Виола Ардоне

Детский поезд

Original title: I treni dei Bambini by Viola Ardone

© 2019 Giulio Einaudi editore

© Издание на русском языке. ООО «Издательский дом «Тинбук», 2022

* * *

Джайме

Часть первая

1946

1

Мама впереди, я чуть сзади. Переулками Испанского квартала мама ходит быстро: на каждый её шаг – два моих. По дороге я разглядываю ботинки прохожих. Чистые, целые: по очку за левый и правый; дырявые: минус одно очко. Босиком: ноль очков. Но вёхонькие, блестящие лаком: звёздочка, призовая игра. Своих ботинок у меня никогда не было, я вечно за другими донашиваю. И вечно стираю ноги. Мама говорит, шаркаю много. Но разве я виноват? Это всё чужая обувь. Она принимает форму ног, которые носили её до меня, перенимает их привычки, выбирает другие дороги, другие игры. А когда попадает ко мне, сперва не может понять, как я хожу и куда направляюсь. Потом потихоньку привыкнет, но к тому времени нога уже вырастет, обувь станет мала и всё начнётся сначала.

Мама впереди, я чуть сзади. Не знаю, куда мы идём: она говорит, это для моего же блага. Значит, снова какой-то подвох, как со вшами. «Это для твоего же блага» – и вот я лысый, как дыня. Хорошо ещё, мой друг Томмазино теперь тоже лысый, как дыня, – для его же блага. Соседские ребята нас засмеяли: сказали, мы будто два покойника, ползущие с кладбища Фонтанелле. Поначалу Томмазино не был мне другом. Однажды я увидел, как он стащил яблоко у Луня – седого коренщика, торговавшего с телеги на рыночной площади, – и решил, что друзьями мы быть не можем. Моя мама Антониетта не раз говорила: пускай мы бедняки, но не воры. Начнёшь воровать – кончишь побродяжкой в канаве. Вот только Томмазино, заметив меня, спёр ещё одно яблоко. И поскольку сам я это яблоко не крал, а получил в подарок, то и съел его без зазрения совести – по правде сказать, в один присест проглотил. С того момента мы друзьями и стали. Яблоки-друзяблики.

Мама идёт прямо посередине мостовой, даже под ноги не смотрит. Я шаркаю следом и, чтобы прогнать страх, подсчитываю набранные за обувь очки. Загибаю пальцы до десяти и начинаю снова. Как наберётся десять раз по десять, непременно случится что-то приятное – такова игра. Правда, со мной ничего хорошего пока не случалось – наверное, потому, что я не слишком-то хорошо считаю. Вообще, цифры мне страсть как нравятся. Не то что буквы: те я по одной ещё различаю, но стоит им выстроиться в слова, сразу путаюсь. Мама вечно твердила, что я не должен вырасти таким, как она, потому и отправила меня в школу. Я, конечно, сходил, но не больно-то мне понравилось. Одноклассники так разорались, что голова ещё долго гудела, даже когда я домой вернулся. Класс крохотный, воняет потными ногами. Не шелохнись, слова за партой не вымолви, знай сиди да чёрточки рисуй. Училка нос скривит и ну бормотать, будто каши в рот набрала, а кто её перебьёт, сразу подзатыльник схлопочет. Я за пять дней схлопотал целых десять – считал их, загибая пальцы, очки набирал, да только ничего не выиграл. И решил, что больше в школу не пойду.

Мама, понятно, не обрадовалась, но сказала, что, раз так, будет приучать меня к труду, и определила в тряпичники. Поначалу работа казалась раем: весь день гуляешь, собирая по соседям или на свалке старые тряпки, а после тащишь их Долдону под навес на рынке. Но через пару дней я уже приползал домой настолько уставшим, что с тоской вспоминал училкины подзатыльники.

Мама останавливается перед серо-красным зданием с высокими окнами.

– Пришли, – говорит.

Эта школа выглядит куда лучше прежней: кругом тишина, ногами не воняет. Мы поднимаемся на второй этаж и ждём на деревянной лавочке в коридоре, пока голос из-за двери не произносит: «Следующий!» Поскольку никто не встаёт, мама понимает, что следующие – это мы, и мы входим внутрь.

У моей мамы Антониетты фамилия Сперанца, что значит «надежда». Сидящая в комнате синьорина, обнаружив это, бормочет:

– Ну да, а что ещё остаётся…

И я думаю: ага, сейчас мама развернётся, пристукнет каблуком, и мы пойдём домой. Но нет.

– А вы подзатыльники любите? – спрашиваю я, на всякий случай прикрыв голову руками.

Синьорина смеётся и щиплет меня за щеку, но не больно.

– Садитесь, – предлагает она. И мы садимся.

Эта синьорина вовсе не похожа на училку: нос не кривит, а, наоборот, улыбается, показывая ровные белые зубы, носит короткую стрижку и брюки, как мужчина. Мы молчим. Синьорина представляется Маддаленой Крискуоло – может, мама её помнит? Она ведь против нацистов боролась, чтобы избавить нас от их притеснений. Мама несколько раз кивает, но всем нам очевидно, что ни о какой Маддалене Крискуоло она никогда раньше не слышала. Маддалена говорит, что спасла мост в районе Санита, который немцы хотели взорвать динамитом. И за это ей дали бронзовую медаль и грамоту. А я думаю, что лучше бы ей дали новые туфли: сейчас на ней одна целая и одна дырявая (ноль очков). Маддалена говорит, мы правильно сделали, что пришли к ней; что многие люди стыдятся; что ей с товарищами приходится обходить дом за домом, стучаться в каждую дверь и убеждать матерей, что желают им и их детям исключительно добра. Что многие захлопывают дверь прямо перед её носом или кричат всякие гнусности. В это я верю, поскольку и сам часто слышал такие слова, когда ходил по домам, выпрашивая старое тряпьё. А синьорина говорит, что те славные люди, кто ей поверил, не будут разочарованы. И что моя мама Антониетта – большая молодчина, раз дарит сыну такой подарок. Вот только у меня никогда никаких подарков не было, если, конечно, не считать старой шкатулки, куда я сложил все свои сокровища.

Моя мама Антониетта ждёт, пока Маддалена закончит говорить, потому что не особенно сильна в болтовне. А та всё разливается, что её работа – давать детям надежду. И на меня посматривает. Лучше бы дала мне, ребёнку, хлеба и рикотты, и лучше сладкой, а не солёной, – я её пробовал однажды, на американской вечеринке, куда пробрался вместе с Томмазино (босиком: ноль очков).

Мама молчит, потому что Маддалена не унимается: они, мол, с товарищами организовали специальные поезда, чтобы отвезти детей на Север. И только тогда мама подаёт голос:

– А вы уверены? Он же просто наказание Господ не, сами видите…

Маддалена говорит, что я поеду не один – нас таких много.

– Так значит, это вовсе не школа! – наконец-то понимаю я. И улыбаюсь. А вот моя мама Антониетта не улыбается:

– Будь у меня выбор, разве я бы пришла? Вы уж постарайтесь, сделайте что возможно…

На обратном пути мама снова идёт впереди, хотя и не так быстро. А проходя мимо прилавка с пирожками, где я всякий раз дёргаю её за юбку и ною, пока не получу свою трубочку, вдруг замирает.

– Со шкварками и рикоттой, – бросает она парню за стойкой. – Одну.

Но ведь сегодня я ничего не клянчил! И если мама ни с того ни с сего решила купить мне жареную трубочку ещё до полудня… Здесь точно какой-то подвох.

Парень сворачивает трубочку, жёлтую, как солнце, и толстую – едва в рот влезет. Я беру её обеими руками: боюсь уронить. Она тёплая, пахучая, я дую, рот и ноздри тотчас же наполняются ароматом масла. Мама, присев рядом на корточки, смотрит на меня.

– В общем, ты всё слышал. Большой уже, восемь скоро. А про наше положение и сам знаешь. – Тыльной стороной ладони она стирает жир с моего лица, спрашивает: – Дашь попробовать? – и, не дожидаясь ответа, отщипывает кусочек. Потом встаёт, и мы идём домой. Я ни о чём не спрашиваю, просто шагаю себе. Мама впереди, я чуть сзади.

2

Больше мы о Маддалене не заговаривали, и я решил, что, наверное, мама о ней забыла или передумала. Но через пару дней стучится к нам одна монашка, отец Дженнаро её послал. Мама кричит из-за двери:

– Чего надо, чернорясая? Ступай себе!

Но та стучится снова, и мама, отложив штопку, чуть приоткрывает дверь – узенькую щёлочку, только крючковатый, землистого цвета нос и просунуть. Тогда монашка спрашивает, нельзя ли войти, и мама вяло кивает, хотя всем своим видом показывает, что не особенно рада. Монашка говорит, что мама – добрая христианка, а значит, должна понимать: Господь всё видит. Дети, говорит, не отцу-матери принадлежат, они – Божьи чада. А эти коммунисты только и мечтают, что первым же поездом отправить нас в Рос сию, где нам руки-ноги отрежут, лишь бы мы не вернулись. Но мама не отвечает. Держится, слова не проронит. Так что в конце концов чернорясая злится и уходят восвояси.

Я тут же спрашиваю:

– Ты что, и правда хочешь меня в Россию отправить?

А она, снова взявшись за шитьё, начинает бормотать:

– Россия, не Россия, фашисты, коммунисты, да и священники с епископами – мне всё одно: неизвестность. – С другими людьми мама почти не говорит, только сама с собой. – Вот голод и тяжкий труд – их я знаю… Эту бы бездельницу в рясе, у которой ни мужика рядом, ни ребёнка, на моё место – уж я бы на неё поглядела… Легко языком ворочать, когда детей растить не надо! Где она была, когда слёг мой малыш Луиджи?

Луиджи – мой брат, и, не приди ему в голову дурацкая мысль заиметь в младенчестве бронхиальную астму, он был бы меня на три года старше. А так я уже с самого рождения оказался единственным ребёнком. Мама о Луиджи почти не упоминает, только зажигает иногда лучину перед фотокарточкой, что над комодом. Мне о нём рассказала Хабалда, добрая тётка из дома напротив. Мама тогда ужасно страдала, соседи даже считали, что она не поправится. Но родился я, и она обрадовалась. Хотя, наверное, не так сильно, как с Луиджи. Иначе зачем бы ей отправлять меня в Россию?

Я выскакиваю из дома и бегу к Хабалде – та всегда всё знает, а если чего не знает, найдёт, у кого выспросить. Но Хабалда говорит, ни в какую Россию меня не повезут. Мол, слыхала она про эту Маддалену Крискуоло и других: помочь нам хотят, надежду подарить. А что мне делать с надеждой? Одна у меня уже есть – в фамилии: я ведь тоже Сперанца, как моя мама Антониетта, только зовут Америго. Это отец придумал. Я, правда, его никогда не видел, и всякий раз, как о нём спрашиваю, мама закатывает глаза к небу, будто собирается дождь, а она не успела развесить бельё на просушку. Он, говорит, большой и сильный. Уехал в Америку искать счастья. «А вернётся?» – спрашиваю. Рано или поздно вернётся, говорит. В общем, ничего он мне не оставил, кроме имени. Так всегда и бывает.

С тех пор как прошёл слух о поездах, соседи потеряли покой и сон. Каждый твердит о своём: один доподлинно знает, что нас продадут в рабство в Америку, другой уверяет, что отправят в Россию и сожгут там в печке, третий слышал, что увезут больных, а здоровых оставят матерям – из тех, кому на своих детей не плевать по неграмотности или бестолковости, кто не станет делать вид, будто так и надо. Я вот тоже неграмотный, но в нашем переулке меня прозвали Нобелем – столько я всего знаю, хотя в школу больше и не хожу. А я всё на лету схватываю: покручусь тут-там, послушаю сплетни, погляжу, кто что делает. Учёным ведь никто не рождается.

Моя мама Антониетта не любит, когда я о её делах болтаю. Потому-то я никому и не говорю, что у нас под кроватью мешки с кофе, которые Долдон приносит. И тем более о том, что сам Долдон по вечерам к нам заходит и с мамой в комнате запирается. Не знаю, что он там жене рассказывает: может, что в бильярд играет. А меня в это время на улицу гонит. Говорит, им поработать надо – ему, значит, и ей. И я отправляюсь тряпичничать: ищу всякую ветошь, лоскуты, истёртую до дыр американскую военную форму, грязное, кишащее блохами нижнее бельё. Поначалу, когда он заявлялся, я уходить не хотел: даже и представить себе не мог, что Долдон станет в моём доме свои порядки наводить. Тогда мама велела мне проявлять к нему почтение, потому что с ним важно поддерживать дружбу и потому что он даёт нам еду. Сказала, он дело знает: мол, если кто меня чему путному и научит или что покажет, так только он. Я ничего не ответил, но с тех пор чуть он на порог – я на свалку. Тряпки, что нахожу, приношу домой, чтобы мама выстирала, отгладила и зашила, а потом тащу на рыночную площадь, Долдону, и он продаёт их тем, кто чуть побогаче нас. А я, пока туда-сюда хожу, разглядываю чужую обувь да подсчитываю на пальцах очки, и, как наберу десять раз по десять, случится чудо: отец вернётся из Америки богачом, и Долдона я даже на порог не пущу. И дверь у него перед носом захлопну.

Как-то раз игра и в самом деле сложилась: я увидел у театра Сан-Карло синьора в лакированных туфлях, таких новеньких и блестящих, что они одни потянули на сотню очков. А когда вернулся домой, Долдон торчал под дверью. Оказывается, мама видела, как его жена гуляла по проспекту Ретифило с новой сумочкой под мышкой.

– Тебе нужно научиться ждать. Подожди, придёт и твоё время, – буркнул маме Долдон.

На что она ответила:

– Но сегодня подождать придётся тебе, – и домой его в тот день не пустила.

Долдон постоял немного, закурил сигарету, сунул руки в карманы и пошёл прочь. Ну, я потопал за ним – просто чтобы поглядеть на его разочарование – и говорю:

– А что, у нас выходной сегодня или праздник какой? Работать не надо?

Он на корточки присел, сигаретой затянулся, а когда выдохнул, изо рта вылетело много-много мелких дымных колечек.

– Запомни, парень, – заявил он мне, – женщины и вино суть одно и то же. Либо ты их, либо они тебя. И если позволишь им себя одолеть, вмиг лишишься воли, в раба превратишься. А я как был свободным человеком, так всегда им и буду. Давай-ка завалимся в остерию, я тебе красненького налью. Сегодня Долдон сделает из тебя мужчину!

– Ой, как жаль, что я не могу составить вам компанию, у меня дела…

– Это у тебя-то? Какие такие дела?

– Как обычно: тряпичничать. Гроши, конечно, но хоть на еду… Вы уж простите… – и я ушёл, оставив его стоять в одиночестве, глядя на уплывающие колечки сигаретного дыма.

Найденные тряпки я складываю в корзину, которую дала мне мама. А поскольку чем корзина полнее, тем тяжелее, я стал носить её на голове – подсмотрел, как делают женщины на рынке. Сегодня ношу, завтра ношу, вот и доносился до того, что волосы на макушке повыпадали, уже лысина проглядывает. Как по мне, потому-то мама меня и обрила, а вовсе не из-за вшей!

Слоняясь по округе, я потихоньку расспрашиваю о поезде, но ничего нового не узнаю: одни говорят одно, другие – другое. Томмазино без конца твердит, что уж ему-то ехать не обязательно: еды у них в доме хватает, а до того, чтобы просить милостыню, мать, донна Армида, никогда не опустится. Тюха, старшая по нашему переулку, ворчит: при короле, мол, такого не было, чтобы матери детьми торговали. Нет, говорит, больше в людях до-сто-ин-ства! И всякий раз, как это слово произносит, стискивает немногие оставшиеся жёлтые зубы, торчащие из почерневших дёсен, и сплёвывает через дырку. Мне кажется, Тюха с самого рождения была уродиной, потому и мужем не обзавелась. Вот только болтать об этом не стоит – ясное дело, больная мозоль. И о том, почему детей нет. Когда-то она держала щегла, но и тот улетел. Правда, о щегле с Тюхой поговорить можно.

