске ее воспоминаний о любви.

Затворничество в доме шотландской тетушки не помогло избежать скандала, но, поскольку слухи так и остались неподтвержденными, никто не осмелился бросить семье открытый вызов. Один за другим возвращались и кавалеры, прежде осаждавшие Розу, но она избавлялась ото всех под предлогом болезни матушки. «То, о чем молчат, – того как будто бы и не было», – говорил Джереми Соммерс, готовый своим молчанием похоронить все следы недавней истории. Скандальная выходка Розы повисла в лимбе вещей без имени, хотя временами брат и сестра затрагивали эту тему по касательной, что не давало угаснуть их злости и в то же время соединяло их общей тайной. И только много лет спустя, когда все это уже не имело значения, Роза отважилась пересказать свою историю Джону, перед которым всегда разыгрывала роль избалованной невинной девочки. Вскоре после смерти матери Джереми Соммерсу предложили руководить филиалом Британской компании по импорту и экспорту в Чили. Он отправился в путь вместе с сестрой, увозя запечатанную тайну на другой конец света.

Они прибыли в Чили в конце зимы 1830 года, когда Вальпараисо еще оставался деревней, но там уже были европейские компании и маленькая община иностранцев. Роза восприняла Чили как свое покаяние и приняла его стоически, соглашаясь искупить вину этой бессрочной ссылкой, но не позволяя никому, особенно брату Джереми, почувствовать охватившее ее отчаяние. Когда напасти обрушивались на Розу одна за другой, от жалоб и разговоров о былой любви (даже во сне) ее спасала суровая дисциплина. Роза со всеми возможными удобствами разместилась в отеле, она знала, что нужно беречься сквозняков и сырости, потому что вокруг свирепствовала эпидемия дифтерии, от которой местные цирюльники лечили жестоким и бесполезным хирургическим вмешательством, с помощью складного ножа. Весна, а затем и лето отчасти улучшили ее впечатление от страны. Роза решила забыть о Лондоне и извлекать все выгоды из своего нового положения, несмотря на провинциальную атмосферу и морской ветер, который даже в солнечные дни пронизывал ее до костей. Она убедила брата, а тот – свое руководство, что им необходимо приобрести на имя Британской компании по импорту и экспорту приличный дом и завезти в него мебель из Англии. Роза преподнесла эту потребность как вопрос престижа и репутации: недопустимо, чтобы представитель столь серьезной компании ютился в заштатной гостинице. Полтора года спустя, когда в их жизнь вошла малютка Элиза и Соммерсы уже проживали в большом доме на Серро-Алегре, мисс Роза убрала бывшего любовника в дальний ящик памяти под замок и полностью посвятила себя борьбе за привилегированное положение в том обществе, в котором она жила. В последующие годы Вальпараисо рос и модернизировался с такой же быстротой, с какой Роза оставила прошлое за спиной и превратилась в ту шикарную, внешне счастливую даму, что одиннадцатью годами позднее покорит сердце Джейкоба Тодда. Фальшивый миссионер был не первым, кто получил отказ; Роза не собиралась выходить замуж. Она изобрела удивительный способ сохранить романтику своих отношений с Карлом Бретцнером, заново проживая каждый момент их огненной страсти и многие другие моменты, порождение ее лихорадочной фантазии, в безмолвии одиноких ночей.

Любовь

Никто лучше мисс Розы не понимал, что происходит в душе Элизы, заболевшей любовью. Роза сразу же догадалась, о каком мужчине идет речь, потому что только слепец мог не заметить связи между началом болезни и появлением в доме служащего Джереми с ящиками, предназначенными для Фелисиано Родригеса де Санта-Крус. Первым порывом Розы было отделаться от этого юнца одной записью в тетради – уж слишком он был беден и незначителен, – однако вскоре Роза поняла, что и сама ощутила его опасную притягательность и никак не может выкинуть юношу из головы. Конечно, Роза первым делом обратила внимание на его залатанную одежду и мертвенную бледность, но уже со второго взгляда отметила трагическую ауру проклятого поэта. Яростно вышивая в комнате для рукоделия, Роза продолжала думать об этой насмешке судьбы, угрожавшей ее планам: Элизе требовался благопристойный и состоятельный муж. В мыслях приемной матери росла целая паутина ловушек, способов победить эту любовь еще в зародыше – от отправки Элизы в Англию в школу для девочек или в Шотландию к той самой престарелой тетушке, до того, чтобы выложить всю правду Джереми и добиться увольнения его служащего. И все-таки в тайная тайных ее сердца, к большому удивлению Розы, зрело подспудное желание, чтобы Элиза пережила эту страсть от начала до конца, тем самым заполнив зияющую пустоту, которую венский тенор оставил в ее собственной душе восемнадцать лет назад.

А для Элизы тем временем часы тянулись томительно медленно – ее кружил вихрь неясных чувств. Девушка не знала, день или ночь на дворе, вторник или пятница, сколько прошло времени – часы или годы – с момента, когда она встретила этого юношу. Она внезапно начинала чувствовать, что кровь закипает изнутри, а кожу обсыпает волдырями, а потом они исчезают так же неожиданно, как и появились. Элиза видела своего возлюбленного повсюду: в тенях по углам, в очертаниях облаков, в чашке чая, но особенно во снах. Девушка не знала его имени и не отваживалась спросить у Джереми Соммерса, боясь вызвать волну подозрений, поэтому проводила часы, примеряя для него подходящие имена. Элиза отчаянно нуждалась в собеседнике, чтобы рассказать о своей любви, проговорить каждую подробность той краткой встречи, поразмышлять вслух о том, что не было сказано и что следовало бы сказать, и о том, что было и так ясно благодаря брошенным взглядам, румянцу на щеках и порывам, но вокруг Элизы не было ни одного человека, заслуживающего доверия. Элиза с нетерпением дожидалась возвращения капитана Джона Соммерса, дядюшки с внешностью флибустьера, самого яркого персонажа ее детской жизни, единственного, кто мог бы понять и помочь в подобной ситуации. Девушка не сомневалась, что если бы о случившемся узнал Джереми Соммерс, он бы объявил беспощадную войну скромному служащему своей конторы, а реакцию мисс Розы она предсказать не могла. Элиза решила, что чем меньше будут знать домашние, тем больше свободы появится у нее и у ее будущего жениха. Она решительно не брала в расчет, что юноша может не ответить ей с такой же яркостью чувств, просто не допуская, что вспышка такой любви ослепила только ее. Элементарная логика и здравый смысл подсказывали, что в некоей точке города он тоже страдает от этой сладкой пытки.

Элиза пряталась ото всех и трогала свое тело в не исследованных доселе местах. Девушка закрывала глаза, и тогда его рука ласкала ее с нежностью птицы, его губы в зеркале отвечали ей на поцелуй, его тело прижималось к ней на простынях, его любовный шепот прилетал к ней вместе с ветром. Даже ее сны не ускользнули от власти Хоакина Андьеты. Он возникал в виде огромной тени и ниспадал на нее, чтобы поглотить тысячей неясных волнующих способов. Кто он: возлюбленный, демон, архангел – это было ей неведомо. Элиза не желала просыпаться и с фанатичной решимостью использовала способность, которой научилась у няни Фресии, – умение входить и выходить из сна по своему хотению. Девушка развила в себе такое мастерство, что ее иллюзорный любовник возникал во всей телесности: Элиза могла трогать его, обонять и отчетливо слышать его близкий голос. Если бы она могла спать все время, она бы вообще ни в чем не нуждалась, она могла бы вечно наслаждаться своей любовью в постели, – вот о чем думала девушка. Она бы так и умерла в горячке страсти, если бы неделю спустя Хоакин Андьета снова не появился в их доме, чтобы забрать драгоценные ящики и переправить их клиенту на север страны.

Элиза узнала о его появлении еще накануне, но это был не инстинкт и не предчувствие, как много лет спустя она даст понять Тао Цяню, пересказывая эту историю; просто за ужином Элиза слышала, как Джереми Соммерс отдает распоряжения сестре и няне Фресии.

– За грузом приедет тот же служащий, который его доставил, – походя сообщил Джереми, не подозревая, что слова его вызовут в трех женщинах ураган эмоций – в силу различных причин.

Элиза провела утро на балконе, вглядываясь в дорогу, ведущую на Серро-Алегре. Ближе к полудню она увидела повозку, запряженную шестеркой мулов; за ней следовали конные вооруженные пеоны. Девушка ощутила ледяной покой, как будто она умерла, и не обратила внимания, что мисс Роза и няня Фресия наблюдают за ней из дому.

– Я потратила столько усилий на ее обучение, и вот она влюбляется в первого встречного шалопая, который попадается на пути! – сквозь зубы процедила Роза.

Она решила сделать все возможное, чтобы предотвратить катастрофу, но не очень-то верила в успех, потому что слишком хорошо знала каменную решимость первой любви.

– Я передам груз. Скажи Элизе, пусть заходит в дом, и ни в коем случае не давай ей выйти, – распорядилась мисс Роза.

– И как мне, по-вашему, это сделать? – буркнула няня Фресия.

– Посади ее под замок, если понадобится.

– Запирайте сами, если сумеете. А меня в это дело не впутывайте, – ответила индианка и пошла прочь, шаркая сандалиями.

Не было никакой возможности помешать Элизе подойти к Хоакину Андьете. Девушка передала письмо в открытую, глядя юноше в глаза с такой яростной решимостью, что мисс Роза не осмелилась ее перехватить, а няня Фресия – заступить дорогу. И тогда женщины поняли, что эта магия гораздо сильнее, чем они представляли, что с ней не справятся ни запертые двери, ни освященные свечи.

Хоакин Андьета тоже провел всю неделю в воспоминаниях о девушке, которую посчитал дочерью начальника, Джереми Соммерса, а посему абсолютно недостижимой. Хоакин даже не подозревал, какое впечатление произвел на нее при первой встрече, ему не приходило в голову, что, передавая ему тот стакан сока, девушка признавалась в любви, поэтому его охватил жуткий страх, когда дочь Соммерса вручила ему запечатанный конверт. Растерявшийся служащий положил письмо в карман и продолжил свою работу, но уши его пылали, одежда мокла от пота, а спина покрывалась мурашками. Элиза стояла всего в нескольких шагах, неподвижно и молча, и не было ей никакого дела до ярости на лице мисс Розы и сокрушения на лице няни Фресии. Когда на телегу погрузили последний ящик, а мулов развернули для спуска с холма, Хоакин Андьета извинился перед мисс Розой за доставленные неудобства, попрощался с Элизой едва заметным наклоном головы и удалился со всей возможной поспешностью.

В записке Элизы было всего две строки: время и место встречи. План был такой простой и дерзкий, что Элизу легко можно было принять за опытную бесстыдницу: через три дня в девять часов вечера Хоакину следовало явиться в часовню Богоматери Неустанной Помощи, построенную на холме Серро-Алегре для утешения путников, неподалеку от дома Соммерсов. Элиза выбрала это место из-за близости к дому, а день – потому что это была среда. Мисс Роза, няня Фресия и слуги будут заняты ужином, никто не заметит ее краткой отлучки. После бегства Майкла Стюарда отпала нужда устраивать танцы, да и ранний приход зимы не способствовал веселью, однако мисс Роза сохранила привычное расписание, чтобы не давать почвы для слухов о ее романе с офицером флота. Отмена музыкальных вечеров в отсутствие Стюарда была равносильна признанию, что он являлся единственной причиной для их проведения.

В семь часов вечера Хоакин Андьета уже сгорал от нетерпения. Вдалеке ему были видны ярко освещенные окна особняка, вереница карет с гостями и зажженные фонари кучеров, ожидавших перед домом. Хоакину дважды пришлось прятаться от церковных сторожей, проверявших лампадки: их гасило ветром. Часовня представляла собой маленькое прямоугольное строение с крашеным деревянным крестом на крыше, почти все пространство внутри занимала исповедальня с гипсовой статуей Девы Марии. Еще в часовне стоял поднос с рядом потухших свечек и ваза с мертвыми цветами. Было полнолуние, но по небу плыли тяжелые облака, так что луна временами совсем пропадала из виду. Ровно в девять Хоакин ощутил присутствие Элизы и увидел девичью фигурку, с головы до ног завернутую в черное покрывало.

– Я вас ждал, сеньорита, – вот и все, что он сумел пробормотать, чувствуя себя полным идиотом.

– Я всегда тебя ждала, – ответила она без раздумий.

Девушка сняла покрывало, и Хоакин увидел, что на ней праздничный наряд, юбка подоткнута, а на ногах сандалии. В руке она держала белые чулки и сафьяновые туфельки – чтобы не испачкались по пути. Черные волосы, разделенные пробором посередине, были заплетены в две косы, перевязанные атласными лентами. Молодые люди сели внутри часовни на покрывало Элизы; статуя Девы скрывала их от посторонних глаз, и они сидели молча, очень близко, но не касаясь друг друга. Долгое время они не осмеливались обменяться взглядом в этом нежном сумраке, смущенные близостью двух тел, дыша одним воздухом и пламенея, несмотря на порывы ветра, грозящие оставить их в потемках.

– Меня зовут Элиза Соммерс, – произнесла она наконец.

– А меня Хоакин Андьета, – ответил он.

– А мне казалось, тебя зовут Себастьян.

– Почему?

– Потому что ты похож на святого Себастьяна, на мученика. Я в папскую церковь не хожу, я протестантка, но няня Фресия несколько раз брала меня с собой, когда исполняла обеты.

На этом разговор и завершился, потому что оба не знали, что еще сказать; они искоса поглядывали друг на друга и одновременно краснели. Элиза чувствовала, что Хоакин пахнет мылом и потом, но не осмеливалась приблизить к нему нос, хотя ей и хотелось. Единственными звуками в часовне оставались шепот ветра и их учащенное дыхание. Через несколько минут девушка объявила, что ей пора возвращаться домой, иначе ее станут искать, и они попрощались, пожав друг другу руки. Так они начали встречаться по средам – всегда в разное время и на краткий срок. На каждом из этих радостных свиданий они гигантскими шагами двигались вперед по жаркой дороге любовных мучений. Они торопливо пересказывали друг другу самое важное, ведь слова казались им тратой времени; вскоре они научились говорить, держась за руки, расстояние между телами сокращалось по мере того, как сближались их души, и вот в пятую среду они поцеловались в губы, сначала нащупывая, потом исследуя и наконец теряя себя в наслаждении, целиком отдавшись пожирающей их лихорадке. К этому моменту они уже успели обменяться кратким изложением шестнадцати лет, прожитых Элизой, и двадцати одного года Хоакина. Они уже обсудили невероятную корзинку с батистовыми простынями и изысканным одеяльцем, равно как и коробку из-под марсельского мыла, и для Андьеты было большим облегчением узнать, что Элиза не приходится дочерью никому из Соммерсов и что происхождение ее неясно; неясным было и его собственное происхождение, но все равно их разделяла социальная и экономическая пропасть. Элиза узнала, что Хоакин – плод мимолетной любви, отец растворился как дым, как только заронил свое семя, и мальчик вырос, не зная его имени, с фамилией матери, с клеймом бастарда, которое станет причиной многих препон на его жизненном пути. Семья изгнала обесчещенную дочь из своего лона и не признала внебрачного ребенка. Дед и бабка Хоакина, его дядья – коммерсанты среднего класса, погрязшего в предрассудках, – все они жили в том же городе, в нескольких кварталах, но никогда не встречались с Хоакином. По воскресеньям они ходили в одну и ту же церковь, только в разные часы, ведь беднякам на полуденную мессу вход заказан. Хоакин, с его происхождением, не играл в тех же парках и не обучался в тех же школах, куда ходили его двоюродные братья, зато носил их костюмы и играл их старыми игрушками, которые жалостливая тетушка кружными путями доставляла своей опозоренной сестре. Матери Хоакина Андьеты не так повезло, как мисс Розе: она уплатила за свою слабость гораздо большую цену. Эти женщины были примерно одного возраста, но англичанка блистала красотой молодости, а мать Хоакина была измучена нищетой, усталостью и печальной необходимостью вышивать подвенечные платья при тусклом свете свечи. Несчастливый жребий не подточил ее достоинства, и она воспитала в сыне неколебимые понятия о чести. Хоакин с ранних лет научился ходить с высоко поднятой головой, отвечая дерзостью на любое проявление жалости или насмешку.

– Однажды я сумею вытащить матушку из этого конвентильо, – шепотом обещал Хоакин. – Я подарю ей достойную жизнь – так она жила раньше, пока не лишилась всего…

– Она не лишилась всего. У нее есть сын, – отвечала Элиза.

– Я стал ее проклятием.

– Проклятьем было полюбить плохого мужчину. А ты – ее благословение, – твердо ответила она.

Свидания их были очень короткими, а поскольку они всегда проходили в вечернее время, внимания мисс Розы не хватало, чтобы караулить день и ночь. Приемная мать догадывалась, что нечто происходит у нее за спиной, но была не настолько злокозненна, чтобы запереть Элизу под замок или отослать в деревню, как подсказывал ее материнский долг, и так и не поделилась своими подозрениями с братом Джереми. Роза предполагала, что Элиза и ее возлюбленный обмениваются письмами, но не сумела перехватить ни одного послания, хотя и предупредила всех слуг. Письма действительно существовали, и были они столь пламенные, что, если бы Роза прочитала хоть одно, она бы лишилась покоя. Хоакин их не посылал, а вручал Элизе при каждой встрече. В письмах он в самых горячих словах говорил девушке то, что не отваживался произнести вслух из гордости и стыдливости. Элиза прятала эти письма в коробке, которую зарывала на тридцать сантиметров в землю в маленьком огороде за домом, куда ходила каждый день, притворяясь, будто очень интересуется лечебными травками няни Фресии. Эти страницы, тысячи раз прочитанные украдкой, лучше всего подпитывали ее страсть, ведь в них открывалась та сторона Хоакина Андьеты, которую он не показывал, когда они были вдвоем. Эти письма как будто писал другой человек. Тот заносчивый, всегда готовый к обороне, мрачный, страдающий юноша, который обнимал ее как помешанный и тотчас отталкивал, словно эти прикосновения его обжигали, на бумаге обнажал свою душу и описывал свои чувства как поэт. Позже, когда Элиза в течение долгих лет будет искать затерянные следы Хоакина Андьеты, эти записи станут ее единственным подтверждением правды, доказательством, что безумная любовь не была порождением ее девичьего воображения, что она существовала на самом деле – как краткая благодать и долгая мука.

После первой же среды в часовне у Элизы бесследно прошли приступы колик; ничто в ее поведении и внешности не выдавало ее тайны, кроме разве что блеска в глазах и слишком частых обращений к дару невидимости. Порою создавалось впечатление, что девушка, сбивая всех с толку, находится сразу в нескольких местах в одно и то же время, или, наоборот, никто не мог вспомнить, где и когда ее видели, а ровно в тот момент, когда Элизу начинали звать, она материализовалась с видом человека, даже не подозревающего, что его разыскивают. Бывало и так, что Элиза сидела в комнате для рукоделия с мисс Розой или готовила жаркое с няней Фресией, но была при этом такой молчаливой, такой прозрачной, что потом женщины не могли припомнить, что вообще ее видели. Присутствие Элизы было неярким, почти неощутимым, так что, когда она отсутствовала, многие часы никто этого не замечал.

– Да ты как привидение! Мне надоело тебя искать. Я не желаю, чтобы ты уходила из дому или пропадала из виду! – регулярно выговаривала ей мисс Роза.

– Но я целый вечер провела на одном месте, – спокойно отвечала девушка, постепенно обретая очертания в уголке, с книгой или вышивкой в руках.

– Ради бога, девочка, шуми уж как-нибудь! Как я могу тебя разглядеть, если ты сделалась тише кролика! – возмущалась няня Фресия.

Элиза соглашалась с обеими, а потом делала то, что ей заблагорассудится, ухитряясь в то же время выглядеть послушной и любезной. В считаные дни Элиза обрела изумительное умение преображать реальность, как будто провела всю жизнь за изучением магии. Убедившись в невозможности поймать воспитанницу на противоречии или несомненной лжи, мисс Роза попробовала завоевать ее доверие и то и дело заговаривала про любовь. Предлогов было более чем достаточно – сплетни насчет подруг, какой-нибудь новый роман, который они обе прочитали, либретто новых итальянских опер, которые они учили наизусть, – но Элиза не произносила ни единого слова, которое могло бы выдать ее настоящие чувства. Тогда мисс Роза принялась искать улики по дому – но все впустую; она рылась в комнате и в белье Элизы, перевернула вверх дном ее коллекцию кукол и музыкальных шкатулок, перетряхнула книги и тетради, но дневника так и не нашла. А если бы даже и нашла, ее бы постигло разочарование: на этих страницах не было ни словечка о Хоакине Андьете. Элиза писала только то, что хотела запомнить. В ее дневнике было все, от повторяющихся снов до нескончаемого перечня кулинарных рецептов и советов по хозяйству, – например, как раскормить курицу или удалить жирное пятно. Были здесь и рассуждения на тему рождения Элизы, роскошной колыбельки и коробки из-под марсельского мыла – но ни слова о Хоакине Андьете. Чтобы помнить о нем, дневник Элизе был не нужен. Только через несколько лет она начнет рассказывать на этих страницах о своей любви по средам.

И вот наконец в один из вечеров той зимы влюбленные встретились не в часовне, а в особняке Соммерсов. Прежде чем добраться до этого момента, Элиза прошла через бурю бесконечных сомнений, ведь она понимала, что это будет решающий шаг. Уже сами по себе встречи наедине и без присмотра лишали ее чести, самого драгоценного девичьего сокровища, без которого будущее невозможно. «Женщина без чести ничего не стоит, ей никогда не превратиться в супругу и мать, лучше бы ей привязать к ноге камень и броситься в море» – вот что ей твердили. Элиза думала, что у нее нет никаких смягчающих обстоятельств для проступка, который она готовится совершить, – она действует преднамеренно и осмысленно. В два часа ночи, когда в городе не оставалось ни одной неспящей души, только сторожа дозорами проходили по улицам, Хоакин Андьета как вор проник в дом через балкон библиотеки; внутри его ждала Элиза, в ночной рубашке и босая, дрожащая от холода и нетерпения. Она взяла Хоакина за руку и в темноте провела в нежилую комнату, где в больших шкафах хранился семейный гардероб, а в коробках разных размеров – материалы для изготовления платьев и шляпок, которые мисс Роза носила, переделывала и снова носила в течение многих лет. На полу лежали обернутые полотном шторы для гостиной и столовой – они дожидались нового сезона. Элизе это место показалось самым безопасным, самым удаленным от других комнат. А еще для надежности Элиза плеснула валерианы в рюмку анисовки, которую мисс Роза пьет перед сном, и в бренди, который Джереми потягивает, куря кубинскую сигару после ужина. Элиза знала каждый сантиметр дома, точно помнила, где скрипит половица и как открывать двери без шума; она могла провести Хоакина через темноту, не пользуясь никаким иным светом, кроме собственной памяти, а Хоакин следовал за ней, послушный и бледный от страха, не внимая голосу разума, так похожему на голос его матушки, который твердил ему про нерушимый кодекс чести достойного мужчины. «Я никогда не сделаю с Элизой того, что мой отец сделал с моей матушкой», – говорил себе Хоакин, двигаясь на ощупь, держа девушку за руку, понимая бессмысленность любых размышлений, ведь он уже побежден властным желанием, лишившим его покоя с их самой первой встречи. А Элиза в то же время разрывалась между предупреждениями об опасности, гудевшими в ее голове, и зовом инстинкта с его чудесными методами убеждения. Девушка не понимала в точности, что должно произойти в гардеробной, но уже заранее была готова ко всему.

Дом Соммерсов, построенный на холме и предоставленный на милость всем ветрам, как паутина на ветру, было никак невозможно обогреть целиком, несмотря на угольные жаровни, которые служанки разжигали семь месяцев в году. Простыни всегда были влажные из-за упрямого северного ветра, а спать ложились с бутылками горячей воды в изножье постели. Тепло всегда сохранялось только в кухне, где никогда не гасла дровяная печь – исполинское сооружение, выполнявшее множество задач. Зимой в особняке дерево скрипело, доски расходились, и казалось, что костяк дома вот-вот отправится в плавание, точно старинный фрегат. Мисс Роза так и не приспособилась к тихоокеанским бурям, как не могла привыкнуть и к подземным толчкам. Настоящие землетрясения, из тех, что переворачивают мир вверх тормашками, происходили приблизительно раз в шесть лет, и в такие моменты Роза демонстрировала удивительное хладнокровие, но ежедневная дрожь земли, сотрясавшая ее жизнь, действовала на англичанку угнетающе. Роза не желала ставить бокалы и фарфор на нижние полочки ближе к полу, как поступали чилийцы, и всякий раз, когда мебель в столовой начинала ходить ходуном и тарелки разбивались вдребезги, она во весь голос проклинала эту страну. Гардеробная находилась на первом этаже, и там Элиза и Хоакин любили друг друга на большой стопке кретоновых[8] занавесок в цветочек, которые летом вешали в гостиной на место тяжелых штор зеленого бархата. Они любили друг друга в окружении величественных шкафов, шляпных коробок и тюков с весенней одеждой мисс Розы. Им не мешал ни холод, ни запах нафталина – они находились по ту сторону бытовых неудобств, по ту сторону страха последствий и по ту сторону собственной щенячьей неуклюжести. Они не знали, как это делается, но изобретали прямо в процессе, потеряв голову и память, в полнейшей тишине, ничего не умея, но помогая друг дружке. В двадцать один год Хоакин был таким же девственником, как и Элиза. В четырнадцать лет он, чтобы порадовать матушку, принял решение стать священником, но в шестнадцать открыл для себя вольнодумное чтение, провозгласил себя врагом церковников, но не религии и решил оставаться непорочным, пока не выполнит свое обещание и не вытащит мать из нищенского конвентильо. Хоакину это казалось малым воздаянием за ее неисчислимые жертвы. Несмотря на девство и на великий страх, что их обнаружат, юноша и девушка в потемках сумели найти то, что искали. Они расстегнули пуговицы, развязали узлы, отбросили стыд и обнажили себя друг перед другом, упиваясь чужим воздухом и чужой слюной. Они вдыхали сумасшедшие ароматы, лихорадочно прилаживали это туда, а то сюда, искренне желая расшифровать загадки, достать до самого дна и вместе сгинуть в одной пропасти. Летние занавески были испачканы горячим потом, девственной кровью и семенем, но ни один из двоих не обратил внимания на эти следы любви. В темноте они могли только определить очертания второго тела и измерить доступное пространство, чтобы в горячке объятий не обрушить стопки коробок и вешалки с платьями. Они благословляли ветер и бьющий по крыше дождь, потому что эти звуки заглушали скрип половиц, но галоп их собственных сердец, прерывистое дыхание и вздохи любви звучали так оглушительно, что Хоакин и Элиза удивлялись, как это они не перебудили весь дом.

На заре Хоакин Андьета вылез через то же библиотечное окно, а обескровленная Элиза вернулась в свою спальню. Пока она спала, завернувшись в несколько покрывал, Хоакин прошагал два часа под дождем, спускаясь с холма. Юноша пересек притихший город, не замеченный сторожами, и вернулся домой как раз в то время, когда церковные колокола призывали к первой мессе. Хоакин рассчитывал войти незаметно, умыться, сменить воротничок и отправиться на работу в мокрой одежде за неимением второго костюма, но мать не спала и дожидалась его с горячей водой для мате и вчерашним поджаренным хлебом – как и всегда по утрам.

– Где ты был, сынок? – спросила она так печально, что он не смог ее обмануть.

– Я учился любви, мама, – ответил Хоакин и радостно обнял мать.

Хоакин Андьета мучился, понимая, что его политический романтизм не находит отклика в этой осторожной практичной стране. Он стал фанатичным приверженцем теорий Ламенне[9], которые постигал в туманных некачественных переводах с французского, как читал он и прочих энциклопедистов. Подобно своему учителю, Хоакин ратовал за католический либерализм в политике и за отделение церкви от государства. Ему был близок дух раннего христианства, дух апостолов и мучеников, но он был врагом священников, предавших Иисуса и Его истинных учеников: Хоакин именовал их пиявками, сосущими кровь доверчивых прихожан. Конечно, он остерегался развивать свои идеи перед матушкой, чтобы разочарование не свело ее в могилу. А еще он считал себя врагом землевладельцев – за их бесполезность и пресыщенность, и правительства – за то, что оно защищает интересы не народа, а богачей, что с помощью многочисленных примеров доказывали его сотоварищи на вечерах в магазине «Сантос Торнеро»; эти идеи он терпеливо втолковывал Элизе, которая его не слушала: девушку куда больше интересовал запах любимого, а не его речи. Этот молодой человек был готов отдать жизнь в порыве никому не нужного героизма, но панически боялся смотреть Элизе в глаза или говорить о своих чувствах. У влюбленных вошло в привычку заниматься любовью по крайней мере раз в неделю, все в той же гардеробной, которую они превратили в любовное гнездышко. Проводимое вместе время было столь коротко и столь дорого, что Элизе казалось глупостью тратить его на философские беседы; если уж они заводили разговор, Элиза предпочитала узнавать о вкусах Хоакина, о его прошлом, о матери и планах на их женитьбу. Элиза отдала бы все на свете, чтобы Хоакин произнес, глядя ей в глаза, те великолепные фразы, которые он писал на бумаге. Например, сказал ей, что легче исчислить намерения ветра и спокойствие прибрежных волн, чем силу его любви; что нет такой зимней ночи, которая сумела бы остудить незатухающий очаг его любви; что дни он проводит в грезах, а ночи без сна, беспрестанно мучимый воспоминаниями, и с отчаянием приговоренного считает часы до их следующего объятья; что «ты мой ангел и моя погибель, с тобой я познаю божественный экстаз, а без тебя опускаюсь в преисподнюю, так в чем же тайна твоей власти надо мной, Элиза? Не говори мне о завтра и вчера, я живу только ради сегодняшнего мига, когда я заново погружаюсь в безбрежную ночь твоих черных глаз». Девушка, взращенная на романах мисс Розы и стихах романтических поэтов, растворялась в этом губительном наслаждении – она чувствовала себя богиней, которой поклоняются, и не замечала несоответствия между пылкими признаниями и реальной личностью Хоакина Андьеты. В письмах он преображался в идеального возлюбленного, умеющего описать свою страсть на языке ангелов, так что вина и страх исчезали, уступая место безоглядному восторгу чувств. Никто прежде так не любил, они отмечены среди всех смертных даром неповторимой любви – вот что говорил Хоакин в своих письмах, и Элиза ему верила. При этом он занимался любовью торопливо и алчно, не успевая распробовать вкус, как человек, поддавшийся пороку и терзаемый виной. Хоакин не задавался целью изучить ее тело и позволить изучить свое, над ним брали верх поспешность желания и стремление остаться незамеченным. Хоакину постоянно казалось, что им не хватает времени, хотя Элиза и повторяла, что в эту комнату никто по ночам не заходит, что Соммерсы получили свою дозу снотворного, няня Фресия спит в своей хижине в глубине двора, а комнаты слуг расположены наверху. Инстинкт подстегивал дерзость Элизы, побуждая ее исследовать новые пути к наслаждению, однако вскоре она научилась себя сдерживать. Ее выдумки в любовной игре сразу настораживали Хоакина – ему начинало казаться, что его критикуют, недооценивают или сомневаются в его мужских способностях. Андьету терзали страшнейшие из подозрений, потому что он не мог себе вообразить такую природную чувственность в девочке шестнадцати лет, чья жизнь до сих пор проходила в четырех стенах. Ситуацию ухудшал страх перед возможной беременностью, ведь ни один из двоих не знал, как ее избежать. Хоакин смутно представлял себе механизм оплодотворения и предполагал, что, если вовремя отстраниться, ничего страшного не произойдет, вот только ему не всегда удавалось это сделать. Он замечал, что Элиза бывает печальна, однако не знал, как ее утешить, и, вместо того чтобы попытаться, тотчас прятался за ролью интеллектуального наставника – в этой области он чувствовал себя уверенно. В то время как Элиза мечтала о ласке или просто об отдыхе на плече у любимого, Хоакин отстранялся, поспешно одевался и тратил драгоценное время, которое у них еще оставалось, на изобретение новых доводов в пользу все тех же сотни раз повторенных политических идей. Элизе было мало поспешных объятий, но она не допускала и мысли об этом даже в тайной тайных своей души, ибо это означало поставить под вопрос совершенство их любви. И девушка попадала в ловушку сочувствия и прощения, начинала думать, что, будь у них времени побольше и место понадежнее, их любовь стала бы лучше. Намного больше, чем их совместное кувыркание, Элизе нравились последующие часы, когда она воображала то, чего не было, и ночи, когда она мечтала о том, что, возможно, произойдет в гардеробной в следующий раз.

С той же серьезностью, с какой Элиза подходила ко всем своим делам, она идеализировала своего возлюбленного – настолько, что в конце концов ее любовь превратилась в навязчивую идею. Она искала только безусловного служения до конца своих дней, хотела жертвовать собой и страдать, доказывая свое самоотречение, хотела умереть ради него, если такое потребуется. Ослепленная чарами первой страсти, Элиза не замечала, что ответное чувство не столь ярко. Ее возлюбленный никогда не пребывал с ней всецело. Даже во время самых пылких объятий на облаке занавесок душа его бродила где-то еще, то ли готовая улететь, то ли уже улетевшая. Хоакин раскрывался только наполовину и кратковременно, как в китайском театре теней, зато на прощание, когда Элиза была готова разреветься от неутоленного голода любви, он вручал ей очередное чудесное письмо. И тогда для Элизы весь мир превращался в зеркало, единственная цель которого – отражать ее чувства. Девушка возложила на себя тяжкую ношу абсолютной влюбленности, но не сомневалась в своей способности к полной самоотдаче и именно поэтому отказывалась замечать двойственность в поведении Хоакина. Элиза придумала себе образ идеального возлюбленного и вскармливала эту химеру с несокрушимым упорством. Ее фантазии помогали ей справиться с горечью после поспешных объятий, которые не позволяли ей выйти из темного лимба неудовлетворенного желания.

Часть вторая (1848–1849)

Известие

21 сентября, в день начала весны по календарю мисс Розы, в доме проветрили комнаты, вынесли на солнце матрасы и покрывала, завесили деревянную мебель и поменяли шторы в гостиной. Няня Фресия, ничего не заподозрив, выстирала кретоновые занавески в цветочек – она была уверена, что засохшие пятна – это мышиная моча. Она установила во дворе большие емкости с горячей водой, настоянной на корочках мыльного дерева, на целый день поставила занавески отмокать, подкрахмалила рисовой водой и высушила на солнце; затем две служанки их отгладили, занавески стали выглядеть как новые, и их повесили в гостиной – так начинался новый сезон. А между тем Элиза и Хоакин, безразличные к весенним хлопотам мисс Розы, кувыркались на шторах зеленого бархата – и были они нежнее, чем кретоновые. Холода миновали, ночи стояли ясные. Любовь длилась три месяца, и интервалы между письмами Хоакина Андьеты, напичканными поэтическими оборотами и пламенными признаниями, существенно увеличились. Элиза ощущала отсутствие своего любовника; порой она обнимала лишь призрак. Несмотря на тоску неудовлетворенного желания и на изматывающий груз многих тайн, девушка снова выглядела спокойной. Она проводила день все в тех же занятиях, по-прежнему читала свои книги и играла на фортепиано, переходила из кухни в комнату для рукоделия, не проявляя ни малейшего интереса к жизни вне дома, но, если мисс Роза ее просила, охотно выходила с ней, как будто не могла придумать ничего лучше. Элиза ложилась и вставала рано, как и всегда, ела с аппетитом и имела здоровый вид, но вся эта видимость нормальности возбуждала ужасные подозрения у мисс Розы и няни Фресии. Женщины не спускали с нее глаз. Обе сомневались, что любовный дурман мог испариться так быстро, но Элиза на протяжении нескольких недель не выказывала признаков душевного смятения, и мало-помалу они ослабили бдительность. «Может быть, свечи святого Антония на что-то и сгодились», – подумала индианка. «Может быть, это была и не любовь», – размышляла мисс Роза, хотя ей и не слишком в это верилось.

Известие о том, что в Калифорнии нашли золото, добралось до Чили в августе. Вначале это принимали за пьяные бредни матросов в борделях Альмендраля, но через несколько дней капитан шхуны «Аделаида» рассказал, что половина его экипажа дезертировала в Сан-Франциско:

– Золото там повсюду, его можно загребать лопатой, люди видели самородки размером с апельсин! Любой умеющий держать лопату станет миллионером! – У капитана глаза горели от восторга.

В январе этого года рядом с водяной мельницей-лесопилкой на берегу Американ-Ривер некто по фамилии Маршалл нашел крупицу золота. Это желтое зернышко, вызвавшее эпидемию безумия, было найдено через девять дней после окончания войны между Мексикой и Соединенными Штатами и подписания договора Гуадалупе-Идальго[10]. Когда новость разнеслась по свету, Калифорния уже не входила в состав Мексики. Прежде чем стало известно, что в недрах этой территории лежат неисчерпаемые богатства, никому до нее не было особого дела; гринго считали ее индейской землей, и пионеры предпочитали осваивать Орегон, потому что считалось, что почвы там плодородней. Мексика воспринимала Калифорнию как разбойничье гнездо и во время войны не удосужилась отправить туда войска. А вскоре Сэм Брэннан, издатель газеты и мормонский проповедник, направленный в эти края для распространения своей веры, выкрикивал новость о золоте на улицах Сан-Франциско. Брэннану могли и не поверить, ведь репутация у него была мутная (поговаривали, что он не по назначению использовал Божьи деньги, а когда Мормонская церковь потребовала их вернуть, проповедник ответил, что так и поступит… в обмен на чек, подписанный Господом), но Брэннан подкреплял свои слова бутылочкой, доверху наполненной золотым песком, – склянка переходила из рук в руки, воспламеняя души. Заслышав крик «Золото! Золото!», трое из каждых четырех мужчин все бросали и отправлялись за легкой жизнью. Пришлось закрыть единственную школу, потому что не осталось даже детей. И в Чили известие о золоте произвело такой же эффект. Средний заработок составлял двадцать сентаво в день, а газеты сообщали, что наконец-то найдено Эльдорадо – страна, о которой мечтали конкистадоры, где улицы вымощены драгоценным металлом. «Богатство тамошних залежей – как в сказках про Синдбада или про лампу Аладдина: без преувеличения можно сказать, что за день там добывают по унции чистого золота» – вот как писали газеты и добавляли к этому, что золота в Калифорнии хватит, чтобы обогащать тысячи людей в течение десятилетий. Пламя алчности тотчас вспыхнуло и среди чилийцев – у них ведь поиски золота в крови, – и следующий месяц положил начало массовому переселению. Ко всему прочему, чилийцы на полпути опережали всех искателей приключений, двигавшихся со стороны атлантического побережья. Путешествие из Европы до Вальпараисо занимало три месяца, и потом требовалось еще два, чтобы добраться до Калифорнии. Расстояние между Вальпараисо и Сан-Франциско – меньше семи тысяч миль, тогда как путь с Восточного побережья Северной Америки, проходящий через мыс Горн, составляет почти двадцать тысяч миль. И это обстоятельство, по расчетам Хоакина Андьеты, давало чилийцам серьезное преимущество, ведь первые прибывшие застолбят самые лучшие жилы.

Фелисиано Родригес де Санта-Крус произвел такой же подсчет и решил не теряя времени отправиться в путь вместе с пятью лучшими, самыми верными работниками, пообещав им хорошую компенсацию, чтобы они оставили свои семьи и присоединились к рискованному делу. Три недели ушло на подготовку снаряжения, ведь им предстояло провести несколько месяцев в этом северном краю, который Фелисиано воображал себе пустынным и диким. Сборы в дорогу выгодно отличали его от тех беспечных путников, что бросались вперед вслепую, очертя голову, поддавшись искушению легкой наживы, но не подумав об опасностях и лишениях старательского дела. Фелисиано не собирался гнуть спину подобно батраку, поэтому брал с собой достаточно денег и надежных работников, – вот что он сказал своей жене, которая в это время ждала второго ребенка, но все равно собиралась ехать вместе с мужем. Паулина намеревалась прихватить с собой двух нянек, собственного повара, корову и кур, чтобы у детей всегда были молоко и яйца, однако на сей раз Фелисиано ответил решительным отказом. Идея пуститься в опасную одиссею с семьей на закорках представляла собой изначально безумный план. Паулина лишилась рассудка.

– Как звали того капитана, друга Джейкоба Тодда? – перебила она посреди его гневной речи, уравновесив чашку шоколада на своем огромном животе и макнув в шоколад кусочек слоеной булочки со сгущенкой – это был рецепт монахинь-клариссинок.

– По-моему, Джон Соммерс?

– Я о том моряке, которому надоело ходить под парусом и он много говорил о паровых судах.

– Да, это он.

Сеньора дель Валье в задумчивости жевала слойки, пропуская мимо ушей долгий перечень опасностей, о которых вещал ее муж. Паулина располнела и мало напоминала хрупкую девушку, когда-то сбежавшую из монастыря с обритой головой.

– Сколько денег на моем лондонском счете? – спросила она наконец.

– Пятьдесят тысяч фунтов. Ты очень богатая дама.

– Этого недостаточно. Можешь одолжить мне вдвое больше под десять процентов на три года?

– О господи, что за мысли у тебя в голове! На кой черт тебе столько денег?

– Я хочу купить паровое судно. Фелисиано, большой куш – это не золото, золото – оно не больше чем желтая какашка. Большой куш – это старатели. В Калифорнии они нуждаются во всем, платить будут наличными или песком. Про пароходы говорят, что они ходят напрямик, не подчиняясь капризам ветров, они больше и быстрее. Парусники – это вчерашний день.

Фелисиано продолжал следовать своему плану, однако опыт научил его не отмахиваться от финансовых прогнозов жены. Несколько ночей он провел без сна. Бродил полуночником по роскошным комнатам своего особняка, теперь заваленным мешками с продовольствием, ящиками с инструментами, бочонками с порохом и грудами оружия, – Фелисиано обдумывал и взвешивал слова Паулины. Чем больше он думал, тем более удачной представлялась ему идея вложить деньги в транспорт, но, прежде чем принять окончательное решение, Фелисиано решил переговорить со своим братом, партнером во всех коммерческих начинаниях. Брат слушал его с разинутым ртом, а когда Фелисиано закончил рассказ о новом проекте, хлопнул себя по лбу:

– Черт побери, братец! Ну как это нам раньше не пришло в голову!

А Хоакин Андьета тем временем мечтал – как и тысячи чилийцев его возраста из самых разных социальных кругов – о мешках с золотым песком и о разбросанных по земле слитках. В Калифорнию уже отправилось несколько его знакомых, включая и приятеля по магазину «Сантос Торнеро», молодого либерала, выступавшего против богачей и первым возвестившего о губительной сущности денег, – даже он не устоял перед их зовом и уехал, ни с кем не попрощавшись. Калифорния представлялась Хоакину единственной возможностью выбраться из нищеты, вытащить матушку из конвентильо и найти способ излечить ее больные легкие; предстать перед Джереми Соммерсом с высоко поднятой головой, с набитыми карманами и попросить руки Элизы. Золото… доступное золото… Хоакин ясно различал мешочки с золотым песком, корзины с огромными слитками, банкноты по всем карманам, дворец, который он прикажет построить, – шикарнее, чем клуб «Уньон», и мрамора в нем будет больше, и это заткнет рот его родне, унижавшей матушку. А еще Хоакин видел, как выходит из церкви Богоматери под руку с Элизой Соммерс – счастливейшие молодожены на свете. Нужно только решиться. Какое будущее ждет его в Чили? В лучшем случае он состарится, подсчитывая товары, проходящие через контору Британской компании по импорту и экспорту. Ему нечего терять, ведь он и так ничем не владеет. Золотая лихорадка взбаламутила его душу, у Хоакина пропал аппетит и сон, он не находил себе места и безумными глазами вглядывался в океан. Владелец книжного магазина одолжил Андьете карты и книги про Калифорнию и брошюрку о том, как моют драгоценный металл, Хоакин прочел ее в один присест, отчаянно высчитывая, где взять денег на дорогу. Новости в газетах еще больше разжигали его пыл: «В шахтах, именуемых dry diggings[11], не требуется никаких инструментов, помимо обыкновенного ножа, чтобы отделять металл от скал. На других участках золото уже отделено и применяются только самые простые приспособления – дощатый лоток с округлым дном длиной в десять футов и шириной в два фута в верхней части. Поскольку начального капитала не требуется, наплыв старателей очень велик, и люди, которые прежде едва сводили концы с концами, теперь заработали на драгоценном металле тысячи песо».

Стоило Андьете обмолвиться о возможности отправиться на север, его мать повела себя в точности так же, как и Элиза. Обе женщины, никогда друг друга не видевшие, сказали одно и то же: если ты уедешь, Хоакин, я умру. Обе пытались раскрыть ему глаза на бесчисленные опасности этой авантюры, обе поклялись, что для них лучше безысходная бедность рядом с ним, чем возможность разбогатеть, но с риском потерять его навсегда. Мать уверяла, что никогда не покинет конвентильо, даже если сделается миллионершей, потому что здесь все ее друзья и ей в этом мире больше некуда идти. А что до ее легких, тут уж ничего не поделаешь, остается только дожидаться, пока они не лопнут, – вот как она выразилась. А Элиза, в свою очередь, предложила убежать вдвоем, если им запретят пожениться; но Хоакин, заблудившийся в своем бреду, их не слушал: он был уверен, что второго такого шанса у него не будет и упустить его – непростительная трусость. Он служил своей новой одержимости так же пламенно, как прежде ратовал за распространение либеральных идей, вот только средств для реализации проекта у него не было. Молодой человек не мог шагнуть навстречу своей судьбе, не имея определенной суммы для покупки билета и самого необходимого снаряжения. Хоакин пошел в банк просить о небольшом займе, но ему было нечем обеспечить кредит, а выглядел он как последний бедняк и потому получил решительный отказ. Впервые в своей жизни Хоакин задумался, не попросить ли помощи у родственников матушки, с которыми до сих пор не перемолвился ни словом, но для этого он был слишком горд. Картины блистательного будущего не давали ему покоя, Андьета еле справлялся со своей работой, долгие часы за столом превратились в пытку. Он застывал с пером в руке, глядя невидящим взором на чистый лист, а сам перебирал в уме названия кораблей, которые могли доставить его на север. Ночи его проходили в тревожных снах и изнуряющей бессоннице, Хоакин просыпался с истерзанным телом и кипящим воображением. На службе он допускал простейшие ошибки, а между тем возбуждение вокруг него уже принимало масштабы истерии. Все мечтали уехать, а те, кто уехать не мог, передавали свои полномочия специальным конторам, вкладывали средства в компании, созданные на скорую руку, или отправляли вместо себя надежных представителей, оговорив, как будет распределяться прибыль. Первыми снимались с якоря холостяки, а вслед за ними и женатые бросали жен и детей и пускались в путь без оглядки, несмотря на красочные истории о неизвестных болезнях, жутких несчастных случаях и зверских преступлениях. Самые миролюбивые мужчины выказывали готовность подставлять грудь под пули и кинжалы; самые осторожные отказывались от налаженного быта, обретенного путем многолетних трудов, и пускались в авантюру с багажом бредовых фантазий. Одни тратили все свои накопления на билет, другие оплачивали проезд, нанимаясь матросами или закладывая вперед свой будущий труд, но желающих наняться было так много, что Хоакин Андьета не нашел для себя места ни на одном из кораблей, хотя и ходил справляться на пристань каждый день.

В декабре его терпение иссякло. Переписывая реестр доставленных в порт товаров, в чем и состояла его ежедневная рутинная работа, Андьета изменил некоторые цифры, а потом уничтожил оригинал документа о разгрузке. С помощью этого ловкого бухгалтерского фокуса он заставил исчезнуть несколько прибывших из Нью-Йорка ящиков с револьверами и пулями. В течение трех следующих ночей Андьете удавалось обманывать бдительность сторожей, вскрывать замки, проникать на склад Британской компании по импорту и экспорту и похищать содержимое этих ящиков. Пришлось сделать несколько заходов, потому что груз был тяжел. Сначала Хоакин выносил пистолеты в карманах, привязывал к рукам и ногам, пряча под одеждой, затем вынес и пули в мешочках. Несколько раз похититель едва не попался на глаза ночным сторожам, но везение ему сопутствовало, и Хоакину каждый раз удавалось проскользнуть вовремя. Хоакин подсчитал, что в его распоряжении около двух недель, прежде чем кто-нибудь хватится недостающих ящиков и о краже станет известно; он также понимал, что достаточно лишь потянуть за ниточку пропавших документов и подтасованных цифр, чтобы выйти на след виновного, но к тому времени Андьета надеялся оказаться уже в открытом море. А когда он сколотит свое состояние, он возвратит все до последнего сентаво, да еще и с процентами, ведь, как тысячу раз повторял себе Андьета, единственной причиной, толкнувшей его на кражу, было отчаяние. Это был вопрос жизни и смерти: настоящая жизнь, какой ее представлял Хоакин, ждала его в Калифорнии, а оставаться запертым в Чили было равносильно медленной смерти. Он распродал часть своей добычи за бесценок в портовых кварталах, а остальное – своим друзьям из магазина «Сантос Торнеро», с которых взял клятву сохранить его тайну. Эти пламенные идеалисты никогда не держали в руках оружия, но на словах годами готовились к утопическому восстанию против консервативного правительства. Отказ от покупки оружия на черном рынке явился бы изменой их убеждениям, тем более что цена была смехотворная. Хоакин сохранил два пистолета для себя, собираясь с их помощью проложить себе дорогу к золоту, но своим товарищам даже не обмолвился о намерении уехать. Вечером, во время встречи с друзьями в каморке книжной лавки, Хоакин Андьета тоже положил правую руку на грудь и именем родины поклялся отдать жизнь за демократию и справедливость. На следующее утро он купил билет третьего класса на ближайший рейс (шхуна отправлялась через несколько дней), а также разжился мешочками с прожаренной мукой, фасолью, рисом, сахаром, вяленой кониной и ломтями сала – этих припасов при должной экономии должно было хватить на все путешествие. Несколько оставшихся реалов он замотал тугим поясом у себя на животе.

Вечером 22 декабря Хоакин Андьета простился с Элизой и матерью, а на следующий день отправился в Калифорнию.

Няня Фресия обнаружила любовные письма случайно: она собирала луковицы в своем огородике и тяпка задела жестяную коробку. Индианка не умела читать, но с первого взгляда поняла, что это такое. У нее возникло искушение передать письма мисс Розе; едва подержав их в руке, женщина почувствовала угрозу, она могла поклясться, что эта перевязанная лентой пачка бьется, как живое сердце, однако любовь к Элизе взяла верх над осторожностью, и, вместо того чтобы бежать к хозяйке, няня Фресия сложила письма обратно в коробку из-под печенья, спрятала под свою широкую черную юбку и, тяжко вздыхая, отправилась в комнату Элизы.

Она застала девушку сидящей на стуле с прямой спиной и руками на коленях, как во время мессы; взгляд был устремлен на море за окном, и было в этом взгляде столько скорби, что воздух вокруг неподвижной фигуры сгустился и наполнился дурными предчувствиями. Няня Фресия положила коробку Элизе на колени и застыла, дожидаясь объяснений. Но объяснений не последовало.

– Этот мужчина – дьявол. Он принесет тебе одни несчастья, – в конце концов сказала индианка.

– Несчастья уже начались. Полтора месяца назад он уехал в Калифорнию, а у меня не было месячных.

Няня Фресия села на пол, скрестив ноги, – так она поступала, когда больше не могла носить свои кости. И начала раскачиваться вперед-назад, тихонько подвывая.

– Замолчи, нянюшка, не то мисс Роза услышит, – взмолилась Элиза.

– Дите из канавы! Безотцовщина! Что же нам делать, девочка моя? Что нам делать? – причитала няня Фресия.

– Я выйду за него замуж.

– Но как, ведь он-то уехал?

– Мне придется его найти.

– Уй, господь всемогущий! С ума ты сошла? Я заварю тебе лекарство, и через несколько дней будешь как новенькая.

Индеанка приготовила отвар из огуречной травы и настойку из куриного помета на черном пиве и трижды в день давала пить Элизе; кроме того, она заставляла девочку сидеть в серных ванных и накладывала на живот горчичные компрессы. В результате этих процедур Элиза вся пожелтела и ходила липкая от пота, источая запах подгнивших гардений, но следующая неделя не принесла никаких признаков выкидыша. Няня Фресия решила, что ребенок – мальчик, да еще и, очевидно, проклятый, вот почему он так цепляется за материнскую утробу. Они столкнулись с кознями дьявола – такой противник был ей не по силам, и только мачи, учительница Фресии, сумеет совладать с этой напастью. В тот же вечер няня Фресия отпросилась у хозяев, еще раз пешком преодолела тяжелую дорогу до расщелины и со склоненной головой предстала перед слепой колдуньей. В подарок она принесла два ломтя айвового мармелада и утку, тушенную с эстрагоном.

Мачи выслушала рассказ о последних событиях, кивая со скучающим видом, как будто заранее знала, что все так и произойдет.

– Я тебе говорила: упорство – очень сильная хворь, она вцепляется в мозг и разрывает сердце. Упорств разных много, но худшее из них – любовное.

– Вы сможете как-нибудь помочь моей девочке избавиться от ублюдка?

– Смочь-то я смогу. Да только ей это впрок не пойдет. Ей все одно придется идти за своим мужчиной.

– Он ушел далеко, золото искать.

– А после любви самое тяжкое упорство – то, что от золота, – растолковала мачи.

Няня Фресия понимала, что невозможно вывести Элизу из дому, проводить в хижину мачи, сделать аборт и вернуться домой так, чтобы мисс Роза ничего не узнала. Колдунье было лет сто, и пятьдесят из них она не покидала своего убогого жилища, так что она тоже не сможет появиться в доме Соммерсов и вылечить девушку. Другого способа нет, няня Фресия должна все сделать сама. Мачи передала нянюшке тонкую тростинку и темную терпкую мазь, а потом подробно объяснила, как следует смазать тростинку, как вводить ее в Элизу. И научила Фресию заговору – словам, которые уничтожат сатанинское дитя и в то же время защитят жизнь матери. Операцию предстояло провести ночью в пятницу, единственный день недели, пригодный для таких дел, добавила колдунья. Няня Фресия вернулась домой без сил, очень поздно; тростинку и мазь она прятала под черным покрывалом.

– Молись, девочка, через две ночи я избавлю тебя от напасти, – предупредила она Элизу, принеся ей в постель чашку шоколада на завтрак.

Капитан Джон Соммерс сошел с корабля в Вальпараисо в день, назначенный колдуньей для аборта. Это была вторая пятница февраля, стояло знойное лето. В бухте кипела работа: полсотни кораблей бросили якорь, остальные дожидались своей очереди в открытом море. Джереми, Роза и Элиза, как всегда, поспешили в порт встречать своего замечательного родственника, прибывшего с грузом подарков и новостей. Коммерсанты, пришедшие в порт за контрабандными товарами, толпились на причалах вместе с моряками, путешественниками, лоцманами и таможенными чиновниками; проститутки держались чуть в стороне и прикидывали в уме возможные барыши. В последние месяцы, с тех пор как известие о золоте подстегивало мужскую алчность на всех побережьях мира, суда прибывали и уходили в лихорадочном темпе и в борделях было не протолкнуться. И все-таки самые бесстрашные женщины не хотели довольствоваться большими заработками в Вальпараисо и подсчитывали, насколько больше они могли бы заработать в Калифорнии, где, как они слышали, на двести мужчин приходится всего одна женщина. Люди в порту то и дело натыкались на телеги, животных и грузы; здесь говорили на нескольких языках, гудели корабельные сирены, не умолкали полицейские свистки. Мисс Роза, держа у носа надушенный ванилью платочек, рассматривала сходящих на берег, стараясь не пропустить любимого брата; Элиза, наоборот, вдыхала воздух по глоточку, стремясь выделить и опознать запахи. Под жарким солнцем зловоние больших корзин с рыбой смешивалось с экскрементами вьючных животных и человеческим потом. Именно Элиза первой заметила капитана Соммерса и так обрадовалась, что едва не разревелась. Она ждала Джона долгие месяцы, потому что только он мог понять тоску ее безутешной любви. Элиза не рассказывала о Хоакине Андьете своей приемной матери и уж тем более дяде Джереми, но она была уверена, что дядя-мореплаватель, которого сложно испугать или удивить, сумеет ей помочь.

Как только капитан ступил на твердую землю, на нем повисли ликующие Роза и Элиза; Джон своими корсарскими ручищами подхватил обеих за талию, оторвал от земли и стал крутиться на месте как волчок; мисс Роза вопила от восторга, а Элиза от отчаянного желания остановить дядю – девушку едва не стошнило. Джереми Соммерс приветствовал брата пожатием руки, удивляясь, что моряк совершенно не переменился за последние двадцать лет: как был шалопай, так и остался.

– Да что с тобой, мелюзга? – спросил Джон, вглядываясь в лицо Элизы. – Выглядишь совсем скверно.

– Поела неспелых фруктов, дядюшка, – объяснила Элиза, опираясь на его плечо, чтобы не упасть.

– Я-то знаю, вы заявились в порт не для того, чтобы встречать меня. Что вам надо – так это духов купить, верно? Я вам расскажу, у кого взять самые лучшие, из самого сердца Парижа.

В этот момент проходивший мимо незнакомец случайно задел капитана чемоданом, который нес на плече. Джон Соммерс сердито обернулся, но, узнав толкнувшего, изрыгнул одно из своих веселых ругательств и придержал его за руку.

– Погоди, китаеза, дай я тебя познакомлю с семьей, – добродушно позвал капитан.

Элиза смотрела на незнакомца во все глаза, потому что прежде ей не доводилось видеть вблизи азиата, и вот наконец перед ней человек из Китая, загадочной страны, о которой так много рассказывал дядя Джон. Это был мужчина совершенно непонятного возраста, по китайским меркам скорее высокий, однако рядом с корпулентным английским капитаном он казался ребенком. Походка его не отличалась изяществом, лицо было плоское, тело как у подростка, в раскосых глазах застыла мудрость веков. Его докторская степенность плохо сочеталась с детским смехом, который родился в его груди, когда Соммерс его подозвал. На китайце были штаны до щиколоток, просторная рубаха из грубого полотна, на широком поясе висел большой нож; обут он был в легкие тапочки, на голове красовалась соломенная шляпа самого жалкого вида, на спину свисала длинная коса. Китаец приветствовал их чередой мелких поклонов, не опуская чемодана и никому не глядя в лицо. Мисс Роза и Джереми Соммерс растерялись от фамильярности, с которой их брат обращался с человеком, очевидно, низкого звания, – они не знали, как себя повести и ограничились короткими сухими кивками. К ужасу мисс Розы, Элиза протянула китайцу руку, но тот притворился, что не заметил этого движения.

– Это Тао Цянь, худший повар из всех, что у меня были, зато он умеет лечить почти все болезни, поэтому я до сих пор и не выкинул его за борт, – веселился капитан.

Тао Цянь ответил новой серией поклонов, еще раз рассмеялся без видимой причины и отошел от семьи, пятясь спиной вперед. Элиза задумалась, понимал ли он по-английски. Потихоньку от женщин Джон Соммерс прошептал брату на ухо, что этот китаец может достать опиум самого лучшего качества и порошок из носорожьего рога, помогающий при импотенции, если братец однажды решится покончить со своим унылым целибатом. Элиза, прячась за веером, внимательно выслушала эти подробности.

В тот вечер за чаем капитан раздавал припасенные подарки: английский крем для бритья, набор толедских ножниц и гаванских сигар для старшего брата; гребни из панциря черепахи, и шаль из Манилы для сестры, и, как всегда, украшение в приданое Элизе. В этот раз он привез жемчужное ожерелье; Элиза горячо поблагодарила дядюшку и положила подарок в свою шкатулку к другим драгоценностям. Благодаря упорству мисс Розы и щедрости дяди Джона сундучок с сокровищами продолжал наполняться.

– Обычай собирать приданое – это, по-моему, глупость, особенно когда под рукой нет жениха, – улыбнулся капитан. – Или кто-нибудь уже появился на горизонте?

Девушка бросила полный отчаяния взгляд на няню Фресию, вносившую в столовую поднос с чаем. Капитан ничего не сказал, только удивился, как это Роза до сих пор не заметила перемен в приемной дочери. Судя по всему, от женской интуиции проку немного.

Остаток вечера Соммерсы, затаив дыхание, слушали невероятные рассказы дяди Джона о Калифорнии, хотя он и не бывал в тех краях после чудесного открытия и отзывался о Сан-Франциско как о скопище жалких лачуг, расположенных в прекраснейшем месте на свете. Золотая лихорадка была единственной темой для разговоров в Европе и Соединенных Штатах, известие достигло даже далеких берегов Азии. Корабль Джона был битком набит пассажирами, спешащими в Калифорнию; большинство не имело ни малейшего представления о добыче металла, многие за всю жизнь не видели золота даже во вставном зубе. Не существует удобного и быстрого способа добраться до Калифорнии, плавание длится несколько месяцев, условия самые скверные, рассказывал капитан, а путешествие по суше через Американский континент продлится еще дольше, и сражения с безбрежными просторами и воинственно настроенными индейцами не добавляют шансов выжить. Те, кто выбирает путь морем до Панамы, должны перебраться через перешеек по рекам, кишащим всякими вредными тварями, потом на мулах через сельву, потом, оказавшись на берегу Тихого океана, нужно снова садиться на корабль, идущий на север. На этом пути их поджидают адская жара, москиты, ядовитые гады, холера и желтая лихорадка, а сверх того – еще и неслыханная человеческая жестокость. Путники, которые останутся живы после обрывистых горных троп и болотных топей, на другом берегу попадают в лапы разбойников, которые грабят до нитки, или перекупщиков, которые отбирают последние деньги за доставку в Сан-Франциско на утлых посудинах, куда пассажиров грузят, как скотину.

– А Калифорния – она очень большая? – спросила Элиза, стараясь, чтобы голос не выдал тревогу ее сердца.

– Принеси-ка мне карту, я покажу. Калифорния куда больше, чем Чили.

– А как добираются до золота?

– Говорят, оно там повсюду…

– Но если кто-то, к примеру, захочет разыскать кого-нибудь в Калифорнии…

– Вот это уж точно будет сложновато, – ответил капитан, изучающе глядя на племянницу.

– Дядюшка, ты теперь как раз туда и отправишься?

– Я получил заманчивое предложение и думаю его принять. Группа чилийских пайщиков хочет организовать регулярные грузовые и пассажирские рейсы в Калифорнию. На их пароход нужен капитан.

– Значит, мы будем видеться чаще, Джон! – воскликнула мисс Роза.

– Ты никогда не имел дела с пароходами, – заметил Джереми.

– Это верно, зато я лучше всех знаю море.

В назначенную пятничную ночь Элиза дожидалась, пока весь дом погрузится в тишину, чтобы прокрасться в последний двор, в хижину няни Фресии. Девушка встала с постели и тихонько сошла вниз, одетая только в батистовую ночную рубашку. Элиза не знала, какое средство припасла для нее нянюшка, но понимала, что придется нелегко; она на своем опыте убедилась, что все лекарства неприятны, а снадобья няни Фресии еще и противны. «Не волнуйся, дочка, я столько водки в тебя волью, что, когда ты придешь в себя, о боли и не вспомнишь. И нам уж точно понадобится много тряпок, чтобы кровь остановить», – предупредила индианка. Элиза часто проходила тем же путем через дом в полной темноте, когда встречалась со своим любовником, поэтому ей не требовалась излишняя осторожность, но в ту ночь она шла очень медленно, с остановками, надеясь, что случится землетрясение из тех, что сотрясают земли Чили и разрушают все до основания, и тогда она с чистой совестью может не ходить в домик няни Фресии. Внезапно ее босые ступни заледенели, по спине пробежали мурашки. Элиза не знала, что это было: ночной холод, страх перед предстоящей процедурой или последнее предупреждение совести. Как только девушка заподозрила, что беременна, она начала слышать голос. Это был голос ребенка внутри ее чрева, и он заявлял о своем праве на жизнь – в этом Элиза была уверена. Она старалась не слушать и не думать, она попала в ловушку, скоро ее положение станет заметно, и тогда не будет для нее ни прощения, ни надежды. И понимания ждать не от кого: потерянной чести не вернуть. Ни молитвы, ни свечи няни Фресии беды не поправят; ее возлюбленный не вернется с полдороги, чтобы стремительно жениться, пока беременность не стала очевидной. Теперь уже поздно. Элиза боялась повторить судьбу матери Хоакина: эта женщина отмечена позорным клеймом, изгнана из семьи и жила с незаконнорожденным сыном в бедности и одиночестве; такого позора Элиза не вынесет, уж лучше сразу взять и умереть. А умереть она может в эту самую ночь от руки доброй женщины, которая ее вырастила и любит больше всех на свете.

В ту ночь семья разошлась рано, но капитан и мисс Роза закрылись в комнате для рукоделия и еще долго беседовали. Из каждого путешествия Джон Соммерс привозил сестре книги, а потом увозил с собой загадочные свертки, в которых, как подозревала Элиза, лежали записки мисс Розы. Девушка видела, как приемная мать тщательно оборачивает свои тетрадки – те самые, которые она в свободные вечера заполняла своим бисерным почерком. Из уважения или из странного чувства стыдливости никто в доме о них не упоминал; ни слова не говорили и о ее блеклых акварелях. К ее писательству и живописи относились как к маленьким слабостям: ничего по-настоящему стыдного в этом нет, но и гордиться тоже нечем.

Кулинарные таланты самой Элизы воспринимались Соммерсами с тем же безразличием. Они наслаждались ее блюдами молча и меняли тему, если кто-нибудь из гостей начинал их хвалить, зато ее вымученные фортепианные экзерсисы всегда отмечались незаслуженной овацией, хотя Элиза только и умела, что аккомпанировать чужому пению. Всю жизнь Элиза наблюдала, как ее приемная мать что-то записывает, но никогда не спрашивала, что именно та пишет, и никогда не слышала, чтобы такие вопросы задавал Джереми или Джон. Элизе было любопытно узнать, куда дядя Джон тайком увозит записи Розы, но она сама догадалась, что это один из основополагающих секретов, на которых зиждется равновесие в семье, и проникнуть в него – значит разрушить карточный домик, в котором они живут. Джереми и Роза давно уже спали в своих комнатах, а Джон после ужина, скорее всего, отправился на конную прогулку. Хорошо зная привычки капитана, Элиза могла представить его на пирушке с подругами легкомысленного поведения – из тех, что здоровались с ним на улице, когда рядом не было мисс Розы. Элиза представляла себе, что они вместе пьют и танцуют, но, поскольку о проститутках при ней говорили только шепотом, ей не приходила в голову мысль о более запретных делах. Возможность за деньги или ради веселья заниматься тем, чем они с Хоакином занимались по любви, находилась за пределами ее понимания. По подсчетам Элизы, дядюшка вернется никак не раньше утра – именно поэтому она страшно перепугалась, когда на первом этаже кто-то схватил ее за руку. Элиза почувствовала близкое тепло большого тела, в лицо ей пахнуло крепким алкоголем и табаком, и она сразу же угадала, что это дядя Джон. Элиза пыталась высвободиться, одновременно придумывая, как объяснить, что в такой час она оказалась внизу, в одной ночной рубашке, но капитан решительно протащил ее под руку до библиотеки, освещенной лишь тусклым светом луны. Он усадил племянницу в английское кожаное кресло дяди Джереми, а сам уже искал спички, чтобы зажечь лампу.

– Ну вот, Элиза, а теперь ты мне расскажешь, что, черт подери, с тобой творится, – приказал он тоном, каким никогда прежде с ней не разговаривал.

И в этот момент Элиза ясно поняла, что надеялась напрасно: капитан не будет ее союзником. Терпимость, которой так кичился Джон, к ее случаю не относится: коль скоро речь идет о добром имени семьи, он сохранит верность брату и сестре. Элиза гордо посмотрела дяде прямо в глаза и продолжала молчать.

– Роза говорит, ты крутишь роман с недотепой в рваных туфлях, – это правда?

– Дядя Джон, я видела его два раза в жизни. Много месяцев назад. Я даже имени его не знаю.

– Но ведь ты его не забыла, верно? Первая любовь – она как оспа: оставляет неизгладимые следы. Вы встречались наедине?

– Нет.

– Я тебе не верю. Ты за кого меня держишь, Элиза? Да любому ж дураку видно, насколько ты переменилась.

– Дядюшка, я заболела. Поела зеленых фруктов, и теперь у меня в животе бурлит, вот и все. И прямо сейчас я шла в туалет.

– У тебя глаза как у течной суки.

– За что вы со мной так, дядюшка!

– Ну прости, девочка. Разве ты не видишь, что я тебя очень люблю и поэтому беспокоюсь? И не могу допустить, чтобы ты себе жизнь поломала. У нас с Розой есть замечательный план… хочешь поехать в Англию? Я могу устроить так, что вы с ней вместе отправитесь через месяц, этого времени хватит, чтобы купить все, что нужно для путешествия.

– В Англию?

– Поедете первым классом, как две королевы, а в Лондоне поселитесь в чудесном пансионе всего в нескольких кварталах от Букингемского дворца.

Элиза поняла, что тетя с дядей уже решили ее судьбу. Меньше всего ей хотелось отправиться в противоположную от Хоакина сторону, обрекая себя на то, чтобы их теперь разделяло целых два океана.

– Спасибо, дядюшка. Мне бы очень хотелось побывать в Англии. – Девушка постаралась изобразить как можно больше нежности в своем голосе.

Капитан налил себе второй стакан бренди, раскурил трубку и в течение двух часов перечислял преимущества переезда в Лондон, где барышням вроде Элизы открыта дорога в лучшие салоны, на танцевальные вечера, в театры и на концерты, есть возможность покупать самые модные наряды и найти жениха. И Элиза сейчас в самом подходящем возрасте. Да разве не интересно съездить еще и в Париж, в Италию? Нельзя умереть, не повидав в своей жизни Венецию и Флоренцию. Джон берет на себя удовлетворение всех ее капризов – разве не так он поступал и раньше? Мир кишмя кишит интересными красивыми мужчинами, занимающими хорошее положение; Элиза сама в этом убедится, как только выберется из этой темной ямы – этого богом забытого портового города. Вальпараисо – не место для такой красивой и образованной девушки. И не ее вина, что она влюбилась в первого встречного, ведь она жила в четырех стенах. Ну а что до этого паренька – как там его зовут? ведь он служит у Джереми, верно? – скоро Элиза о нем позабудет. Любовь, утверждал капитан, неизбежно умирает, постепенно выгорая изнутри, а расстояния вообще вырывают ее с корнем. Лучшего советчика по этой части Элизе и не сыскать, ведь он, как никто другой, разбирается в расстояниях и в любви, обратившейся в пепел.