Хабалда тоже вековуха, хотя никто точно и не знает почему. Одни говорят, отказывала всем, кто просил её руки, и в конце концов осталась одна, а всё потому, что на самом деле безумно богата и не хочет ни с кем деньгами делиться. Другие – что был у неё жених, да умер. Третьи – что избранник, как оказалось, уже был женат. Но только, скажу я вам, всё это сплетни.

Лишь однажды на моей памяти Тюха с Хабалдой хоть в чём-то сошлись: когда немцы в поисках съестного добрались и до нашего переулка. Обе тогда напекли пирогов с голубиным помётом, выдав его за шкварки – традиционное блюдо нашей кухни. Те ели да нахваливали: gut, gut![1] – а Тюха с Хабалдой, толкая друг друга в бок, только тихонько посмеивались. В общем, немцы с тех пор не возвращались, даже чтобы покарать охальниц.

Моя мама Антониетта никогда меня не продавала. Раньше. Но тут, дня через два или три после визита монашки, возвращаюсь я домой с корзиной тряпок и вижу эту Маддалену Крискуоло. Ага, думаю, вот за мной и пришли, покупать собрались! И, пока мама с ней разговаривает, всё слоняюсь по комнате, будто полудурок, а на вопросы или вовсе не отвечаю, или нарочно какую-нибудь ерунду скажу: стараюсь походить на дефективного, чтобы не решились меня покупать. Потому что какой дурак станет покупать дефективного или, того хуже, чокнутого?

Маддалена тем временем рассказывает, что всегда жила в бедности, да и по сей день живёт, что голод – не наша вина, а несправедливость мира и что мир можно сделать лучше, но для этого женщинам надо объединиться. Хотя вон Тюха вечно ворчит: мол, как станут женщины носить короткие стрижки и брюки, навроде Маддалены, тут мир вверх тормашками и перевернётся. Но скажу я вам: не ей бы с её усищами рот разевать! Вот у Маддалены усов нет, только полные ярко-алые губы и зубы белее белого.

Потом Маддалена, чуть понизив голос, говорит маме, что знает её историю, сочувствует её тяжкой утрате и что женщины должны проявлять солидарность, помогать друг другу. А моя мама Антониетта ещё пару минут сидит, уставившись в голую стену, и я понимаю, что она думает о моём старшем брате Луиджи.

К нам в дом и до Маддалены приходили разные дамочки, но чтобы с короткими волосами и в брюках – такого не бывало. Те блондинки в дорогих платьях и с безупречными причёсками уж точно были настоящими синьорами. Едва завидев их в переулке, Хабалда криво усмехалась: «Опять благотворительницы прибыли!» Поначалу мы радовались их приходу и особенно картонным коробкам, полным еды, но со временем сообразили, что ни пасты, ни мяса, ни сыра в этих коробках не бывает – только рис, вечно один рис и ничего кроме риса. Когда они объявлялись, моя мама Антониетта поднимала глаза к небу и говорила: «Боже, сколько риса у нас сегодня! Так и по-китайски заговорить недолго!» Сперва благотворительницы не понимали, в чём дело, и только потом, когда увидели, что их коробки больше никто не берёт, принялись наперебой уверять, что рис – важнейший национальный продукт и что пора возрождать «рисовую кампанию». Тогда им попросту перестали открывать двери. Тюха, узнав об этом, долго разорялась, что раз мы не ценим благородство и до-сто-ин-ство, то и сами ничего не заслуживаем. Хабалда в ответ заявила, что этим рисом нас только дразнят, и с тех пор всякий раз, как кто-нибудь собирался всучить ей что-то ненужное, говорила: «Вот, опять благотворисельницы прибыли!»

Маддалена тем временем обещает, что в поезде вовсе не скучно, а семьи из Северной и Центральной Италии примут нас как собственных детей: накормят, дадут новую одежду и обувь (два очка). Услышав это, я перестаю изображать дефективного и говорю:

– Ладно, мам, продай меня уже этой синьоре!

Полные алые губы Маддалены растягиваются в улыбке, она смеётся, а моя мама Антониетта тыльной стороной ладони отвешивает мне оплеуху. Я хватаюсь за горящую то ли от боли, то ли от стыда щёку. Маддалена вмиг прекращает смеяться и берёт маму за руку, но та дёргается, будто коснулась кипящей кастрюли. Не любит мама, когда её трогают, даже ласково. Тогда Маддалена ужасно серьёзным голосом говорит, что вовсе не собирается меня покупать. И что Коммунистическая партия организует то, чего никогда прежде не видывали, то, что войдёт в историю, о чём будут помнить долгие годы.

– Как о пирогах с голубиным помётом? – перебиваю я.

Моя мама Антониетта сердито оборачивается, и я уже готовлюсь к очередной оплеухе. Но она только спрашивает:

– Ну а сам ты чего хочешь?

Я отвечаю, что, если мне дадут ботинки, причём оба новых (призовая игра!), я готов до самого логова коммунистов пешком идти, не то что на поезде ехать. Маддалена улыбается, а мама только кивает: вверх-вниз, вверх-вниз. Что значит «договорились».

3

Моя мама Антониетта замедляет шаг возле уже знакомого здания – штаб-квартиры коммунистов на виа Медина: Маддалена сказала, чтобы ехать на поезде, нужно внести меня в список. На первом этаже мы сталкиваемся с тремя юношами и двумя девушками. Девушки сразу ведут нас в комнату с письменным столом и красным флагом за ним, усаживают и начинают расспрашивать о всяком-разном. Одна спрашивает, другая записывает на листке бумаги. Наконец та, что спрашивает, даёт мне карамельку из вазочки. А та, что пишет, кладёт свой листок на стол перед ни чего не понимающей мамой. Потом вкладывает ей в руку перо и велит подписать. Мама не двигается. И я тоже от леденца отказываюсь, хотя от запаха лимона уже щиплет в носу. Не каждый день, знаете ли, достаётся настоящая конфета.

Из соседней комнаты доносится перебранка. Девушки молча переглядываются: похоже, они давно привыкли к крикам и ровным счётом ничего не могут поделать. Моя мама Антониетта тем временем всё сидит с пером в поднятой руке перед листком бумаги. Я спрашиваю, зачем за стенкой так орут. Та, что прежде писала, молчит. Зато вторая отвечает: мол, это они не ссорятся, а обсуждают, что нужно сделать для лучшей жизни, и вообще, это политика. А я тогда спрашиваю: простите, вы что, даже между собой договориться не можете? Она кривится, как если бы сунула в рот орех и обнаружила, что он горький, потом бормочет, что между товарищами тоже иногда случаются расхождения, различные поветрия… Тогда та, что писала, пихает её локтем, словно намекая, чтобы не болтала лишнего, потом оборачивается к маме и говорит, мол, если она не может написать своё имя, то пусть поставит крестик, а они обе подпишутся как свидетели. Моя мама Антониетта краснеет и, уставившись на листок, рисует кривоватую х. Услышав о поветриях, я пугаюсь, поскольку Хабалда вечно ворчит, что поветрия вызывают бронхит, а мне сказали, что больных никуда не возьмут. По-моему, это несправедливо: что, больным нельзя поехать и уже там подлечиться? А то, как правильно заметила Тюха, со здоровыми легко проявлять солидарность. Тюха вообще хорошая тётка, если не считать усов и почерневших дёсен. Иногда она даже даёт мне лиру-другую. Просто так.

Потом девушки пишут что-то в толстой книге и провожают нас к выходу. Юноши в соседней комнате по-прежнему спорят о политике. Худощавый паренёк со светлыми волосами всё время повторяет непонятные слова: «южный вопрос» и «национальная интеграция». Я взглядываю на маму: может, она что поняла? Но она упрямо тянет меня дальше. Когда я прохожу мимо светловолосого, он оборачивается ко мне, будто хочет сказать: ну же, подтверди! Я уже открываю рот, чтобы ответить, мол, я ничего в этом не понимаю и, не приведи меня (для моего же блага) моя мама Антониетта, вообще никогда бы сюда не попал. А мама хвать меня за руку и едва слышно шипит:

– Тоже невтерпёж вляпаться? Закрой рот и марш на улицу!

И мы идём к двери. Светловолосый паренёк понуро смотрит нам вслед.

4

Внезапно погода портится. Моя мама Антониетта больше не отправляет меня тряпичничать – ещё и потому, что вслед за дождями ударили первые морозы. Трубочек она тоже больше не покупает, зато как-то сделала дженовезе[2] – объедение! Давешнюю монашку мы тоже не видели, а пересуды насчёт поезда соседям поднадоели и сами собой сошли на нет.

Без тряпичных денег нам с мамой несладко приходится, так что я предложил Томмазино основать своё предприятие. Поначалу, правда, он и слышать ничего не хотел – отчасти из отвращения, отчасти из страха, что всё откроется и мама в наказание отправит его на поезде куда подальше. Но я объяснил, что если даже Долдону удаётся заработать на всяких отбросах со свалки, то и мы сможем. Не такие уж мы недоумки, в конце концов! Торговать решили крысами, выдавая их за хомяков. Присмотрели лоток на рынке, среди клеток с попугаями и щеглами, разделили обязанности: мне ловить, ему перекрашивать. Это я придумал. Бывал там один американский офицер, разводивший хомяков, а потом продававший их на воротники богатым синьорам, которые после войны стали уже не такими богатыми: и экономия, и выглядит прилично. Так вот, крысы, которых я ловил, с отрезанными хвостами и выкрашенные краской для обуви в коричневый с белым, выглядели точь-в-точь как хомяки того американца! Сперва всё шло гладко. Клиенты к нам с Томмазино липли, как мухи на мёд, и, не пойди в тот ненастный день дождь, к обеду мы бы разбогатели.

– Ну вот, – сказал мне Томмазино, – раз мы теперь сами зарабатываем, тебе больше не придётся идти на поклон к коммунистам!

– Почему ещё? – удивился я. – Поездка на поезде – это же как летний отдых!

– Ага, только для умирающих с голоду. Знаешь, куда мама везёт меня отдыхать следующим летом? На Искью!

В ту же секунду небо будто рассвирепело, и начался ливень, каких свет не видывал.

– Слушай, Томмази, в следующий раз, как соберёшься так знатно соврать, сперва приготовь зонтик!

Мы-то, конечно, спрятались под карнизом соседнего здания. Но вот лоток с перекрашенными крысами остался под дождём, и не успели мы подумать, что неплохо бы его спрятать, как краска для обуви потекла, и хомяки снова превратились в крыс. Синьоры, столпившиеся вокруг клеток, тут же развопились:

– Мерзость! Зараза!

А сбежать-то уже и некуда: откуда ни возьмись появились мужья этих синьор с явным намерением нас отмутузить. К счастью, на шум подоспел и Долдон.

– Эту дрянь убрать, чтоб духу её здесь не было, – велел он, ухватив нас обоих за шкирки. – А с вами потом разберёмся.

Я прикинул, что взбучки не миновать, но больше он про крыс не упоминал. Только раз, зайдя к маме поработать, задержался у двери, отвёл меня в сторонку, затянулся напоследок сигаретой и, прежде чем выбросить, шепнул:

– Мысль, кстати, хорошая, вот только лоток накрывать надо! – Тут он хохотнул, и в воздухе поплыли колечки дыма. – Решишь заняться торговлей – дуй ко мне на рынок, я тебя научу…

Потом похлопал меня по щеке – я не понял, то ли ударить хотел, то ли погладить, – и пошёл себе дальше.

И я уже совсем-совсем было собрался к Долдону – только чтобы научиться, конечно. Но через пару дней его арестовали: видать, из-за той истории с кофе. О хомяках тут же забыли – все теперь говорили о Долдоне, которого посадили в тюрьму. А я думал: вот бы сейчас в глаза ему взглянуть да спросить, свободный он человек или нет!

Узнав об аресте, мама сразу убрала из-под кровати мешки с кофе и долго ещё, заслышав шум у дверей, закрывала лицо руками, будто пыталась исчезнуть. Но дни шли, а с обыском так никто и не явился и о Долдоне потихоньку забыли. Люди вообще сперва наговорят с три короба, а после всё забывают – ну, кроме мамы: та говорит мало, но чтобы какую мелочь забыть – никогда.

И вот как-то утром, когда у меня никакой поездки уже и в мыслях нет, мама поднимается затемно – даже солнце ещё не взошло, – надевает своё лучшее платье и тщательно причёсывается перед зеркалом. А мне выдаёт наименее поношенную одежду.

– Пора идти, – говорит, – не то опоздаем.

Тут я, конечно, всё вспоминаю.

И мы идём: она впереди, я чуть сзади. Начинает моросить дождь, я радостно шлёпаю по лужам. Мама отвешивает мне подзатыльник, но ноги уже мокрые, а идти долго. Я оглядываюсь по сторонам: надо бы посчитать обувь, побольше очков заработать – да только сегодня игра почему-то меня не увлекает. За крыть бы тоже лицо руками, исчезнуть, хоть ненадолго. Рядом идут ещё матери с детьми, и немало. Отцы тоже есть, но видно, что им сейчас больше всего хочется очутиться где-нибудь подальше. Один, не сбавляя шагу, пишет инструкцию по пользованию сыном: во сколько укладывать, во сколько будить, что любит на ужин, что нет, сколько раз в неделю ходит по-большому и чтобы непременно подкладывали под простыню клеёнку, не то может ночью напрудить в постель. Только дочитав список вслух, отец наконец разрешает униженному при всём честном народе сыну сложить листок вчетверо и убрать в карман, нарочно пришитый к рубашке изнутри. Потом, немного подумав, снова достаёт и дописывает благодарность семье, которая примет его отпрыска: мол, слава Богу, не так уж они и нуждаются, но сын настаивал, и они решили не спорить.

А вот женщины, ничего не стыдясь, ведут за руку кто по двое, кто по трое, а кто и по четверо детей. Это я в семье единственный ребёнок – даже со старшим братом Луиджи не успел познакомиться. И с отцом тоже – слишком поздно родился. Хотя, может, так и лучше: по крайней мере, отцу не будет стыдно провожать меня на поезд.

В конце концов мы приходим к длиннющему зданию. Моя мама Антониетта говорит, что это приют для бедных.

– Как так? – спрашиваю я. – Я вроде на Север, за лучшей жизнью собирался, а ты меня в приюте для бедных бросаешь? Да мне здесь только хуже станет! Может, надо было дома пересидеть?

Но мама объясняет, что, прежде чем отправить нас на Север, нужно всех осмотреть и понять, здоровы мы или больны: а вдруг какая зараза?

– И потом, – говорит, – вам ведь нужно выдать тёплую одежду, ботинки и шапки. Там, на Севере, знаешь ли, не как у нас, там – зима!

– А ботинки прям новые-новые? – снова спрашиваю я.

– Новёхонькие. Ну, или чуть поношенные, но зато целые.

– Два очка! – кричу я и, вмиг забыв об отъезде, скачу вокруг неё на одной ножке.

Перед зданием толпа, целая куча мам в окружении разновозрастных детей: младенцы, малыши, чуть постарше и уже большие. Я среди тех, кто чуть постарше. У входа стоит какая-то девушка – не Маддалена. И не одна из тех дамочек с рисом. Говорит, нужно занять очередь, анализы сдать, а потом каждому пришьют на одежду номер, чтобы различать, иначе, когда вернёмся, все дети перепутаются и никогда не смогут найти свою семью. Но мне-то моя мама нужна, я её на другую не променяю, поэтому вцепляюсь в мамину сумку и говорю, что, в конце концов, не так уж хочу эти новые ботинки: по мне, можно и домой пойти. Но она либо меня не слышит, либо не хочет слышать. А мне от этого так грустно, что даже живот схватывает. Может, стоило и дальше изображать дефективного, лишь бы не уезжать?

Я отворачиваюсь – не хочу, чтобы она видела, как я плачу, – и тут же едва не лопаюсь со смеху: в двух шагах позади меня в толпе стоит Томмазино.

– Томмази! – кричу я. – Ты что здесь делаешь? Паром на Искью ждёшь?

Он поднимает глаза – бледный как полотно, едва живой от страха. Выходит, его маме всё-таки пришлось просить милостыню! Тюха говорила, когда-то донна Армида была богатой, ужасно богатой. Она жила в роскошном дворце на Ретифило с кучей слуг, шила платья для самых знатных синьор, имела связи, а её муж, дон Джоаккино Сапорито, даже собирался купить автомобиль. Правда, если верить Хабалде, чтобы пробиться наверх, донна Армида только и делала, что фашистам пятки лизала (и это ещё прилично выражаясь). А как фашистский режим рухнул, пришлось вернуться к тому, с чего начинала. Мужа её, который был раньше большой шишкой, арестовали и долго допрашивали. Все с нетерпением ждали приговора: расстрел или тюрьма? Но ему так ничего и не сделали. Хабалда сказала, под амнистию попал. Это как когда моя мама Антониетта, обнаружив, что я разбил супницу, память о её покойной матери Филомене, царствие ей небесное, а нам всем крепкого здоровья, сказала только: «Убирайся с глаз моих, не то прибью на месте». Я тогда сбежал к Хабалде и дома пару дней не появлялся. В общем, этого фашиста, мужа донны Армиды, отпустили, он пришёл домой, и разговоры утихли. Но живут они теперь в бедном квартале, в переулке по соседству с нашим.

Пока донна Армида держала ателье на Ретифило, ботинки у Томмазино всегда были новёхонькими (призовая игра). Он и теперь их носил, вот только ботинки с тех пор износились и продрались (минус очко за каждый).

Завидев позади нас Томмазино, мама вздрагивает и крепко сжимает мою руку – напоминает о моём обещании. Я на миг цепенею, но потом оборачиваюсь и подмигиваю. Просто так получилось, что Томмазино иногда увязывался со мной тряпичничать, а донне Армиде это не нравилось. Она говорила, что её сыну нужно дружить с теми, кто лучше него, а не с какими-то проходимцами. И мама, когда об этом узнала, заставила меня пообещать, что я оставлю Томмазино в покое. Ещё не хватало водиться с отродьем всяких выскочек, особенно если Хабалда уверяет, будто они фашисты. В конце концов я пообещал своей маме не дружить с Томмазино, а Томмазино своей – не дружить со мной. Правда, мы всё равно каждый день встречаемся, но теперь – тайком.

А дети всё прибывают: одни пешком, другие на автобусах, предоставленных, по словам какой-то женщины, трамвайным депо, кто-то даже на полицейских джипах. Когда в них сидят не солдаты, а множество кричащих и размахивающих разноцветными флажками детей, эти джипы похожи на повозки для праздника Пьедигротта[3]. Я спрашиваю, нельзя ли мне тоже в джип, но мама говорит, чтобы я держал её за руку, не то потеряюсь. А если мне и в самом деле так не терпится потеряться, придётся подождать, пока пришьют номер. Народу вокруг очень много, девушка отчаянно пытается выстроить нас в одну ровную колонну, но очередь вьётся, как угорь в руках торговца.

Светловолосая девчонка, всё это время нывшая, что хочет поскорее садиться в поезд, передумала и теперь, рыдая, вопит, что никуда не поедет. Мальчишка с каштановой шевелюрой, чуть постарше меня, пришедший проводить брата, заявляет, что это несправедливо: почему он должен сидеть дома, когда его брат уезжает развлекаться? – и тоже плачет. Поднимается крик, подзатыльники так и сыплются, но всё без толку: рыдания не утихают, и матери уже не знают, какому святому молиться, чтобы всё это кончилось. Наконец подходит одна из девушек, которые вносили нас в список, вычёркивает блондинку, вписывает имя мальчишки с каштановой шевелюрой, и все довольны. За исключением матери блондинки, которая, уводя дочь, ворчит: «Дома разберёмся».

В какой-то момент я вдруг слышу знакомый голос: к нам движется плотная группа женщин с Тюхой во главе. Сама Тюха машет руками и орёт так, что другая на её месте давно бы глотку сорвала; на груди – король Умберто, пришпиленный булавкой. Впервые увидев у неё в полуподвале этот портрет, я поинтересовался: это что за юный красавчик с усиками, никак, жених ваш? Тюха сперва замахнулась на меня: мол, как я смею оскорблять память её покойного жениха, погибшего в Великой войне[4], царствие ему небесное, человека, которому она ни разу не изменяла, даже в мыслях! Потом трижды перекрестилась, поцеловала кончики пальцев, послала в небеса воздушный поцелуй и рассказала, что молодой человек с усиками был нашим последним королём, царствование которого закончилось, не успев начаться, поскольку кое-кому взбрело в голову поиграться в республику и даже подделать избирательные бюллетени, лишь бы победить. Немного помолчав, Тюха ещё добавила, что она была и остаётся мо-нар-хист-кой, а красные всё только с ног на голову перевернули, и с тех пор никто ничего понять не может. Её послушать, так мой отец связался с этими бандитами-коммунистами (рыжие все бандиты), вот ему и пришлось бежать, да только не в Америку! Я её слушал и думал, что это вполне возможно: у меня ведь тоже волосы рыжие, хотя у моей мамы Антониетты тёмные. И с тех пор больше не злился, когда меня дразнили Россо Мальпело[5] – «рыжим зловредом».

Тюха с портретом на груди подводит колонну бездетных женщин поближе и принимается орать на тех женщин, у которых дети как раз есть.

– Не смейте торговать младенцами! – кричит она. – Вам просто головы заморочили! А на самом деле в Сибирь их отправят, на каторгу, если они прежде от холода не умрут!

Малыши плачут и не хотят никуда ехать, но те, кто постарше, стоят на своём. Толпа колышется: похоже на праздник святого Януария, только без чуда[6]. И чем больше Тюха бьёт себя в грудь, тем сильнее сминается лицо с усиками на портрете. Эх, была бы здесь Хабалда, уж она бы не сдержалась! Но Хабалды пока не видно. А Тюха не унимается:

– Не пускайте их, они не вернутся! Разве не знаете, что фашисты заминировали железную дорогу и будут взрывать поезда? Крепче держите ваших детей, как делали это под бомбёжками, их спасение – только вы сами да провидение Господне!

Я о бомбёжках помню только крики людей и вой сирен. Заслышав их, мама подхватывала меня на руки и бежала. А спустившись в бомбоубежище, ни на секунду не отпускала. Так что во время бомбёжек я был счастлив.

Колонна бездетных женщин врезается в толпу матерей, едва-едва успевших построиться, и снова всё портит. Тогда из длинного здания выбегают ещё девушки, пытаются успокоить собравшихся.

– Не уходите, не отнимайте у своих детей такую счастливую возможность! Подумайте только, зима на носу! Холод, сырость, болезни… – Подходя к каждому ребёнку, они дают ему что-то плоское, завёрнутое в фольгу. – Мы тоже матери. Ваши дети проведут зиму в тепле, их накормят, о них позаботятся. Их готовы приютить у себя семьи из Болоньи, Модены, Римини! Дети вернутся к вам радостными, здоровыми, сытыми! Кормить их будут три раза в день, завтраком, обедом и ужином…

Одна девушка подходит ко мне, протягивает фольгу. Внутри обнаруживается тёмно-коричневая плитка.

– Ешь, сынок, это шоколад!

А я отвечаю – снисходительно так, свысока:

– О да, сто раз о нём слышал…

– Донна Антониетта, неужели вы тоже продаёте своего сына? – спрашивает Тюха, впечатывая кулак в портрет юноши с усиками. Тот недовольно морщится. – Не видела бы своими глазами, ни за что бы не поверила! Что вы, не нужно… Это всё из-за Долдона, из-за его ареста? Шепнули бы мне словечко, нешто ж я бы вам кофе не отсыпала?

Моя мама Антониетта косится на меня: не я ли рассказал соседке про кофе?

– Донна Тюха, – отвечает она, – я никогда не пыталась ни на ком нажиться, что в долг брала – всегда возвращала, а когда знала, что не смогу вернуть, то и не просила. Да, мужу пришлось уехать, попытать счастья, но когда он вернётся… Впрочем, что я объясняю, вы же и сами всё прекрасно знаете…

– Рада за вас, донна Антониетта, но позвольте… Это ведь ниже вашего до-сто-ин-ства!

Когда Тюха выплёвывает слово «до-сто-ин-ство», я закрываю глаза, чтобы не видеть её почерневших дёсен и слюны, текущей сквозь провалы на месте отсутствующих зубов. Но потом снова открываю, потому что моя мама Антониетта не отвечает, а это плохой знак: смолчать, когда над ней насмехаются, она никогда не умела. Так что я беру последний кусочек шоколада, но в рот пока не кладу, а смятую фольгу прячу в карман, чтобы потом сделать из неё пушечное ядро для солдата, которого нашёл на днях на Ретифило. И отвечаю вместо мамы:

– Донна Тюха, вот у меня есть отец… ну, где-то есть. А у вас есть сын, как у мамы?

Тюха молча кладёт руку на грудь, разглаживая смятого беднягу с усиками.

– Нет, правда? Неужели только портрет короля Умберто и остался?

Почерневшие дёсны Тюхи вздрагивают от ярости.

– Какая жалость! Не то последний кусочек шоколада – вот этот, видите? – я бы непременно ему отдал.

И прямо так, целиком, сую в рот.

5

– Женщины, женщины, послушайте! Я – Маддалена Крискуоло с Паллонетто, что в Санта-Лючии, сражалась за нашу свободу во время Четырёх дней![7]

Матери разом замолкают. Маддалена, стоя на тележке коренщика, кричит в какую-то железную воронку, и та делает её голос ещё звонче.

– Когда пришла пора изгнать немцев, мы, женщины, тоже внесли свой вклад! Матери и дочери, жёны, старухи и юные девушки – все мы выходили на улицу и бились насмерть! Вы были там, и я тоже там была! Здесь, сейчас, – просто очередная битва, пускай и против куда более опасных врагов: голода и нищеты! И если вы сразитесь с ними, ваши дети победят!

Женщины переглядываются.

– Они вернутся к вам сытыми и здоровыми! А вы тем временем справитесь с бесчисленными трудностями, которые подбрасывает вам жизнь! И когда снова обнимете своих детей, тоже будете сытыми и здоровыми! Клянусь честью, я верну их вам, не будь я Маддалена Крискуоло!

Женщины молчат. Даже дети затихли.

Маддалена спрыгивает с тележки и, пробираясь сквозь толпу матерей, окружённых цепляющейся за их юбки малышнёй, начинает петь в свою железную воронку. Голос у неё красивый – почти как те, что я слышу у дверей музыкальной школы, пока жду, когда выйдет Каролина со своей скрипкой в руке.

Пусть мы – всего лишь женщины,

Но страха мы не знаем,

С любовью к нашим детям

Мы лигу затеваем…[8]

Поддерживают Маддалену только девушки, матери по-прежнему молчат. Потом кто-то, набравшись наконец смелости, начинает подпевать, другие постепенно подхватывают. Тюха и её сторонницы отвечают монархическим гимном:

Да здравствует король!

Да здравствует король!

Да здравствует король!

Звенят победно трубы:

«Да здравствует король!»

Да здравствует король!

Да здравствует король![9]

Но их слишком мало, они отчаянно фальшивят, а песня матерей становится всё громче и громче, и вот уже вокруг – только их голоса, которым вторят дети. Я впервые в жизни слышу, как поёт моя мама Антониетта. Тюха умолкает, закрывает рот, пряча дёсны. Потом, снова встав во главе колонны, решительно шагает прочь. Проходя мимо меня, она бросает: «Голод сильнее страха…» – но толпа относит её в сторону, и конца фразы я не слышу.

Маддалена, снова поднеся воронку ко рту, говорит, что мы должны попрощаться с мамами и идти в длинное здание, где нас вымоют и осмотрят. Кто будет себя хорошо вести, получит ещё одну шоколадку. Я крепко сжимаю мамину руку, оборачиваюсь и вижу, что взгляд у неё такой же странный, как у немцев, искавших еду. Тогда я развожу руки в стороны, словно дирижёр оркестра, которого видел, когда мы с Каролиной проскользнули в театр, где шла репетиция, и что есть мочи прижимаюсь к её животу. Сперва она выглядит удивлённой, потому что в объятиях мы с ней не особенно сильны. Но потом всё-таки кладёт руку мне на голову и медленно гладит по волосам, взад-вперёд.

Я чувствую слабый запах мыла. Совсем недолго.

Подошедшая девушка спрашивает, как меня зовут.

– Америго Сперанца, – отвечаю, – как мою маму Антониетту.

Она достаёт булавку и пришпиливает к моей рубашке листок бумаги с именем, фамилией и номером. А другой такой же листок отдаёт маме, и та суёт его в вырез платья, где хранит всё самое важное: немного денег, чудотворный образок «Святой Антоний – с бесами воин», платочек, вышитый её покойной матерью Филоменой, царствие ей небесное, а теперь вот и мой номер, чтобы прижимать к груди, когда я уеду.

Когда все матери и дети получают номера, Мадда лена подносит ко рту железную воронку и, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону, чтобы мы лучше слышали, объявляет:

– Женщины, женщины, подождите минутку! Поставьте детей перед собой, чтобы мы могли вас сфотографировать!

Толпа мам, которую это известие застало врасплох, будто по мановению длани Господней приходит в движение и ломает строй: одни приглаживают волосы, другие щиплют себя за щёки, чтобы вызвать подобие здорового румянца, третьи кусают губы – делают вид, что на них помада, как у женщин с портретов в витринах на Ретифило. Моя мама Антониетта украдкой облизывает руку и проводит по моим волосам, которые с тех пор, как я был лысый, словно дыня, никак не хотят лежать ровно. Мимо проходит Маддалена с табличкой в руке.

– Что там написано, Амери? – спрашивает мама.

Я гляжу на буквы: одни узнаю, другие нет, но как их сложить вместе – не знаю и смущаюсь. Мне ведь больше цифры нравятся.

– Зачем тогда я тебя в школу посылала? Штаны протирать?

К счастью, в этот момент Маддалена снова подносит ко рту свою воронку и читает, что мы – дети Юга и что Север хочет нам помочь, а это и есть солидарность. Меня так и тянет спросить, что значит «солидарность», но подошедший парень в пиджаке и поношенных серых брюках просит нас попозировать для фотографии. Моя мама Антониетта кладёт руки мне на плечи. Я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на неё, и мне кажется, что она вот-вот улыбнётся, но в последний момент мама передумывает, и, когда щёлкает камера, её лицо принимает своё обычное строгое выражение.