– Не понимаю, о чем вы, дядюшка. Из одного стакана апельсинового сока мисс Роза напридумывала целый любовный роман. К нам приехал парень, доставил ящики, я предложила ему напиток, он выпил, а потом уехал. Вот и все. Больше ничего не случилось, и я его больше не видела.

– Ну если все так, как ты говоришь, тогда тебе повезло: не придется вырывать эти мечтания с корнем.

Джон Соммерс продолжал пить и разглагольствовать до утра, в то время как Элиза, поудобнее устроившись в кресле, заснула с мыслью, что в конце концов небо все-таки услышало ее молитвы. От ужасного вмешательства няни Фресии ее спасло не своевременное землетрясение, а дядя Джон.

Индианка всю ночь прождала Элизу в своей хижине.

Отъезд

В субботу вечером Джон Соммерс пригласил Розу посмотреть пароход братьев Родригес де Санта-Крус. Если предстоящие на днях переговоры пройдут удачно, он станет капитаном этого корабля, сбудется его мечта походить на пароходе. А потом Паулина встретила их в гостиной «Английского отеля», в котором она проживала. Паулина приехала с севера, чтобы реализовать свой проект, а муж ее вот уже несколько месяцев трудился в Калифорнии. Супруги пользовались бесперебойным морским сообщением, чтобы во время разлуки обмениваться письмами, в которых нежные признания перемежались с деловыми записями. Паулина выбрала Джона Соммерса для участия в своем пароходном проекте, руководствуясь одной лишь интуицией. Женщина смутно припоминала, что это брат Джереми и Розы Соммерс – тех гринго, которых отец когда-то приглашал в свое имение, – но Джона она видела только однажды и в тот раз всего лишь обменялась с капитаном несколькими учтивыми фразами. Единственным, что их связывало, была дружба с Джейкобом Тоддом, однако в последние недели Паулина навела справки и осталась весьма довольна тем, что рассказывали о Джоне Соммерсе. Капитан обладал солидной репутацией как среди моряков, так и в конторских кругах. Его опыту и его слову можно было доверять, что вовсе не являлось нормой в пору коллективного помешательства, когда любой был готов купить корабль, учредить компанию или пуститься в море. Как правило, такими делами занимались прощелыги, а корабли трещали по швам, но это не имело большого значения, ведь по прибытии в Калифорнию товарищества распадались, корабли бросали на произвол судьбы, и все гурьбой устремлялись к золотоносным залежам. Но Паулина смотрела далеко вперед. Для начала она наладила дело так, чтобы не зависеть от посторонних интересов: единственными пайщиками были ее муж и ее деверь, а основная часть капитала принадлежала ей самой, и посему она была совершенно свободна в принятии решений. Пароход, который Паулина окрестила «Фортуной», хотя и был маловат и провел уже несколько лет на воде, находился в идеальном состоянии. Паулина намеревалась щедро платить команде, чтобы матросы не разбежались, почуяв близость золота, но при этом понимала, что без железной руки хорошего капитана никакое жалованье не обеспечит дисциплины на борту. Муж и деверь предлагали экспортировать в Калифорнию старательский инструмент, дерево для строительства, рабочую одежду, домашнюю утварь, вяленое мясо, злаки, фасоль и другие долгохранящиеся продукты, однако, как только Паулина оказалась в Вальпараисо, она поняла, что та же идея посетила уже многих и жестокой конкуренции не избежать. Паулина покрутила головой и отметила буйство зелени и фруктов, признак щедрого лета. Продать все это не представлялось возможным. Овощи разрастались в огородах, деревья сгибались под тяжестью плодов, и мало кто был готов платить за то, что можно взять даром. Паулина вспомнила усадьбу своего отца, где фрукты гнили на земле, потому что никто не утруждался их собирать. «А ведь если продукты вывезти в Калифорнию, там они будут ценнее, чем само золото, – подумала Паулина. – Свежие фрукты, чилийское вино, лекарства, яйца, приличная одежда, музыкальные инструменты и – почему бы нет? – театральные постановки, оперы и сарсуэлы[12]. Сан-Франциско ежедневно пополняется сотнями иммигрантов. Пока речь идет об искателях приключений и бандитах, но очевидно, что туда прибудут и переселенцы с другого края Соединенных Штатов: честные фермеры, адвокаты, врачи, учителя и прочие благопристойные граждане вместе с семьями. Где женщины – там и цивилизация, и когда Сан-Франциско встанет на этот путь, мой пароход будет уже там со всем необходимым», – решила предпринимательница.

Паулина пригласила капитана Джона Соммерса и его сестру Розу на чай, когда полуденный зной слегка спал и задул свежий ветер с моря. Паулина была одета слишком роскошно по меркам портового общества: с ног до головы в муслине, в кремовых кружевах, с венцом кудряшек над ушами, и драгоценностей на ней было больше, чем допускалось в этот вечерний час. Двухгодовалый сын дрыгал ножками на руках у няни в униформе, а хозяйка кормила кусочками пирожка мохнатую собачонку, лежащую на полу. Первые полчаса ушли на приветствия, питье чая и воспоминания о Джейкобе Тодде.

– Что сталось с нашим другом? – спросила Паулина, не забывшая о роли этого взбалмошного англичанина в ее любовной истории.

– Я давненько ничего о нем не слыхал, – ответил капитан. – Два года назад он отправился вместе со мной в Англию. К тому времени Тодд совсем пал духом, но море пошло ему на пользу, и к прибытию прежнее благодушие к нему вернулось. Последнее, что я слышал о Джейкобе Тодде, – это что он собирается основать утопическую общину.

– Это еще что такое?! – хором воскликнули Паулина и мисс Роза.

– Сообщество людей, живущих вне общества, с собственным правительством и законами, руководствуясь принципами равноправия, свободной любви и совместного труда, – вот как я это понимаю. По крайней мере, о таком устройстве Тодд мне все уши прожужжал во время плаванья.

– Да он еще безумнее, чем нам казалось, – заключила мисс Роза с ноткой сочувствия к своему верному ухажеру.

– Людей с нетривиальными идеями в конце концов всегда принимают за сумасшедших, – вздохнула Паулина. – Вот, например, у меня есть идея, которую я хотела бы обсудить с вами, капитан Соммерс. Вы уже изучили мою «Фортуну». Сколько времени займет путешествие на полном ходу от Вальпараисо до залива Пеньяс?

– Залив Пеньяс? Это же на самом юге и даже южнее!

– Да. Южнее, чем Пуэрто-Айсен.

– И что же мне там делать, сеньора? Там ведь нет ничего, кроме островов, леса и дождя.

– Вам знакомы эти места?

– Да, но я думал, что речь идет о рейсах в Сан-Франциско…

– Попробуйте слоеные пирожки, они просто чудо, – предложила хозяйка, поглаживая собачку.

Пока Джон и Роза беседовали с Паулиной в гостиной «Английского отеля», Элиза и няня Фресия обходили район Альмендраль. В это время ученики и гости собирались на танцевальный вечер в академии, и мисс Роза в порядке исключения разрешила Элизе спуститься в город в сопровождении няни. Обычно Роза настаивала, что в академии они могут появляться только вдвоем, но учитель танцев не угощал алкогольными напитками до захода солнца, поэтому в начале вечера юные шалопаи в зал не заглядывали. Элиза решила воспользоваться редкой возможностью и, оказавшись на улице без мисс Розы, убедила индианку помочь в исполнении ее плана.

– Благослови меня, нянюшка. Я решила ехать в Калифорнию искать Хоакина, – взмолилась она.

– Ну как же ты поедешь – одна, да еще беременная! – ужаснулась няня Фресия.

– Если ты не поможешь, я все равно поеду.

– Я все расскажу мисс Розе!

– Если ты расскажешь, я себя убью. А потом буду являться к тебе каждую ночь. Вот клянусь! – пригрозила девушка с недоброй решимостью в голосе.

Накануне Элиза видела в порту группу женщин: они договаривались о посадке на корабль. Выглядели они совсем не так, как женщины, которых Элиза привыкла встречать на улице: те и зимой и летом кутались в темные покрывала, поэтому Элиза предположила, что это те самые проститутки, с которыми развлекался дядя Джон. «Это потаскухи, они дают за деньги и отправятся прямиком в ад» – так когда-то объяснила няня Фресия. А еще Элиза перехватила несколько фраз капитана, обращенных к дяде Джереми, и знала, что чилийки и перуанки отправляются в Калифорнию, чтобы заграбастать золото старателей, но девушка не понимала, каким образом они намереваются это проделать… «Если эти женщины могут путешествовать в одиночку и жить без посторонней помощи, значит и я смогу», – решила Элиза. Она шла быстро, прикрыв лицо веером и потея под декабрьским зноем; сердце ее бешено колотилось. Драгоценности из приданого лежали в маленьком бархатном кошельке. Новые туфли оказались для Элизы настоящей пыткой, корсет давил на ребра; зловоние из открытых сточных канав усиливало тошноту, но Элиза держалась прямо, как приучили ее годы хождения с книгой на голове и игры на фортепиано с металлическим прутом за спиной. Толстая няня Фресия с разбухшими венами на ногах подвывала и творила молитвы на своем языке, едва поспевая за непоседой.

– О господи, дочка, куда мы идем-то?

На это Элиза ответить не могла, потому что и сама не знала ответа. Она была уверена лишь в одном: нет смысла закладывать драгоценности, чтобы на вырученные деньги купить билет до Калифорнии, потому что дядя Джон сразу об этом узнает. Хотя корабли каждый день выходили в море дюжинами, Вальпараисо – город маленький, и все в порту знают капитана Джона Соммерса. Элиза не могла получить и удостоверение личности, не говоря уже о паспорте, потому что в эти дни консульство Соединенных Штатов в Чили было закрыто из-за несчастной любви североамериканского дипломата к одной чилийской даме. Элиза решила, что единственный способ отправиться вслед за Хоакином Андьетой в Калифорнию – это пробраться на корабль зайцем. Дядя Джон рассказывал, что порой безбилетники проникают на борт, вступив в сговор с кем-нибудь из команды. Возможно, некоторым удавалось прятаться в течение всего рейса, другие умирали, и их тела сбрасывали в море, а Джон ничего об этом не знал, но уж если капитан обнаруживал безбилетного пассажира, он с одинаковой суровостью карал и его, и всех, кто ему помогал. Дядюшка говорил, что это один из тех случаев, когда он использует непререкаемую власть капитана корабля: в открытом море нет других законов и справедливости, помимо капитанской воли.

По словам дяди Джона, о большей части незаконных перевозок договаривались в портовых тавернах. Элиза никогда не бывала в подобных местах, но сейчас увидела женщину, заходящую в ближайший шалман, и тотчас опознала в ней одну из тех, что вчера искали случая попасть на корабль. Это была молодая толстушка с черными косами за спиной, в хлопчатой юбке, расшитой блузке и с шалью на плечах. Элиза, не раздумывая, последовала за ней, а няня Фресия осталась снаружи, причитая:

– Сюда только шлюхи заходят, девочка, это же смертный грех!

Когда Элиза толкнула дверь, ей потребовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть к темноте и табачному смраду пополам с запахом дрянного пива. Таверна была битком набита мужчинами; на двух вошедших женщин глядели во все глаза. В первый момент повисло выжидательное молчание, а потом их засыпали похабными шуточками и сальными комплиментами. Толстушка воинственным шагом направилась к столу в глубине зала, шлепая направо и налево по рукам, пытавшимся ее залапать, а Элиза вслепую попятилась назад, не понимая, что происходит и что ей кричат эти мужчины. Поравнявшись с дверью, она натолкнулась на очередного посетителя, входившего в таверну. Мужчина что-то выкрикнул на незнакомом языке и успел подхватить поскользнувшуюся девушку. Элиза сразу же узнала китайского повара, с которым их вчера знакомил дядя Джон.

– Тао Цянь? – спросила Элиза, радуясь, что у нее хорошая память на имена.

Китаец приветствовал ее, сложив ладони перед лицом и несколько раз поклонившись, а таверна продолжала улюлюкать. Два матроса поднялись из-за стола и, шатаясь, подошли к ним. Тао Цянь указал Элизе на дверь, и они вышли.

– Мисс Соммерс? – удивился он уже снаружи.

Элиза кивнула, но сказать ничего не успела: в дверях появились два матроса – они были пьяны и искали ссоры.

– Как ты осмелился приставать к прекрасной сеньорите, китайский говнюк? – зарычали матросы.

Тао Цянь склонил голову и повернулся, собираясь уходить, но один ухватил его за косичку и резко дернул, а второй в это время расхваливал прелести Элизы, дыша ей в лицо винным перегаром. Китаец с ловкостью кошки развернулся, принимая вызов. В руке он уже держал свой длинный нож – лезвие блестело, как зеркало под летним солнцем. Няня Фресия завопила, ловко лягнула ближайшего к ней матроса, схватила Элизу за руку и зарысила вниз по улице с проворством, изумительным для такой дородной особы. Они пробежали несколько кварталов, выбрались из зоны красных фонарей и не останавливались до самой площади Святого Августина, где индианка, сотрясаясь всем телом, рухнула на ближайшую скамейку.

– Уй, доченька! Если хозяева про такое прознают, мне конец! Пошли-ка домой сейчас же…

– Нянюшка, я еще не сделала то, зачем пришла. Я должна вернуться в таверну.

Няня Фресия скрестила руки на груди и наотрез отказалась двигаться с места, а Элиза расхаживала взад-вперед, лихорадочно пытаясь придумать хоть какой-то план. Времени оставалось мало. Мисс Роза дала предельно ясные инструкции: ровно в шесть возле танцевальной академии их заберет карета и доставит домой. «Действовать нужно быстро, второго такого шанса не будет», – твердила себе Элиза. Так обстояли дела, когда женщины вновь увидели китайского повара: тот спокойно направлялся к ним, покачиваясь на ходу и, как всегда, улыбаясь. Он проделал свой ритуал с поклонами в качестве приветствия, а затем на хорошем английском обратился к Элизе с вопросом, нуждается ли досточтимая дочь капитана Джона Соммерса в его помощи. Элиза объяснила, что она не дочь, и тут же, поддавшись приступу доверчивости или отчаяния, сообщила, что действительно нуждается в помощи, но речь идет об очень личном деле.

– О котором не следует знать капитану?

– Не следует знать никому.

Тао Цянь принес свои извинения. Он сказал, что капитан хороший человек: хотя Джон Соммерс и похитил его злокозненным образом, и забрал на свой корабль, это верно, однако хорошо с ним обращался, и Тао Цянь не собирается его предавать. Элиза, потеряв надежду, опустилась на скамью и закрыла лицо руками, а няня Фресия смотрела на обоих, не понимая ни слова по-английски, но ясно угадывая смысл. Потом она подошла к Элизе и несколько раз потянула за бархатный кошелек с драгоценностями:

– Ты думаешь, девочка, в этом мире кто-нибудь возьмется помогать бесплатно?

Элиза прекрасно ее поняла. Она вытерла слезы и указала китайцу на скамью, приглашая сесть рядом. Засунула руку в кошелек, вытащила жемчужное ожерелье, лишь накануне подаренное дядюшкой, и положила Тао Цяню на колени.

– Сможете спрятать меня на корабле? Мне нужно в Калифорнию, – выпалила Элиза.

– Зачем? Это не место для женщин, это место для разбойников.

– Я кое-что ищу.

– Золото?

– Ценнее, чем золото.

Китаец открыл рот от изумления: он никогда не видел женщину, способную на столь решительный шаг, – такие бывают только в романах, и в конце главная героиня всегда погибает.

– За такое ожерелье вы можете купить себе билет. Вам не придется путешествовать тайком, – объяснил Тао Цянь, который не хотел усложнять себе жизнь нарушением закона.

– Ни один капитан меня не возьмет, не предупредив мою семью.

Первоначальное удивление Тао Цяня превратилось в решительное недоумение: эта женщина собирается опозорить свою семью, ни больше ни меньше, и просит, чтобы он ей помог! В ее тело вселился демон, никак иначе. Элиза снова опустила руку в кошелек, вытащила золотую брошь с бирюзой и положила на ногу мужчине, рядом с ожерельем.

– Вы когда-нибудь любили другого человека больше, чем собственную жизнь, сэр? – осведомилась девушка.

Тао Цянь впервые с момента знакомства посмотрел ей в глаза и, должно быть, что-то в них разглядел: он принял ожерелье, спрятал под рубашкой, а брошь вернул хозяйке. Китаец встал, разгладил складки на штанах, поправил мясницкий нож на поясе и еще раз церемонно поклонился:

– Я больше не работаю на капитана Соммерса. Завтра в Калифорнию отправляется бриг «Эмилия». Приходите сегодня вечером, в десять, и я проведу вас на борт.

– Как?

– Я не знаю. Мы разберемся.

После ряда прощальных поклонов Тао Цянь скрылся так поспешно и незаметно, как будто растворился в воздухе. Элиза и няня Фресия подошли к танцевальной академии и успели застать кучера, который дожидался их уже полчаса, что-то потягивая из фляжки.

«Эмилия» когда-то была французским кораблем, быстроходным и изящным, но прошла через множество морей и давным-давно утратила юную стремительность. Корпус ее избороздили старые морские шрамы, к пышным бедрам присосались моллюски, утомленные суставы кряхтели под напором волн, а грязные штопаные паруса походили на лохмотья, оставшиеся от белоснежных юбок. «Эмилия» вышла из Вальпараисо ясным утром 18 февраля 1849 года, приняв на борт восемьдесят семь пассажиров мужского пола, пять женщин, шесть коров, восемь свиней, трех котов, восемнадцать матросов, голландского капитана, чилийского лоцмана и китайского повара. А еще на корабле находилась Элиза, но о ее присутствии знал только Тао Цянь.

Пассажиры первого класса размещались на носовом мостике – не слишком вольготно, но гораздо комфортнее, чем остальные, теснившиеся в крошечных каютах на четыре койки или прямо на палубах, а места для размещения багажа распределялись по жребию. Одна из кают ниже ватерлинии предназначалась для пяти чилиек, решивших попытать счастья в Калифорнии. В порту Кальяо к ним присоединятся еще две перуанки, так что женщинам придется спать по двое на одной койке. Капитан Винсент Катс предупредил команду и пассажиров о запрете любых сношений с дамами – он не собирался допускать на своем судне никакой незаконной коммерции, ведь было очевидно, что путешественницы не являют собой образчик добродетели, – но во время рейса эти правила, что вполне естественно, не раз предавались поруганию. Мужчинам не хватало женского общества, а несчастные проститутки отправились на поиски приключений без гроша за душой. Коровы и свиньи, накрепко привязанные в маленьких стойлах на втором мостике, должны были послужить для мореплавателей источником молока и свежего мяса, но обычный рацион состоял из фасоли, твердых черных галет, сухой солонины и того, что попадется на крючок. Чтобы компенсировать эту скудость рациона, состоятельные пассажиры взяли с собой и собственные припасы, в первую очередь вино и сигары, но большинству приходилось голодать. Два кота свободно разгуливали по кораблю и ловили крыс, иначе за два месяца плавания грызуны расплодились бы катастрофически. Третий кот путешествовал вместе с Элизой.

В брюхе «Эмилии» громоздился скарб пассажиров и самые разные товары, предназначенные для продажи в Калифорнии; погрузку производили так, чтобы извлечь максимальную выгоду из ограниченного пространства. К этим грузам никто не имел права притрагиваться вплоть до прибытия в порт назначения, никто не имел права спускаться в трюм – кроме повара, имевшего доступ к сухим продуктам, запас которых был рассчитан на все время путешествия. Тао Цянь хранил ключи у себя на поясе и отвечал за содержимое складов лично перед капитаном. Вот там, в самой глубине трюма, в нише размером два на два метра, и жила Элиза. Стенами и потолком ее каморки служили ящики и сундуки с товарами, постелью был мешок, а единственным источником света – огарок свечи. У девушки имелась миска для еды, кувшин с водой и ночной горшок. Она могла сделать два шага в одну сторону, могла растянуться на полу между тюками, могла плакать и кричать сколько пожелает, поскольку голос ее заглушался плеском волн. Единственной ее связью с внешним миром был Тао Цянь: он по мере возможности спускался в трюм под самыми разными предлогами, чтобы принести еды и вынести горшок. Компанию Элизе составлял только кот, запертый в трюме для защиты складов от крыс, но из-за ужасов этого морского путешествия несчастное животное сошло с ума, и в конце концов сердобольный Тао Цянь перерезал ему глотку мясницким ножом.

Элиза попала на корабль в мешке на плече грузчика, одного из тех, что в Вальпараисо носили на «Эмилию» товары и багаж. Беглянка так и не узнала, каким образом Тао Цянь сумел заручиться поддержкой этого парня, как обманул бдительность капитана и помощника, отмечавших в журнале сведения о каждом тюке. За несколько часов до этого Элиза убежала из дома с помощью хитроумного плана, включавшего подделку письма от семьи дель Валье, якобы пригласившей ее несколько дней погостить в поместье. Идея была вполне здравая. Дочери Агустина дель Валье и прежде приглашали воспитанницу Соммерсов за город, и тогда мисс Роза ее отпускала, обязательно в сопровождении няни Фресии. Девушка с притворной веселостью попрощалась с Джереми, мисс Розой и дядей Джоном, но на сердце у нее лежал тяжелый камень. Элиза смотрела на своих близких, сидящих за завтраком, читающих английские газеты, совершенно не подозревающих о ее плане, и мучительная неуверенность в собственной правоте едва не заставила ее отступиться. То была ее единственная семья, эти люди олицетворяли надежность и достаток, но Элиза уже переступила грань приличия, и дороги назад не было. Соммерсы воспитывали ее в жестких рамках благопристойного поведения, и ее поступок бросал тень на весь дом. Ее бегство запятнает семейную репутацию, но ведь всегда останется место для сомнений: всегда можно сказать, что она умерла. Какое бы объяснение ни выбрали ее близкие, она уже будет далеко и не увидит, как Соммерсы принимают свое бесчестье. Долгое странствие в поисках возлюбленного казалось Элизе единственным возможным выходом, но в минуту молчаливого прощания ее охватила такая тоска, что девушка чуть было не разрыдалась и не призналась во всем. И тогда на помощь ей пришло последнее воспоминание о Хоакине Андьете: она ясно увидела возлюбленного таким, каким он был в ночь перед отъездом, и этот образ напомнил ей о долге любви. Элиза поправила выбившиеся локоны, надела шляпку из итальянской соломки и вышла, на прощанье помахав рукой.

В чемодане, который приготовила в дорогу мисс Роза, лежали ее лучшие летние платья, несколько реалов, прихваченных из комнаты Джереми Соммерса, и украшения из приданого. У Элизы возникло искушение забрать с собой и драгоценности мисс Розы, но в последний момент верх одержало уважение к этой женщине, которая заменила ей мать. У себя в комнате девушка положила в опустевшую шкатулку короткую записку, в которой благодарила за все, что получила от семьи, и запоздало сообщала, как сильно всех любит. Беглянка добавила список вещей, которые собирается взять с собой, чтобы избавить от подозрений слуг. Няня Фресия уложила в чемодан самую прочную обувь Элизы, не забыла и про тетрадки, и про связку любовных писем Хоакина Андьеты. А еще девушка увозила с собой плотное покрывало из кастильской шерсти – подарок дяди Джона. Женщины уехали из дому, не возбудив подозрений. Кучер высадил их на улице перед домом дель Валье и скрылся из виду, не дожидаясь, пока откроется дверь. Няня Фресия и Элиза двинулись к порту, чтобы в условленный час в условленном месте встретиться с Тао Цянем.

Китаец их уже ждал. Он принял чемодан из рук няни Фресии и сделал Элизе знак следовать за ним. Девушка и няня крепко обнялись. Обе были уверены, что больше никогда не увидятся, но ни одна не пролила ни слезинки.

– Что ты скажешь мисс Розе, нянюшка?

– Ничего не скажу. Я прямо отсюда отправлюсь к своим, на юг, и там меня никто никогда не отыщет.

– Спасибо, нянюшка. Я всегда буду тебя помнить…

– А я буду молиться, чтобы все у тебя было хорошо, моя девочка.

Это были последние слова, которые Элиза услышала от няни Фресии, прежде чем войти в рыбацкую хижину вслед за китайским поваром.

Они оказались в темной деревянной комнате без окон, пахнущей мокрыми сетями, единственным источником вентиляции была входная дверь; здесь китаец протянул Элизе мужские штаны и заношенную рубашку и велел переодеться. Тао Цянь даже не попытался выйти или отвернуться из вежливости. Элиза колебалась – она никогда не раздевалась перед мужчиной, исключая лишь Хоакина Андьету, – однако Тао Цянь не почувствовал ее неловкости, поскольку не имел представления о праве на частную жизнь: тело и его отправления казались ему делом естественным, а стыдливость он считал скорее помехой, нежели добродетелью. Элиза поняла, что жеманничать не время, ведь корабль отправляется уже на рассвете, а сейчас последние шлюпки доставляют на борт припозднившийся багаж. Девушка сняла соломенную шляпку, расшнуровала сафьяновые сапожки и тесемки платья, развязала ленты на нижних юбках и, сгорая от стыда, сделала китайцу знак помочь ей с корсетом. По мере того как наряды английской барышни падали на пол, Элиза теряла последние нити, связывавшие ее со знакомой реальностью, и бесповоротно погружалась в странную иллюзию, которая сделается ее жизнью на долгие годы. И тут она ясно почувствовала, что стоит на пороге совсем другой истории, в которой ей суждено стать и главной героиней, и рассказчицей.

Четвертый Сын

Тао Цянь не всегда носил это имя. По правде сказать, до одиннадцати лет у него вообще не было имени: родители были слишком бедны, чтобы заниматься такими мелочами, его называли просто Четвертый Сын. Он родился девятью годами раньше Элизы, в одной из деревень провинции Гуандун, в полутора днях пешего пути от города Кантон. Мальчик происходил из семьи лекарей. На протяжении бесчисленных поколений мужчины его крови передавали от отца к сыну знание лечебных трав, искусство выпускать дурные жидкости, магию для отпугивания демонов и умение контролировать энергию ци. В год, когда родился Четвертый Сын, семья жила в крайней бедности – родители постепенно теряли землю, уходившую к шулерам и ростовщикам. Чиновники Империи взимали налоги, присваивали деньги себе, а потом вводили новые подати, чтобы покрыть растраты, – и это помимо требования незаконных процентов и взяток. Как и большинству крестьян, семье Четвертого Сына платить было нечем. Если им удавалось утаить от чиновников несколько монеток из скудных заработков, они тотчас их проигрывали – азартные игры были одним из немногочисленных развлечений, доступных беднякам. Можно было сделать ставку на бегах жаб или сверчков, на тараканьих боях, на фантане, на множестве других всем известных игр.

Четвертый Сын рос веселым мальчуганом – он смеялся без всякого повода, а еще его отличала потрясающая внимательность и желание учиться. В семь лет мальчик усвоил, что талант хорошего лекаря состоит в поддержании равновесия между инь и ян; в девять он знал особенности всех местных растений и мог помогать отцу и старшим братьям в трудоемком деле приготовления бальзамов, настоек, порошков и пилюль, что составляло основу крестьянской медицины. Отец и Первый Сын пешком обходили деревни, продавая лекарства и снадобья, пока Второй Сын и Третий Сын возделывали жалкий клочок земли – это был их единственный семейный капитал. Четвертому Сыну вменялось в обязанность собирать растения, и это занятие ему нравилось, поскольку позволяло без присмотра бродить по окрестностям, выдумывать игры и подражать голосам птиц. Иногда, если оставались силы после нескончаемых дел по дому, вместе с мальчиком отправлялась и мать – женщине нельзя было работать на земле, иначе соседи принимались зубоскалить. Семье с трудом удавалось выживать, все больше залезая в долги, до рокового 1834 года, когда на них ополчились худшие из демонов. Сначала кастрюля с кипящей водой опрокинулась на младшую дочь-двухлетку, и ее ошпарило с головы до ног. К ожогам прикладывали яичный белок, девочку пользовали потребными в таких случаях травами, но через три дня малышка устала страдать и умерла. Мать не смогла оправиться от этой утраты. Ее дети умирали и прежде, и каждая смерть оставляла в ее душе рану, но трагическая гибель младшей дочери стала последней рисинкой, переполнившей чашку. Женщина чахла прямо на глазах, с каждым днем становясь все худее, кожа ее покрылась зеленым налетом, кости сделались ломкими, и мужнины отвары не могли замедлить неотвратимый ход этой загадочной болезни, так что однажды утром матушку нашли окоченевшей, с улыбкой облегчения и миром в глазах – она наконец-то отправлялась на встречу со своими мертвыми детьми. Поскольку речь шла о женщине, погребальные обряды были очень просты. Семья не могла нанять монаха и не имела риса, чтобы угостить на похоронах родственников и соседей, но они, по крайней мере, удостоверились, что дух покойницы не спрятался на крыше, в колодце или в крысиных ходах и не вернется, чтобы им докучать. Без матери, которая своим трудом и терпеливым принятием любых невзгод поддерживала семейное единство, катастрофа стала неизбежна. Стоял год тайфунов, неурожая и голода, обширная территория Китая была наводнена попрошайками и бандитами. В семье оставалась девочка семи лет – ее продали перекупщику, и больше от нее не было известий. Первого Сына, которому предстояло со временем заменить отца в ремесле странствующего лекаря, укусила больная собака, и он вскорости умер; тело его напряглось как тетива, изо рта летели клочья пены. Второй Сын и Третий Сын уже выросли и могли работать, на них перешла обязанность заботиться об отце при жизни, по его смерти совершить погребальные обряды, а в дальнейшем чтить его память и память еще пяти поколений их предков по мужской линии. Четвертый Сын не приносил ощутимой пользы семье, да и кормить его было нечем, посему отец на десять лет продал его в услужение торговцам, караван которых проезжал мимо деревни. Мальчику было одиннадцать лет.

Благодаря одному из тех удачных стечений обстоятельств, которые не раз переменяли судьбу Тао Цяня, годы рабства, которые могли стать для него адом, на самом деле прошли гораздо лучше, чем годы, проведенные под родительским кровом. Два мула везли телегу с тяжелыми грузами торговцев. Каждый поворот колес сопровождался противным скрипом: оси не смазывали специально, чтобы отпугнуть демонов. А чтобы Четвертый Сын не сбежал, мальчика, который безутешно рыдал с тех пор, как разлучился с отцом и братьями, привязали веревкой к одному из мулов. Четвертому Сыну хотелось пить, он был бос, за спиной висела сумка с его скудными пожитками, а крыши деревни и знакомый пейзаж исчезали за спиной. Жизнь в родной хижине – это все, что он знал, и жизнь эта вовсе не была плоха: родители обращались с ним ласково, матушка рассказывала всякие истории, и любой повод был хорош, чтобы посмеяться и порадоваться даже в самые бедные времена. Мальчик рысил за мулом, понимая, что каждый шаг уводит его все дальше на территорию враждебных демонов, и боялся, что колесного скрипа и звона колокольчиков на телеге не хватит, чтобы его защитить. Мальчик едва разбирал наречие чужестранцев, но и те немногие слова, которые он улавливал на лету, наполняли его тело ужасом. Путники говорили про недовольных духов, которые бродят по здешним землям, о заблудших душах мертвецов, которых не похоронили должным образом. Голод, тиф и холера усеяли эти места трупами, и живых было недостаточно, чтобы воздать почести всем покойникам. По счастью, привидения и демоны считались существами туповатыми: они не умели заворачивать за угол и легко отвлекались, если им предлагали еду или подарочки, сделанные из бумаги. И все-таки иногда их никак не получалось отогнать – духи могли материализоваться и ради обретения свободы убить чужаков или вселиться в их тела, побуждая к неописуемым деяниям. Четвертый Сын брел уже несколько часов, его донимали летний зной и жажда, мальчик спотыкался через два шага на третий, а нетерпеливые новые хозяева беззлобно хлестали его прутьями по ногам. На закате солнца было решено остановиться и разбить лагерь. Путники освободили животных от поклажи, разожгли костер, заварили чай и разделились на небольшие компании, чтобы поиграть в фантан и маджонг. В конце концов кто-то вспомнил и о Четвертом Сыне; ему передали миску риса и чашку чая, и мальчик набросился на еду с жадностью человека, не евшего досыта многие месяцы. И вдруг все вокруг огласилось воем, лагерь окутался облаком пыли. Крики напавших на лагерь слились с криками караванщиков, а мальчик в ужасе заполз под телегу – насколько хватало держащей его веревки. Вскоре стало ясно, что их осаждает не армия бесов, а банда грабителей – из тех, что, пользуясь нерадивостью солдат Империи, наводнили дороги в эти времена всеобщего отчаяния. Как только торговцы пришли в себя после первой атаки, они похватали оружие и вступили в бой со злодеями. Неразбериха, полная выкриков, угроз и стрельбы, продолжалась всего несколько минут. Когда пыль улеглась, стало видно, что один из разбойников убежал, а еще двое тяжело ранены и лежат на земле. Когда с их лиц сорвали повязки, победители увидели, что это юнцы в лохмотьях, вооруженные палками и самодельными копьями. Торговцы поспешили их обезглавить, чтобы этим унизить разбойников – ведь теперь те покидали этот мир по кускам; затем две головы насадили на пики по обе стороны дороги. Когда страсти поутихли, все заметили, что один из караванщиков извивается на земле с зияющей раной от копья в бедре. Четвертый Сын, который до сих пор неподвижно лежал под телегой, выполз из своего убежища и почтеннейше испросил у достойных купцов дозволения помочь раненому; поскольку выбора у торговцев не было, ему разрешили действовать. Мальчик попросил чаю, чтобы смыть кровь, затем достал из своей сумки баночку с пастой байяо[13]. Он приложил белую массу к ране, туго перебинтовал ногу и без колебаний объявил, что меньше чем через три дня порез зарубцуется. Так оно и вышло. Это происшествие спасло мальчика от десяти лет рабского труда и скотского обращения: отметив способность мальчугана, торговцы продали его в Кантоне прославленному врачу и чжунъи[14], который искал ученика. У этого мудрого целителя Четвертый Сын обучился такому, чему никогда бы не обучился у своего отца, деревенского лекаря.

Старый учитель был человек благодушный, с ровным, как луна, лицом, певучим голосом, с костистыми чувствительными руками – то был его лучший инструмент. Первое, что он сделал с новым слугой, – дал ему имя. Старик обратился к книгам по астрологии и гаданию и определил, что мальчику подходит имя Тао. Это слово имело несколько значений: дорога, направление, смысл, гармония, но в первую очередь оно олицетворяло путь жизни. А фамилию учитель дал свою.

– Ты будешь Тао Цянь. Под этим именем ты начнешь свой путь в медицину. Твоя судьба – облегчать чужую боль и стремиться к мудрости. Ты станешь чжунъи, как и я.

Тао Цянь… Юный ученик принял это имя с благодарностью. Он поцеловал учителю руки и улыбнулся впервые после того, как покинул дом. Бурливая радость, прежде заставлявшая мальчика танцевать от удовольствия без всякой причины, снова клокотала в его груди, а улыбка не сходила с лица неделями. Тао Цянь ходил по дому вприпрыжку, с упоением смакуя свое имя, как карамель во рту, повторяя его громким голосом и видя его во сне, – пока наконец совершенно с ним не освоился. Учитель был последователем Конфуция в практических делах и Будды – в делах духовных; он наставлял Тао Цяня твердой, но заботливой рукой: дисциплина должна была сделать из мальчика хорошего врача.

– Если я сумею обучить тебя всему, чему намереваюсь, со временем ты станешь просвещенным мужем, – предрек старец.

Он утверждал, что ритуалы и церемонии столь же необходимы, как и правила хорошего воспитания и почтение к старшим. Он говорил, что в знании без мудрости мало проку, что мудрости не бывает без духовной основы, а истинная духовность всегда предполагает служение другим. Он много раз объяснял ученику, что для хорошего врача главное – это умение сострадать и внутреннее чувство этики, а без этих качеств священное искусство целительства опускается до обычного шарлатанства. Мастеру нравилась неизменная улыбка на лице ученика.

– Ты немало продвинулся на пути мудрости, Тао. Мудрец всегда весел, – учил старик.

Круглый год Тао Цянь, как и любой ученик, поднимался на рассвете, чтобы посвятить утренний час медитации, гимнам и молитвам. У него был лишь один день отдыха – празднование Нового года; единственными его занятиями были учеба и работа. Прежде всего мальчику надлежало досконально обучиться письменному китайскому – это был официальный язык общения на огромной территории с сотнями народов и языков. Учитель неукоснительно добивался красоты и точности в каллиграфии: вот что отличает утонченного мужа от мошенника. А еще он настойчиво развивал в Тао Цяне чувство прекрасного, – по мнению старца, оно было признаком высокого развития. Как и любой цивилизованный китаец, мастер чувствовал отвращение к войне и, напротив, имел склонность к музыке, живописи и литературе. Рядом с ним Тао Цянь научился ценить изящество кружевной паутинки с каплями росы на заре и выражать свой восторг вдохновенными стихами, записанными каллиграфическим почерком. По словам учителя, хуже, чем не писать стихи, может быть только одно: писать их плохо. В доме мастера Тао Цянь часто бывал на вечерах, где гости слагали стихи, вдохновляясь преходящим моментом и созерцанием сада, а мальчик подавал им чай и слушал как завороженный.

– Бессмертия можно достичь, сочиняя книгу, особенно сборник стихов, – говаривал учитель, сам написавший несколько книг.

К примитивным практическим навыкам, которые мальчик приобрел, наблюдая за работой отца, учитель добавил солидный объем теории, почерпнутой из трудов китайских врачевателей древности. Тао Цянь узнал, что человеческое тело состоит из пяти элементов: дерева, огня, земли, металла и воды, и эти элементы связаны с пятью планетами, пятью природными явлениями, пятью цветами и пятью нотами. Надлежащим образом применяя лекарственные растения, иглоукалывание и массажные банки, хороший врач способен предотвратить и вылечить множество болезней, способен контролировать мужскую энергию, активную и легкую, и женскую энергию, пассивную и темную, то есть ян и инь. И все-таки предназначение медицины – не столько в избавлении от болезней, сколько в поддержании гармонии.

– Выбирая себе пищу, расположение кровати в комнате и медитируя, ты должен помнить про то, какое сейчас время года и направление ветра, – только так ты всегда будешь созвучен Вселенной, – наставлял мастер.

Чжунъи был доволен своей судьбой, но отсутствие наследников омрачало спокойствие его души. У мастера не было детей, несмотря на чудодейственные травки, которые он в течение всей жизни принимал для очищения крови и укрепления члена, и несмотря на снадобья и заговоры для двух его жен, умерших еще в молодости, и для множества наложниц, появившихся позже. Старик был вынужден со всем смирением признать, что виноваты были не несчастные женщины, а его вязкие жизненные соки. Ни одно из средств улучшения фертильности, помогавших его пациентам, никак не помогло ему самому, и в конце концов учитель смирился с неоспоримым фактом: его почки иссушены. Он перестал истязать своих женщин бесполезными требованиями и начал наслаждаться ими сполна, в соответствии с предписаниями чудесных книг для подушки из его собрания. Но и от этих удовольствий старец давно уже отошел: его больше интересовало обретение нового знания и продвижение по узкой тропе мудрости; он даже прогнал от себя наложницу, отвлекавшую от интеллектуальных изысканий. Старику было необязательно видеть красивую девушку рядом с собой, чтобы воспевать ее в возвышенных стихах, – ему хватало воспоминания. От мысли о собственных детях он тоже отказался, но подумать о будущем следовало. Кто поможет ему на последнем этапе жизни и в смертный час? Кто будет ухаживать за могилой и чтить его память? Мастер и прежде брал себе учеников; его каждый раз согревала надежда воспитать приемного сына, однако ни один из юношей не был достоин такой чести. Тао Цянь не был умнее других новичков, не проявлял особенной тонкости чувств, но его отличала внутренняя тяга к знанию, которую учитель сразу же распознал, потому что и сам горел той же страстью. Вдобавок это был ласковый и забавный мальчик, проникнуться нежностью к такому было несложно. За годы совместной жизни учитель так привязался к нему, что часто задавался вопросом: разве возможно, что это не его кровный родной сын? И все-таки восхищение учеником не ослепляло учителя: он по опыту знал, насколько глубоки перемены в подростковом возрасте, и не мог предсказать, каким человеком вырастет Тао Цянь. Китайская пословица гласит: «Блестящая юность не значит, что после ты хоть на что-то сгодишься». Мастер боялся снова допустить ошибку, как случалось с ним уже не раз, и предпочитал терпеливо дожидаться, когда проявится истинная природа мальчика. Тем временем он, мастер, будет его направлять, как направлял маленькие деревца в саду, чтобы помочь Тао Цяню расти прямо. «Этот, по крайней мере, быстро схватывает», – размышлял старый врач, подсчитывая, сколько лет жизни осталось ему самому. Расположение светил и методичное наблюдение за собственным телом указывали, что он не успеет воспитать еще одного ученика.

Вскоре Тао Цянь научился выбирать ингредиенты на рынке и в травяных лавках, торгуясь, как это и положено, – теперь он мог готовить снадобья в одиночку. Следя за работой учителя, мальчик познавал сложную механику человеческого организма, способы остановить лихорадку; он умел умерить пыл людей с огненным темпераментом и обогреть тех, кто зябнет в преддверии смерти, умел разогнать соки в бесплодных и подсушить истомленных от бурления соков. Тао Цянь уходил в поля и подолгу бродил там, разыскивая лучшие растения на пике их целительных сил, что делало их вдвойне эффективными; собранные травки он оборачивал тряпицами, чтобы они не пожухли на обратной дороге в город. Когда юноше исполнилось четырнадцать лет, мастер счел его достаточно зрелым для практики на людях и регулярно отправлял лечить проституток, строго-настрого заказав пользоваться их услугами: как ученик и сам сможет убедиться при осмотре, эти женщины отмечены смертью.

– Болячки из борделя убивают больше людей, чем опиум и тиф. Но если ты будешь выполнять свои обязанности и учиться в хорошем ритме, в надлежащее время я куплю тебе девственницу, – пообещал учитель.

В детстве Тао Цянь страдал от голода, но теперь тело его вытянулось, и он стал выше любого из своей семьи. В четырнадцать лет он не чувствовал влечения к продажным женщинам – только научное любопытство. Эти девушки были так на него не похожи, они жили в таком далеком и тайном мире, что Тао Цянь не воспринимал их как человеческие существа. Позже, когда в юноше внезапно пробудился зов природы и он бродил как пьяный, спотыкаясь о собственную тень, наставник пожалел, что выгнал из дома всех наложниц. Ничто так не отвлекает хорошего ученика от исполнения прямых обязанностей, как всплеск мужской силы. Женщина сумела бы его успокоить, а попутно выступила бы и источником практических знаний, но, поскольку мысль о покупке любовницы тревожила старика, привыкшего жить в мужском мире, не обремененном женщинами, он обязал Тао принимать настои для охлаждения юношеского пыла. Чжунъи не помнил, что такое ураган плотских страстей, и из лучших побуждений давал юноше читать книги для подушки из своей библиотеки – в образовательных целях, не понимая, в какое возбуждение они приводят несчастного ученика. Старик заставлял его учить наизусть все двести двадцать две позы любви с их поэтическими названиями, Тао Цянь должен был без запинки определять их на иллюстрациях в роскошных книгах, что еще больше отвлекало его от занятий.

Тао Цянь узнал Кантон так же хорошо, как прежде знал свою маленькую деревню. Ему нравился этот беспорядочный старинный город, окруженный крепостными стенами, нравились извилистые улочки и каналы, где дворцы и хижины смешивались в полном беспорядке без малейшего стыда, а некоторые люди жили и умирали на лодках, ни разу не ступив на твердую землю. Тао Цянь привык к жаркому влажному климату с долгим летом под бичами тайфунов, зато с приятной зимой, которая длится с октября по март. Кантон был запретным городом для иностранцев, но порой на него обрушивались пираты под флагами чужих государств. В городе было несколько торговых постов, где чужеземцы имели право покупать и продавать товары только с ноября по май, но налоги, ограничения и предписания давили так сильно, что иностранные торговцы предпочитали вести дела в Макао. Рано утром, когда Тао Цянь отправлялся на рынок, он часто видел новорожденных девочек, которых выкинули на улицу или в каналы; многие тела были разорваны в клочья собаками и крысами. Никто не хотел растить дочерей, они были обузой. Зачем кормить девочку, которая ничего не стоит, а потом перейдет в услужение в семью мужа? «Лучше один увечный сын, чем дюжина мудрых, как Будда, дочек», – гласила народная пословица. И все равно детей было слишком много, они продолжали рождаться, как крысы. Бордели и опиумные курильни процветали повсюду. Кантон был город многолюдный, богатый и веселый, со множеством храмов, харчевен и игорных заведений, где шумно отмечались все праздники согласно китайскому календарю. Даже истязания и казни служили поводом для веселья. Толпы собирались на улицах, чтобы приветствовать палачей в окровавленных передниках, с наборами острых ножей, отсекавших голову одним уверенным ударом. Правосудие вершилось споро и просто, без возможности обжалования и без ненужной жестокости – за исключением измены императору: это страшнейшее из преступлений каралось медленной смертью, а также низведением всех родственников до положения рабов. Малые провинности карались поркой или деревянной колодкой, которую на несколько дней вешали на шею осужденному: все это время человек не мог ни отдохнуть, ни поднести руку к голове, чтобы поесть или почесаться. На площадях и рынках выступали сказители: они, как и нищенствующие монахи, бродили по стране, сохраняя тысячелетнюю традицию устного предания. Жонглеры, акробаты, заклинатели змей, мастера переодевания, странствующие музыканты, люди-змеи, фокусники устраивали представления на улицах, а вокруг них бурлила торговля шелком, чаем, нефритом, специями, золотом, черепаховыми панцирями, фарфором, слоновой костью и драгоценными камнями. Овощи, фрукты и мясо шли нарасхват: капустные кочаны и нежные побеги бамбука продавались возле клеток с кошками, собаками и барсуками, которых мясник по запросу покупателей тут же убивал и свежевал одним движением ножа. Пернатому товару отводились целые переулки: не бывало дома без птиц и клеток – от самых простых до изделий из резного дерева с инкрустациями из серебра и перламутра. В особо отведенных местах торговали разноцветными рыбками: они приносили удачу. Любопытный ко всему Тао Цянь останавливался поглазеть, знакомился с людьми, и потом ему приходилось бежать, чтобы успеть выполнить поручения в той части рынка, где продавали товары для его ремесла. Этот сектор он мог бы найти с закрытыми глазами по стойкому запаху пряностей, трав и кореньев. Высушенные змеи лежали ворохом, как пыльные клубки; жабы, саламандры и причудливые обитатели глубин ожерельями висели на бечевках; сверчки и большие жуки с жесткими блестящими панцирями томились в коробках; обезьяны разных видов дожидались очереди на смерть; лапы медведей и орангутанов, рога антилоп и носорогов, тигриные глаза, акульи плавники и когти таинственных ночных птиц продавались на вес.

Первые кантонские годы прошли для Тао Цяня в учении, работе и услужении старому наставнику, которого он вскоре полюбил как родного деда. Это было счастливое время. Воспоминания о собственной семье стирались, Тао Цянь забыл лица отца, братьев и сестер, но только не лицо матушки – она являлась к нему часто. Вскоре учеба перестала быть обузой и превратилась в страсть. Всякий раз, когда мальчик узнавал что-нибудь новое, он бежал сломя голову к учителю и взахлеб рассказывал о своем открытии.

– Чем больше ты будешь узнавать, тем вернее почувствуешь, сколь мало ты знаешь, – смеялся старец.

Тао Цянь по собственному почину решил овладеть кантонским и мандаринским, потому что оказалось, что диалект его родной деревни крайне скуден. Он стремился впитывать знания своего учителя, и старик шутил, что мальчишка ворует даже его сны, но собственная любовь к знаниям питала его щедрость. Мастер делился с Тао Цянем всем, что тому хотелось выяснить, – и не только по части медицины, но и во всех областях его обширных знаний и утонченной культуры. Учитель был по природе человек добродушный, но при этом строгий и требовал предельного усердия, ибо, как он сам говорил, «времени у меня осталось мало, а все, что я знаю, с собой в могилу я не заберу, поэтому кто-то должен это использовать после моей смерти». При этом старик предупреждал Тао Цяня, что неуемная тяга к знаниям может сковать человека по рукам и ногам, подобно чревоугодию или распутству.

– Мудрец ничего не желает, не судит, не строит планов, разум его открыт, а сердце пребывает в покое, – утверждал наставник.

Когда Тао Цянь ошибался, мастер корил его с такой печалью, что ученик предпочел бы получить взбучку, но этот метод был отвратителен старому чжунъи, который никогда не позволял гневу управлять его поступками. И все-таки были случаи, когда мастер наносил ему ритуальные удары бамбуковой палкой – без злости, исключительно в педагогических целях: так бывало, когда чжунъи безошибочно угадывал, что ученик поддался искушению азартной игры или заплатил женщине. Тао Цянь научился шельмовать со счетами из лавок, чтобы делать ставки в игорных домах, притягательности которых противиться не мог, или чтобы получить кратковременное утешение в борделе, в объятиях одной из своих пациенток, которые предоставляли ему скидку как учащемуся. Хозяин узнавал об этом незамедлительно, потому что, если Тао Цянь проигрывал, он не мог объяснить, куда подевались деньги, а если выигрывал, не мог скрыть своего ликования. А запах женщин впитывался юноше в кожу.

– Снимай рубашку, сынок, мне придется несколько раз тебя взгреть, вдруг ты наконец да и поймешь. Сколько раз я тебе говорил, что страшнейшие из бед для Китая – это игра и проституция? За игрой люди теряют продукт своего труда, а в борделе теряют здоровье и жизнь. С такими пороками тебе никогда не стать хорошим врачом и хорошим поэтом.

В 1839 году, когда Тао Цяню было шестнадцать, между Китаем и Великобританией началась Опиумная война. К этому времени Китай превратился в страну нищих. Крестьяне, покрытые лохмотьями и гнойниками, покидали свои поля и брели в города – толпу оттесняли силой оружия, обрекая на скитание по дорогам Империи, точно свору голодных псов. Шайки разбойников и повстанцев сражались с правительственными войсками в нескончаемой войне, состоящей из взаимных засад. Настало время упадка и грабежа. Ослабевшая имперская армия под командованием продажных офицеров, получавших из Пекина противоречивые указания, не могла оказать сопротивления мощному и дисциплинированному британскому флоту. Поддержкой народа армия тоже не пользовалась: крестьяне устали смотреть, как солдатня вытаптывает их посевы, поджигает деревни и насилует их дочерей. Почти через четыре года сражений Китай был вынужден признать унизительное поражение и выплатить победителям сумму, равную двадцати одному миллиону долларов, уступить Гонконг и предоставить право на устройство «концессий» – кварталов для проживания иностранцев со статусом экстерриториальности. Там у иностранцев была своя полиция, администрация, учреждения и законы, безопасность обеспечивалась собственными войсками; это были настоящие государства на территории Китая, оттуда европейцы контролировали коммерческие операции, в первую очередь торговлю опиумом. В Кантон чужаки войдут только через пять лет, но старый чжунъи, узнав о позорном поражении своего высокочтимого императора и ощутив, как рушится экономика и моральный дух в стране, решил, что продолжать такую жизнь нет причин.

В годы войны душа мастера рвалась на части, он утратил душевное равновесие, к которому стремился в течение долгих лет. Его рассеянность и пренебрежение материальной стороной жизни обострились настолько, что Тао Цянь был вынужден кормить его с рук, если учитель несколько дней проводил без еды. Его финансовые дела запутались, и в дверь начали стучать кредиторы, но мастер их презрительно прогонял, ибо считал, что все денежные вопросы суть постыдная повинность, от которой мудрецы свободны в силу своей природы. В старческом помрачении этих последних лет чжунъи позабыл о своих добрых намерениях усыновить ученика и подыскать ему хорошую супругу; на самом деле разум его помутился настолько, что временами старик в растерянности застывал, глядя на Тао Цяня, не в силах вспомнить его имя и найти для него место в лабиринте лиц и событий, мелькавших в его голове без всякого порядка и сообразности. Но учителю вполне хватало здравомыслия, чтобы распланировать детали своих похорон, ведь для благородного китайца самое важное событие в жизни – это похороны. Мысль положить конец своему отчаянию путем изящной смерти давно уже не покидала мастера, но он дожидался развязки войны с тайной и бессмысленной надеждой увидеть триумф Поднебесной империи. Он не мог выносить высокомерия чужестранцев, он глубоко презирал грубых фаньгуй, белых призраков, которые не моются, пьют молоко и алкоголь, совершенно не понимают элементарных норм хорошего воспитания и неспособны должным образом почтить своих предков. Торговые договоры представлялись старику милостью, дарованной императором этим спесивым варварам, которые, вместо того чтобы склониться в знак благодарности и почтения, требовали все больше и больше. Подписание Нанкинского договора явилось для чжунъи последним ударом. Император и каждый житель Китая, вплоть до самых ничтожных, утратили честь. Как можно восстановить достоинство после подобного оскорбления?

Старый мудрец отравился, проглотив золото. Вернувшись из очередного путешествия по окрестностям в поисках трав, Тао Цянь обнаружил его в саду – чжунъи лежал на шелковых подушках, одетый в белое в знак траура по себе самому. Рядом стояла чашка еще теплого чая и лежала влажная кисточка. На маленьком столике осталось недописанное стихотворение, на тонком пергаменте сидела стрекоза. Тао Цянь поцеловал руки человека, который так много ему дал, а потом задержался на мгновение, чтобы восхититься прозрачностью крыльев в закатном свете, – именно так поступил бы его учитель.

На похоронах мудреца собралась целая толпа, потому что за свою долгую жизнь он помог тысячам людей жить в добром здравии и умереть без страданий. Чиновники и представители правительства шествовали со всей торжественностью, поэты декламировали свои лучшие стихи, а куртизанки были одеты в шелка. Знаменитый предсказатель определил благоприятную дату для погребения, а мастер похоронных принадлежностей обошел дом покойного, чтобы запечатлеть предметы, которыми тот владел при жизни. Мастер медленно проходил по комнатам, ничего не записывая и не измеряя, но под своими широкими рукавами он делал пометки ногтем на вощеной табличке; после обхода мастер сделал миниатюрный домик из бумаги, воссоздал каждую комнату с меблировкой и любимые предметы покойного – всему этому предстояло сгореть вместе с пачками денег, тоже сделанных из бумаги. В ином мире старец не должен испытывать нужды в том, чем наслаждался при жизни. Огромный гроб, украшенный не хуже императорской кареты, проехал по улицам города между двумя рядами солдат в парадной форме, а впереди ехали всадники в ярких одеждах и шли музыканты с цимбалами, барабанами, флейтами, колокольчиками, металлическими треугольниками и набором струнных инструментов. Шум стоял несусветный, что соответствовало значимости покойного. На могилу возложили цветы, еду и одежду, зажгли свечи, воскурили благовония, а потом сожгли деньги и замечательный бумажный домик. А еще на могилу водрузили деревянную родовую табличку, покрытую золотом, с гравированным именем учителя – это место для его души, а тело возвращалось в землю. Забрать табличку после похорон полагалось старшему сыну: он должен был поместить ее у себя дома на почетном месте рядом с табличками других предков по мужской линии, но у старого врача не было сына, который мог бы взять на себя эту обязанность. Тао Цянь был простой слуга, и предложить себя для этой миссии было бы непростительным нарушением этикета. Парень по-настоящему переживал смерть хозяина; он был единственным в толпе, чьи слезы и стоны полнились настоящей болью, но родовая табличка осталась в руках у далекого племянника; отныне его моральный долг – складывать подношения и молиться перед табличкой каждые две недели и во все праздничные дни.

Как только подошли к концу торжественные погребальные обряды, на имущество покойного мастера шакалами накинулись кредиторы. Они нарушили неприкосновенность священных текстов и лаборатории, переворошили травы, испортили лекарства, уничтожили изящные стихи, унесли с собой мебель и предметы искусства, вытоптали прекрасный сад и разрушили старинный дом. От этого нашествия Тао Цянь успел спасти золотые иголки для акупунктуры, ящик с медицинскими инструментами и самые важные лекарства, а также кое-какие деньги, которые он понемногу подкапливал в последние три года, когда хозяин начал плутать в дебрях старческого слабоумия. Тао Цянь вовсе не собирался обкрадывать досточтимого чжунъи, который был для него как дедушка: на эти деньги он рассчитывал кормить мастера, поскольку тот все больше запутывался в долгах, и Тао Цянь боялся за его будущее. Самоубийство ускорило ход событий, и Тао Цянь неожиданно оказался обладателем немалой суммы. Присвоение этих денег могло стоить парню головы, ведь это сочтут преступлением нижестоящего по отношению к вышестоящему, но Тао Цянь был уверен, что о деньгах не узнает никто, кроме духа покойника, который несомненно одобрил бы его поступок. Разве чжунъи не предпочел бы вознаградить верного слугу и ученика, вместо того чтобы выплатить один из многих долгов своим яростным кредиторам? С этими скромными сбережениями и сменой чистого белья Тао Цянь ушел из города. У него мелькнула мысль вернуться в родную деревню, но юноша сразу же ее отогнал. Для своей семьи он навсегда останется Четвертым Сыном, обязанным повиноваться и почитать старших братьев. Ему придется на них работать, принять жену, которую они для него выберут, и обречь себя на нищету. Ничто не влекло его в сторону родной деревни, даже родственные обязательства перед отцом и предками – они были возложены на старших братьев. Тао Цяню следовало уйти как можно дальше, чтобы его не достала длинная рука китайского правосудия. Ему было двадцать лет, не хватало еще года из тех десяти, которые он должен был провести в услужении, так что любой из кредиторов мог заявить права на использование его в качестве раба на целый год.

Тао Цянь

Тао Цянь сел на парусный сампан[15], который шел в Гонконг, с намерением начать новую жизнь. Теперь он чжунъи, обученный традиционной китайской медицине лучшим мастером Кантона. Тао Цянь хранил вечную благодарность духам своих досточтимых предков за то, что они столь славным образом выпрямили его карму. Для начала, решил парень, нужно обзавестись женой, ведь возраст у него вполне подходящий для брака, а целибат его слишком тяготил. Отсутствие жены – признак явной бедности. Молодой человек лелеял мечту об изящной девушке с красивыми ступнями. Ее золотые лилии не должны превышать трех-четырех дюймов в длину[16], пусть они будут округлые и нежные на ощупь, как кожа полугодовалого младенца. Тао Цянь восторгался походкой девушек с миниатюрными ступнями, когда шаги получаются коротенькие и неуверенные, как будто красавица вот-вот упадет, бедра отставлены назад и покачиваются, как тростник на берегу пруда в саду его учителя. Ему внушали отвращение большие, мускулистые, холодные ноги – ноги крестьянки. В своей деревне Четвертый Сын лишь издали видел девушек с перебинтованными ступнями – они были гордостью семьи, для таких без труда подыщут хорошего мужа, но, только завязав отношения с кантонскими проститутками, Тао Цянь получил в свои руки первую пару таких золотых лилий и смог насладиться крохотными вышитыми туфельками, которые девушки носили не снимая, ведь из исковерканных костей годами сочилась зловонная жидкость. Потрогав эти ножки, ученик чжунъи убедился, что их изящество достигается нескончаемой болью – вот почему маленькие ступни так ценятся. И тогда Тао Цянь воздал должное книгам из собрания старого мастера, целиком посвященным женским ступням, в которых золотые лилии подразделяются на пять классов и восемнадцать различных стилей. А еще супруге Тао Цяня надлежит быть совсем юной, ведь женская красота длится недолго: расцветает около двенадцати и заканчивается вскоре после двадцати. Так объяснял учитель. И не зря же самые известные героини китайской литературы всегда умирают именно на пике своего очарования; повезло тем, кто уходил прежде, чем их подтачивал возраст, и в памяти о них сохранялось только очарование свежести. Существовали и практические основания для выбора юной спутницы: она подарит мужу сыновей, ему будет проще укротить ее нрав, чтобы сформировать истинную покорность. Нет ничего отвратительнее, чем крикливая жена; Тао Цянь повидал и таких, что плюют в лицо и отвешивают мужу и сыновьям оплеухи, даже на улице, при соседях. Такое оскорбление – страшнейший позор для мужчины. И в лодке, медленно уносившей его за девяносто миль от Кантона, с каждой минутой отдалявшей его от прошлой жизни, Тао Цянь грезил о такой девушке, о наслаждениях и детях, которых она ему подарит. Тао Цянь раз за разом пересчитывал деньги в кошельке, как будто пустые подсчеты могли приумножить эту сумму, но всякий раз выходило, что этих денег не хватит на приличную жену. И однако, несмотря на все свое нетерпение, юноша не собирался довольствоваться меньшим, чтобы потом не провести остаток дней при женщине с большими ногами и крутым нравом.

Остров Гонконг появился перед глазами внезапно: его черный профиль гор и зеленые ландшафты сиреной вынырнули из темно-синих вод Китайского моря. Как только легкое суденышко достигло порта, Тао Цянь ощутил присутствие ненавистных чужеземцев. Прежде ему доводилось видеть фаньгуй издали, но теперь они были так близко, что Тао Цянь, если бы осмелился, мог бы дотронуться рукой, чтобы убедиться, что эти крупные создания, лишенные всякого изящества, на самом деле человеческие существа. Юноша с изумлением обнаружил, что у многих чужаков волосы красные или желтые, глаза выцветшие, а кожа пунцовая, под цвет вареных раков. Женщины, на взгляд Тао Цяня несообразные, носили шляпки с перьями и цветами – быть может, стараясь прикрыть свои дьявольские волосы. Одевались чужаки очень странно – во все тесное и узкое; Тао Цянь предположил, что именно поэтому они движутся как деревянные куклы и не используют вежливые поклоны: они вышагивали, прямые как палки, никого не замечая, молча страдая от летнего зноя под своими неудобными одеяниями. В порту стояла дюжина европейских кораблей, вокруг них сновали азиатские лодки самых разных цветов и размеров. На улицах города Тао Цянь увидел несколько повозок с лошадьми, которыми правили люди в форме; они почти терялись среди человеческого транспорта – носилок, паланкинов, портшезов и просто людей, несущих других людей на спине. Для начала юноша занялся поисками места, где можно поесть, – такие дома обозначаются длинными желтыми лентами.

Тао Цянь по-царски пообедал в харчевне, наполненной галдящими и смеющимися едоками, – вот безошибочные признаки довольства и хорошего пищеварения; он наслаждался изысканными блюдами, которые в доме старого чжунъи давно канули в забвение. В течение всей жизни мастер был большим гурманом и гордился, что ему готовят самые лучшие кантонские повара, однако в последние годы довольствовался зеленым чаем и рисом с кусочками овощей. К моменту бегства из Кантона Тао Цянь так исхудал, что походил на больного туберкулезом, которых в Гонконге оказалось очень много. Это была его первая достойная трапеза за долгое время, и юноша восторгался буйством вкусов, форм и ароматов еды. Тао Цянь завершил свое пиршество, с удовольствием выкурив трубку. На улицу он вышел, покачиваясь и посмеиваясь как сумасшедший: еще никогда паренек не был настолько доволен жизнью и преисполнен надежд. Тао Цянь вдохнул воздух Гонконга, так похожий на воздух Кантона, и решил, что ему несложно будет покорить этот город – так же, как девять лет назад он освоился в Кантоне. Для начала следовало отыскать рынок и квартал лекарей и травников – там его ждет радушный прием, там он предложит свои профессиональные услуги. А после можно подумать и о невесте с маленькими ступнями…

Тем же вечером Тао Цянь устроился жить на чердаке большого дома, поделенного на секции, по семье в каждой комнате, – то был настоящий муравейник. Молодому врачу достался сумрачный туннель шириной в метр и длиной в три метра, без окон; здесь было темно и жарко, от соседей доносились запахи еды и испражнений, а еще было всепроникающее зловоние от жизни в грязи. В сравнении с изящным домом старого мастера это жилище напоминало крысиную нору, но Тао Цянь вспомнил, что лачуга его родителей выглядела куда хуже. Парень решил, что, будучи холостяком, не нуждается в просторе и роскоши, – ему нужен только угол, чтобы расстелить циновку и хранить немногочисленные пожитки. Позже, когда он женится, он подыщет более подходящее жилище, где можно готовить лекарства, принимать больных и должным образом наслаждаться налаженным бытом и заботой жены. Покамест же ему надлежит обзавестись связями, необходимыми для работы, а это место по крайней мере дает крышу над головой и немного личного пространства. Тао Цянь сложил вещи и занялся собой: хорошенько вымылся, подстриг волосы и перевязал косу. Как только юноша привел себя в приличный вид, он тотчас отправился искать игорный дом, порешив как можно скорее удвоить свой капитал – таков будет его первый шаг на пути к успеху.

Меньше чем за два часа игры в фантан Тао Цянь лишился всех своих денег, а медицинских инструментов не лишился только потому, что ему не пришло в голову захватить их с собой. Галдеж в зале для игры стоял оглушительный, так что ставки делали знаками сквозь плотную табачную пелену. Фантан – очень простая игра, для нее нужно только спрятать под миской пригоршню пуговиц. Затем принимают ставки, пуговицы считают четверками, и тот, кто угадает, сколько осталось – одна, две, три или ни одной, – тот и выиграл. Тао Цянь почти не успевал следить за руками человека, который отбрасывал и пересчитывал пуговицы. Ему казалось, что тот мухлюет, но публичное обвинение в нечестной игре, не подкрепленное доказательствами, могло стоить жизни. В Кантоне неподалеку от игорных заведений каждый день находили тела проигравших спорщиков; вряд ли в Гонконге дела обстояли иначе. Тао Цянь вернулся в свой туннель, бросился на циновку и зарыдал как ребенок, вспоминая о палочных ударах, которые когда-то получал от старого мастера. Юноша был безутешен до самого утра, а потом ясно осознал всю меру своего нетерпения и самоуверенности. И тогда Тао Цянь принялся хохотать над полученным уроком: он был уверен, что в дело вмешался шкодливый дух чжунъи, решивший обучить зазнайку очередной премудрости. Тао Цянь проснулся в кромешной темноте, а вокруг него в доме и на улице бурлила жизнь: стояло позднее утро, но в его каморку не пробивался ни один лучик солнца. Тао Цянь на ощупь переоделся в единственную чистую смену белья, подхватил сундучок доктора и отправился на рынок. В рядах, где работали татуировщики, палатки были сверху донизу покрыты кусками ткани и бумаги с образцами работ, и можно было сделать выбор из тысяч рисунков – от скромных синих цветочков до фантастических пятицветных драконов, чьи распростертые крылья и огненное дыхание целиком покрыли бы спину крупного мужчины. Тао Цянь полчаса торговался и наконец сговорился с художником, готовым поменять простенькую татуировку на настойку для очистки печени. Не прошло и десяти минут, как на тыльной стороне правой ладони (ведь ставки делают правой рукой) у Тао Цяня появилось слово «нет», прочерченное простыми элегантными штрихами.

– Если настойка поможет, порекомендуйте меня своим друзьям, – попросил Тао Цянь.

– Если татуировка понравится, порекомендуйте меня своим, – ответил художник.

Тао Цянь всегда говорил, что эта татуировка принесла ему удачу. Он шагнул из палатки в рыночную толчею, локтями и плечами прокладывая себе дорогу по узким проулкам, где яблоку было негде упасть. Здесь иностранцев не водилось, рынок выглядел точно так же, как и в Кантоне. Шумно было как возле большого водопада: продавцы расхваливали свои товары, покупатели яростно торговались посреди оглушительной трескотни птиц и воя животных, ожидающих очереди пойти под нож. Здесь так густо разило потом, живым и мертвым зверьем, мусором и дерьмом, специями, опиумом, жареными блюдами из всевозможных продуктов и тварей, обитавших на земле, в воде и в воздухе, что вонь чувствовалась даже на ощупь. Тао Цянь смотрел на продавщицу раков. Женщина доставала живых раков из мешка, несколько минут варила в котле, где вода была илистая, как морское дно, потом доставала с помощью сита, сбрызгивала соевым соусом и передавала покупателю на клочке бумаги. Руки ее были покрыты бородавками. Тао Цянь сторговался с ней на ежедневный обед в течение месяца в обмен на выведение этих бородавок.

– Ага, вижу, вы очень любите раков! – воскликнула женщина.

– Я их ненавижу, но буду поедать в качестве наказания, чтобы не забыть урок, который я должен запомнить навсегда.

– А если я за месяц не излечусь, кто вернет мне съеденный товар?

– Если бородавки за месяц не сойдут, я потеряю свое доброе имя. И кто тогда станет покупать мои лекарства? – улыбнулся Тао Цянь.

– Договорились.

Так началась новая жизнь – жизнь свободного человека в Гонконге. Через несколько дней воспаление на руке прошло, татуировка выглядела как ажурное сплетение голубых жилок. В течение первого месяца, когда Тао Цянь обегал рыночные палатки, предлагая свои услуги, он питался только раз в день, всегда вареными раками, и исхудал настолько, что мог бы удерживать монетку во впадине между ребрами. Каждый рачок, которого парень закидывал в рот, борясь с отвращением, заставлял его улыбаться и вспоминать своего учителя, которому тоже не нравилось это блюдо. Бородавки у торговки сошли за двадцать шесть дней, и она радостно разнесла эту весть по всей округе. Женщина предлагала молодому врачу кормить его еще месяц, если тот излечит катаракты у нее на глазах, но Тао Цянь решил, что настрадался достаточно и теперь может себе позволить не есть эту гадость до конца своих дней. Вечерами изнуренный доктор возвращался в свою каморку, при свете свечи пересчитывал монетки, прятал их под одной из досок и кипятил воду, чтобы чаем победить голод. Порой, когда начинали слабеть ноги или сила воли, Тао Цянь покупал себе плошку риса, кусочек сахара или трубку опиума; он медленно наслаждался лакомствами, радуясь, что в мире есть такие потрясающие вещи, как надежность риса, сладость сахара и чудесные опиумные сны. Деньги он тратил только на оплату жилья, уроки английского, бритье и стирку белья – ведь чжунъи не может выглядеть как попрошайка. Его учитель всегда одевался как богатей. «Изящная внешность есть знак цивилизованности, чжунъи – это не то же самое, что сельский лекарь. Чем беднее твой больной, тем богаче должны быть твои одежды, это знак уважения», – настаивал старец. Постепенно Тао Цянь приобрел известность – сначала среди торговцев и членов их семей, потом и в районе порта, где он лечил моряков от полученных в потасовках ран, от цинги, отравлений и венерических хворей.

Полгода спустя Тао Цянь обзавелся надежной клиентурой и больше не бедствовал. Он перебрался в комнату с окном, меблировал ее большой кроватью, которая пригодится после свадьбы, креслом и английской конторкой. Еще Тао Цянь прикупил себе кое-что из одежды: он уже много лет мечтал о хороших нарядах. Молодой человек принял решение учиться английскому, потому что быстро понял, за кем в городе власть. Горстка британцев контролировала весь Гонконг, устанавливала и применяла законы, заправляла торговлей и политикой. Фаньгуй жили в отдельных кварталах и общались только с богатыми китайцами; дела всегда велись по-английски. А великого множества прочих китайцев, населявших то же время и пространство, для англичан как будто не существовало. Самые изысканные китайские товары через Гонконг отправлялись в модные салоны Европы, очарованной этой далекой древней культурой. «Китайщина» вошла в моду. Шелк произвел переворот в моде, не обошлось и без изящных мостиков с фонарями и ивами – то была имитация закрытых садов Пекина; крыши пагод теперь украшали беседки, декоративные драконы и цветы черешни пестрели на любых поверхностях. Не было ни одного английского особняка без гостиной в восточном стиле: с коромандельской ширмой[17], с коллекцией фарфора, с веерами, которые детские ручки вышили «запретными стежками»[18], и с императорскими канарейками в резных клетках. Корабли, увозившие эти сокровища в Европу, возвращались не порожняком: они доставляли из Индии опиум для контрабандной торговли и дешевые безделушки, отнимавшие рынок у мелких китайских производителей. Чтобы вести торговлю в собственной стране, китайцы были вынуждены конкурировать с англичанами, голландцами, французами и американцами. Но главной бедой был опиум. В Китае он с незапамятных времен использовался для развлечения и в медицинских целях, однако, когда рынок наводнили англичане, он превратился в не поддающийся контролю порок. Наркотик проник во все слои общества, которое размягчалось и крошилось на части, как подгнивший хлеб.

Поначалу китайцы смотрели на чужаков с презрением, отвращением и чувством превосходства людей, считающих себя единственными представителями цивилизованного мира, но за несколько лет иностранцы заставили себя уважать и бояться. Европейцы же, в свою очередь, тоже держались, исходя из постулата о своем расовом превосходстве и выдавая себя за провозвестников цивилизации в стране, где обитают грязные, некрасивые, слабые, шумливые, продажные, дикие люди, поедающие кошек и змей, убивающие собственных новорожденных дочерей. Мало кому было известно, что эти китайцы начали пользоваться письменностью на тысячу лет раньше европейцев. Пока коммерсанты продвигали в стране культуру наркотика и насилия, миссионеры пытались проповедовать Слово Божье. Христианство следовало насаждать любой ценой, это была единственная истинная вера, и то обстоятельство, что Конфуций жил на пятьсот лет раньше Христа, ничего не меняло. Европейцы едва считали китайцев людьми, но все равно стремились спасти их души и платили за обращение рисом. Новые христиане съедали свою порцию божественной взятки и отправлялись в соседнюю церковь за новым обращением, немало дивясь обычаю фаньгуй проповедовать свои верования так, будто это единственная истина. Для практичных терпимых китайцев духовность ближе к философии, нежели к религии; это вопрос этики, но ни в коем случае не догмы.

Тао Цянь брал уроки у своего соотечественника – тот говорил на студенистом английском языке, лишенном согласных, зато писал исключительно грамотно. Европейский алфавит в сравнении с китайскими иероглифами поражал своей простотой, и уже спустя месяц Тао Цянь мог читать британские газеты, не путаясь в буквах, но на каждом пятом слове ему приходилось лезть в словарь. Вечера он проводил за учебой. Ему не хватало мудрого чжунъи, который навсегда привил мальчику тягу к знанию, такую же упорную, как тяга к алкоголю у пьяницы и жажда власти у честолюбца. Теперь в распоряжении Тао Цяня не было библиотеки старого мастера, не было и неиссякаемого источника его опыта. Молодой врач не мог обратиться к учителю за советом или обсудить симптомы болезни, ему не хватало поводыря, он чувствовал себя осиротевшим. После смерти наставника Тао Цянь больше не читал и не писал стихов, не давал себе времени насладиться красотой природы, не занимался медитацией, не соблюдал ежедневные ритуалы и церемонии, которые прежде обогащали его жизнь. Тао Цянь чувствовал, что переполнен шумом изнутри, он тосковал по пустоте тишины и одиночеству, которое мастер обучал его взращивать как величайшее сокровище. Тао Цянь на практике изучал сложность человеческой природы, различия в эмоциональном устройстве мужчин и женщин, разницу между болезнями, которые лечатся исключительно снадобьями, и теми, где также потребна магия верного слова, но молодому врачу было не с кем обсудить эти открытия. Мечта о покупке жены и обзаведении семьей не покинула его, но теперь она сделалась размытой и неяркой, словно красивый пейзаж, написанный на шелке; напротив, желание покупать книги, учиться и искать новых учителей, которые помогут ему на пути познания, постепенно превращалось в навязчивую идею.

Так обстояли дела, когда Тао Цянь познакомился с доктором Эбенизером Хоббсом, английским аристократом, который не выглядел снобом и, в отличие от других европейцев, интересовался жизнью города. Впервые Тао Цянь встретил чужеземца на рынке: тот копался в травках и корешках в лавке для лекарей. Англичанин знал на мандаринском наречии лишь десяток слов, но повторял их так оглушительно и с такой неколебимой уверенностью, что собрал вокруг себя небольшую толпу; на чужака поглядывали кто с насмешкой, а кто с робким интересом. Его было несложно заметить издали: голова возвышалась над скопищем китайцев. Тао Цянь никогда не видел иностранцев в этих кварталах, так далеко от мест их обычного обитания, поэтому подошел, чтобы рассмотреть его поближе. Оказалось, что это не старый еще мужчина, высокий и худощавый, с благородными чертами лица и большими голубыми глазами. Тао Цянь с удивлением обнаружил, что способен понять все десять слов этого фаньгуй, а сам знает по крайней мере десяток английских слов, поэтому им, возможно, удастся пообщаться. Тао Цянь приветствовал иноземца с почтением, тот ответил неуклюжим повторением поклонов. Оба сначала улыбнулись, а потом рассмеялись, а потом их смех радостно подхватили и зеваки. Завязался торопливый диалог: два десятка исковерканных слов и комичная шутовская пантомима, люди вокруг покатывались со смеху, все это привело к вмешательству британского конного полицейского, который тотчас распорядился прекратить столпотворение. Эта встреча положила начало крепкой дружбе.

Эбенизер Хоббс видел ограниченность своих познаний так же ясно, как и Тао Цянь. Англичанин хотел проникнуть в тайны восточной медицины, которые приоткрылись ему во время путешествий по Азии, – в особенности его интересовало управление болью через стимуляцию иголками нервных окончаний и комплексное применение трав и растений для лечений болезней, которые в Европе считались неисцелимыми. А китаец был потрясен агрессивными методами западной медицины, ведь ученик чжунъи постиг только тонкое искусство поддержания равновесия и гармонии, неспешную работу по направлению заблудившейся энергии, предупреждение болезней и поиск их причин по симптомам. Тао Цянь никогда не занимался хирургией, его познания в анатомии сводились к безошибочному пониманию импульсов тела и определению точек для акупунктуры – к тому, что можно увидеть и нащупать. Китайский доктор знал наизусть анатомические иллюстрации из библиотеки старого мастера, но ему никогда не приходило в голову препарировать труп. Этот метод был неведом китайской медицине; мудрый учитель, всю жизнь посвятивший лечению людей, редко видел человеческие органы и не мог поставить диагноз по симптомам, которые не соответствовали заранее известным болезням. А вот Эбенизер Хоббс вскрывал тела и искал причину болезни – так он постигал новое. Первое для Тао Цяня вскрытие произошло в подвале английского госпиталя в ночь тайфуна – он ассистировал доктору Хоббсу, который утром того же дня воткнул свои первые иголки, чтобы облегчить головную боль пациенту, пришедшему на прием к Тао Цяню. В Гонконге были миссионеры, которых лечение тела интересовало не меньше, чем обращение душ; доктор Хоббс поддерживал с ними тесную связь. Эти священники были гораздо ближе к местному населению, чем британские врачи из общины, и им очень нравилась восточная медицина. Миссионеры открыли двери своих маленьких больниц для китайского врача. Страсть к учебе и экспериментам неодолимо влекла Тао Цяня и Эбенизера Хоббса друг к другу. Они встречались почти тайком, потому что, если бы об их дружбе стало известно, репутация обоих могла пострадать. Ни пациенты-европейцы, ни китайцы не признавали, что другая раса способна их чему-то научить.

Страстное желание обзавестись женой снова овладело Тао Цянем, как только его финансовые дела немного наладились. Когда молодому человеку исполнилось двадцать два года, он в очередной раз пересчитал свои накопления, как делал частенько, и с радостью убедился, что теперь ему хватает на женщину с маленькими ступнями и мягким характером. Поскольку родители не могли помочь Тао Цяню в его предприятии, как того требовал обычай, он должен был прибегнуть к помощи сводника. Жениху показали несколько портретов, но все они выглядели совершенно одинаково: по этим рисункам невозможно было угадать внешность девушки, а уж тем более ее характер. Тао Цяню, вопреки его желанию, не позволили увидеть невесту или услышать ее голос, и у молодого человека не было в семье женщины, которая могла бы сделать это за него. Да, Тао Цяню было дозволено посмотреть на ножки девушки, высунутые из-под занавески, но рассказывали, что даже этот способ ненадежен, потому что сводники часто плутуют и показывают золотые лилии совсем других женщин. Оставалось только довериться случаю. Тао Цянь чуть было не переложил работу на стаканчик с костями, но татуировка на правой руке напомнила ему о прошлых неудачах с азартными играми, и тогда молодой человек препоручил важное дело духам своей матушки и своего учителя. Обойдя пять храмов и совершив подношения, Тао Цянь бросил жребий с помощью палочек и цзин, прочел по ним, что момент удачный, и таким образом выбрал себе жену. И этот метод не подвел. Когда, совершив простейшие обряды, поскольку денег на богатую свадьбу не хватало, Тао Цянь поднял красный шелковый платок с головы своей новоиспеченной супруги, он узрел идеальное женское лицо, а глаза неотрывно смотрели в пол. Тао Цянь несколько раз повторил имя жены, прежде чем она осмелилась взглянуть на него полными слез глазами, дрожа от ужаса.

– Я буду хорошо с тобой обращаться, – пообещал Тао Цянь, взволнованный не меньше ее.

С той секунды, когда красная ткань была поднята, Тао полюбил девушку, которую ему предназначила судьба. Эта любовь застала его врасплох: парень не думал, что между мужчиной и женщиной возможны такие чувства. Он никогда не слышал, чтобы о таком говорили вслух, были только неясные образы из классической литературы, где девушки выступали обязательным источником вдохновения, наряду с пейзажами и луной. И все равно Тао Цянь считал, что в реальном мире женщины созданы лишь для работы и продолжения рода, как крестьянки, среди которых прошло его детство, или же служат дорогостоящим украшением. Лин не подпадала ни под одну из этих категорий – она была человек загадочный и сложный, могла обезоружить мужа своей иронией и поставить в тупик своими вопросами. Лин, как никто, умела смешить Тао Цяня, она выдумывала невероятные истории и могла игрой слов раззадорить его воображение. Рядом с Лин все как будто начинало ослепительно сиять. Чудесное открытие настоящей близости с другим человеком оказалось самым важным опытом в его жизни. С проститутками он совокуплялся, как торопливый петух, но у него никогда не хватало ни времени, ни любви, чтобы по-настоящему узнать хотя бы одну из них. Когда Тао Цянь по утрам открывал глаза и видел спящую Лин, он смеялся от счастья, а через миг уже дрожал от страха. А что, если однажды утром она не проснется? Сладкий запах ее пота в ночи любви, тонкая черточка ее бровей, поднятая в знак вечного удивления, невозможная стройность ее талии – все это переполняло Тао Цяня нежностью. Ой! И оба уже смеются. Это было самое лучшее: безудержное веселье любви. Книги для подушки из собрания старого учителя, в годы отрочества рождавшие в Тао Цяне бесполезное возбуждение, оказались весьма полезны теперь, в часы удовольствий. Как и пристало юной девушке, получившей хорошее воспитание, в обыденной жизни Лин была сама скромность, но, как только она перестала бояться мужа, о себе заявила ее женская природа, непредсказуемая и страстная. В самый краткий срок неутомимая ученица обучилась всем двумстам двадцати двум любовным позициям, она всегда была готова следовать за мужем в их безумной гонке за наслаждением и сама предлагала Тао Цяню изобрести новые способы любви. К счастью для молодого врача, его утонченные теоретические познания, почерпнутые в библиотеке старого чжунъи, помогли ему понять, как можно удовлетворить женщину различными способами; он знал, что напор имеет гораздо меньше значения, нежели усердие. Натренированные пальцы Тао Цяня улавливали малейшую пульсацию человеческого тела, он умел с закрытыми глазами находить самые чувствительные точки; его теплые уверенные руки, призванные изгонять боль, превратились в инструменты бесконечного наслаждения для Лин. К тому же Тао Цянь сам сделал открытие, к которому досточтимый чжунъи забыл его приобщить: самый лучший афродизиак – это любовь. В постели молодожены испытывали столько счастья, что ночь стирала все неурядицы их дневной жизни. И все-таки, как вскорости стало очевидно, неурядиц было много.

Духи матушки и учителя, которых Тао Цянь призывал на помощь при выборе супруги, поработали на славу: ступни Лин были перебинтованы, сама она вела себя робко и послушно, как белка. Но парню не пришло в голову попросить еще и о телесной крепости и здоровье. Эта женщина, такая неутомимая по ночам, днем превращалась почти в инвалида. На своих изувеченных ногах она могла пройти не больше нескольких сотен метров. Да, верно, Лин двигалась с нежным изяществом тростинки на ветру, как написал бы в стихах старый мастер, но верно и то, что даже короткая прогулка на рынок за кочаном капусты для ужина превращалась в пытку для ее золотых лилий. Лин никогда не жаловалась вслух, но достаточно было увидеть, как она тяжело дышит и кусает губы, чтобы понять, сколько труда требует от нее каждое движение. А еще у Лин были слабые легкие. Она дышала с тонким щеглиным присвистом, весь сезон дождей страдала от насморка, а в засушливые месяцы задыхалась, потому что горячий воздух склеивал ей гортань. Ни мужнины травы, ни тонизирующие настойки его английского друга не приносили Лин облегчения. Когда она забеременела, недуги обострились, потому что хрупкий скелет с трудом выдерживал вес ребенка. На четвертом месяце Лин совсем перестала выходить из дому; она устало сидела у окна и наблюдала за жизнью на улице. Тао Цянь нанял двух служанок для ведения домашнего хозяйства и для присмотра за Лин: доктор боялся, что его жена умрет, пока его нет дома. Он стал работать в два раза больше; впервые в жизни он настойчиво требовал денег со своих пациентов, невыразимо мучаясь от стыда. Тао Цянь чувствовал на себе взгляд учителя, напоминающего о его долге: служить, не надеясь на воздаяние, ибо «тот, кто знает больше, имеет больше обязательств перед человечеством». И все-таки Тао Цянь больше не мог лечить бесплатно или в обмен на разные услуги, как поступал раньше: теперь каждая монетка имела для него значение, ведь ему нужно было обеспечить комфорт жене. В то время семья проживала на втором этаже старого дома; Тао Цянь окружил жену такой роскошью, в какой ни он, ни она никогда прежде не жили, но ему и этого было недостаточно. В голове его засела мысль о доме с садом, где Лин будет окружена красотой и свежим воздухом. Эбенизер Хоббс, понимая, что друг его отказывается признать очевидное, объяснял, что туберкулез быстро прогрессирует и никакой сад не излечит его супругу.

– Доктор Тао Цянь, вместо того чтобы работать от рассвета до полуночи, а потом покупать ей шелковые наряды и шикарную мебель, лучше проводите с ней как можно больше времени. Наслаждайтесь ею, пока она с вами, – советовал Хоббс.

Оба врача, исходя из накопленного опыта, сознавали, что роды будут для Лин как испытание огнем. Ни один из двоих не был сведущ в этой материи, поскольку и в Европе, и в Китае родами до сих пор занимались повитухи, но друзья решили изучить этот вопрос. Доктора не доверяли опыту невежественных баб – таково было их мнение об этой профессии. Они видели грязные руки повитух, слышали их заклинания, знали их методы по отделению ребенка от матери, а посему решили избавить Лин от этих зловещих процедур. А вот Лин не хотела рожать в присутствии двух мужчин, особенно на глазах у фаньгуй с блеклыми глазами, который даже не умеет говорить по-человечьи. Лин умоляла мужа обратиться к повитухе из квартала, потому что элементарное чувство приличия запрещало ей раздвигать ноги перед чужеземным дьяволом, однако Тао Цянь, всегда готовый потакать прихотям жены, на сей раз был непреклонен. В конце концов супруги договорились, что Тао Цянь сам будет принимать роды, а Эбенизер Хоббс останется в соседней комнате, чтобы, если потребуется, помогать советами.

Первым признаком начавшихся родов стал приступ астмы, который едва не стоил Лин жизни. Судорожные усилия легких объединились со схватками внизу живота, и роженице не могли помочь ни вся любовь и познания Тао Цяня, ни медицинские книги Эбенизера Хоббса. Через десять часов, когда стоны матери превратились в хрипение висельника, а ребенок так и не показался, Тао Цянь бросился искать повитуху и, несмотря на свое отвращение, потащил женщину домой едва не силком. Как и опасались Тао Цянь с Хоббсом, повитуха оказалась смердящей старухой, совершенно не воспринимавшей их ученых рекомендаций, потому что ею руководила не наука, а многолетний опыт и древний инстинкт. Старуха начала с того, что вытолкала мужчин в соседнюю комнату, запретив даже выглядывать из-за занавеси. Тао Цянь так и не узнал, что происходило за разделяющей их преградой, но успокоился, когда услышал, что Лин свободно дышит и кричит в полный голос. Еще через несколько часов, когда изможденный Эбенизер Хоббс спал в кресле, а Тао Цянь безуспешно взывал к духу старого мастера, Лин произвела на свет обескровленную девочку. Поскольку это было существо женского пола, ни повитуха, ни отец не пытались ее оживить; оба стремились спасти жизнь матери, терявшей последние силы вместе с кровью, которая струилась по ногам.

Лин не сильно горевала о смерти дочери, как будто предчувствовала, что ей самой не хватит жизни, чтобы ее вырастить. Она медленно восстанавливалась после трудных родов и даже попыталась снова стать беззаботной участницей ночных игрищ. С той же стойкостью, с какой женщина скрывала боль в ступнях, она изображала блаженство в страстных объятиях мужа. «Соитие – это путешествие, священное путешествие», – часто повторяла Лин, но ей больше не хватало сил, чтобы совершать его вместе с супругом. Тао Цянь так нуждался в этой любви, что приучил себя не замечать все более тревожных знаков и до самого конца верить, что его Лин совсем не переменилась. Он много лет мечтал о сыновьях, однако теперь стремился защитить жену от новой беременности. Его чувство к Лин превратилось в преклонение, и признаться в этом он мог только ей; Тао Цянь считал, что никто не сумеет понять такую мучительную любовь к женщине, никто лучше его не знает Лин, никому не известно о свете, который она привнесла в его жизнь. «Я счастлив, я счастлив», – твердил он себе, отгоняя зловещие предчувствия, которые донимали его, стоило лишь чуть-чуть отвлечься. Но он не был счастлив. Тао Цянь утратил свой беззаботный смех и больше не чувствовал блаженства, находясь рядом с Лин, – только в редкие моменты чистого наслаждения плоти; жизнь его превратилась в напряженное наблюдение, в неусыпную заботу о хрупком здоровье Лин, в нескончаемую слежку за ритмом ее дыхания. Тао Цянь даже возненавидел ее золотые лилии, которые в начале супружества так любил целовать: это приводило его в возбуждение. Эбенизер Хоббс рекомендовал Лин долгие прогулки на свежем воздухе для укрепления легких и улучшения аппетита, но женщине удавалось сделать лишь десяток шагов, а потом она лишалась сил. Тао не мог все время находиться рядом с женой, как советовал Хоббс, потому что ему нужно было содержать семью. Каждый миг в разлуке с Лин казался ему временем, растраченным на тоску, украденным у любви. Тао Цянь мобилизовал на службу жене все свои лекарственные средства, весь опыт, накопленный за многие годы врачебной практики, однако через год после родов Лин превратилась в бледную тень той веселой девчушки, какой была прежде. Муж как мог пытался ее рассмешить, но смех у обоих получался фальшивый.

Однажды утром Лин не смогла подняться с постели. Женщина задыхалась, теряла силы, кашляя кровью и ловя ртом воздух. Она отказывалась от еды, проглотила лишь несколько ложек жидкого супа, потому что любое усилие ее изматывало. Лин спала урывками, в те редкие моменты, когда отпускал кашель. Тао Цянь подсчитал, что его жена шесть недель дышит с влажным бульканьем, как будто из-под воды. Поднимая Лин на руки, он убеждался, что женщина с каждым днем теряет в весе, и душа его сжималась от ужаса. Лин так страдала, что ее смерть уже можно было воспринимать как избавление, но в то злосчастное утро, когда Тао Цянь проснулся, держа в объятиях окоченевшее тело, он сам оказался на грани смерти. Долгий и жуткий крик, порожденный как будто в недрах самой земли, вулканом потряс дом и разбудил весь квартал. Соседи сбежались на шум, выставили дверь и увидели посреди комнаты голого Тао Цяня, воющего с мертвой Лин на руках. Парня пришлось успокаивать и силой оттаскивать от жены, пока наконец не явился Эбенизер Хоббс и не заставил друга принять дозу лауданума, которая свалила бы и льва.

Тао Цянь целиком отдался своему вдовству, его жизнь превратилась в отчаяние. Он устроил алтарь с портретом Лин и ее вещами и часами просиживал перед ним в одиночестве. Он перестал лечить больных, отошел от учебы и экспериментов, которые так сдружили его с Эбенизером Хоббсом. Ему были отвратительны советы англичанина, утверждавшего, что «клин клином вышибают» и что лучше всего справляться с болью в портовых борделях, где вдовец найдет для себя столько женщин с деформированными ступнями (так Хоббс именовал золотые лилии), сколько сам пожелает. Да как может этот фаньгуй предлагать такой вздор? Никому не под силу заменить Лин, он никогда не полюбит другую – уж в этом Тао Цянь был уверен. В этот период он был благодарен щедрому Хоббсу только за бутылки виски. Летаргия алкоголя продлилась несколько недель, пока у Тао Цяня не кончились деньги и ему не пришлось понемногу распродавать и закладывать вещи, а потом однажды он не смог заплатить ренту за дом и перебрался в затрапезную гостиницу. И тогда Тао Цянь вспомнил, что он чжунъи, и снова взялся за работу, хотя она давалась ему нелегко; доктор ходил в грязной одежде, с растрепанной косой и редко брился. Поскольку Тао Цянь пользовался хорошей репутацией, пациенты с покорностью бедных людей терпели его неприглядный вид и пьяные ошибки, но теперь к нему приходили все реже и реже. Эбенизер Хоббс тоже перестал звать Тао Цяня для консультации в сложных случаях, потому что перестал доверять суждениям китайского врача. До сих пор двое коллег превосходно дополняли друг друга: англичанин наконец-то получил возможность проводить рискованные хирургические операции – благодаря мощному снотворному и золотым иглам, способным заглушать боль, останавливать кровотечение и ускорять рубцевание шрамов, а китаец учился пользоваться скальпелем и другими методами европейской медицины. Однако теперь, когда у Тао Цяня дрожали руки, а глаза туманились хмелем и слезами, он был скорее опасен, чем полезен.

Весной 1847 года судьба Тао Цяня снова резко переменилась – такое с ним случалось не раз. По мере того как Тао Цянь терял постоянных пациентов и за ним все больше закреплялась репутация ненадежного врача, ему приходилось все чаще практиковать в бедных кварталах, где никто не спрашивал рекомендаций. Работа была рутинная: ушибы, ножевые и пулевые ранения. Однажды вечером Тао Цяня срочно вызвали в таверну, чтобы он зашил рану моряка после серьезной потасовки. Врача отвели в заднюю комнату, где без сознания лежал мужчина – голова его была похожа на лопнувшую дыню. Противником в схватке был великан-норвежец: он поднял тяжелый деревянный стол и, как дубиной, отбивался им от нападавших – компании китайцев, решивших проучить чужака. Китайцы набросились всем скопом, они искрошили бы норвежца в салат, если бы на помощь ему не пришли другие моряки с севера, которые пили в этом же заведении, и то, что начиналось как перебранка пьяных игроков, превратилось в межрасовую битву. Когда подоспел Тао Цянь, те, кто мог ходить, давно уже убрались подальше. Норвежец вернулся невредимым на свой корабль под конвоем двух английских полицейских, и на виду оставались только окровавленная жертва, хозяин таверны, и помощник капитана, которому удалось выпроводить полицию. Если бы раненый был европейцем, он определенно попал бы в британский госпиталь, но, поскольку речь шла об азиате, портовые власти не стали сильно утруждаться.

Тао Цяню хватило одного взгляда, чтобы убедиться, что ему нечем помочь этому бедолаге с раздробленным черепом и мозгами наружу. Так он и объяснил помощнику капитана, толстому бородатому англичанину.

– Проклятый китаеза! Да разве ты не можешь остановить кровь и зашить ему голову? – потребовал англичанин.

– Ему раскроили череп, что тут зашивать? Он имеет право умереть спокойно.

– Он не может умереть! Мой корабль уходит завтра на рассвете, и этот человек нужен мне на борту! Он ведь кок!

– Мне очень жаль, – почтительно и скорбно ответил Тао Цянь, стараясь скрыть, насколько его раздражает этот неразумный фаньгуй.

Помощник заказал бутылку джина и пригласил доктора выпить. Если повару уже ничем не поможешь, они, по крайней мере, могут опрокинуть по рюмочке за упокой его души, чтобы гребаный призрак после не приходил по ночам хватать их за пятки, мать его растак! – пояснил англичанин. Они уселись в нескольких шагах от умирающего, чтобы неторопливо напиться. Время от времени Тао Цянь наклонялся и проверял пульс; по его подсчетам, раненому оставалось жить не больше десяти минут, но тот оказался крепче, нежели представлялось врачу. Тао Цянь не заметил, что англичанин наливает ему стакан за стаканом, а сам почти не пьет. Вскоре чжунъи захмелел и уже не помнил, как здесь оказался. А еще через час, когда пациент содрогнулся в предсмертных конвульсиях и испустил дух, Тао Цянь об этом не узнал, потому что сам лишился сознания и сполз на пол.

Он пришел в себя в солнечный полдень, с трудом разлепил глаза и увидел вокруг только небо и воду. Тао Цянь не сразу сообразил, что лежит на спине поверх большой канатной бухты на палубе корабля. Плеск волн о деревянные борта отдавался в его голове колокольным гулом. Парню казалось, что он слышит чьи-то голоса и выкрики, но он ни в чем не был уверен, – вполне возможно, что он оказался в преисподней. Ему удалось встать на четвереньки и проползти несколько метров, а потом подкатила тошнота, и Тао Цянь рухнул навзничь. Через несколько минут на него выплеснули ведро воды – это было как удар палкой по голове, – а потом чей-то голос обратился к нему по-кантонски. Тао Цянь поднял голову и увидел перед собой симпатичное безбородое лицо; в широкой улыбке не хватало половины зубов. Второе ведро морской воды окончательно привело его в чувство. Молодой китаец, столь усердно плескавший воду, перегнулся пополам, громко хохоча и хлопая себя по бедрам, как будто бедственное состояние Тао Цяня было самым комичным зрелищем на свете.

– Где я? – чуть слышно пробормотал Тао Цянь.

– Добро пожаловать на борт «Либерти»! Мы, судя по всему, идем курсом на запад.

– Но я не хочу никуда идти! Мне нужно срочно вернуться!

Это пожелание было встречено взрывом хохота. Когда собеседник Тао Цяня сумел наконец обуздать свое веселье, он объяснил, что Тао Цяня «зафрахтовали», как два месяца назад зафрахтовали его самого. Тао Цянь едва не потерял сознание. Этот метод был ему знаком. Если в экипаже не хватает матросов, неосторожных гуляк на суше подпаивают или оглушают ударом по голове, а потом против воли затаскивают на корабль. Жизнь в море тяжела, платят мало, моряков недосчитываются из-за несчастных случаев, плохого питания и болезней, в каждом рейсе один-другой обязательно умирает, а тела выкидывают в океан, так что больше никто о них не вспоминает. К тому же капитаны ведут себя как тираны, они ни перед кем не держат ответа, а за любую провинность карают поркой. В Шанхае капитаны были вынуждены прийти к джентльменскому соглашению, чтобы как можно реже похищать свободных людей и не воровать матросов друг у друга. А пока соглашения не было, любой матрос, сходивший на берег пропустить стаканчик, рисковал проснуться уже на другом корабле. Помощник с «Либерти» решил заместить убитого кока Тао Цянем – с его точки зрения, все «желтые» одинаковы и один другого стоят, – напоил его и переправил на борт. Прежде чем Тао Цянь проснулся, англичанин приложил его большой палец к контракту, приговорив к службе в течение двух лет. В затуманенном мозгу Тао Цяня понемногу стал вырисовываться масштаб произошедшей с ним катастрофы. Мысль о бунте не приходила ему в голову, ведь это было равносильно самоубийству, однако пленник решил сбежать, как только «Либерти» пришвартуется в любой точке земного шара.

Молодой китаец помог ему встать на ноги и умыться, а потом отвел в трюм, где рядами выстроились койки и гамаки. Китаец указал Тао Цяню его место и рундук, куда можно сложить вещи. Врач думал, что лишился всего своего имущества, но вот он, чемоданчик с медицинскими инструментами, дожидается его на деревянном помосте, который будет служить ему кроватью. Помощник капитана правильно поступил, что прихватил чемоданчик с собой. Вот только портрет Лин остался дома, на алтаре. Тао Цянь с ужасом подумал, что дух его жены вряд ли сумеет отыскать его посреди океана. Первые дни плаванья были настоящей мукой, Тао Цяня часто посещала мысль выброситься за борт и раз навсегда покончить со всеми страданиями. Как только новичок научился сохранять равновесие, его отправили на простецкий камбуз, где припасы висели на крюках, со страшным грохотом сталкиваясь между собой при каждом ударе волн. Свежие продукты, погруженные в Гонконге, быстро закончились, и вскоре остались только рыба и солонина, фасоль, сахар, масло, червивая мука и такие старые галеты, что их порой приходилось дробить молотком. Любое блюдо заливалось соевым соусом. Каждый матрос получал пинту водки в день, чтобы отгонять невзгоды и промывать рот, ведь воспаление десен – одна из главных напастей, поджидающих в море. К капитанскому столу Тао Цянь подавал яйца и английский мармелад, который ему следовало беречь пуще жизни. Как ему объяснили, порции были рассчитаны так, чтобы хватило на весь рейс, если погода не добавит затруднений наподобие бурь, сбивающих с курса, или штиля, который останавливает продвижение; запасы пищи пополнялись за счет свежей рыбы, которую ловили сетями. От Тао Цяня не ждали кулинарных изысков, его работа сводилась к контролю за продуктами, алкоголем и пресной водой, отпущенными на каждого члена экипажа, к борьбе с гнилью и крысами. А еще на Тао Цяня, как и на любого матроса, возлагались обязанности по уборке корабля и несению вахты.

Спустя неделю Тао Цянь начал получать удовольствие от свежего воздуха, грубой работы и компании мужчин со всех концов света: у каждого была своя история, своя печаль и свои таланты. В минуты отдыха матросы играли на музыкальных инструментах и рассказывали истории о морских чудовищах и экзотических женщинах в дальних портах. Это были люди из разных стран, со своими языками и обычаями, но их соединяло нечто вроде дружбы. Изоляция от мира и потребность во взаимопомощи превращали в товарищей людей, которые на суше не удостоили бы друг друга и взглядом. Тао Цянь снова начал смеяться так, как не смеялся с начала болезни Лин. Однажды утром помощник капитана вызвал его, чтобы представить самому Джону Соммерсу, которого Тао Цянь до сих пор видел только издали, на капитанском мостике. Соммерс оказался крепким мужчиной, закаленным ветрами многих широт, с темной бородой и стальными глазами. Капитан обратился к китайцу через помощника, который немного говорил по-кантонски, но Тао Цянь ответил ему на книжном грамотном английском языке с подчеркнуто аристократическим акцентом, который перенял у Эбенизера Хоббса.

– Мистер Оглсби сказал, ты вроде знахарем был?

– Я чжунъи, врач.

– Врач? Как это врач?

– Китайская медицина на много веков древнее английской, – мягко улыбнулся Тао Цянь, в точности повторяя слова своего друга Эбенизера Хоббса.

Капитан Соммерс вскинул брови – его разозлила наглость этого человечка, – но был вынужден признать его правоту. И от души расхохотался:

– Что ж, тогда несите три бренди, мистер Оглсби. Давайте выпьем с доктором. Вот уж редкая удача! У нас впервые собственный врач на борту!

Тао Цянь не исполнил своего намерения дезертировать в первом же порту, потому что не знал, куда ему идти. Возвращаться к безотрадному вдовству в Гонконге было так же бессмысленно, как и продолжать плавание. Парню было все равно, где находиться, но в качестве моряка он, по крайней мере, мог путешествовать и изучать врачебные методы, которыми пользуются в других краях. Единственное, что по-настоящему тревожило вдовца, – это что из-за его странствий по волнам Лин не сможет его найти, сколько бы он ни выкрикивал ее имя на все стороны света. В первом порту Тао Цянь, как и все, сошел на берег с разрешением на шесть часов, но, вместо того чтобы провести это время в тавернах, устремился на рынок: выполняя заказ капитана, он искал лечебные травы и снадобья.

– Раз уж у нас есть врач, нам нужны и лекарства, – сказал Джон Соммерс.

Капитан выдал ему кошелек с определенной денежной суммой и предупредил, что, если Тао Цянь попробует сбежать, его будут искать и отыщут и он, капитан, своей рукой перережет беглецу глотку, ибо не родился еще на свете ловкач, способный безнаказанно над ним насмехаться.

– Все ясно, китаеза?

– Все ясно, капитан.

– Говори мне «сэр»!

– Да, сэр, – отозвался Тао Цянь, опуская взгляд: он учился не смотреть белым людям в лицо.

Тао Цянь сильно удивился, узнав, что Китай не является безусловным центром вселенной. В мире существуют и другие культуры, пусть и более дикие, зато куда более могущественные. Он и представить себе не мог, что британцы контролируют немалую часть мира, да и другие фаньгуй владеют обширными колониями в далеких землях на четырех материках, как любезно объяснил капитан Джон Соммерс в тот день, когда неподалеку от африканского побережья Тао Цянь вырвал ему гнилой зуб. Врач произвел эту операцию аккуратно и почти безболезненно благодаря комбинированному воздействию золотых иголок на висках и пасты на основе эвкалипта и гвоздичного дерева, которой он смазал десну. По окончании операции, когда довольный и благодарный пациент смог вернуться к своей выпивке, Тао Цянь отважился спросить, куда направляется «Либерти». Ему не нравилось путешествовать вслепую, с размытой линией горизонта между небом и морем в качестве единственного ориентира.

– Мы идем в Европу, но для нас это ничего не меняет. Мы люди моря, вечно на воде. Ты хочешь вернуться домой?

– Нет, сэр.

– Семья у тебя есть?

– Нет, сэр.

– Ну значит, тебе все равно, куда мы идем: на север или на юг, на восток или на запад, разве не так?

– Да, но мне хочется знать, где я нахожусь.

– Зачем?

– На случай если я упаду в воду или наш корабль потонет. Моему духу нужно будет сориентироваться в пространстве, чтобы вернуться в Китай, а не бродить без всякого направления. Ворота в небеса находятся в Китае.

– Ну что за мысли у тебя в башке! – рассмеялся капитан. – Значит, чтобы попасть на небеса, нужно умереть в Китае? Взгляни на карту, парень. Твоя страна больше других, это верно, но куча народу живет за пределами Китая. А вот здесь Англия, и пускай это только маленький остров, но если ты добавишь к нему наши колонии, то поймешь, что мы владеем большей частью мира.

– Как это получилось?

– Да так же, как и в Гонконге: с помощью войны и хитрости. Наша власть, скажем так, зиждется на морском могуществе, алчности и дисциплине. Мы не сильнее – мы более жестоки и решительны. Я не особо горжусь, что я англичанин, а ты, когда пропутешествуешь с мое, перестанешь гордиться, что ты китаец.

В течение двух последующих лет Тао Цянь сходил на берег трижды, и один раз пришелся на Англию. Китаец растерялся в пестрой портовой толпе и отправился бродить по улицам Лондона, глядя на все странности глазами зачарованного мальчишки. Фаньгуй были щедры на сюрпризы: с одной стороны, в них не было никакой изысканности и они вели себя как дикари, но, с другой стороны, их отличала чудесная изобретательность. Тао Цянь убедился, что англичане в своей стране так же надменны и невоспитанны, как и в Гонконге: они обращались с иноземцем без всякого уважения, не имели понятия о вежливости и этикете. Когда Тао Цянь решил выпить пива, его пинками выставили из таверны. «Желтым собакам тут не место», – прикрикнули на него. Потом Тао Цянь повстречал других азиатских моряков, и они нашли местечко, которым заправлял старый китаец: здесь они смогли спокойно поесть, выпить и покурить. Слушая рассказы земляков, Тао Цянь понял, сколь многому ему предстоит обучиться, а начинать надо с искусства кулачного и ножевого боя. От знаний мало проку, если не умеешь за себя постоять; мудрый мастер-чжунъи забыл открыть ему этот важнейший принцип.

В феврале 1849 года шхуна «Либерти» бросила якорь в Вальпараисо. На следующий день капитан Джон Соммерс вызвал кока в свою каюту и вручил письмо:

– Мне его дали в порту, оно для тебя и пришло из Англии.

Тао Цянь взял конверт и покраснел, по лицу его расплылась широкая улыбка.

– Только не говори, что это любовное письмо! – сострил капитан.

– Это намного лучше, – ответил Тао Цянь, пряча конверт за пазуху.

Письмо мог отправить только его друг Эбенизер Хоббс; это была первая почта, которую Тао Цянь получил за два года мореплавания.

– Ты хорошо поработал, Тао Цянь.

– А я думал, вам не нравится моя стряпня, сэр, – снова улыбнулся Тао.

– Повар из тебя никудышный, зато ты хороший врач. За два года у меня на шхуне никто не умер и цингой никто не заболел. Ты понимаешь, что это значит?

– Нам повезло.

– Контракт заканчивается сегодня. Наверно, я бы смог тебя подпоить и заставить подписать продление. С кем-нибудь другим я бы так и поступил, но тебе я кое-чем обязан, а по счетам нужно платить. Хочешь остаться со мной? Я увеличу тебе жалованье.

– Куда теперь?

– В Калифорнию. Но с этого корабля я ухожу, мне предложили пароход, такой возможности я дожидался годами. Я бы хотел, чтобы ты пошел со мной.

Тао Цянь уже слышал о пароходах, они его пугали. Мысль об огромных котлах с кипящей водой, которые производят пар и приводят в движение дьявольскую машину, могла прийти в голову только очень торопливым людям. Не лучше ли передвигаться со скоростью ветров и течений? Зачем бросать вызов природе? Ходили слухи, что эти котлы взрываются в открытом море и вся команда заживо варится в кипятке. Куски человеческой плоти, похожие на ошпаренных креветок, разлетаются во все стороны и идут на корм рыбам, а души этих несчастных, разорванных взрывом и обваренных вихрями пара, никогда уже не соединятся с предками. Тао Цянь ясно помнил, как выглядела его младшая сестра после того, как ее ошпарила упавшая кастрюля, помнил и ее истошные стоны, и конвульсии перед смертью. Нет, он не собирался так рисковать. Калифорнийское золото, которое, по слухам, валяется на земле как булыжники, тоже не сильно его манило. Джону Соммерсу он ничего не должен. Капитан вел себя чуть более сносно, чем другие фаньгуй, он обращался с командой без лишней жестокости, но они не друзья и никогда не станут друзьями.

– Нет, сэр, спасибо.

– Ты не хочешь в Калифорнию? А ведь ты мог бы стремительно разбогатеть и вернуться в Китай зажиточным человеком.

– Да, но только на парусном судне.

– Но почему? Пароходы и быстрее, и современнее.

Тао Цянь не стал объяснять свои резоны. Он молча смотрел в пол, держа шляпу в руках, пока капитан допивал свой виски.

– Заставлять тебя я не могу, – сказал наконец Соммерс. – Я дам тебе рекомендательное письмо к моему другу Винсенту Катсу с брига «Эмилия» – он тоже уходит через несколько дней курсом на Калифорнию. Катс – голландец, довольно странный тип, очень религиозный и суровый, но при этом хороший человек и хороший моряк. Твое плавание будет дольше моего, но, возможно, мы и встретимся в Сан-Франциско, и, если ты раскаешься в принятом решении, ты всегда сможешь вернуться ко мне на службу.

Капитан Джон Соммерс и Тао Цянь впервые пожали друг другу руки.

Плавание

Скорчившись в своей норе в корабельном трюме, Элиза начала умирать. К темноте и ощущению, что ее замуровали живьем, добавлялось зловоние: смесь содержимого тюков и ящиков, засоленная рыба в бочках и сырость моря, въевшаяся в старые корабельные доски. Отменное обоняние Элизы, столь полезное для путешествий по дому с закрытыми глазами, превратилось в орудие пытки. Единственным ее товарищем был странный трехшерстный кот, как и Элиза запертый в трюме, – он охранял грузы от мышей. Тао Цянь уверял, что Элиза свыкнется и с запахом, и с заточением, потому что тело в случае необходимости привыкает почти ко всему; китаец добавил, что путь будет долгий и ей нельзя ни на секунду показываться на свежем воздухе, поэтому, чтобы не сойти с ума, лучше бы совсем перестать думать. Тао Цянь обещал, что у беглянки всегда будет еда и питье, а он будет приходить к ней каждый раз, когда сможет спуститься в трюм, не вызывая подозрений. «Эмилия» – это маленький бриг, но народу здесь полным-полно, и повару будет несложно затеряться среди стольких людей.

– Спасибо. Когда мы придем в Калифорнию, я дам вам бирюзовую брошь…

– Оставьте себе, она вам еще пригодится, а со мной вы уже расплатились. Зачем вы едете в Калифорнию?

– Чтобы выйти замуж. Моего жениха зовут Хоакин. С ним приключилась золотая лихорадка, и он уехал. Он сказал, что вернется, но я не могу ждать.

Как только бриг покинул бухту Вальпараисо и вышел в открытое море, у Элизы началась морская болезнь. Она провела в темноте много часов, как животное, залитая собственной рвотой, Элизе было так плохо, что она не понимала, где находится и зачем все это; потом наконец дверь склада открылась и появился Тао Цянь с огарком свечи и с тарелкой. Одного взгляда на девушку ему хватило, чтобы понять, что она не сможет проглотить ни кусочка. Китаец отдал ужин коту и сходил за ведром воды, чтобы вымыть страдалицу. Для начала он дал ей выпить крепкий имбирный отвар и воткнул дюжину золотых иголок – это успокоило девушке желудок. Элиза почти не реагировала, когда Тао Цянь раздел ее донага, заботливо омыл тело морской водой, потом потратил чашку пресной воды на обтирание, потом сделал массаж всего тела, используя тот же бальзам, каким лечат малярийную лихорадку. И совсем скоро Элиза уже спала, обернутая в кастильское покрывало и с котом в ногах, а Тао Цянь поднялся на палубу и прополоскал ее одежду в море, стараясь не привлекать внимания отдыхающих матросов. Пассажирам, севшим в Вальпараисо, сейчас было так же плохо, как и Элизе; на них безучастно взирали европейцы, которые провели в море уже три месяца и давно прошли это испытание.

В течение следующих дней, когда новые пассажиры «Эмилии» приспосабливались к ритму волн и налаживали свой быт для долгого путешествия, Элизе в трюме становилось все хуже и хуже. Тао Цянь спускался при каждой удобной возможности, чтобы напоить девушку и попытаться унять тошноту, все больше удивляясь, что болезнь девушки не проходит, а, наоборот, обостряется. Врач прибегал ко всем известным лекарствам и к другим средствам, которые сам изобретал от отчаяния, но Элиза почти ничего не могла удержать в желудке; тело ее быстро обезвоживалось. Тао Цянь готовил воду с солью и сахаром, потом с бесконечным терпением поил Элизу с ложечки, но и через две недели никакого видимого улучшения не было, и вот настал момент, когда кожа у девушки сделалась жесткой, как пергамент, и она уже не могла подняться, чтобы проделать предписанные Тао Цянем упражнения.

– Если ты не будешь двигаться, тело твое онемеет, а мысли спутаются, – предупреждал китаец.

«Эмилия» делала короткие остановки в портах Кокимбо, Кальдера, Антофагаста, Икике и Арика, и Тао Цянь при каждой возможности убеждал Элизу сойти на берег и поискать способ вернуться домой: его пугало, что девушка слабеет не по дням, а по часам.

Когда бриг оставил позади порт Кальяо, состояние Элизы резко ухудшилось. Тао Цянь раздобыл на рынке листья коки, медицинский эффект которых был ему хорошо известен, и трех живых кур, которых он намеревался прятать ото всех и убивать по одной: больная нуждалась в чем-то более питательном, чем скудный корабельный рацион. Из первой курицы повар сварил бульон, густо приправленный свежим имбирем, и спустился, исполненный решимости влить этот супчик в Элизу, пускай даже через силу. Тао Цянь зажег фонарь на китовом жире, протиснулся меж тюков и остановился перед каморкой; девушка лежала, закрыв глаза, и вряд ли даже почувствовала его появление. Под телом растекалось большое кровавое пятно. Чжунъи коротко вскрикнул и наклонился к Элизе, решив, что эта несчастная покончила с собой. «Ее не за что винить, в подобных обстоятельствах я поступил бы точно так же», – подумал Тао Цянь. Он заглянул ей под рубашку, но не увидел никаких ран; прикоснувшись к телу, он обнаружил, что девушка еще жива. Он потормошил ее. Наконец Элиза открыла глаза.

– Я беременна, – призналась она чуть слышно.

Тао Цянь обхватил голову руками и запричитал на диалекте своей родной деревни, на котором не говорил вот уже пятнадцать лет: знай он заранее, ни за что бы не стал ей помогать, да как ей взбрело в голову отправляться в Калифорнию с пузом, да она с ума сошла, чего ему только не хватало – так это аборта, и если она умрет, то и он пропал, в хорошенькую историю она его впутала, держала за дурачка, да как он мог сразу не догадаться, почему ей так не терпится сбежать из Чили! К этому Тао Цянь добавил английские проклятья и брань, но Элиза снова лишилась сознания, и никакие упреки не достигали ее ушей. Китаец держал ее на руках, укачивая как ребенка, и постепенно гнев его стих, уступая место безудержной жалости. У него мелькнула мысль обратиться к капитану Катсу и признаться во всем, но повар не мог предсказать реакцию капитана. Этот голландский лютеранин, обращавшийся с женщинами на борту как с зачумленными, скорее всего, впадет в ярость, узнав, что у него на корабле спряталась еще одна, да к тому же беременная и полумертвая. А каким будет наказание для пособника? Нет, никому нельзя открывать эту тайну. Оставалась единственная возможность: дождаться смерти Элизы, если уж такова ее карма, а потом выбросить тело за борт вместе с мусорными мешками с камбуза. Если Элиза будет слишком тяжко страдать, Тао Цянь может разве что помочь ей умереть с достоинством.

Тао Цянь уже шел к лестнице наверх, как вдруг кожей ощутил, что в трюме есть кто-то еще. Напуганный повар поднял фонарь повыше и ясно увидел в дрожащем круге света свою дорогую Лин: женщина была совсем близко, она смотрела на мужа с тем насмешливым выражением на полупрозрачном лице, которое он так любил при жизни супруги. На Лин был наряд из зеленого шелка, расшитый золотыми нитями, – она надевала его по особо важным случаям, – волосы собраны в простой пучок, закрепленный палочками из слоновой кости, над ушами два свежих пиона. Такой он видел Лин в последний раз, когда соседки обрядили ее перед похоронами. В корабельном трюме его жена выглядела настолько реальной, что Тао Цяня охватила паника: ведь духи, какими бы хорошими они ни были при жизни, бывают очень жестоки к смертным. Парень хотел спастись бегством, но жена преградила ему путь. Дрожащий Тао Цянь рухнул на колени, не выпуская фонаря, – только свет связывал его с реальностью. Он хотел произнести молитву, изгоняющую демонов, на случай если они коварно приняли обличье Лин, но не мог вспомнить слов, и с губ его слетал только протяжный стон – в нем была вся любовь к Лин и тоска по прошлому. И тогда Лин с незабываемой грацией склонилась к нему – она была так близко, что, если бы Тао Цянь осмелился, он мог бы ее поцеловать, – и прошептала, что проделала такой далекий путь не чтобы его пугать, а чтобы напомнить ему о долге достойного врача. Лин, как и эта девушка, когда-то тоже истекала кровью, произведя на свет дочь, и в тот раз Тао Цянь сумел ее спасти. Так почему он не спасет эту бедняжку? Что случилось с ее любимым Тао? Неужели он лишился своего доброго сердца и превратился в таракана? Преждевременная смерть – вовсе не карма Элизы, заверила Лин. Если женщина готова пересечь весь мир внутри кошмарной могилы, чтобы отыскать своего мужчину, это значит, в ней много ци.

– Ты должен помочь ей, Тао. Если она умрет, не увидев любимого, она не обретет мира и ее призрак будет преследовать тебя вечно, – пригрозила Лин, прежде чем растаять в воздухе.

– Подожди! – взмолился муж, простирая руку, но его пальцы ухватили лишь пустоту.

Тао Цянь долго лежал, распростершись на полу, стараясь вернуть себе здравомыслие, и вот наконец его безумное сердце перестало скакать, а нежный аромат Лин выветрился из трюма. «Не уходи, не уходи», – повторил он тысячу раз, побежденный своей любовью. Только потом ему удалось подняться, открыть дверь и выбраться на свежий воздух.

Ночь была теплая. Тихий океан блестел, как серебряное блюдо, в отраженном свете луны, легкий бриз раздувал старые паруса «Эмилии». Многие пассажиры уже разошлись по каютам спать или играть в карты, другие повесили гамаки, чтобы провести ночь среди горняцких инструментов, конской сбруи и ящиков, в беспорядке заполнявших палубу, а некоторые собрались на корме посмотреть на игры дельфинов, резвящихся в пенном шлейфе корабля. Тао Цянь поднял благодарный взор к величественному своду неба. Лин посетила его не таясь – впервые после смерти. До того как стать моряком, Тао Цянь несколько раз ощущал ее присутствие, особенно во время глубоких медитаций, но тогда легкую рябь призрака было легко спутать с его тоской вдовца. Обычно Лин проходила совсем рядом, касаясь его тонкими пальцами, но Тао Цянь пребывал в сомнениях, действительно ли это она или только порождение его страждущей души. Однако в этот раз в трюме Тао Цянь ни в чем не сомневался: лицо Лин возникло перед ним такое же ясное и четкое, как луна над морем. Тао Цянь больше не был одинок, он был всем доволен, как в те далекие ночи, когда после любовной игры Лин спала в его объятиях, свернувшись калачиком.

Китаец пошел в отсек, где спала команда: там у него была узкая деревянная койка, до которой никогда не доходил сочившийся из-под двери свежий воздух. Спать в этом спертом помещении, пропахшем мужчинами, было невозможно, но повар там никогда и не спал с самого выхода из Вальпараисо: теплое лето позволяло растянуться на палубе. Тао Цянь отыскал свой рундук, прибитый к палубе для защиты от качки, снял с шеи ключ, открыл замок и вытащил докторский чемоданчик и склянку с лауданумом. Затем он тайком нацедил двойную порцию пресной воды и разжился на камбузе тряпками – они подойдут за неимением лучшего.

Тао Цянь уже возвращался в трюм, когда чья-то рука схватила его за плечо. Удивленный доктор увидел перед собой одну из чилиек, которая, в нарушение сурового приказа капитана запираться в каюте с заходом солнца, вышла поискать себе клиентов. Тао Цянь тотчас ее узнал. Из всех женщин на корабле Асусена Пласерес была самой добродушной и самой отважной. В первые дни плавания лишь она помогала страждущим пассажирам справляться с морской болезнью, она же прилежно ухаживала за молодым матросом, который упал с мачты и сломал руку. Таким образом, она завоевала уважение даже строгого капитана Катcа, и после этого случая он смотрел на ее ночные прогулки сквозь пальцы. Услуги медсестры Асусена Пласерес предоставляла бесплатно, но тот, кто осмеливался возложить руку на ее крепкие телеса, должен был платить звонкой монетой, ибо не стоит путать добросердечие с глупостью, – вот как говорила Асусена. «Это ведь мой единственный капитал, и если я не буду его беречь, тут мне и крышка», – объясняла она, жизнерадостно хлопая себя по заднице. Асусена Пласерес обратилась к Тао Цяню с речью из четырех слов, понятных на любом языке: шоколад, кофе, табак, бренди. Как и всегда при встречах с китайцем, женщина недвусмысленными жестами выразила желание предоставить свои прелести в его распоряжение в обмен на любое из этих сокровищ, но чжунъи оттолкнул проститутку и пошел дальше.

Тао Цянь провел рядом с больной Элизой бóльшую часть ночи. Он работал над ее изможденным телом с помощью ограниченных ресурсов своего чемоданчика, своего многолетнего опыта и осторожной нежности, пока Элиза не извергла окровавленного моллюска. Тао Цянь осмотрел его в свете фонаря и безошибочно определил, что зародышу несколько недель и он вполне сформировался. Чтобы вычистить чрево изнутри, Тао Цянь поставил иголки на руки и ноги девушки, и это вызвало сильные спазмы. Когда Тао Цянь убедился, что результат достигнут, он вздохнул с облегчением: теперь остается только просить Лин о помощи, чтобы не случилось заражения. До той ночи Тао Цянь воспринимал Элизу как участницу делового соглашения, скрепленного жемчужным ожерельем, лежащим на дне его рундука. Она была просто незнакомка, к которой он как будто не испытывал никаких личных чувств, фаньгуй с большими ступнями и воинственным духом, которой сложно будет заполучить себе мужа, поскольку она совершенно не собиралась ублажать и обслуживать своего мужчину, это было очевидно. Теперь же ей, испорченной абортом, и вовсе не выйти замуж. Даже любовник Элизы, однажды уже ее бросивший на произвол судьбы, не пожелает взять ее в жены в том маловероятном случае, если девушка вообще сумеет его отыскать. Тао Цянь допускал, что для чужеземки Элиза не совсем безобразна, в ее раскосых глазах есть что-то восточное, а волосы длинные, черные и блестящие, как хвост горделивого императорского коня. Будь у нее эта дьявольская шевелюра желтого или красного цвета, как у многих женщин, которых он видел, покинув Китай, Тао Цянь к ней бы, наверно, и не подошел, но ей не помогут ни милая внешность, ни твердость характера, ее несчастный жребий предначертан, и нет никакой надежды: в Калифорнии ей суждено стать проституткой. В Кантоне и Гонконге Тао Цянь часто навещал таких женщин. Значительную часть своих познаний чжунъи получил, практикуясь на телах этих несчастных созданий, исковерканных побоями, болезнями и наркотиками. Несколько раз в ту ночь Тао Цянь раздумывал, не будет ли благородным делом позволить девушке умереть, несмотря на повеление Лин, и таким образом спасти ее от страшной участи, однако Элиза заплатила вперед, и он должен был выполнить свою часть договора. Но нет, это не единственная причина, наконец заключил китаец, – ведь он с самого начала задавался вопросом, что заставило его переправить на борт «Эмилии» эту пассажирку без билета. Риск был огромен, и Тао Цянь сомневался, что совершил такой опрометчивый поступок только ради жемчуга. Его чем-то тронула отважная решимость Элизы, хрупкость ее тела и ее дерзкая речь чем-то напомнили его жену…

Кровотечение остановилось только под утро. Лихорадка еще не отступила, и Элиза дрожала, несмотря на удушающую жару в трюме, но пульс улучшился, и дыхание во сне стало ровным. И все-таки опасность еще не миновала. Тао Цяню хотелось остаться внизу и следить за состоянием больной, но, по его подсчетам, близился рассвет, и скоро зазвонит колокол, призывающий его на вахту. Обессилевший врач кое-как выбрался на палубу, повалился на дощатый настил и уснул как младенец, а потом его разбудил дружеский пинок товарища, напомнившего об исполнении корабельной службы. Тао Цянь окунул голову в ведро с морской водой, чтобы поскорее очухаться, и, все еще полусонный, поплелся на кухню варить овсяную масаморру[19] – такой на «Эмилии» был завтрак. На корабле все, включая и аскетичного капитана Катса, поглощали это месиво беспрекословно, ругались только чилийцы, хотя у них, у самых недавних пассажиров, оставалось больше лакомств. Прочие истощили свои запасы табака, алкоголя и сладостей в первые месяцы плавания, еще до Вальпараисо. Пронесся слух, что некоторые чилийские пассажиры – аристократы, не умеющие постирать собственные подштанники и вскипятить воду для чая. Те, что ехали первым классом, везли с собой слуг, которых намеревались использовать для работы на приисках, ведь этим людям не приходила в голову мысль самим пачкать руки. Другие предпочитали платить за обслуживание матросам, поскольку женщины в один голос отказались заниматься этими делами: они могли заработать в десять раз больше, приняв мужчину на десять минут у себя в каюте, так что не было смысла тратить два часа на стирку белья. Команда и другие пассажиры насмехались над этими чванными барчуками, но никогда не делали это в открытую. Чилийцы были хорошо воспитаны, выглядели робкими, щеголяли отменной вежливостью и благородством манер, но хватало крохотной искорки, чтобы воспламенить их самодовольство. Тао Цянь старался с ними не связываться. Эти люди не скрывали своего презрения к нему и к двум черным пассажирам, севшим в Бразилии: эти двое оплатили полную стоимость билета, но оставались единственными, кто не получил коек и разрешения есть за общим столом. Тао Цянь предпочитал общество пяти бедных чилиек с их мудрой практичностью, неизменной веселостью и материнской заботливостью, которая являла себя в чрезвычайных ситуациях.

Тао Цянь выполнял свою работу как сомнамбула – в мыслях была только Элиза, но у него не выдалось ни одной свободной минутки до самого вечера. С утра матросам удалось выловить гигантскую акулу – она издыхала на палубе, колотя мощным хвостом, и ни у кого не хватало духу подойти и добить ее дубинкой. На долю кока выпало освежевать тушу, нарезать на куски, часть мяса зажарить, а остальное засолить; матросы в это время смывали кровь с палубы, а пассажиры наслаждались пугающим зрелищем, откупорив последние бутылки шампанского и предвкушая вечерний пир. Тао Цянь приберег акулье сердце, чтобы сварить суп для Элизы, а плавники – чтобы высушить, ведь на рынке афродизиаков за них можно было выручить целое состояние. Тянулись часы, китаец продолжал возиться с акулой и думать о том, что Элиза в трюме уже, возможно, умерла. Он несказанно обрадовался, когда, наконец спустившись на склад, застал девушку живой; ей даже стало лучше. Кровотечение прекратилось, кувшин для воды был пуст, и все указывало на то, что в течение этого долгого дня у больной наступали моменты просветления. Тао Цянь наскоро поблагодарил Лин за помощь. Девушка с трудом открыла глаза, губы ее пересохли, а лицо разрумянилось от лихорадки. Врач помог ей приподняться и напоил крепким настоем женьшеня, чтобы улучшить кровь. Когда Тао Цянь убедился, что больная сможет удержать лекарство в желудке, он дал ей несколько глотков свежего молока – Элиза жадно выпила все до капли. Набравшись сил, она сказала, что хочет есть, и попросила еще молока. Коровы, которых перевозила «Эмилия», из-за тягот плавания плохо доились и до крайности исхудали, их уже собирались забить. Самому китайцу мысль о питье молока внушала отвращение, но друг Эбенизер Хоббс рассказывал, что эта белая жидкость хорошо помогает при потере крови. Если Хоббс с помощью такой диеты лечил тяжелораненых, значит она и в этом случае окажет схожий эффект, решил чжунъи.

– Тао, я умру?

– Не сейчас, – улыбнулся он и погладил девушку по голове.

– А Калифорния уже скоро?

– Не скоро. Не думай об этом. Теперь ты должна помочиться.

– Нет, пожалуйста, нет! – взмолилась чилийка.

– Как это нет? Ты должна!

– При тебе?

– Я чжунъи. Ты не можешь меня стыдиться. Я уже видел в твоем теле все, что только мог увидеть.

– Я не могу пошевелиться, Тао, я не вынесу путешествия, лучше мне умереть… – всхлипывала девушка, хватаясь за китайца и садясь на горшок.

– Смелее, девочка! Лин говорит, в тебе много ци и ты забралась так далеко не затем, чтобы умереть на полдороге.

– Кто говорит?

– Не важно.

В ту ночь Тао Цянь понял, что не сможет в одиночку ухаживать за больной, ему нужна помощь. На следующий день, как только женщины вышли из каюты на корму, чтобы постирать белье, заплести косы, обшить перьями и бусинами свои профессиональные наряды, китаец сделал знак Асусене Пласерес: надо поговорить. Во время путешествия в нарядах жриц любви не было ничего предосудительного: женщины носили тяжелые черные юбки и блузки без украшений, на ногах сандалии, по вечерам кутались в покрывала, волосы собирали в две косы за спиной, макияжем не пользовались. Чилийки казались группой простых крестьянок, готовых к работе по дому. Асусена заговорщицки подмигнула товаркам и пошла за китайцем в камбуз. Тао Цянь протянул женщине большой кусок шоколада, украденный из капитанских припасов, и попробовал объяснить свою надобность, но Асусена совсем не понимала по-английски, и он уже начал терять терпение. Женщина уловила запах шоколада, и по ее индейскому лицу расплылась светлая детская улыбка. Она взяла повара за руку, положила ладонь себе на грудь и указала на женскую каюту, где в это время было пусто. Но китаец отвел свою ладонь, сам взял женщину за руку и подвел к спуску в трюм. Асусена слабо сопротивлялась со смесью удивления и любопытства, но Тао Цянь не дал ей времени отказаться, поднял крышку и подтолкнул чилийку вниз по лесенке, не прекращая улыбаться, чтобы успокоить свою гостью. Несколько мгновений они пробыли в темноте, потом Тао Цянь нашарил висящий на потолочной балке фонарь и зажег свет. Асусена захихикала: наконец-то этот странный китаец понял условия сделки. Она никогда раньше не занималась этим с азиатом, и ей было жуть до чего любопытно узнать, как выглядит его инструмент, но повар даже не попытался воспользоваться их уединением: наоборот, он потащил женщину за собой, проталкиваясь через лабиринт грузов. Асусена испугалась, что этот тип сумасшедший, и попробовала вырвать свою руку, но китаец ее не отпускал и уводил все дальше, пока фонарь не осветил каморку, в которой лежала Элиза.

– Иисус, Мария и Иосиф! – в ужасе перекрестилась Асусена.

– Скажи ей, пускай она поможет, – попросил Тао Цянь Элизу по-английски, как следует встряхнув, чтобы привести в чувство.

Элизе понадобилось не меньше четверти часа, чтобы слабым голоском перевести краткие инструкции Тао Цяня, а сам китаец достал из мешочка с драгоценностями бирюзовую брошь и покачивал ею перед лицом напуганной Асусены. Он объяснял условия договора: женщина должна дважды в день спускаться в трюм, мыть и кормить Элизу, и чтобы об этом никто не узнал. Если Асусена Пласерес выполнит свою работу, то по прибытии в Сан-Франциско получит брошь, но, если она кому-нибудь скажет хоть слово, Тао Цянь перережет ей глотку. Повар снял с пояса нож и поводил им перед носом чилийки; другой рукой он покачивал брошку, так что выбор был вполне очевиден.

– Понятно?

– Скажи этому проклятому китайцу, что мне понятно, и пусть уберет свой ножик, а не то он меня зарежет и сам не заметит.

Время тянулось для Элизы бесконечно, ее терзали приступы лихорадки; ночью за ней ухаживал Тао Цянь, а днем Асусена Пласерес. Женщина приходила рано утром и в часы сиесты, когда большая часть пассажиров спала, – она тихонько пробиралась на камбуз, и Тао Цянь передавал ей ключ. Поначалу чилийка спускалась в трюм, умирая от ужаса, но вскоре ее добросердечный нрав и бирюзовая брошка одержали победу над страхами. Для начала Асусена обтирала Элизу мыльной тряпицей, затем заставляла проглотить овсяную кашу на молоке и куриный бульон с рисом (в свои блюда Тао Цянь добавлял укрепляющий женьшень), вливала в больную прописанные доктором настои и, уже по собственной инициативе, добавляла чашку отвара из огуречной травы. Проститутка слепо верила в силу этого средства для очистки утробы после беременности; огуречная трава и фигурка Девы Марии – это было первое, что Асусена, как и все ее товарки, уложила в дорожный сундучок, потому что без этой защиты путь по дорогам Калифорнии оказался бы слишком тяжел. А больная бродила где-то на просторах смерти до самого прибытия в порт Гуаякиль – к жалкой кучке домов, наполовину затонувшей в густой экваториальной растительности, куда корабли почти никогда и не заходили, разве что разжиться свежими фруктами и кофе, однако капитан Катс взялся доставить письма семье голландских миссионеров. Он возил их с собой уже больше полугода и не собирался нарушать данное обещание. В ночь перед заходом в Гуаякиль Элиза была охвачена страшным жаром, вся влага ее тела до последней капли изошла на пол, ей снилось, что она босиком взбирается по склону вулкана во время извержения; она проснулась вся в испарине, но с ясным взглядом и прохладным лбом. Все пассажиры, включая и женщин, а также большая часть матросов сошли на берег, чтобы размять ноги, искупаться в реке и до отвала наесться фруктами, но Тао Цянь остался на корабле: он решил научить Элизу зажигать и курить трубку, которая хранилась у него в сундуке. Врач сам точно не знал, как ухаживать за своей пациенткой; сейчас Тао Цянь отдал бы все на свете за советы своего мудрого учителя. Врач понимал, как важно для девушки сохранять спокойствие, чтобы вытерпеть время заключения в трюме, но она потеряла много крови, и Тао Цянь опасался, что наркотик может разжижить и ту кровь, что в ней осталась. Чжунъи принял свое решение не без колебаний и заранее попросил Лин побыть рядом с Элизой и проследить за ее сном.

– Опиум. Он тебя усыпит, и время пролетит быстро.

– Опиум! От него же с ума сходят!

– Ты и так безумная, терять особенно нечего, – улыбнулся Тао.

– Значит, ты решил меня убить?

– Точно. У меня не получилось, когда ты истекала кровью, ну так теперь опиум тебя добьет.

– Ой, Тао, мне что-то страшно…

– Много опиума – это зло. Немного – это утешение, а я дам тебе совсем чуть-чуть.

Девушка не знала, что такое много или мало. Тао Цянь давал ей свои настойки – кость дракона, раковину устрицы – и отмерял опиума столько, чтобы подарить несколько часов милосердной дремы, не позволяя девушке совершенно потеряться в этом рае без возврата. Элиза провела целые недели в полете по иным галактикам, далеко от безобразной норы, где в это время лежало ее тело, а просыпалась, только когда Тао Цянь или Асусена Пласерес приходили ее кормить, обмывать и заставлять сделать несколько шагов по тесному лабиринту склада. Элиза освободилась от пытки вшами и блохами, не чувствовала и тошнотворного запаха, который поначалу был для нее невыносим: наркотики приглушали ее чудесное обоняние. Элиза погружалась в свои сны и выныривала наружу помимо своей воли, она их даже не запоминала, но Тао Цянь оказался прав: время летело быстро. Асусена Пласерес недоумевала, отчего эта девица путешествует в таких жутких условиях. Ни одна из чилиек тоже не заплатила за билет: они заключили договор с капитаном, и он должен был получить положенную сумму уже по прибытии в Сан-Франциско.

– Если верить слухам, там ты за один день можешь положить в карман пятьсот долларов. Старатели рассчитываются чистым золотом. Они месяцами живут без женщин и на все согласны. Договорись с капитаном, заплати ему на берегу, – уговаривала Асусена в те минуты, когда Элиза поднимала голову.

– Я не такая, как вы, – отвечала Элиза из своего сладкого дурмана.

И вот наконец Асусена Пласерес добилась своего: в момент просветления беглянка открыла ей часть своей истории. Асусена сразу же решила помогать этой мученице любви и с тех пор ухаживала за девушкой с особым усердием. Она не просто кормила и обмывала Элизу во исполнение договора, теперь проститутка подолгу сидела рядом – ей нравилось смотреть на спящую Элизу. А если девушка не спала, Асусена рассказывала ей историю своей жизни и учила молиться по четкам, – по ее словам, это был лучший способ бездумно коротать время, а вдобавок ты без больших усилий обретаешь царство небесное. Для женщины ее профессии это средство самое верное. Асусена дисциплинированно откладывала часть своих доходов на покупку церковных индульгенций, тем самым сокращая время пребывания в чистилище, которое ожидало ее в ином мире; впрочем, по подсчетам чилийки, ей никогда не расплатиться за свои грехи. Недели проходили за неделями, а Элиза даже не имела представления о смене дня и ночи. Она смутно ощущала, что при ней неотлучно находится какая-то женщина, но потом Элиза засыпала, а проснувшись, не могла понять, приснилась ей эта Асусена Пласерес или же к ней на самом деле приходила маленькая женщина с черными косами, курносая и скуластая, так похожая на помолодевшую няню Фресию.