Наконец мы входим в то длиннющее здание. Без мам дети выглядят маленькими и жалкими, включая и тех, кто корчит из себя отъявленных хулиганов. Девушки строят нас в колонну по трое и ведут в какой-то тёмный коридор, где велят ждать. Воспользовавшись случаем, я перемещаюсь поближе к Томмазино, чтобы он не так трусил, а то вон коленки дрожат – даже сильнее, чем когда наши хомяки снова стали крысами. Третьей с нами девчонка по имени Мариучча – худощавая, коротко стриженная дочка башмачника, что живёт на самой вершине холма Пиццофальконе. Мы знакомы, поскольку моя мама Антониетта как-то водила меня к ним в мастерскую спросить, не возьмётся ли её отец научить меня ремеслу, раз уж я на обуви помешался. Но он даже глядеть не стал, только ткнул пальцем за стойку, где уже сидели четыре паренька разного возраста – кто с ботинками, кто с гвоздями, кто с клеем: сыновья, которых покойной жене, царствие ей небесное, хватило духу повесить ему на шею, прежде чем отправиться в мир иной. Мариучча, единственная в семье девчонка, как немного подросла, взяла в свои руки весь дом и братьев в придачу, хотя все четверо больше торчали в отцовской мастерской – на подхвате. Так что вышел мне от ворот поворот.

Хабалда потом рассказала, что, когда Маддалена пришла поговорить с ним о поезде, башмачник сразу решил отправить именно Мариуччу: остальные ведь были мальчишками, а значит, пригодными к работе; она же, по его словам, и двух макаронин над очагом разогреть не могла – бесполезное существо.

Нас выстраивают в колонну, и Мариучча бледнеет, в глазах ужас.

– Нет! Не хочу! – рыдает она. – Мне там пальцы отрежут и в печку сунут!

Не только она, но многие другие тоже рвутся домой:

– Я заразный, я заразный! – кричат они так радостно, будто не болезнь подхватили, а выиграли в лотерею.

Услышав это, остальные хором подхватывают:

– Мы заразные, мы все заразные! – думают, тех, кто болен, в поезд не пустят.

Мы с Томмазино и Мариуччей жмёмся друг к другу. Мариучча время от времени принюхивается, но горелым мясом вроде не тянет, да и дыма не видно, значит, в печь нас никто совать не станет – по крайней мере пока. Девушки бегают туда-сюда, то и дело обращаясь к высокому юноше с конторской книгой в руках – Маддалена зовёт его «товарищ Маурицио», и он тоже обращается к ней «товарищ», будто они в одном классе учатся. Товарищ Маурицио прохаживается по коридору, всех выслушивает, всем отвечает, что-то помечает карандашом. Дойдя до нас, он вдруг останавливается, присматривается:

– Вы кто такие?

Мы не отвечаем: стесняемся.

– Эй, я с вами говорю! Языки проглотили? Или вам их отрезали?

– Вообще-то пока нет, – бормочет до смерти перепуганный Томмазино.

– А что, должны отрезать? – перебивает его Мариучча. – Выходит, права была Тюха!

Товарищ Маурицио хохочет, потом ласково поглаживает всех троих по головам.

– Ну, раз не отрезали, тогда покажите! Давайте, высуньте!

Мы удивлённо переглядываемся и вываливаем языки.

– По правде сказать, будь моя воля, я бы их подрезал, слишком уж они у вас длинные, как на мой вкус… – Мариучча, тут же спрятав свой, прикрывает рот руками. – Но, видите ли, закон нам это запрещает… – товарищ Маурицио сосредоточенно листает свою книгу. – Нет, серьёзно, поглядите! Вы читать-то умеете? Нет? Жаль, могли бы сами убедиться. Вот, Комитет по спасению детей, параграф сто три: «Резать детям языки строго воспрещается…» – и снова хохочет. Потом разворачивает книгу к нам и показывает, что страница чистая.

– Товарищ Маурицио просто любит пошутить! – с облегчением выдыхает Томмазино.

– Именно! Молодец! – говорит товарищ Маурицио. – А ещё я люблю… Постойте-ка пять минут смирно…

И он начинает рисовать прямо на этой чистой странице. Потом взглядывает на нас – и продолжает, замирает, снова поднимает глаза – и снова рисует. Наконец вырывает страницу из книги, показывает нам, и мы застываем на месте, разинув от удивления рты: это ведь мы, наши лица, точь-в-точь! Рисунок товарищ Маурицио отдаёт Томмазино, и тот прячет его в карман.

Из глубины коридора подходят две девушки в фартуках и перчатках. Они велят нам снять одежду, а у нас троих уже глаза на мокром месте: у Мариуччи – от стыда, что приходится раздеваться у всех на виду, Томмазино опасается, что у него сопрут его старые дырявые ботинки, а я вдруг вспоминаю, что один носок у меня целый, а другой штопаный. Поэтому иду к одной из девушек и говорю, что раздеться не могу. Холодно мне. И друзьям моим тоже.

К счастью, тут появляется Маддалена.

– Давайте-ка сыграем в одну интересную игру, ладно? – говорит она. – Вы такой игры не знаете, но я вас научу. Только сперва нужно снять одежду. А потом мы дадим вам другую – новую, красивую и тёплую.

– И ботинки тоже? – перебиваю я.

– И новые ботинки, конечно! – смеётся она, заправляя за ухо прядь волос.

Мы потихоньку раздеваемся, и Маддалена ведёт нас в другую комнату: там на потолке трубы, которые брызгают водой – вроде дождя, только тёплого. Ставит меня под одну, и на голову тотчас начинают падать капли. Я зажмуриваюсь – боюсь захлебнуться, – но тут подходит Маддалена с губкой в руке, и я вдруг оказываюсь с ног до головы в ароматной белой пене. Маддалена моет мне волосы, руки, колени, ступни, проводит мылом по всему телу, будто гладит. Вот мама никогда меня не гладит. Потом я открываю глаза. Рядом стоит Томмазино, брызгает в меня водой, а дальше шлёпает босыми ногами по полу Мариучча, и за ней остаются грязные следы.

Маддалена по очереди моет их, споласкивает, заворачивает каждого в плотную белую простыню и усаживает на деревянные лавки рядом с другими, уже чистыми детьми. Чуть погодя приходит девушка-коммунистка с полной корзиной булочек и даёт нам по одной. Говорит, их прислал врач, который должен нас осмотреть. Я врачей никогда не видел, да и видеть не хочу, но булку съедаю. Потом закрываю глаза и чувствую в носу мощный запах мыла.

6

Железнодорожные пути на вокзале «Пьяцца Гарибальди» засыпаны щебнем, многие вагоны разбиты во время бомбёжек. Однажды я видел солдат на параде: они шли, размахивая флагами, но у каждого чего-то не хватало – у кого руки, у кого ступни, у кого глаза. Разбомблённые поезда похожи на таких же ветеранов – они ранены, но пока живы.

Зато те, что остались целы, настолько длинные, что видишь только их начало, а конец теряется где-то вдалеке. Маддалена обещала, что мамы обязательно попрощаются с нами перед отъездом, но сдаётся мне, в таком виде они нас попросту не узнáют. К счастью, у каждого из нас на груди, поверх пальто, нашит номер, иначе бы нас точно приняли за детей с Севера и даже не сказали бы вслед уходящему поезду: «Ангела-хранителя вам в дорогу».

Всех мальчишек постригли, одели в короткие штанишки, шерстяные гольфы, майку, рубашку и пальто. Только мои волосы никто не тронул: я ведь и так почти лысый, как дыня. Девчонкам заплели косички с красными или зелёными бантами, надели платьица или юбочки, а сверху – такие же пальто. И ботинки, каждому по паре ботинок! Правда, когда дело дошло до меня, мой размер кончился, и мне дали другие – новёхонькие, блестящие, коричневые, со шнурками, но только на размер меньше.

– Ну, как сидят? Удобно тебе?

Я покачался немного с пятки на носок: узковаты. Но из страха, что отберут, закивал:

– Отлично! Лучше и быть не может, – и мне их оставили.

В очереди на платформу нас проинструктировали: не пачкаться, не кричать, окон не открывать, не бегать, в прятки не играть, вещи из поезда не красть, ботинками и штанами не меняться, косички не распускать. Потом, поскольку после булочек мы успели проголодаться, раздали по два кусочка сыра. О шоколадках речь больше не шла. Сам поезд ещё не подогнали, и все сгорали от любопытства. Я похвастался было, что мой отец тоже уехал на поезде, аж в саму Америку. А если бы дождался моего рождения, мы могли бы вместе поехать. Но Мариучча возразила, что в Америку на поезде не ездят, только на корабле. Да что ты знаешь об Америке, хмыкнул я, твой отец, небось, никогда туда не ездил. А она ответила, мол, каждый дурак знает, что Америка за морем. Мариучча меня старше и в школе, говорит, хорошо училась, пока её матери не хватило наглости умереть, оставив их с братьями на отца-башмачника. Будь здесь Хабалда, я бы её спросил, правда ли, будто Америка за морем, но её нет, как и моей мамы Антониетты (которая, правда, всё равно многого не знает, потому что не особенно сильна в знаниях). Зато есть светловолосый коммунист, который спорил со своими товарищами в здании на виа Медина, – он помогает Маддалене пересчитать нас, детей, и, кажется, рядом с ней уже не так грустит. Может, ей наконец-то удалось решить южный вопрос, который его так расстраивал?

Издалека поезд выглядит совершенно таким же, как в магазине игрушек на Ретифило. Но чем ближе он подходит, тем больше становится, пока не вырастает до неба. Томмазино в ужасе прячется за мою спину: не понимает, что я тоже боюсь. Девушки называют номера на наших пальто, сверяют их с именами в списке. «Америго Сперанца!» – кричит одна, когда дело доходит до меня, и я, одолев три железных ступеньки, оказываюсь в поезде. Здесь пахнет сыростью и затхлостью, как у Тюхи дома. Снаружи вагон казался таким огромным, но внутри всё узко и неудобно: множество крохотных каморок рядочком, двери открывают и закрывают железным рычагом. Только попав сюда, я вдруг понимаю, что и глазом моргнуть не успел, а назад вернуться не смогу, даже если захочу. Потом вспоминаю о маме, которая, наверное, уже дома, и в животе всё сжимается. За мной в вагон забираются Мариучча с Томмазино – судя по их лицам, тоже думают: «Боже, зачем же мы это делаем?» А девушки продолжают выкрикивать имена, и поезд потихоньку заполняется. Мы то вскакиваем с мест, то снова садимся, то носимся взад-вперёд. Одни просят поесть, другие – попить. В какой-то момент в наше купе заходит товарищ Маурицио – тот, кто хотел нам языки подрезать, а вместо этого портрет нарисовал, – и говорит: «Тише, тише, садитесь, ехать долго…» Но мы продолжаем озорничать, и товарищ Маурицио больше не улыбается: похоже, ещё немного – и взорвётся. А тогда прощай всё: поезд, ботинки, пальто… Выходит, права Тюха: раз мы не умеем ценить благородство, то и сами ничего не заслуживаем. Я сажусь на деревянную лавку и прижимаюсь лбом к грязной переборке, в глазах предательски щиплет: от затхлого запаха, от жёсткости сиденья, от грязных стёкол, от мыслей о маме…

А потом Мариучча и Томмазино вдруг кричат:

– Америго, Америго! Беги скорей, погляди!

Я вскакиваю с места и бросаюсь к окну, пытаясь найти свободное местечко среди других детей, которые тянут наружу руки в надежде коснуться мам. Томмазино чуть сдвигается в сторону, и я вижу свою. В плотной толпе она кажется меньше ростом и, хотя поезд ещё не двинулся с места, уже бесконечно далёкой. Рядом Хабалда – тоже пришла со мной попрощаться, несмотря на то что с утра отстояла поминальную службу по кому-то из родственниц.

Мама бросает мне яблоко – маленькое, тёмнокрасное, круглое, сорта «аннурка». Сую его в карман, понимая, что съесть не смогу, настолько оно красивое. На сердце похоже – я такое видел в капелле князя Сангро[10], куда однажды пробрался вместе с Томмазино. Хабалда стращала: там в шкафу скелеты – настоящие, с костями, сердцем, кровью и всем таким. Томмазино поначалу идти не хотел: боялся, что покойники нас утащат. Но Тюха ему сказала, что бояться нужно живых, а не мёртвых. В общем, зажгли мы свечку, спустились в крипту, вдруг глядь: из темноты на нас статуи смотрят, каменные, но словно живые! А посередине под покрывалом мраморный Иисус Христос спит – и будто готов в любой момент проснуться, настолько это каменное покрывало тонкое и лёгкое. Я побродил немного среди статуй, хотя сердце колотилось и в голове бухало, а потом наконец увидел их, двух скелетов: стоят передо мной на своих двоих, как едва дух испустили, даром что без кожи – блестящие лысые черепушки, беззубая улыбка, кости в путанице синюшно-багровых вен… А в центре – сердце, круглое, тёмно-красное, как яблоко-аннурка. От неожиданности свечка выпала у меня из рук, и мы остались в полной темноте. Кружили по залу, звали на помощь, но без толку: так никто и не ответил. В конце концов, сам не знаю как, Томмазино нашёл-таки выход. Значит, прав он оказался: хоть живых и стоит бояться, мёртвые тоже шутить не станут. Когда мы на улицу выскочили, уже стемнело, но ночная тьма нам сущей ерундой показалась по сравнению с непроглядным мраком крипты. А эти скелеты князя Сангро мне до сих пор иногда снятся.

Я всё гляжу на маму через окно, а она только молча в шаль кутается. Молчание – вот в чём она по-настоящему сильна. Потом поезд взвизгивает – даже громче, чем та училка с подзатыльниками, когда обнаружила мёртвого таракана, которого мы спрятали в букварь, – мамы на платформе начинают махать руками, и мне кажется, что они прощаются.

Но нет: в ту же секунду все дети в поезде, даже Мариучча с Томмазино, как по команде скидывают пальто и протягивают в окна.

– Эй, вы что делаете? – растерянно спрашиваю я. – Окочуритесь же на Севере!

– Такой уговор, – отвечает Томмазино. – Кто уезжает, оставляет пальто братьям, которые остаются. Зима на Севере, конечно, холодная, но и здесь тоже не жарко.

– А как же мы?

– Нам коммунисты ещё дадут! Они богатые, могут себе позволить! – кричит Мариучча, бросая пальто отцу-башмачнику, который сразу надевает его на младшего из братьев-сирот.

Я не знаю, что и делать: наверное, повернись всё иначе, мой старший брат Луиджи и донашивал бы за мной одежду, но теперь-то точно нет… Потом соображаю, что мама всегда может перелицевать пальто и сделать себе тёплый жакет, поэтому снимаю его и бросаю в окно. Только яблоко себе оставляю. Моя мама Антониетта, поймав пальто на лету, встречается со мной взглядом и, кажется, улыбается.

Из соседнего купе слышны крики девушек. Я высовываюсь в окно: что там ещё? По платформе нервно вышагивает взад-вперёд начальник станции: никак не может решить, за что хвататься – то ли задержать отправление поезда и попытаться вернуть нам одежду, то ли спустить это грандиозное надувательство на тормозах… Товарищ Маурицио выходит с ним поговорить. В конце концов, чтобы лучше протопить поезд, они решают прицепить к составу ещё один котельный вагон, не то мы замёрзнем в дороге.

В общем, под визг девушек, стук каблуков матерей, потихоньку расходящихся по домам с пальто под мышками, и наш детский хохот начальник станции поднимает жезл, и локомотив начинает движение – сперва тихо-тихо, потом всё быстрее. А моя мама Антониетта так и стоит на платформе, уползающей всё дальше и дальше. И я вижу, что она обеими руками прижимает к себе моё пальто – так же крепко, как прижимала меня самого под бомбёжками.

7

– А как же нас теперь узнают? – едва не плачет Мариучча. – Имена-то ведь на пальто, а пальто тю-тю!

– В лицо тебе заглянут, нет? – хихикает Томмазино.