Воздух стал посвежее, когда «Эмилия» прошла мимо Панамы. Капитан запретил сходить на берег, опасаясь желтой лихорадки, – он только отправил за пресной водой шлюпку с двумя матросами: корабельная вода успела превратиться в болотную жижу. Затем корабль оставил позади Мексику, и на подходе к северу Калифорнии их застала зима. Удушающий зной первой части плавания сменился холодом и сыростью; пассажиры доставали из чемоданов меховые шапки, сапоги, перчатки и шерстяные нижние юбки. Иногда навстречу бригу проходили другие корабли; приветствиями обменивались издали, не сбавляя хода. Во время каждого богослужения капитан благодарил небеса за попутный ветер, потому что некоторым кораблям, чтобы наполнить свои паруса, приходилось отклоняться к Гавайским островам или даже дальше. К игривым дельфинам прибавились большие величавые киты, они подолгу сопровождали «Эмилию». По вечерам, когда воды окрашивались багровым закатным солнцем, эти морские исполины занимались любовью в бурлении золотистой пены и призывали друг друга глубоким подводным ревом. Иногда в ночной тиши они подплывали настолько близко, что можно было ясно различить таинственные звуки присутствия этих огромных тел. Свежая пища закончилась, порции сухих продуктов стали меньше; помимо карт и рыбалки, других развлечений на борту не было. Путешественники коротали время, обсуждая особенности товариществ, созданных ради калифорнийского приключения: одни отличались строгими армейскими уставами и даже собственной формой, в других правила были помягче. Все товарищества создавались, чтобы финансировать путешествие, нужды старателей, разработку приисков и вывоз золота, а потом прибыли делились в равных долях. Пассажиры «Эмилии» ничего не знали ни о Калифорнии, ни о расстояниях, отделявших гавань от приисков. Одно из таких обществ постановило, что все старатели должны каждый вечер возвращаться на корабль, – так предстояло жить в течение месяцев, а собранное за день золото следовало передавать в сейф. Капитан Катс объяснял, что «Эмилия» не сдается в качестве гостиницы, он намерен как можно скорее вернуться в Европу, а золото залегает в сотнях миль от порта, но его никто не слушал. Люди провели на корабле пятьдесят два дня, бесконечность водной глади расшатала нервы, стычки вспыхивали по любому поводу. Когда один чилиец едва не разрядил свой мушкет в матроса-янки, с которым слишком рьяно заигрывала Асусена Пласерес, капитан Винсент Катс конфисковал все оружие, включая даже ножи для бритья, и пообещал все возвратить, как только покажется порт Сан-Франциско. Единственным, кто имел право пользоваться ножами, оставался кок, ведь на него была возложена неблагодарная задача резать одно за другим корабельных животных. Когда последняя корова отправилась в котел, Тао Цянь провел свой ритуал: китаец попросил прощения у убиенных животных и очистил душу от пролитой крови, а затем дезинфицировал свой нож над пламенем факела.

Когда «Эмилия» вошла в калифорнийские воды, Тао Цянь начал постепенно снижать дозу опиума и успокоительных травок; он принялся откармливать Элизу и заставлял делать упражнения, чтобы девушка смогла выйти из заточения на собственных ногах. Асусена Пласерес терпеливо обмывала Элизу мыльной водой и даже изобрела способ мыть голову с помощью чашечки; за этими занятиями она рассказывала девушке о печальной жизни проститутки и радостно мечтала, как разбогатеет в Калифорнии, как вернется в Чили настоящей сеньорой, с шестью сундуками королевских нарядов и с золотым зубом во рту. Тао Цянь до сих пор не знал, как он переправит Элизу на берег, но если уж в Вальпараисо ему удалось пронести беглянку в мешке, значит можно и второй раз воспользоваться тем же методом. А когда девушка окажется на суше, вся ответственность с него будет снята. Мысль об окончательном расставании с Элизой вызывала в нем смешанные чувства: великое облегчение и совершенно непонятное беспокойство.

Когда до места назначения осталось несколько лиг, «Эмилия» пошла вдоль северного берега Калифорнии. По словам Асусены Пласерес, здешние места так похожи на Чили, что, ясное дело, они просто пятились по кругу, как раки, и вот пожалуйста, они опять в Вальпараисо. Тысячи тюленей и морских львов сползали со скал и тяжело плюхались в воду, над ними кружили галдящие чайки и пеликаны. На скалистых берегах не было видно ни души, ни следа хоть какого-нибудь поселения, ни тени индейцев, которые, как говорили, веками населяли эти зачарованные места. Наконец «Эмилия» подошла к утесам, предвещавшим близость Золотых Ворот, знаменитых Golden Gate – преддверие залива Сан-Франциско. Корабль заволокло плотным покрывалом тумана, видимость снизилась до полуметра, и капитан приказал остановиться и бросить якорь, чтобы не напороться на камни. Сан-Франциско был совсем рядом, и нетерпение пассажиров переросло в возбуждение. Все разом загалдели, все готовились сойти с корабля и сразу же отправиться на прииски за золотом. В последние дни большая часть старательских товариществ развалилась: монотонное путешествие превратило бывших компаньонов во врагов, каждый думал только о себе, погруженный в мечты о несметных сокровищах. Нашлись и такие, кто объяснился в любви к проституткам, и теперь капитана просили заключить браки прямо на борту: пассажиры прослышали, что самое дорогое в этих варварских землях – это женщины. Одна из перуанок приняла предложение француза, который столько времени провел в море, что уже не помнил собственного имени, однако капитан отказался сочетать их браком, когда узнал, что в Авиньоне у француза остались жена и четверо детей. Другие женщины с ходу отказали всем претендентам, ведь, как заявили проститутки, они проделали такой трудный путь, чтобы стать свободными и богатыми, а не превращаться в бесплатных служанок для первого нищеброда, который позовет замуж.

Энтузиазм пассажиров постепенно угасал с течением неподвижных часов посреди млечной нереальности тумана. Наконец, когда на следующий день резко прояснело, «Эмилия» снялась с якоря, расправила паруса и отправилась в последний этап долгого путешествия. Пассажиры и матросы высыпали на палубу, чтобы увидеть узкую горловину Золотых Ворот; оставалось пройти шесть миль с попутным апрельским ветром под безоблачным небом. По обе стороны вырастали лесистые холмы: вековечная работа волн обрезала их кромки, точно ножом, позади оставался Тихий океан, а впереди серебряным озером расстилался прекрасный залив. Дружный радостный гул ознаменовал конец тяжелого плавания и начало погони за золотом – то были голоса пассажиров и пассажирок, а еще двух десятков моряков, в этот самый момент решивших бросить корабль на произвол судьбы и тоже рвануть на прииски. Единственными, кто сохранил хладнокровие, был голландский капитан Винсент Катс, оставшийся на посту у штурвала и не выказавший никаких эмоций, поскольку золото его не влекло, ему хотелось только вовремя вернуться в Амстердам и встретить Рождество с семьей, и Элиза Соммерс в брюхе корабля, поскольку она узнала о прибытии в Калифорнию лишь много часов спустя.

Первое, что удивило Тао Цяня в новом заливе, – это лес из мачт по правую руку. Точно подсчитать было невозможно, но там стояло не меньше сотни кораблей, как будто покинутых в пылу сражения. Наемный работник на суше за день получал больше, чем матрос за месяц навигации; моряки дезертировали не только из-за золота, но и из-за возможности заработать на переноске грузов, выпекании хлеба и изготовлении подков. Опустевшие суда сдавались внаем под склады и плавучие гостиницы, другие становились добычей водорослей и гнездящихся чаек. Со второго взгляда Тао Цянь увидел и город, веером раскинувшийся по склонам холмов: это была мешанина из походных палаток, хижин из досок и картона и простых, но более надежных зданий – так поселение обретало городской облик. Как только бросили якорь, к «Эмилии» пришвартовалась первая шлюпка; оказалось, что она принадлежит не комендатуре порта, а некоему чилийцу, который торопился приветствовать земляков и забрать почту. Это был Фелисиано Родригес де Санта-Крус, поменявший свое звучное имя на Феликс Кросс, чтобы его могли выговаривать янки. Хотя на борту «Эмилии» находилось несколько его старых друзей, никто не узнал Фелисиано: от щеголя в сюртуке и с напомаженными усиками, каким его помнили по Вальпараисо, не осталось и следа, на палубу поднялся заросший пещерный житель с обветренной кожей индейца, в разбойничьей одежде, в русских сапогах до середины бедра, с двумя пистолетами на поясе, в сопровождении негра такой же дикарской наружности и тоже вооруженного по-бандитски. Это был беглый раб, который, ступив на землю Калифорнии, превратился в свободного человека, однако тяжелый старательский труд его не привлекал, и он предпочел зарабатывать на жизнь в качестве наемного головореза. Когда Фелисиано назвал себя, ему устроили овацию и почти на руках втащили в просторную каюту, где пассажиры разом забросали его вопросами, требуя новостей. Единственное, что их интересовало, – это проверка слухов насчет изобилия золота, на что Фелисиано отвечал, что золота здесь даже больше, чем об этом рассказывают, и в доказательство вытащил из кармана желтую колобаху в форме раздавленной какашки. Этот золотой слиток весом в полкилограмма он был готов обменять на все спиртное, какое имелось на корабле, однако сделка не состоялась, потому что нашлось всего три бутылки, а остальное было выпито за время путешествия. Фелисиано сообщил, что слиток нашли лихие старатели, приехавшие из Чили, и что теперь они работают на него по берегам Американ-Ривер. Как только новость отметили остатками спиртного и чилиец забрал письма от жены, он познакомил собравшихся с правилами выживания в здешних краях.

– Еще несколько месяцев назад у нас тут был свой кодекс чести и даже последние негодяи вели себя пристойно. Золото можно было оставлять без присмотра прямо в лотке, никто на него не покушался, но теперь все изменилось. Здесь царит закон джунглей, всем правит алчность. Не выпускайте из рук оружия, ходите по двое или группами, это земля бандитов, – наставлял Фелисиано.

К тому времени корабль окружили другие шлюпки; гребцы наперебой предлагали выгодные сделки – эти люди были готовы купить что угодно, ведь на берегу они продадут любую вещь в пять раз дороже. Наивным путникам вскоре предстояло познакомиться с искусством спекуляции. К вечеру появились комендант порта и таможенные чиновники, в их шлюпках прибыли такелажники – мексиканцы и двое китайцев, готовые перевезти весь груз на пристань. За свою работу они запросили втридорога, но другого выхода не было. Комендант даже не попытался собрать паспорта и проверить личность прибывших.

– Документы? Ну что за вздор! Вы приехали в рай, тут у нас свобода. Бумажек с печатью тут не бывает, – заверил комендант.

А вот к женщинам он проявил живейший интерес. Комендант гордился, что первым осматривает всех и каждую из прибывающих в Сан-Франциско, хотя женщин было и не так много, как ему бы хотелось. Он рассказал, что несколько месяцев назад самых первых путешественниц встречала толпа возбужденных мужчин: они выстроились в многочасовые очереди, чтобы получить свое в обмен на золотой песок, на золотые крупинки, на монеты и даже на самородки. Первыми были две отважные девицы-янки – они приехали из Бостона, перебравшись в Тихий океан через Панамский перешеек. Их услуги оплачивались по высшей ставке, за день они зарабатывали столько же, сколько в обычных условиях получают за год. С тех пор в Сан-Франциско прибыло больше пятисот женщин, в основном мексиканки, чилийки и перуанки, а еще было несколько женщин из Франции и Штатов, но в целом их ничтожно мало в сравнении с растущим притоком одиноких мужчин.

Асусена Пласерес не услышала рассказ янки, потому что Тао Цянь увел ее в трюм, как только узнал о появлении таможенника. Теперь не удастся спустить Элизу на сушу в мешке на плече грузчика, так, как ее поднимали на борт: ясно, что всю поклажу обязательно проверят. Элизу удивил облик ее спасителей, обоих было не узнать: китаец щеголял в длинной рубашке и чистых штанах, его тугая косица блестела, как промасленная, он аккуратнейшим образом сбрил все волосы с лица и со лба; Асусена Пласерес сменила свой крестьянский наряд на боевой: синее платье с перьями, окаймляющими вырез на груди, высокая прическа, увенчанная шляпкой, кармин на губах и щеках.

– Путешествие кончилось, а ты до сих пор жива, детка, – весело объявила Асусена.

Чилийка собиралась одолжить Элизе один из своих кричащих нарядов и вывести с корабля как еще одну участницу их группы, и план был не такой уж вздорный: Асусена пояснила, что в Калифорнии девушке определенно придется заниматься этим самым делом.

– Я приехала, чтобы выйти замуж за своего жениха, – в сотый раз ответила Элиза.

– Сейчас тебе никакой жених не поможет. Если, чтобы пропитаться, нужно торговать передком, ты торгуешь передком. А все остальное – мелочи, деточка.

Китаец оборвал бесполезный спор. Если в течение двух месяцев на борту было семь женщин, они не смогут выйти ввосьмером. Тао Цянь успел присмотреться к артели мексиканцев и китайцев, поднявшихся на борт для разгрузки и теперь ожидавших на палубе распоряжений капитана и таможенного чиновника. Он велел Асусене заплести волосы девушки в длинную косичку, как у него, а сам сходил за своей повседневной одеждой. Элизу обрядили в штаны, рубашку с веревкой на поясе и широкую соломенную шляпу. За два месяца лихорадочных блужданий по болотам ада Элиза исхудала, она была тонкая и бледная, как рисовая бумага. В чересчур просторной для нее одежде Тао Цяня она выглядела как голодный и грустный китайский мальчишка. Асусена Пласерес обхватила ее мощными руками прачки и запечатлела на лбу нежный поцелуй. Асусена привязалась к Элизе и в глубине души радовалась, что у той есть настоящий жених, потому что не могла себе представить эту девочку в грубой жизни, какой жила сама.

– Ты похожа на ящерку, – рассмеялась Асусена Пласерес.

– А если меня поймают?

– Ну и что? В худшем случае Катс может заставить тебя заплатить за билет. Отдашь ему свои драгоценности, разве не для этого ты их везла? – рассудила Асусена.

– Никто не должен знать, что ты здесь. Тогда капитан Соммерс не приедет тебя искать в Калифорнию, – добавил Тао Цянь.

– Если он меня найдет – увезет обратно в Чили.

– Зачем? Все равно ты уже опозорена. Богатые такого не терпят. В твоей семье все, наверно, рады-радешеньки, что ты исчезла, – так им не придется выкидывать тебя на улицу.

– И это все? В Китае за такой поступок тебя бы убили.

– Да ладно, китайчик, мы не в твоей стране. Не запугивай девчоночку. Выходи спокойно, Элиза. Никто на тебя и не взглянет. Все будут пялиться на меня, – заверила Асусена Пласерес и исчезла в вихре синих перьев, с бирюзовой брошью на вырезе платья.

Именно так все и вышло. Пять чилиек и две перуанки в своих потрясающих боевых нарядах явились главным зрелищем этого дня. Женщины спускались по веревочным трапам в шлюпки, где уже сидело семеро счастливчиков – матросов, которым выпало полапать бабские задницы у себя над головами, а сотни зевак, собравшихся в порту, улюлюкали и хлопали в ладоши. Никто не обращал внимания на мексиканцев и китайцев, которые выстроились в муравьиную цепочку и из рук в руки передавали багаж. Элиза села в шлюпку одной из последних, вместе с Тао Цянем, который сказал своим землякам, что этот парнишка глухонемой и немного отсталый, так что общаться с ним бесполезно.

Аргонавты

Тао Цянь и Элиза впервые ступили на землю Сан-Франциско в два часа дня во вторник, в апреле 1849 года. К этому времени через город успели пройти тысячи искателей приключений, рвущихся на прииски. Упрямый ветер задувал в лицо, но день выдался безоблачный, и путешественники смогли насладиться видом на залив во всей красе. Тао Цянь выглядел экстравагантно: в руке неизменный докторский чемоданчик, за спиной узел с пожитками, соломенная шляпа, а поверх рубашки разноцветный сарапе[20], который он приобрел у одного из мексиканских носильщиков. Впрочем, в этом городе внешностью никого было не удивить. У Элизы дрожали колени – за два месяца пути по морю ноги ее отвыкли от ходьбы, и теперь ее качало на земле, как прежде на корабле, зато мужская одежда подарила ей свободу анонимности, и девушка никогда еще не чувствовала себя настолько невидимой. Как только Элиза избавилась от ощущения наготы, она смогла насладиться ветром, обдувавшим ее сквозь рукава рубашки и легкую ткань штанов. Барышня, привыкшая к тюрьме нижних юбок, теперь дышала полной грудью. Она с трудом удерживала в руке маленький чемоданчик с нарядными платьями, собранными для нее легковерной мисс Розой; увидев, что девушке тяжело, Тао Цянь закинул ее чемодан себе на плечо. Кастильское покрывало, которое Элиза несла под мышкой, весило почти столько же, сколько и чемодан, но девушка поняла, что не может с ним расстаться, что ночью покрывало окажется самой ценной из ее вещей. Склонив голову и спрятав лицо под соломенной шляпой, Элиза протискивалась сквозь толчею. В поселке Йерба-Буэна, который был основан в 1769 году одной испанской экспедицией, не насчитывалось и пятисот человек, но, как только пронесся слух о золоте, сюда повалили искатели сокровищ. Через несколько месяцев это скромное поселение обрело имя Сан-Франциско и слава о нем достигла самых дальних земель. Это был еще не настоящий город, а гигантский лагерь для мужчин, спешащих дальше.

Золотая лихорадка никого не оставила равнодушным: кузнецы, плотники, учителя, врачи, солдаты, преступники в бегах, проповедники, пекари, революционеры и кроткие сумасшедшие всех мастей бросили семьи и все, чем владели, чтобы в поисках приключений отправиться за полсвета. «Они ищут золото и на полпути теряют душу», – упорно повторял капитан Катс на каждом богослужении, которые он проводил по воскресеньям для пассажиров и экипажа «Эмилии», но его никто не слушал: всех ослепила мысль, что скорое богатство способно изменить их судьбу. Впервые в истории золото лежало поверх земли, в изобилии, никому не принадлежало: любой, кто решит его подобрать, – подходи и бери. Аргонавты прибывали с самых дальних берегов: европейцы, бежавшие от войн, эпидемий и тираний; амбициозные беспардонные янки; негры в поисках свободы; орегонцы и русские, по-индейски одетые в шкуры; мексиканцы, чилийцы и перуанцы; австралийские каторжники; голодные китайские крестьяне, под страхом смерти нарушившие императорский запрет покидать родину. В грязных переулках Сан-Франциско смешивались все расы.

Главные улицы, имеющие форму гигантской полуокружности, концы которых упирались в берег, перерезались прямыми дорогами, которые спускались с обрывистых холмов и заканчивались в порту; некоторые были настолько крутые и грязные, что взобраться наверх не могли даже мулы. Порой на город налетал порывистый ветер, поднимая вихри из песка и пыли, но вскоре воздух успокаивался, а небо расчищалось. В Сан-Франциско уже появилось несколько надежных зданий, еще десятки строились прямо на глазах, включая и такие, в которых планировали разместить фешенебельные отели, однако бóльшую часть города составляла масса временного жилья: лачуг, бараков, хижин из жести, дерева и картона, парусиновых палаток и сараев с соломенной крышей. Недавние зимние дожди превратили порт в болото, немногочисленный транспорт застревал в грязи, и требовались дощатые настилы, чтобы перебраться через канавы, заполненные мусором, бутылочными осколками и пищевыми отходами. В Сан-Франциско не было очистных каналов и сточных труб, вода в колодцах была непригодна для питья, люди умирали от холеры и дизентерии – все, кроме китайцев, привыкших пить чай, и чилийцев, выросших на гнилостной воде у себя на родине и потому не подверженных воздействию более слабых бактерий. Разношерстная толпа бурлила, охваченная лихорадочной деятельностью: люди толкались, спотыкались, куда-то волочили строительные инструменты, бочки, ящики, катили тачки, вели в поводу ослов. Китайские носильщики несли поклажу на двух концах шеста, в неустойчивом равновесии, и не обращали внимания, кого они задевают по пути; сильные выносливые мексиканцы брали на спину груз, равный их собственному весу, и поднимались трусцой в гору; малайцы и гавайцы пользовались любым поводом, чтобы затеять драку; янки заезжали в наспех сколоченные магазины, не слезая с лошадей, опрокидывая всех, кто попадался на дороге; урожденные калифорнийцы щеголяли расшитыми куртками, серебряными шпорами и брюками с двумя рядами золотых пуговиц по бокам, от пояса до самых сапог. Потасовки и дорожные столкновения сопровождались криками, – впрочем, в городе и так было шумно от пил, молотков и сверл. С пугающей частотой раздавались выстрелы, но никого не тревожило, что стало одним покойником больше, зато похищение ящика с гвоздями немедленно собирало толпу разъяренных горожан, готовых вершить правосудие своими руками. Собственность ценилась гораздо дороже жизни, любая кража на сумму больше сотни долларов каралась виселицей. Не было недостатка в игорных домах, барах и салунах, украшенных изображениями голых женщин – за отсутствием женщин из плоти и крови. В лавочках торговали всем на свете, в первую очередь алкоголем и оружием, и цену заламывали втридорога, потому что торговаться старателям было некогда. Покупатели чаще всего расплачивались золотом и не удосуживались собирать крупинки, которые прилипали к весам. Тао Цянь понял, что легендарная Камсань, Золотая гора, о которой он столько слышал[21], – это настоящий ад, и подсчитал, что с такими ценами его сбережений надолго не хватит. А от кошелька с драгоценностями Элизы вообще не будет никакого прока, ведь здесь единственным средством платежа был звонкий металл.

Элиза по мере сил протискивалась сквозь толчею, держась поближе к Тао Цяню и радуясь, что на ней мужская одежда, поскольку женщин нигде не было видно. Семь путешественниц с «Эмилии» на руках доставили в один из салунов, где они, очевидно, уже начали отрабатывать те двести семьдесят долларов, которые задолжали за проезд капитану Катcу. Тао Цянь выяснил у носильщиков, что город поделен на сектора и люди одной нации селятся по соседству. Ему посоветовали держаться подальше от австралийских бандитов – эти могли напасть просто для развлечения – и указали на нагромождение палаток и хибар, где обитают китайцы. Тао Цянь зашагал в ту сторону.

– Да как же я отыщу Хоакина в этой кутерьме? – спросила Элиза, чувствуя себя потерянной и слабой.

– Если есть китайский квартал, должен быть и чилийский. Найди его.

– Я не хочу расставаться с тобой, Тао.

– Вечером я возвращаюсь на корабль.

– Почему? Тебя не интересует золото?

Тао Цянь ускорил шаг, и девушке пришлось подстраиваться, чтобы не потерять его из виду. Так они добрались до китайского квартала (его прозвали Little Canton)[22] – на этих замызганных улочках Тао Цянь сразу же почувствовал себя как дома, потому что здесь не было видно ни одного фаньгуй, воздух был пропитан божественными ароматами родной кухни, а разговоры велись на нескольких диалектах, преимущественно по-кантонски. Зато Элиза, наоборот, как будто попала на другую планету: девушка не понимала ни слова, люди вокруг так бурно жестикулировали и кричали, что все до единого казались злодеями. И в этом квартале Элиза не увидела женщин, но Тао Цянь указал на два зарешеченных оконца – там виднелись лица, искаженные отчаянием. Корабельный повар два месяца не был с женщиной, и теперь его влекло к этим несчастным созданиям, но он слишком хорошо знал губительный эффект венерических болезней, чтобы рисковать здоровьем с такими низкопробными проститутками. Этих китайских крестьянок выкупили за несколько монет и доставили в Америку из самых отдаленных китайских провинций. Тао Цянь подумал о своей сестре, которую продал отец; накатила тошнота, и он перегнулся пополам.

– Что с тобой, Тао?

– Плохие воспоминания… Эти девочки – рабыни.

– А говорят, в Калифорнии нет рабов, разве не так?

Они зашли в харчевню, традиционно отмеченную желтыми лентами. Внутри стоял длинный стол, мужчины за ним сидели тесно, локоть к локтю, и в спешке расправлялись с поданной едой. Щелканье палочек о миски и шумный разговор в ушах Тао Цяня звучали как музыка. Вошедшим пришлось выстоять очередь, только потом удалось сесть. Выбирать здесь не приходилось – люди хватали ту еду, до которой успевали дотянуться. Требовалась изрядная ловкость, чтобы заполучить себе какое-нибудь блюдо, прежде чем его перехватит кто-нибудь более проворный, однако Тао Цянь сумел раздобыть по миске для себя и Элизы. Чилийка с недоверием смотрела на зеленую жижицу, в которой плавали какие-то бледные волокна и студенистые моллюски. Элиза гордилась своей способностью распознавать любой продукт по запаху, но это блюдо даже не показалось ей съедобным – оно выглядело как болото с головастиками, зато, по счастью, не требовало владения палочками, его можно было хлебать прямо через край. Голод оказался сильнее подозрительности, и Элиза отважилась попробовать, а из-за спины ее поторапливала очередь из завсегдатаев этого заведения. Оказалось, что еда очень вкусная, и Элиза охотно съела бы еще, но Тао Цянь не позволил ей рассиживаться, подхватил под руку и вывел на улицу. Девушка поплелась за своим провожатым, а тот сперва обошел местные лавки, пополнил набор лекарств в своем чемоданчике и переговорил с тремя китайскими травниками, а потом отправился в игорное заведение – таких было полно на каждом углу. Тао Цянь выбрал деревянное здание с претензией на шик, расписанное полуодетыми соблазнительными красотками. Золотой песок взвешивали и обменивали на монеты, по шестнадцать долларов за унцию, а можно было просто кинуть полный мешочек на стол. Большинство посетителей составляли американцы, французы и мексиканцы, но были здесь и искатели приключений с Гавайских островов, из Чили, Австралии и России. Играли в основном в мексиканский монте, во французское ланскне и в двадцать одно. Поскольку китайцы всем играм предпочитали фантан и не ставили больше чем по несколько центов, их за столами для игры не жаловали. Среди игроков не оказалось ни одного негра, зато в зале было несколько чернокожих музыкантов и слуг; позже Элиза и Тао Цянь узнали, что если в Сан-Франциско негр появляется в баре или игорном доме, его угощают бесплатной выпивкой, а потом он должен уйти, иначе вытолкают взашей. В зале находились три женщины: две молодые мексиканки с огромными сверкающими глазами, одетые в белое и курившие одну сигару за другой, и одна густо накрашенная француженка в тесном корсаже; она была уже в летах, но вполне миловидная. Женщины обходили столы, побуждая мужчин делать ставки и заказывать выпивку; время от времени они исчезали под руку с очередным клиентом за тяжелой шторой из алой парчи. Тао Цяню сказали, что они берут унцию золота за то, чтобы на час составить компанию в баре, и несколько сотен долларов за полную ночь с одним мужчиной, а француженка стоит еще дороже и не имеет дел с китайцами и неграми.

Элиза, незаметная в своей роли азиатского подростка, села отдохнуть в углу, а Тао Цянь беседовал то с одним, то с другим, узнавая подробности о золоте и о жизни в Калифорнии. Ему, защищенному воспоминаниями о Лин, было легче противиться искушению женщинами, нежели искушению игрой. Щелканье фишек для фантана и костей на столах манило его, как пение сирен. Китаец потел от одного вида карт в руках игроков, но сумел удержаться, укрепив себя убеждением, что, если нарушит свое слово, удача покинет его навсегда. Годы спустя, после долгих приключений, Элиза спросила друга, о какой удаче он всегда твердит, и Тао Цянь не раздумывая ответил, в чем его удача: он остался жив и познакомился с Элизой. В ту ночь китаец узнал, что россыпи золота находили в реках Сакраменто, Американ-Ривер и Сан-Хоакин, в сотнях рукавов и притоков этих рек, но все карты ненадежны, а расстояния громадны. Легкого золота на поверхности осталось уже мало. Действительно, некоторым старателям улыбалась удача наткнуться на самородок размером с ботинок, но большинство довольствовалось горсткой золотого песка, добытого ценой неимоверных усилий. О золоте много болтают, объясняли китайцу, но почти ничего не говорят о том, чего стоит его добыча. Чтобы не работать себе в убыток, нужно намывать унцию в день, и это притом, что ты соглашаешься на собачью жизнь, ведь цены здесь непомерные и золото уплывает от тебя в мгновение ока. Кто богатеет – так это торговцы и ростовщики; вот один китаец начал со стирки белья, уже через несколько месяцев смог построить дом из прочных материалов, а теперь думает вернуться в Китай, купить себе несколько жен и заняться производством сыновей; другой его земляк сидит в хибаре и выдает займы под десять процентов в час – то бишь больше чем под восемьдесят семь тысяч процентов в год. Собеседники Тао Цяня подтвердили слухи о гигантских самородках, о россыпях золота пополам с песком, о жилах в кварцевых скалах, о мулах, что случайно скидывают валун с уступа, а под камнем лежит целое состояние; однако, чтобы разбогатеть, всегда нужны труд и удача. Янки слишком нетерпеливы, не умеют работать, и в конце концов их побеждают разгильдяйство и жадность. Мексиканцы и чилийцы разбираются в горном деле, но чересчур много тратят; орегонцы и русские теряют время на потасовки и пьянство. Зато китайцы умеют извлечь выгоду из самого скудного участка: они неприхотливы, не напиваются и работают, как муравьи, по восемнадцать часов без отдыха и жалоб. Тао Цяня предупредили, что фаньгуй приходят в ярость от успехов китайцев, а потому нужно скрывать богатство, прикидываться дурачком, никого не раздражать – иначе кончишь так же плохо, как бахвалистые мексиканцы. А еще Тао Цяню рассказали о лагере чилийцев: он находится чуть в стороне от центра города, на правом краю, и называется Чилесито[23], но сейчас уже слишком поздно бродить по этим местам, не имея иной компании, кроме придурковатого братца.

– Я возвращаюсь на корабль, – объявил Тао Цянь Элизе, когда они наконец вышли из притона.

– У меня голова кружится, я вот-вот упаду.

– Ты долго болела. Тебе нужны хорошая еда и отдых.

– Тао, мне в одиночку с этим не справиться… Пожалуйста, не бросай меня сейчас…

– Я подписал контракт, капитан будет меня искать.

– А кто здесь следит за порядком? Все корабли стоят брошенные, ни человека на борту. Капитан может кричать хоть до хрипоты, но никто из команды к нему не вернется.

– Ну что мне с ней делать? – спросил себя Тао Цянь в полный голос по-кантонски.

Их договор заканчивался в Сан-Франциско, но парень не мог бросить Элизу на произвол судьбы в таком месте. Он сам себя загнал в ловушку – по крайней мере, до тех пор, пока Элиза не наберется сил, не присоединится к другим чилийцам или не отыщет место, где обретается ее сбежавший любовник. «А вот это как раз несложно», – подумал Тао Цянь. Хотя в Сан-Франциско не видно никакого порядка, китайцам известно все на свете, так что он может дождаться следующего утра и сходить с Элизой в Чилесито. Спустилась темнота, и город превратился в фантастическое зрелище. Почти все строения вокруг были из брезента, и зажженные внутри лампы превращали дома в прозрачные сверкающие алмазы. Ощущение нереальности подкреплялось уличными фонарями, кострами и звуками музыки, лившейся из игорных домов. Тао Цянь искал место, где они смогли бы укрыться на ночь; рядом стоял барак длиной метров в двадцать и шириной в восемь; здание было сколочено из досок и металлических реек, которые сняли с какого-то брошенного корабля, над дверью красовалась вывеска гостиницы. Внутри в два яруса стояли койки – простые деревянные помосты, на которых, подогнув ноги, мог улечься человек; в лавочке внизу торговали спиртным. Окон не было, воздух проникал только сквозь щели в стенах. За один доллар гость получал право на одну ночь, постельное белье в стоимость не входило. Пришедшие первыми занимали койки, а опоздавшие устраивались на полу, но, хотя в гостинице и оставались свободные места, койки им не дали, потому что они были китайцы. Элиза и Тао Цянь улеглись на полу – узел с одеждой служил им подушкой, а укрываться пришлось мексиканским сарапе и кастильским покрывалом. Здесь пахло затхлостью, табаком и человеческим телом, слышался гулкий храп и стоны постояльцев, которых мучили кошмары, заснуть было непросто, но Элиза так устала, что даже не заметила, как пролетели несколько часов. Девушка проснулась на рассвете, дрожа от холода, прижавшись к спине Тао Цяня, – тогда-то она и ощутила, что от китайца пахнет морем. На корабле этот аромат терялся в безбрежности окружавшей их воды, но в ту ночь Элиза узнала, что этот мужчина действительно так пахнет. Девушка закрыла глаза, прижалась теснее и вскоре снова уснула.

С утра они отправились на поиски Чилесито; Элиза первой узнала нужное место по чилийскому флагу, горделиво реющему на верхушке шеста, а еще потому, что мужчины здесь носили характерные островерхие маульские[24] шляпы. Чилесито представлял собой восемь-десять густозаселенных кварталов; здесь иногда встречались даже женщины и дети, приехавшие вместе со своими мужчинами, и все они занимались каким-нибудь делом. Жили здесь в походных палатках, в хижинах и дощатых бараках, вокруг грудами лежали инструменты и мусор; были в Чилесито и харчевни, и наспех сколоченные гостиницы, и бордели. В этом районе проживало около двух тысяч чилийцев, но никто их не считал; на самом деле это место служило лишь перевалочным пунктом для новичков. Элиза возликовала, услышав родную речь и увидев на драной палатке вывеску «Пекены[25] и чунчули». Девушка подошла и, пряча чилийский акцент, попросила порцию чунчулей. Тао Цянь разглядывал подозрительное месиво, которое за неимением тарелки подали на клочке газеты; он никогда такого не видел. Элиза объяснила, что это свиные кишки, жаренные в жиру.

– Вчера я съела твой китайский супчик. А сегодня ты отведай моих чилийских чунчулей, – велела она.

– Как это вы, китайцы, говорите по-испански? – весело спросил продавец.

– Мой друг не говорит, а я бывал в Перу, – ответила Элиза.

– А здесь вы что делаете?

– Мы ищем чилийца по имени Хоакин Андьета.

– Зачем он вам?

– У нас для него письмо. Вы его знаете?

– За последние месяцы тут проходила куча народу. Никто не задерживается дольше чем на несколько дней, все быстренько отправляются искать золото. Кто-то возвращается, а кто-то нет.

– А Хоакин Андьета?

– Такого не помню, но я спрошу.

Элиза и Тао Цянь сели поесть в тени сосны. Через двадцать минут продавец вернулся вместе с другим мужчиной, по виду индейцем с севера, широкоплечим и коротконогим; индеец сказал, что Хоакин Андьета уехал на реку Сакраменто по крайней мере два месяца назад, хотя, вообще-то, здесь никто не обращает внимания на календарь и на чужие передвижения.

– Тао, мы едем на Сакраменто, – объявила Элиза, как только они вышли из Чилесито.

– Ты пока что не можешь никуда ехать. Тебе нужен отдых.

– Там и отдохну, когда найду его.

– Я лучше вернусь к капитану Катсу. В Калифорнии мне не место.

– Да что с тобой? У тебя лимонад вместо крови? На корабле никого нет, только капитан со своей библией. Все ищут золото, а ты хочешь оставаться коком на жалком жалованье!

– Я не верю в легкую удачу. Мне нужна спокойная жизнь.

– Ну если ты не хочешь золота, должно быть что-то еще, к чему ты так стремишься.

– Учиться.

– Чему учиться? Ты и так много знаешь.

– Я готов учиться всему!

– Значит, ты оказался в самом правильном месте. Ты ничего не знаешь об этой стране. Здесь нужны врачи. Как ты думаешь, сколько людей работает на этих участках? Тысячи! И всем нужен врач. Это земля возможностей, Тао. Поехали со мной на Сакраменто. К тому же, если ты меня бросишь, мне далеко не уйти…

Выторговав очень даже небольшую плату за проезд на судне, которое доброго слова не стоило, Тао Цянь и Элиза отправились на север, выйдя из большого залива Сан-Франциско. Корабль был битком набит путешественниками с их нескладным старательским багажом – невозможно было сдвинуться с места среди нагромождения ящиков, инструментов, корзин и мешков с провизией, порохом и оружием. Капитан и помощник были янки с самыми гнусными рожами, зато хорошие моряки, щедро делившиеся своим небогатым запасом провизии и даже выпивки. Тао Цянь договорился, что купит билет для Элизы, а за свой проезд расплатится работой в качестве матроса. У всех пассажиров, помимо обычных тесаков и складных ножей, имелись на поясе пистолеты; в первый день путешествия разговоров почти не было, за исключением перебранок из-за случайного толчка или оттоптанной ноги, что в тесноте на борту было делом неизбежным. На рассвете следующего дня, после холодной промозглой ночи, когда корабль стоял на якоре возле берега из-за невозможности двигаться в потемках, каждый пассажир чувствовал, что вокруг него враги. Отросшие бороды, грязь, отвратительная пища, москиты, встречный ветер и течение – все усугубляло раздражительность. Тао Цянь, единственный человек без целей и планов, сохранял полнейшее спокойствие и, когда не возился с парусами, наслаждался незабываемыми видами залива Сан-Франциско. А Элиза, наоборот, мучилась, путешествуя в роли глухонемого придурковатого мальчишки. Тао Цянь наскоро представил ее как своего младшего брата и сумел разместить в уголке, более-менее прикрытом от ветра; девушка приткнулась там настолько тихо и кротко, что вскоре все позабыли о ее существовании. Кастильское покрывало не спасало от сырости, Элиза тряслась от холода, ноги онемели, но ее поддерживала мысль, что с каждой минутой она приближается к Хоакину. Девушка прикладывала ладонь к груди, где лежали его любовные письма, и читала их наизусть. На третий день одежда у всех отсырела, агрессивности поубавилось, пассажиры лежали на палубе полупьяные и унылые.

Залив оказался гораздо шире, чем казалось поначалу, расстояния на самодельных картах путешественников плохо отражали реальное количество пройденных миль, а когда все решили, что наконец прибыли к месту назначения, выяснилось, что предстоит пройти еще и второй залив, Сан-Пабло. По берегам виднелись палаточные лагеря, между лагерями сновали шлюпки, переполненные людьми и товарами, дальше простирались густые леса. Но путешествие не кончилось и здесь: потом они прошли по бурному каналу и вошли в третий залив, Суисун-Бей, где ход судна еще больше замедлился и затруднился, а затем глубокая узкая речка вывела их к Сакраменто. Наконец путники оказались на той земле, где была найдена первая золотая крупица. «Тот крохотный кусочек размером с женский ноготь явился причиной неудержимого нашествия, переменил облик Калифорнии и дух американской нации, – как спустя несколько лет напишет Джейкоб Тодд, который к этому времени превратится в журналиста. – Соединенные Штаты были основаны пилигримами, первопроходцами и скромными иммигрантами, готовыми к тяжкому труду и стойкими в невзгодах. Золото выявило худшие стороны американского характера: алчность и жестокость».

Капитан рассказал пассажирам, что город Сакраменто в прошлом году вырос буквально в одну ночь. В порту теснились корабли, в городе было несколько регулярных улиц с деревянными домами, налаженная торговля, одна церковь и изобилие баров, игорных домов и борделей, но при этом Сакраменто все равно походил на пейзаж после кораблекрушения: земля была усыпана мешками, деталями конской упряжи, инструментами и всевозможным мусором, оставленным старателями, которые торопились добраться до залежей. Над отбросами парили гигантские черные птицы, внизу кружили мухи. Элиза прикинула, что за пару дней сможет обойти все дома в городе и без труда отыщет Хоакина Андьету. Ее спутники, оживившись и подобрев от близости порта, делились последними глотками спиртного, на прощание хлопали друг друга по плечу и хором пели про какую-то Сюзанну[26] – к изумлению Тао Цяня, который не мог постичь внезапной перемены. Они с Элизой сошли раньше других, потому что у них было очень мало багажа, и направились в китайский сектор, где получили кое-какую пищу и кров под тентом из вощеной парусины. Элиза не понимала разговоров на кантонском; она хотела только узнать, где сейчас ее возлюбленный, но Тао Цянь напомнил, что она должна молчать, и попросил набраться терпения. В тот же вечер чжунъи довелось лечить поврежденное плечо своего земляка, и он вправил вывих, чем заслужил уважение всего лагеря.

На следующее утро Элиза и Тао Цянь отправились искать Хоакина Андьету. Их попутчики с корабля уже подготовились к дальнейшему путешествию: кто-то нанял мулов для транспортировки багажа, но большинство шли пешком, бросив пожитки в Сакраменто. Китаец и чилийка обошли весь городок и не нашли следов Хоакина Андьеты, зато некоторые чилийцы как будто вспомнили, что человек с таким именем проходил через эти места месяц или два назад, и посоветовали подняться вверх по реке – возможно, там он и отыщется, это уж как повезет. Месяц назад – это звучало как вечность. Никто здесь не запоминал тех, кто был рядом накануне, чужие имена и судьбы ничего не значили. Единственной страстью было золото.

– И что нам теперь делать, Тао?

– Работать. Без денег ничего не выйдет, – ответствовал китаец, закидывая за плечо несколько кусков парусины, валявшихся на земле среди прочих оставленных вещей.

– Но я не могу ждать! Я должна найти Хоакина! И деньги у меня есть.

– Чилийские реалы? Это почти ничего.

– У меня еще остались украшения. Здесь они должны стоить…

– Прибереги их, здесь они ценности не имеют. Нам нужно заработать на мула. Мой отец ходил из деревни в деревню и лечил больных. И мой дед тоже. Я могу заниматься тем же самым, только расстояния тут другие. Мне нужен мул.

– Да у нас уже есть один мул: это ты! Какой же ты упрямый!

– Не настолько упрямый, как ты.

Тао Цянь и Элиза одолжили у местных инструмент, соорудили каркас из жердей и досок, натянули потолок из парусины и таким образом обзавелись жильем: это была жалкая хибара, готовая рухнуть при первом же порыве ветра, но она по крайней мере защищала от ночной сырости и весенних дождей. Новость об умелом докторе разнеслась быстро, и вскоре появились пациенты-китайцы, поверившие в незаурядные способности нового чжунъи, вслед за ними потянулись мексиканцы и чилийцы, последними присоединились американцы и европейцы. Прослышав, что новый доктор не менее сведущ, чем трое белых врачей в Сакраменто, а берет дешевле, многие справились со своим отвращением к «желтолицым» и решились испытать азиатскую науку. В первые дни Тао Цянь был настолько занят, что Элизе пришлось ему помогать. Девушка как завороженная следила за его мягкими умелыми руками, когда китаец проверял пульс на разных участках рук и ног, ощупывал тела больных, как будто лаская, и втыкал иголки в секретные точки, ведомые только ему. Сколько лет этому человеку? Однажды Элиза спросила напрямик, и Тао Цянь ответил, что, если принять в расчет все реинкарнации, определенно получится что-то между семью и восемью тысячами лет. На глаз Элиза давала своему спутнику лет тридцать, хотя порой, рассмеявшись, Тао Цянь выглядел младше ее. При этом, когда он склонялся над больным и достигал предельной сосредоточенности, он казался старше древней черепахи, и тогда легко было поверить, что за плечами у него много веков. Элиза с изумлением взирала, как китаец исследует стаканчик с мочой пациента, определяя по запаху и цвету скрытые недуги, или как он изучает зрачок больного с помощью увеличительной линзы, чтобы понять, чего в организме не хватает, а чего слишком много. Иногда врач ограничивался возложением рук на живот или голову больного, закрывал глаза и как будто терялся в долгом сновидении.

– Что ты делал? – спрашивала потом Элиза.

– Я чувствовал его боль и передавал энергию. Отрицательная энергия приносит страдания и болезни, положительная энергия может исцелить.

– А эта положительная энергия – какая она, Тао?

– Она как любовь, горячая и светлая.

Извлекать пули и обрабатывать ножевые раны – это была их привычная работа; Элиза перестала бояться крови и научилась зашивать человеческую плоть с тем же спокойствием, с каким прежде вышивала простыни для своего приданого. Хирургическая практика под руководством английского врача Эбенизера Хоббса очень пригодилась Тао Цяню. В этом краю, населенном ядовитыми змеями, не было недостатка в укушенных пациентах, которых раздутыми и посиневшими приносили на руках их товарищи. Грязная вода самым демократичным образом распространяла холеру: спасения от нее не знал никто; были и другие болезни с опасными симптомами, но и они не всегда приводили к смерти. Тао Цянь запрашивал недорого, но всегда вперед: он по опыту знал, что напуганный человек платит не скупясь, а исцеленный начинает торговаться. Когда Тао Цянь просил деньги вперед, он каждый раз видел укоряющий взор своего старого наставника, но гнал от себя это видение. «Учитель, я не могу позволить себе роскошь быть щедрым в таких обстоятельствах», – шептал доктор. Анестезия в обычный гонорар не входила, поэтому тем, кто хотел унять боль с помощью дурмана или золотых иголок, приходилось платить больше. Тао Цянь делал исключение для бандитов, которых суровый суд приговорил к порке или к отрезанию ушей: старатели гордились своим скорым правосудием, никто не собирался содержать и охранять тюрьму.

– Почему ты не берешь плату с преступников? – спросила Элиза.

– Я предпочитаю, чтобы они были мне кое-чем обязаны, – ответил хитрец.

Тао Цяню хотелось остаться в Сакраменто. Он не говорил Элизе, но на самом деле не желал сдвигаться с места, чтобы его успела отыскать Лин. Жена не общалась с ним вот уже несколько недель. А вот Элиза нетерпеливо считала часы и рвалась в путь, но дни шли за днями, и девушку терзали противоречивые чувства к ее товарищу по странствиям. Она была благодарна Тао Цяню за защиту и всевозможные проявления заботы: друг следил, чтобы она хорошо питалась, укрывал по ночам, пичкал травками и втыкал иголки, что, по его словам, укрепляло ци, но, с другой стороны, Элизу раздражало его спокойствие, которое она принимала за нехватку отваги. Эта безмятежность на лице, эта вечная готовность к улыбке по временам притягивали ее, а по временам сердили. Девушка не понимала его абсолютного равнодушия к поиску богатства, притом что все вокруг, в первую очередь его земляки, ни о чем другом не могли и думать.

– Но ведь и тебя не интересует золото, – отвечал он, когда Элиза набрасывалась с упреками.

– Я приехала за другим! А ты здесь зачем?

– Я ведь был моряком. Я не собирался оставаться, пока ты не попросила.

– Ты не моряк – ты врач.

– Здесь я могу снова стать врачом, по крайней мере на некоторое время. И ты была права: здесь многому можно научиться.

Именно этим Тао Цянь и занимался. Он вступил в сношения с аборигенами, чтобы разузнать о медицине их шаманов. Местные индейцы бродили жалкими горстками, одевались в грязные шкуры койотов и доставшиеся от европейцев обноски; золотая лихорадка лишила их всего. Они перебирались с места на место вместе с усталыми женщинами и голодными детьми, пытались мыть золото с помощью легких ивовых корзин, но, как только индейцы находили хороший участок, их выпроваживали силой оружия. Когда индейцев оставляли в покое, они строили себе деревушку с домами и шалашами и обитали там, пока их снова не изгоняли. Местные сдружились с Тао Цянем и принимали у себя с почетом, потому что для них он был medicine man[27], мудрый человек, и они хотели перенять его познания. Элиза и Тао Цянь садились в общий круг, посередине в ямке лежали горячие камни и варилась желудевая каша или жарились лесные семена и кузнечики – вот это блюдо пришлось Элизе по вкусу. А потом они вместе курили и беседовали на смеси английского, языка жестов и тех немногих слов из языка хозяев, которые выучили гости. В те дни бесследно исчезли несколько старателей-янки, и, хотя тел так и не нашли, жители Сакраменто обвинили индейцев в убийстве, в наказание ворвались в одну из деревень, взяли в плен сорок женщин и детей, а семерых мужчин повесили для устрашения.

– Если они так обходятся с индейцами, хозяевами здешних земель, то уж с китайцами они обойдутся еще более жестоко, – всполошилась Элиза, узнав о происшедшем. – Ты должен сделаться невидимым, как я.

Но у Тао Цяня не было времени учиться невидимости – он был занят изучением растений. Китаец надолго уходил в лес и там бродил, собирая образцы и сравнивая их с теми, что используются в Китае. Он брал внаем двух лошадей или проходил многие мили пешком под палящим солнцем, прихватив с собой Элизу в качестве переводчицы, чтобы добраться до ранчо мексиканцев, которые столетиями населяли эти края и знали калифорнийскую природу. Мексика совсем недавно проиграла войну Соединенным Штатам, и теперь большие ранчо, на которых прежде трудились сотни пеонов-общинников, быстро приходили в упадок. Договоры между двумя странами соблюдались только на бумаге. Поначалу мексиканцы, знавшие толк в горном деле, обучали новичков добывать золото, но с каждым днем все больше чужаков наводняло территорию, которую мексиканцы считали своей. Гринго относились к ним с презрением, как и к представителям всех других рас. Тех, кто говорил по-испански, всячески притесняли в правах, им запрещали искать золото, потому что они не были гражданами Соединенных Штатов, но при этом австралийским каторжникам и европейским авантюристам никаких препятствий не чинили. Тысячи оставшихся без работы пеонов пытали счастья в старательском деле, но, когда преследование гринго становилось нестерпимым, мексиканцы уходили на север или становились разбойниками. Элизе нравилось навещать до сих пор не покинутые деревенские дома, здесь она наслаждалась женским обществом – это было редкое удовольствие, ненадолго возвращавшее ее к спокойным счастливым временам на кухне у няни Фресии. Только с этими людьми Элиза могла на время сбросить с себя бремя принудительного молчания и поговорить на своем языке. Сильные и радушные матери семейств, которые наравне с мужчинами трудились на самых тяжелых работах и рано старели от усталости и нужды, всегда умилялись этому китайскому мальчику, такому хрупкому на вид, и удивлялись, что он умеет говорить по-испански не хуже их самих. Женщины с удовольствием делились секретами природы, которые веками применяли для целения болезней, а заодно и рецептами своих замечательных блюд: Элиза записывала их в тетради, твердо зная, что рано или поздно они ей пригодятся. Тем временем чжунъи заказал в Сан-Франциско западные лекарства, которыми Эбенизер Хоббс обучил его пользоваться в Гонконге. А еще китаец расчистил участок земли возле хижины, огородил для защиты от оленей и высадил основные растения, потребные для его ремесла.

– О господи, Тао! Ты что, собрался оставаться здесь, пока не зазеленеют эти чахлые травинки? – кричала Элиза, в отчаянии глядя на тонкие стебельки и пожелтевшие листья; ответом ей был неопределенный взмах руки.

Элиза чувствовала, что каждый уходящий день все больше отдаляет ее от цели, что Хоакин Андьета все глубже погружается в этот неведомый край, – может быть, он направился в горы, а она теряет время в Сакраменто, выдавая себя за придурочного братца китайского лекаря. Она награждала Тао Цяня самыми неприглядными эпитетами, но из осторожности делала это по-испански – наверняка и Тао Цянь имел в виду то же самое, когда обращался к ней по-кантонски. Вместе они разработали идеальную систему жестов для общения в присутствии других людей; они так много делали вдвоем, что стали похожи друг на друга и никто не сомневался в их родстве. В свободное от пациентов время Тао Цянь и Элиза обходили порт и магазины, заводя новых друзей и расспрашивая о Хоакине Андьете. Элиза готовила на двоих, и вскоре Тао Цянь привык к ее блюдам, хотя иногда сбегал в китайские харчевни, где мог наесться до отвала за пару долларов – цена пустяковая, если учесть, что луковица в Сакраменто стоила доллар. На людях Элиза и Тао Цянь общались жестами, а наедине – по-английски. Несмотря на привычную брань на двух языках, большую часть времени они работали бок о бок, как добрые товарищи, и всегда находили поводы для веселья. Тао Цянь недоумевал, откуда у них с Элизой похожее чувство юмора и почему им не мешают ни языковые трудности, ни культурные различия. Вообще-то, именно эти различия и смешили китайца: он не мог поверить, что столь ужасные вещи произносит и совершает женщина. Тао Цянь смотрел на нее с любопытством и невыразимой нежностью, от восхищения у него часто не хватало слов, он считал Элизу отважной, как воин, но, когда подмечал ее слабость, Элиза была для Тао Цяня как маленькая девочка, а себя он ощущал ее защитником. Хотя чилийка немного набрала в весе и цвет ее кожи становился все здоровее, она до сих пор была слаба, чжунъи это чувствовал. Уже на заходе солнца девушка начинала клевать носом, укутывалась в одеяло и засыпала; Тао Цянь ложился к ней под бок. Оба настолько привыкли к этим часам близости и дыхания в унисон, что их тела сами находили положение во сне, и если один поворачивался, сразу же поворачивался и другой, так что две фигуры не разлеплялись. Иногда они запутывались, сцепившись одеялами. Если Тао Цянь просыпался первым, он наслаждался этими мгновениями, заново переживая счастливые часы, проведенные с Лин. Парень лежал неподвижно, чтобы Элиза не почувствовала его возбуждения. Он и не догадывался, что Элиза занимается тем же самым, радуясь этому мужскому присутствию, – так Элиза могла грезить о жизни, которая была бы у них с Хоакином Андьетой, если бы все сложилось удачнее. Китаец и чилийка никогда не обсуждали свои общие ночи – как будто это была параллельная жизнь, о которой они и сами ничего не знали. Как только мужчина и женщина одевались, тайная магия ночных объятий бесследно исчезала и они снова превращались в двух братьев. Иногда Тао Цянь отправлялся на таинственную ночную прогулку, а потом бесшумно возвращался. Элиза воздерживалась от расспросов, потому что запах говорил ей все: Тао Цянь был с женщиной, она даже могла распознать сладковатые духи мексиканок. В такие ночи Элиза оставалась одна, погребенная под своим одеялом, она дрожала в темноте, прислушиваясь к любому шуму, боязливо сжимала в руке нож и мысленно звала своего друга. Девушка ничем не могла себе объяснить внезапно подступающие слезы – она чувствовала себя преданной. Элиза смутно догадывалась, что мужчины, наверно, устроены иначе, чем женщины; ей же совершенно не хотелось секса. Целомудренных ночных объятий хватало, чтобы насытить ее голод по нежности и человеческому теплу, но, даже вспоминая своего былого любовника, Элиза не тосковала по ночам, проведенным в гардеробной. Она сама не знала: может быть, для нее любовь и вожделение – это одно, и когда нет первого, то, естественно, не возникает и второго; или же долгая болезнь на корабле разрушила что-то важное в ее теле. Однажды Элиза отважилась спросить, сможет ли она вообще иметь детей, ведь менструации не было уже несколько месяцев, и Тао Цянь заверил, что, как только она восстановит силы и здоровье, нормальный цикл вернется – для этого он и ставит ей свои иголки. Когда Тао Цянь тихо проскальзывал к ней под бочок после ночной вылазки, Элиза притворялась спящей, но на самом деле не спала еще несколько часов, оскорбленная запахом другой женщины между ними. С момента высадки в Сан-Франциско Элиза вернулась к молчаливой деликатности, которую воспитала в ней мисс Роза. Тао Цянь видел ее голой в течение путешествия на «Эмилии», знал ее тело изнутри и снаружи, но, подспудно понимая ее чувства, тоже воздерживался от вопросов – разве только спрашивал о здоровье. Даже втыкая свои иголки, китаец заботился о сохранении приличий. Они не раздевались друг перед другом и уважали право друг друга на уединение над отхожей ямой позади хижины, зато все прочее, от денег до одежды, у них было общее. Многие годы спустя, перечитывая в своем дневнике записи о тех временах, Элиза недоумевала, как это ни один из двоих в открытую не признал, что их определенно влечет друг к другу, почему они трогали друг друга только под покровом ночи, притворяясь спящими, а днем изображали бесчувственность? Элиза пришла к выводу, что обоим казалась невозможной любовь с представителем другой расы, оба считали, что для подобной пары в мире нет места.

– Ты думала только о своем любовнике, – объяснил Тао Цянь, чьи волосы к тому времени уже подернулись сединой.

– А ты – о Лин.

– В Китае можно иметь несколько жен, а Лин всегда отличалась терпимостью.

– А еще тебе были противны мои большие ступни, – усмехнулась она.

– Это верно, – совершенно серьезно ответил он.

В июне началось беспощадное лето, москитов стало море, змеи выползли из нор и беспрепятственно гуляли по городу, а растения Тао Цяня зеленели так же буйно, как в Китае. Орды аргонавтов прибывали все чаще, народу становилось все больше. Поскольку Сакраменто служил перевалочным пунктом на берегу, его не постигла судьба дюжин других поселений, которые как грибы вырастали возле золотоносной жилы, а потом так же стремительно вымирали, едва иссякало легкодоступное богатство. Город рос не по дням, а по часам, открывались новые магазины, а землю больше не брали даром, как было вначале: теперь участки стоили так же дорого, как и в Сан-Франциско. Образовалось нечто вроде правительства, которое регулярно заседало для решения административных вопросов. Появились спекулянты, законники, проповедники, профессиональные игроки, бандиты, серьезные мадам с веселыми девицами и прочие предвестники прогресса и цивилизации. Через город проходили сотни мужчин, окрыленные надеждой и распаленные алчностью, а другие, изможденные и больные, возвращались сюда после месяцев тяжкого труда, чтобы швырять на ветер то, что удалось добыть. День ото дня в городе становилось все больше китайцев, и вскоре появились соперничающие сообщества. Эти два тонга были закрытыми кланами, их члены по-братски помогали друг другу в тяжелой работе и повседневной жизни, но в то же время они принесли с собой коррупцию и преступность. Среди вновь прибывших отыскался еще один чжунъи, и Тао Цянь проводил с ним долгие счастливые часы, обсуждая методы лечения и цитируя Конфуция. Этот врач напомнил ему Эбенизера Хоббса: он тоже не удовлетворялся повторением традиционных практик и искал в медицине новые пути.

– Мы должны изучать искусство фаньгуй, наших умений здесь недостаточно, – говорил вновь прибывший, и Тао Цянь был полностью согласен, потому что чем больше он узнавал, тем яснее убеждался, что ничего не знает и ему не хватит жизни узнать все, чего ему недостает.

Элиза наладила торговлю пирогами, и они шли на вес золота: первыми покупателями были чилийцы, а вскоре присоединились и янки – кушанье им понравилось. Сначала в качестве начинки Элиза использовала говядину, когда ее удавалось покупать у мексиканских ранчеро, гонявших скот из Соноры[28], однако коров было мало, и девушка начала экспериментировать с оленями, зайцами, дикими гусями, черепахами, лососем и даже использовала медвежатину. Благодарные едоки все поглощали с удовольствием, иначе им приходилось довольствоваться консервированной фасолью с засоленной свининой, которые составляли неизменный рацион старателей. Здесь ни у кого не было времени, чтобы охотиться, рыбачить и готовить, фрукты и овощи было не достать, а молоко оставалось роскошью почище шампанского, зато не было недостатка в муке, сале и сахаре, а еще были орехи, шоколад, кое-что из специй, сушеные персики и сливы. Лепешки и печенье Элизы пользовались не меньшим успехом, чем пироги; вспомнив о няне Фресии, девушка соорудила глиняную печь и начала выпекать хлеб. Если удавалось раздобыть яйца и топленое сало, Элиза вывешивала объявление о завтраке, и тогда мужчины выстраивались в очередь, чтобы подкрепиться на солнцепеке за шатким столом перед их жилищем. Вкусная пища, приготовленная глухонемым китайцем, напоминала мужчинам о воскресных вечерах в кругу семьи, очень далеко от здешних мест. Обильный завтрак из яичницы на свином сале, свежевыпеченного хлеба и кофе с кусочком сладкого пирога обходился в три доллара. Некоторые благодарные клиенты говорили, что такого удовольствия от еды они не получали уже многие месяцы, и, растроганные до глубины души, опускали еще один доллар в коробку для чаевых. В середине лета Элиза предъявила Тао Цяню свои накопления.

– На это мы сможем купить лошадей и отправиться в путь, – объявила повариха.

– Куда?

– Искать Хоакина.

– Меня он не интересует. Я остаюсь.

– Ты не хочешь посмотреть эту страну? Здесь можно многое увидеть и узнать, Тао. Пока я ищу Хоакина, ты мог бы увеличить свою баснословную мудрость.

– У меня растения в огороде, и мне не нравится мотаться туда-сюда.

– Ладно. А я ухожу.

– В одиночку ты далеко не уедешь.

– Посмотрим.

В ту ночь они улеглись по разным углам хижины, не сказав друг другу ни слова. Рано утром Элиза отправилась закупать все необходимое для путешествия, что, учитывая ее положение глухонемого китайца, было делом непростым, однако к четырем она вернулась с мексиканским жеребцом – некрасивым и облезлым, зато сильным. Еще Элиза приобрела сапоги, две рубашки, плотные штаны, кожаные перчатки, шляпу с широкими полями, две сумки с сухими продуктами, жестяную тарелку, кружку и ложку, хороший стальной нож, флягу для воды, пистолет и ружье, которые она не умела заряжать, не говоря уже о стрельбе. Остаток вечера упрямица провела, укладывая пожитки, зашивая драгоценности и оставшиеся деньги в хлопковый пояс – им же девушка пользовалась, чтобы бинтовать грудь, под ним почти всегда носила и связку любовных писем. Подумав, Элиза все-таки решилась оставить в хижине чемодан с платьями, нижними юбками и туфлями, которые хранила до сих пор. Свое кастильское покрывало Элиза приспособила под седло – такое она не раз видела в Чили; потом девушка сняла одежду Тао Цяня, которую носила много месяцев, и примерила обновки. Наточила нож на кожаном ремне и обрезала волосы на уровне затылка. Длинная черная коса мертвой змеей упала на пол. Элиза посмотрелась в осколок зеркала и осталась довольна: если перепачкать лицо и углем нарисовать брови пошире, никто не раскроет ее обман. Когда вернулся Тао Цянь, ходивший в гости к своему другу-чжунъи, он в первый момент не узнал этого вооруженного ковбоя, вломившегося к нему в дом.

– Завтра я уезжаю, Тао. Спасибо за все, ты больше чем друг, ты мой брат. Я буду сильно по тебе скучать…

Тао Цянь ничего не ответил. Когда спустилась ночь, Элиза легла спать в углу, не раздеваясь, а он уселся снаружи под летним небом считать звезды.

Тайна

В тот вечер, когда Элиза покинула Вальпараисо, спрятавшись в брюхе «Эмилии», трое Соммерсов ужинали в «Английском отеле» вместе с Паулиной, супругой Фелисиано Родригеса де Санта-Крус, и в дом на Серро-Алегре вернулись поздно. Они узнали об исчезновении воспитанницы только неделю спустя – они же думали, что Элиза гостит в имении Агустина дель Валье и няня Фресия тоже при ней.

На следующий день Джон Соммерс подписал контракт в качестве капитана «Фортуны», нового парохода Паулины. Их договор был изложен на бумаге просто и лаконично. Паулине и Джону хватило нескольких встреч, чтобы проникнуться взаимным доверием, на официальное крючкотворство не было времени. Обоим не терпелось как можно скорее отправить пароход в Калифорнию. Лихорадкой была охвачена вся страна, несмотря на призывы к благоразумию, которые печатались в газетах и звучали в апокалиптических проповедях с церковных амвонов. Капитану для набора команды хватило нескольких часов, поскольку на пристани не было отбою от желающих записаться на корабль: золотая чума всех превращала в безумцев. Многие ночевали прямо на причалах, только бы с утра не упустить место. К изумлению других моряков, не постигавших замысла Джона Соммерса, он отказался брать на борт пассажиров, так что его корабль был почти пуст. Никаких объяснений капитан не давал. Он разработал авантюрный план, который должен был помешать его матросам дезертировать в Сан-Франциско, но никому его не открывал: если бы Соммерс заговорил начистоту, к нему не записался бы ни один матрос. А еще Джон не поставил команду в известность, что перед путешествием на север их ожидает непривычный рейс на юг. Капитан намеревался рассказать об изменении маршрута уже в открытом море.

– Итак, вы уверены, что сможете управлять моим кораблем и держать в повиновении команду, – это правда, капитан? – еще раз уточнила Паулина, подписывая договор.

– Да, сеньора, ни о чем не тревожьтесь. Я готов сняться с якоря через три дня.

– Прекрасно, капитан. Вы же знаете, чего не хватает в Калифорнии? Свежих продуктов: фруктов, овощей, яиц, хороших сыров и колбас. Все это мы и будем там продавать.

– Но как? Все сгниет во время пути…

– Мы используем лед, – решительно объявила Паулина.

– Что?

– Лед. Для начала вы отправитесь за льдом. Вам известно, где расположена лагуна Сан-Рафаэль?

– Рядом с Пуэрто-Айсен.

– Я рада, что вам знакома эта местность. Мне говорили, там есть совершенно замечательный синий ледник. Я хочу, чтобы вы заполнили «Фортуну» кусками льда. Как вам такой план?

– Простите, сеньора, мне он кажется безумным.

– И это здорово. Именно поэтому никто до него и не додумался. Возьмите на борт бочки крупной соли, хороший запас мешков и запакуйте самые большие глыбы. Да, насколько я понимаю, вам нужно будет позаботиться и об одежде для экипажа, чтобы люди не замерзали. И кстати, капитан, сделайте одолжение и ни с кем не обсуждайте этот проект, чтобы у нас не похитили идею.

Джон Соммерс простился с Паулиной в задумчивости. Поначалу он решил, что дамочка не в своем уме, но чем больше размышлял, тем интереснее становилось для него предстоящее приключение. К тому же Соммерсу было нечего терять. Паулина Родригес де Санта-Крус рисковала разориться; он же получит свое жалованье, даже если лед по пути обратится в воду. А если авантюра принесет плоды, он, в соответствии с контрактом, еще и заработает солидный бонус. Через неделю, когда прогремело известие об исчезновении Элизы, Джон Соммерс уже на всех парах шел к леднику и оставался в полном неведении до самого возвращения, когда остановился в Вальпараисо, чтобы принять на борт продукты, которые Паулина подготовила, чтобы он доставил их в Сан-Франциско на ложе из доисторического льда, а ее муж и деверь собирались продать по цене, многократно превышающей стоимость. Если все пройдет как задумано, после трех-четырех рейсов «Фортуны» у сеньоры Родригес де Санта-Крус накопится такое богатство, о каком она не могла и мечтать; Паулина рассчитала и время, которое потребуется другим коммерсантам, чтобы повторить ее трюк и осложнить ее положение конкуренцией. Что же до Джона Соммерса, он тоже вез с собой товар, который намеревался продать как можно дороже: это были книги.

Когда Элиза и няня Фресия не вернулись домой в указанный день, мисс Роза отправила кучера с запиской узнать у семьи дель Валье, вернулись ли они из своего загородного поместья и всё ли в порядке у Элизы. Уже через час на пороге появилась встревоженная жена Агустина дель Валье. Она ничего не знала про Элизу. Семья никуда не уезжала из Вальпараисо, потому что ее супруга свалил приступ подагры. Элизу она не видела уже несколько месяцев. У мисс Розы достало хладнокровия притвориться: она извинилась, сославшись на собственную ошибку, Элиза гостит совсем у другой подружки, а она перепутала, она так благодарна сеньоре дель Валье, не стоило утруждаться и приезжать самой… Сеньора дель Валье, как и следовало ожидать, не поверила ни единому слову, и еще прежде, чем мисс Роза успела известить брата Джереми, побег Элизы Соммерс сделался самым лакомым блюдом для сплетников в Вальпараисо.

Остаток дня мисс Роза провела в рыданиях, а Джереми Соммерс – в раздумьях. Обыскав комнату Элизы, они обнаружили прощальное письмо; его несколько раз перечитали, пытаясь напасть на след. Обо всем следовало расспросить няню Фресию, но ее тоже нигде не могли найти; только тогда Соммерсы осознали, что эта женщина проработала на них восемнадцать лет, а они не знают ее фамилии. Никто не спрашивал Фресию, откуда она родом, есть ли у нее семья. Как и остальные слуги, она была частью размытого лимба, населенного полезными призраками.

– Джереми, Вальпараисо – это не Лондон. Они не могли уйти очень далеко. Их нужно найти.

– Ты можешь вообразить, какой скандал разразится, когда мы начнем расспрашивать друзей?

– Какое мне дело до того, что скажут люди! Важно только одно: поскорее найти Элизу, пока она не попала в неприятную историю.

– Откровенно говоря, Роза, если она вот так нас бросила после всего, что мы для нее сделали, это значит, что неприятности у нее уже начались.

– Что ты имеешь в виду? Какие еще неприятности? – всполошилась мисс Роза.

– Мужчина, Роза, мужчина. Это единственная причина, по которой девушка может совершить глупость подобных масштабов. Тебе это известно лучше других. С кем может быть Элиза?

– Не имею представления.

Но мисс Роза имела очень четкое представление. Она знала, кто в ответе за это невообразимое происшествие: этот похоронного вида юнец, что несколько месяцев назад доставил в их дом товары, этот служащий Джереми. Имени Роза не знала, но намеревалась узнать. И все-таки она ничего не сказала брату, потому что решила, что и сейчас не поздно спасти девушку от ловушек несчастной любви. Роза с четкостью бухгалтера могла восстановить каждую подробность своих собственных приключений с венским тенором, она до сих пор всей кожей ощущала тогдашнюю бурю страстей. Определенно, Роза больше его не любила, она вырвала Карла Бретцнера из своей души уже тысячу лет назад, но достаточно было прошептать его имя – и в ее груди раздавались оглушительные удары колокола. Карл Бретцнер был ключом к ее прошлому и к ее личности, быстротечная связь с ним определила ее судьбу и сформировала облик женщины, в которую она обратилась. Роза подумала, что, доведись ей снова влюбиться как тогда, она бы сделала то же самое, даже зная наперед, как эта страсть перевернула ее жизнь. Быть может, Элиза удостоится лучшей судьбы и обретет полноценную любовь; быть может, в ее случае возлюбленный свободен, у него нет детей и обманутой жены. Роза должна отыскать девушку, посмотреть в глаза проклятому соблазнителю, заставить их пожениться, а затем, уже в завершенном виде, представить всю историю Джереми, который в конце концов будет вынужден согласиться. Это будет непросто, учитывая непреклонность брата в вопросах чести, но если когда-то он простил ее, значит сможет простить и Элизу. Убедить Джереми – вот ее задача. Она не для того столько лет исполняла роль матери, чтобы сидеть сложа руки теперь, когда ее единственная дочь совершила ошибку, решила мисс Роза.

В то время как Джереми Соммерс окружил себя неприступным благородным молчанием, которое все-таки не спасло его от разнузданных шуточек, мисс Роза принялась действовать. Через несколько дней она уже выяснила имя Хоакина Андьеты и, к своему ужасу, узнала, что этот человек скрывается от правосудия. Его обвиняли в мошенничестве со счетами Британской компании по импорту и экспорту и в краже товаров. Роза поняла, что положение гораздо серьезнее, чем ей казалось: Джереми никогда не примет такого субъекта в лоно семьи. И хуже того, как только брату представится случай поквитаться со своим бывшим служащим, он упрячет злодея за решетку, даже если к этому времени Андьета будет мужем Элизы. Если только она, Роза, не сумеет повлиять на Джереми, чтобы тот снял все обвинения с этого паршивца и очистил его имя ко всеобщему благу. Мисс Роза скрежетала зубами от ярости. Для начала ей нужно отыскать любовников, а уж потом она разберется со всем прочим. Осмотрительная Роза ни словом не обмолвилась о своем открытии и до конца недели продолжала разнюхивать тут и там, пока наконец в магазине «Сантос Торнеро» ей не назвали имя матери Хоакина Андьеты. Раздобыть ее адрес оказалось просто: мисс Роза задавала вопросы в церквях, справедливо полагая, что католические священники ведут учет своим прихожанам.

В пятницу в полдень Роза явилась к этой женщине. Она заранее распалила себя праведным гневом и собиралась высказать матери Андьеты всю правду в глаза, но ее решимость таяла, пока Роза петляла по улочкам квартала, где никогда не бывала прежде. Роза устыдилась выбранного для визита платья, своей чересчур яркой шляпки и своих белых туфель: она понимала, что выглядит смешно. В дверь она постучала, борясь с чувством стыда, и оно обратилось в откровенную жалость, когда Роза своими глазами увидела мать Андьеты. Она не могла себе представить, что можно до такой степени опуститься. Перед Розой стояло совершенно бесцветное существо с лихорадочным взглядом и грустным лицом. Она выглядела как старуха, однако, вглядевшись пристальнее, Роза поняла, что эта женщина еще достаточно молода и когда-то была красива, но теперь определенно больна. Мать Андьеты ничуть не удивилась – она привыкла к визитам богатых дам, которые приносят заказы на шитье и вышивку. Дамы ведь обсуждают портних между собой; ничего тут нет странного, если в дверь к ней постучалась незнакомая сеньора. На сей раз пришла иностранка, это было очевидно по бледно-желтому цвету платья, ведь ни одна чилийка не осмеливалась одеваться подобным образом. Женщина поздоровалась без улыбки и пригласила гостью в дом:

– Пожалуйста, сеньора, присаживайтесь. Чем могу служить?

Мисс Роза села на краешек стула; она не могла вымолвить ни слова. Все, что она напридумывала, исчезло в порыве глубокого сострадания к этой женщине, к Элизе и к самой себе, слезы полились рекой, омывая ее лицо и душу. Мать Хоакина Андьеты смущенно взяла ее ладонь в свои руки:

– Что с вами, сеньора? Я могу вам помочь?

И тогда мисс Роза, еле сдерживая рыдания, на своем неуклюжем испанском с английским акцентом рассказала, что ее единственная дочь пропала больше недели назад, что она влюблена в Хоакина, они познакомились за несколько месяцев до этого и с тех пор девушка совершенно переменилась, бродила по дому, сгорая от любви, – это было очевидно всем и каждому, кроме самой мисс Розы, такой эгоистичной и рассеянной, она не почувствовала опасность вовремя, а теперь уже поздно, потому что оба они сбежали, Элиза разрушила свою жизнь так же, как и мисс Роза когда-то разрушила свою. Мысли Розы цеплялись одна за другую, и она, не в силах остановиться, поведала этой незнакомой женщине то, чего не рассказывала никому: она говорила о Карле Бретцнере, и об их бессчастной страсти, и о двадцати годах, проведенных ею потом, с заснувшим сердцем и пустым чревом. Роза навзрыд оплакивала потери, о которых молчала всю жизнь, обиды, которые скрывала под хорошими манерами, тайны, которые тащила за собой как кандалы, чтобы сохранить видимость приличий, и свою искрометную молодость, загубленную по одной простой причине: она родилась на свет женщиной. А когда от рыданий у нее наконец пересохло в горле, Роза замерла на краешке стула, не понимая, что с ней произошло и откуда взялось это прозрачное облегчение, завладевшее ее существом.

– Выпейте чаю, – произнесла мать Хоакина после очень долгого молчания. И вложила в руку гостье щербатую чашку.

– Пожалуйста, умоляю, скажите мне: Элиза и ваш сын – они любовники? Я ведь не сошла с ума, правда? – пробормотала мисс Роза.

– Вполне возможно, сеньора. Хоакин тоже ходил сам не свой, но так и не назвал мне имени девушки.

– Помогите мне, я должна найти Элизу…

– Заверяю вас, они сейчас не вместе.

– Откуда вам известно?

– Вы же сами сказали, что девочка пропала только неделю назад? Мой сын уехал в декабре.

– Уехал, вы говорите? Но куда?

– Я не знаю.

– Я вас понимаю, сеньора. На вашем месте я бы тоже постаралась его защитить. Мне известно, у вашего сына проблемы с законом. Даю вам слово чести, я ему помогу, мой брат – управляющий в Британской компании, он сделает все, о чем я попрошу. Я никому не скажу, где ваш сын, я только хочу поговорить с Элизой.

– Ваша дочь и Хоакин – не вместе, уж поверьте.

– Я знаю, что Элиза последовала за ним.

– Сеньора, она не могла последовать за ним. Мой сын уехал в Калифорнию.

В день, когда капитан Джон Соммерс вернулся в Вальпараисо с грузом синего льда, брат и сестра, как и всегда, дожидались его на причале, но Джону хватило одного взгляда на их лица, чтобы понять: что-то стряслось. Роза осунулась и подурнела; обняв брата, она сразу же расплакалась.

– Элиза пропала, – произнес Джереми с яростью; каждое слово давалось ему с трудом.

Как только Роза и Джон остались наедине, сестра пересказала ему все, что узнала от матери Хоакина Андьеты. В эти нескончаемые дни, дожидаясь возвращения своего любимого брата и пытаясь связать концы с концами, женщина пришла к заключению, что Элиза последовала за своим возлюбленным в Калифорнию, потому что и сама поступила бы точно так же. Джон Соммерс посвятил следующий день расспросам в порту и выяснил, что Элиза не покупала билет на корабль, ее имя не значится ни в одном списке пассажиров, зато некий Хоакин Андьета был отмечен как уехавший в декабре. Джон предположил, что девушка, чтобы замести следы, могла записаться под чужим именем, и повел поиски по второму кругу, выспрашивая подробности, но никто не вспомнил пассажирку по его описанию. Юная девица, почти девочка, путешествующая в одиночку или только в сопровождении индианки, обязательно обратила бы на себя внимание, заверяли портовые служащие; к тому же в Сан-Франциско отправлялось очень мало женщин: в основном это были девицы легкого поведения и только иногда – жена какого-нибудь капитана или коммерсанта.

– Она не могла сесть на корабль и не оставить следов, Роза. – Вот к какому выводу пришел капитан, внимательно изучив результаты своих изысканий.

– А что Андьета?

– Его мать не соврала. Такое имя есть в списке.

– Он присвоил себе товары Британской компании. Я уверена, он это сделал только потому, что не мог оплатить свой проезд иным способом. Джереми и не подозревает, что вор, которого он ищет, – это любовник Элизы, и, надеюсь, он не узнает об этом никогда.

– Роза, ты не устала от всех этих тайн?

– А что мне, по-твоему, делать? Вся моя жизнь состоит из притворства, а не из правды. Джереми – он ведь как камень, ты его знаешь не хуже, чем я. И что же нам делать с девочкой?

– Завтра я отплываю в Калифорнию, корабль уже загружен. Если там так мало женщин, как об этом рассказывают, найти Элизу не составит труда.

– Этого недостаточно, Джон!

– У тебя есть идея получше?

В тот вечер за ужином мисс Роза снова повторила, что нужно сделать все возможное, чтобы отыскать Элизу. Джереми подчеркнуто держался в стороне от лихорадочной деятельности Розы, не давал советов и не выражал никаких чувств, помимо раздражения оттого, что стал достоянием городских сплетен; теперь он возразил, что Элиза не стоит такой суеты.

– Ваш истерический настрой сильно действует на нервы. Предлагаю всем успокоиться. Зачем вы ее разыскиваете? Даже если вы ее найдете, она больше не переступит порог этого дома, – объявил Джереми Соммерс.

– Элиза для тебя ничего не значит? – упрекнула Роза.

– Дело не в этом. Девочка совершила непростительную ошибку и должна расплатиться.

– Так же, как уже двадцать лет расплачиваюсь я?

Столовая погрузилась в ледяное молчание. В семье никогда напрямую не заговаривали о прошлом, и Джереми даже не знал, известно ли Джону о романе между сестрой и венским тенором, – сам он точно ни о чем таком не рассказывал.

– Какая еще расплата, Роза? Тебя простили, и ты осталась в лоне семьи. Тебе не за что меня упрекать.

– Так почему ты был столь великодушен со мной, но не хочешь по-доброму отнестись к Элизе?

– Потому что ты моя сестра и мой долг тебя защищать.

– Элиза мне как дочь, Джереми!

– Но она не твоя дочь. Мы не имеем перед ней никаких обязательств, она не входит в нашу семью.

– А вот и входит! – крикнула мисс Роза.

– Ну хватит! – рявкнул капитан и ударил кулаком по столу так, что зазвенела посуда.

– Она член нашей семьи, Джереми. Элиза – она наша, – повторила Роза, уже плача, закрыв лицо руками. – Элиза – дочка Джона…

И тогда Джереми узнал от сестры и брата тайну, которую эти двое хранили шестнадцать лет. Этот немногословный мужчина, такой сдержанный, что казалось, ему в принципе чужды человеческие эмоции, впервые в жизни вышел из себя, и все, о чем его идеальное британское хладнокровие молчало в течение сорока шести лет, выплеснулось наружу вместе с потоком упреков, ярости и унижения, потому что, боже мой, каким же дураком я был – жил, ничего не подозревая, под одной крышей с гнездилищем лжи, в уверенности, что мои сестра и брат – достойные люди и между нами царит доверие, а на самом деле все это было продуманной брехней, привычной фальшью, и кто знает, сколько еще всего вы постоянно от меня скрывали, но вот это уже за гранью, почему, черт возьми, вы ничего мне не сказали, что я такого сделал, чтобы со мной обходились как с чудовищем, чем я заслужил ваши махинации, как вы могли пользоваться моей щедростью и в то же время меня презирать, потому что никак иначе, кроме как презрением, и не назовешь этот ваш постоянный обман и тайный уговор со мной не считаться, я нужен вам только для оплаты счетов, всю жизнь было одно и то же, вы с самого детства привыкли хихикать у меня за спиной…

Роза и Джон онемели, не зная, как оправдаться; они просто пережидали бурю, и, когда Джереми выплеснул все до капли, в столовой надолго воцарилась тишина. Все трое разом обессилели. Впервые в жизни они предстали друг перед другом без масок учтивости и хороших манер. Казалось, будто безвозвратно сломалось что-то главное – то, что поддерживало в хрупком равновесии этот столик на трех ножках; и все-таки по мере того, как Джереми восстанавливал дыхание, лицо его приобретало прежнюю невозмутимость и хладнокровие, он поправил упавшую на лоб прядку и съехавший на сторону галстук. И тогда мисс Роза встала, подошла сзади к сидящему на стуле брату и положила руку ему на плечо – это было единственное проявление близости, которое она осмелилась себе позволить, а сердце ее в это время разрывалось от нежности к ее одинокому брату, к этому молчаливому меланхоличному мужчине, заменившему ей отца, а ей даже никогда не приходило в голову заглянуть ему в глаза. Роза поняла, что на самом деле ничего не знает об этом человеке и что никогда в жизни к нему не прикасалась.

Шестнадцать лет назад, утром 15 марта 1832 года няня Фресия вышла в сад и наткнулась на обыкновенную коробку из-под марсельского мыла, прикрытую газетным листом. Индианке стало интересно, она подошла посмотреть, подняла газету и увидела новорожденного младенца. Няня Фресия завопила, бросилась в дом, а в следующее мгновение над ребеночком уже склонилась мисс Роза. Ей едва исполнилось двадцать лет, она была свежа и прекрасна, как персик, ветер обдувал ее платье цвета топаза и распущенные волосы – именно такой ее запомнила (или вообразила) Элиза. Женщины вдвоем подняли коробку и перенесли в комнату для рукоделия; там они выкинули газету и достали девочку, небрежно завернутую в шерстяной жилет. Они заключили, что малышка пробыла на улице недолго: несмотря на утренний бриз, тельце было теплое, и девочка преспокойно спала. Мисс Роза велела индианке принести чистое одеяло, простыни и ножницы – они будут делать пеленки. Когда няня Фресия вернулась, жилет куда-то исчез, а голая девочка вопила на руках у мисс Розы.

– Я сразу же узнала этот жилет. Я сама год назад скроила его для Джона. Я его спрятала, потому что ты бы тоже его узнал, – объясняла Роза брату.

– Кто ее мать, Джон? – спросил Джереми.

– Я не помню, как ее звали…

– Ты не знаешь даже имени! Да сколько же ублюдков ты наплодил по свету?

– Это была портовая девчонка, молоденькая чилийка, я помню, она была очень хороша собой. Я больше ее никогда не видел и даже не знал, что она забеременела. Когда Роза два года спустя предъявила мне жилет, я вспомнил, что сам надел его на свою подружку, потому что на берегу было холодно, а потом забыл попросить обратно. Джереми, ты должен понять – такова жизнь моряка. Я не чудовище…

– Ты был пьян.

– Допускаю. Когда я понял, что Элиза – моя дочь, я пробовал отыскать мать, но она пропала. Может быть, она умерла, я не знаю.

– По какой-то причине эта женщина решила, что мы должны воспитывать ее дочь, и я никогда об этом не сожалела, Джереми. Мы дали Элизе нежность, хорошую жизнь и воспитание. Возможно, мать не могла ей дать ничего, поэтому и завернула девочку в жилет – чтобы мы поняли, кто ее отец, – добавила мисс Роза.

– И это все? Засаленный жилет? Это вообще не доказательство! Кто угодно мог быть ее отцом. Эта женщина проявила большую хитрость, избавляясь от ребенка.

– Джереми, именно таких слов я и боялась. Вот почему я ничего тебе не сказала, – ответила мисс Роза.

Через три недели после расставания с Тао Цянем Элиза в компании еще пятерых старателей мыла золото на берегу Американ-Ривер. Свое путешествие она проделала не в одиночку. Выехав из Сакраменто, Элиза сразу же присоединилась к группе чилийцев, которые тоже ехали на прииски. Они купили себе лошадей и мулов, но совершенно не разбирались в верховой езде, и мексиканцы с ранчо легко скрыли от покупателей их истинный возраст и дефекты. Товар оказался совсем никудышный: животным закрасили проплешины и одурманили для бодрости, но через несколько часов они растеряли всю прыть, хромали и еле переставляли ноги. Каждый всадник вез с собой инструменты, оружие и жестяную посуду, и теперь печальный караван плелся вперед под надсадный металлический лязг. По дороге чилийцы избавлялись от своего груза, скидывая громоздкие вещи рядом с крестами, которые отмечали покойников, павших на этом пути. Элиза выбрала для себя имя Элиас Андьета: Элиас только что приехал из Чили, матушка велела ему отыскать брата, Хоакина Андьету, и парень готов изъездить всю Калифорнию вдоль и поперек, лишь бы выполнить свой долг.

– Да сколько тебе лет, соплячок? – спросили земляки.

– Восемнадцать.

– А выглядишь на четырнадцать. Не слишком ли ты молод, чтобы золото искать?

– Мне восемнадцать, и я ищу не золото, а своего брата Хоакина, – ответил Элиас.

Чилийцы были молоды, веселы и до сих пор не растеряли кураж, который выгнал их из дома и забросил в далекий край; впрочем, они уже начали понимать, что улицы здесь не вымощены золотыми плитами, как рассказывали им на родине. Поначалу Элиза избегала открывать лицо и ехала, надвинув шляпу на глаза, но вскоре она заметила, что эти ребята вообще мало друг на друга смотрят. Им достаточно было знать, что к каравану присоединился еще один парень, и никого не удивляли его фигура, его голос и привычки. Каждый был занят сам собой, никто не обращал внимания, что Элиас не справляет нужду вместе с ними, а когда по пути встречалось озерцо, в котором можно искупаться, он лезет в воду не раздеваясь и даже не снимая шляпы, отговариваясь тем, что так заодно и одежду простирнет. Вообще-то, о чистоте здесь никто не заботился, и через несколько дней Элиза так же выпачкалась и пропотела, как и остальные. Она открыла, что грязь всех низводит до одного и того же состояния, и ее собачий нюх едва отличает запах ее тела от запаха попутчиков. Грубая ткань штанов царапала Элизе ноги, она не имела привычки к дальним поездкам верхом и на второй день едва могла ходить из-за стертой кожи на заднице, но и остальные тоже были горожане, а потому страдали не меньше Элизы. Сухая и жаркая погода, жажда, усталость и беспрерывно осаждавшие их москиты быстро положили конец балагурству. Чилийцы ехали молча, под бряцанье поклажи, они раскаивались в своей затее, еще не приступив к работе. Несколько недель караван бродил в поисках подходящего места для добычи золота, и Элиза использовала это время, чтобы порасспрашивать о Хоакине Андьете. Ни собранные в пути образцы породы, ни маловразумительные карты не облегчали задачи, а если им случалось набрести на хорошее место для промывки золота, оно уже было занято сотнями старателей, которые пришли раньше. У каждого было право застолбить сотню квадратных футов, владение участком обозначалось ежедневной работой и оставленными инструментами в случае недолгой отлучки, но, если старатель не появлялся в течение десяти дней, другие могли занять его место и зарегистрировать участок под своим именем. Самые тяжкие преступления – вторжение на чужую территорию раньше срока и кража – карались виселицей или поркой по приговору суда первой и одновременно последней инстанции, где старатели исполняли роли судей, присяжных и палачей. Партии чилийцев встречались повсюду. Земляки опознавали друг друга по одежде и акценту, радостно обнимались, угощались мате, водкой и сушеным мясом, красочно повествовали о пережитых невзгодах и тоскливо пели родные песни под звездным небом, но на следующий день коротко прощались, не тратя время на излишнее радушие. По характерному выговору и обрывкам рассказов Элиза догадывалась, что некоторые чилийцы родом из Сантьяго: эти полуаристократы еще несколько месяцев назад щеголяли в сюртуках, лаковых туфлях, шевровых перчатках и помадили волосы, однако на приисках их было почти невозможно отличить от самой простецкой деревенщины, здесь все трудились на равных. Классовые условности и предрассудки таяли перед суровой реальностью приисков, зато межрасовая ненависть никуда не делась, стычки вспыхивали по любому поводу. Чилийцы были многочисленнее и предприимчивее других латиноамериканцев, поэтому особенно раздражали гринго. Элиза узнала, что в Сан-Франциско ватага пьяных австралийцев напала на Чилесито – случилось настоящее сражение. На приисках хозяйничали несколько чилийских компаний: они завозили сюда крестьян – батраков, которые из поколения в поколение жили под феодальным гнетом; здесь они работали за мизерную оплату и не удивлялись, что золото принадлежит не тому, кто его нашел, а хозяину. С точки зрения янки, это было самое обычное рабство. Американские законы поддерживали индивидуальное предпринимательство: размеры участков соответствовали возможностям одного человека, который на нем работал. Чилийские компании обходили этот закон, записывая за каждым пеоном отдельный участок, и таким образом забирали себе обширные территории.

Белые старатели разных национальностей носили фланелевые рубашки, штаны заправляли в сапоги и имели пару револьверов на поясе; китайцы были в стеганых куртках и широких штанах; индейцы расхаживали в рваных военных мундирах и с голым задом; мексиканцы – в белых хлопчатых одеждах и гигантских сомбреро; золотоискателей из Южной Америки можно было узнать по коротким пончо и широким кожаным поясам – в них они носили ножи, табак, порох и деньги; дикари с Сандвичевых островов[29] были босы, а пояса носили из яркого шелка; все эти люди жили в мешанине цветов, культур, религий и языков, одержимые одной общей страстью. И каждого встречного Элиза спрашивала о Хоакине Андьете и просила рассказать всем знакомым, что Хоакина ищет его брат Элиас. Погружаясь все глубже в этот край, Элиза осознавала, насколько он огромен и как же трудно будет отыскать возлюбленного среди пятидесяти тысяч иностранцев, кочующих с места на место.

Партия изможденных чилийцев решила, что пора где-то остановиться. Они пришли в долину Американ-Ривер под палящим зноем; у них остались только два мула и конь Элизы – остальные животные пали по дороге. Земля была сухая и растрескавшаяся, на берегу росли только сосны и дубы, но чистая бурная река крутыми порогами спускалась с гор, острым ножом перерезая долину. По обоим берегам выстроились бесконечные ряды мужчин с лопатами: они ссыпали землю в ведра, а потом просеивали через устройство, похожее на детскую колыбель. Солнце палило старателям голову, ноги стыли в ледяной воде, одежда промокала; эти люди спали на голой земле, не выпуская из рук оружия, ели черствый хлеб и солонину, пили воду, взбаламученную сотнями копателей вверх по течению, и такой низкопробный алкоголь, что у одних не выдерживала печень, а другие сходили с ума. В первые же дни на глазах у Элизы погибли двое мужчин – они корчились от боли и исходили пенистым холерным потом; девушка возблагодарила мудрость Тао Цяня, который не позволял ей пить некипяченую воду. Как бы ни донимала жажда, Элиза всегда дожидалась вечера и общего привала, чтобы заварить себе чай или мате. Время от времени раздавались ликующие возгласы – кому-то посчастливилось найти самородок, – но большинству приходилось довольствоваться несколькими граммами драгоценного металла после отработки тонн бесполезной земли. Считаные месяцы назад в прозрачной воде можно было разглядеть крупицы золота, но теперь человеческая жадность взбаламутила природу, ландшафт переменился из-за гигантских ям и холмов из земли и булыжников, реки и ручейки текли по новым руслам, вода заполняла бессчетные лужицы, на месте леса лежали голые стволы. Чтобы добраться до золота, требовались титанические усилия.

Элиза не собиралась здесь оставаться, но она была измотана и не нашла в себе сил продолжать странствие в одиночку. Ее товарищи заняли место в конце линии старателей, довольно далеко от маленького поселка, который вырос на прииске, – там размещалась таверна и лавка для покупки самого необходимого. Соседний участок занимали три орегонца – они работали и пили с нечеловеческим упорством; эти парни не стали тратить время на приветствия, но сразу заявили, что у черненьких нет никакого права ковыряться в американской земле. Один из чилийцев резко возразил, что и у них тоже нет прав, эта земля принадлежит индейцам, и перебранка уже грозила перерасти в перестрелку, но спорщиков вовремя уняли. Вдоль реки все издавало невообразимый шум: лопаты, кирки, плеск воды, скрежет камней, брань старателей, но небо было ясное, а воздух пах лавром. Полумертвые от усталости чилийцы рухнули на землю, а липовый Элиас Андьета уже разводил костер, чтобы приготовить кофе, и поил своего коня. Сжалившись над несчастными мулами, хотя это были и не ее животные, Элиза сняла с них поклажу и напоила, чтобы они хоть немного отдохнули. От усталости у Элизы мутилось в глазах, она едва справлялась с дрожью в коленях; Тао Цянь был прав, предупреждая, что ей сперва нужно восстановить силы, а уж потом кидаться в новую авантюру. Элиза думала о хижине из брезента и досок: в это время Тао Цянь, наверно, погружен в медитацию или выводит красивые письмена с помощью кисточки и китайских чернил. Элиза улыбнулась, осознав, что тоска по родным местам почему-то возвращает ее не в уютную комнату для рукоделия мисс Розы и не в теплую кухню няни Фресии. «Как же я изменилась», – вздохнула девушка, глядя на свои руки, покрытые волдырями и обожженные немилосердным солнцем.

На следующий день чилийцы отправили Андьету в магазин купить все, что необходимо для выживания на реке, а еще промывочный лоток – стало очевидно, что здешние приспосóбы гораздо эффективнее, чем их убогие поддоны. Единственная улица в поселке – если так можно было назвать это жалкое скопище домишек – представляла собой болото вперемежку с отбросами. Магазин, то есть лачуга из досок и нетесаных стволов, был центром жизни для этого сообщества одиноких мужчин. Здесь торговали всем понемножку, могли налить рюмку спиртного и нехитро накормить; по вечерам, когда старатели собирались пропустить стаканчик, скрипач услаждал слух нехитрыми мелодиями, и тогда некоторые из мужчин повязывали на пояс платок в знак того, что готовы исполнить женскую партию, а прочие по очереди приглашали их на танец. На много миль в округе не было ни единой женщины, но иногда здесь проезжал запряженный мулами фургон с проститутками. Девиц дожидались с нетерпением и платили не скупясь. Владельцем магазина оказался добродушный разговорчивый мормон, имевший трех жен в Юте, – он отпускал товары в кредит тем, кто соглашался принять его веру. Он был трезвенник и, продавая выпивку, читал нотации о вреде пьянства. На вопросы Элизы хозяин ответил, что знавал одного Хоакина с фамилией вроде как Андьета, но он давно уехал, а куда – это неизвестно. Хозяин запомнил того парня, потому что он участвовал в драке между американцами и испанцами, что-то они не поделили. Может быть, чилийцами? Возможно – хозяин только знал наверняка, что те ребята говорили по-испански, это могли быть и мексиканцы, ведь для него все черненькие на одно лицо.

– И чем все кончилось?

– Участок остался за американцами, а этим пришлось уехать. Чем еще могло кончиться такое дело? Хоакин и еще один парень задержались у меня дня на два – на три. Я кинул вон там в углу одеяла и разрешил им валяться, пока они чуток не пришли в себя, ведь их здорово отделали. Неплохие были ребята. Я помню твоего братца, он черноволосый, с большими глазами, такой красавчик.

– Это он, – сказала Элиза, и сердце ее пустилось в галоп.

Часть третья (1850–1853)

Эльдорадо

Медведя тащили вчетвером, двое мужчин с каждой стороны тянули за толстые веревки посреди возбужденной толпы. Зверя проволокли к центру арены, приковали к столбу двадцатифутовой цепью, а потом еще пятнадцать минут развязывали; медведь был злой как черт и пытался оцарапать или укусить своих мучителей. Он был темно-бурого цвета, кривой на один глаз, весил более шестисот килограммов, хребтина была в проплешинах и шрамах прежних битв, но это был еще молодой боец. Изо рта с желтыми зубами клочьями свисала пена. Медведь поднялся на задние лапы и размахивал передними, силясь дотянуться до людей своими доисторическими когтями; он озирал толпу здоровым глазом и бешено рвался с цепи.

Городок возник несколько месяцев назад на пустом месте – он был построен бродягами и рассчитан на краткий срок. За неимением арены для боя быков, привычной для каждого мексиканского города в Калифорнии, здесь расчистили большое круглое пятно, огородили досками и добавили деревянные помосты для публики; это место использовали для укрощения лошадей и как загон для мулов. В тот ноябрьский вечер стальное небо грозило пролиться дождем, но было нехолодно, земля оставалась сухой. Сотни зрителей, собравшиеся за ограждением, встречали каждый рык медведя издевательским хором. Единственными женщинами были шесть молодых мексиканок в белых вышитых платьях и с неизменными тонкими сигарами в зубах – они привлекали не меньше внимания, чем медведь, мужчины и им кричали «оле-оле!», а бутылки с выпивкой и ставки в виде мешочков с золотом безостановочно переходили из рук в руки. Ставки принимали щеголи в городских костюмах, ярких жилетах, широких галстуках и цилиндрах, их легко было опознать среди скопища оборванных старателей. Три скрипача наигрывали любимые в народе мелодии, а когда дело дошло до «Сюзанны», гимна старателей, двое шутов – бородатые, но в женских нарядах – выскочили на арену и прошлись по кругу под сальные шуточки и аплодисменты, задирая юбки и демонстрируя волосатые ноги в панталонах с оборками. Публика наградила их щедрым дождем монет, бурной овацией и хохотом. Когда шуты убежали с арены, торжественный сигнал горна и барабанная дробь возвестили о начале схватки, а наэлектризованная толпа ответила ревом.

Стоя в самой гуще, Элиза наблюдала за зрелищем с восхищением и ужасом. Она поставила все свои невеликие сбережения, надеясь удвоить их за несколько минут. По третьему сигналу горна подняли деревянную дверцу и на арену с фырканьем вышел молодой бык, черный и блестящий. На секунду зачарованные трибуны затихли, а потом быка встретили многоголосым «оле!». Животное в растерянности остановилось: высоко поднятая голова с неподрезанными рогами, глаза внимательно изучают пространство, передние копыта бьют по земле, – а потом раздался рев медведя. Противник первым заметил приближение быка и быстро принялся рыть песок возле столба, вот он залез в эту яму и распластался как мог. Под завывание публики бык склонил голову, напружинил мускулы и рванулся вперед, вздымая тучи песка, ослепнув от ярости, тяжело дыша, пуская пар из ноздрей и слюну изо рта. Медведь ждал его в укрытии. Удар рогом пришелся в хребет, на толстой коже открылась кровавая борозда, но медведь не сдвинулся с места ни на дюйм. После первой неудачи бык обежал арену по кругу, толпа распаляла его бранью, и вот он снова бросился в атаку, стараясь поднять медведя на рога, но тот вжался в песок и молча принял новые удары на хребет, а потом, улучив момент, ловко махнул лапой и острыми когтями распорол быку нос. Хлынула кровь, бык обезумел от боли и уже ничего не видел, он наносил удары рогами вслепую, раз за разом терзая медвежью тушу и безуспешно пытаясь выкурить противника из ямы. А потом медведь неожиданно встал в полный рост, поймал быка за шею, сомкнул ужасные объятья и укусил за загривок. В течение долгих минут животные вдвоем танцевали по кругу, насколько хватало цепи, кровь заливала песок, а зрители на трибунах ревели и улюлюкали. Наконец быку удалось высвободиться, он, качаясь на ослабевших ногах, отошел на несколько шагов, блестящий обсидиан его шкуры все больше краснел, а потом колени подогнулись, и бык рухнул навзничь. И тогда неистовый гул трибун возвестил о победе медведя. В круг въехали два всадника, побежденному выстрелили из ружья в глаз, связали задние ноги и выволокли с арены. Элиза с отвращением проталкивалась сквозь толпу. Она потеряла свои последние сорок долларов.

За лето и осень 1849 года Элиза проехала с юга на север по Материнской жиле, от Марипосы до Даунивилла, а потом обратно, двигаясь по все более размытому следу Хоакина Андьеты: по обрывистым холмам, от речных долин до предгорий Сьерра-Невады. Вначале, когда она спрашивала о Хоакине Андьете, мало кто вспоминал человека с таким именем, но к концу года его фигура стала приобретать зримые очертания, и это придавало девушке силы для дальнейших поисков. По Калифорнии уже пронеслась молва, что Хоакина ищет его брат Элиас, и в течение последних месяцев эхо порой возвращало Элизе ее собственный голос. Уже не раз бывало так, что, когда Элиза спрашивала о Хоакине Андьете и еще не успевала назвать себя, в ней сразу же признавали младшего брата Хоакина. В этом диком краю почта из Сан-Франциско шла месяцами, а газеты отставали на неделю, зато никогда не подводили новости, передаваемые из уст в уста. Да разве мог Хоакин не узнать, что его разыскивают? Поскольку братьев у него нет, парень должен был задаться вопросом, кто такой этот Элиас, а тут уже несложно догадаться о схожести имен – так рассуждала Элиза; но даже если интуиция ничего не подсказала Хоакину, оставалось еще любопытство: кто это выдает себя за его родственника? Девушка плохо спала по ночам, она терялась в догадках и терзалась навязчивыми мыслями, что молчание возлюбленного можно объяснить только его смертью или нежеланием, чтобы его находили. А если Хоакин действительно от нее скрывается, как и предполагал Тао Цянь? Элиза проводила день в седле, а ночевала где придется, на земле, с кастильским покрывалом вместо одеяла и сапогами вместо подушки, не раздеваясь. Грязь и пот перестали ее беспокоить, питалась она по мере возможности и соблюдала только два правила: кипятить воду и не смотреть в глаза гринго.

К тому времени число аргонавтов уже перевалило за сто тысяч, но люди продолжали прибывать; они рассеивались вдоль Материнской жилы, переворачивали мир вверх тормашками, сдвигали горы, меняли течение рек, превращали леса в груды щепок, а камни в пыль, перелопачивали тонны песка и рыли гигантские ямы. В тех местах, где находили золото, идиллический пейзаж, который не менялся с начала времен, превращался в кошмарный лунный ландшафт. Элиза жила на пределе усталости, зато она восстановилась после болезни и утратила страх. Менструации вернулись в самый неподходящий момент, ведь их так сложно скрывать, когда живешь среди мужчин, но девушка восприняла возвращение месячных с благодарностью – как знак, что тело ее наконец излечилось. «Твои золотые иголки пошли мне на пользу, Тао. И в будущем я надеюсь завести детей», – сообщила Элиза в письме другу, уверенная, что он без объяснений поймет, о чем речь. Элиза никогда не расставалась с оружием, хотя не умела им пользоваться и не рассчитывала оказаться в ситуации, когда придется его применять. Девушка лишь однажды выстрелила в воздух, чтобы отпугнуть молодых индейцев, которые подошли слишком близко и показались ей опасными, но если бы ей действительно пришлось вступить в перестрелку, для чилийки все кончилось бы плачевно, ведь она не смогла бы попасть и в осла с пяти метров. Элиза не упражнялась в меткости, зато достигла совершенства в своем умении становиться невидимкой. Теперь она могла заезжать в поселки, совершенно не привлекая к себе внимания, смешавшись с другими латиноамериканцами, а в такой группе парнишка с ее обычной внешностью ничем не отличался от остальных. Элиза научилась в совершенстве копировать мексиканский и перуанский акцент – так ее принимали за своего, когда девушка нуждалась в крове над головой. Свой британский английский она сменила на американский, а еще выучила несколько словечек, совершенно необходимых для первого знакомства. Элиза заметила, что, когда она говорит как гринго, к ней проявляют уважение; главное, не вдаваться в объяснения, говорить как можно меньше, ничего не просить, отрабатывать свою еду, не давать повода для ссоры и почаще доставать маленькую библию, которую она купила в Соноре. Даже самые грубые мужланы проявляли суеверное почтение к этой книжице. Американцев удивляло, что безбородый пацан с женским голосом по вечерам читает Священное Писание, однако никто не насмехался над ним в открытую, наоборот – многие вставали на его защиту и были готовы на кулаках проучить любого насмешника. Эти одинокие суровые мужчины, подобно мифическим героям Древней Греции ушедшие на поиски сокровищ, а на деле отказавшиеся от всего, кроме самых простых потребностей, зачастую больные, склонные к жестокости и пьянству, – все они в глубине души тосковали по нежности и порядку. От сентиментальных песен у них наворачивались на глаза слезы, они были готовы отдать любые деньги за кусок яблочного пирога, который мог ненадолго утишить тоску по родному дому; если из окна слышался плач ребенка, они бродили вокруг да около, чтобы потом все-таки подойти, заглянуть и смотреть на дитя молча и долго, как на чудо.

«Не бойся, Тао, я путешествую не одна, это было бы чистое безумие, – писала Элиза своему другу. – Здесь нужно двигаться большими отрядами, вместе с хорошо вооруженными бдительными товарищами, потому что в последние месяцы бандитов становится все больше. Индейцы – они скорее миролюбивы, хотя облик у них пугающий, но при встрече с беззащитным всадником могут отобрать у него самое ценное: коня, оружие и сапоги. Я обычно присоединяюсь к другим путникам: к бродячим торговцам, которые возят товары с места на место, к старателям, ищущим новые жилы, к семьям фермеров, к охотникам, коммерсантам и земельным агентам, которые уже наводняют Калифорнию, к игрокам, наемникам, адвокатам и прочей шушере – это как раз самые интересные и щедрые попутчики. Встречаются на дорогах и проповедники – они всегда молоды и похожи на просветленных безумцев. Какую же веру надо иметь, чтобы преодолеть три тысячи миль по девственным прериям ради того, чтобы сражаться с чужими грехами! Они приходят из своих городков, преисполненные силы и страсти, решительно готовые нести Слово Божие в это захолустье, их не тревожат препятствия и неудачи на пути, потому что Господь шествует с ними бок о бок. Старателей они именуют „поклонниками золотого тельца“. Тао, ты должен прочесть Библию, иначе тебе никогда не понять христиан. Этих пасторов не тревожат страдания плоти, но многие из них сдаются, пав духом, не в силах совладать со всепобеждающей мощью алчности. Отрадно видеть таких проповедников сразу по прибытии, еще исполненных наивных надежд, и печальна встреча с теми, кто уже покинут Господом и с трудом волочит ноги от одного лагеря к другому: их мучает жажда, солнце палит им голову, они проповедуют на площадях и в тавернах перед равнодушными старателями, которые слушают их, не снимая шляп, а уже пять минут спустя отправляются бражничать с девицами. Тао, я познакомилась с труппой бродячих артистов – эти бедняги останавливаются в поселках и веселят народ пантомимой, озорными песенками и незатейливыми комедиями. Я ездила с ними несколько недель и тоже поучаствовала в представлениях. Если в поселке находилось пианино, я играла, а если нет, я выступала в амплуа молодой дамы, и все поражались, как хорошо мне удаются женские роли. Мне пришлось расстаться с актерами, потому что от этой чехарды я сходила с ума: я уже не знала, кто я такая – женщина, переодетая в мужчину, мужчина, одетый женщиной, или и вовсе ошибка природы».

Элиза свела дружбу с почтальоном и по возможности путешествовала вместе с ним: он быстро ездил и был знаком со всей округой; «Если уж кто и сумеет отыскать Хоакина Андьету, так это он», – думала Элиза. Почтарь доставлял письма старателям, а возвращался в Сан-Франциско с грузом золотого песка, который сдавал в банки. Это был еще один ловкач, сумевший обогатиться на золотой лихорадке, ни дня не проработав лопатой и киркой. За доставку письма в Сан-Франциско он брал два с половиной доллара и, пользуясь тем, с каким нетерпением старатели ждали ответа из дома, не стеснялся спрашивать одну унцию золота за вручение письма лично адресату. Это было весьма выгодное предприятие, клиентов всегда хватало, на цены никто не жаловался, потому что выбора у старателей не было: они не могли бросить участок, чтобы самостоятельно забрать почту или положить добытое золото в банк, находящийся за сотню миль. А еще Элиза любила ездить вместе с Чарли, приземистым балагуром, который соперничал с мексиканцами в перевозке товаров на мулах. Хотя этот человечек не боялся даже черта, он всегда был рад компании, потому что нуждался в слушателе для своих рассказов. Чем больше Элиза наблюдала за Чарли, тем вернее убеждалась, что на самом деле рядом с ней еще одна переодетая женщина. У Чарли была обветренная загорелая кожа, он жевал табак, ругался как висельник, не расставался с пистолетами и с перчатками, но однажды Элизе все-таки удалось увидеть его руки, и были они маленькие и белые, как у барышни.

Элиза влюбилась в свободу. В доме Соммерсов она жила в четырех стенах, где ничего не менялось, время ходило по кругу, а линия горизонта была почти не видна через закрытые от непогоды окна; девушка выросла в панцире из условностей и хороших манер, ее с детства учили служить и уступать другим, ее всегда сковывал корсет, привычки, законы общества и страх. Да, страх был ее вечным товарищем: Элиза боялась Бога и Его непредсказуемого суда, боялась власть имущих, боялась своих приемных родителей, болезней и сплетен, боялась всего неизвестного и необычного, боялась выйти из-под домашней опеки и встретиться с опасностями улицы, боялась собственной женской слабости, бесчестья и правды. Ее реальность напоминала сладкий сироп и состояла из умолчаний, вежливых пауз, надежно хранимых секретов, из порядка и дисциплины. Девушка всегда стремилась к добродетели, однако теперь она сомневалась в значении этого слова. Отдавшись Хоакину Андьете в гардеробной, она совершила непоправимую ошибку в глазах общества, но в ее собственных глазах все оправдывалось любовью. Она не знала, чем ее наделила и чего лишила эта страсть. Элиза покидала Чили с целью отыскать своего возлюбленного и навсегда сделаться его рабыней, она верила, что таким образом удовлетворит и жажду смирения, и тайное стремление к обладанию Хоакином, но теперь она уже не могла расстаться с новыми крыльями, выраставшими у нее за спиной. Она ничуть не сожалела обо всем, чем поделилась со своим любовником, и не стыдилась пламени, которое ее преобразило, – наоборот, Элиза понимала, что именно их страсть в одночасье сделала ее сильной, придала уверенности в себе для принятия решений и расплаты за их последствия. Элиза никому не должна была давать объяснений; если она и совершала ошибки, она уже сполна наказана потерей семьи, мучительным погребением в трюме «Эмилии», смертью ребенка и полнейшей неизвестностью в будущем. Когда Элиза забеременела и оказалась в ловушке, она записала в своем дневнике, что утратила право на счастье, но в последние месяцы, скача по золотым просторам Калифорнии, она чувствовала себя летящим кондором. Однажды ее разбудило конское ржание и солнечный свет на лице, Элиза открыла глаза и увидела вокруг себя величественные секвойи, которые гордыми вековыми стражами оберегали ее сон, пологие холмы, а за ними – высокие темно-синие горы; и тогда ее с головой накрыло первобытным, доселе не испытанным счастьем. Девушка почувствовала, что избавилась от вечного ужаса, который до сей поры прятался где-то в животе, словно крыса, готовая укусить в любой момент. Паника растворилась в головокружительной безбрежности этого края. Встречая на своем пути все новые опасности, Элиза обретала храбрость: она перестала бояться страха. «Я нахожу внутри себя новые силы, – возможно, они были со мной всегда, но я их не чувствовала, потому что до сих пор они мне не требовались. Не знаю, Тао, на каком повороте дороги я потеряла того человека, каким была прежде. Отныне я – еще один из множества искателей приключений, разбросанных по берегам этих прозрачных рек и по склонам этих вечных гор. Это гордые люди, над их шляпами одно только небо, они не склоняются ни перед кем, потому что только им решать, что такое настоящее равенство. И я хочу быть среди них. Одни победно шествуют с мешком золота за спиной, другие, побежденные, влачат лишь свои разочарования и долги, но все они чувствуют себя хозяевами собственной судьбы, земли, по которой ступают их ноги, своего будущего, своего достоинства, которого уже не отнять. После знакомства с такими людьми я больше не могу быть той барышней, которую мечтала сделать из меня мисс Роза. Теперь я наконец понимаю Хоакина, который крал драгоценные часы нашей любви, чтобы говорить со мной о свободе. Так, значит, вот что это было… Он рассказывал об этом восторге, этом свете, этом счастье, таком же ярком, как и те редкие мгновения разделенной любви, которые остались в моей памяти. Тао, я скучаю по тебе. Мне не с кем поговорить обо всем, что я вижу, что чувствую. У меня нет друга на этих пустынных просторах, а в моей мужской роли мне приходится быть особенно осмотрительной в речах. Я вечно хмурю брови, чтобы меня принимали за настоящего мужчину. Быть мужчиной – та еще пытка, но гораздо мучительнее быть женщиной».

Изъездив Калифорнию вдоль и поперек, Элиза знала этот дикий край, как будто там родилась, – она научилась ориентироваться на местности и рассчитывать расстояние, отличала ядовитых змей от безвредных, распознавала во встречных отрядах друзей и врагов, умела определить погоду по форме облаков, а время по длине тени, знала, что делать при встрече с медведем и как подойти к одинокой хижине без риска нарваться на выстрелы. В пути Элизе встречались молодые новички, поднимающие на холмы мудреную горняцкую технику, с которой потом расставались из-за полной бесполезности, и партии впавших в отчаяние людей, которые спускались с гор после месяцев бесплодных трудов. Ей никогда не забыть, как птицы клевали висящий на дубе труп с табличкой-предупреждением… В своих странствиях Элиза повидала американцев, европейцев, канаков[30], мексиканцев, чилийцев, перуанцев, ей встречались длинные ряды молчаливых китайцев под началом бригадира, который, хотя и принадлежал к той же нации, обращался с ними как с рабами и платил жалкие гроши. Каждый китаец нес за плечами узелок, а в руке сапоги: эти люди с детства привыкли к сандалиям и не выносили тяжести на ногах. Экономные китайцы довольствовались малым, почти ничего не тратили и покупали большие сапоги, потому что считали, что они имеют больше ценности, а потом удивлялись, что сапоги меньших размеров стоят ровно столько же. У Элизы обострилось чувство опасности. Она научилась жить сегодняшним днем, ничего не планируя наперед, как советовал ей Тао Цянь. Элиза часто о нем думала и регулярно писала, но отправить письма могла только из поселков, у которых имелось почтовое сообщение с Сакраменто. Это было как швырять в море бутылку с запиской: Элиза не знала, остался ли Тао Цянь в этом городке, а единственным надежным адресом в Сакраменто была китайская харчевня. Если ее письма туда доберутся, их, несомненно, передадут Тао Цяню.

Элиза рассказывала другу о чудесных пейзажах, о голоде и жажде, о холмах с их сладострастными изгибами, о массивных дубах и стройных соснах, о ледяных реках с такой прозрачной водой, что можно разглядеть лежащее на дне золото, о диких гусях, гогочущих в небе, об оленях и огромных медведях, о суровой жизни старателей и о миражах легкой добычи. Элиза писала о том, что оба они знали давно: не стоит тратить жизнь на погоню за желтой пылью. И ответ Тао она тоже легко могла себе представить: ровно так же не имеет смысла тратить жизнь на погоню за призрачной любовью; но Элиза продолжала свой бег, потому что не могла остановиться. Образ Хоакина Андьеты уже начал рассеиваться, цепкая память Элизы больше не могла ясно нарисовать облик ее возлюбленного, девушке приходилось перечитывать любовные письма, чтобы удостовериться, что он на самом деле существовал, что они любили друг друга и что их ночи в гардеробной – не плод ее фантазии. Так Элиза подпитывала сладостные муки одинокой любви. Тао Цяню она писала про людей, которых встречала на дорогах, о множестве мексиканских эмигрантов, обосновавшихся в Соноре – единственном городке, где по улицам бегают дети; о бедных женщинах, которые давали Элизе пристанище в своих домах из необожженного кирпича, даже не подозревая, что она одна из них; о тысячах молодых американцев, которые стекались на прииски этой осенью, пересекая по суше весь континент от атлантического до тихоокеанского побережья. Вновь прибывших было около сорока тысяч, каждый намеревался обогатиться в мгновение ока и триумфально вернуться домой. Их называли «люди сорок девятого года», и это прозвище вскоре распространилось и на тех, кто приехал раньше или в следующем году. А на востоке целые города оставались без мужчин – теперь в них жили только женщины, дети и заключенные.

«На приисках очень мало женщин, только у единиц хватает духу разделять со своими мужьями эту собачью жизнь. Дети умирают от эпидемий и несчастных случаев, женщины их хоронят, оплакивают и продолжают работать от зари до зари, не позволяя варварству одерживать верх над последними остатками приличия. Подоткнув юбки, они лезут в воду искать золото, но некоторые уже поняли, что стирать чужое белье и продавать домашнее печенье – дело более выгодное: такие женщины за неделю зарабатывают больше, чем их товарки, гнущие спину на приисках, – в течение месяца. Одинокий мужчина будет рад заплатить вдесятеро за хлеб, замешенный женскими руками, а если я попробую проделать то же самое, переодетая в Элиаса Андьету, мне кинут всего лишь пару центов. Здешние мужчины, Тао, способны прошагать много миль, только чтобы посмотреть на женщину вблизи. Если девушка сядет перед таверной понежиться на солнышке, она за несколько минут соберет у себя на коленях немало мешочков с золотым песком – подарки от мужчин, ошалевших от пленительного зрелища дамских юбок. А цены все растут, старатели беднеют, а торговцы богатеют. В минуту слабости я заплатила доллар за куриное яйцо и выпила его сырым, с капелькой бренди, солью и перцем, как учила меня няня Фресия, – это вернейшее средство от тоски. Я встретила паренька из Джорджии – бедняга бредит наяву, но мне сказали, он не всегда был таким. В январе он наткнулся на золотую жилу и, можно сказать, ложкой соскреб со скал девять тысяч долларов, но потом все проиграл в карты за один вечер. Ты даже не представляешь, Тао, как мне хочется вымыться, заварить чай, сесть рядом с тобой и поболтать. Я бы надела чистое платье и серьги, которые мне подарила мисс Роза, чтобы ты наконец посмотрел на меня во всей красе и убедился, что я не пугало. Я записываю события в свой дневник, так что при встрече расскажу тебе все в подробностях – уж в этом, по крайней мере, я уверена: когда-нибудь мы снова будем вместе. Я часто думаю о мисс Розе, о том, как она, наверно, на меня сердита, но я не могу написать ей, прежде чем разыщу Хоакина, ведь до этого момента никто не должен знать, где я нахожусь. Если бы только мисс Роза могла представить себе то, что я видела и слышала, она бы умерла от ужаса. А мистер Соммерс наверняка скажет, что Калифорния – земля греха, здесь нет ни законов, ни нравственности, всем правят азартные игры, алкоголь и бордели, но для меня эта земля – чистый лист, здесь я могу написать свою новую жизнь, превратиться в кого пожелаю, здесь никто, кроме тебя, меня не знает, никому нет дела до моего прошлого и я могу родиться заново. Здесь нет господ и слуг – все трудятся на равных. Я видела бывших рабов, которые накопили достаточно денег, чтобы финансировать газеты, школы и церкви для своего народа, – отсюда, из Калифорнии, они борются с рабством. Я познакомилась с человеком, который выкупил из рабства свою мать; бедная женщина добралась сюда вся больная и постаревшая, теперь она хорошо зарабатывает стряпней, купила себе ранчо и по воскресеньям приезжает в церковь, в шелковом платье, в повозке, запряженной четверкой лошадей. А ты знаешь, что чернокожие матросы дезертируют с кораблей не только из-за золота, но и потому, что здесь они обретают единственно возможную для них свободу? Мне вспоминаются китайские рабыни, которых ты показывал мне через прутья решетки, я не могу их забыть, они терзают меня, как призраки. Жизнь здешних проституток тоже очень жестока, некоторые кончают с собой. Мужчины часами дожидаются возможности почтительно приветствовать новую учительницу, но с девушками в салунах обращаются очень грубо. Знаешь, как их называют? Порченые голýбки. А еще здесь кончают с собой индейцы. Тао, их изгоняют отовсюду, они вечно голодны и лишены надежды. Никто не хочет их нанимать, а потом их обвиняют в бродяжничестве, надевают кандалы и отправляют на принудительные работы. Шерифы платят по пять долларов за каждого мертвого индейца, их убивают для забавы, а иногда еще сдирают кожу с головы. Многие гринго собирают скальпы как трофеи и украшают ими свои седла. И вот что тебе понравится: некоторые китайцы уходят жить вместе с индейцами. Они забираются в далекие леса на севере, где еще можно охотиться. Говорят, что в прериях осталось совсем мало бизонов».

После битвы медведя с быком у Элизы кончились деньги, остался только голод. Она ничего не ела со вчерашнего дня и приняла решение впредь никогда не делать ставки на пустой желудок. Когда больше не осталось вещей на продажу, она несколько дней не могла придумать, как жить дальше, но, едва она начала искать работу, ей сразу стало ясно, что зарабатывать на жизнь гораздо проще, чем ей представлялось, и это во всяком случае предпочтительнее, чем искать человека, который будет платить по ее счетам. «Без мужчины, который готов защищать и содержать, женщина неминуемо пропадет», – твердила мисс Роза, но Элиза убедилась, что это не всегда так. В своей роли Элиаса Андьеты она получала такие задания, с какими вполне могла справиться и в женской одежде. Наняться в батраки или в пастухи для нее было невозможно: Элиза не умела пользоваться горняцким инструментом и лассо, ей не хватило бы сил, чтобы работать лопатой или укладывать на землю быка, однако ей были доступны другие занятия. В тот день Элиза прибегла к помощи пера – это было для нее привычное дело. Писать письма Элизе присоветовал ее друг-почтальон. Если девушке не удавалось заняться этим делом в таверне, она расстилала свое кастильское покрывало в центре площади, сверху ставила чернильницу, клала бумагу и громкими криками оповещала о своих услугах. Многие старатели с трудом умели разбирать буквы и ставить собственную подпись и не написали за всю жизнь ни единого письма, но все они с трогательным нетерпением ждали почты – это была их единственная связь с далекими семьями. Пароходы компании «Пасифик мейл» доставляли в Сан-Франциско мешки с корреспонденцией раз в две недели; как только корабль появлялся на горизонте, люди спешили встать в очередь перед почтовым отделением. Служащие разбирали содержимое мешков десять-двенадцать часов, но людям было не жалко потраченного дня. А из Сан-Франциско на прииски почта добиралась еще несколько недель. Элиза предлагала свои услуги на английском и испанском, читала письма вслух и писала ответы. Если ее клиенту приходила в голову только пара-тройка лаконичных фраз, в которых он сообщал, что жив, и передавал приветы, Элиза терпеливо расспрашивала молчуна и добавляла в послание больше интересных деталей до тех пор, пока не набиралось по меньшей мере на страницу. Она брала по два доллара за письмо вне зависимости от длины, но, если вставляла чувствительные фразы, до которых сам автор никогда бы не додумался, клиенты не скупились на чаевые. Некоторые приносили Элизе письма от родных, чтобы она прочла их вслух и слегка приукрасила, – таким образом, горемыка-старатель обретал утешение в ласковых словах. Женщины, уставшие ждать на другой стороне континента, обычно ограничивались жалобами, упреками или четками благочестивых советов, забывая, что их мужчины больны одиночеством. В один печальный понедельник к Элизе пришел шериф и попросил записать последние слова парня из Висконсина, тем же утром обвиненного в краже лошади. Пареньку едва исполнилось девятнадцать лет, но голос его не дрожал, когда он диктовал Элизе: «Дорогая матушка, надеюсь, вы будете в добром здравии, когда прочтете это письмо, и передайте Бобу и Джеймсу, что меня сегодня повесят. С приветом, Теодор». Элиза хотела немного смягчить текст письма, чтобы уберечь несчастную мать от обморока, но шериф сказал, что времени на сюсюканье нет. Через несколько минут добропорядочные граждане отвели осужденного в центр городка, усадили на лошадь, набросили на шею веревку, перекинули конец через дубовый сук, потом хлопнули лошадь по крупу, и Теодор без лишних церемоний расстался с жизнью. Элизе и раньше доводилось видеть казни. Эта, по крайней мере, была быстрой, но, если приговоренный принадлежал к другой расе, его сначала подвергали порке, и, хотя Элиза уходила подальше от площади, крики приговоренного и улюлюканье зрителей преследовали ее потом неделями.

В тот день Элиза собиралась попросить в таверне разрешения устроить там свою почтовую контору, но в это время в городке поднялся переполох. Когда публика расходилась после битвы медведя с быком, на единственной улице появились запряженные мулами фургоны, впереди шел индейский мальчик и колотил в барабан. Фургоны были необычные: брезент размалеван, сверху свисала бахрома, пучки перьев и китайские фонарики, а мулы украшены, как звери в цирке, и каждый их шаг сопровождался оглушительным звоном медных колокольчиков. На козлах первого фургона восседала женщина с бюстом невероятных размеров, в мужской одежде и с пиратской трубкой в зубах. Вторым фургоном правил здоровенный дядька в наряде из истрепанных волчьих шкур, с бритой головой, с кольцами в ушах и вооруженный до зубов. Оба фургона тащили за собой по повозке: остальную часть отряда составляли четыре девицы в видавших виды платьях из бархата и парчи – все четыре слали воздушные поцелуи оторопевшей толпе. Старатели недолго пребывали в замешательстве: узнав знакомый караван, они принялись орать и палить в небо. До недавнего времени за отсутствием других женщин порченые голубки въезжали в любой поселок королевами, но ситуация переменилась, когда появились первые семьи и христианские проповедники: они смущали умы старателей угрозами вечных мук. Храмов в поселках не строили, поэтому религиозные службы проводили в тех самых салунах, где и процветали пороки. На один час приостанавливалась продажа алкоголя, карточные колоды убирали в ящики, а непристойные картины переворачивали лицом к стене; после этого мужчины слушали, как пастор обвиняет их в ереси и распущенности. Шлюхи удалялись на галерею второго этажа и оттуда стоически внимали поношениям, утешаясь мыслью, что уже через час жизнь в салуне вернется в привычное русло. Пока их бизнес процветал, проституток не сильно беспокоило, что мужчины, которые платят им за разврат, упрекают их в продажности, – как будто в сластолюбии повинны не те, кто платит, а те, кто соблазняет. Таким образом в поселках определялась четкая граница между женщинами достойными и безнравственными. Некоторые девицы, устав подмасливать шерифа и сносить поношения, собирали пожитки и перебирались на другое место, где рано или поздно повторялась та же карусель. Передвижное обслуживание имело свои преимущества: так девицы избегали осады священников и жен, к тому же появлялась возможность охватить самые отдаленные уголки, где оплата повышалась вдвое. При хорошей погоде дело процветало, однако теперь уже подступала зима, скоро должен был пойти снег, и тогда дороги для каравана станут непроходимыми: это было одно из последних путешествий бродячего борделя.

Фургоны проехали улицу из конца в конец и остановились на выезде из городка, а следом валила толпа мужчин, раздухарившихся от выпитого и от зрелища медвежьей схватки. Туда же двинулась и Элиза – ей было любопытно поглазеть. Она уже поняла, что сегодня мало кому захочется писать письма, – ей требовался другой способ, чтобы заработать на ужин. Небо было ясное, и несколько добровольцев вызвались распрячь мулов и спустить с повозки старое пианино – его установили на траве, подчиняясь указаниям мадам, которую все знали под благозвучным именем Громила Джо. В мгновение ока приезжие расчистили участок земли, расставили столы, на которых чудесным образом возникли бутылки с ромом и стопки открыток с голыми женщинами. Появились и две коробки с дешевыми изданиями, было объявлено, что это «французские любовные романы с самыми горячими сценами». Книги продавались по десять долларов – подарочная цена, если учесть, что с помощью этих романчиков старатели могли возбуждать себя неограниченно, а потом еще и одалживать книгу друзьям; это гораздо выгоднее, чем настоящая женщина, объясняла Громила Джо и в доказательство зачитала фрагмент, прослушанный публикой в гробовом молчании, точно пророческое откровение. А потом раздался дружный хор шуточек и смеха, и через минуту в коробках не осталось ни одной книжки. Между тем стемнело, и праздник пришлось освещать факелами. Цена, которую мадам назначила за бутылку рома, была непомерной, а танец с девушкой обходился в четверть этой цены.

– Кто-нибудь умеет играть на этом чертовом ящике? – вопросила мадам. Элиза, у которой кишки слипались от голода, бездумно шагнула вперед и села за расстроенное пианино, призывая в помощницы мисс Розу.

Элиза не играла уже почти год и не отличалась хорошим слухом, однако на ее стороне были годы сидения перед фортепиано с железным прутом за спиной и пальцы, помнящие удары бельгийского учителя. Девушка смело приступила к шутливой песенке, которую мисс Роза и ее брат-мореход часто пели дуэтом в ту невинную пору музыкальных вечеров, когда ее судьба еще не выкинула коленце и мир не перевернулся с ног на голову. К удивлению пианистки, ее неуклюжее исполнение имело успех. Не прошло и двух минут, как рядом с пианино появился местный скрипач, они заиграли вдвоем, начались танцы, и мужчины кинулись приглашать четырех проституток пройтись в танце и повеселиться на импровизированной танцевальной площадке. Людоед в волчьих шкурах снял с головы Элизы шляпу и положил на пианино таким решительным жестом, что никто не осмелился пройти мимо, и шляпа быстро начала наполняться чаевыми.

Один из фургонов служил и складом, и помещением для всякой всячины, и спальней для мадам и ее приемного сына-индейца – того, что колотил в барабан; во втором фургоне во время путешествий теснились четыре проститутки, а два прицепа были приспособлены под альковы. Изнутри они были украшены разноцветными платками, в центре стояло ложе с балдахином, четырьмя стойками и москитной сеткой, имелось зеркало в золоченой раме, керамическая раковина и умывальный таз, пол устилали персидские ковры – выцветшие и кое-где поеденные молью, но все еще яркие, помещение освещалось канделябрами с большими свечами. Эти театральные декорации воодушевляли клиентов и отвлекали внимание от дорожной пыли и общей ветхости альковов. Пока две женщины танцевали под звуки музыки, две другие торопливо принимали мужчин в повозках. Мадам, чьи волшебные пальцы были прямо-таки созданы для карт, не обходила вниманием игровые столы, не забывала получать деньги вперед за услуги своих голубиц, продавать ром и веселить собравшихся, и все это – не выпуская трубки изо рта. Элиза отыграла все песни, которые знала наизусть, а когда репертуар подошел к концу, начала все сначала. И никому не было дела до этих повторов, пока в конце концов глаза ее не затуманились от усталости. Увидев, что пианистка совсем обессилела, великан в волчьей шкуре объявил перерыв, вытащил деньги из шляпы, рассовал Элизе по карманам, а потом подхватил и почти на руках отнес в первый фургон, где вложил Элизе в руку стакан с ромом. Элиза полуобморочным жестом отвергла этот дар: для нее ром на пустой желудок был бы равносилен удару дубины по затылку; тогда великан порылся в беспорядочном нагромождении ящиков и коробок и извлек ломоть хлеба и луковицу; Элиза набросилась на еду, трепеща от вожделения. Проглотив последнюю крошку, она подняла глаза на дядьку в волчьей шкуре, который изучал ее с высоты своего непомерного роста. На лице его сияла безмятежная улыбка; девушка отродясь не видела таких белых и ровных зубов.

– У тебя женское лицо, – произнес здоровяк.

Элиза вздрогнула.

– Меня зовут Элиас Андьета, – ответила она, кладя руку на кобуру, как будто готовясь с оружием в руках отстаивать свое мужское имя.

– А я Бабалý Плохой.

– А что, есть еще и Бабалу Хороший?

– Раньше был.

– Что с ним случилось?

– Со мной повстречался. Откуда ты, пацан?

– Из Чили. Я ищу своего брата. Вы не слышали про такого Хоакина Андьету?

– Нет, никогда не слышал. Но если у твоего братца яйца подвешены как надо, рано или поздно он нас навестит. Девочек Громилы Джо знают все!

Коммерция

Капитан Джон Соммерс поставил «Фортуну» на якорь в заливе Сан-Франциско, на приличном расстоянии от берега, чтобы никакой смельчак не рискнул добираться до земли вплавь. Капитан довел до сведения экипажа, что холодная вода и сильное течение отправят на дно любого меньше чем за двадцать минут – ну если раньше не подоспеют акулы. Это был второй рейс Джона Соммерса с грузом льда, теперь он чувствовал себя увереннее. Прежде чем войти в узкий проход Золотых Ворот, капитан приказал откупорить несколько бочонков рома и щедро угостил всю команду, а когда моряки захмелели, Джон вытащил два пистолета и приказал всем лечь лицом в палубу. Помощник капитана заковал матросам ноги в кандалы, а пассажиры из Вальпараисо ошарашенно взирали на происходящее с верхней палубы, не понимая, что за чертовщина творится внизу. Тем временем братья Родригес де Санта-Крус прислали с берега целую флотилию шлюпок, чтобы перевезти на берег пассажиров и ценный груз. А экипаж обретет свободу для несения службы на обратном пути, только когда придет время сниматься с якоря, зато вместе со свободой матросы получат еще порцию рома и хорошую компенсацию в звонких монетах золотом и серебром – это удвоит их жалованье. Двойная оплата, конечно, не сравнится с их желанием затеряться в глубине континента и заняться поиском сокровищ, как мечталось почти всем, но, по крайней мере, послужит утешением. Этот метод Джон Соммерс применил и в своем первом рейсе – результат был великолепный. Джон гордился, что его корабль – один из немногих, с которых команда не дезертировала в погоне за золотом. Никто не отважился перечить этому английскому пирату, сыну чертовой шлюхи и Фрэнсиса Дрейка, как его называли, потому что никто не сомневался, что он разрядит оба ствола в грудь первому, кто поднимется с палубы.

На причалах Сан-Франциско громоздились ящики с товарами, отправленные Паулиной из Вальпараисо: свежие яйца и сыр, овощи и фрукты прямиком из чилийского лета, сливочное масло, сидр, рыба и моллюски, первосортные колбасы, говядина, потрошеная птица, уже нашпигованная и приправленная для готовки. Паулина заказала у монахинь колониальное печенье с вареной сгущенкой и слоеные пирожные «миль охас»[31], а также креольское жаркое – это любимое у чилийцев блюдо тоже путешествовало в холодильных камерах из синего льда. Первую партию товаров расхватали меньше чем за три дня, выгода от продаж была такая, что братья Родригес де Санта-Крус забросили другие предприятия и сосредоточились на ледяном чуде. Края глыб медленно таяли в течение плавания, но льда оставалось еще много, и капитан намеревался нажиться на его продаже в Панаме. Триумфальный успех первого рейса скрыть было невозможно, и новость о чилийцах, плавающих с куском льда на борту, стремительно разнеслась во все концы. Вскоре начали создаваться товарищества для такого же путешествия с айсбергами с Аляски, но оказалось, что невозможно набрать команду для такого плавания и негде взять свежие продукты, способные достойно соперничать с чилийскими, так что Паулина продолжала свое смелое предприятие без конкурентов и уже искала второй пароход для расширения дела.

Книги капитана Соммерса с эротическими историями тоже распродавались коробками в мгновение ока, но это предприятие Джон держал в тайне и торговал в обход братьев Родригес де Санта-Крус. Капитан должен был любой ценой избежать благочестивых протестов, какие случались в других городах, где цензура изымала безнравственные книги и публично сжигала на площадях. В Европе роскошные экземпляры эротических романов тайно распространялись среди вельмож и коллекционеров, но главную прибыль приносили издания для широкой публики. Печатались такие книжки в Англии и продавались из-под полы за несколько пенни, но в Калифорнии капитан получал за каждый экземпляр в пятьдесят раз больше. Убедившись, что подобная литература пользуется спросом, Джон Соммерс решил присовокупить к тексту еще и иллюстрации, ведь большинство старателей могли читать только газетные заголовки. Новые издания уже печатались в Лондоне с незамысловатыми, но понятными рисунками, и это было как раз то, что требовалось.

В тот же вечер Джон Соммерс, остановившийся в лучшем отеле Сан-Франциско, ужинал с братьями Родригес де Санта-Крус, которые в последние месяцы снова стали выглядеть как кабальеро. Ничто в них не напоминало косматых дикарей, охотников за золотом. А богатство поджидало их прямо здесь, в чистых коммерческих сделках, которые они могли проворачивать, не покидая мягких гостиничных кресел, с бокалом виски в руке, как цивилизованные люди, а не нищеброды, – вот как говорили теперь братья Родригес де Санта-Крус. К пяти чилийским горнякам, которых они привезли в Калифорнию в конце 1848 года, добавились восемьдесят деревенских батраков: это были тихие подневольные люди, они не разбирались в старательском деле, но быстро учились, подчинялись приказам и не бунтовали. Братья поставили своих работников по берегам Американ-Ривер под началом надсмотрщиков, а сами занимались транспортом и коммерцией. Они приобрели два корабля для рейсов из Сан-Франциско в Сакраменто и двести мулов для перевозки на прииски различных товаров, которыми торговали напрямую, без посредников. У беглого раба, прежде служившего телохранителем, открылся талант к математике, и теперь он вел для братьев всю бухгалтерию, тоже одевался как джентльмен, сидел в кресле с бокалом в руке и попыхивал сигарой, несмотря на брюзжание гринго, которые едва мирились с его цветом кожи, но все равно были вынуждены вести с ним дела.

– Ваша супруга наказала передать, что следующим рейсом «Фортуны» она приедет сюда вместе с детьми, служанками и собакой. Она предлагает вам заранее подумать, где вы их разместите, поскольку жить в отеле она не желает, – сообщил капитан дону Фелисиано.

– Ну что за несообразная идея! Золотые прииски скоро обеднеют, и этот город снова станет захолустьем, каким был два года назад. Есть уже признаки: металла становится все меньше, сейчас никто не находит самородки размером с булыжник. А когда золото закончится, кому будет нужна эта Калифорния?

– Когда я попал сюда в первый раз, это место напоминало лагерь беженцев, но теперь оно выглядит как вполне пристойный город. Откровенно говоря, я не думаю, что Сан-Франциско в одночасье растает, – теперь это ворота Запада на Тихом океане.

– И Паулина в письме говорит о том же!

– Фелисиано, послушай совета жены, она у тебя зоркая, как рысь, – вмешался брат.

– Да и к тому же ее не остановить. Следующим рейсом она отправляется со мной. Не будем забывать, что она владелица «Фортуны», – улыбнулся капитан.