– Ясное дело, но коммунистам-то почём знать, кто из нас ты, а кто я? Мы для них все на одно лицо, как для нас – негры в Америке. Сдохнем с голоду – и ладно, им что за дело?

– Мне кажется, это они нарочно, – встревает какой-то мальчишка. Волосы у него цвета соломы, а на месте трёх передних зубов зияют дыры. – Сами наших мам и подучили пальто забрать, чтобы нас, как до России доберёмся, уже точно никто не нашёл.

– И чтобы мы от холода окочурились, – добавляет другой, мелкий чернявый шкет.

Трясущаяся Мариучча вскидывает на меня полные слёз глаза: неужели правда?

– Ты разве не знаешь, что в России детей на завтрак едят? – пугает её белобрысый.

– Тогда тебя точно назад отправят, – перебиваю я, – костлявый больно… И потом, кто тебе сказал, что мы в Россию едем? Я только про Северную Италию слышал.

Мариучча чуть успокаивается, но белобрысого так просто не возьмёшь:

– Это матерям врали, что Северная Италия: иначе кто согласится? А на самом деле в Сибирь отвезут, в ледяных домах поселят, с ледяными кроватями, ледяным столом, ледяной кушеткой…

Слёзы текут по щекам Мариуччи, капают на новое платье.

– Ну и прекрасно, – не теряюсь я, – значит, будем из этого льда граттателу[11] делать. Вот ты, Мариу, какую предпочитаешь: лимонную или кофейную?

Тут к нам в купе заходит товарищ Маурицио, а с ним ещё один – длинный, худющий, на глазах стёклышки. Завидев его, дети дружно хохочут:

– Ха, очкарик!

– Швабра!

– У кого четыре глаза…

– Тише, ребята, тише! – выговаривает нам товарищ Маурицио. – Вы вообще знаете, что за саму возможность сесть в поезд вы должны благодарить именно этого синьора?

– Вот этого? – перебивает чернявый шкет. – А кто он такой?

– Зовут меня Гаэтано Маккиароли, и по роду занятий мне больше знакомы книги, – протяжно произносит Очкастая Швабра – словно поёт. Мы разом замолкаем, будто нам и впрямь языки отрезали. – Это замечательное начинание мы организовали с группой товарищей специально для вас…

– А зачем? Вам от этого какая выгода? Вы же нам не родители, не отцы-матери, – не смущается чернявый – по-моему, единственный, кого не одолела робость.

– Когда в этом возникает необходимость, каждый из нас становится нуждающемуся и отцом, и матерью. Потому мы и везём вас к людям, которые будут заботиться о вас, как о собственных детях. Для вашего же блага.

– Стало быть, всё-таки обреют? – шёпотом уточняю я.

Но длинный этот, худющий, за очками своими не слышит, только обеими руками машет – прощается:

– Удачной поездки, ребята! Будьте молодцами, не скучайте!

Оба они уже вышли, а никто в купе ещё пару минут вздохнуть не смеет – боятся.

Наконец возвращается товарищ Маурицио, садится посередине, книжку свою открывает.

– Ну-с, – говорит и всем по очереди в глаза заглядывает, – раз уж вы решили «подарить» мамам пальто, на которых имена с фамилиями указаны, придётся теперь вас заново переписывать. Тут у меня списки детей по каждому вагону, – и начинает расспрашивать про наши имена, фамилии, как отца зовут, как мать. Мы по очереди отвечаем, и нам снова прицепляют листки с номерами – на сей раз к рукаву. Дело доходит и до щербатого белобрысого, но сколько товарищ Маурицио его ни спрашивает, всё без толку: тот будто воды в рот набрал. Тогда товарищ Маурицио пытается позвать его по имени – вдруг хоть так откликнется: Паскуале, Джузеппе, Антонио, – но в итоге только расстраивается и уходит в соседнее купе.

– Ты зачем глухонемым прикидываешься? – спрашивает Томмазино. – Бедняга совсем терпение потерял!

– А что я, дурак называться? – и щербатый, криво усмехнувшись, величественным жестом вешает на сгиб локтя воображаемый зонтик, будто он важная персона.

– Но как же номер? – волнуется Мариучча. – Ты разве не боишься, что тебя маме не вернут?

– Маме? Она-то меня научила, что контрабандисты никому ничего не выдают: ни имени своего, ни родственников, ни где их дом. Даже под бомбами! А уж тем более полицейским ищейкам!

Белобрысый всем своим видом показывает, что выше нас, мелюзги. Мы молчим, он тоже, но теперь, как мне кажется, от страха, что, когда вернёмся, из-за этой хитрости никто не поймёт, кому его забирать.

Через некоторое время приходит незнакомая девушка со списком в руках, и всё начинается заново. Наступает мой черёд, и она просит меня назвать моё имя.

– Америго Сперанца.

– Лет сколько?

– Полных семь.

– Родителей как зовут?

– Антониетта Сперанца.

– А отец? Имя, род занятий?

– Не знаю, – смущённо отвечаю я.

Она вскидывает брови:

– Как это? Не знаешь, чем отец занимается?

– Я даже не знаю, жив ли он ещё. Одни одно болтают, другие другое. Моя мама Антониетта говорит, он в Америку уехал, Тюха – что сбежал…

– Тогда пишем «пропал без вести»?

– Может, просто оставим место? – спрашиваю я. – И впишем, когда вернётся?

Девушка не отвечает, только чуть приподнимает карандаш и переносит его на строчку ниже.

– Ладно, давай дальше, – вздыхает она.

8

Едем уже долго. Крики, смех и слёзы, которыми сопровождался отъезд, постепенно утихли, слышен только мерный, однообразный стук колёс. В поезде воняет затхлым, липким – как в той крипте с живыми скелетами. Глядя в окно, я думаю о своём месте в нашей с мамой кровати, о мешках с кофе, которые прятал под ней Долдон, об улицах, по которым я в любую погоду слонялся целыми днями, пока тряпичничал. Думаю о Тюхе, которая в этот час, должно быть, легла спать в своём полуподвале, поцеловав на ночь портрет усатого короля на тумбочке, и о Хабалде – кажется, я даже чувствую запах её знаменитой луковой фриттаты[12]. Думаю о переулке, где жил, – уже и короче, чем этот поезд, об отце, который отправился в Америку, и об унесённом бронхиальной астмой старшем брате Луиджи, из-за которого мне теперь приходится ехать совсем одному.

Время от времени голова склоняется на плечо, глаза закрываются, мысли путаются. Соседи давно уснули, а я всё смотрю в окно. Потом, заметив луну, бегущую над полями – будто с поездом в догонялки играет, – забираюсь на лавку, обхватываю колени руками. Слёзы медленно текут по щекам, скапливаются в уголках рта. Они такие солёные, что напрочь отбивают последнюю память о шоколадке. Рядом блаженно сопит Томмазино – и это трусишка, который даже тени своей боится! А я, не раз спускавшийся в канализацию, чтобы наловить крыс, только и надеюсь, что поезд остановится и нам придётся вернуться, и больше всего на свете хочу услышать голос мамы: «Амери, хватит уже гулять, иди домой!»

Но стоит чуть задремать, раздаётся скрежет, от которого у меня волосы встают дыбом – будто по дну огромного котла скребут. Поезд вдруг встаёт как вкопанный, и мы валимся друг на друга – настоящая куча-мала. Я больно бьюсь лицом об пол; Мариучча, спросонья перепугавшись, что порвала новое платье, снова принимается рыдать.

– Да кто этого безрукого в кабину-то пустил? – ворчит белобрысый.

– Что случилось? Уже приехали? – бормочет полусонный Томмазино.

– Быть того не может, – отвечает чернявый шкет. – Мама говорила, всю ночь будем тащиться и завтра ещё…

Свет гаснет, мы остаёмся в полной темноте. Издалека доносится крик, будто кого-то бьют. Потом повисает долгая тишина, которую прерывает уверенный голос – должно быть, белобрысого или, может, кого другого, решившего воспользоваться тем, что вокруг хоть глаз выколи, и до смерти всех перепугать:

– Вот увидите, сейчас нас из поезда выкинут и уедут, а мы кукуй неизвестно где.

– По-моему, просто паровоз сломался, – возражаю я, чтобы немного приободрить Мариуччу. Да и себя тоже. А сам припоминаю, что кричала Тюха: это фашисты пути заминировали, чтобы нас взорвать.

Но Мариучча не успокаивается и снова начинает хныкать.

– Мы все тут сдохнем от холода, – раздаётся ещё один голос из темноты. – Или от голода.

Я затыкаю уши, зажмуриваюсь и пару минут жду взрыва, но ничего не происходит. Наверное, Маддалене каким-то образом удалось разобраться со взрывчаткой: не зря же ей бронзовую медаль за спасение моста вручили. По спине бежит холодок, словно из непроглядного мрака ко мне тянутся костлявые пальцы скелетов князя Сангро, и я открываю глаза. Тут дверь купе распахивается, но никто не произносит ни звука, никто даже не дышит. Мы замираем и ждём.

– Кто из вас стоп-кран дёрнул?

Свет вдруг снова включается. В дверях стоит Маддалена, посреди лба залегла беспокойная морщинка.

– Поезд – не игрушка, – говорит она, косясь на белобрысого. Тот делает вид, что оскорблён подозрениями, но, по-моему, уже немного сожалеет, что не назвал своего имени: теперь он вечно виноватый, что бы ни случилось. Впрочем, так ему и надо.

– Ничего мы не дёргали! – подаёт голос Томмазино, избавляя щербатого контрабандиста от необходимости объясняться.

– Мы все спали, – поддакивает Мариучча. Платье цело, и она больше не плачет.

– Ладно, сделано и сделано, – хмурится Маддалена. – Но руки чтоб никто не распускал и ничего лишнего не трогал, не то завтра весь день в полицейском участке проведёте.

– А как он выглядит, тот стоп-кран, который поезд останавливает? Ручка такая, красная? – с хитрецой интересуется белобрысый.

– Так я тебе и сказала! Что я, по-твоему, дура? – рявкает Маддалена. Тот, поняв, что шутка не к месту, умолкает. – Как бы то ни было, с этой минуты я сижу здесь. Пригляжу, чтобы каких других незапланированных остановок не случилось!

Она усаживается в углу и вскоре уже улыбается: похоже, не умеет долго злиться. Может, за это ей медаль и вручили.

9

И снова все спят, один я не сплю. Не умею спать в тишине. У нас в переулке всегда шумно, что днём, что ночью: даже во время войны жизнь ни на минуту не замирала. А здесь сколько в окно ни смотри, сплошные развалины: опрокинутые гусеницами вверх танки, разбитые, обгоревшие самолёты, полуразрушенные здания, повсюду осколки, обломки, черепки… И мне грустно, будто моя мама Антониетта снова поёт мне ту колыбельную, где «Баю-баюшки-баю, малыша кому даю?»[13], а у меня сон как рукой снимает, потому что сперва капризного малыша отдают ужасному чёрному человеку, и тот держит его у себя целый год. Но через год чёрному человеку тоже становится невмоготу и он передаёт эту обузу кому-то другому, тот – третьему… В общем, я так ни разу и не понял, чем у них дело кончилось.

Иногда поезд останавливается. Тогда другие дети вскакивают с лавок и снова начинаются крики, смех и слёзы, но ненадолго. Потом опять воцаряется тишина, остаются только стук колёс да моя грусть. Раньше, когда мне было грустно, я шёл к Хабалде. А перед отъездом сложил все свои сокровища в старую шкатулку, которую дала мне моя мама Антониетта, и мы вместе спрятали их под шатающуюся плитку у неё на кухне. Тюха говорит, Хабалда там и деньги держит. Но мне кажется, это она от зависти.

Томмазино тоже спит, но теперь куда беспокойнее: ворочается, брыкается, каждые пять минут открывает глаза, бормочет что-то непонятное и снова закрывает. Снится ему что-то: то ли яблоки с телеги седого Луня, то ли коммунистические печи, то ли материнская порка по возвращении домой после того случая с крысами – кто его знает. Счастливчик, как ни погляди: уж лучше кошмары во сне, чем наяву. Хабалда говорит, если сон не идёт, не нужно себя заставлять, так что я поднимаюсь и выбираюсь в коридор. Расхаживаю там взад-вперёд, в другие купе подглядываю. И в каждом дети, множество детей: спят себе спокойненько, будто у себя дома. А я снова мою маму Антониетту вспоминаю. Как-то вечером, ложась в постель, задел холодными ногами её бедро. Она, ясное дело, в крик: «Что я тебе, печка? И где ты только эту мороженую треску взял? Убирай сейчас же!» Но потом поймала мои ноги, прижала к себе и грела, сперва одну, потом другую. Так я и уснул с ногами в её руках.

Дохожу до конца коридора, поворачиваю обратно, чтобы к себе на лавку вернуться. Но в купе не вхожу: обнаружив откидное сиденье, пристраиваюсь на нём, упираюсь лбом в стекло. Снаружи темно, ничего не видно. Кто знает, где мы сейчас, как далеко от дома? И сколько ещё добираться туда – не знаемо куда? Стекло запотело от холода, и по моему лицу начинают стекать капли. Впрочем, так даже лучше: если вдруг захочется плакать, никто не заметит. Хотя вот Маддалена замечает: подходит, гладит по голове. Наверное, к ней тоже сон не идёт.

– Что плачешь-то? – спрашивает. – По маме скучаешь?

Я утираю слёзы, но она не отходит, продолжает меня гладить.

– Да нет, – говорю, – что я, маленький, по мамке плакать? Это всё ботинки… тесные они, понимаете?

– Так почему бы тебе их не снять? Всё удобнее будет. Ночь ведь, а ехать ещё долго.

– Спасибо, синьорина, вот только боюсь, сопрут ботинки-то мои. И придётся мне снова босиком ходить или чужие надевать. А я в чужих ботинках больше ходить не хочу. Хватит уже, находился.

10

Темнота вдруг сменяется ослепительным светом: поезд выскакивает из туннеля, и огромная луна сразу же заливает белым всё вокруг – дорогу, деревья, горы, дома. А сверху сыплются столь же белые крошки, какие побольше, какие поменьше.

– Снег! – шепчу я, чтобы убедить себя в реальности происходящего. Потом повторяю, уже громче: – Снег, снег!

Но никто в купе не просыпается – даже белобрысый, который врал, что нас в ледяных домах поселят. Вон, погляди на свою Россию! Я снова прижимаюсь лбом к стеклу: хочу последить за медленно падающими снежинками… И тут глаза наконец закрываются.

– Рикотта! Рикотта! – будит меня крик Мариуччи. – Америго! Амери!.. Просыпайся скорее, тут вся земля рикоттой усыпана! Повсюду валяется: на дороге, на деревьях, на верхушках гор! Тут даже дождь из рикотты идёт!

Ночь давно кончилась, в окно заглядывает солнце.

– Какая ещё рикотта, Мариу? Это же снег!

– Снег?

– Ну да, вода замёрзшая.

– Как та, что дон Мими в тележке возит?

– Навроде того. Только, видишь, тут вишен сверху не кладут, – зеваю я: глаза опять слипаются.

Даже в натопленном вагоне чувствуется, что снаружи холодно. Все дети, разинув рты, глядят на белое чудо за окном. По-моему, они даже не дышат.

– Что, неужели вы раньше такого не видели? – удивляется Маддалена.

Мариучча молча качает головой: стыдно ей, что приняла снег за рикотту. Какое-то время мы молчим, будто снегом засыпанные.

– Синьорина, а синьорина? – не выдерживает наконец щербатый. – Нам же, как доедем, поесть-то дадут? У меня с голодухи живот подводит хуже чем дома…

Маддалена улыбается – это она всегда так на вопросы отвечает. Сперва улыбается, а потом говорит:

– Товарищи из Северной Италии готовят нам торжественную встречу. С флагами, оркестром и целой горой еды.