К ужину подали тихоокеанские устрицы (одно из немногих гастрономических чудес Сан-Франциско), фаршированных миндалем голубей и груши в сиропе – из товаров, отправленных Паулиной: отель сразу же закупил этот деликатес. Красное вино тоже было из Чили, а шампанское – из Франции. По Сан-Франциско уже пронесся слух о приходе чилийского корабля со льдом, и все рестораны и отели моментально заполнились горожанами, желающими полакомиться свежими яствами, пока они не кончились. Джентльмены уже курили сигары и переходили к кофе и бренди, когда Джона Соммерса кто-то хлопнул по плечу – да так, что бокал едва не выскочил из руки. Обернувшись, он узрел перед собой Джейкоба Тодда, с которым не виделся вот уже три года, с тех пор как высадил бедного и униженного продавца библий в Англии. Встретить этого человека здесь Соммерс никак не ожидал и даже сначала не узнал, потому что сейчас фальшивый миссионер смотрелся как карикатура на янки. Тодд подрастерял волосы и вес, лицо его обрамляли пышные бакенбарды, на нем был тесноватый костюм в клеточку, сапоги из змеиной кожи и несуразная виргинская шляпа белого цвета, а из всех четырех карманов пиджака торчали карандаши, блокноты и газеты. Мужчины обнялись как старые друзья. Джейкоб Тодд объявился в Сан-Франциско пять месяцев назад – он писал статьи о золотой лихорадке, их регулярно печатали в Англии, а также в Бостоне и Нью-Йорке. Тодд приехал в Калифорнию благодаря бескорыстному участию Фелисиано Родригеса де Санта-Крус, который не позабыл, чем обязан этому англичанину. Фелисиано, как истинный чилиец, всегда помнил об оказанной услуге (как и о нанесенном оскорблении) и, узнав о невзгодах Тодда в Англии, выслал ему деньги, билет и записку, объяснявшую, что Калифорния – это самая дальняя точка земного шара; все, что после нее, – это уже возвращение с другой стороны. В 1845 году Джейкоб Тодд сошел с корабля Джона Соммерса, полностью восстановив здоровье и былой энтузиазм, и был готов позабыть скандальное происшествие в Вальпараисо, душой и телом посвятить себя обустройству в Англии утопической общины, о которой так много говорил и мечтал. При нем была его пухлая тетрадь, пожелтевшая от использования и от морского воздуха, вся испещренная записями. Заветная община была изучена и распланирована до последней детали, Тодд нисколько не сомневался, что многие юноши (старики его не интересовали) откажутся от своего тоскливого прозябания, дабы присоединиться к идеальному сообществу свободных мужчин и женщин, основанному на идее абсолютного равноправия, без власти, полиции и религии. Потенциальные кандидаты для эксперимента Джейкоба Тодда оказались куда менее сговорчивыми, чем ему бы хотелось, однако через два месяца у него набралось двое или трое желающих попробовать. Недоставало только мецената для финансирования дорогостоящего проекта, а еще требовался обширный участок земли, ведь общине предстояло жить вдалеке от соблазнов мира и самостоятельно удовлетворять все потребности. Тодд уже вступил в переговоры с одним взбалмошным лордом, обладателем огромных угодий в Ирландии, когда слух о чилийском скандале достиг Лондона, преследуя беднягу, как упрямая собака, и не давая продохнуть. Теперь и в Лондоне перед Джейкобом Тоддом захлопнулись все двери, он остался без друзей, ученики и лорд от него отвернулись, а мечта об утопии полетела ко всем чертям. Несчастный снова попытался обрести утешение в алкоголе, снова погрузился в болото мучительных воспоминаний. Тодд, как крыса, забился в затрапезную гостиницу, и там его нашло спасительное письмо от друга. Тодд долго не раздумывал. Он сменил фамилию и сел на корабль в надежде начать в Калифорнии новую яркую жизнь с чистого листа. Единственной его целью было похоронить свой позор и жить в безвестности, пока не появится возможность возродить идиллический проект. Для начала следовало обзавестись работой: рента Тодда значительно сократилась, славные деньки праздности остались в прошлом. В Нью-Йорке Джейкоб Тодд навестил несколько газетных редакций и предложил свои услуги в качестве корреспондента в Калифорнии; он отправился на запад через Панамский перешеек, потому что ему не хватило духу путешествовать через Магелланов пролив и снова оказаться в Вальпараисо, где еще были свежи воспоминания о его позоре и его запятнанное бесчестьем имя могло коснуться ушей прекрасной мисс Розы. В Калифорнии его встретил друг Фелисиано Родригес де Санта-Крус – он помог ему обосноваться в новом городе и получить место в старейшей газете Сан-Франциско. Джейкоб Тодд, ныне Джейкоб Фримонт, впервые в жизни взялся за работу и с изумлением осознал, что это занятие ему нравится. Он ездил по Калифорнии и писал обо всем, что привлекало его внимание, включая индейские маски, иммигрантов со всех уголков земли, беспардонную спекуляцию перекупщиков, скорое правосудие старателей и повсеместное распространение порока. Один из репортажей едва не стоил Джейкобу жизни. Не называя имен, он совершенно прозрачно описал несколько игорных домов, в которых были в ходу шулерские кости, крапленые карты, разбавленные напитки, наркотики, проституция и практика одурманивания женщин алкоголем, так что они теряли сознание, а потом держатели притона продавали право их насиловать – по доллару с каждого мужчины, который пожелает участвовать в потехе. «И все это покрывается теми самыми властями, которым полагалось бы разбираться с этими пороками», – сетовал журналист в виде заключения. На Фримонта разом ополчились бандиты, начальник полиции и местные политики, так что ему пришлось скрыться на два месяца, пока не поутихли страсти. Несмотря на это осложнение, статьи Фримонта появлялись в газетах регулярно и сам он превращался в уважаемого автора. Джону Соммерсу Тодд обрисовал ситуацию так: стремился к безвестности, а превращаюсь в знаменитость.

А после ужина Джейкоб Фримонт пригласил друзей на вечерний спектакль: представляли китаянку, на которую можно смотреть, но нельзя трогать. Звалась она Ах Той; она села на клипер вместе с мужем весьма преклонного возраста, и тот не придумал ничего лучше, как преставиться в открытом море и тем самым подарить ей свободу. Ах Той не стала тратить время на вдовьи жалобы: чтобы скрасить себе остаток путешествия, она сделалась любовницей капитана и вскоре убедилась в его щедрости. Ко времени прибытия в Сан-Франциско высокомерия и денег у вдовицы поприбавилось. Китаянка почувствовала на себе плотоядные взгляды калифорнийских мужчин, и к ней пришла блестящая идея брать за это деньги. Китаянка сняла две комнаты, провертела дыры в смежной стене и за унцию золота торговала правом собой полюбоваться. Друзья с радостью последовали за Джейкобом Фримонтом и благодаря небольшой взятке смогли пройти без очереди в числе первых. Зрителей провели в узкую комнатку, наполненную табачным дымом, – там дюжина мужчин уже прижималась носом к стенке. Вновь прибывшие пристроились к неудобным дыркам, чувствуя себя неловко, как школьники, и увидели в соседней комнате красивую молодую женщину в шелковом кимоно, распахнутом ниже талии. Под кимоно она была голая. Мужчины ревели при каждом замедленном движении, открывавшем очередную часть тела китаянки. Джон Соммерс и братья Родригес де Санта-Крус корчились от смеха, наблюдая, какую невероятную власть над здешними жителями обретает потребность в женщине. Насмотревшись, капитан и журналист попрощались с братьями и отправились выпить по последней рюмочке. Послушав рассказ о странствиях и приключениях Джейкоба, Джон Соммерс решил ему довериться:

– Вы помните Элизу, ту девочку, что жила с моим братом и сестрой в Вальпараисо?

– Прекрасно помню.

– Почти год назад она сбежала из дома, и у меня есть основания думать, что сейчас она в Калифорнии. Я пытался ее разыскать, но никто не слышал об Элизе или о какой-нибудь девушке с внешностью Элизы.

– Если женщины и приезжают сюда в одиночку, то только проститутки.

– Я не знаю, как она приехала, – важно, что она это сделала. Известно только, что она отправилась искать своего возлюбленного, молодого чилийца по имени Хоакин Андьета…

– Хоакин Андьета! Да я его знаю, мы дружили в Вальпараисо.

– Он скрывается от правосудия. Его обвиняют в краже.

– Не верю. Андьета был порядочный юноша. В нем, вообще-то, было столько гордости и чувства чести, что сблизиться с ним было непросто. Так вы говорите, они с Элизой влюблены друг в друга?

– Я знаю только, что он сел на корабль и уехал в Калифорнию в декабре сорок восьмого года. А через два месяца пропала девочка. Моя сестра уверена, что Элиза последовала за Андьетой, хотя мне и невдомек, как она умудрилась не оставить следов. И раз уж вы много ездите по северным лагерям и поселкам, может быть, вам удастся что-то разузнать…

– Сделаю все, что могу, капитан.

– Я, моя сестра и мой брат – мы вечно будем вам обязаны, Джейкоб.

Элиза Соммерс осталась при караване Громилы Джо: она играла на пианино, а чаевые делила с мадам напополам. Она купила два песенника, с американской и латиноамериканской музыкой, и оживляла вечерние представления, а в свободные часы (каковых было много) учила читать индейского мальчика, помогала по хозяйству и готовила. В труппе так и говорили: мы никогда еще так хорошо не ели. Из тех же вечных ингредиентов – сушеного мяса, фасоли и сала – Элиза в моменты вдохновения готовила восхитительные лакомства; она покупала приправы у мексиканцев и добавляла к чилийским рецептам от няни Фресии – получалось очень вкусно. Элиза готовила булочки, имея под рукой лишь жир, муку и сухофрукты, а уж если ей случалось раздобыть яйца и молоко, ее фантазия взмывала к поднебесным вершинам гастрономического искусства. Бабалу Плохому не нравилась сама идея мужского присутствия на кухне, однако он первым отведал изыски юного пианиста и предпочел воздержаться от саркастических комментариев. Великан привык охранять караван по ночам, а потому бóльшую часть дня дрых без задних ног, но, как только дымок от кастрюль достигал его драконьих ноздрей, он моментально просыпался и занимал позицию возле кухни. Бабалу страдал от неутолимого голода – никакой бюджет не мог наполнить его исполинский желудок. До появления Чиленито, как теперь называли фальшивого Элиаса Андьету, рацион Бабалу в основном составляли животные, которых он добывал на охоте, разрезал вдоль, приправлял щепотью крупной соли и жарил на углях. Таким образом за два дня Бабалу мог расправиться с оленем. Знакомство со стряпней чилийского пианиста благотворно повлияло на вкусы великана; теперь он отправлялся на охоту ежедневно, выбирал самую аппетитную добычу и передавал зверей Элизе уже в освежеванном и выпотрошенном виде.

В пути Элиза возглавляла караван на своем крепком жеребце, который, несмотря на печальный вид, оказался не хуже скакуна благородных кровей; за спиной у всадницы висело бесполезное ружье, на крупе коня сидел индейский мальчик. Элизе было так удобно в мужской одежде, что она точно не знала, сумеет ли снова одеваться в женское. Девушка была уверена в одном: корсет она больше не наденет, даже на свадьбу с Хоакином Андьетой. Если караван подъезжал к реке, женщины набирали воду в бочки, стирали и мылись, и для Элизы это были самые сложные моменты: ей приходилось выдумывать все более хитроумные предлоги, чтобы приводить себя в порядок без свидетелей.

Громила Джо была суровая голландка из Пенсильвании, обретшая свою судьбу на просторах Запада. Она мастерски управлялась с картами и костями, азартные игры были ее страстью. Голландка зарабатывала на жизнь игрой, пока ей не пришло в голову набрать девушек и разъезжать вдоль Материнской жилы, «намывая золото» – так Громила именовала свой способ обогащения. Она была уверена, что молодой пианист – гомосексуал, и за это прониклась к пареньку нежностью – как и к индейскому мальчишке. Джо не позволяла девочкам и Бабалу насмехаться, не допускала обидных кличек: бедняжка не виноват, что уродился без волос на подбородке и с внешностью мозгляка, как и сама она не виновата, что родилась мужчиной в женском теле. Бог развлекается такими шуточками единственно, чтобы напакостить людям, не иначе. Маленького индейца Джо за тридцать долларов выкупила у рейнджеров, истребивших все остальное племя. Тогда ему было три или четыре года, он походил на скелетик с раздутым от паразитов животом. Но через несколько месяцев принудительного кормления и обуздания припадков, чтобы малыш не ломал все, что попадается ему под руку, и не бился головой о колеса фургонов, мальчик подрос на целую пядь и явил свой истинный дух воина: он был суров, необщителен и вынослив. Джо назвала его Том-без-Племени, чтобы юный индеец не забывал о долге возмездия. «Имя – неотделимая часть человека», – говорили индейцы, и Джо считала точно так же, вот почему она сама придумала себе прозвище.

Порченые голубки в караване были две сестрички из Миссури, проделавшие такой долгий путь посуху, что по дороге лишились фамилии; еще была Эстер, восемнадцатилетняя девица, сбежавшая от отца, религиозного фанатика, которому нравилось ее пороть, и красивая мексиканочка, дочь гринго и индианки, успешно выдававшая себя за белую, она выучила пару-тройку фраз на французском, чтобы обманывать наивных клиентов: среди мужчин бытовало убеждение, что француженки в этом деле самые опытные. В калифорнийском обществе бродяг и мошенников тоже не обходилось без расовой иерархии: белые допускали связь с метисками цвета корицы, но с отвращением избегали любых контактов с негритянками. Все четыре девушки благодарили судьбу за встречу с Громилой Джо. Эстер была единственной, кто не занимался этим ремеслом прежде; прочие прошли через Сан-Франциско и знали, почем фунт лиха. На их долю выпали не первоклассные салуны; девушки имели представление о побоях, инфекции, наркотиках и коварстве сутенеров, их заражали венерическими болезнями, а потом лечили самыми варварскими способами, а абортов они перенесли столько, что сделались бесплодными – но на это девушки вовсе не жаловались, а, наоборот, почитали удачей. Громила Джо вызволила их из мира низости, увезла далеко от Сан-Франциско. На долгое время лишив девушек вина и наркотиков, Джо обрекла их на страдания, похожие на пытки, чтобы спасти от опиумной и алкогольной зависимости. Девушки платили ей дочерней преданностью, ведь Джо обращалась с ними справедливо и не обкрадывала. Устрашающее присутствие Бабалу обуздывало порывы жестоких и пьяных клиентов, девушки хорошо питались, а бродячие фургоны казались им удобным пристанищем для души и тела. В этой безбрежности холмов и лесов они чувствовали себя свободными. Жизнь проституток не была ни легкой, ни романтичной, но они уже подкопили кое-какие деньги и могли бы уйти, если бы пожелали, однако оставались с караваном, потому что это маленькое людское сообщество больше всего походило на семью, которой они лишились давным-давно.

Девочки Громилы Джо тоже были уверены, что юный Элиас Андьета, тоненький и с писклявым голосом, – точно голубой. Поэтому они преспокойно раздевались, мылись и обсуждали любые темы в его присутствии, как будто Элиас – одна из них. Ее приняли с такой естественностью, что Элиза частенько забывала о своей мужской роли, но Бабалу не уставал напоминать. Великан задался целью превратить этого хлюпика в настоящего мужчину и следил за его действиями, поправляя Андьету, когда тот садился, плотно сдвинув ноги, или совершенно не по-мужски встряхивал своей короткой челкой. Бабалу научил паренька чистить и смазывать оружие, но выработать в Андьете меткость у него терпения не хватило: всякий раз, когда Бабалу нажимал на курок, его ученик жмурил глаза. Библия Андьеты тоже не внушала здоровяку должного почтения – совсем наоборот: Бабалу подозревал, что парень использует книгу для оправдания своей придури, но если уж он не собирается становиться мерзким проповедником, то на кой черт ему эти глупости, пусть лучше полистает похабные книжки, вдруг ему в башку наконец полезут мужские мысли. Бабалу был с трудом способен накорябать собственное имя и читал через пень-колоду, но напрочь отказывался это признавать. Он ссылался на слабое зрение, на меленькие буковки, хотя мог с сотни метров попасть беспечному зайцу между глаз. Бабалу просил Чиленито почитать ему вслух старые газеты и эротические книжки Громилы – больше не ради грязных сцен, а ради любовной истории, чтобы растрогаться. Речь в этих романчиках неизменно шла о пламенной страсти европейского аристократа и простушки, а иногда наоборот: дама из высшего общества теряла голову из-за неродовитого, зато честного и благородного парня. В этих книгах женщины всегда были прекрасны, а мужчины неутомимы в пылу плотских утех. Фоном к любовной истории служила череда вакханалий, однако, в отличие от других порнографических изданий по десять центов, продававшихся в Калифорнии, у этих имелся сюжет. Элиза читала вслух, не выказывая изумления, как будто познала и более страшные грехи, а собравшиеся в кружочек Бабалу и три голубки слушали затаив дыхание. Эстер не участвовала в этих собраниях: она считала, что описывать такие непотребства еще страшнее, чем их совершать. У Элизы пылали уши, но она не могла не отметить изящества в описании богомерзостей: отдельные фразы напоминали ей безупречный слог мисс Розы. Громила Джо, которую плотские утехи вообще не интересовали ни в каком из возможных проявлений (включая и чтение подобных книг), лично следила, чтобы ни одно грязное словечко не коснулось невинных ушей Тома-без-Племени.

– Я ращу из него индейского вождя, а не сводника для шлюх, – говорила она.

В своем стремлении воспитать крутого парня Громила даже не позволяла мальчику называть ее бабушкой.

– Я, черт подери, никому никакая не бабушка! Я Громила, ты понял меня, сопливый заморыш?

– Да, бабушка.

Бабалу Плохой, бывший заключенный из Чикаго, пешком исходил весь континент еще задолго до начала золотой лихорадки. Он говорил на индейских языках и зарабатывал на жизнь всем, чем придется, – от силача в бродячем цирке, где он одинаково успешно поднимал над головой лошадь и зубами тащил фургон с песком, до грузчика на пристани Сан-Франциско. Там он был замечен Громилой Джо и получил приглашение в ее караван. Бабалу справлялся с работой нескольких мужчин, и само его присутствие служило надежной защитой. Вместе с Громилой они могли дать отпор любому отряду, что было не раз доказано на деле.

– Ты должен быть сильным, Чиленито, иначе тебя сотрут в порошок, – втолковывал великан Элизе. – Ты не думай, я не всегда был таким, каким ты меня сейчас знаешь. Раньше я был как ты, щуплый да бледненький, но я взялся поднимать тяжести – и вот, потрогай мускулы. Теперь никто ко мне не полезет.

– Бабалу, в тебе же росту больше двух метров, и весишь ты как корова. Мне никогда таким не стать.

– Размер тут вообще ни при чем, парень. Важно иметь яйца. Я всегда был большим, но надо мной все равно издевались.

– Кто над тобой издевался?

– Да прямо-таки все, и даже моя мамаша, мир ее праху. Я скажу тебе такое, чего никто не знает…

– Говори.

– Ты помнишь про Бабалу Хорошего?.. Это был я, в прошлом. Но вот уже двадцать лет я Бабалу Плохой, и так мне гораздо сподручнее.

Порченые голубки

В декабре зима внезапно сползла с гор на равнины, и тысячам старателей пришлось бросить свои участки и перебраться в город до весны. Снег прикрыл милосердным одеялом обширную территорию, изуродованную этими алчными муравьями, и оставшееся в земле золото отдыхало в молчании природы. Громила Джо отвела свой караван в один из новорожденных поселков на Материнской жиле и сняла барак для зимовки. Она продала мулов, купила большую деревянную лохань для мытья, кухонную плиту, две печки, пару отрезов обычной ткани и меховые сапоги для всех – это было необходимо для защиты от дождя и снега. Громила велела всем мыть помещение и шить занавески для разделения на комнаты, в бараке поставили кровати с балдахинами, зеркала в золоченых рамах и пианино. Громила сразу же нанесла визиты вежливости в таверны, магазин и в кузницу – это были центры социальной активности. Вместо газеты в поселке циркулировал листок с новостями – он печатался на древнем типографском станке, доставленном с другого конца континента; Джо воспользовалась этим аппаратом, чтобы скромно проинформировать о своем предприятии. В ее заведении, помимо девушек, предлагался лучший ром с Кубы и Ямайки (по правде сказать, это было людоедское пойло, от которого мозги сворачивались набекрень), «горячие» книжечки и игра за двумя столами. Клиентов долго ждать не пришлось. В поселке уже имелся бордель, но новое всегда интереснее. Хозяйка старого заведения объявила соперникам тихую клеветническую войну, однако не рисковала в открытую выступить против геройского дуэта Громилы Джо и Бабалу Плохого. В бараке совокуплялись за новенькими занавесками, танцевали под звуки пианино и играли на серьезные суммы под надзором мадам, которая в своем заведении не допускала кулачных расправ и каких-либо шулерских трюков, помимо ее собственных. Элиза видела, как мужчины за пару вечеров лишаются плодов титанического многомесячного труда, а после плачут на груди у девиц, которые помогали их облапошить.

Вскоре старатели сердечно привязались к Громиле Джо. Несмотря на свой пиратский облик, Джо обладала материнским сердцем, и суровая зима дала повод в этом убедиться. Эпидемия дизентерии свалила с ног половину населения в округе, а некоторых даже убила. Как только разносилась весть об очередном умирающем в далекой хижине, Джо просила кузнеца одолжить ей пару лошадей и вместе с Бабалу отправлялась спасать несчастных. Зачастую с ними выезжал и сам кузнец – суровый квакер, который не одобрял промысел этой женщины, но всегда был готов помочь ближнему. Джо готовила больному еду, мыла его, стирала одежду и ободряла, в сотый раз читая вслух письма от его далекой семьи, а Бабалу с кузнецом в это время расчищали снег, ходили за водой, рубили дрова и складывали чурки возле печи. Если старателю было совсем плохо, Джо оборачивала его в одеяла, перебрасывала кулем через седло и увозила домой, а в бараке проститутки принимались за ним ухаживать с прилежностью медсестер: они были рады почувствовать себя добродетельными женщинами. Они не могли сделать много, разве что обязать пациентов литрами пить сладкий чай, не давать им совершенно иссохнуть, содержать в чистоте, в тепле и покое, уповая, что понос не опустошит их души, а лихорадка не сварит мозги. Некоторые умирали, другие возвращались к жизни неделями. Джо единственная ухитрялась, бросая вызов зиме, объезжать отдаленные хижины, именно она находила трупы, превратившиеся в ледяные статуи. И не все они были жертвами болезни: случалось, что старатель пускал себе пулю в рот, потому что больше не мог справляться с заворотом кишок, с одиночеством и бредом. Пару раз Громиле пришлось закрывать свое заведение, поскольку весь пол в бараке был застелен тюфяками с больными, а ее голубки были денно и нощно заняты уходом за пациентами. Местного шерифа пробирала дрожь, когда мадам появлялась в его доме со своей голландской трубкой и раскатистым голосом пророка взывала о помощи. Никто не мог ей отказать. Отъявленные задиры, из-за которых поселок пользовался дурной репутацией, кротко исполняли ее поручения. В поселке не было ничего похожего на больницу, местный врач выбивался из сил, и Громила Джо без колебаний приняла на себя роль командующего при чрезвычайных обстоятельствах. Те, кому посчастливилось остаться в живых благодаря ее вмешательству, чувствовали себя ее счастливыми должниками; таким образом, хозяйка бродячего борделя обеспечила себя полезными связями, которые позже помогут ей справиться с последствиями пожара.

Кузнеца звали Джеймс Мортон, и он принадлежал к редкой породе добрых людей. Джеймс убежденно любил все человечество, включая и своих идейных противников, каковых почитал заблудшими по неведению, а не в силу врожденной порочности. Сам неспособный на вероломство, Джеймс и других людей не мог представить подлыми, он предпочитал принимать чужую испорченность за особенность характера, которую легко исправить с помощью нежности и милосердия. Джеймс Мортон происходил из старинного рода квакеров из Огайо – там он вместе с братьями участвовал в подпольной организации, помогал укрывать беглых рабов, переправлять их в свободные штаты и в Канаду. Такая деятельность вызывала ярость у сторонников рабства, и вот однажды ночью толпа осадила и подожгла их ферму, а вся семья наблюдала за происходящим сложа руки, потому что их вера не позволяла поднимать оружие на ближнего. Мортоны были вынуждены уйти со своей земли, они разбрелись кто куда, но поддерживали тесную связь, поскольку все принадлежали к гуманному сообществу аболиционистов. Поиски золота не представлялись Джеймсу достойным занятием, поскольку старатель ничего не производит и не предоставляет никаких услуг. «Богатство ожесточает душу, усложняет жизнь и ведет к несчастью», – утверждал Джеймс Мортон. К тому же золото – мягкий металл, для изготовления инструментов бесполезный; кузнец не понимал, отчего все так восхищаются золотом. Высокий и крепкий, с густой бородой цвета миндаля, с голубыми глазами, с мощными руками в шрамах от бесчисленных ожогов, он был живым воплощением бога Вулкана в отблесках пламени из горна. Кроме него, в поселке жили всего трое квакеров; эти работящие семейные люди никогда не роптали на судьбу, они были единственными, кто не сквернословил, жил в трезвости и избегал борделей. Квакеры регулярно собирались для отправления своих религиозных обрядов без лишней позы, подтверждая правильность учения собственным примером, и дожидались прибытия группы друзей с востока – тогда численность их общины сразу же возрастет. Мортон часто приходил в барак Громилы, чтобы помочь в уходе за жертвами эпидемии, – так он познакомился с Эстер. Кузнец стал захаживать к проститутке, расплачивался по полной ставке, а сам только садился рядом и заводил разговор. Джеймс Мортон допытывался, отчего девушка выбрала такую жизнь.

– Если выбирать между отцовской плеткой и этим делом, я всегда предпочту то, как я живу сейчас.

– За что он тебя бил?

– Он говорил, что я вызываю вожделение и склоняю к греху. Он думал, что Адам до сих пор оставался бы в раю, если бы Ева его не искушала. Может, он и прав – ты же видишь, чем я на жизнь зарабатываю…

– Эстер, есть и другие занятия.

– Да, но мое не такое уж и плохое, Джеймс. Я закрываю глаза и ни о чем не думаю. Делов-то всего на несколько минут, и они быстро проходят.

Несмотря на издержки профессии, Эстер сохранила свежесть своих двадцати лет, и было некое очарование в ее скромности и немногословии – этим она сильно отличалась от своих товарок. В Эстер не было и намека на кокетство, она была вся округлая, с кротким лицом теленка и крепкими крестьянскими руками. В сравнении с другими голубками она не казалась грациозной, зато у Эстер была светлая кожа и ласковый взгляд. Кузнец сам не знал, когда начал о ней грезить, видеть ее в искрах горна, в свете раскаленного металла и в безоблачном небе, но в конце концов он больше не мог не считаться с той нежностью, которая ватой обволакивала его сердце и грозила удушить. Джеймс Мортон не мог себе представить несчастья страшнее, чем влюбиться в проститутку, – это чувство не имело оправдания в глазах Господа и собратьев по общине. Мортон решил обуздать искушение трудом и жарким потом, он запирался в кузнице и ковал как одержимый. Иногда яростные удары молота доносились из кузницы до самого утра.

Как только Элиза обзавелась постоянным местом жительства, она написала Тао Цяню на адрес китайской харчевни в Сакраменто, сообщила свое новое имя – Элиас Андьета – и попросила совета в борьбе с дизентерией: единственное средство, которое было известно ей самой, – это кусок сырого мяса, привязанный к животу поясом из красной шерсти; так поступала няня Фресия в Чили, но здесь такое лечение не приносило желаемых результатов. Элиза отчаянно скучала по Тао Цяню; иногда утром она просыпалась, держа в объятиях Тома-без-Племени, которого во сне принимала за чжунъи, но мальчик пах дымом, и это возвращало Элизу к реальности. Никто, кроме ее друга, не обладал свежим запахом моря. Разделявшее их расстояние в милях было невелико, но суровый климат делал этот маршрут труднопроходимым и опасным. Элиза уже хотела отправиться вместе с почтальоном дальше, чтобы продолжить поиски Хоакина Андьеты, но проходили недели, а удачная возможность никак не представлялась. Не только зима мешала планам Элизы. В эти дни на юге Материнской жилы до предела обострились отношения между старателями-янки и старателями-чилийцами. Гринго, устав от присутствия чужеземцев, собрались изгнать их с участков, но чилийцы оказали сопротивление – сначала с помощью оружия, потом обратились в суд, и судья подтвердил их права. Такое решение вовсе не утихомирило захватчиков – гринго впали в ярость, многих чилийцев повесили или сбросили со скал, выжившим пришлось бежать. В ответ чилийцы, как прежде и мексиканцы, начали сколачивать разбойничьи шайки. Элиза поняла, что не может рисковать: уже ее облика латиноамериканского мальчишки хватило бы для обвинения в любом вымышленном преступлении.

В конце января 1850 года ударили крепкие морозы. Люди боялись выходить из домов, поселок как будто вымер, и за две недели в борделе не появился ни один клиент. Было так холодно, что вода в умывальных тазах промерзала, несмотря на постоянно работающие печки; коня Элизы иногда по ночам приходилось заводить в барак, чтобы спасти от участи других животных, которые к утру превращались в глыбы льда. Женщины спали на кроватях по двое, и Элиза спала вместе с мальчиком – она прониклась к нему ревнивой и неистовой нежностью; мальчик был хмур, но отвечал безусловной взаимностью. Единственным человеком в караване, который мог бы соперничать с Элизой, была Громила Джо. «Однажды у меня будет сын, такой же сильный и храбрый, как Том-без-Племени, только гораздо веселее. Этот мальчонка никогда не смеется», – рассказывала Элиза в письме Тао Цяню. Бабалу Плохой не умел спать по ночам; он проводил долгие часы в темноте, вышагивая по бараку в теплых сапогах, потертых мехах и накинутом на плечи одеяле. Бабалу перестал брить голову, макушка его поросла коротким волчьим мехом – таким же, как и на его куртке. Эстер связала великану шапочку из светло-желтой шерсти – она покрывала его голову до самых ушей и придавала ему вид ребенка-переростка. Именно Бабалу однажды под утро услышал слабый стук и сообразил, что эти звуки не похожи на звуки природы. Держа пистолет на изготовку, Бабалу приоткрыл дверь в барак и заметил бесформенный куль в снегу на пороге. Великан встревожился, позвал Джо, и они, борясь с ветром, грозившим сорвать дверь с петель, вдвоем затащили находку в барак. Это был полузамерзший человек.

Оживить гостя оказалось непросто. Пока Бабалу его растирал и заливал в рот бренди, Джо разбудила девушек, они подкинули дров в печи и вскипятили воду для ванны; мужчину погрузили в лохань, там он понемногу пришел в себя, из синего сделался розовым и сумел произнести несколько слов. Его нос, ступни и ладони были обморожены. Мужчина в лохани рассказал, что он крестьянин из мексиканской Соноры, пришел, как и тысячи его земляков, на калифорнийские прииски. Спасенный назвался Джеком – определенно, это привычное для гринго имя было ненастоящим, но ведь и другие обитатели этого дома пользовались вымышленными именами. В течение следующих часов Джек не раз оказывался на пороге смерти, но, когда уже начинало казаться, что больше для него ничего не возможно сделать, он возвращался из мира иного и глотал еще несколько капель бренди. В восемь часов, когда ветер наконец утих, Джо велела Бабалу отправляться за доктором. Когда эти слова услышал мексиканец, до сих пор лежавший неподвижно и, как рыба, хватавший ртом воздух, он широко распахнул глаза и перепугал всех громогласным «нет!». Никто не должен знать, что он здесь, потребовал Джек так яростно, что никто не отважился с ним спорить. Объяснений и не требовалось: было очевидно, что у парня проблемы с законом, а этот поселок с виселицей на площади – последнее место, где стал бы искать убежища беглый преступник. Только жестокая метель заставила его выйти к людям. Элиза ничего не сказала, но ее тоже не удивила реакция этого человека: от него пахло злодейством.

Через три дня Джек немного восстановил силы, но у него отвалился кончик носа и почернели два пальца на руке. Однако даже эти обстоятельства не убедили его в необходимости обратиться к врачу: Джек прогундосил, что лучше уж гнить по частям, чем целиком оказаться на виселице. Громила Джо созвала совет в дальнем конце барака; шепотом постановили: бедняге нужно отрезать пальцы. Все взгляды уперлись в Бабалу Плохого.

– Я? Да ни в жизнь!

– Бабалу, сукин ты хвост, не строй из себя барышню! – в ярости прорычала Громила.

– Давай ты сама, Джо, я на такое не гожусь.

– Если годишься, чтобы разделать оленя, так и здесь справишься. Да что для тебя пара каких-то несчастных пальцев?

– Одно дело зверь, а совсем другое – христианская душа.

– Поверить не могу! Это шлюхино отродье (простите меня, девочки) не хочет оказать мне даже такую малюсенькую услугу! После всего, что я ради тебя сделала, скотина!

– Прости, Джо. Я никогда не причинял вреда человеческому существу…

– Да что ты мелешь? Ты разве не убийца? В тюряге не сидел?

– Это было за кражу скота, – признался великан, чуть не плача от унижения.

– Я все сделаю, – перебила бледная, но решительная Элиза.

Теперь все недоверчиво вытаращились на маленького чилийца. Даже Том-без-Племени казался более подходящим кандидатом для такой операции, чем этот неженка.

– Мне нужны отточенный нож, молоток, игла, нитка и чистые тряпки.

Бабалу сел на пол и в ужасе обхватил голову руками, а женщины в почтительном молчании готовили необходимые предметы. Элиза вспоминала, как под руководством Тао Цяня извлекала пули и зашивала раны в Сакраменто. Если тогда она не падала в обморок, значит справится и теперь, сказала себе девушка. Самое главное, по словам Тао Цяня, – избежать кровопотери и заражения. Элиза никогда не видела ампутаций, но, когда они лечили бедолаг с отрезанными ушами, Тао Цянь рассказывал, что в других землях за те же преступления отрубают руки и ноги. «Топор палача скор, но он не оставляет ткани, чтобы прикрыть кость на культяшке», – сетовал чжунъи и вспоминал уроки доктора Эбенизера Хоббса, который имел дело с боевыми ранениями и учил, как поступать в таких случаях. «Хорошо хоть у нас тут только два пальца», – утешала себя Элиза.

Громила заливала в пациента алкоголь, пока тот не отключился, а Элиза тем временем дезинфицировала нож, нагревая до красноты. Она велела усадить Джека на стул, смочила его руку в тазике с виски и положила на край стола, отставив гангренозные пальцы в сторону. Элиза пробормотала магическую молитву няни Фресии и, подготовив себя, сделала знак голубкам, чтобы те крепко держали пациента. Она приставила нож к черным пальцам и нанесла один уверенный удар молотком; острие погрузилось в плоть, беспрепятственно обрубило кости и впилось в стол. Джек испустил утробный рык, но он был до того проспиртован, что даже не пришел в себя, когда Элиза накладывала швы, а Эстер бинтовала. Через несколько минут пытка закончилась. Элиза смотрела на ампутированные пальцы и боролась с тошнотой, женщины перекладывали Джека на тюфяк. Бабалу Плохой, который все это время держался как можно дальше от стола, робко подошел, сжимая свою детскую шапочку в руке.

– Да ты настоящий мужик, Чиленито, – восхищенно пробормотал великан.

В марте Элизе тихонько исполнилось восемнадцать лет, и она все еще ждала, что рано или поздно на пороге появится Хоакин, как, по утверждению Бабалу, поступил бы любой мужчина на сто миль в округе. Мексиканец Джек за несколько дней восстановил свои силы и однажды ночью скрылся, ни с кем не попрощавшись; рана его еще не успела зарубцеваться. Вел он себя очень скверно, и все в бараке обрадовались, когда он ушел. Джек мало говорил и был всегда на взводе, держался нагло, закипал из-за малейшего, им самим выдуманного повода. Он не выказывал никаких признаков благодарности за заботы обитателей барака, – наоборот, придя в себя после алкогольной анестезии и узнав, что ему ампутировали два пальца, необходимые для стрельбы, мексиканец принялся браниться и угрожать, поклялся, что сукин сын, изувечивший ему руку, заплатит за такое дело собственной жизнью. И тогда у Бабалу кончилось терпение. Он подхватил мексиканца, точно куклу, вздернул на высоту своего роста, посмотрел в глаза и произнес тем медоточивым голоском, который у него предвещал вспышку ярости:

– Это был я, Бабалу Плохой. Ты чем-то недоволен?

Как только прошла горячка, Джеку захотелось попользовать голубок, потешиться в свое удовольствие, но девушки его решительно отвергли: они не собирались ничего давать даром, а карманы Джека были пусты – девушки же сами его и раздевали, чтобы уложить в лохань в ту ночь, когда он явился весь заледенелый. Громила Джо взяла на себя труд объяснить: если бы ему не отрубили пальцы, Джек лишился бы либо руки, либо жизни, посему ему бы стоило благодарить небеса за то, что он попал под эту крышу. Элиза не позволяла Тому-без-Племени приближаться к этому дядьке, а сама подходила, только чтобы передать еду или сменить повязку: запах злодейства был для нее вполне реален и внушал отвращение. Бабалу тоже терпеть не мог Джека и, пока тот еще жил в бараке, вообще с ним не разговаривал. Гигант относился к голубкам как к сестрам и впадал в ярость, когда Джек заводил с ними свои грязные разговорчики. Самому Бабалу даже в случае крайней нужды не пришло бы в голову воспользоваться профессиональными услугами своих подруг – для него это было как кровосмешение, а если естество начинало его донимать, он ходил в дома конкурентов и предупредил Чиленито, чтобы и тот поступал так же в том маловероятном случае, если вдруг исцелится от своих девчачьих манер.

Однажды, подавая Джеку тарелку супа, Элиза наконец-то решилась спросить о Хоакине Андьете.

– Мурьета? – недоверчиво переспросил мексиканец.

– Андьета.

– Не знаю такого.

– А может быть, это и был Мурьета?

– Что тебе от него надо?

– Это мой брат. Я приехал из Чили, чтобы его отыскать.

– Какой из себя твой брат?

– Не слишком высокий, темноволосый и черноглазый, кожа белая, как у меня, но мы не слишком похожи. Он худощавый, мускулистый, отважный и пылкий. Когда он говорит, все замолкают.

– Похоже на Хоакина Мурьету, только он не чилиец, а мексиканец.

– Вы уверены?

– Я вообще ни в чем не уверен, но, если встречу Мурьету, передам, что ты его ищешь.

На следующую ночь Джек ушел, и больше о нем ничего не слыхали, но еще две недели спустя у двери барака нашли двухфунтовый мешок из-под кофе. Чуть позже, открыв мешок, чтобы приготовить завтрак, Элиза увидела, что внутри не кофе, а золотой песок. Громила Джо посчитала, что это мог быть дар любого из больных старателей, которых они поставили на ноги, но Элизе сердце подсказывало, что таким образом с ними расплатился Джек. Этот человек не собирался быть в долгу ни перед кем. В воскресенье они узнали, что шериф собирает отряд для поисков убийцы старателя: беднягу нашли в хижине, где он зимовал в одиночку, – в груди зияло девять ножевых ран, глаза вырваны. Золото исчезло бесследно, а из-за жестокости преступления в первую очередь заподозрили индейцев. Громила Джо решила не впутываться в это дело, зарыла два фунта золота под дубом и решительно велела всем держать рот на замке и даже в шутку не упоминать о мексиканце с отрезанными пальцами и о мешке из-под кофе. В течение двух следующих месяцев люди шерифа убили с полдюжины индейцев и позабыли о смерти старателя: у них нашлись более насущные дела, а когда вождь племени сам пришел в поселок за объяснениями, его тоже прикончили. Индейцы, китайцы, негры и мулаты не могли выступать в суде против белого человека. Только Джеймс Мортон и трое других квакеров осмелились противостоять толпе, затеявшей суд Линча. Безоружные квакеры своими телами окружили приговоренного и возглашали библейские цитаты, запрещающие убивать ближнего, но толпа растолкала их и прорвалась к вождю.

Никто не узнал о дне рождения Элизы, поэтому никакого праздника не было, но тот вечер 15 марта все равно запомнился и ей, и всем остальным. Клиенты вернулись в барак, девушки были все время заняты, Чиленито задорно колотил по фортепиано, а Джо вела многообещающие подсчеты. В конце концов, зима прошла не так уж и скверно, пик эпидемии миновал, на тюфяках не осталось больных. В тот вечер у них засиделась дюжина старателей, усердно занятых выпивкой, а снаружи ветер обрывал ветки с сосен. Ад разразился около одиннадцати. Никто потом не мог объяснить, как возник пожар; Джо подозревала мадам из конкурирующего борделя. Деревянные стенки вспыхнули, как петарды, огонь тотчас же перекинулся на занавески, шелковые шали и балдахины на кроватях. Все выбежали из дома невредимые, даже успели накинуть на плечи одеяла, а Элиза на бегу подхватила жестянку с драгоценными письмами Хоакина Андьеты. Барак стремительно заволокло пламенем и дымом, меньше чем через десять минут он пылал как факел, а полуодетые женщины и их нетрезвые кавалеры взирали на происходящее, бессильные что-либо предпринять. И тогда Элиза пересчитала взглядом всех своих и с ужасом обнаружила, что не хватает Тома-без-Племени. Мальчик уснул на их общей койке. Элиза сама не помнила, как сорвала одеяло с плеч Эстер, как прикрыла им голову, как рванулась к пылающей двери в барак, а вслед за ней побежал и истошно вопящий Бабалу – великан не понял, отчего Чиленито бросился в огонь, и пытался его остановить. Элиза застала индейца стоящим посреди густого дыма, с вытаращенными глазами, но при этом совершенно неподвижного. Элиза накинула одеяло мальчику на голову и попробовала подхватить на руки, но тот был слишком тяжел, и на Элизу напал приступ кашля. Девушка рухнула на колени, она толкала Тома наружу, но мальчишка не двигался с места, и оба они так бы и превратились в пепел, если бы не Бабалу: великан появился как раз вовремя, чтобы вскинуть обоих на плечи, точно мешки, и выскочить из горящего дома под ликующие крики тех, кто ждал снаружи.

– Проклятый дикарь! Что ты там забыл внутри?! – набросилась Джо на Тома, при этом целуя и обнимая мальчика, а заодно и осыпая оплеухами, чтобы тот продышался.

Благодаря тому, что барак стоял на отшибе, они не спалили половину поселка, как заявил позже шериф, имевший опыт в подобного рода делах, поскольку пожары случались слишком часто. Завидев всполохи, на помощь сбежалось с дюжину жителей под началом кузнеца, но было уже поздно: удалось спасти только коня Элизы, о котором в суматохе позабыли, и он все это время простоял на привязи в конюшне, полумертвый от ужаса. В ту ночь Громила Джо лишилась всего, чем владела, и впервые на глазах у всех дала слабину. Она наблюдала разрушение барака с мальчиком на руках, не в силах сдержать слез, а когда от дома остались лишь тлеющие угли, спрятала лицо на огромной груди Бабалу, у которого от жара истлели брови и ресницы. Четыре голубки, увидев слабость этой сильной женщины, которую они всегда считали несгибаемой, хором завыли – они стояли на улице, в нижних юбках, с растрепанными прическами и дрожащими от рыданий телесами.

Но механизмы взаимовыручки включились еще прежде, чем угасло пламя, и меньше чем за час для всех погорельцев нашлось пристанище в домах поселка, а один из старателей, спасенный Громилой от дизентерии, организовал сбор пожертвований. Чиленито, Бабалу и индейский мальчик (то есть мужская часть каравана) провели ночь в кузнице. Джеймс Мортон положил два тюфяка и толстые одеяла возле незатухающего горна и устроил гостям роскошный завтрак, с любовью приготовленный супругой проповедника, который по воскресеньям громогласно обличал бесстыдное служение пороку – так священник именовал деятельность борделей.

– Не время сейчас злобствовать, когда эти бедные христиане дрожат от холода, – объявила супруга его преподобия, явившись в кузницу с жарким из зайца, кувшином шоколада и коричным печеньем.

А еще эта женщина обошла поселок, собирая одежду для голубок, которые лишились всего гардероба, кроме нижнего белья, и местные дамы проявили щедрость, ведь им, избегавшим даже проходить рядом с заведением второй мадам, поневоле приходилось сталкиваться с Громилой Джо во время эпидемии, и Джо завоевала их уважение. Вот так вышло, что четыре профурсетки долгое время ходили как скромницы, прикрытые от лодыжек до шеи, – до тех пор, пока не нашли возможность снова раздобыть себе кричащие наряды. В ночь пожара жена священника хотела отвести Тома к себе домой, но мальчишка вцепился в шею Бабалу, и оторвать его от великана было не в человеческих силах. Бабалу много часов пролежал без сна – под левой рукой у него пристроился Чиленито, под правой спал Том-без-Племени, и он чувствовал себя неловко под озадаченными взглядами кузнеца.

– Выкиньте эти мысли из головы, дружище, я не голубой, – негодующе фыркнул Бабалу, но не выпустил из объятий спящих друзей.

Поселковой складчины и мешка из-под кофе, закопанного под дубом, хватило, чтобы погорельцы разместились в таком удобном и благопристойном доме, что Громила Джо задумалась, не покончить ли с бродячей жизнью, не остаться ли здесь насовсем. В то время как другие городки исчезали, когда старатели перебирались на новые места, этот поселок рос и упрочивал свое положение; жители даже собирались переменить его название на более благозвучное. Когда пройдет зима, в предгорья нахлынут новые золотоискатели, и вторая мадам уже подготовилась к их приему. В распоряжении Громилы оставалось всего три девушки, ведь было очевидно, что кузнец намерен отобрать у нее Эстер, но она как-нибудь да выкрутится. Благодаря своему деятельному милосердию Джо обрела в поселке определенное положение и не собиралась его терять: впервые за свою бурную жизнь она чувствовала себя принятой обществом. Здесь Джо получала гораздо больше, чем среди голландцев в Пенсильвании, и в ее возрасте мысль пустить корни представлялась не такой уж вздорной. Узнав об этих планах, Элиза решила, что, если Хоакин Андьета – или Мурьета – не объявится и весной, для нее настанет пора проститься с друзьями и продолжить поиски.

Время разочарований

В конце осени Тао Цянь получил от Элизы последнее письмо – оно несколько месяцев переходило из рук в руки, путешествуя по следу китайца до самого Сан-Франциско. Тао Цянь уехал из Сакраменто в апреле. Зима в городке показалась ему вечностью, парня поддерживали только письма Элизы, приходившие всегда неожиданно, надежда, что его отыщет призрак Лин, и дружба с другим чжунъи. Тао Цянь выписал книги по западной медицине и с наслаждением взялся переводить их строчку за строчкой для своего китайского друга – таким образом они одновременно впитывали эти познания, столь отличные от их собственных. Так товарищи узнали, что на Западе мало что известно о главнейших растениях, о предупреждении болезни и о ци – энергия тела вовсе не упоминалась в этих текстах, зато европейцы сильно продвинулись в других областях. Врачи проводили целые дни в опытах и спорах, однако учеба не приносила Тао Цяню утешения; его настолько тяготили изоляция и одиночество, что он оставил свою дощатую хижину и огород с лекарственными растениями и перебрался в китайскую гостиницу, где, по крайней мере, слышал родную речь и вкусно ел. Несмотря на крайнюю бедность клиентов, которых Тао Цянь часто лечил бесплатно, ему удалось подкопить денег. Если Элиза вернется, они поселятся в хорошем доме, но пока он один, хватало и гостиницы. Второй чжунъи планировал выписать себе молодую жену из Китая и окончательно обосноваться в Соединенных Штатах, поскольку, даже будучи иностранцем, здесь он мог наладить жизнь гораздо лучше, чем на родине. Тао Цянь предостерег друга от тщеславного стремления к золотым лилиям, особенно здесь, в Америке, где ходят много, а фаньгуй будут насмехаться над женщиной с кукольными ногами.

– Заказывай брачному агенту улыбчивую и здоровую женщину, все остальное не имеет значения, – советовал Тао Цянь, думая о кратком пребывании в этом мире его незабвенной Лин и о том, насколько счастливее жилось бы его жене с большими ступнями и здоровыми легкими Элизы.

Теперь его жена – заблудшая душа, она не находит себе места в чужой стране. Тао Цянь взывал к ней в часы медитации и в своих стихах, но больше не видел Лин даже во сне. В последний раз она приходила в трюм «Эмилии» – тогда супруга явилась ему в одежде из зеленого шелка, с двумя пионами в волосах и просила мужа спасти Элизу, но это было рядом с Перу, и с тех пор миновало столько воды, земли и времени, что Лин определенно где-то заблудилась. Тао Цянь представлял, как милый его сердцу дух ищет его на просторах континента и не может найти. По настоянию чжунъи вдовец заказал портрет Лин недавно приехавшему из Шанхая художнику, истинному гению рисунка и татуировки; мастер в точности следовал инструкциям Тао Цяня, однако не смог передать призрачной прелести Лин. Парень водрузил рисунок на маленький алтарь, садился перед ним и взывал к умершей. Он не понимал, отчего одиночество, которое он раньше считал благословением и роскошью, теперь сделалось для него нестерпимым. Худшим злом его матросских лет было отсутствие личного пространства для покоя и тишины, но теперь, когда пространство появилось, Тао Цянь нуждался в компании. При этом мысль заказать себе невесту казалась ему нелепостью. Однажды духи предков наделили его идеальной женой, однако за этой видимостью удачи скрывалось тайное проклятье. Тао Цянь познал взаимную любовь, и теперь ему не суждено вернуть времена невинности, когда его вполне удовлетворяла любая женщина с маленькими ступнями и приветливым характером. Тао Цянь считал себя приговоренным жить воспоминаниями о Лин, потому что ни одна другая женщина не сможет по-настоящему занять ее место. Тао Цянь не нуждался в служанке или в наложнице. Он не видел необходимости заводить детей с тем, чтобы те прославляли его имя и ухаживали за его могилой. Тао Цянь попытался объяснить все это своему другу, но запутался в словах: в языке не существовало выражений для описания его душевной бури.

– Женщина – это создание, полезное для работы, для материнства и наслаждения, но ни один разумный образованный мужчина не станет превращать ее в товарища, – вот что услышал Тао Цянь в тот единственный раз, когда поверил свои чувства другу.

В Китае, чтобы понять правоту таких рассуждений, достаточно было оглянуться вокруг, однако в Америке отношения между супругами строились иначе. Во-первых, никто не заводил наложниц, по крайней мере открыто. Тао Цянь встречал мало семейных пар в этой земле одиноких мужчин, и все они были недоступны его пониманию. Тао Цянь не мог представить, как они ведут себя в минуты близости, ведь на людях мужья как будто признавали жен равными себе. Со временем он хотел бы разгадать эту тайну, как и многие непонятные явления этой удивительной страны.

Первые письма от Элизы приходили в харчевню, в китайской общине Тао Цяня знали и без проволочек передавали ему почту. Эти долгие письма, наполненные подробностями, были для него самой лучшей компанией. Тао Цянь вспоминал Элизу и с удивлением осознавал, что скучает по ней: он никогда не верил, что можно дружить с женщиной, тем более с женщиной иной культуры. Тао Цянь почти всегда видел Элизу в мужской одежде, но для него она была именно женщиной, он недоумевал, как это другие принимают ее за парня и не задают вопросов. «Мужчины не смотрят на мужчин, а женщины принимают меня за женоподобного мальчика», – рассказывала Элиза в одном из писем. А для Тао Цяня Элиза оставалась девушкой в белых одеждах, с которой он снял корсет в рыбацкой хижине в Вальпараисо; больной, которая полностью доверилась его заботам в трюме «Эмилии»; теплым телом, которое льнуло к нему холодными ночами под брезентовой крышей; сосредоточенным лицом в часы приема больных. Тао Цянь больше не видел в ней девочку – только женщину, несмотря на тонкие косточки и детское личико. Он вспомнил, как сильно она переменилась, обрезав себе волосы, и жалел, что не сохранил ее косу, – да, такая мысль в тот вечер приходила ему в голову, но Тао Цянь тогда подумал, что это будет выглядеть как постыдная сентиментальность. А так бы в руках у него осталась хотя бы коса – свидетельство о жизни рядом с этой удивительной подругой. Во время своих медитаций Тао Цянь всегда посылал Элизе охранительную энергию, чтобы помочь ей пережить тысячу возможных смертей и несчастий, которые китаец старался не называть точно, потому что знал: кому доставляет удовольствие думать о плохом, в конце концов призывает плохое себе на голову. Иногда Тао Цянь видел Элизу во сне, просыпался утром весь в поту и тогда вопрошал судьбу с помощью своих палочек и цзин, дабы узнать невидимое. В этих двусмысленных пророчествах Элиза двигалась к какой-то горе, что немного успокаивало Тао Цяня.

В сентябре 1850 года прошли шумные патриотические празднества: Калифорния сделалась еще одним штатом в составе Союза. Теперь американское государство охватывало весь континент, от Атлантического до Тихого океана. К этому времени золотая лихорадка начинала вырождаться во всеобщее разочарование, и на празднике Тао видел обессилевших бедных старателей, ждущих своей очереди, чтобы сесть на корабль и вернуться домой. Газеты подсчитали, что возвращается больше девяноста тысяч золотоискателей. Матросы перестали дезертировать, – наоборот, теперь не хватало кораблей, чтобы забрать всех желающих уехать. Золотую лихорадку не пережил каждый пятый: старатели тонули в реках, умирали от голода и болезней, многие были убиты или застрелились сами. В Калифорнию продолжали прибывать иностранцы, которые отправились в путь несколько месяцев назад, но золото больше не падало в руки смельчаков, разжившихся лотком, лопатой и парой сапог, время героев-одиночек миновало, их место заняли крупные компании, вооруженные техникой, которая пробивает гору струей воды. Старатели теперь трудились за жалованье, а богатели коммерсанты, такие же алчные до быстрых денег, как и авантюристы сорок девятого года, но гораздо пронырливее; один из таких хитрецов, еврей по фамилии Леви, начал шить брюки из прочной материи с двойными швами и металлическими заклепками, и эти штаны превратились в униформу для всех работяг. В то время как многие стремились уехать, китайцы, напротив, все прибывали и прибывали, словно бесшумные муравьи. Тао Цянь регулярно переводил с английского газеты для своего друга-чжунъи – тому особенно нравились статьи некоего Джейкоба Фримонта, потому что они в точности передавали его собственные мысли:

«Тысячи побежденных аргонавтов возвращаются по домам – они не добрались до золотого руна, а их одиссея обернулась трагедией, – но тысячи других, таких же бедняков, остаются в Калифорнии, потому что теперь не могут жить больше нигде. Два года в этом диком и прекрасном краю переменили людей. Опасности, приключения, здоровье и жизненная сила, на которые так щедра Калифорния, – всего этого не сыщешь в других местах. Золото сделало свое дело: оно привлекло сюда людей, которые покоряют этот край, чтобы превратить в землю обетованную. И это уже необратимо», – заявлял Фримонт.

А вот Тао Цянь считал, что они живут в раю для алчных нетерпеливых материалистов, одержимых стремлением как можно скорее разбогатеть. Здесь не было пищи для духа, а жестокость и невежество, наоборот, процветали. Чжунъи был убежден, что от этих двух зол произрастают и все остальные. За свои двадцать семь лет он повидал немало, не считал себя ханжой, но не мог примириться с упадком нравов и безнаказанностью преступлений. Такому месту предначертано потонуть в трясине собственных пороков, предрекал Тао Цянь. Он утратил надежду обрести в Америке столь важное для него душевное равновесие: определенно, это не место для взыскующих мудрости. Отчего же тогда Америка так его привлекает? Тао Цянь не мог допустить, чтобы эта земля его приворожила, как происходило со всяким, кто ступал на ее берега; вообще-то, он намеревался вернуться в Гонконг или навестить своего английского друга Эбенизера Хоббса, вместе учиться и вместе работать. За годы, миновавшие после его похищения на «Либерти», он написал английскому доктору несколько писем, но, поскольку сам все время находился в море, долго не получал ответа, пока наконец в феврале 1849 года по прибытии в Вальпараисо капитан Джон Соммерс не передал своему коку письмо. Эбенизер Хоббс писал, что практикует хирургию в Лондоне, но истинная его страсть – это психические заболевания, совершенно новая область, мало исследованная научным сообществом.

В Дайфао, Большом Городе, как китайцы называли Сан-Франциско, Тао Цянь планировал поработать какое-то время, а потом сесть на корабль и вернуться в Китай, если в ближайшее время от Эбенизера Хоббса не придет ответа на его последнее письмо. Перемены, произошедшие с Сан-Франциско меньше чем за год, поражали воображение: вместо шумного лагеря из хижин и палаток, каким Тао Цянь его помнил, его встретил процветающий упорядоченный город с прямыми улицами и зданиями в несколько этажей, и повсюду велось новое строительство. Три месяца назад грандиозный пожар уничтожил несколько кварталов, до сих пор можно было встретить почерневшие остовы строений, но угли даже не успели остыть, а горожане уже похватали молотки и занялись перестройкой. Здесь были роскошные отели с балюстрадами и балконами, казино, бары и рестораны, элегантные экипажи и многонациональная толпа плохо одетых, неухоженных людей, среди которых выделялись цилиндры редких денди. В основном же улицы заполняли грязные бородатые мужчины весьма подозрительного облика, но здесь невозможно было судить о людях по внешнему виду: портовый грузчик мог оказаться латиноамериканским патрицием, а кучер – адвокатом из Нью-Йорка. Минутного разговора с каким-нибудь из этих бандитов хватало, чтобы увидеть перед собой человека образованного и чувствительного, который по любому поводу вытаскивает из кармана помятое письмо от жены и предъявляет его собеседнику со слезами на глазах. А бывало и наоборот: под лоском щеголя в модном костюме скрывался отпетый негодяй. Тао Цянь не заметил в центре города ни одной школы, наоборот, – видел детей, которые работали как взрослые: копали ямы, таскали кирпичи, погоняли мулов и чистили ботинки, но, как только задувал ветер с моря, они кидались запускать воздушных змеев. Позже Тао Цянь убедился, что многие дети – сироты, они бродят шайками по улицам и воруют еду. Женщин по-прежнему не хватало; если какая-нибудь красотка переходила улицу, движение останавливалось, все ее пропускали. Несколько кварталов у подножия Телеграфного холма, на котором располагался флажный семафор, передающий сообщения о входящих в залив судах, занимал район, где не было недостатка в женщинах: это была зона красных фонарей, а контролировали ее головорезы из Австралии, Тасмании и Новой Зеландии. Тао Цянь немало слышал об этих людях и знал, что после захода солнца китайцу здесь лучше не появляться. Разглядывая магазины, бывший матрос убедился, что там предлагают те же товары, какие он когда-то видел в Лондоне. В Сан-Франциско все прибывало по морю, даже партии кошек для борьбы с крысами. Здесь они продавались поштучно, как предметы роскоши. Лес мачт покинутых кораблей сильно поредел, осталась лишь десятая часть: многие корабли затопили, чтобы насыпать землю и строить новые дома, другие превратились в гостиницы, склады, тюрьмы и даже лечебницу для душевнобольных, куда отправляли умирать горемык, окончательно потерявших себя в алкогольном бреду. Потребность в таком заведении была действительно велика, ведь прежде безумцев привязывали к деревьям.

Тао Цянь направился в китайский квартал и понял, что слухи его не обманули: земляки выстроили целый город в сердце Сан-Франциско; здесь говорили по-мандарински и по-кантонски, вывески писали иероглифами, да никого, кроме китайцев, здесь и не было – создавалась полная иллюзия, что ты очутился в Поднебесной империи. Тао Цянь поселился в приличной гостинице и собирался проработать врачом столько времени, сколько потребуется, чтобы скопить сумму, достаточную для долгого путешествия. Однако случилось такое, чему было суждено перечеркнуть все его планы и надолго задержать Тао Цяня в Сан-Франциско. «Моя карма была не в том, чтобы найти мир в монастыре, как мне порой мечталось, а в том, чтобы вести войну без конца и без передышки», – заключил Тао Цянь много лет спустя, когда мог с ясностью обозреть свое прошлое, увидеть пройденные дороги и те, которые ему еще предстояло пройти. Через несколько месяцев жизни в Сан-Франциско Тао Цянь получил последнее письмо Элизы в сильно потертом конверте.

Паулина Родригес де Санта-Крус сошла с «Фортуны» как императрица, в окружении свиты и с багажом из девяноста трех баулов и сундуков. Третье путешествие капитана Джона Соммерса с грузом льда обернулось настоящей пыткой для него, для пассажиров и для экипажа. Паулина сразу же дала понять, что корабль принадлежит ей, и в доказательство во всем противоречила капитану и командовала моряками по своему произволу. Измученная команда даже не смогла в утешение насладиться зрелищем морской болезни Паулины: плавание никак не повлияло на ее слоновий желудок, разве что на корабле у его хозяйки разыгрался аппетит. Дети ее нередко исчезали где-то в самых потаенных отсеках корабля, несмотря на бдительный надзор нянюшек, и всякий раз на борту раздавались сигналы тревоги, и «Фортуну» приходилось останавливать, поскольку безутешная мать вопила, что ее малютки упали в воду. Капитан как можно тактичнее пытался ей втолковать, что если случилось именно так, остается только смириться, Тихий океан уже забрал детей к себе, но Паулина требовала, чтобы спустили спасательные шлюпки. Рано или поздно сорванцы вылезали на палубу, и после нескольких часов трагедии плавание возобновлялось. А вот омерзительная собачонка Паулины действительно поскользнулась на палубе и плюхнулась в океан на глазах у нескольких свидетелей, и никто не поднял тревоги. На пристани Сан-Франциско муж и деверь дожидались Паулину с вереницей экипажей и повозок для транспортировки челяди и багажа. Новый дом, возведенный для сеньоры Родригес де Санта-Крус, элегантный особняк в викторианском стиле, целиком был доставлен из Англии в ящиках, с пронумерованными деталями и инструкцией для сборки; тем же путем переправили обои, мебель, арфу, фортепиано, светильники и даже декоративные фарфоровые фигурки и буколические картины. Паулине дом не понравился – в сравнении с ее мраморным особняком в Чили этот казался кукольным домиком, готовым рухнуть, если обопрешься о стену, – но пока что выбирать не приходилось. Паулине хватило одного взгляда на бурлящий город, чтобы сразу же оценить открывшиеся перспективы.

– Фелисиано, мы здесь останемся. Первые прибывшие становятся аристократами по прошествии всего лишь нескольких лет.

– Дорогая, в Чили ты и так аристократка.

– Я да, а ты нет. Поверь мне, этот город станет самым важным центром тихоокеанского побережья.

– Он населен мошенниками и шлюхами!

– Совершенно верно. Именно такие люди больше других стремятся к респектабельности. А самым уважаемым здесь будет семейство Кросс. Жаль, что гринго не научатся выговаривать твою настоящую фамилию. Кросс – это прозвание для сыровара. Но в конце концов, мы же понимаем, что всё иметь невозможно…

Капитан Джон Соммерс направился в лучший городской ресторан, где собирался хорошенько выпить и закусить, чтобы позабыть о пяти неделях в обществе этой женщины. Из Вальпараисо Соммерс привез несколько ящиков с новыми, иллюстрированными изданиями эротических романов. Все предыдущие книги имели потрясающий успех, и Джон надеялся, что сестрица вновь обретет тягу к сочинительству. После исчезновения Элизы Роза впала в тоску и больше не бралась за перо. Да и у Джона настроение ухудшилось. «А ведь я, мать твою, старею», – ворчал капитан, ловя себя на бесполезных мечтаниях. У него не было времени почувствовать себя счастливым рядом с дочерью, он не отвез Элизу в Англию, хотя и собирался; а еще Джон не сказал Элизе, что он ее отец. Ему надоели обманы и тайны. Торговля этими книгами была еще одним семейным секретом. Пятнадцать лет назад, когда сестра призналась Джону, что тайком от Джереми сочиняет неприличные истории, чтобы не умереть со скуки, Джону пришло в голову опубликовать их в Лондоне, где эротическая индустрия процветала наряду с проституцией и клубами для телесных наказаний, по мере того как викторианская мораль становилась все строже. В отдаленной чилийской провинции Роза сидела за ажурным столиком из светлого дерева и, не имея никаких источников вдохновения, помимо в тысячу раз преувеличенных и идеализированных воспоминаний о своей единственной любви, сочиняла роман за романом и ставила подпись «Леди-аноним». Никто не верил, что эти пламенные истории – зачастую отмеченные незримым присутствием маркиза де Сада и ставшие уже классикой жанра – могли быть написаны женщиной. Участие Джона заключалось в передаче рукописей издательству, проверке счетов, получении прибыли и помещении денег его сестры в лондонский банк. Таким образом Джон расплачивался за великое благодеяние: Роза приняла его дочь и сохранила тайну. Элиза… Джон не помнил лица ее матери, хотя именно от нее девушка унаследовала свой внешний облик, ну а от него, это уж точно, ей досталась страсть к приключениям. Где же она теперь? С кем? Роза убеждена, что девчонка отправилась в Калифорнию вслед за своим любовником, но с течением времени Джон все больше в этом сомневался. Его друг Джейкоб Тодд (ныне Фримонт), для которого поиски Элизы стали делом чести, уверял, что в Сан-Франциско девушки никогда не было.

Фримонт с капитаном вместе поужинали, а потом журналист пригласил друга на фривольное представление в один из танцевальных салонов в районе красных фонарей. Он рассказал, что Ах Той (та самая китаянка, за которой они наблюдали сквозь дырки в стене) теперь обзавелась сетью борделей и элегантным «салоном», где клиентам предлагали лучших девушек с Востока (некоторым едва исполнилось одиннадцать лет, все они обучены исполнять любые капризы), но сегодня друзья отправятся не в «салон», а на выступление танцовщиц из турецкого гарема. Вскоре они уже оказались в двухэтажном особняке с большими мраморными столами, полированной бронзой и картинами, на которых мифические фавны гоняются за нимфами. Клиентов здесь обслуживали женщины разных рас в платьях самых дерзких покроев – разносили напитки и стояли за игровыми столами; за порядком надзирали вооруженные охранники, одетые в аляповатые костюмы.

В приватных кабинетах по обе стороны от главного зала игра велась по-крупному. Там собирались важные шишки, готовые поставить миллионы на одну ночь: политики, судьи, коммерсанты, адвокаты и преступники, – их всех уравнивала одна страсть. Восточное представление, на взгляд капитана, совершенно не удалось, ведь он видел настоящий танец живота в Стамбуле и догадался, что эти неуклюжие девчонки принадлежат к последней партии чикагских шлюх, недавно доставленных в город. Публика, по большей части представленная простофилями-старателями, неспособными даже отыскать Турцию на карте, совершенно ошалела при виде этих одалисок, едва прикрывших наготу экзотическими юбочками. Капитан заскучал и пошел к одному из игровых столов, где женщина с необычайной ловкостью метала банк. Соммерса тут же подхватила под руку другая женщина и горячо зашептала ему на ухо, приглашая пройти с ней. Капитан пригляделся. Это была обычная толстенькая южноамериканка, но лицо ее искрилось наивным весельем. Джон уже хотел от нее отделаться, поскольку собирался провести остаток ночи в дорогом салоне, куда захаживал при каждом своем появлении в Сан-Франциско, но взгляд его скользнул на вырез платья. Между грудей проститутки колыхалась золотая брошь с бирюзой.

– Где ты это взяла? – рявкнул капитан, крепко схватив девушку за плечи.

– Это мое! Я ее купила! – испугалась проститутка.

– Где?! – Соммерс тряс все грубее, рядом уже появился охранник.

– Мистер, с вами все в порядке? – В вопросе охранника звучала угроза.

Капитан дал понять, что хочет остаться с этой женщиной, и почти волоком утащил ее в комнатку на втором этаже. Наверху он задернул штору и крепкой оплеухой опрокинул несчастную на кровать.

– Сейчас ты мне скажешь, где взяла эту брошь, иначе я тебе все зубы повыбиваю – ты меня поняла?

– Я ее не украла, сеньор, клянусь! Мне ее отдали!

– Кто отдал?

– Вы не поверите, если я расскажу…

– Кто?!

– Девушка, давно, на корабле…

И Асусена Пласерес была вынуждена открыть этому бесноватому, что брошку ей дал китайский повар в уплату за присмотр за бедняжечкой, которая умирала после аборта в трюме корабля посреди Тихого океана. По мере того как Асусена рассказывала, ярость капитана сменялась ужасом.

– Что с ней было дальше? – обхватив руками голову, упавшим голосом спросил Джон Соммерс.

– Не знаю, сеньор.

– Проси что хочешь, женщина, но скажи, что с ней сталось, – взмолился Джон и бросил на юбку Асусены ворох купюр.

– Кто вы, сеньор?

– Я ее отец.

– Она истекла кровью, мы выбросили тело в море. Клянусь вам, это правда, – без колебаний ответила Асусена Пласерес: она решила, что, раз уж несчастная девушка преодолела полмира, спрятавшись в крысиной норе, наводить отца на след беглянки будет величайшей гнусностью.

Элиза провела лето в поселке, дни пробегали незаметно, все время находились какие-то дела. Сначала у Бабалу Плохого случился приступ дизентерии, а у всех остальных случилась паника, потому что считалось, что опасность эпидемии миновала. Вот уже несколько месяцев никто на желудок не жаловался, разве что погиб двухлетний мальчик – первый ребенок, который родился и умер в этом поселке, традиционно служившем перевалочным пунктом переселенцам и искателям приключений. Погибший мальчик придал их поселку новый статус: теперь это был не лагерь, отмеченный виселицей как единственным объектом, дававшим ему право появиться на картах, – теперь здесь имелось христианское кладбище и маленькая могилка человека, вся жизнь которого прошла здесь. Пока барак выполнял роль госпиталя, эпидемии чудесным образом удавалось избегать: Джо не верила в инфекцию и утверждала, что все это вопрос удачи – мир полон болезней, одни их подхватывают, другие нет. По той же самой причине Громила пренебрегала мерами предосторожности, позволяла себе плевать на разумные предупреждения врача, разве что, скрипя зубами, соглашалась кипятить воду для питья. А когда погорельцы перебрались в надежный дом, все почувствовали себя в безопасности: если уж они не заболели прежде, теперь им точно ничего не грозит. Через несколько дней после того, как свалился Бабалу, пришел черед Громилы, девушек из Миссури и прекрасной мексиканки. Они изнемогали от поноса, страшного жара и приступов неудержимой дрожи – в случае Бабалу от нее сотрясался весь дом. И в это самое время Джеймс Мортон, разодетый как на праздник, явился к ним, чтобы просить руки Эстер.

– Ай, сынок, худшего момента ты выбрать не мог, – вздохнула Громила Джо, но она была слишком слаба для споров и, жалобно охая, дала свое согласие.

Эстер раздала свои вещи товаркам, поскольку не хотела ничего брать в новую жизнь, и вышла замуж в тот же день без всяких формальностей, в присутствии Тома-без-Племени и Элизы, единственных здоровых членов труппы.

Когда новобрачные проходили по улице, по обе стороны выстроились ряды бывших клиентов Эстер; мужчины палили в воздух и кричали «ура». Эстер поселилась в кузнице, намереваясь превратить ее в семейный очаг и позабыть о прошлом, но при этом каждый день приходила в дом Громилы, приносила больным горячую еду и чистое белье. На Элизу и Тома-без-Племени легла неблагодарная работа по уходу за всеми обитателями дома. Местный врач, молодой человек родом из Филадельфии, который месяцами твердил, что вода отравлена отходами от золотодобычи выше по течению (никто не хотел его слушать), объявил, что дом Громилы закрывается на карантин. Деньги стремительно таяли, труппа не голодала только благодаря Эстер и анонимным подношениям, которые загадочным образом появлялись возле дверей: мешок фасоли, несколько фунтов сахара, табак, мешочек золотого песка, несколько серебряных долларов. Чтобы помочь друзьям, Элиза прибегала к средствам, которым обучилась у няни Фресии в детстве и у Тао Цяня в Сакраменто, и вот понемногу больные пошли на поправку, хотя все они еще долго ходили неуверенно и пошатывались. Серьезнее всех пострадал Бабалу Плохой: его циклопическое тело не имело привычки к болезням, он исхудал, кожа обвисла настолько, что даже татуировки утратили свою форму.

В эти дни местные газеты опубликовали краткое сообщение о разбойнике – чилийском или мексиканском, тут ясности не было, – по имени Хоакин Мурьета, который начинал обретать славу на всем протяжении Материнской жилы. В краю золота теперь царило насилие. Американцы наконец поняли, что скорое богатство – это призрачное чудо, оно далось в руки лишь немногим, и во всем обвинили жадных иностранцев: они загребали золото, ничем не способствуя процветанию страны. Алкоголь распалял сердца, а возможность безнаказанно карать по своему усмотрению вселяла в американцев шальное чувство власти. Ни один янки не был осужден за преступления против других рас, – больше того, белый преступник часто получал возможность самому выбирать себе присяжных. Расовая неприязнь превратилась в слепую ненависть. Мексиканцы не признавали потери своих территорий после войны и противились изгнанию со своих ранчо и рудников. Китайцы сносили притеснения молча, не уходили и продолжали добывать золото с самой крошечной выгодой, зато с таким упорством, что грамм за граммом накапливали капитал. Тысячи перуанцев и чилийцев – первые, кто появился с началом золотой лихорадки, – решили вернуться домой, потому что в сложившихся обстоятельствах не имело смысла гоняться за мечтой. В 1850 году в Калифорнии был установлен налог на старательский промысел – эта мера защищала интересы белых. Негры и индейцы больше к делу не допускались, разве что в качестве рабов, а иностранцам надлежало ежемесячно платить по двадцать долларов и подтверждать права на участок, что на практике было невозможно. Старатели не могли покидать прииски и неделями добираться до городов, чтобы выполнить предписания закона, однако в противном случае шериф отбирал участок и передавал во владение американцам. Чиновники, ответственные за исполнение этих мер, назначались губернатором, жалованье им выплачивали из собранных налогов и штрафов, и это был идеальный способ поощрения коррупции. Закон применяли только в отношении иностранцев со смуглой кожей, несмотря на то что мексиканцы обладали правами на американское гражданство по соглашению, подписанному в 1848 году после войны. Второе постановление окончательно добило мексиканцев: от них требовалось подтвердить право на владение теми ранчо, где они жили из поколения в поколение, и получить письменное заключение суда Сан-Франциско. Эта процедура занимала долгие годы и стоила целое состояние, к тому же судьями и исполнительными приставами зачастую выступали те самые люди, которые хотели заполучить участок себе. Убедившись, что от правосудия защиты ждать не приходится, многие ставили себя вне закона и начинали заниматься разбоем. Бандиты, которые прежде довольствовались кражей скота, теперь нападали на одиноких старателей и путников. Появились шайки, знаменитые своей жестокостью: они не только грабили людей, им нравилось пытать, а потом умерщвлять свои жертвы. Ходили слухи об особенно кровожадном разбойнике: ему, среди прочих преступлений, приписывали убийство двух молодых американцев. Их тела нашли привязанными к дереву, и было видно, что юноши послужили мишенями для метания ножей, а еще им отрезали языки, вырвали глаза и содрали кожу; после этого их оставили умирать медленной смертью. Преступника звали Трехпалый Джек; поговаривали, что он правая рука Хоакина Мурьеты.

И все-таки жизнь в Калифорнии была отмечена не только злодействами: города росли, появлялись новые поселки, прибывали семьи, издавались новые газеты, создавались театральные труппы и оркестры, строились банки, школы и церкви, калифорнийцы прокладывали новые дороги и налаживали связь между городами. Начали ходить дилижансы, почта доставлялась регулярно. Женщин становилось все больше, общественная жизнь основывалась на порядке и нравственности, ушла в прошлое мораль одиноких мужчин и проституток – теперь калифорнийцы стремились уважать законы и тянулись к цивилизованности, о которой все позабыли в лихорадочной погоне за легким золотом. Поселку присвоили благозвучное имя, прошла торжественная церемония с оркестром и парадом, ради которой Громила Джо впервые оделась как женщина; сопровождала ее вся труппа. Недавно приехавшие в поселок жены недовольно кривились при виде «этих размалеванных», однако, поскольку Джо и ее девочки во время эпидемии спасали жизни старателям, теперь на их профессию закрывали глаза. А вот второму борделю женщины объявили настоящую войну; впрочем, это было бессмысленно, потому что на каждую женщину в поселке до сих пор приходилось по девять мужчин. В конце года Джеймс Мортон дождался прибытия пяти квакерских семей: они проделали долгий путь в Калифорнию в фургонах, запряженных волами, не ради золота – их влекла безбрежность этой девственной земли.

А Элиза окончательно сбилась со следа. Хоакин Андьета затерялся в хаосе последних событий, зато на его месте начинал проявляться образ бандита с такой же внешностью и схожим именем, но девушка никак не могла сопоставить этот образ с тем благородным юношей, в которого она была влюблена. Автор пылких писем, ее единственного сокровища, никак не мог быть злодеем, которому приписывают самые жестокие преступления. Герой ее сердца никогда не стал бы водиться с безжалостным Трехпалым Джеком, твердила себе Элиза, однако ее уверенность таяла по ночам, когда Хоакин являлся ей под тысячью разных масок, оставляя противоречивые послания. Элиза просыпалась дрожа, за ней гнались изменчивые призраки из кошмаров. Девушка больше не могла по своему желанию входить и выходить из снов, как учила ее в детстве няня Фресия, не могла разгадывать символы и видения: они перекатывались в голове с грохотом камней, подхваченных рекой. Элиза безостановочно строчила в своем дневнике, надеясь таким образом придать видениям какой-нибудь смысл. Она перечитывала каждую букву в любовных письмах, искала знаки-подсказки, но в результате запутывалась еще больше. Письма Хоакина оставались единственным доказательством его существования, Элиза цеплялась за них, чтобы окончательно не сойти с ума. Cоблазн погрузиться в апатию, чтобы избежать мучений, связанных с продолжением поиска, был почти непреодолим. Элиза уже ни в чем не была уверена: ни в объятиях на полу гардеробной, ни в долгих месяцах, проведенных в корабельном трюме, ни в ребенке, который вышел из нее вместе с кровью.

Труппа Громилы Джо испытывала серьезнейшие финансовые затруднения: замужество Эстер одним махом лишило их четверти доходов, а недели, в течение которых они не работали из-за карантина, едва не лишили Громилу ее домика, но мысль о том, что ее голубкам придется работать на конкурентов, придавала Джо сил, чтобы продолжать борьбу с превратностями судьбы. Ее девочки прошли через ад, и Джо не могла столкнуть их обратно в прежнюю жизнь, потому что, совершенно того не желая, она к ним привязалась. Голландка всегда считала себя роковой ошибкой Бога, мужчиной, насильно заключенным в женское тело, и потому никак не могла понять, откуда у нее неожиданно и не к месту появился материнский инстинкт. Женщина ревниво заботилась о Томе-без-Племени, но предпочитала уточнять, что она приглядывает за ним «как старый сержант». Никаких поблажек – это не в ее характере, да и к тому же мальчишке нужно вырасти таким же сильным, как и его предки, а сюсюканье только разжижает храбрость, пеняла Громила Элизе, когда замечала, что Том-без-Племени сидит у Чиленито на коленях и слушает чилийские сказки. Внезапно возникшая нежность к голубкам серьезно мешала Громиле, да к тому же и сами девушки что-то стали подмечать и называли ее «матушка». Это слово бесило Джо, она запретила его произносить, но ее не слушались.

– У нас, черт меня дери, коммерческие отношения. Чего тут непонятного: пока они работают, у них будет доход, кров, пища и защита, но в тот самый день, когда они заболеют, потеряют хватку или у них проступят седина и морщины, – прости-прощай! Заменить их – дело нехитрое, бабенки всегда найдутся, – ворчала голландка.

А потом неожиданно ее снова начинало донимать это приторное чувство, которое не может себе позволить ни одна держательница борделя в здравом рассудке.

– Тебе эта мука за то, что ты добрая, – подтрунивал Бабалу Плохой.

Именно так все и было: пока Джо тратила драгоценное время на лечение больных, которых и по имени не знала, вторая мадам не позволяла зараженным даже близко подходить к своему борделю. Громила беднела день ото дня, а ее соперница вошла в тело, осветлила волосы, завела русского любовника на десять лет моложе себя, мускулистого и с бриллиантом, вставленным в зуб, расширила свое предприятие, и теперь по выходным старатели выстраивались в очередь у ее дверей с деньгами в одной руке и шляпой в другой, потому что ни одна женщина, как бы низко она ни пала, не будет иметь дела с мужчиной в шляпе. Определенно, это ремесло лишено будущего, все чаще думала голландка. Закон их не защищает, Господь о них позабыл, а впереди маячат только старость, бедность и одиночество. Громиле пришла в голову мысль заняться стиркой белья и выпечкой булочек, сохранив за собой игорные столы и продажу гадких книжонок, но девочки не хотели зарабатывать на жизнь такими грубыми и неприбыльными ремеслами.

– Дерьмовое это занятие, девочки. Выходите замуж или становитесь училками, делайте хоть что-то со своей жизнью и отвяжитесь уже от меня! – печально вздыхала Джо.

Бабалу Плохой тоже устал от работы сутенера и охранника. Оседлая жизнь нагоняла на него скуку, а Громила переменилась настолько, что в их совместной работе оставалось мало смысла. Если она подрастеряла свой профессиональный кураж, на что же рассчитывать ему? В минуты отчаяния гигант делился своими опасениями с Чиленито, и они развлекались, строя фантастические планы грядущей вольной жизни: вот они устроят бродячее представление, купят медведя, обучат его боксу и станут ездить из поселка в поселок, предлагая смельчакам побиться со зверем на кулачках. Бабалу был охоч до приключений, а Элиза видела в этом предприятии хорошую возможность для путешествия вместе с надежным товарищем в поисках Хоакина Андьеты. Теперь в доме Громилы у Элизы, помимо стряпни и игры на фортепиано, занятий было немного, безделье и ее вгоняло в тоску. Девушка хотела снова ощутить свободу среди бесконечных дорог, но привязалась к людям из труппы, а мысль о расставании с Томом-без-Племени разрывала ей сердце. Мальчик уже научился бегло читать и добросовестно занимался чистописанием, потому что Элиза убедила его, что он должен выучиться на адвоката и защищать права индейцев, а не мстить за погибших, стреляя направо и налево, как настаивала Джо.

– Так из тебя выйдет куда более могучий воин, и гринго будут тебя бояться, – объясняла Элиза.

Том-без-Племени до сих пор не смеялся, но уже два раза, когда он садился рядом, чтобы Элиза почесала ему голову, на лице хмурого индейца проступала тень улыбки.

Тао Цянь вошел в дом Громилы Джо в три часа пополудни в среду, в декабре. Дверь открыл Том-без-Племени – он провел незнакомца в никем не занятую гостиную и пошел звать голубок. Вскоре на кухню, где Элиза месила тесто, впорхнула прекрасная мексиканочка: она известила, что какой-то китаец спрашивает Элиаса Андьету, но Элиза была настолько поглощена своей работой и воспоминаниями о недавних снах (где на лотерейных столах лежали вырванные глаза), что пропустила новость мимо ушей.

– Я говорю, тебя там китаец дожидается, – повторила мексиканка, и тогда сердце Элизы, как мул, пнуло ее копытом в грудь.

– Тао! – С этим криком она выбежала из кухни.

Но, ворвавшись в гостиную, Элиза увидела совсем другого человека, в котором не сразу узнала своего друга. Косичка исчезла, волосы были коротко острижены, покрыты лаком и зачесаны назад, на носу сидели круглые очки в металлической оправе; одет Тао Цянь был в темный сюртук, жилет на трех пуговицах и зауженные панталоны. В одной руке китаец держал пальто и зонтик, в другой – черный цилиндр.

– О господи, Тао! Что с тобой случилось?

– В Америке следует одеваться по-американски, – улыбнулся Тао Цянь.

В Сан-Франциско он пережил нападение трех бандитов: прежде чем Тао Цянь успел выхватить нож, его оглушили ударом по голове – нападавшие желали поизмываться над «китаезой». Он пришел в себя в грязном переулке, весь перепачканный нечистотами, его косу отрезали и замотали вокруг шеи. После этого случая Тао Цянь принял решение стричься коротко и одеваться как фаньгуй. Этот новый облик непривычно смотрелся в толчее китайского квартала, зато Тао Цянь заметил, что теперь с ним гораздо любезнее обращаются снаружи, для него открываются двери заведений, вход в которые прежде был ему заказан. Вероятно, Тао Цянь был единственным в Сан-Франциско китайцем с такой внешностью. Среди его земляков косичка почиталась священным атрибутом, и отречение от нее доказывало решимость не возвращаться в Китай и прочно обосноваться в Америке – это было непростительное предательство императора, родины и предков. Но костюм и новая прическа вызывали скорее восхищение: они указывали, что китаец получил доступ в мир американцев. Элиза не могла отвести глаз от Тао Цяня: она видела перед собой незнакомца, к которому ей предстояло привыкать заново. Тао Цянь несколько раз поклонился в знак своего обычного приветствия, а она не отваживалась поддаться порыву своего тела и обнять гостя. Да, они много ночей спали рядом, бок о бок, но никогда не прикасались друг к другу просто так, если не могли списать это на сонное состояние.

– Тао, кажется, ты мне больше нравился, когда был китайцем с головы до ног. Теперь я тебя не знаю. Дай-ка я тебя понюхаю, – попросила Элиза.

Смущенный Тао Цянь не двигался с места, пока Элиза нюхала его, как собака добычу, наконец-то узнавая легкий аромат океана, тот самый уютный запах из прошлого. Короткая прическа и строгая одежда делали Тао Цяня старше, в нем не ощущалось прежней мальчишеской беззаботности. Он похудел и казался выше ростом, скулы на гладком лице проступили резче. Элиза с удовольствием рассматривала его рот: девушка помнила его заразительную улыбку и идеально ровные зубы, но раньше ей не доводилось замечать соблазнительный изгиб его губ. Взгляд Тао Цяня показался Элизе мрачноватым, но она решила, что это из-за очков.

– Как же я рада тебя видеть, Тао! – Глаза ее наполнились слезами.

– Я не мог приехать раньше, у меня не было твоего адреса.

– Но ты и сейчас мне нравишься. Похож на похоронного агента, но такого симпатичного агента.

– Именно этим я и занимаюсь. Я похоронный агент, – улыбнулся Тао Цянь. – Когда я узнал, где ты живешь, я подумал, что прогнозы Асусены Пласерес сбылись. Она ведь говорила, что рано или поздно ты станешь такой, как она.

– Я ведь тебе писала: я зарабатываю на жизнь игрой на фортепиано.

– Невероятно!

– Отчего же? Ты никогда не слышал, как я играю, у меня неплохо получается. И если мне удавалось изображать глухонемого китайца, так я и за чилийского пианиста могу сойти.

Тао Цянь засмеялся, с удивлением сознавая, что впервые за многие месяцы у него поднялось настроение.

– Ты нашла своего возлюбленного?

– Нет. И теперь я не знаю, где его искать.

– Может быть, тебе и не стоит с ним встречаться. Поехали со мной в Сан-Франциско.

– Мне нечего делать в Сан-Франциско…

– А здесь? Зима уже началась, через две недели поселок будет отрезан от мира.

– Очень скучно быть твоим глухонемым братцем, Тао.

– Ты сама увидишь: в Сан-Франциско можно много чем заняться, и тебе не придется одеваться мужчиной, теперь в городе женщины уже не в диковинку.

– А как же твой план вернуться в Китай?

– Он отложен. Я пока не могу уехать.

Sing-song girls[32]

Летом 1851 года Джейкоб Фримонт задался целью взять интервью у Хоакина Мурьеты. Бандиты и пожары были в Калифорнии модными темами, они держали жителей в страхе, а журналистов обеспечивали работой. Преступления вершились безнаказанно, никто не сомневался в продажности полиции, которая в большинстве своем состояла из проходимцев – тех же преступников, для которых куда важнее было выгородить подельника, чем помочь честным гражданам. После очередного крупного пожара, покончившего с доброй частью города, в Сан-Франциско был учрежден охранительный комитет, составленный из разъяренных горожан, а возглавил его непотопляемый Сэм Бреннан, тот самый мормон, который в 1848 году принес весть об открытии золота. Бригады пожарных носились по городу, гоняя вниз и вверх по холмам телеги с водой, но еще прежде, чем они успевали добраться до горящего дома, ветер перебрасывал огонь на соседние строения. Пожар начался, когда австралийские бандиты облили керосином лавочку торговца, который отказался платить деньги за «крышу», а потом к дому поднесли горящий факел. Абсолютное попустительство властей вынуждало комитет к самостоятельным действиям. Газеты негодовали: «Сколько преступлений происходит в этом городе за год? А кого за них посадили или повесили? Никого! Сколько человек были застрелены и зарезаны, избиты и оглушены, а кто понес за это наказание? Нет, мы не призываем к суду Линча, но кто знает, во что выльется праведный гнев граждан, взыскующих защиты?» А граждане предпочитали решать проблему именно судом Линча. Охранители ревностно взялись за дело: малейшего подозрения хватало, чтобы отправить человека на виселицу. С каждым днем комитет пополнялся новыми стражами порядка, и они принимались за исполнение обязанностей с таким рвением, что вскоре бандиты уже опасались вершить свои злые дела при свете дня. Насилие порождало насилие, и в этих обстоятельствах фигура Хоакина Мурьеты начинала приобретать символический характер. Джейкоб Фримонт как мог разжигал огонь его популярности: его сенсационные статьи создавали героя для латиноамериканцев и демона для янки. Он приписывал Мурьете организацию большой банды и талант полководца, который заключался в его тактике ведения войны путем мелких стычек, против чего власти оказывались бессильны. Мурьета нападал изобретательно и молниеносно, его налеты были как проклятие – Мурьета исчезал, не оставляя следов, а вскоре наносил новый удар в сотне миль от предыдущего, и такую невиданную дерзость можно было объяснить только магией. Фримонт подозревал, что под именем Мурьеты скрываются сразу несколько разбойников, но остерегался об этом писать, чтобы не разрушить красивую легенду. Зато в порыве вдохновения он назвал Мурьету «калифорнийским Робин Гудом», что сразу же всколыхнуло волну расовой ненависти. Янки единодушно воспринимали Мурьету как самого отвратительного из черненьких, при этом предполагалось, что мексиканцы его покрывают, снабжают оружием и провизией, – ведь этот злодей грабит янки и помогает людям своей расы. Война лишила мексиканцев Техаса, Аризоны, Нью-Мексико, Невады, Юты, половины Калифорнии и Колорадо, и теперь для них любое нападение на гринго воспринималось как акт патриотизма. Губернатор штата предупредил газету о недопустимости таких публикаций, они превращают преступника в героя, но звучное имя уже воспламенило воображение читателей. Джейкоб Фримонт получал десятки писем – ему написала даже девица из Вашингтона, готовая проехать пол-Америки ради того, чтобы выйти замуж за разбойника, а на улице Джейкоба останавливали, чтобы узнать подробности о жизни знаменитого Хоакина Мурьеты. Журналист, ни разу его не видевший, описывал разбойника как молодого человека мужественной наружности, с внешностью испанского аристократа и храбростью тореро. Фримонт, сам того не подозревая, наткнулся на самую богатую жилу в краю старателей. Он задался целью взять у Хоакина интервью, если такой парень и правда существует, он мечтал написать его биографию, а если Мурьета только вымысел, тема тянула на роман. Его писательская задача – всего лишь изложить жизнь Мурьеты в характерном тоне на потребу толпы. Калифорния, этот штат, едва рожденный для американцев, которые намерены одним движением пера зачеркнуть всю предыдущую историю индейцев и калифорнийцев, нуждается в собственных мифах и легендах, рассуждал Фримонт. Для этой земли бесконечных просторов, открытой завоеванию и насилию, не подобрать героя лучше, чем разбойник. Джейкоб Фримонт уложил пожитки в чемоданчик, вооружился достаточным количеством блокнотов и карандашей и отправился на поиски своего персонажа. Мысль о рискованности этой затеи вовсе не приходила ему в голову, удвоенная дерзость (в силу того, что Фримонт был англичанином и журналистом) заставляла его верить, что ничего плохого с ним не случится. К тому же путешествие уже можно было организовать с определенными удобствами, в Калифорнии появились дороги, а регулярная служба дилижансов соединяла поселки, где он собирался проводить свои расследования; условия были не то что прежде, когда Фримонт только начинал и ездил верхом на муле, прокладывая путь через призрачные леса и холмы, не имея иного руководства, кроме неточных карт, что заставляли путешественников бесконечно бродить по кругу и сводили с ума. Отправившись в путь, Джейкоб Фримонт наблюдал, как переменилась Калифорния. Местное золото мало кого обогатило, но благодаря тысячам аргонавтов край приобрел цивилизованный облик. «Не будь золотой лихорадки, покорение Запада задержалось бы еще на два века», – записал репортер в своем блокноте.

Тем для сообщений хватало: взять, к примеру, историю молодого старателя, восемнадцатилетнего мальчишки, которому после целого года злоключений удалось скопить десять тысяч долларов, необходимых для возвращения в Оклахому и покупки фермы для родителей. Паренек спускался к Сакраменто по отрогам Сьерра-Невады, стоял яркий солнечный день, сумка с золотом висела на боку, и тут на него напала шайка безжалостных мексиканцев или чилийцев – этого он точно не знал. Доподлинно известно было лишь одно: бандиты говорили по-испански и имели наглость оставить записку, нацарапанную ножом на куске дерева, которая гласила: «Смерть янки». Им показалось недостаточным избить и ограбить, поэтому они привязали парня голым к дереву и намазали медом. Два дня спустя, когда беднягу обнаружил патруль, он уже был без сознания. Москиты съели его кожу.

Фримонт использовал весь свой талант скандального журналиста, чтобы описать трагическую гибель Хосефы, красавицы-мексиканки, которая работала в танцевальном салоне. Репортер въехал в городок Даунивилл в День независимости, в самый разгар праздника, возглавляемого кандидатом на пост сенатора и обильно политого алкоголем. Пьяный старатель без приглашения вломился в комнату Хосефы, и девушка вонзила ему в сердце охотничий нож. Когда Джейкоб Фримонт оказался на месте происшествия, тело насильника покоилось на столе, покрытое американским флагом, а двухтысячная толпа, воспламененная расовой ненавистью, требовала отправить Хосефу на виселицу. Женщина в белой блузке, запачканной кровью, невозмутимо покуривала сигарку, как будто весь этот гвалт не имел к ней никакого отношения, и рассматривала лица мужчин с полнейшим презрением, понимая, какую взрывоопасную смесь агрессии и похоти она вызывает в этих фанатиках. Местный врач осмелился выступить в защиту женщины, объясняя, что она действовала в порядке самозащиты и что казнь Хосефы убьет еще и ребенка в ее чреве, но толпа заткнула доктору рот, пригрозив повесить и его. Силой притащили еще трех перепуганных докторов, им велели осмотреть Хосефу, и все трое единодушно заключили, что она не беременна, вследствие чего самозваный трибунал приговорил мексиканку в считаные минуты. «Неправильно тратить на этих черненьких пули, с ними нужно поступать по справедливости и вешать по всей строгости закона» – так выразился один из присяжных. Фримонту прежде не доводилось присутствовать на суде Линча; он красноречиво описал, как в четыре часа пополудни Хосефу собрались волочить на мост, где устроили виселицу, но женщина горделивым жестом отстранила от себя палачей и сама проделала путь к месту казни. Красавица без посторонней помощи поднялась на эшафот, подвязала юбки на щиколотках, пристроила петлю на шею, поправила черные косы и храбро произнесла: «Прощайте, господа». Эта фраза поразила репортера и пристыдила остальных. «Хосефа умерла не потому, что была виновна, а потому, что была мексиканкой. Это первый случай, когда в Калифорнии линчевали женщину. Не слишком ли это расточительно – ведь их и без того мало!» – восклицал Фримонт в конце статьи.

Двигаясь по следам Хоакина Мурьеты, Фримонт попадал в обустроенные поселки со школой, библиотекой, церковью и кладбищем; другие не были отмечены иными признаками цивилизации, помимо борделя и тюрьмы. Салуны имелись в каждом поселке – это были центры общественной жизни. Именно туда Джейкоб Фримонт отправлялся наводить справки, и так, понемногу, из редких крупиц правды и большого количества лжи, у журналиста складывалась история жизни – или легенда – Хоакина Мурьеты. В салунах его описывали как распроклятого испанца, одетого в кожу и черный бархат, с большими шпорами и кинжалом на поясе, верхом на самом ретивом скакуне, какие только есть на свете. Рассказывали, как Мурьета беспрепятственно входит в зал под звон серебряных шпор и с компанией головорезов за спиной, выкладывает на стойку серебряные доллары и заказывает выпивку на всех. Никто не осмеливается отказаться от угощения, даже записные храбрецы молча пьют под пылающим взглядом злодея. А вот судя по рассказам полицейских, в этом типе не было никакой элегантности: просто заурядный убийца, которому удается ускользнуть от правосудия, потому что его покрывают черненькие. Чилийцы считали Мурьету одним из своих, утверждали, что он родился в местечке под названием Кильота, рассказывали о его безусловной верности друзьям и о том, что Мурьета никогда не забывает благодарить за добро, вот почему помогать ему – это полезная тактика; мексиканцы же клялись, что Мурьета родом из штата Сонора, из почтенного старинного семейства, и в юности получил хорошее воспитание, а в душегуба превратился из мести. Шулеры почитали Мурьету великим мастером метать банк, но остерегались иметь с ним дело, потому что он обладал редкостной удачей в картах и лихим ножом, который молниеносно появлялся у него в руке, стоило лишь показаться малейшему поводу. Белые проститутки умирали от любопытства, ибо ходили слухи, что этот красивый щедрый удалец наделен неутомимым членом жеребца, но латиноамериканки ничего такого не ждали: Хоакин Мурьета расплачивался с ними по-царски, однако никогда не пользовался их услугами – он, как утверждалось, хранит верность своей невесте. Говорили, что Хоакин Мурьета среднего роста, черноволос, глаза сверкают как угли, сообщники его боготворят, он несгибаем перед лицом опасности, беспощаден с врагами и благороден с женщинами. Другие нашептывали, что Мурьета выглядит как прирожденный преступник, а лицо его пересекает страшный шрам; на доброго малого, рыцаря и франта, он ничуть не похож. Джейкоб Фримонт отбирал услышанные мнения таким образом, чтобы они лучше подходили к образу разбойника, и в своих очерках всегда оставлял место двоякому прочтению, как будто оставляя себе возможность отвертеться, если ему однажды доведется встретиться со своим героем лицом к лицу. Репортер потратил на разъезды четыре летних месяца, так нигде и не встретил Мурьету, зато создал его фантастическую и героическую биографию на основе самых разных свидетельств. Фримонт не желал признавать поражение и поэтому выдумал несколько кратких встреч ночной порой, в горных пещерах и на лесных полянах. Кто мог бы поймать его на лжи? Люди в масках куда-то возили его верхом, с завязанными глазами, так что узнать их было невозможно, но они говорили по-испански, сообщал Фримонт. То же пламенное красноречие, с которым он несколько лет назад живописал патагонских индейцев с Огненной Земли, где сам никогда не бывал, теперь послужило ему, чтобы вытащить из рукава воображаемого бандита. Постепенно Фримонт влюблялся в своего персонажа и сам себя убедил, что они знакомы, что тайные встречи в пещерах имели место на самом деле и что разбойник лично поручил журналисту описывать его подвиги, поскольку считал себя мстителем и защитником всех угнетенных латиноамериканцев и кто-то должен был взять на себя труд предоставить ему и его делу место на страницах зарождающейся истории Калифорнии. На журналистику все это не тянуло, но в литературном плане материала вполне хватало на роман, который Джейкоб Фримонт собирался написать за зиму.

Приехав в Сан-Франциско за год до этих событий, Тао Цянь несколько месяцев налаживал связи, необходимые для занятий ремеслом чжунъи. Сбережения у него были, но Тао Цянь намеревался в кратчайшее время утроить свой капитал. Китайская община в Сакраменто насчитывала семьсот мужчин и то ли девять, то ли десять проституток, а в Сан-Франциско проживали тысячи потенциальных клиентов. К тому же Тихий океан бороздило такое количество судов, что некоторые джентльмены отправляли стирать свои рубашки на Гавайи или в Китай, потому что в городе не было водопровода, и это позволяло чжунъи без проблем заказывать свои травы и лекарства в Кантоне. В Сан-Франциско Тао Цяню не было так одиноко, как в Сакраменто: здесь практиковали несколько китайских врачей, с которыми приезжий собирался обмениваться пациентами и опытом. Тао Цянь не хотел открывать собственную консультацию – его целью была экономия, – но он мог бы работать в партнерстве с другим чжунъи, давно обосновавшимся в городе. Заселившись в гостиницу, Тао Цянь отправился побродить по кварталу, который разросся во все стороны, точно осьминог. Теперь это был город в городе с прочными домами, гостиницами, ресторанами, прачечными, опиумными курильнями, борделями, рынками и фабриками. Там, где прежде торговали только безделушками, теперь выросли магазины с восточными древностями, фарфором, эмалями, драгоценными камнями, шелком и слоновой костью. На эти улицы стекались самые богатые коммерсанты – не только китайцы, но и американцы, покупавшие здешние сокровища, чтобы перепродать в других городах. Товары были выставлены в живописном беспорядке, но лучшие вещи, достойные знатоков и коллекционеров, не лежали на виду – их демонстрировали в задних комнатах только серьезным клиентам. В некоторых домах, в тайных притонах, предоставлялась возможность для встреч самым рисковым игрокам. За этими подпольными столами, вдали от любопытных глаз и надзора властей, играли на невероятные суммы, заключали сомнительные сделки и делили власть. Американское правительство не вмешивалось в дела китайцев, живших в своем собственном мире, со своим языком, своими обычаями, по своим древнейшим законам. На «поднебесных» везде смотрели свысока, гринго считали их самыми отвратительными из всех нежелательных иностранцев, наводнявших Калифорнию, и не прощали китайцам успеха и процветания. Их эксплуатировали как могли, грабили, на них нападали на улицах, сжигали их лавочки и дома, безнаказанно убивали, однако китайцев ничто не устрашало. В городе действовало пять тонгов, деливших между собой все население; каждый вновь прибывший китаец вступал в одно из этих братств, что было единственным способом защитить себя, получить работу и гарантию, что после смерти тело переправят в Китай. Тао Цянь, который всегда держался подальше от тонгов, теперь был вынужден вступить в один из них: он выбрал самый многочисленный, куда входило большинство кантонцев. Вскоре новичка познакомили с другими чжунъи и объяснили правила игры. Прежде всего – молчание и верность: то, что происходит в квартале, остается в пределах квартала. Никаких обращений в полицию, даже если дело касается жизни и смерти; все конфликты разрешаются внутри общины, для этого и существуют тонги. Общий враг – это всегда фаньгуй. Тао Цянь вновь оказался пленником обычаев, иерархий и ограничений, которые сопровождали его в Китае. Уже через два дня всякий знал имя нового чжунъи, и пациентов к нему приходило больше, чем он мог принять. Поэтому Тао Цянь решил не искать компаньона – он мог открыть собственную консультацию и заработать деньги даже быстрее, чем рассчитывал поначалу. Он снял две комнаты над китайской харчевней – одну для житья, другую для работы, – повесил в окне вывеску и нанял молодого помощника, чтобы тот кричал об услугах врача на улицах и встречал пациентов. Тао Цянь впервые применил систему доктора Эбенизера Хоббса, чтобы упорядочить информацию о многочисленных приемах. До сих пор чжунъи полагался на собственную память и интуицию, однако теперь, учитывая возросшее число клиентов, завел архив и записывал, как проходит излечение каждого больного.

Однажды вечером в начале осени помощник принес Тао Цяню записанный на бумаге адрес и предписание явиться как можно скорее. Врач закончил принимать дневных больных и отправился по указанному адресу. Двухэтажное деревянное здание, украшенное драконами и бумажными фонарями, стояло в самом центре квартала. Тао Цянь с первого взгляда определил, что это бордель. По обе стороны от двери помещались зарешеченные окошки, из них высовывались детские личики, и проститутки по-кантонски зазывали:

– Заходите-заходите, делайте что захотите с девчонкой-китаянкой редкой красоты. – А на кошмарном английском, стараясь ради белых клиентов и моряков всех мастей, девушки повторяли: – Два за посмотреть, четыре за потрогать, шесть за все-превсе.

Одновременно они демонстрировали щуплые груди и соблазняли прохожих непристойными жестами, которые в исполнении девочек смотрелись как трагическая пантомима. Тао Цянь видел этих несчастных много раз, он каждый день проходил по этой улице, и его каждый день преследовало мяуканье этих sing-song girls — оно напоминало ему о сестре. «Что с нею сталось? Теперь ей, наверное, года двадцать три – в том невозможном случае, если она до сих пор жива», – размышлял Тао Цянь. Самые бедные из беднейших проституток начинали очень рано и редко достигали восемнадцати лет; к двадцати, если они имели несчастье остаться в живых, они уже старухи. Воспоминание о потерянной сестре не позволяло Тао Цяню ходить в китайские заведения; если парня одолевало желание, он искал женщин другой расы. Дверь в бордель открыла мрачная старуха с волосами, крашенными в черный цвет, с бровями, нарисованными двумя росчерками угля; старуха поздоровалась по-кантонски. Выяснив, что посетитель принадлежит к тому же тонгу, она провела его внутрь. Вдоль зловонного коридора тянулись клетушки с девочками – некоторые были прикованы к кроватям за щиколотки. В полумраке коридора Тао Цянь заметил двух мужчин: они выходили от проституток, на ходу подтягивая штаны. Женщина вела Тао Цяня по лабиринту коридоров и лестниц, они прошагали, наверно, целый квартал, а потом спустились в темноте по истертым ступеням. Старуха сделала доктору знак обождать, и на неопределенное время, показавшееся ему вечностью, Тао Цянь остался один в этой черной норе, слушая приглушенный шум близкой улицы. Раздался слабый писк, что-то скользнуло по его ноге, Тао Цянь пнул не глядя и, кажется, попал по мелкому животному, вроде крысы. Старуха вернулась со свечой и снова повела его по извилистым коридорам до запертой на замок двери. Женщина вытащила из кармана ключ, с нажимом провернула и открыла дверь. Подняв свечу, она осветила комнату без окон, единственной мебелью в которой была деревянная койка высотой примерно в фут. В лицо вошедшим ударила волна зловония, и, чтобы войти, им пришлось прикрыть нос и рот. На койке сжалось в комок маленькое тело, рядом стояла пустая миска и потухшая масляная лампа.

– Осмотрите ее, – велела старуха.

Тао Цянь перевернул тело – оно уже окоченело. Это была девочка лет тринадцати, с кругами румян на щеках, со шрамами на руках и ногах. Из одежды на ней была только тоненькая рубашка. Девочка страшно исхудала, но было очевидно, что умерла она не от голода или болезни.

– Это яд, – уверенно объявил чжунъи.

– Да что вы говорите! – рассмеялась старуха, точно услышала веселую шутку.

Тао Цянь был вынужден подписать заключение о смерти по естественным причинам. Старуха выглянула в коридор, два раза ударила в маленький гонг, на зов появился мужчина, положил труп в мешок, закинул на плечо и унес, не проронив ни слова, а старуха вложила в руку чжунъи двадцать долларов. Затем она провела доктора по новым лабиринтам и остановилась возле какой-то двери. Тао Цянь оказался на улице, и ему понадобилось немало времени, чтобы понять, где он находится, и найти дорогу домой.

На следующий день Тао Цянь пришел к тому же дому. В окнах он снова увидел размалеванных девочек с безумными глазами – они зазывали мужчин на двух языках. Десять лет назад в Кантоне Тао Цянь начинал свою врачебную практику именно с проститутками; они были для него как подопытные кролики, на них он учился обращаться с золотыми иголками своего учителя, но никогда не задумывался об их душах. Тао Цянь считал проституток неизбежной неприятностью этого мира, еще одной из ошибок Творения, позорными существами, которые страдают, чтобы платить за прегрешения своих прошлых жизней и очищать свою карму. Чжунъи жалел этих девочек, но ему не приходило в голову, что их судьбы можно изменить. У них не было выбора, они дожидались печального исхода в своих каморках – как куры в клетках на рынке, таков их жребий. И это же было нарушение порядка в мире. Тао Цянь проходил мимо по улице тысячу раз, не приглядываясь к лицам за прутьями решетки, к протянутым рукам. Он смутно понимал, что эти девочки – рабыни, однако в Китае примерно таково было положение всех женщин: самые удачливые жили в рабстве у своих родителей, мужей или любовников, другие – у хозяев, на которых приходилось гнуть спину с утра до вечера, а многие жили так же, как эти проститутки. Однако этим утром он уже не мог смотреть на них с тем же безразличием – что-то в нем изменилось.

Ночью накануне Тао Цянь даже не пытался заснуть. Выйдя из борделя, он направился в общественную баню и долго отмокал, чтобы избавиться от темной энергии своих больных и от одолевшего его отвращения. Вернувшись к себе, чжунъи отпустил помощника и приготовил жасминовый чай, чтобы очиститься. Тао Цянь не ел уже много часов, но и теперь время было неподходящее. Он разделся, зажег благовония и свечу, опустился на колени головой в пол и помолился за душу умершей девочки. Следующие несколько часов он провел, медитируя в полной неподвижности; наконец ему удалось отрешиться от уличного шума и запахов пищи, Тао Цянь погрузился в пустоту и тишину собственной души. Он не знал, как долго он оставался сам по себе, взывая к Лин, но в конце концов нежный призрак услышал его из своей таинственной безбрежности и медленно принялся искать дорогу, приближаясь с легкостью вздоха; поначалу Лин была почти неощутима, но постепенно обретала плотность – до тех пор, пока Тао Цянь отчетливо не ощутил ее присутствие. Он чувствовал Лин не в стенах своей комнаты, а внутри собственной груди – она расположилась в центре его успокоившегося сердца. Тао Цянь не открывал глаза и не двигался. Он несколько часов пребывал в той же позе, отделенный от своего тела, паря в наполненном светом пространстве, и единение их все это время было совершенным. Утром, когда оба уверились, что больше не потеряют друг друга из виду, Лин ласково попрощалась. И тогда к Тао Цяню пришел мастер акупунктуры, улыбчивый и ироничный, как в свои лучшие времена, до того как старость обратила его речь в поток бреда, и учитель остался с учеником и отвечал на его вопросы, пока не взошло солнце, не пробудился квартал и не послышался деликатный стук в дверь: это был помощник Тао Цяня. Чжунъи, свежий и обновленный, как после безмятежного сна, встал, оделся и открыл дверь.

– Закройте консультацию. Сегодня я не буду принимать пациентов, у меня появились другие дела, – объявил он помощнику.

В тот день расспросы Тао Цяня переменили ход его судьбы. Девочки за оконными прутьями приехали из Китая: их вылавливали на улице или покупали у родителей с обещанием выдать замуж на Золотой Горе. Агенты отбирали пленниц из числа самых сильных и дешевых, не из числа красавиц – только если не поступало специальных заказов от богатых клиентов, покупавших себе наложниц. Ах Той, хитрая китаянка, придумавшая шоу с дырками в стене, через которые за ней подглядывали, превратилась в главного поставщика свежей плоти в Сан-Франциско. Для сети своих заведений она покупала в Китае девочек-подростков потому, что их было легче подчинить, и потому, что проститутки все равно долго не жили. Ах Той становилась знаменитой и очень богатой, ее сундуки наполнялись золотом, и она уже купила роскошную усадьбу в Китае, чтобы жить там на старости лет. Эта мадам с Востока хвасталась, что у нее налажены самые серьезные связи не только среди китайцев, но и среди влиятельных американцев. Ах Той специально натаскивала своих девочек, они умели вытягивать информацию из клиентов, и, таким образом, китаянка была в курсе личных тайн, слабостей и политических маневров власть имущих. Если Ах Той не добивалась своего с помощью подкупа, она переходила к шантажу. Никто не осмеливался встать на пути у китаянки, потому что все, от губернатора и ниже, были у нее под колпаком. Корабли с грузом рабынь входили в залив Сан-Франциско при свете дня, без всяких проблем с законом. И все-таки Ах Той была не единственной перевозчицей: проституция являлась одним из самых прибыльных и надежных дел в Калифорнии наравне с золотодобычей. Расходы сводились к минимуму, девочки стоили дешево, их переправляли в корабельных трюмах в больших ящиках, простеганных изнутри ватными одеялами. В таких условиях китаянки жили неделями, не ведая, куда и зачем их везут; они видели солнечный свет только в часы, когда их обучали ремеслу. На корабле роль их учителей брали на себя матросы, так что ко времени высадки в Сан-Франциско девушки уже были лишены последних остатков невинности. Некоторые умирали от дизентерии, холеры или обезвоживания, другим удавалось выпрыгнуть за борт в те моменты, когда их всех выводили на палубу, чтобы окатить морской водой. Прочие оказывались в безвыходном положении: они не говорили по-английски, не знали этой новой земли, не имели никаких знакомых. Подкупленные сотрудники иммиграционной службы закрывали глаза на состояние девочек и не читая подписывали фальшивые свидетельства об удочерении или о браке. В порту груз поджидала бывшая проститутка, у которой после долгих занятий ремеслом сердце превратилось в черный камень. Старуха гнала их палкой, точно скот, через самый центр города, на глазах у всех зевак. Как только девочки пересекали границу китайского квартала, она навсегда исчезали в подземном лабиринте спрятанных комнат, глухих коридоров, вьющихся лестниц, потайных дверей и двойных стенок, куда полиция никогда не заглядывала: все, что там происходит, – это «дела косоглазых», расы извращенцев, куда не имеет смысла вмешиваться, – так считали полицейские.

В громадном подземном помещении, иронично именуемом «королевский зал», девочки встречали свою судьбу. Им разрешалось отдохнуть с дороги одну ночь, их мыли, кормили и частенько заставляли выпить чашку крепкой настойки, чтобы одурманить. А в час аукциона голых китаянок заводили в комнату, заполненную покупателями всех мастей; девочек щупали, заглядывали им в зубы, засовывали пальцы во все щели, а потом начинались торги. Некоторых приобретали для дорогих борделей или для гаремов богачей; самые сильные попадали в руки китайских фабрикантов, старателей и крестьян – этим было суждено трудиться до конца своих кратких жизней; но большинство так и оставалось в клетушках Чайна-тауна. Старые проститутки обучали новеньких ремеслу: девочка должна уметь отличать золото от бронзы, чтобы ее не обманули при расчете, завлекать клиентов и удовлетворять их без жалоб, какими бы унизительными или болезненными ни были их требования. Чтобы придать работорговле вид законности, девочки подписывали контракт, который не могли прочитать: они продавали себя на пять лет, однако документ был составлен таким образом, чтобы они не освободились никогда. За каждый день болезни к сроку договора добавлялось по две недели, а если девушка пыталась бежать, рабство становилось бессрочным. Жили они в тесных клетушках без вентиляции, вместо стенок были толстые занавески, и в таких условиях они до самой смерти трудились как на галерах. Именно в такое место Тао Цянь и направился в то утро, сопровождаемый духами Лин и старого мастера. Девочка-подросток, одетая лишь в легкую рубашонку, отвела его за штору в каморку с замызганным тюфяком, протянула худую ладошку и потребовала оплаты вперед. Получив шесть долларов, девочка повалилась на спину, раскинула ноги и уперлась взглядом в потолок. Зрачки у нее были неподвижные, дыхание тяжелое; Тао Цянь понял, что она одурманена. Он присел рядом на тюфяк, одернул рубашку и попытался погладить ее по голове, но девочка взвизгнула, свернулась клубком и сверкнула зубами, готовясь укусить. Тао Цянь отодвинулся и долго говорил с ней по-кантонски, не прикасаясь, так чтобы ее успокаивал мягкий тон его голоса, а сам в это время рассматривал следы недавних побоев. В конце концов девочка начала отвечать на его вопросы – больше жестами, чем словами, как будто успела позабыть человеческий язык, и так Тао Цянь понемногу узнавал детали ее подневольной жизни. Девочка не могла ответить, сколько времени провела в этом месте, – считать дни было занятие бессмысленное, – но, скорее всего, недолго, поскольку она с горестной точностью вспоминала свою китайскую семью.

Когда Тао Цянь подсчитал, что истекли минуты срока, отпущенного ему за шторой, он ушел. В дверях его ждала та самая старуха, которая встречала в прошлый вечер, но она ничем не выдала, что они знакомы. После борделя Тао Цянь отправился расспрашивать китайцев в харчевнях, в игорных домах, опиумных курильнях, а под вечер нанес визиты нескольким врачам, и так из маленьких кусочков у него сложилась вся картина происходящего. Когда маленькие sing-song girls заболевали настолько, что больше не могли работать, их отводили в «госпиталь», как называли тайные комнаты, в одной из которых чжунъи побывал накануне; там их и оставляли с чашкой воды, порцией риса и масляной лампой, которой хватало на пару часов. Дверь снова открывали через несколько дней, уже чтобы засвидетельствовать смерть. Если девушку заставали живой, ее добивали: никто из них больше не видел солнечного света. К Тао Цяню обратились потому, что их штатный чжунъи куда-то отлучился.

Мысль о помощи sing-song girls пришла в голову не Тао Цяню – как он признался Элизе девять месяцев спустя, ее подсказали Лин и старый учитель.

– Калифорния – свободный штат, Тао. Здесь нет рабов. Обратись к американским властям.

– Свободы на всех не хватает, Элиза. Американцы слепы и глухи. Эти девочки – они невидимы, как сумасшедшие, нищие и собаки.

– И китайцам тоже все равно?

– Не всем, есть и такие, как я, но никто не готов рисковать жизнью и бросать вызов преступной организации. Большинство полагает, что если в Китае веками дела обстояли точно так же, нет смысла нападать на то, что происходит здесь.

– Какие жестокие люди!

– Это не жестокость. Просто в моей стране человеческая жизнь не является ценностью. Людей много, и детей всегда рождается больше, чем возможно прокормить.

– Но для тебя, Тао, эти девочки – не одноразовый товар…

– Нет. Вы с Лин помогли мне многое узнать о женщинах.

– Что ты собираешься делать?

– Надо было тебя слушать, когда ты советовала мне искать золото, помнишь? Будь я богат, я бы их выкупил.

– Но ты не богат. К тому же всего калифорнийского золота не хватит, чтобы выкупить всех. Нужно запретить сам процесс.

– Это невозможно, но с твоей помощью я смогу спасти хотя бы некоторых…

Тао Цянь рассказал, что за последние месяцы ему удалось выкупить одиннадцать девушек, но выжить смогли только две. Его тактика была рискованна и малоэффективна, но ничего другого он придумать не мог. В публичных домах Тао Цянь предлагал бесплатно ухаживать за заболевшими и беременными, чтобы взамен ему отдавали умирающих. Он подкупал старух, которые вызывали чжунъи, когда наступал момент отправить очередную sing-song girl в «госпиталь». Тао Цянь приходил вместе с помощником, они укладывали умирающую на носилки и уносили. «Для опытов», – пояснял доктор; впрочем, ему крайне редко задавали вопросы. Девушка уже ничего не стоила, а необычная извращенность доктора только помогала избавиться от тела. Такая сделка была выгодна обеим сторонам. Прежде чем забрать больную, Тао Цянь выдавал свидетельство о смерти, а взамен требовал подписанный девушкой контракт – чтобы потом его невозможно было опротестовать. В девяти случаях девушки уже находились за гранью, и чжунъи не мог спасти их жизни, его работа сводилась к облегчению их последних часов – но две все-таки выжили.

– Как ты с ними поступил? – спросила Элиза.

– Держу у себя дома. Девушки до сих пор слабы, а одна полубезумна, но они восстановятся. За ними остался присматривать мой помощник, а я поехал искать тебя.

– Понятно.

– Я больше не могу держать их взаперти.

– Возможно, нам удастся отправить их обратно, к китайским семьям…

– Нет! Это будет новое рабство. А в этой стране они могут спастись – вот только я не знаю как.

– Если не вмешаются власти, помогут добрые люди. Давай обратимся в церкви, к миссионерам.

– Не думаю, что христианам есть дело до китайских девочек.

– Как мало ты доверяешь человеческому сердцу, Тао!

Элиза оставила своего друга распивать чаи с Громилой, а сама взяла каравай свежеиспеченного хлеба и отправилась в гости к кузнецу. Она застала Джеймса Мортона перед горном – потного, полуодетого, в кожаном фартуке и с тряпицей на голове. Внутри стоял невыносимый жар, пахло дымом и раскаленным металлом. Кузница представляла собой деревянный барак с земляным полом и двухстворчатой дверью, которая в часы работы летом и зимой была открыта настежь. Перед дверью стоял большой стол для приема заказчиков, а за ним горн. Со стен и потолочных балок свисали кузнечные инструменты, выкованная Джеймсом железная утварь и подковы. У задней стены стояла приставная лесенка, ведущая на чердак, который служил спальней; проем был прикрыт от посторонних глаз плотным брезентовым занавесом. Внизу вся меблировка состояла из лохани для мытья и двух стульев у стола; единственными украшениями были американский флаг на стене и три полевых цветка в стакане на столе. Эстер гладила ворох белья, покачивая огромным животом и обливаясь потом; женщина орудовала чугунными утюгами с углем, но при этом что-то напевала. Любовь и беременность сделали из нее красавицу, вокруг нее светился ореол безмятежности. Эстер стирала чужое белье – это был столь же тяжелый труд, как и мужнины упражнения с молотом и наковальней. Трижды в неделю Эстер загружала тележку грязным бельем, отправлялась на реку и проводила полдня на коленях, намыливая и работая щеткой. Если погода стояла солнечная, женщина сушила одежду на камнях, но часто ей приходилось возвращаться домой с мокрым ворохом, а потом сразу же наступала очередь крахмала и утюга. Джеймс Мортон так и не сумел добиться, чтобы жена прекратила себя истязать: Эстер не допускала и мысли, что ее ребеночек может родиться в таком жилище, и откладывала каждый цент для переезда в настоящий дом в поселке.

– Чиленито! – воскликнула жена кузнеца и приветствовала друга крепким объятием. – Давненько ты ко мне не заходил.

– Эстер, какая ты красотка! Вообще-то, у меня дело к Джеймсу, – предупредила Элиза, передавая хозяйке хлеб.

Кузнец отложил инструменты, отер тряпкой пот со лба и отвел Элизу во двор, а Эстер вынесла три стакана лимонада. Вечер был прохладный, небо хмурилось, но до зимы было еще далеко. Воздух пах свежей соломой и влажной землей.

Хоакин

Зимой 1852 года жители Северной Калифорнии лакомились персиками, абрикосами, виноградом, нежной кукурузой, арбузами и дынями, тогда как в Нью-Йорке, Вашингтоне, Бостоне и других крупных американских городах жители питались скудно, по сезону. Корабли Паулины доставляли из Чили летние деликатесы Южного полушария, и продукты не портились на ложе из синего льда. Предприятие сеньоры Родригес де Санта-Крус приносило куда больше барышей, чем золото мужа и деверя, пускай теперь никто уже и не платил по три доллара за персик и по десятке за дюжину яиц. Чилийские батраки, завезенные братьями Родригес де Санта-Крус, подверглись налету гринго. У старателей отобрали многомесячную выработку, бригадиров повесили, многих подвергли порке или лишили ушей, других просто согнали с прибыльных участков. Об этом происшествии упоминалось в прессе, но страшные подробности до братьев Родригес де Санта-Крус донес восьмилетний мальчишка, сын одного из бригадиров, наблюдавший пытки и смерть отца собственными глазами. Корабли Паулины привозили в Калифорнию и театральные труппы из Лондона, и миланскую оперу, и мадридскую сарсуэлу – артисты давали несколько спектаклей в Вальпараисо, а затем перебирались на север. Билеты раскупались на месяц вперед, и в дни представлений высшее общество Сан-Франциско, разодетое как на парад, заявлялось в театры, где новые аристократы были вынуждены сидеть бок о бок с работягами в скромной одежде. Пароходы возвращались в Чили не порожняком: они вывозили американскую муку и аргонавтов, которые излечились от несбыточных грез о золоте и возвращались домой такими же бедными, как в начале своей авантюры.

В Сан-Франциско можно было встретить все, что угодно, кроме стариков: горожане были молоды, сильны, шумливы и здоровы. Золото привело в Калифорнию полчища двадцатилетних удальцов, лихорадка закончилась, но город, как и предсказывала Паулина, не возвратился к захолустному прозябанию, а, наоборот, разрастался и стремился к изысканности и цивилизации. Здесь Паулина чувствовала себя как рыба в воде: ей нравилась непринужденность, свобода и бахвальство этого зарождающегося общества, полной противоположности ханжескому Чили. Она злорадно воображала, в какую ярость впал бы ее отец, если бы ему пришлось сидеть за одним столом с продажным выскочкой, получившим судейское кресло, и француженкой с сомнительным прошлым, расфуфыренной, как императрица. Паулина выросла среди толстых кирпичных стен и зарешеченных окон родительского дома, где все взгляды устремлены в прошлое, жизнь зависит от чужих мнений и божественных кар; в Калифорнии не имели значения ни прошлое, ни моральные принципы, эксцентричность приветствовалась, а понятия вины не существовало, если проступок удавалось скрыть. Паулина писала своим сестрам, не слишком надеясь, что письма минуют отцовскую цензуру; она рассказывала о необыкновенной стране, где запросто можно придумать себе новую жизнь и сделаться миллионером или нищим в мгновение ока. Это была земля возможностей, открытая и щедрая. Через Золотые Ворота в Калифорнию попадали тысячи людей, спасавшихся от нищеты или от насилия, готовых позабыть о прошлом и работать. Первопоселенцам приходилось туго, зато их потомки станут американцами. Вот в чем состояло чудо этой земли: все верили, что их детям уготована лучшая судьба. «Сельское хозяйство – вот истинное золото Калифорнии: взгляд теряется на безбрежных засеянных полях, все растет на этой благодатной почве. Сан-Франциско преобразился в замечательный город, но не утратил свой характер пограничного рубежа, и меня это восхищает. Это по-прежнему оплот вольнодумцев, мечтателей, героев и проходимцев. Сюда стекаются люди с самых отдаленных берегов, на улицах слышна речь на сотне языков, пахнет едой пяти континентов, здесь собраны все человеческие расы», – восторгалась Паулина. Теперь это был не лагерь одиноких мужчин: появились женщины, и общество переменилось. Эти женщины были столь же неукротимы, как и первопроходцы, искатели золота; чтобы пересечь Америку в запряженных волами фургонах, требовалась твердость духа, и новым путешественницам ее было не занимать. В Калифорнии не приживались жеманные дамочки наподобие матери и сестер Паулины: здесь властвовали такие же амазонки, как она сама. Они день за днем доказывали свою силу, упорно и неутомимо состязаясь с крутыми парнями; никто не считал их слабым полом, мужчины уважали их как равных. Женщины освоили занятия, которые в других местах были для них под запретом: мыли золото, пасли скот, водили караваны мулов, охотились за преступниками ради вознаграждения, заправляли игорными домами, ресторанами, прачечными и гостиницами… «Здесь женщины могут владеть землей, покупать и продавать имущество, разводиться с мужем, если уж им так вздумается. Фелисиано должен вести себя крайне осмотрительно: при первом же его взбрыке я готова оставить его без жены и без денег», – веселилась Паулина. И добавляла, что Калифорния богата на лучшее из худшего: крыс, блох, оружие и пороки.

«Ты перебрался на Запад, чтобы сбежать от прошлого и начать все заново, но наши слабости, как ветер, летят за нами вслед», – размышлял в своей статье Джейкоб Фримонт. И сам он служил тому прекрасным примером: ему не сильно помогли перемена имени, превращение в журналиста и американский наряд – он оставался все тем же, что несколько лет назад. Миссионерский скандал в Вальпараисо канул в прошлое, однако теперь Фримонт ввязался в новый обман – он, как и прежде, чувствовал, что его творение берет верх над ним, и безвозвратно погружался в собственные слабости. Статьи о Хоакине Мурьете заполонили калифорнийскую прессу. Каждый день из ниоткуда возникали все новые свидетельства, подтверждающие его слова; десятки людей заявляли, что видели Мурьету и описывали его ровно так же, как героя журналистских фантазий. Джейкоб Фримонт больше ни в чем не был уверен. Он мечтал, чтобы эти рассказы никогда не были им написаны, и порой его одолевало искушение публично отречься, признать свою ложь и исчезнуть, прежде чем вся эта история выйдет на свет божий и обрушится на него, как это произошло в Чили, но у него не хватало мужества. Известность ударила ему в голову, и Джейкоб Фримонт жил в дурмане своей славы.

Получившаяся у него история походила на бульварный роман. Фримонт поведал, что Хоакин Мурьета рос прямодушным благородным юношей, потом честно трудился на прииске Станислау вместе со своей невестой. Узнав, что дела его процветают, гринго напали на участок, отобрали золото, Мурьету избили, а невесту изнасиловали у него на глазах. Несчастным влюбленным не оставалось иного выхода, кроме бегства, и они избрали путь на север, подальше от мест, где моют золото. По версии Фримонта, они стали фермерами и возделывали буколический участок земли с прозрачным ручьем в окружении дубрав, но и там их мирная жизнь продлилась недолго: снова нагрянули янки, снова лишили их плодов труда, и тогда молодым людям пришлось искать иные способы себя прокормить. Вскоре Хоакин Мурьета дал о себе знать в Калаверасе: он сделался удачливым картежником, а его невеста в это время готовилась к свадебным торжествам в родительском доме в Соноре. И все-таки юноше на роду было написано нигде не знать покоя. Его обвинили в конокрадстве, без лишних проволочек кучка гринго привязала его к дереву в центре площади и подвергла немилосердной порке. Публичное унижение переполнило чашу терпения самолюбивого юноши, и отныне сердце его начало биться по-другому. Спустя недолгое время было обнаружено тело гринго, разрезанное на куски, как цыпленок для жаркого, а когда останки собрали воедино, опознали одного из тех, кто публично выпорол Мурьету на площади. В течение следующих недель один за другим погибли и остальные участники истязания – каждый был замучен и убит каким-нибудь новым способом. Джейкоб Фримонт описал это так: «Никогда еще в этом краю жестоких людей не видали такой жестокости». На протяжении двух лет имя бандита звучало то тут, то там. Его шайка угоняла коров и лошадей, нападала на дилижансы, грабила старателей на приисках и путников на дорогах, бросая вызов полицейским, убивала всякого американца, которого удавалось застать врасплох, и безнаказанно насмехалась над правосудием. Мурьете приписывали любое злодейство и преступление, которое оставалось безнаказанным. Калифорния – идеальное место для того, кто хочет спрятаться: рыбы и дичи вволю, вокруг леса и снова леса, холмы и долины, высокогорные луга, по которым всадник может часами мчаться, не оставляя следа, глубокие пещеры давали шанс схорониться, а тайные горные тропы – уйти от преследователей. Поисковые отряды, отправлявшиеся охотиться на преступников, либо возвращались с пустыми руками, либо вовсе не возвращались. Обо всем этом писал Джейкоб Фримонт, заблудившийся в собственной риторике, и никому не приходило в голову потребовать от журналиста сообщить точные имена, даты и названия населенных пунктов.

Элиза Соммерс два года работала в Сан-Франциско вместе с Тао Цянем. Дважды с наступлением лета она уезжала из города и отправлялась искать Хоакина Андьету, используя проверенный метод – присоединяясь к другим путешественникам. В первый раз девушка собиралась странствовать до тех пор, пока не отыщет Хоакина или пока не начнется зима, но через четыре месяца вернулась в город обессилевшая и больная. Летом 1852 года Элиза снова отправилась в путь, но, заново проехав тем же маршрутом, навестив Громилу Джо, которая окончательно свыклась с положением бабушки Тома-без-Племени, и Джеймса с Эстер, которые уже ждали второго ребенка, девушка вернулась через месяц, потому что нестерпимо тосковала в разлуке с Тао Цянем. Им было очень уютно в их повседневной жизни, они были и единомышленниками, и товарищами в работе – ни дать ни взять старая супружеская чета. Элиза собирала все, что печатали о Хоакине Мурьете, и заучивала газетные статьи наизусть, как стихи мисс Розы в детстве, но предпочитала не замечать упоминаний о невесте разбойника.

– Эту девушку выдумали, чтобы газеты лучше продавались: ты ведь знаешь, публика охоча до любовных историй, – объясняла она Тао Цяню.

Элиза с энтузиазмом мореплавателя отмечала на измятой карте следы Мурьеты, но они были запутанны и противоречивы, маршруты переплетались, как скомканная паутина, и никуда не приводили. Поначалу Элиза отказывалась верить, что ее Хоакин – тот самый безжалостный налетчик, но вскоре убедила себя, что персонаж из газетной хроники в точности совпадает с образом юноши из ее воспоминаний. А может быть, это вовсе и не Хоакин Мурьета пытает своих пленников, может быть, это один из его приспешников, например тот самый Трехпалый Джек, от такого можно ждать любого варварства.

Элиза продолжала носить мужскую одежду – это помогало ей сохранять невидимость, столь необходимую для выполнения нелепой миссии по спасению sing-song girls, которую взвалил на нее Тао Цянь. Вот уже три с половиной года Элиза не надевала платья и ничего не знала о мисс Розе, няне Фресии и дяде Джоне; ей казалось, что она уже тысячу лет гоняется за химерой, вера в которую таяла на глазах. Время тайных встреч с возлюбленным осталось далеко позади, Элиза не была уверена в своих чувствах, не знала, почему до сих пор ждет встречи с Андьетой – из любви или из гордости. Бывало, занятая работой, Элиза не вспоминала о нем по целым неделям, а потом память неожиданно ставила ей подножку, и девушку бросало в дрожь. И тогда Элиза растерянно оглядывалась по сторонам, не находя для себя места в мире, где она очутилась. Почему она в штанах, почему вокруг китайцы? Элизе требовалось время, чтобы сделать над собой усилие, стряхнуть наваждение и вспомнить, что она попала сюда из-за неумолимой власти любви. Ее задача вовсе не в том, чтобы служить на побегушках у Тао Цяня, а в том, чтобы искать Хоакина, – вот для чего она приехала сюда из дальних далей, и она будет искать, хотя бы только для того, чтобы сказать ему в глаза, что своим подлым побегом он лишил ее юности. Вот из-за чего Элиза уже три раза уезжала от Тао Цяня, а теперь ей хватит силы воли и на четвертое путешествие! Девушка собиралась с духом, чтобы объявить китайцу, что намерена продолжать свои странствия, но слова, как песок, застревали в горле. Она больше не могла покинуть странного товарища, которого ей подарила судьба.

– Что ты будешь делать, если его встретишь? – спросил однажды Тао Цянь.

– Когда я его увижу, я пойму, люблю я его как прежде или нет.

– А если ты никогда его не встретишь?

– Наверно, всю жизнь проведу с этим сомнением.

Элиза заметила преждевременную седину на висках своего друга. Порой ее одолевало непреодолимое искушение запустить пальцы в эти жесткие темные волосы или зарыться носом в его шею, чтобы почувствовать вблизи его морской запах, но у них больше не было предлога, чтобы спать на полу, завернувшись в одно одеяло, исчезла и возможность друг к другу прикоснуться. Тао слишком много работал и учился; Элиза понимала, как он изнурен, но китаец всегда выглядел безупречно и сохранял спокойствие даже в самые опасные моменты. Тао Цянь выдавал себя, только когда возвращался после завершения дела, ведя за руку очередную перепуганную девушку. Чжунъи осматривал спасенную, чтобы понять, в каком она состоянии, а затем препоручал девушку заботам Элизы, снабжал помощницу необходимыми инструкциями, а сам на долгие часы закрывался в своей комнате. «Он сейчас с Лин», – догадывалась Элиза, и необъяснимая боль пронзала тайный уголок ее сердца. Тао Цянь действительно уходил к Лин. В тихие часы медитации он восстанавливал утраченное спокойствие и боролся с искушениями гнева и ненависти. Постепенно он освобождался от воспоминаний, желаний и мыслей, тело его растворялось в пустоте. На какое-то время он переставал существовать, а затем вновь возникал – в теле орла, парящего высоко-высоко без всяких усилий, и холодный прозрачный воздух поднимал его над вершинами гор. Из этих высей он видел широкие луга, бескрайние леса и реки из чистого серебра. И тогда он достигал совершенной гармонии и вступал в резонанс с небом и землей, как хорошо настроенный инструмент. Тао Цянь парил меж белесых облаков, горделиво раскинув крылья, а потом неожиданно ощущал близкое присутствие Лин. Лин возникала рядом с ним – еще один прекрасный орел в бесконечном небе.

– Где твоя радость, Тао? – вопрошала Лин.

– Мир полон страданий, Лин.

– Страдания несут в себе духовную цель.

– Это лишь бесполезная боль.

– Вспомни, ведь мудрый человек всегда весел, потому что он принимает реальность.

– А как же зло – его тоже следует принять?

– Единственное противоядие – это любовь. Да, кстати, когда ты снова женишься?

– Я женат на тебе.

– Я призрак, Тао, я не смогу приходить к тебе всю жизнь. Я должна делать гигантское усилие, чтобы являться по каждому твоему зову, ведь я не принадлежу твоему миру. Женись – или до срока превратишься в старика. К тому же, если ты не будешь практиковать двести двадцать две позы любви, ты их забудешь, – подшучивала Лин, заливаясь своим незабываемым хрустальным смехом.

Выкуп проститутки на торгах угнетал Тао Цяня гораздо сильнее, чем его походы в «госпиталь». Шансы помочь умирающим девушкам сводились к минимуму, и если больная все-таки выживала, это воспринималось как чудо; при этом Тао Цянь понимал, что на каждую выкупленную им на аукционе девушку приходились дюжины, обреченные на унижение. Чжунъи мучил себя, представляя, скольких девушек он мог бы выкупить, будь он богат, так что Элизе приходилось ему напоминать обо всех спасенных. Этих двоих связывала хитросплетенная сеть общих дел, но в то же время разделяли навязчивые идеи. Призрак Хоакина Андьеты уходил все дальше, а вот призрак Лин присутствовал как легкий ветерок или шум прибрежных волн. Тао Цяню было достаточно воззвать к покойной супруге, и она тотчас приходила – такая же улыбчивая, как при жизни. И все-таки, вместо того чтобы соперничать с Элизой, Лин превратилась в ее союзницу, хотя чилийка об этом пока не догадывалась. Лин первой поняла, что подобная дружба слишком схожа с любовью, а когда ее муж возразил, что ни в Китае, ни в Чили, ни где бы то ни было еще не сыщется места для такой пары, Лин снова рассмеялась:

– Не говори ерунды: мир такой большой, а жизнь такая долгая. Важно только решиться.

– Лин, ты и представить себе не можешь, что такое расизм, – ты всегда жила среди своих. Здесь никому нет дела до моих поступков и моих знаний; для американцев я навсегда останусь мерзким китайским язычником, а Элиза – черненькой. Ну а в Чайна-тауне я отступник без косички, одетый как янки. Я не принадлежу ни одному из миров.

– В расизме нет ничего нового: когда мы жили в Китае, мы всех фаньгуй считали варварами.

– Здесь с уважением относятся только к деньгам, а мне, как видно, никогда не стать достаточно богатым.

– Ты ошибаешься. Здесь уважают еще и тех, кто заставляет себя уважать. Смотри им в глаза.

– Если я последую твоему совету, меня пристрелят на первом же углу.

– Попробовать все-таки стоит. Каким же ты стал нытиком, Тао, я тебя не узнаю. Где тот отважный мужчина, которого я люблю?

Тао Цянь не мог не признать, что их с Элизой соединяли бесчисленные тонкие нити, каждую из которых несложно разорвать, но они успели так переплестись, что теперь стали крепкими веревками. Китаец и чилийка познакомились всего несколько лет назад, но уже могли оглянуться и увидеть долгий путь, полный препятствий, который они преодолели вместе. Сходства постепенно стирали расовые различия между ними.

– У тебя лицо хорошенькой китаянки, – вырвалось как-то у Тао Цяня.

– У тебя лицо симпатичного чилийца, – тут же ответила она.

В Чайна-тауне они смотрелись странно: высокий элегантный китаец и неприметный латиноамериканский юнец. А вот за пределами квартала они совершенно терялись в многоликой калифорнийской толпе.

– Элиза, ты не можешь вечно ждать этого мужчину. Это такая форма безумия, сродни золотой лихорадке. Ты должна определить для себя конкретный срок, – сказал однажды Тао Цянь.

– И что мне делать с моей жизнью, когда срок закончится?

– Ты можешь вернуться в свою страну.

– В Чили к женщинам вроде меня относятся хуже, чем к любой из твоих sing-song girls. Вот ты бы вернулся в Китай?

– Раньше это было моей единственной целью, но мне начинает нравиться Америка. Дома я снова стану Четвертым Сыном, здесь мое положение лучше.

– И мое. Если я не встречу Хоакина – останусь и открою ресторанчик. У меня есть все, что для этого нужно: хорошая память на рецепты, тонкое чувство пропорций, вкус и осязание и врожденная способность правильно подобрать приправы…

– И скромность, – рассмеялся Тао Цянь.

– Зачем мне скромничать со своим талантом? К тому же у меня собачий нюх. Должен же мой чуткий нос на что-то сгодиться: мне достаточно однажды понюхать новое блюдо, чтобы распознать все ингредиенты и понять, как его улучшить.

– С китайской едой у тебя ничего не получается…

– Тао, вы едите странные вещи! Я открою французский ресторан, самый лучший в городе.

– Элиза, давай договоримся. Если по прошествии года ты не встретишь своего Хоакина, мы с тобой поженимся, – сказал Тао Цянь, и теперь рассмеялись оба.

После этого разговора что-то в их отношениях переменилось. Оставаясь наедине, Тао Цянь и Элиза ощущали неловкость, и, хотя обоим хотелось быть вместе, они начали избегать таких ситуаций. Иногда Тао Цяня мучило желание последовать за Элизой, когда девушка уходила в свою комнату, но его останавливали смешанные чувства робости и уважения. Китаец решил, что, пока Элизу не отпускает воспоминание о ее пропавшем любовнике, он не должен к ней приближаться, но он не мог бесконечно удерживать равновесие на провисшей веревке, не зная, сколько еще это продлится. Тао Цянь представлял, как Элиза лежит в своей постели, считает часы в тишине ночи, наполненной ожиданием, и тоже не спит – только не из-за него, а из-за другого мужчины. Чжунъи так хорошо знал ее тело, что мог бы нарисовать его во всех деталях, вплоть до родинки в тайном месте, – впрочем, он не видел Элизу голой с тех пор, как ухаживал за ней на «Эмилии». Тао Цянь думал и о том, что, если Элиза заболеет, он снова получит предлог к ней прикоснуться, но от таких мыслей ему сразу же становилось стыдно.