– А с чего им так радоваться, что мы приедем? – вырывается у меня.

– Может, их кто заставил? – подхватывает Мариучча.

Маддалена говорит, мол, нет, они просто ужасно рады.

– Рады, что мы приедем и всё у них сожрём? – недоверчиво переспрашивает белобрысый. – Это ещё почему?

– Потому что у нас со-ли-дар-ность.

– Это что-то вроде до-сто-ин-ства? – перебиваю я, стараясь сделать лицо, как у Тюхи, только что сквозь зубы не сплёвываю.

Маддалена объясняет, что да, солидарность – это как достоинство, только в отношении других:

– Вот, скажем, есть у меня две палки салями, а у тебя нет. Я с тобой поделюсь, но и ты, когда у тебя будет два куска сыра, тоже со мной поделишься.

Неплохая, выходит, штука эта солидарность, думаю я. Вот только одно странно. Допустим, у жителей Северной Италии есть две палки салями и одну они отдадут мне. Но как я смогу в ответ поделиться с ними сыром, если до вчерашнего дня у меня и ботинок-то собственных не было?

– А я однажды пробовал салями, – сглатывает Томмазино: видать, от одних воспоминаний слюнки текут. – Мне колбасник с виа Фориа подарил…

– Что, прямо так взял и подарил? – Мариучча, пихнув Томмазино в бок локтем, щёлкает пальцами: стянул, небось?

Томмазино неловко усмехается, и я, зная его не пер вый день, лихорадочно пытаюсь сменить тему. К счастью, Маддалена меня не слышит, потому что остальные дети снова начинают кричать. Я проталкиваюсь к окну и вижу за заснеженным полем что-то новое. Только сперва даже не понимаю, что именно, настолько оно незнакомое: ровное, неподвижное и серое, будто кошачья шерсть.

– Что, моря тоже не видели? – хохочет Маддалена. – Уж его-то вы должны были узнать!

– А моя мама Антониетта говорит, море – штука совершенно бесполезная, от него только холера и в горле першит.

– Это правда, синьорина? – хмурится Мариучча: всё-то ей не так.

– Ну, в море можно мыться, – начинает перечислять Маддалена, – плавать, нырять, развлекаться…

– Значит, коммунисты из Северной Италии нас и нырять научат?

– Так точно, синьор! Но не сейчас, конечно, сейчас слишком холодно. Когда лето придёт.

– А я плавать не умею… – признаётся Томмазино.

– Да ну? – поддразниваю его я. – Ты же летом на Искью едешь, забыл?

Он, скрестив на груди руки, обиженно отворачивается.

– Если нас и отвезут к морю, то разве для того, чтобы утопить, – вмешивается белобрысый. По-моему, он и сам своим словам не верит, а языком болтает, только чтобы Мариучча опять расплакалась.

– Это всё сплетни, – обрывает его Маддалена, – нечего их слушать…

– А у вас, простите, дети есть? – не унимается тот.

Я вижу, что Маддалена впервые за всё это время мрачнеет. И тут же бросаюсь на её защиту:

– Какие ещё дети? Она ведь не замужем!

– Ну, а если бы были, – настаивает белобрысый, – вы бы их в наш поезд посадили? Или всё-таки нет?

– Да что ты вообще понимаешь! – кричу я. – В поезде с нами только те, кто нуждается в помощи, а не те, у кого и так всё есть. Иначе что это за солидарность?

Маддалена молча кивает.

– А скажите честно, – с озорным блеском в глазах спрашивает Мариучча, – тот молодой человек на вокзале, который вам помогал детей считать, – ваш возлюбленный?

– Почему сразу возлюбленный? – снова вмешиваюсь я, чтобы не смущать Маддалену. – Он тоже коммунист, я его как раз перед отъездом в городе видел…

– И что? Хочешь сказать, если коммунист, то и влюбиться не может?

– Некогда ему! Тут южный вопрос надо решить, не время о любви думать…

– У любви множество лиц, и не только то, о котором вы думаете, – перебивает Маддалена. – Скажем, сидеть здесь с вами, несносными сорванцами, – это что, не любовь? А ваши мамы, посадившие вас в поезд и отправившие за тридевять земель, в Болонью, Римини, Модену… разве они вас не любят?

– Как так? Кто же отсылает прочь тех, кого любит?

– Знаешь, Амери, иногда тот, кто отпускает, любит тебя гораздо больше, чем тот, кто удерживает…

Этого я не понимаю, но переспрашивать не решаюсь. Маддалена говорит, что должна проверить, как там другие дети, и уходит, а мы с Томмазино и Мариуччей, чтобы скоротать время, садимся играть в «Камень, ножницы, бумага».

Но вот поезд наконец замедляет ход, потом и вовсе останавливается. Девушки велят нам посидеть спокойно и подождать, пока подойдёт наша очередь выходить, а на платформе – не разбегаться, не то заблудимся и отобьёмся от остальных, а какая же это солидарность, если каждый сам по себе?

На вокзале нас встречает оркестр под белым транспарантом. «Добро пожаловать, дети Юга», – читает нам одна из девушек. Значит, именно нас и ждут. Похоже на праздник Мадонны дель Арко[14], только одеты не в белое. И на колени с воплями «Мадонна!» не падают.

Похоже, все девушки из нашего поезда знают песню, которую играют музыканты, потому что через каждые две-три строчки выкрикивают: «Белла, чао, чао, чао!», а в конце вскидывают кулаки к серому, затянутому узкими длинными облаками небу. Мариучча и Томмазино думают, кулаки – это знак единства, но я им рассказываю про коммунистическое приветствие, которому научила меня Хабалда, и чем оно отличается от фашистского, которому научила Тюха. Сказать по правде, когда они, то есть Хабалда с Тюхой, встречались у нас в переулке, мне казалось, будто они спятили и решили в «Камень, ножницы, бумага» сыграть.

Я встаю в пару с Мариуччей, за нами Томмазино с парнишкой постарше, и мы идём сквозь толпу людей с трёхцветными флажками: одни нам только улыбаются, другие хлопают в ладоши, третьи машут рукой. Считают, наверное, что мы в лотерею выиграли и теперь приехали в Северную Италию с ними делиться, а не наоборот. Усатые мужчины в шляпах, собравшиеся под красным флагом с молотком и жёлтым полумесяцем, поют ещё одну незнакомую мне песню, время от времени выкрикивая: «С ин-тер-на-ци-о-на-а-а-а-алом…»

Потом начинают петь и женщины, жёны тех усатых в шляпах, что стоят под красным флагом. Но эту песню я уже слышал – её пела Маддалена, когда прогнала Тюху: про женщин, которые не боятся, хотя они женщины – или, не знаю, может, как раз поэтому. Голоса срываются, многие поют со слезами на глазах. Я не очень разбираю слова, но они, ясное дело, про мам и детей, потому что в какой-то момент и девушки из поезда, и коммунистки Северной Италии, глядя на нас, улыбаются, словно все мы – их дети.

Нас приводят в большой зал: по стенам флаги, трёхцветные и красные, а в центре – длиннющий стол, и на нём чего только нет: и сыр, и ветчина, и салями, и хлеб, и паста… Мы уже хотим наброситься и сразу всё съесть, но одна из девушек останавливает:

– Не спешите, ребята, тут на всех хватит. Каждый получит тарелку, столовые приборы, салфетку и стакан для воды. Голодать здесь никто не будет.

А Томмазино, подтолкнув меня локтем, шёпотом добавляет:

– Кроме тех коммунистов, что детей едят. Ну ничего, они и глазом моргнуть не успеют, как мы сами их сожрём!

Мы с Мариуччей и Томмазино садимся рядом. Потом склоняемся над тарелками – и наступает гробовая тишина: там у каждого по ломтику розовой ветчины, сплошь в жирных белых пятнах, и немного сыра – один кусок совсем раскисший, другой твёрдый, как камень, третий вообще пахнет немытыми ногами. Мы нерешительно поглядываем друг на друга, но есть никто не начинает, хотя по глазам видно, как все оголодали. К счастью, появляется Маддалена.

– Что такое? Аппетит пропал?

– Синьорина, так ведь эти, с Севера, нам испорченную еду подсунули! Вон, на ветчине пятна, а на сыре плесень, – бормочет Мариучча.

– Точно отравить хотят! – встревает тот противный белобрысый мальчишка без трёх передних зубов.

– При всём уважении, если мне в жизни только холеры и не хватало, почему бы мидий в порту не поесть? – поддакивает Томмазино.

Но Маддалена просто берёт ломтик ветчины с пятнами и отправляет в рот. Говорит, придётся нам привыкать к этим новым блюдам: к мортаделле, пармезану, горгонзоле…

Тогда я, собравшись с духом, пробую небольшой кусочек ветчины – той, что с пятнами. И Мариучча с Томмазино, поняв по моему лицу, что это штука вкусная, тоже пробуют – и больше от тарелок уже не отрываются. Мы сметаем всё подчистую, даже раскисший сыр и ломти с зелёной плесенью, а под конец и твёрдые кубики, настолько солёные, что язык сводит.

– А моцареллы тут не держат? – интересуется Томмазино.

– Нет, дружок, за моцареллой – это тебе в Мондрагоне, – усмехается Маддалена.

Тут девушка-коммунистка подкатывает тележку, всю уставленную чашками с какой-то белой пеной.

– Рикотта, рикотта! – вскрикивает Мариучча.

– Снег, снег! – передразнивает её Томмазино.

Я зачерпываю пену ложкой и кладу получившийся шарик в рот. Он безумно холодный, а на вкус – как молоко с сахаром.

– Сладкая рикотта! – настаивает Мариучча.

– А вот и нет, граттатела с молоком! – возражает Томмазино.

Мариучча потихоньку начинает есть, но под конец оставляет немного пены в чашке.

– Неужели мороженое не понравилось? – спрашивает Маддалена.

– Не очень… – шепчет Мариучча, но всем понятно, что это неправда.

– Ладно, давай тогда отдадим остатки Америго и Томмазино…

– Нет! – вопит Мариучча, и по её щекам катятся крупные слёзы. – Я… я на самом деле хотела немного братьям оставить… чтобы дать попробовать, как домой вернусь… Думала в карман платья спрятать…

– Да ведь мороженое нельзя спрятать в карман, оно растает!

– А если растает, какая же это солидарность?

– Держи, вот тебе для солидарности, – и Маддалена достаёт из сумки пригоршню конфет. – Их можешь оставить братьям.

Мариучча берет конфеты и осторожно, будто бриллианты, кладёт в карман. А потом доедает последнюю ложку мороженого.

11

Потом девушки-коммунистки, усадив нас в ряд на длинной скамье, ходят взад-вперёд с чёрными книжечками в руках: смотрят номера у нас на рукавах, переспрашивают имя с фамилией, что-то записывают.

– Анникьярико Мария? – спрашивает одна у Ма риуччи. Та кивает, и девушка, прицепив ей на грудь красный значок, поворачивается к Томмазино: – Сапорито Томмазо?

– Здесь! – вскакивает тот. Девушка завязывает ему шнурки и, протянув значок, уходит.

– А я Сперанца, – кричу я вслед.

Она оборачивается, находит в списке мой номер и что-то помечает.

– А значок? – спрашиваю я, видя, что она уходит.

– У меня больше нет, но не волнуйся, товарищ сейчас принесёт ещё.

Я жду-жду, жду-жду, но больше никто не приходит, и я потихоньку начинаю беспокоиться.

Тут в зал заходит множество семей из Северной Италии. «Детей не выбирают», – вечно вздыхает моя мама Антониетта, когда я её достаю. Но здесь всё иначе. Одни явились вместе с сыновьями или дочерьми, другие, как мужчины, так и женщины – поодиночке. Бездетные кажутся более взволнованными: наверное, считают, что сейчас собственного ребёнка заведут.

В Северной Италии народ повыше и потолще, чем у нас, и лица такие бледно-розовые – похоже, слишком много ветчины с пятнами едят. Может, я тоже со временем таким стану и, когда меня вернут домой, вытянувшегося, раскормленного, моя мама Антониетта непременно скажет: «Дурная трава быстро растёт!» Потому что в похвалах она не особенно сильна.

Та девушка с чёрной книжечкой наконец возвращается вместе с какой-то парой с Севера и останавливается возле малышки за три человека от меня. Волосы у девочки длинные, глаза голубые, так что забирают её сразу. А ко мне до сих пор никто и не подошёл – наверное, потому что я почти лысый, как дыня. Пара с Севера берёт блондинку за обе руки и уходит. Потом девушка приводит рыжую толстушку. Она всё ходит и ходит туда-сюда, пока не останавливается совсем рядом со мной, у двух девчонок с тёмными косами – скорее всего это сёстры, учитывая, как они похожи. И действительно, рыжая уводит обеих: одну за одну руку, другую – за другую.

Я ёрзаю, прижимаясь поближе к Мариучче и Томмазино:

– А давайте притворимся, будто мы братья и сестра, чтобы нас всех троих забрали?

– Ты чего, Амери? Они, конечно, северяне, но ведь не слепые! Или, думаешь, не разглядят, что ты рыжий, я тёмный, а у Мариуччи волосы хоть и стрижены коротко, но всё равно светлые, как солома? Ну скажи, как мы можем быть ей братьями?

Томмазино прав, это у меня что-то голова кругом идёт. Просто другие дети расходятся по домам со своими новыми родителями, а мы всё ещё здесь. Никому мы не нужны: угольно-чёрный, зловредный рыжий и остриженная под горшок девчонка.

Чем быстрее пустеет зал, тем он кажется громаднее и холоднее. Малейший шорох, даже самый тихий, отдаётся раскатами грома и гулким эхом. При каждом моём движении лавка трещит пулемётной очередью, хоть со стыда сгори. На болтовню у нас с Мариуччей и Томмазино просто не хватает духу, приходится объясняться знаками. Томмазино вытягивает указательный палец, поднимает большой, будто из пистолета стреляет, и крутит вправо-влево запястьем: «Похоже, нам места не найдётся». Мариучча покачивает ладошкой, будто лодочка плывёт: «И что нам теперь делать?» Я пожимаю плечами: «А я знаю?» Томмазино, вскинув брови, протягивает мне раскрытую ладонь: «Кто у нас тут Нобель?» «Ну да, в нашем переулке я был Нобелем, но здесь-то я никто», – хочется мне сказать, но таких жестов нет, и я просто втягиваю воздух носом, а потом шумно выдыхаю через рот, как Долдон – сигаретный дым.

Маддалена, поглядев на нас издали, тоже начинает разговаривать жестами – вскидывает вверх открытую ладонь: «Подождите, подождите, и до вас дело дойдёт!» А я уже думаю, как посмотрю в глаза моей маме Антониетте, когда никто меня не возьмёт и придётся вернуться назад. «Ещё и на всю Северную Италию ославился!» – вот что она скажет. Потому что в утешениях тоже не особенно сильна.

Наконец в сопровождении одной из девушек подходит парочка, останавливаются. Волосы у женщины повязаны платком, но видно, что они чернющие, как у мамы. Сама она не высокая и не толстая, кожа смуглая. Стоят втроём, нас разглядывают. Я выпрямляю спину, приглаживаю волосы на голове. Пальто на женщине распахнуто, под ним платье в красный цветочек.

– У моей мамы платье точь-в-точь такое, только она его летом носит, – пытаюсь подластиться я.

То ли не поняв, то ли не расслышав, та оборачивается к девушке – будто курица, которую держала когда-то Тюха.

– Платье… – повторяю я, но уже не так уверенно.