Беспричинный смех и осторожная нежность, прежде такие привычные для обоих, сменились напряженной неловкостью. Если тела Элизы и Тао Цяня случайно соприкасались, они в смущении отскакивали друг от друга; каждый чувствовал присутствие и отсутствие другого; казалось, даже воздух был наполнен предчувствием и предвкушением. Вместо того чтобы по-дружески сесть рядом и почитать в свое удовольствие, они торопились попрощаться, как только заканчивалась работа в консультации. Тао Цянь отправлялся обходить лежачих больных, встречался с другими чжунъи, чтобы обсудить диагнозы и методы лечения, или закрывался у себя и штудировал книги по западной медицине. Доктор мечтал когда-нибудь получить разрешение на легальную медицинскую практику в Калифорнии – этими честолюбивыми планами он делился только с Элизой, с призраками Лин и старого учителя. В Китае чжунъи начинает работу в качестве ученика, а потом продолжает в одиночку, вот почему медицина остается на одном и том же месте в течение веков: всегда применяются те же методы и лекарственные средства. Разница между хорошим и посредственным врачом в том, что первый обладает интуицией для определения диагноза и целительным даром в руках. А вот на Западе врачи проводят серьезные исследования, поддерживают научные контакты, следят за новейшими открытиями, имеют в своем распоряжении лаборатории и морги для экспериментов и конкурируют между собой. Тао Цянь восторгался современной наукой, однако его энтузиазм не находил отклика в общине, живущей в плену традиции. Тао Цянь интересовался новинками медицины и покупал все книги и журналы, которые только мог достать. Любопытство ко всему новому настолько распаляло Тао, что он был вынужден написать на стене предостережение своего досточтимого учителя: «Не бывает мудрости без духовной основы». «Не всякое новшество – наука», – повторял он про себя, чтобы не забыть. И все-таки Тао Цянь нуждался в американском гражданстве, которое человеку его национальности было очень сложно получить, – только таким образом он мог остаться в этой стране и перестать быть изгоем; а еще он нуждался в дипломе – с его помощью он мог бы совершить много добрых дел. Вот о чем размышлял Тао Цянь. Фаньгуй не имели никакого представления об иглоукалывании и о травах, веками применяемых в Азии, а Тао Цяня до сих пор воспринимали как знахаря и колдуна; презрение к другим расам было в порядке вещей: если на плантациях Юга негру случалось заболеть, хозяева отправляли к нему ветеринара. Точно так же относились и к китайцам, но некоторые прозорливые врачи – путешественники или усердные книгочеи – проявляли интерес к методам и лекарствам восточной медицины. Тао Цянь продолжал переписываться с Эбенизером Хоббсом, и оба сетовали на разделяющее их расстояние. «Доктор Цянь, приезжайте в Лондон, проведите сеанс акупунктуры в Royal Medical Society[33], и, уверяю вас, все будут поражены», – приглашал Хоббс. По словам англичанина, если они с Тао Цянем объединят свои познания, то смогут воскрешать мертвых.

Необыкновенная пара

Зимние холода принесли пневмонию нескольким sing-song girls из китайского квартала, и Тао Цяню не удалось их спасти. Дважды его вызывали, когда девушки еще были живы, и чжунъи забирал их к себе, но уже через несколько часов они умирали у него на руках в бреду. К этому времени осторожные щупальца его милосердия протянулись уже по всей длине и ширине Северной Америки – от Сан-Франциско до Нью-Йорка, от Рио-Гранде до Канады, – но его титанические усилия были лишь крупицей соли в этом океане несчастий. Врачебная практика приносила хороший доход, и все то, что Тао Цяню удавалось скопить или получить от богатых клиентов в виде пожертвований, он тратил на покупку самых юных девочек на аукционах. В этом подпольном мире Тао Цяня уже знали и считали извращенцем. Никто не догадывался, что некоторые из девчонок, которых он приобретал «для экспериментов», все-таки выживают, но никому и не было дела до того, что происходит у китайца за закрытыми дверями. В качестве чжунъи ему не было равных – до тех пор, пока китаец не устраивал скандала и ограничивался этими созданиями, которые мало чем отличались от животных, ему все сходило с рук. А на вопросы любопытных отвечал верный помощник Тао Цяня, единственный, кто мог бы поделиться хоть какой-нибудь информацией: помощник, не вдаваясь в подробности, объяснял, что удивительные познания хозяина, столь ценимые его пациентами, достигаются путем этих загадочных экспериментов. К тому времени Тао Цянь перебрался в хороший дом на границе Чайна-тауна, в нескольких кварталах от площади Юнион, – в этом доме размещалась его клиника, там китаец торговал своими снадобьями, и там же он прятал девушек до тех пор, пока они не вставали на ноги. Элиза овладела зачатками китайского, чтобы общаться с проститутками на простейшие темы, а остальное изображала с помощью пантомимы, рисунков и нескольких английских слов. Элиза старалась не зря: это было гораздо лучше, чем выдавать себя за глухонемого брата доктора. Она не умела читать и писать по-китайски, но опознавала лекарства по запаху, а для пущей надежности помечала склянки системой значков собственного изобретения. В пациентах, ждущих своей очереди на золотые иголки, чудодейственные травы и успокаивающий голос Тао Цяня, недостатка не было. Многие задавались вопросом, как может этот премудрый и любезный человек заниматься собиранием трупов и малолетних наложниц, но, поскольку никто в точности не знал, в чем состоят пороки Тао Цяня, в общине он пользовался уважением. У чжунъи не было друзей, это верно, но верно и то, что у него не было и врагов. Его репутация вышла за пределы Чайна-тауна, и некоторые врачи-американцы обращались к китайцу за помощью, когда их собственных познаний не хватало, чтобы излечить больного, – консультации всегда происходили тайно, ведь признать, что «поднебесный» может чему-то научить американского врача, означало опозорить свое доброе имя. Вот как Тао Цяню довелось поработать с представителями городской элиты и познакомиться со знаменитой Ах Той.

Китаянка призвала его к себе, когда узнала, что Тао Цянь сумел помочь жене судьи. У Ах Той что-то пронзительно хрипело в легких, она боялась задохнуться. Тао Цянь сначала хотел отказаться, но любопытство пересилило: это был шанс увидеть загадочную женщину вблизи и проверить справедливость легенд, которые ее окружали. Для спасителя sing-song girls Ах Той была гадюка, его личный враг. Узнав об отношении Тао Цяня к китаянке, Элиза положила в его докторский чемоданчик столько мышьяка, что хватило бы и для отравления пары быков.

– На всякий случай, – пояснила девушка.

– На какой такой случай?

– А вдруг она тяжко больна. Ты ведь не захочешь, чтоб она страдала, верно? Иногда нужно помочь человеку умереть…

Тао Цянь весело засмеялся, но пузырек с ядом выкладывать не стал. Ах Той назначила доктору встречу в одном из своих фешенебельных «пансионов», где клиенты платили по тысяче за сеанс, но всегда уходили удовлетворенными. Хозяйка описывала свое заведение так: «Если вам нужно спрашивать о цене, значит это место не для вас». Китайцу открыла дверь чернокожая служанка в накрахмаленной униформе, и его провели через несколько залов, по которым расхаживали красивые девушки в шелковых платьях. В сравнении со своими менее удачливыми товарками они жили как принцессы: ели три раза в день и ежедневно принимали ванну. Дом был подлинным музеем восточных древностей и американских безделушек; здесь пахло табаком, терпкими духами и пылью. Было три часа дня, но толстые шторы оставались задернутыми: в эти комнаты никогда не проникал свежий ветерок. Ах Той приняла доктора в маленьком кабинете, уставленном мебелью и птичьими клетками. Женщина оказалась миниатюрнее, моложе и красивее, чем предполагал Тао Цянь. Ах Той использовала изящный макияж, но не носила драгоценностей, одевалась просто, и ногти у нее были короткие (длинные ногти – знак состоятельности и праздности). Тао Цянь обратил внимание на ее малюсенькие ступни, спрятанные в белые туфельки. Взгляд у китаянки был цепкий, а голос такой ласковый, что Тао Цяню вспомнилась Лин. «Вот проклятье», – вздохнул чжунъи, побежденный с первого же слова. Он изучал женщину бесстрастным взглядом, чтобы не выдавать своей ненависти и волнения, и не знал, что ей сказать: обвинять хозяйку борделя в ее деятельности было бы не только бессмысленно, но и опасно – такие упреки могли бы привлечь внимание к его собственным делам. Тао Цянь прописал отвар эфедры от астмы и средство для успокоения печени и сухо предупредил, что, если Ах Той будет по-прежнему жить взаперти за толстыми шторами и продолжит курить табак и опиум, ее легкие и дальше будут стонать. Искушение оставить пациентке яд и прописать по ложке в день прикоснулось к Тао Цяню ночным мотыльком, и в этот миг сомнения чжунъи вздрогнул – прежде он полагал, что ему недостанет ненависти, чтобы убить человека. Тао Цянь быстро вышел из кабинета, уверенный, что из-за грубости его манер эта женщина никогда больше к нему не обратится.

– Ну что? – спросила Элиза дома.

– Ничего.

– Как это ничего? У нее даже крохотного туберкулеза нет? Она не умрет?

– Все мы умрем. Она умрет от старости. Силы в ней – как в буйволе.

– У плохих людей всегда так.

Элиза, со своей стороны, понимала, что находится на решающей развилке своего пути и выбор направления определит всю ее дальнейшую жизнь. Тао Цянь прав: она должна поставить себе срок. Девушка больше не могла отмахиваться от подозрения, что она больна любовью и поймана в ловушку мифической страсти, не имеющей никакого отношения к реальности. Элиза пыталась вспомнить чувства, заставившие ее броситься в эту лихую авантюру, но ничего не получалось. Женщина, в которую она превратилась, имела мало общего с той обезумевшей девчонкой. Вальпараисо и темная гардеробная комната существовали в другом времени, в мире, который исчезал в тумане. Элиза тысячу раз спрашивала, отчего ей так захотелось принадлежать Хоакину Андьете телом и душой, если – честно и откровенно – она не чувствовала себя совершенно счастливой в его объятиях; все это можно было объяснить только первой любовью. Девушка уже созрела для любви, когда Андьета появился в их доме и принялся разгружать товары, а все прочее стало делом инстинкта. Элиза просто ответила на самый древний и властный зов – но это произошло вечность назад, в семи тысячах миль от Сан-Франциско. Элиза не могла ответить, кем она была в ту пору и что увидела в Андьете, но знала, что сейчас ее сердце странствует по другим дорогам. Девушка не просто устала искать Хоакина Андьету, в глубине души она надеялась никогда его не найти, но и жить в вечном сомнении тоже не могла. Элизе было необходимо завершить долгий этап, чтобы с чистого листа приступить к новой любви.

В конце ноября, не в силах больше жить с бурей в душе, Элиза, ни словом не обмолвившись Тао Цяню, отправилась в редакцию, чтобы поговорить со знаменитым журналистом Джейкобом Фримонтом. Ее провели в большой кабинет, где за столами, заваленными ворохом бумаг, трудились несколько репортеров. Посетительнице указали на маленький офис за стеклянной дверью, и она вошла. Элиза остановилась перед столом, дожидаясь, пока этот гринго с рыжими бакенбардами поднимет на нее глаза. Он был мужчина средних лет с веснушчатой кожей и легким ароматом свечей. Он писал левой рукой, правой подпирал лоб, так что лица не разглядеть, но потом сквозь запах пчелиного воска Элиза уловила другой аромат – смутно знакомый, уводящий куда-то в детство. Элиза чуть наклонилась вперед, незаметно принюхалась – и в этот самый момент журналист поднял голову. Мужчина и женщина, застигнутые врасплох, какое-то время рассматривали друг друга с неприлично близкого расстояния, а потом оба подались назад. Элиза узнала этого человека по запаху, несмотря на прошедшие годы, очки, бакенбарды и американский костюм. Перед ней сидел неутомимый ухажер мисс Розы, тот самый англичанин, что не пропускал ни одного званого вечера в доме на Серро-Алегре. Элиза застыла на месте и не сумела вовремя убежать.

– Чем могу помочь, юноша? – спросил Джейкоб Тодд, снимая очки и протирая стекла платком.

Заготовленная речь в одно мгновение была позабыта. Элиза стояла с открытым ртом, со шляпой в руке, уверенная, что если она узнала Тодда, значит и Тодд ее узнал, но журналист осторожно нацепил очки обратно и, не глядя на посетителя, повторил свой вопрос.

– Я насчет Хоакина Мурьеты, – пробормотала Элиза; никогда еще ее голос не звучал так пискляво.

– У тебя есть информация о бандите? – сразу же заинтересовался журналист.

– Нет-нет… Я, наоборот, пришел, чтобы о нем спросить. Я должен его увидеть.

– Кого-то ты мне напоминаешь, паренек… Может быть, мы знакомы?

– Не думаю, сэр.

– Ты чилиец?

– Да.

– Несколько лет назад я жил в Чили. Красивая страна. Зачем тебе Мурьета?

– Это очень важно.

– Боюсь, я не смогу тебе помочь. Никто не знает, где он обретается.

– Но вы же с ним общаетесь!

– Только когда он меня зовет. Мурьета связывается со мной, когда хочет, чтобы какое-нибудь из его деяний попало в газеты. Он вовсе не скромник, слава ему по душе.

– На каком языке вы с ним разговариваете?

– Мой испанский лучше, чем его английский.

– Тогда скажите, сэр, у него чилийский или мексиканский акцент?

– Сложно определить. Повторяю: я ничем не могу тебе помочь.

С этими словами журналист поднялся из-за стола, чтобы положить конец допросу, который начинал его раздражать.

Элиза поспешно попрощалась, а Джейкоб Тодд растерянно смотрел, как этот парень проходит через оживленный общий зал. Ему все так же казалось, что они знакомы, но Тодд никак не мог вспомнить откуда. Через несколько минут, когда посетитель уже ушел, репортер вспомнил о поручении капитана Соммерса и в его памяти молнией сверкнул образ девочки Элизы. А потом он осознал, насколько похожи два имени – Хоакин Андьета и Хоакин Мурьета, – и догадался, зачем Элизе понадобился прославленный бандит. Едва удержавшись от крика, Тодд выскочил на улицу, но девушки уже и след простыл.

Самая важная работа у Тао Цяня и Элизы Соммерс начиналась с наступлением ночи. В темноте они избавлялись от тел тех несчастных, кого было не спасти, а спасенных проституток отводили на другой конец города, к своим друзьям-квакерам. Девочки одна за другой выбирались из ада, чтобы вслепую окунуться в новую жизнь, откуда нет возврата. Они лишались надежды вернуться в Китай и воссоединиться с семьей, некоторым было суждено никогда больше не услышать родную речь и не встретить земляков, они должны были обучиться какому-нибудь ремеслу и упорно трудиться всю жизнь, но любая судьба оказывалась раем в сравнении с их предыдущей жизнью. Девушки, которых Тао Цянь выкупал на торгах, приспосабливались лучше. Да, они проделали долгое путешествие в ящиках и испытали на себе грубую похоть моряков, однако еще не были окончательно сломлены, у них оставались силы начать все сначала. Те, кого Тао Цянь освобождал на пороге смерти в «госпитале», уже не могли избавиться от страха: он, как болезнь крови, будет подтачивать их до самого последнего дня. Тао Цянь надеялся, что пленницы из борделя со временем научатся хотя бы улыбаться. Как только девушки набирались сил и осознавали, что им больше никогда не придется отдаваться мужчинам по принуждению, но они навсегда останутся беглянками, Тао Цянь и Элиза отводили их в дом к своим друзьям-аболиционистам, составлявший один из этапов Underground Railroad[34] – так называли тайную организацию, помогавшую беглым рабам; в нее входили кузнец Джеймс Мортон и его братья. Они принимали беглецов из рабовладельческих штатов и помогали им обосноваться в Калифорнии, но в случае sing-song girls Тао Цянь действовал в противоположном направлении: китайских девочек вывозили из Калифорнии, подальше от перевозчиков живого товара и преступных шаек, им подыскивали новый дом и возможность заработать на жизнь. Квакеры брались за это рискованное дело с религиозным воодушевлением: для них речь шла о невинных девочках, которых обесчестила людская злоба, сам Господь привел их к квакерам в качестве испытания. Эти добрые люди встречали беглянок столь радушно, что те зачастую отвечали новым хозяевам сопротивлением или страхом; они не привыкли к хорошему отношению, однако терпение квакеров было сильнее их недоверия. Хозяева обучали девочек необходимым английским фразам, давали общее представление об американских обычаях, показывали карту, чтобы девушки, по крайней мере, осознали, где находятся, и пытались научить какому-нибудь ремеслу в ожидании, пока за девушками явится Бабалу Плохой.

Великан наконец-то нашел наилучшее применение своим талантам: он был неутомимый ходок, прирожденный ночеброд и искатель приключений. Увидев Бабалу, sing-song girls в панике разбегались и прятались, так что хозяевам-квакерам еще долго приходилось их успокаивать. Бабалу выучил песенку на китайском языке и три простеньких фокуса, чтобы удивлять девушек и как-то сглаживать испуг от первой встречи, но упорно не желал отказываться от своих волчьих шкур, бритого черепа, пиратских серег и грозного вооружения. Гигант проводил в доме два-три дня, убеждая своих протеже, что он не демон и не намерен их пожирать, а потом, ночью, они вместе уходили. Маршрут был выверен таким образом, чтобы на рассвете подойти к новому прибежищу, где путники отдыхали в течение дня. Передвигались на лошадях: от повозки было мало проку, потому что значительная часть пути пролегала в чистом поле, в обход дорог. Бабалу открыл для себя, что куда безопаснее путешествовать по ночам (если, конечно, знаешь, куда идешь), ведь медведи, змеи, разбойники и индейцы ночью тоже спят. Проводник целыми и невредимыми доставлял девушек к другим участникам обширной сети освободителей. Sing-song girls находили себе пристанище на орегонских ранчо, в канадских прачечных, в мексиканских ремесленных мастерских; некоторые устраивались служанками в семьи, многие выходили замуж. Тао Цянь и Элиза получали известия об их новой жизни через Джеймса Мортона, который следил за судьбой каждого беглеца, получавшего свободу благодаря их организации. Время от времени в дом Тао Цяня приходило письмо из какого-нибудь отдаленного уголка – внутри лежала бумажка с криво нацарапанным именем, сухие цветы или рисунок, и тогда Тао Цянь с Элизой радовались: еще одна из sing-song girls спасена!

Иногда Элизе приходилось несколько дней делить свою спальню с выкупленной девушкой, но даже тогда Элиза не открывала, что она женщина, – об этом знал только Тао Цянь. Элиза жила в самой лучшей комнате, в глубине дома. Это было просторное помещение с двумя окнами, выходившими во внутренний дворик, где росли лекарственные растения для практики ее друга и пряности для кухни. Тао Цянь с Элизой любили помечтать о переезде в дом побольше, с настоящим садом, чтобы не только выращивать полезные травы, но и радовать взгляд и услаждать память: они мечтали собрать в одном месте самые красивые растения из Китая и Чили и поставить беседку, чтобы по вечерам пить чай, а по утрам любоваться восходом над заливом. Тао Цянь отметил желание Элизы превратить дом в семейный очаг, ее усердие в повседневной уборке, настойчивость, с которой девушка следила, чтобы скромные букетики цветов в каждой комнате всегда оставались свежими. Прежде Тао Цянь не имел возможности оценить такие изыски: детство его прошло в крайней бедности, дому старого мастера, чтобы превратиться в семейный очаг, недоставало женской руки, а Лин была такая хрупкая, что ей не хватало сил для занятия домашними делами. А вот Элиза обладала птичьим инстинктом для создания гнезда. Девушка вкладывала в обустройство дома часть своих заработков: два вечера в неделю она играла на пианино в салуне, а еще продавала в чилийском квартале пирожки и лепешки. Таким образом Элиза приобрела занавески, камчатную скатерть, кухонные горшки, фарфоровые тарелки и чашки. Для нее хорошие манеры, усвоенные в детстве, имели первостепенное значение; воспитанница мисс Розы превращала их единственный общий прием пищи в трапезу, торжественно подавала каждое блюдо и краснела от удовольствия, когда Тао Цянь отмечал ее старания. Повседневные заботы разрешались словно бы сами собой, как будто по ночам трудолюбивые духи наводили порядок в записях, осторожно проникали в спальню Тао Цяня, чтобы постирать его белье, пришить пуговицы, почистить его костюмы и поменять воду в вазе с розами на столе.

– Элиза, не души меня своей заботой.

– Ты же говорил, китайцы привыкли, что женщины их обслуживают.

– Так живут в Китае, но мне такого счастья не выпадало… Ты меня балуешь…

– Совершенно верно. Мисс Роза говорила, чтобы подчинить себе мужчину, следует дать ему привыкнуть к хорошей жизни, а если он начнет выкаблучиваться, наказание состоит в отмене всего этого баловства.

– Но ведь мисс Роза так и не вышла замуж?

– По собственной воле, а не из-за недостатка претендентов.

– Я не собираюсь выкаблучиваться, но как мне потом жить одному?

– Ты и не будешь жить один. Ты не такой уж безобразный, всегда найдется женщина с большими ступнями и скверным характером, готовая выйти за тебя замуж, – ответила Элиза, и ее друг весело рассмеялся.

Тао Цянь купил изящную мебель для спальни Элизы – это была единственная комната в доме, обставленная с налетом роскоши. Когда Тао Цянь с Элизой гуляли по Чайна-тауну, девушка восхищалась традиционной китайской мебелью.

– Это очень красиво, но как-то тяжеловесно. Просто не нужно загромождать предметами всю комнату, – рассуждала Элиза.

Тао Цянь подарил ей кровать и шкаф из темного резного дерева, а потом она сама выбрала стол, стулья и ширму из бамбука. От шелкового покрывала на китайский манер она отказалась, предпочла европейский вариант из белого расшитого льна и большие льняные подушки.

– Тао, ты уверен, что хочешь на это потратиться?

– Ты сейчас думаешь про sing-song girls…

– Да.

– Ты ведь сама говорила, что всего золота Калифорнии не хватит, чтобы выкупить их всех. Не беспокойся, нас это не разорит.

Элиза оказывала другу поддержку тысячей разных способов: проявляла уважение к его молчанию и часам учебы, прилежно помогала во время консультаций, отважно взялась за спасение sing-song girls. И все-таки лучшим подарком для Тао был неисчерпаемый оптимизм Элизы, который заставлял его действовать, даже когда сам он погружался в пучину теней.

– Когда ты ходишь такой хмурый, ты теряешь силы и уже никому не можешь помочь. Давай-ка прогуляемся: мне нужно понюхать лес. Чайна-таун пропах соевым соусом. – С этими словами Элиза увозила друга за город.

Они проводили день под открытым небом, резвились как дети, вечером Тао Цянь засыпал сном праведника, а просыпался снова веселый и полный сил.

Капитан Джон Соммерс прибыл в Вальпараисо 15 марта 1853 года, изнуренный путешествием и требованиями своей хозяйки: подчиняясь ее последнему капризу, он должен был доставить на буксире с юга страны ледяную глыбу размером с китобойное судно. Паулине взбрело в голову готовить мороженое и прохладительные напитки на продажу, поскольку цены на овощи и фрукты значительно упали с расцветом сельского хозяйства в Калифорнии. За четыре года золото привело в этот край четверть миллиона иммигрантов, но золотая пора подходила к концу. И все-таки Паулина Родригес де Санта-Крус не собиралась покидать Сан-Франциско. Она приняла в свое непокорное сердце этот город героических чужестранцев, где общество еще не успело поделиться на классы. Паулина лично наблюдала за строительством своего нового дома, особняка на вершине холма с самым лучшим видом на залив; при этом она ожидала четвертого ребенка и предпочитала родить его в Вальпараисо, где матушка и сестры будут потакать всем ее прихотям. Ее отец очень своевременно перенес апоплексический удар, который парализовал ему половину тела и размягчил мозг. Недуг не переменил характера Агустина дель Валье, но внушил ему страх смерти и, разумеется, преисподней.

– Отправляться в мир иной с грузом смертных грехов за плечами – не слишком хорошая идея, – твердил ему родственник-епископ.

От прежнего повесы и душегуба не осталось и следа – только не из-за раскаяния, а потому, что его увечное тело больше было не способно на такие выходки. Дон Агустин ежедневно слушал мессу в домашней часовне и стоически терпел бесконечное чтение Писания и молитвы по четкам, которыми его донимала супруга. Впрочем, все эти богоугодные занятия не сделали сеньора милостивее к домочадцам и работникам. Деспотичный дон Агустин продолжал третировать свою семью и все свое окружение, и единственным результатом его обращения к религии стала внезапно вспыхнувшая необъяснимая любовь к Паулине, отсутствующей дочери. Отец как будто позабыл, что негодница опозорила его имя, сбежав из монастыря, чтобы выйти за этого жидовского сына, чья фамилия, не принадлежавшая к числу аристократических, не могла удержаться в его памяти. Дон Агустин написал Паулине, назвал ее любимой дочерью, единственной наследницей его характера и деловой хватки, и умолял ее вернуться домой, где несчастному отцу так хочется обнять ее перед смертью. «Да неужто старик настолько плох?» – с надеждой спросила Паулина в письме к сестрам. Но ему было не настолько плохо: дон Агустин определенно мог протянуть еще много лет, измываясь над окружающими из своего инвалидного кресла. Как бы то ни было, Джону Соммерсу во время последнего путешествия снова пришлось перевозить свою хозяйку с ее малолетними шалопаями, с ее служанками, сраженными морской болезнью, с грузом чемоданов, с двумя коровами, чтобы поить детей молоком, и тремя собачонками с бантиками на ушах (по моде французских куртизанок) – на смену шавке, погибшей в открытом море во время предыдущего вояжа. Капитану Соммерсу плаванье показалось бесконечным, и он с ужасом представлял, что в скором времени ему придется транспортировать Паулину и ее цирк обратно в Сан-Франциско. Впервые за свою долгую моряцкую жизнь Джон задумался об отставке, о перспективе провести остаток дней на суше. Джереми дожидался брата на пристани; он повез капитана домой, извинившись за Розу, у которой разыгралась мигрень.

– Ты ведь знаешь: она всегда заболевает ко дню рождения Элизы. Так и не пришла в себя после смерти девочки, – объяснял Джереми.

– Об этом я и хочу поговорить, – предупредил Джон.

Мисс Роза не понимала, как сильно любит Элизу, пока та не исчезла; вот тогда Роза почувствовала, что слишком поздно распознала в себе материнскую любовь. Она годами корила себя, что любила девочку лишь наполовину, взбалмошно и хаотично, пока та жила в доме; случалось, что, погрузившись в свои фривольные фантазии, она забывала о существовании Элизы, а когда вспоминала, выяснялось, что девочка провела целую неделю во дворе вместе с курами. Элиза больше всего походила на дочь, которой у Розы никогда не было; почти семнадцать лет Элиза была ее подругой, товарищем по играм, единственным в мире человеком, который к ней прикасался. Мисс Розе было физически больно от навалившегося на нее одиночества. Ей не хватало их совместных омовений, когда они весело плескались в ароматной воде с листьями мяты и розмарина. Роза вспоминала, как маленькие проворные пальцы Элизы мыли ей волосы, массировали затылок, полировали ногти замшевым лоскутком, помогали причесываться. По вечерам Роза долго не засыпала – вдруг послышатся шаги, вдруг девочка принесет ее рюмку анисовки? Розе очень хотелось, чтобы Элиза снова поцеловала ее в лоб и пожелала доброй ночи. Мисс Роза больше ничего не писала и совершенно забросила свои музыкальные вечера, вокруг которых когда-то вертелась вся ее светская жизнь. Пора кокетства тоже миновала – мисс Роза смирилась с немилосердной старостью.

– В моем возрасте от женщины требуется только не терять достоинства и хорошо пахнуть, – говорила она.

За последние годы мисс Роза не пошила себе ни одного платья: она продолжала носить прежние наряды, даже не подозревая, что они давно вышли из моды. Комната для рукоделия пребывала в запустении, собрание чепцов и шляпок пылилось в коробках: для выходов на улицу Роза теперь предпочитала черный платок, как у чилиек. В свободные часы она перечитывала классическую литературу и наигрывала на фортепиано меланхоличные пьесы. Она сознательно и методично скучала – таково было ее наказание. Отсутствие Элизы превратилось в хороший предлог для траура по всем несчастьям и потерям ее сорокалетней жизни, в первую очередь – по любви. Это чувство приглушенной боли ни на минуту не отпускало Розу, как шип под ногтем. Приемная мать мучилась еще и от сознания, что воспитывала дочь во лжи; теперь она не понимала, зачем изобрела эту историю с корзинкой и батистовыми простынями, с невероятным норковым одеяльцем и золотыми монетами, ведь правда была гораздо приятнее. Элиза имела право знать, что обожаемый ею дядюшка Джон – на самом деле ее отец, что она, Роза, доводится Элизе тетей, а Джереми – ее дядя, что Элиза – часть семьи Соммерс, а не подобранная из милости сиротка. Роза с ужасом вспоминала, как волокла девочку к дому призрения – сколько же лет ей тогда было? Восемь или десять, совсем еще крошка. Если бы Роза могла начать все сначала, она стала бы совсем другой матерью… Разумеется, вместо объявления войны она бы поддержала Элизу, когда та влюбилась; если бы она так себя повела, ее девочка была бы жива, это я виновата, что Элиза, убежав из дома, нашла свою смерть, вздыхала мисс Роза. Следовало вспомнить о собственном опыте и понять, что для женщин из их семьи первая любовь – это потрясение. Самое печальное, что теперь мисс Розе не с кем было говорить об Элизе, ведь няня Фресия исчезла, а Джереми, едва заслышав имя беглянки, поджимал губы и выходил из комнаты.

Роза все вокруг заражала своей скорбью; за последние четыре года дом приобрел мрачный облик мавзолея, а еда стала таким второстепенным делом, что Роза питалась чаем с английским печеньем. После ухода няни Фресии Розе не удалось нанять приличную кухарку, да она и не усердствовала с поисками. Чистота и порядок теперь оставляли ее равнодушной; вазы простаивали без цветов, а половина растений в саду засыхала от недостатка внимания. Четыре зимы подряд пестрые летние занавески висели в гостиной, и никто не утруждался вовремя поменять их на зимние.

Джереми не донимал сестру упреками, съедал любое месиво, которое ставили перед ним на стол, и ничего не говорил, когда его рубашки оказывались плохо выглажены, а костюмы не почищены. Он где-то читал, что с одинокими женщинами происходят опасные перемены. В Англии практиковали чудодейственное средство против истерии, состоявшее в прижигании каленым железом определенных точек, но эти прогрессивные веяния еще не достигли Чили, где подобные недуги до сих пор исцеляли святой водой. Так или иначе, тема была деликатная, Джереми даже опасался ее затрагивать в разговорах с Розой. Деликатность и молчание настолько вошли у них в привычку, что он не знал, как утешить сестру. Джереми старался подбодрить ее с помощью контрабандных подарков с кораблей, но он совершенно не разбирался в женщинах и являлся к сестре с ужасными предметами, которые вскоре исчезали в недрах шкафов. Джереми и не подозревал, как часто Роза приближалась к креслу, в котором он курил, готовая броситься к ногам брата, уронить голову ему на колени и рыдать до бесконечности, но в последний момент в испуге отступала, потому что для брата с сестрой каждое слово нежности звучало как ирония или непростительная чувствительность. Печальная несгибаемая Роза соблюдала приличия в силу дисциплины, у нее было ощущение, что ее поддерживает только корсет, а стоит его снять – и она развалится на кусочки. Ничего не осталось от ее веселья и озорства, от ее вызывающих мнений и бунтарских выходок, от ее дерзкого любопытства. Роза сделалась тем, чего всегда так страшилась: викторианской старой девой.

– Это обычная перемена, в таком возрасте все женщины теряют равновесие, – объяснил немецкий аптекарь и прописал пациентке валерьянку от нервов и рыбий жир от бледности.

Капитан Джон Соммерс устроил собрание в библиотеке – у него было что рассказать брату и сестре.

– Помните Джейкоба Тодда?

– Того пройдоху, который кормил нас сказочками о миссии на Огненной Земле? – вспомнил Джереми.

– О нем и речь.

– Если я не ошибаюсь, Тодд был влюблен в Розу, – улыбнулся Джереми и подумал, что они, по крайней мере, убереглись от родства с этим вралем.

– Он переменил имя. Теперь он зовется Джейкоб Фримонт и сделался журналистом в Сан-Франциско.

– Ну и дела! Значит, это правда, что в Соединенных Штатах любой прощелыга может начать жизнь заново.

– Джейкоб Тодд сполна расплатился за свои грехи. По мне, так это прекрасно, что есть страна, где тебе предоставляют второй шанс.

– А о чести можно позабыть?

– Джереми, честь – это еще не все.

– Да разве есть что-то еще?

– Какое нам дело до Тодда? Полагаю, Джон, ты собрал нас не для того, чтобы о нем рассказывать, – чуть слышно произнесла Роза, прикрыв рот платком с ароматом ванили.

– Перед отплытием у меня был разговор с Джейкобом Тоддом, лучше сказать – Фримонтом. Он клянется, что видел Элизу в Сан-Франциско.

Мисс Розе показалось, что сейчас она впервые в жизни упадет в обморок. Сердце ее бешено забилось, виски были готовы взорваться, к лицу прихлынула волна крови. Женщина задыхалась, не в силах вымолвить ни слова.

– Такому человеку ни в чем нет веры! Ты же сам рассказывал: какая-то женщина клялась, что видела Элизу на корабле в сорок девятом году и не сомневалась в ее смерти, – напомнил Джереми, гигантскими шагами меривший библиотеку.

– Все верно, но это была проститутка с бирюзовой брошью, которую я подарил Элизе. Может быть, девка ее украла, а мне наврала, чтобы себя спасти. А какие причины для вранья у Джейкоба Тодда?

– Никаких, просто он по натуре выдумщик.

– Ради бога, хватит, – взмолилась Роза; каждое слово давалось ей с большим трудом. – Важно только одно: кто-то видел Элизу живой, она не умерла, мы можем ее отыскать.

– Дорогая, не тешь себя иллюзиями. Разве ты не понимаешь, что все это небылицы? Для тебя было бы слишком тяжело узнать, что это известие ложное, – предупредил Джереми.

Джон Соммерс пересказал им подробности встречи Джейкоба Фримонта с Элизой, не утаив, что девушка была одета в мужской костюм и чувствовала себя в этой одежде настолько удобно, что журналист не усомнился, что перед ним молодой мужчина. Джон добавил, что они с Тоддом ходили искать Элизу в чилийский квартал, но не знали, каким именем она пользуется, и никто не смог – или не захотел – подсказать, где она живет. Капитан заключил, что Элиза, несомненно, отправилась в Калифорнию, чтобы воссоединиться со своим любовником, но что-то пошло не так, и они не встретились – ведь целью ее прихода к Джейкобу Фримонту было узнать о бандите с похожим именем.

– Наверняка это он и есть. Андьета – преступник. Из Чили он уехал, спасаясь от полиции, – злорадно напомнил Джереми.

Конечно же, мисс Роза давно открыла брату, кто был любовником Элизы. Роза также призналась, что ходила к матери Хоакина Андьеты, чтобы узнавать новости; несчастная женщина при каждой встрече выглядела все беднее и недужнее и была уверена, что сын ее погиб. «Такому долгому молчанию нет других объяснений», – уверяла мать. Она получила единственное письмо из Калифорнии, датированное февралем 1849 года, через неделю после прибытия корабля: в нем Хоакин сообщал о своем намерении отправиться на прииски и подтверждал обещание писать матушке дважды в месяц. А потом… потом ничего: Хоакин исчез без следа.

– А вам не кажется странным, что этот Джейкоб Тодд вот так, с ходу, узнал Элизу в мужской одежде? – спросил Джереми. – Он же видел ее еще девочкой. Сколько лет прошло с тех пор? Как минимум шесть или семь. Откуда ему было знать, что Элиза в Калифорнии? Все это полный вздор.

– Три года назад я рассказал Тодду о побеге, и он пообещал искать Элизу. Джереми, я дал самое подробное описание. К тому же лицо Элизы не сильно переменилось с самого детства: когда она сбежала, она еще выглядела как ребенок. Джейкоб Фримонт долго ее разыскивал, пока я не сказал ему, что наша девочка, скорее всего, умерла. А теперь он обещал мне начать все заново – он даже думает нанять сыщика. В следующий приезд я надеюсь привезти вам более подробные сведения.

– Ну почему мы не можем раз и навсегда забыть всю эту историю? – вздохнул Джереми.

– Господи, да потому, что она моя дочь! – рявкнул капитан.

Мисс Роза перебила мужчин, резко поднявшись на ноги:

– Я еду в Калифорнию искать Элизу.

– Ты никуда не поедешь! – взорвался старший брат.

Но Роза уже вышла из библиотеки. Рассказ Джона подействовал на нее как глоток свежего воздуха. Роза была абсолютно уверена, что отыщет свою приемную дочь, и впервые за четыре года у нее появился стимул жить дальше. Женщина с изумлением обнаружила, что прежние силы ее не покинули – они притаились где-то в укромном уголке сердца и теперь готовы служить ей, как служили раньше. Головная боль прошла как по волшебству, Роза дышала глубоко, и щеки ее розовели от возбуждения, когда она позвала служанок и велела спуститься с ней в гардеробную, чтобы вытащить чемоданы.

В мае 1853 года Элиза прочла в газете, что Хоакин Мурьета и его приспешник Трехпалый Джек напали на лагерь шести мирных китайцев, связали их косичками между собой и некоторым отрезали голову; потом эти головы, как связку дынь, подвесили на дерево. В этом районе дороги были под контролем бандитов, никто не мог путешествовать в безопасности, жителям приходилось собираться в многочисленные хорошо вооруженные отряды. Бандиты убивали американских старателей, французских искателей наживы, еврейских торговцев и путников любой нации, но мексиканцев и индейцев в основном не трогали: их притесняли сами гринго. Объятые страхом жители запирали окна и двери, мужчины не выпускали из рук заряженных ружей, а женщины прятались: никто не хотел попасть в лапы Трехпалому Джеку. О Мурьете, напротив, ходили слухи, что он никогда не бесчестил женщин и даже не раз спасал девушек, которых собирались насиловать изверги из его шайки. Постоялые дворы отказывали путникам в ночлеге: хозяева опасались принять под свой кров Хоакина Мурьету. Никто не видел бандита собственными глазами, а описания были самые противоречивые, Фримонт в своих статьях рисовал образ романтического разбойника, и большинство читателей верили именно ему. В Джексоне организовали первый добровольческий отряд для охоты на бандитов, а вскоре отряды мстителей появились уже в каждом поселке, и развернулась беспримерная охота на людей. Ни один мужчина, говорящий по-испански, не был свободен от подозрений; за несколько недель спешных линчеваний было совершено больше, чем за предыдущие четыре года. Врагами общества стали все, кто просто говорил по-испански, – на них обрушился гнев шерифов и полиции. Злая ирония состояла в том, что банда Мурьеты, убегавшая от американских солдат, которые уже наступали им на пятки, ненадолго вышла из тени, чтобы разгромить лагерь китайцев. Солдаты опоздали на считаные минуты: одни китайцы были мертвы, другие еще умирали. Говорили, что Хоакин Мурьета так яростно терзает азиатов, потому что те, даже будучи вооруженными, почти никогда не защищаются; «поднебесные» до того боялись Мурьету, что одно только имя наводило на них панику. А еще упорнее держался слух, что Мурьета собирает армию, что он вступил в сговор с местными ранчеро, чтобы поднять восстание, взбаламутить латиноамериканцев, истребить гринго и вернуть Калифорнию в состав Мексики – или превратить ее в независимую республику.

Подчиняясь воле народа, губернатор Калифорнии подписал указ, уполномочив капитана Гарри Лава и его отряд из двадцати добровольцев в течение трех месяцев вести охоту на Хоакина Мурьету. Каждому охотнику положили жалованье в сто пятьдесят долларов в месяц – совсем немного, учитывая, что в эту сумму входило содержание лошади, оружие и провиант, но меньше чем через неделю отряд уже был готов выступить. За голову Хоакина Мурьеты назначили награду в тысячу долларов. Как подметил в своей статье Джейкоб Фримонт, человека приговорили к смерти без суда, не установив его личность, не доказав его причастность к преступлениям; таким образом, миссия капитана Лава ничем не отличалась от линчевания. Элиза ощутила необъяснимую смесь страха и облегчения: она не хотела, чтобы эти люди убили Хоакина, но, возможно, только они и могли его отыскать; теперь Элиза мечтала покончить с неизвестностью – она устала сражаться с тенями. К тому же было маловероятно, что капитан Лав добьется успеха в том, что прежде не удавалось никому: Хоакин Мурьета казался неуязвимым. Поговаривали, что его может убить только серебряная пуля: однажды в Мурьету в упор разрядили два барабана, а он все так же продолжал скакать по Калаверасу.

– Если это чудище – твой возлюбленный, лучше бы тебе его никогда не встретить, – высказался Тао Цянь, когда Элиза показала ему ворох газетных заметок, которые собирала больше года.

– Я думаю, это не он…

– Откуда тебе знать?

В снах бывший любовник являлся Элизе в том самом потертом костюме, в тех же латаных, но чистых и отглаженных рубашках, в которых приходил на свидания в Вальпараисо. Тот же трагический облик, горящий взор, тот же запах мыла и свежего пота; Хоакин, как и прежде, брал Элизу за руки и пылко вещал о демократии. Иногда они лежали рядом на занавесках в гардеробной бок о бок, не прикасаясь друг к другу, полностью одетые, а вокруг них скрипели доски дома, терзаемые ветром с моря. И у Хоакина всегда, в каждом сне, ярко горела звезда во лбу.

– И что это означает? – поинтересовался Тао Цянь.

– У плохих людей не бывает света на лбу.

– Элиза, это только сон.

– Это не один сон, Тао, – их много…

– Значит, ты ищешь не того человека!

– Может быть, но времени я не теряла, – ответила Элиза, не вдаваясь в объяснения.

Впервые за четыре года Элиза снова начинала ощущать свое тело, которое перестало иметь значение с того момента, когда Хоакин попрощался с нею в Чили, с того злосчастного 22 декабря 1848 года. Одержимая желанием найти этого мужчину, Элиза отказалась от всего, даже от собственной женской сущности. Теперь она боялась, что в поисках любимого растеряла свою женственность, превратилась в странное бесполое создание. Иногда, скача по холмам и лесам, отдавая себя на растерзание немилосердным ветрам, Элиза вспоминала советы мисс Розы умываться молоком и не позволять лучику солнца падать на ее фарфоровую кожу, но девушка не могла отвлекаться на такие предосторожности. Она жила, преодолевая усталость и боль, но выбора у нее не было. Элиза воспринимала свое тело – а равно свои мысли, память, обоняние – как неотъемлемую часть своего естества. Прежде она не понимала, что имела в виду мисс Роза, когда говорила о душе, потому что девушка не могла выделить душу из того единого существа, которым являлась, но теперь начинала различать ее присутствие. Душа – это неизменная часть ее самой. А тело – наоборот, тот пугающий зверь, что проснулся после многолетней спячки: он не приручен и требует своего. Зверь явился, чтобы напомнить Элизе о жаре желания, который она почувствовала на вкус в краткий период свиданий в гардеробной. С тех пор девушка никогда по-настоящему не чувствовала потребности в любви или физической близости, как будто эта ее ипостась спала крепким сном. Элиза приписывала это боли от разлуки с Хоакином, панике от осознания беременности, путешествию по лабиринтам смерти на борту «Эмилии» и травме после аборта. Она была настолько истерзана, что страх еще раз оказаться в подобных обстоятельствах брал верх над позывами молодости. Элиза считала, что за любовь приходится платить слишком высокую цену и любви лучше совершенно избегать, однако за два года, проведенные рядом с Тао Цянем, что-то в ее душе переменилось, и любовь, как и вожделение, теперь представлялись Элизе неотвратимыми. Необходимость одеваться по-мужски начинала тяготить ее. Беглянка вспоминала комнату для рукоделия, где мисс Роза сейчас наверняка кроит себе новый изысканный наряд, и ее накрывало волной тоски по изящным вечерам детства, по чаепитию в пять часов с чашками из сервиза, доставшегося мисс Розе в наследство от матери, по суетливой беготне за контрабандными безделушками на кораблях в порту. А что теперь сталось с няней Фресией? Элиза вспоминала, как индианка ворчала на кухне, такая толстая и теплая, пропахшая базиликом, всегда с поварешкой в руке и чем-то бурлящим в кастрюле на плите – ни дать ни взять добрая колдунья. Элизе было тягостно жить без женской дружбы, ей очень хотелось снова сделаться женщиной. В ее комнате не было большого зеркала, чтобы рассмотреть это женское существо, борющееся за свое господство. Элиза хотела видеть себя обнаженной. Иногда девушка просыпалась на рассвете, ее лихорадило от жарких сновидений, где на образ Хоакина Андьеты со звездой во лбу накладывались иные картины, порождения эротических книг, которые Элиза вслух читала голубкам Громилы Джо. В те времена Элиза читала с подчеркнутым безразличием, потому что книжные описания не вызывали в ней никакого отклика, но теперь они, как похотливые привидения, докучали ей по ночам. Одна в своей изящной спальне с китайской мебелью, Элиза пользовалась мягким светом раннего утра, проникавшим сквозь окна, чтобы тайком заняться изучением самой себя. Девушка сбрасывала пижаму, с любопытством осматривала те части тела, которые могла увидеть, а прочее исследовала на ощупь, как поступала много лет назад, когда только открывала для себя любовь. Элиза выяснила, что не сильно переменилась с тех пор. Она постройнела, но при этом в ней как будто прибавилось сил. Руки огрубели от солнечных лучей и работы, но все остальное было таким же светлым и гладким, как помнилось Элизе с юности. Девушку поражало, что, несмотря на долгое ношение тугого пояса, ее груди остались такими же маленькими и крепкими, а соски торчали как горошинки. Элиза распускала волосы, которые не стригла уже четыре месяца, завязывала на затылке тугой хвост, закрывала глаза и мотала головой, наслаждаясь приятной тяжестью и нежными касаниями густых волос, как будто на голове у нее сидел живой зверек. Ее изумляла эта почти незнакомая женщина с округлыми боками и ляжками, с тонкой талией, с жесткой курчавой порослью на лобке, столь непохожей на ее ровную шелковистую шевелюру. Элиза поднимала правую руку, чтобы увидеть ее во всей протяженности, обрести представление о ее форме, издали посмотреть на свои ногти; левой рукой она ощупывала свой бок, проводила по ребрам, впадине подмышки, изучала очертания правой руки. Элиза задерживалась на самых чувствительных точках запястья и на сгибе локтя и спрашивала себя: ощущает ли Тао Цянь такую же щекотку в тех же местах? Она трогала свою шею, рисовала очертания ушей, дуги бровей, линию губ; она касалась указательным пальцем внутренней поверхности губ, а потом подносила его к соскам, которые поднимались от капелек горячей слюны. Элиза с нажимом гладила руками по ягодицам, чтобы запомнить их форму, а потом мягко, без нажима, – чтобы ощутить гладкость кожи. Она садилась на постели и ощупывала себя от ступней до паха, удивляясь почти незаметному золотому пушку, который появился на ногах. Она раздвигала бедра и трогала эту таинственную расщелину, нежную и влажную; она искала бутон клитора – средоточие ее желания и смущения, и при первых же прикосновениях перед Элизой неожиданно и неизменно возникал образ Тао Цяня. Она видела вовсе не Хоакина Андьету, чье лицо вспоминалось с трудом, но своего верного друга и в лихорадочных фантазиях не могла устоять перед его жаркими объятиями, обволакивающей нежностью и заразительным смехом. А потом Элиза обнюхивала свои ладони, поражаясь могучему аромату соли и спелых фруктов, который исходил от ее тела.

Через три дня после того, как губернатор назначил награду за голову Хоакина Мурьеты, в Сан-Франциско пришел пароход Northerner[35], доставивший в город 275 мешков почты и Лолу Монтес. Лола была прославленная европейская куртизанка, но ни Тао Цянь, ни Элиза никогда не слыхали этого имени. В порту они оказались не ради Лолы, а чтобы забрать ящик с китайскими лекарствами, доставленный одним матросом из Шанхая. Друзья подумали, что ликующая толпа собралась из-за писем – никогда еще в Сан-Франциско не приходил настолько большой груз, – но треск петард развеял их заблуждение. В этом городе, привычном к любым чудесам, толпа любопытных мужчин собралась, чтобы увидеть неподражаемую Лолу Монтес, которая перебралась через Панамский перешеек, о чем уже возвестили литавры ее славы. Лола спустилась с парохода на руках у двух моряков, которым выпал счастливый жребий водрузить ее на землю с почестями, поистине достойными королевы. Именно так себя и держала прославленная амазонка в окружении поклонников. Кутерьма в порту удивила Элизу и Тао Цяня – они ничего не знали об этой красавице, но встречающие быстро ввели их в курс дела. В Сан-Франциско прибыла ирландка, поднявшаяся из самых низов, выдававшая себя за знаменитую испанскую танцовщицу и актрису. Танцевала она как гусыня, а от актрисы в ней было только чрезмерное тщеславие, но имя ее вызывало в памяти непристойные образы великих соблазнительниц, от Далилы до Клеопатры, – вот почему ей рукоплескали возбужденные толпы. На Лолу приходили смотреть не ради ее таланта, а чтобы увидеть вблизи ее головокружительную порочность, ее легендарную прелесть, ее буйный темперамент. Не имея иного таланта, помимо безнравственности и дерзости, Лола собирала театральные залы, деньги транжирила напропалую, коллекционировала драгоценности и любовников, закатывала феерические скандалы, объявила войну иезуитам, была с позором изгнана из нескольких городов, но величайший ее «подвиг» состоял в том, что Лола разбила сердце монаршей особы. До шестидесяти лет Людвиг Первый, король Баварии, был добрый малый, прижимистый и осторожный правитель, пока не встретил на своем пути Лолу. Актриса продемонстрировала ему пару сальто-мортале и окончательно превратила его в тряпичную куклу. Монарх лишился рассудка, здоровья и чести, а Лола тем временем обчищала сундуки его маленького королевства. Влюбленный Людвиг давал ей все, о чем она просила, дал даже титул графини, вот только подданные ее не приняли – этого король добиться не смог. Жители Мюнхена презирали Лолу за дурные манеры и взбалмошные причуды, они вышли на улицы и потребовали изгнать любовницу короля из города. Вместо того чтобы незаметно исчезнуть, женщина вышла к толпе, вооружившись хлыстом; ее бы разорвали на куски, если бы верные слуги силой не запихнули Лолу в карету и не вывезли за пределы Баварии. Безутешный Людвиг отрекся от трона и вознамерился разделить с любимой изгнание, однако без короны, власти и банковского счета от него было мало проку, и красавица дала ему полную отставку.

– Так, значит, у нее нет иных заслуг, кроме скверной репутации, – рассудил Тао Цянь.

Восторженные ирландцы выпрягли лошадей из экипажа Лолы и сами протащили его до гостиницы по улицам, усыпанным лепестками роз. Элиза и Тао Цянь наблюдали за торжественной процессией.

– Вот только этого и не хватало в нашей стране безумцев, – вздохнул китаец, не удостоив красавицу вторым взглядом.

Изумленная и завороженная, Элиза проследовала за карнавалом; вокруг нее запускали фейерверки и палили в воздух. Лола Монтес держала шляпку в руке, волосы у нее были черные, с пробором посередине, над ушами завивались локоны, чарующие глаза отливали синевой; куртизанка была одета в юбку из черного бархата, в блузу с кружевами на воротничке и на манжетах, в короткий жакет тореро, расшитый бусинками. Держалась она насмешливо и самоуверенно, прекрасно сознавая, что вызывает в мужчинах самые примитивные, потаенные желания и воплощает все то, чего так страшатся ревнители морали; Лола Монтес была воплощением порочности, и эта роль ей очень нравилась. В какой-то момент восторженный поклонник осыпал красавицу пригоршней золотого песка, который окутал ее волосы и одежду сияющей аурой. Элиза была потрясена обликом этой молодой женщины – такой бесстрашной и победительной. Элиза подумала о мисс Розе – подобные мысли приходили к ней все чаще – и почувствовала прилив нежности и сочувствия. В воспоминаниях приемная мать приходила к Элизе в удушающем корсете, с прямой спиной, с перетянутой талией, потеющая под бременем пяти юбок: «Сдвинь ноги, когда садишься, не сутулься, не бегай, говори потише, улыбайся, не гримасничай – иначе покроешься морщинами, молчи и притворяйся, что тебе интересно, – ведь мужчинам льстит, когда женщины их слушают». Мисс Роза с ее ванильным запахом, всегда такая любезная… Но еще Элиза вспоминала мисс Розу в ванне, прикрытую только мокрой рубашкой, с блестящими от смеха глазами, с растрепанной прической, красными щеками, свободную и жизнерадостную, поверяющую девочке женские тайны: «Элиза, женщина вольна делать все, что угодно, – главное, чтобы никто об этом не узнал». А вот Лола Монтес делала все, что угодно, и совсем не думала об осторожности; она прожила больше жизней, чем самый отъявленный авантюрист, и смотрела на мужчин с высокомерием роскошной самки. В тот вечер Элиза вернулась в свою комнату в задумчивости и тайком открыла чемодан со своими платьями – она чувствовала себя злоумышленницей. Девушка оставила свой багаж в Сакраменто, когда впервые отправилась на поиски возлюбленного, а Тао Цянь его сохранил, подумав, что однажды содержимое еще пригодится его подруге. Когда Элиза подняла крышку, что-то выпало на пол, и девушка с изумлением узнала свое жемчужное ожерелье – драгоценность, которой она когда-то расплатилась с Тао Цянем за место на «Эмилии». Растроганная Элиза надолго застыла с жемчугом в руках. А потом встряхнула платья и разложила на кровати – вся одежда измялась и пахла подвалом. На следующий день Элиза отнесла платья в лучшую прачечную Чайна-тауна.

– Тао, я напишу письмо мисс Розе, – объявила Элиза.

– Зачем?

– Она мне как мать. Если я так сильно ее люблю, она, безусловно, любит меня точно так же. От меня не было вестей четыре года, мисс Роза наверняка думает, что я умерла…

– Ты хочешь с ней встретиться?

– Ну конечно, но это невозможно. Я напишу, только чтобы ее успокоить, но было бы здорово, если бы она смогла мне ответить. Ты не против, если я укажу наш адрес?

– Ты хочешь, чтобы твоя семья тебя отыскала, – произнес Тао Цянь дрогнувшим голосом.

Элиза посмотрела на него и вдруг поняла, что ни с кем в мире она не была так близка, как в этот момент с Тао Цянем. Этот мужчина присутствовал в каждой капле ее крови – она знала это наверняка и давно, и было даже удивительно, как она прожила с ним так долго бок о бок, ничего не замечая. Элиза по нему скучала, хотя они виделись каждый день. Она тосковала по тем беззаботным дням, когда они были добрыми друзьями; тогда все казалось намного проще, но и возвращаться назад Элиза не хотела. Теперь их связывало нечто иное, нечто куда сложнее и волшебнее, чем давняя дружба.

Платья и юбки Элизы вернулись из прачечной и лежали на кровати, завернутые в бумагу. Девушка открыла чемодан, достала белые чулки и туфельки, а вот корсет вынимать не стала. Элиза улыбнулась при мысли, что никогда еще не наряжалась в женское без посторонней помощи, а потом надела нижние юбки и перемерила все платья, желая выбрать самое подходящее к случаю. Элиза чувствовала себя чужой в этой одежде, путалась в лентах, кружевах и пуговках, ей потребовалось несколько минут, чтобы застегнуть пряжки на туфлях и поймать равновесие под слоями юбок, но каждая новая деталь одежды побеждала сомнения Элизы и утверждала ее в решении снова стать женщиной. Няня Фресия когда-то предупреждала ее об опасностях женского естества: «У тебя все тело переменяется, и в голове у тебя будет туман, и любой мужчина сможет сделать с тобой все, что ему заблагорассудится», – но Элиза больше не боялась рисковать.

Тао Цянь закончил прием больных и проводил последнего пациента. Доктор был в жилете, он уже снял пиджак и галстук, которым никогда не пренебрегал из уважения к пациентам (так посоветовал ему старый чжунъи). Тао Цянь вспотел: солнце еще не зашло, а день выдался редкостно жаркий, один из немногих знойных дней в июле. Китаец подумал, что ему никогда не привыкнуть к капризам погоды в Сан-Франциско, где лето больше похоже на зиму. Восход, как правило, был безоблачный, а через несколько часов от Золотых Ворот наползала густая дымка или задувал ветер с моря. Тао Цянь укладывал иголки в склянку со спиртом и расставлял по местам пузырьки с лекарствами, когда вошла Элиза. Помощник Тао Цяня уехал по делам, в эти дни на их попечении не было никого из sing-song girls; они были в доме одни.

– У меня для тебя что-то есть, Тао, – сказала она.

А когда Тао Цянь посмотрел на Элизу, он от неожиданности выронил пузырек. Девушка нарядилась в элегантное темное платье с белым кружевным воротником. Китаец видел ее в женской одежде только в Вальпараисо, когда они познакомились, но не забыл, как она тогда выглядела.

– Тебе нравится?

– Ты мне всегда нравишься, – улыбнулся он, снимая очки, чтобы осмотреть девушку издали.

– Это мое воскресное платье. Я его надела, потому что хочу заказать свой портрет. Возьми, это тебе. – И она протянула ему кошелек.

– Что это?

– Мои сбережения… Ты сможешь выкупить на них еще одну девушку, Тао. Этим летом я снова собиралась искать Хоакина, но я не поеду. Я знаю, мне никогда его не найти.

– Кажется, мы все что-то искали, а нашли совсем другое.

– Что ты искал?

– Знания, мудрость – я уже не помню. Взамен я нашел sing-song girls, и теперь полюбуйся, во что я ввязался.

– Господи, в тебе нет никакой романтики! Да ты из одной вежливости должен был сказать, что нашел еще и меня.

– Тебя я нашел бы в любом случае, это было предначертано.

– Брось мне заливать про переселение душ.

– Именно об этом и речь. В каждом перерождении мы снова встретимся, пока не исчерпаем нашу карму.

– Звучит страшновато. Как бы то ни было, Тао, в Чили я не вернусь, но и прятаться больше не стану. Теперь я хочу быть собой.

– Ты всегда была собой.

– Моя жизнь – здесь. То есть если ты хочешь, чтобы я тебе помогала…

– А как же Хоакин Андьета?

– Может быть, звезда во лбу означает, что он умер. Только представь! Я проделала свое огромное путешествие впустую.

– Ничто не бывает впустую, Элиза. Жизнь – это не путь до определенной точки, ты просто идешь, и все.

– Путь, который мы преодолели вместе, был не так уж и плох. Пойдем со мной, я хочу сделать фотографию и послать ее мисс Розе.

– А можешь сделать вторую для меня?

Они пошли пешком, держась за руки, на площадь Юнион, где находилось несколько фотоателье, и выбрали самое шикарное. В витрине красовалась коллекция фотоснимков героев сорок девятого года: решительный светлобородый парень с киркой и лопатой в руках; группа старателей в жилетах – напряженные взгляды устремлены прямо в камеру; китайцы на берегу реки; индейцы, моющие золото с помощью тонких плетеных корзин; семьи переселенцев, позирующие перед своими фургонами. Дагеротипные снимки успели войти в моду, они служили связующим звеном с далекими семьями, доказательством, что люди на портретах пережили золотое приключение. Говорили, что в городах на Восточном побережье многие мужчины, никогда не бывавшие в Калифорнии, тоже фотографируются со старательскими инструментами в руках. Элиза была уверена, что необычайное изобретение фотографии решительно победило художников, которым редко удавалось достичь сходства.

– Тао, у мисс Розы есть ее портрет с тремя руками. Его написал какой-то известный художник – вот только имени не могу вспомнить.

– С тремя руками?

– Ну, сам художник написал две, а мисс Роза добавила еще и третью. Дядя Джереми прямо трясется, когда его видит.

Элиза хотела заключить дагеротип в золотистого цвета рамку и красный бархат – тогда мисс Роза сможет держать его на столе. Письма Хоакина Андьеты девушка принесла с собой, чтобы навсегда запечатлеть их на снимке, а потом уничтожить. Внутри ателье выглядело как закулисье маленького театра: там были декорации с цветочными беседками и цаплями на озере, картонные греческие колонны, гирлянды из роз и даже чучело медведя. Фотограф оказался суетливым человечком, запинался на каждом слове и перемещался по студии лягушачьими скачками, огибая весь этот театральный хлам. Обговорив детали, фотограф расположил Элизу перед столом, с любовными письмами в руке, а к спине приладил металлическую рейку с поддержкой для головы – устройство напомнило Элизе прут, который мисс Роза крепила девочке на спину во время фортепианных уроков.

– Это чтобы вы стояли неподвижно. Смотрите в камеру и не дышите.

Человечек исчез под черной тряпкой, а в следующий миг Элизу ослепила белая вспышка, и она чихнула от запаха гари. Для второго снимка Элиза отложила пачку писем и попросила Тао Цяня помочь ей с жемчужным ожерельем.

На следующий день Тао Цянь, как обычно, поднялся очень рано и до открытия консультации вышел купить газету. Китаец прочитал заголовок над шестью колонками: Хоакин Мурьета убит. Чжунъи вернулся домой, прижимая газету к груди, размышляя, как показать ее Элизе и как девушка воспримет эту новость.

Утром 24 июля, после бесплодных трехмесячных разъездов по Калифорнии, капитан Гарри Лав и двадцать его наемников въехали в долину Туларе. К этому времени охотники уже устали гоняться за призраками и идти по ложному следу, жара и москиты изрядно портили настроение, и люди начинали друг друга ненавидеть. Три месяца бестолковой скачки по сухим холмам с палящим солнцем над головой – слишком большая жертва за полученное жалованье. В поселках они видели объявления о розыске бандита с наградой в тысячу долларов. На некоторых из них встречалась приписка: «Я плачу пять тысяч» – за подписью Хоакина Мурьеты. Отряд Лава превращался в посмешище, оставалось всего три дня до конца объявленной охоты; они возвращались с пустыми руками, им не перепадет и цента из губернаторской тысячи долларов. Но видимо, это был счастливый день для охотников: как раз когда они утратили всякую надежду, им на пути попался отряд из семи мексиканцев, разбивших лагерь под деревьями и застигнутых врасплох.

Позже капитан Гарри Лав будет рассказывать, что его внимание привлекли прекрасные лошади, богатая упряжь и роскошная одежда мексиканцев, – все это сразу возбудило подозрения. Лав подъехал ближе и потребовал, чтобы путники назвали себя. Вместо того чтобы подчиниться, подозрительные щеголи разом кинулись к лошадям, но охотники Лава успели взять их в кольцо. Мексиканец, который выглядел как командир, был единственным, кто хладнокровно игнорировал опасность, – он продолжал идти к своему скакуну, точно и не слышал приказа остановиться. У этого парня был только охотничий нож на поясе, остальное оружие было приторочено к седлу, но до коня он дойти не успел: капитан нацелил пистолет смельчаку в лоб. Стоявшие в нескольких шагах мексиканцы внимательно следили за этой сценой, готовые при первой оплошности охотников прийти на выручку главарю, сообщал в своем отчете капитан Лав. А потом мексиканцы внезапно предприняли отчаянную попытку к бегству – быть может, желая отвлечь янки на то мгновение, которого главарю хватило, чтобы чудесным образом вскочить в седло и прорваться через кольцо окружения. И все-таки далеко он не ушел: ружейный выстрел ранил коня, тот покатился по земле, изо рта у него хлестала кровь. И тогда, по сообщению капитана Лава, всадник – а это был не кто иной, как прославленный Хоакин Мурьета, – сам рванул с места в карьер, так что охотникам не оставалось ничего другого, кроме как разрядить свои пистолеты в грудь бандиту.

– Кончайте палить, вы уже сделали свою работу, – сказал Мурьета, а потом медленно упал, побежденный смертью.

Так выглядела история, романтизированная прессой, и не осталось в живых ни одного мексиканца, который мог бы рассказать свою версию событий. Геройский капитан Лав одним взмахом сабли отсек голову предполагаемого Хоакина Мурьеты. Один из волонтеров обратил внимание, что у другой жертвы изувечена рука; сразу же было решено, что это и есть Трехпалый Джек, поэтому его тоже обезглавили, а заодно отрезали и калечную руку. Два десятка охотников галопом понеслись в ближайший поселок, до которого было несколько миль, но жара стояла адская, а голова Трехпалого Джека была прошита пулями, поэтому она начала разваливаться на куски, и ее выбросили еще по дороге. Капитан Лав, преследуемый мухами и зловонием, понял, что нужно каким-то образом сохранить останки, иначе он не довезет их до Сан-Франциско и не получит заслуженную награду, посему голову и руку заспиртовали в банках с джином. Гарри Лава встречали как героя: он избавил Калифорнию от опаснейшего из бандитов. Но в этой истории не все складывалось как надо: Джейкоб Фримонт намекнул в своем репортаже, что дело попахивает подлогом. Для начала, никто не мог подтвердить, что все происходило именно так, как излагали Гарри Лав и его люди; казалось несколько подозрительным, что после трех месяцев безрезультатных поисков семеро мексиканцев попались капитану на пути в самый подходящий момент. Кроме того, никто не мог установить личность Хоакина Мурьеты: сам Фримонт приходил посмотреть на голову и не смог подтвердить, что она принадлежит тому разбойнику, с которым он был знаком, хотя, по словам журналиста, определенное сходство наблюдалось.

В течение нескольких недель голова Хоакина Мурьеты и кисть руки его гнусного приспешника Трехпалого Джека выставлялись в Сан-Франциско, а затем останки отправились в триумфальное путешествие по всей Калифорнии. Очереди любопытных растянулись на целые кварталы – никто не упустил случая поглазеть на зловещие трофеи. Элиза явилась одной из первых, Тао Цянь пошел вместе с ней: доктор не хотел, чтобы она проходила это испытание в одиночку, хотя известие о смерти Мурьеты Элиза восприняла с удивительным спокойствием. После бесконечного стояния на солнцепеке они дождались своей очереди и вошли внутрь. Элиза вцепилась в руку Тао Цяня и решительно двинулась вперед, не обращая внимания на пропитавший платье пот и пробирающую до костей дрожь. Они оказались в мрачном зале, освещенном лишь желтым светом свечей, – это убранство придавало помещению похоронный вид. Стены были завешены черными полотнами, а в углу сидел измученный пианист – он выдавливал несколько траурных аккордов скорее с безысходностью, чем с истинным чувством. На столе, тоже покрытом черной материей, установили две стеклянные банки. Элиза закрыла глаза и позволила Тао Цяню себя вести; она была уверена, что фортепианные аккорды заглушаются барабанными ударами ее сердца. Вот они остановились, она почувствовала, как друг сжал ей руку, набрала в грудь воздуха и открыла глаза. Элиза смотрела на голову всего несколько секунд, а потом позволила вывести себя наружу.

– Это был он? – спросил Тао Цянь.

– Теперь я свободна… – ответила Элиза, не выпуская его руки.

Сноски

1

Конвентильо – важная латиноамериканская реалия: тип съемного жилья, сочетающий в себе свойства недорогого доходного дома на несколько семей и большой коммунальной квартиры, с общими кухнями и уборными, с непременным внутренним двором. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Туалетная вода (фр.).

3

Виуэла – струнный щипковый инструмент семейства виол.

4

В Чили одна лига составляет больше пяти километров.

5

Кристо-де-Майо – Майский Христос, Господь в агонии, Господь землетрясений, почитаемое в Чили деревянное распятие эпохи барокко, сейчас размещено в церкви Святого Августина в Сантьяго-де-Чили.

6

Пеоны – так в Латинской Америке называют батраков.

7

Кайал – косметическое средство для подводки глаз, известное еще со времен Античности; в его состав традиционно входят натуральная сажа или измельченные минеральные вещества и вещества растительного происхождения.

8

Кретон – плотная хлопчатобумажная ткань из окрашенных в разные цвета нитей, дающих геометрический орнамент.

9

Фелисите Робер де Ламенне (1782–1854) – французский философ и публицист, один из основоположников христианского социализма.

10

По мирному договору Гуадалупе-Идальго 1848 года Мексика отказывалась от огромных владений на севере страны. В обмен на это США простили Мексике небольшие долги и уплатили ничтожную сумму в 15 миллионов долларов.

11

Сухая выемка (англ.).

12

Сарсуэла – испанская разновидность оперетты.

13

Байяо – китайский ложный женьшень.

14

Чжунъи – мастер иглоукалывания (кит.).

15

Сампан – плоскодонная лодка.

16

Исабель Альенде пользуется англо-американскими мерами даже в тех случаях, когда ее персонажи их не знают.

17

Коромандельская ширма – характерный вид китайских ширм, знаменитых своим прорезным декором, перламутром и черным лаком; стала так называться по месту массового экспорта на Коромандельский берег полуострова Индостан, хотя производились и не там.

18

«Запретные стежки» – особая техника вышивки, иначе называемая «пекинский узел».

19

Масаморра – каша с сахаром и медом.

20

Сарапе – шерстяной плащ-покрывало.

21

Камсань – так китайцы в те годы называли Калифорнию.

22

Маленький Кантон (англ.).

23

Чилесито – Маленький Чили (исп.).

24

Мауле – область в центральной части Чили.

25

Пекены – чилийские пирожки с карамелизованным луком и специями.

26

Имеется в виду «О Сюзанна!» («Oh! Susanna»), песня Стивена Фостера, написанная в 1848 году и ставшая очень популярной среди старателей в 1849-м.

27

Целитель (англ.).

28

Сонора – штат на севере Мексики.

29

Сандвичевы острова – здесь то же, что Гавайские.

30

Канаки – изначально жители островов Новой Каледонии, затем в речи европейцев – жители любых тихоокеанских островов.

31

«Миль охас» – латиноамериканское блюдо, напоминающее то, что во Франции называется «мильфей»: десерт на основе слоеного теста и крема, а также «Наполеон» (во Франции и в России в качестве прослойки используется заварной крем, в Чили – вареная сгущенка).

32

Букв.: поющие девочки (англ.); английское словосочетание появилось по созвучию, оно происходит от китайского термина «сяньшэн» или «син-сан», обозначавшего высококлассную проститутку.

33

Королевское медицинское общество (англ.) – старейшее независимое медицинское сообщество Великобритании.

34

Подземная, она же Подпольная железная дорога (англ.) – тайная система вывоза рабов в северные штаты, применявшаяся движением аболиционистов, в котором участвовали квакеры, баптисты, свободные темнокожие и т. д.; за период с 1830 по 1861 год посредством Подземной железной дороги удалось переправить на Север и дать свободу более чем 60 тысячам рабов (по некоторым оценкам – более чем 100 тысячам).

35

«Северянин» (англ.).

Content

Исабель Альенде
Дочь фортуны

Часть первая (1843–1848)

Вальпараисо

Англичане

Барышни

Дурная репутация

Претенденты

Мисс Роза

Любовь

Часть вторая (1848–1849)

Известие

Отъезд

Четвертый Сын

Тао Цянь

Плавание

Аргонавты

Тайна

Часть третья (1850–1853)

Эльдорадо

Коммерция

Порченые голубки

Время разочарований

Sing-song girls

Хоакин

Необыкновенная пара

Сноски