Девушка берет её под руку, что-то шепчет и уводит к другой группе детей.

Томмазино с Мариуччей на меня косятся, а я от шнурков своих коричневых взгляда не отрываю. До отъезда считал, что в новых ботинках чего хочешь добьюсь. А вместо этого сижу тут, никому не нужный, да и ботинки тесные, неудобные.

Маддалена поглядывает на нас с другого конца зала, потом подходит к двум девушкам, пальцем тычет. Те кивают и отходят – то с одними поговорят, то с другими. Но вот наконец останавливается совсем рядом молоденькая пара, муж с женой, а за ними синьор с густыми седыми усами. Супруги улыбаются. Жена – светловолосая, совсем ещё девчонка – протягивает руку, гладит Мариуччу по голове и огорчённо поджимает губы, будто та виновата, что острижена под мальчишку. Потом смотрит на мужа, приседает перед Мариуччей на корточки.

– Хочешь пойти с нами?

А Мариучча и не знает, что сказать. Я пихаю её в бок: если и дальше будет молчать, примут за глухую или, того хуже, за дурочку, и тогда уже никто не возьмёт. Смотрю: кивает.

– А как тебя зовут? – спрашивает жена, положив руки Мариучче на плечи.

– Мария, – отвечает та, чтобы больше походить на итальянку, а сама руки за спину прячет.

– Мария! Какое очаровательное имя! Вот, Мария, держи, – и достаёт жемчужный браслет, а за ним – жестянку с печеньем и карамельками.

Мариучча молчит, руки за спиной держит.

– Не любишь конфеты, Мария? – разочарованно спрашивает синьора. – Бери, это тебе…

Тогда Мариучча всё-таки собирается с духом.

– Не могу, синьора, – говорит. – Мне сказали, тут стоит только руки протянуть, мне их вмиг отрежут. И как я тогда помогу своему отцу-башмачнику?

Синьора переглядывается с мужем, потом берёт Мариуччины ладошки и стискивает в своих.

– Не бойся, доченька, твои чудесные маленькие ручки в безопасности.

Услышав это «доченька», Мариучча наконец-то берёт жестянку.

– Спасибо, – бормочет она. – Но только… с чего все эти подарки? Неужто из-за имени?

Те двое прищуриваются, вскидывают брови: похоже, не понимают. К счастью, подоспевшая Маддалена объясняет, что до сих пор девочка получала подарки только на именины.

Смущённая Мариучча снова берёт молодую синьору за руку – боится, что та откажется и оставит её с нами. Но синьора и не думает отказываться – наоборот, себя от радости не помнит:

– Вот увидишь, столько всего я тебе ещё подарю! Забудешь и думать об именинах, доченька!

Забыть об именинах – такого я понять не могу, да и Мариучча, кажется, тоже. Но в руку доброй синьоры вцепляется мёртвой хваткой, чтобы та уж точно её не бросила. Мне кажется, она напоминает Мариучче покойную мать, царствие ей небесное, – хотя кто его знает. Ясно одно: Мариучча машет нам и уходит. А мы остаёмся вдвоём в огромном зале.

Но тут к Томмазино подходит тот синьор с густыми седыми усами, протягивает руку.

– Приятно познакомиться, я Рад! – говорит он с хитринкой в глазах, будто дразнится.

– Я тоже рад… – отвечает Томмазино и, вытерев руку об штаны, здоровается как взрослый. Усач не понимает шутки, но продолжает:

– Ну-с, загорелый молодой человек, хочешь пойти со мной?

– Небось, и попотеть придётся? – по-деловому интересуется Томмазино, прикидывая, в поле или в доме придётся работать.

– Что ты, автомобиль буквально за дверью. Какие-то полчасика – и на месте.

– Автомобиль? Вы что, извозчик?

– Неужели похож? О, я понял! Этот юноша любит пошутить! У него есть чувство юмора! Пойдём-ка со мной, Джина ждёт, ужин уже на столе, всё горячее!

При словах «ужин», «стол» и «горячее» Томмазино не задумываясь подсекает эту крупную рыбу.

– До свидания, Амери, удачи тебе!

– И тебе всего хорошего, Томмазино! До скорого…

12

Томмазино тоже уходит, и я остаюсь на деревянной лавке совершенно один, в тесных ботинках и с тяжестью в животе.

Зажимаю пальцами глаза, чтобы остановить слёзы. Сидя в поезде вместе с остальными детьми – смеющимися, плачущими, носящимися взад-вперёд, – я чувствовал себя таким же сильным, как мой отец-американец. Пока Мариучча с Томмазино умирали от страха, я строил из себя взрослого, болтал, шутил… Я всё ещё был Нобелем. Но сейчас мне так же плохо, как в тот день, когда я откусил в Мерджеллине солёную сушку и, вдруг почувствовав острую боль во рту, обнаружил на ладони зуб. Побежал скорее к моей маме Антониетте, но она заперлась с Долдоном и ничего не слышала. Так что я пошёл к Хабалде, и та усадила меня на стул, развела в стакане воды «Гидролитин»[15] с лимоном, чтобы обеззаразить ранку, и объяснила, что в один прекрасный день зубы у человека начинают выпадать один за другим, в том же порядке, в каком появлялись, и на их месте вырастают новые.

А сейчас я сам – будто выпавший зуб: на том месте, где я был раньше, зияет дырка, а новый на замену ещё даже не виден. Ищу глазами ту синьору в платье с красными цветами: может, уже передумала и хочет за мной вернуться? Или решила сперва посмотреть всех детей, а потом уж выбирать? Как всегда говорила Хабалда, отправляясь за фруктами: «Не останавливайся у первой попавшейся таверны!» И действительно, мы с ней обходили всех окрестных торговцев, чтобы узнать, у кого товар лучше. Хабалда совала нос в каждую корзину с дынями, глядела, нюхала, потом двумя пальцами нажимала на кожуру – проверяла, созрела ли, а то вдруг зелёная? Может, и с детьми так можно: пощупаешь – и поймёшь, хорошие мы внутри или плохие.

Синьора в платье с красными цветами и её муж тем временем всё кружат по залу вместе с девушкой, не выпускающей из рук чёрную книжечку, словно кого-то ищут. Я старательно держу спину прямо, но на этот раз ни слова не говорю, даже не дышу. Только приглядываюсь: нет, на маму не похожа. Это мне почудилось, потому что я скучаю по её улыбке. А те двое к выходу направляются – наверное, всё-таки передумали. Или просто достаточно зрелой дыни не нашли. Но нет, девушка с чёрной книжечкой зовёт их в дальний угол, где сидит щербатый: я и не заметил, что он тоже ещё здесь – думал, я один остался. Девушка подходит ближе, чтобы прочесть номер у него на рукаве, а он, смотрю, даже глаз не поднимает – знай себе чистит ногти, снова ставшие такими же чёрными, какими были, пока мы душ не приняли. Муж темноволосой синьоры с ним говорит, а тот не отвечает, только лениво кивает, вверх-вниз, вверх-вниз, будто одолжение делает. Потом встаёт и, прежде чем направиться за ними к выходу, в мою сторону оборачивается, рожу корчит, словно говорит: меня всё равно взяли, хотя я даже имени своего не сказал, а вот тебя – нет.

Да уж, выгодная сделка! Была бы здесь Хабалда, уж она бы им показала дыню получше… Но в одном щербатый действительно прав: я единственный, кого не забрал никто.

В другом конце зала Маддалена разговаривает о чём-то с синьорой в серой юбке, белой блузке и пальто нараспашку – должно быть, той, что увозит обратно детей, от которых все отказались: вон и значок с коммунистическим флагом на груди, и лицо строгое. Волосы у неё светлые – не такие, как у Хабалды, а более нежного, золотистого оттенка. Маддалена всё время трогает её за плечо и что-то шепчет. Синьора слушает, но не двигается и не оборачивается, даже когда Маддалена указывает на меня. Потом несколько раз кивает, словно говоря «да-да, хорошо, я этим займусь», и подходит ближе. Я встаю, одёргиваю куртку.

– Меня зовут Дерна, – говорит синьора.

– Америго Сперанца, – отвечаю я и протягиваю ладонь, как Томмазино тому седому усачу. Она пожимает, но как-то вяло. И неразговорчива – видно, хочет только поскорее меня домой отправить.

Маддалена на прощание целует меня в лоб:

– До свидания, Амери. Ты в хороших руках.

– Пойдём, сынок, не то опоздаем: время к ночи, – говорит синьора и тянет за собой. Мы спешим, она и я: как два вора, которые торопятся сбежать, пока их не накрыла полиция. Идём вместе, рядом, с одинаковой скоростью – ни быстро, ни медленно, – и вскоре выходим с вокзала на большую площадь, мощённую красным кирпичом и усаженную деревьями.

– Где это мы? – растерянно спрашиваю я.

– Болонья. Красивый город, но сейчас нам домой надо.

– А вы, синьора, значит, прямо домой меня и отвезёте?

– Точно, сынок.

– Но не на поезде?

– Давай-ка начнём с автобуса.

– Давайте, – киваю я.

Дойдя до автостанции, я уже весь дрожу.

– Замёрз? – спрашивает она. Я чувствую, как по телу бегут мурашки, но не понимаю, от холода это или от страха. Синьора расстёгивает пальто, распахивает его пошире и укрывает меня полой. – Боже правый, по такому морозу и такой сырости ребёнка без верхней одежды отправить…

Я ничего ей не говорю: ни о новых пальто, выброшенных из окон, ни о матерях, укутавших в них других детей. Думаю только о том, как поморщится моя мама Антониетта, увидев, что меня вернули назад, словно бракованный товар на рынке. Потом сую руку в карман куртки и только теперь понимаю, что там до сих пор лежит яблоко, которое она мне дала, когда поезд тронулся. Вынимаю, но есть не могу – живот по-прежнему тянет.

– Взрослый и детский, – говорит синьора кондуктору, когда подъезжает автобус. Мы входим, садимся рядом. Новые ботинки меня совсем измучили: кажется, я ношу их уже целый год, а не один день. Автобус трогается, становится темно, и глаза сами собой закрываются от усталости. Но прежде чем заснуть, я тихонько снимаю ботинки и ногой задвигаю под сиденье. На кой они мне? Как ходил босиком до отъезда, так босиком и вернусь.

Часть вторая

13

Когда я открываю глаза, вокруг темно. Вытягиваю ногу, чтобы коснуться маминого колена, ищу тонкий лучик света, всегда вползающий утром сквозь полуприкрытые ставни, но так ничего и не нахожу: сижу себе на пустой кровати, а в окружающей черноте – ни проблеска. Потом спускаю пятки на ледяной пол и, раскинув руки в стороны, пытаюсь нащупать дверь, но бьюсь коленом об косяк и сажусь на пороге растирать, чтобы не так болело.

– Мама! – зову я. – Мама!

Никто не отвечает. Тишина гробовая – такой в нашем переулке отродясь не бывало.

– Мама… – повторяю я, но уже тише. Тьма окутывает меня со всех сторон, и я даже не понимаю, успел ли проснуться или всё это мне снится. Сердце колотится как заведённое: где я? Ничего не помню… Нет, не так: сперва мы с той блондинкой, что должна была отправить меня домой, сели в автобус, а дальше я, видимо, уснул и теперь вот проснулся в этой совершенно незнакомой кровати.

Слышны приближающиеся шаги. Дверь наконец приоткрывается, впустив немного света. Но это не моя мама Антониетта, а та синьора.

– Кошмар приснился? – без своей серой юбки и белой блузки она не кажется такой уж коммунисткой.

– Не знаю… Не помню…

– Попить принести? Я схожу на кухню…

Я не отвечаю. Тогда она, скрестив руки, потирает озябшие плечи и выходит.

– Синьора, – кричу я вслед, – это меня в Россию привезли?

Она всплёскивает руками, голос вмиг становится сердитым.

– Бедное дитя! Надо же, в Россию! Да что же вам такого наплели? От этих страшилок не то что кошмары мерещиться будут – всю ночь глаз не сомкнёшь! – Кажется, я её разозлил, хотя выражения лица в темноте не разглядеть. Синьора возвращается, касается прохладной рукой моей щеки: – Ни в какой ты не в России, а в Модене, среди людей, которые желают тебе только добра. Ты обрёл дом, теперь просто доверься мне…

И вовсе это не мой дом. А мама строго-настрого наказала никогда никому не доверяться, думаю я. Но помалкиваю.

– Пойду налью воды, – кивает она.

– Синьора… – бормочу я, когда её фигура уже почти скрывается в темноте.

– Сынок, я же просила звать меня Дерной…

– Не уходите, мне страшно…

– Оставь дверь приоткрытой, чуть посветлее будет, – и она исчезает.

Я снова один, а в комнате такая темень, что хоть распахивай глаза, хоть зажмуривай – разницы никакой. Через некоторое время синьора возвращается со стаканом. Вода ледяная, и я пью медленно, крохотными глотками.

– Пей спокойно, сынок, колодцы мы не отравили. Или такого тебе ещё не рассказывали? – сердито ворчит она.

– Нет-нет, бога ради, я и не думал… – тараторю я, чтобы её не злить. – Вы уж простите, это всё мама виновата. Вечно твердит: пей потихоньку, не то в обморок грохнешься!

Синьора, кажется, расстраивается: наверное, думает, что произвела на меня не лучшее впечатление.

– Это ты прости, сынок, – смягчается она. – Не повезло тебе со мной, не умею я с детьми ладить: своих-то у меня нет. Вот моя кузина Роза – молодчина, у неё трое.

– Пустяки, синьора, не переживайте так. Моя мама двоих родила, но в том, чтобы с детьми поладить, всё равно не особенно сильна…

– А, так у тебя братишка есть?

– Никак нет, один я.

Синьора некоторое время молчит – наверное, всё ещё расстраивается из-за слухов об отравленной воде.

– Завтра с утра познакомлю тебя с Розиными ребятишками. Дети должны общаться с детьми, а не с «синьорами», как ты говоришь. – Я краснею, потому что так и не решился назвать её по имени. – Они тебе понравятся, вы с ними примерно ровесники. Кстати, сколько тебе лет? Я ведь даже не спросила… Прости, хорошенький приём я тебе оказываю…

Синьора просит у меня прощения! Хотя именно мне стоило повиниться – за то, что явился сюда, в её дом, сплю в её кровати, разбудил посреди ночи…

– В будущем месяце восемь стукнет, – отвечаю. – И вообще-то я темноты не боюсь: меня даже однажды закрыли в крипте с живыми скелетами!

– Выходит, ты храбрый парнишка? Повезло тебе, ничего не боишься…

– На самом деле есть одна штука…

– Что тебя в Россию отправят?

– Вот уж нет! Я в эти россказни про Россию никогда и не верил.

– Только, знаешь, я и правда бывала в России – вместе с товарищами по партии.

– А вот я пока ни с какими товарищами никуда не ездил. Потому и боюсь.

– Оно и понятно: тебе здесь всё в диковинку…

– Да нет, синьора… Просто дело в том, что я в одиночку спать не привык. У нас в доме только одна кровать была: для меня, значит, для мамы и для кофе, что Долдон приносил, пока его в полицию не забрали, – только не говорите никому, не то слух и до мамы дойдёт, а это секрет.

Она садится рядом со мной. Запах у неё другой, не такой, как у мамы. Слаще.

– Тогда я тоже открою тебе один секрет. Когда мэр спросил, не возьму ли я ребёнка, я отказалась. Испугалась.

– Вы что, детей боитесь?

– Нет, не детей, а того, что не смогу с ними поладить. Я разбираюсь в политике, разбираюсь в работе, даже в латыни немного разбираюсь. Но в детях – нет, – вздыхает она, глядя в одну точку, как всегда делает мама, когда разговаривает сама с собой. – К тому же с возрастом я стала немного грубовата.

– И всё-таки вы меня взяли.

– Я и на вокзал-то приехала помочь и удостовериться, что всё в порядке. А потом товарищ Крискуоло доложила, что возникли проблемы с семьёй, куда тебя определили. Там женщина ждала ребёнка, и у неё случились преждевременные роды, так что прийти за тобой никто не смог.

– Вот, значит, почему я один остался!

– …Но увидев тебя на лавке, такого одинокого, с этим рыжим ёжиком и веснушками на мордочке, я решила забрать тебя к себе. Уж и не знаю, права ли была. Может, ты предпочёл бы настоящую, большую семью?

– Не знаю… Я ведь до сих пор только с мамой жил…

Синьора гладит меня по руке: пальцы холодные, чуть шершавые. Она почти не улыбается, хотя и решила забрать меня.

– А я думал, что последним остался, потому что никому не понравился…

– Что ты, сынок, всё было расписано с самого начала. Мы столько недель трудились, чтобы каждому ребёнку дом найти!

– Выходит, они не на свой вкус выбирали?

– Конечно нет! Это ведь не овощной рынок!

Я снова краснею, потому что именно о рынке и подумал.

– А теперь давай-ка спать, мне завтра на работу. Я полежу здесь немного? Вот так, удобно? – и синьора ложится. Я не знаю, удобно ли ей, но место на подушке оставляю. Её волосы касаются моего лица; они мягкие, как вата. – Спеть тебе колыбельную?

От колыбельных мне всегда грустно, но я помалкиваю, чтобы снова её не рассердить, а только киваю, закрываю глаза, прижимаюсь ногой к её ноге и надеюсь, что она не станет петь про капризного малыша и страшного чёрного человека, который держит его у себя целый год. Потому что если станет, то я наверняка расплачусь, и тогда завтра меня посадят в обратный поезд и отправят домой. Синьора ненадолго задумывается, потом начинает песню, которую я слышал, когда поезд прибыл на станцию, – там ещё через каждые две строчки повторяют: «Белла, чао, чао, чао!»

Когда она заканчивает, я, помолчав немного, спрашиваю:

– Синьора, вас мои холодные пятки не беспокоят?

– Ни капельки, сынок, ни капельки.

А потом незаметно приходит сон.

14

– Амери, Америго! Проснись! Твой брат Луиджи возвращается! Поспеши, вставай скорей с кровати, это его место!

– А как же я? – бормочу я, не разлепляя глаз. – Меня-то куда?

– Ты? – переспрашивает моя мама Антониетта. – Ты теперь на Севере, с синьорой…

И я открываю глаза. Уже утро. Из окна, что возле кровати, видны бурые поля и скелеты побитых морозом деревьев с иссохшими листочками на макушке. Других домов поблизости нет, мимо никто не ходит, даже голосов не слышно.

Сама синьора на кухне – это в глубине коридора. Я разглядываю её со спины: готовит еду, радио слушает – я его раньше только в богатых домах видел, где хоть изредка удавалось тряпок выпросить. На столе меня уже дожидаются чашка молока, хлеб, банка ярко-красного варенья, масло и здоровенный кусок сыра – кто знает, достанется ли Томмазино хотя бы малая толика подобного изобилия? А ещё нож, вилка, ложка… И все чашки одного цвета с блюдцами.

На синьоре сегодня опять белая блузка с серой юбкой. Меня пока не видит. Я бы окликнул, но стесняюсь: уж очень она не похожа на ту, что была ночью. По радио тараторит какой-то синьор, слышу только отдельные слова: дети, гостеприимство, поезд, болезни, коммунистическая партия, Юг, нищета… Выходит, это он обо мне говорит. Синьора даже хлеб бросает резать – слушает. Потом резко выдыхает – совсем как Долдон, только без дымных колечек – и снова берётся за нож.

Через некоторое время оборачивается, лицо удивлённое:

– А, ты здесь?

– Да, только вошёл.

– Я тебя не слышала. Проголодался? Я тут кое-что приготовила, но не знаю, любишь ли ты…

– Я всё люблю, – отвечаю.

Завтракаем мы вместе, молча. Синьора, видимо, только по ночам разговорчива, а днём – нет. Но именно к такому я и привык: моя мама Антониетта тоже не любительница болтать, особенно по утрам.

Когда я доедаю, синьора говорит, что ей пора на работу, но она отведёт меня к кузине Розе, у которой, в отличие от неё самой, дети есть, а как закончит с делами, придёт меня забрать. Я говорю «ладно», но всем нутром чувствую, как возвращается тоска. Моя мама Антониетта отдала меня Маддалене, Маддалена – синьоре Дерне, Дерна, в свою очередь, ведёт к кузине Розе, и ещё неизвестно, кому сбагрит меня эта Роза. Всё как в колыбельной про чёрного человека.

Мы с синьорой возвращаемся в комнату, где я спал, но в окне больше нет ни неба, ни полей, ни деревьев. Я пытаюсь протереть стекло рукой, но без толку – это не стекло грязное, а воздух: снаружи завеса дыма, которая покрывает всё вокруг. Сажусь на край кровати.

– Хочешь, помогу тебе одеться? – спрашивает синьора. Одежды, в которой приехал, я больше не вижу, только яблоко, которое было у меня в кармане, то, что дала мне моя мама Антониетта, лежит на столе.

– Спасибо, я сам, – отвечаю.

Тогда синьора достаёт из гардероба тёмного дерева одежду: шерстяные свитера, брюки, рубашки. Они раньше принадлежали старшему сыну Розы, а теперь мои.

– Похоже, совсем новые, – удивляюсь я.

На столе также обнаруживаются стопка тетрадей и ручка: синьора говорит, мне придётся ходить в школу.

– Что, опять? Я ведь там уже был!

– Значит, снова сходишь и будешь ходить каждый день. Ты же ещё не всё знаешь!

– И правда: учёным ведь никто не рождается, – соглашаюсь я. И мы впервые смеёмся с ней вместе.

Гляжусь я в зеркало в этой новой одежде и вижу кого-то другого: похож, конечно, слегка, но всё же не я. Надев на меня пальто и шапку, синьора говорит «Подожди» и идёт в соседнюю комнату. Потом возвращается, присаживается рядом и цепляет к моему пальто красный значок с жёлтым полумесяцем и молотком, как у неё самой. И тот же символ я видел на коммунистических флагах в здании на виа Медина. Значит, теперь меня тоже сделали коммунистом. «Интересно, решил ли тот светловолосый юноша свой южный вопрос?» – вдруг вспоминается мне.

– Ну что, мы готовы? – спрашивает она, пересчитав кончиками пальцев мои веснушки.

– Да, синьора… То есть я хотел сказать… Дерна…

Она сияет, будто только что закрыла строчку в лото. И мы идём, взявшись за руки. Шаги у неё не такие торопливые, как у моей мамы Антониетты, так что меня она не обгоняет. Или, может, я сам иду быстрее, чтобы не потеряться в этом непрозрачном сером воздухе.

15

– Ну и надымили! Даже дороги не видно!

– Это же не дым, а туман! Ты что, боишься?

– Не-а. Мне нравится, что сперва всё вокруг прячется, а потом вдруг как выскочит!

– Вот и пришли. Здесь живёт моя кузина Роза. В хорошую погоду её дом и из твоего окна видно, а как туман ляжет, он исчезает, будто корова языком слизнула.

– Мне бы тоже хотелось научиться иногда исчезать. Только у нас на Юге тумана не бывает.

Дерна нажимает кнопку звонка под табличкой.

– А что здесь написано? – спрашиваю я.

– «Бенвенути».

– То есть «Добро пожаловать»? Это для нас написали?

Она усмехается:

– Нет, что ты, это фамилия моего зятя.

Дверь открывает темноволосый паренёк с почти прозрачными светлыми глазами и щёлкой между передними зубами. Он обнимает и целует Дерну, а за ней и меня.

– Значит, ты и есть тот мальчик, что на поезде приехал? Я вот ещё никогда не ездил. Тебе понравилось?

– Тесновато, – отвечаю я.

– Эй, это же моя куртка! Я её всю прошлую зиму носил! – по коридору к нам несётся другой мальчишка: темноглазый, с меня ростом.

– Моя, твоя… это что вообще такое? Ему она нужнее, – ворчит высокий худой синьор с рыжеватыми усами и небесно-голубыми глазами. – Роза, неужели мы вырастили сына фашистом?

– Да уж, нечего сказать, достойную встречу вы устроили несчастному ребёнку, который и так бог знает что пережил! – кивает жена и, не спуская с рук малыша, жестом приглашает меня пройти в гостиную. – Прости, мы ведь даже не представились: я – Роза, кузина Дерны, вот этот усатый остряк – мой муж Альчиде. И наши мальчики: Риво десять, Люцио скоро будет семь, а Нери ещё и года нет.

Запомнить эти имена с первого раза у меня не получается – приходится повторить по меньшей мере трижды. У нас-то детей обычно называют Джузеппе, Сальваторе, Миммо, Аннунциата или, там, Ленучча. Бывает, и прозвище прилипнет: Хабалда, Тюха, Долдон, Лунь, Пёсья Морда – тогда настоящего имени уже никто не помнит. Я, например, так с ходу и не отвечу, если меня спросить, как Долдона на самом деле зовут.

Здесь, на Севере, всё иначе. Альчиде говорит, мол, имена детям он сам придумал, ни в каких церковных календарях их не найдёшь – вроде как он вообще в святых не верит. В календари – да, в Бога – нет. И когда зовёт всех детей вместе, кричит: «Риво-Люцио-Нери!» – тут он смотрит на меня, будто чего-то ждёт: видимо, чтобы до меня дошло. А потом разражается таким хохотом, что усы дрожат. У нас в переулке ни у кого усов нет, кроме Тюхи, но она женщина, так что это не в счёт. Я тоже смеюсь, чтобы его порадовать. Точнее, делаю вид, потому что шутки не понимаю.

Дерна прощается и уходит на работу: говорит, заберёт меня позже. Муж Розы тоже собирается: его ждут в каком-то важном доме, где денег куры не клюют, а дети в музыкальной школе учатся. Он им должен пианино настроить.

– Я у себя дома тоже в музыкальную школу ходил!

– И на каком же инструменте играл? – топорщит усы Альчиде.

Я чувствую, что краснею – даже лицо горит.

– Что вы, дон Альчиде, какие ещё инструменты? Я туда ходил снаружи постоять, музыку послушать, пока подругу дожидался. Её Каролина зовут, она на скрипке играет. И говорит, у меня слух хороший.

– А ноты знаешь? – спрашивает он, приглаживая усы.

– Ага.

– Все семь?

– Ага, – отвечаю. И рассказываю, чему меня научила Каролина. Он, похоже, очень рад. Обещает, что когда-нибудь отвезёт меня в магазин, где эти пианино продают.

– И даже клавиши потрогать можно?

– Конечно, можно. Жаль, из моих детей никто страсти к музыке не проявил, – вздыхает он. – Хорошо, что он приехал, правда, Роза?

Люцио корчит мне рожи, как бы говоря: это мы ещё поглядим.

– А вырастет из тебя помощник, так и карманные деньги перепадут!

– Я вот уже год как получаю, – вмешивается Риво, демонстрируя щель между ослепительно белыми зубами. – В хлеву работаю, коровам воду ношу.

– Зато и пахнешь навозом, – поддразнивает его младший брат.

– У нас здесь все работают, каждый своим делом занят, – строго обрывает отец.

– Знаете, дон Альчиде, мы с моим другом Томмазино больше тряпичничали, но, думаю, я и с пианино справлюсь. Комар носу не подточит!

Он снова приглаживает свои рыжеватые усы и протягивает мне руку:

– Что ж, похоже, помощника я нашёл. Вот только… придётся тебе перестать звать меня «доном». Я ведь не приходской священник!

Люцио нахально хохочет.

– Это как хотите, – говорю. – И как же мне тогда вас звать?

– Можешь – папой, – серьёзно отвечает Альчиде. И Люцио больше не смеётся. Да и я тоже.

16

– Пока, увидимся вечером, – Риво провожает отца до двери, целует на прощание. Люцио, достав из кармана мраморные шарики, начинает гонять их по коридору. Я молча машу рукой: не могу заставить себя назвать Альчиде папой. Мне всё кажется, он пошутил. Был у нас в переулке один синьор, сухонький, набожный, в очках – вылитый Папа римский с картинки, так стоило нам с Томмазино его увидеть, мы тут же увязывались следом, вопя: «Благословите, ваше святейшество!» Но с чего бы мне называть Альчиде папой? Он ведь и сам говорит, что не священник.

Роза собирается в огород за овощами, Риво берёт ведро – пора поить коров. Говорит, помимо огорода они держат кое-какую живность: кур, правда, мало, зато несутся хорошо. А ещё он учится доить, но это дело непростое, особого обхождения требует. Риво вообще много знает и хочет всё сразу мне объяснить: и про воду, и про удобрения, и про молоко, что получают от коров, и про сыр, который из этого молока делают. Скотина у них не только своя – хлев сразу несколько семей держат и все по очереди там работают. Что выращивают – съедают, а то немногое, что остаётся, сносят на рынок. Я хочу рассказать, что тоже торговал на рынке – вместе с Томмазино, когда мы крыс продавали, – но Риво не слушает, знай себе тараторит без умолку, а сам тем временем натягивает куртку и высокие сапоги, как у пастухов. И меня спрашивает, мол, не хочу ли я с ним в поле, скотину посмотреть. А я молчу: ни да, ни нет. Только думаю: похоже, права была Тюха, это нас работать привезли.

– Риво, хватит забивать мальчику голову своей болтовнёй! Оставь его в покое хоть ненадолго, он ведь только приехал! Прости, Америго, у этого парня шило в одном месте…

– Что у него?

– Шило… Ну, в смысле, ни секунды спокойно высидеть не может, а рот и вовсе не закрывается…

– А, понял! Мама обычно говорит: «Наказание Господне»!

Риво заходится смехом, и я за ним. Один Люцио, даже не улыбнувшись, продолжает гонять свои шарики. Роза надевает рабочие ботинки, все заляпанные грязью, открывает дверь, но с порога оборачивается.

– Люцио, крикни меня, если малыш проснётся. – Потом, уже выйдя на крыльцо, оборачивается снова: – И поделись шариком с нашим новым другом, сможете вместе поиграть.

Едва мы остаёмся одни, Люцио прячет шарики в карман и куда-то уходит. Я пытаюсь его найти, но всё без толку: либо он спрятался, либо исчез, хотя тумана в доме вроде бы нет. Комнаты здесь большие, а с деревянных балок на кухне свисают салями и вяленые окорока – совсем как в бакалейной лавке на виа Фориа. В камине горит огонь, от него расходится тепло – наверное, поэтому Роза и оставила тут колыбель со спящим младенцем. Издалека доносится грохот катящегося по полу шарика – раз, другой, третий… Я начинаю загибать пальцы – как насчитаю десять раз по десять, непременно случится что-нибудь хорошее: например, другой брат, тот, что много болтает, вернётся и возьмёт меня посмотреть скотин у… Но время идёт, огонь в камине сперва затихает, потом совсем гаснет, и грохот катящихся шариков становится ещё более отчётливым.

Я выглядываю в окно: может, кто вернётся, – но там по-прежнему только туман. Пытаюсь позвать Люцио – тот либо не слышит, либо не хочет отвечать. Зато в углу кухни, наполовину скрытая буфетом, обнаруживается лестница. Вытаскиваю её, прислоняю к стене. Никогда ещё по таким не лазал. Тюха говорила, кто под ней пройдёт, тот беду найдёт. Ставлю сперва одну ногу – поглядеть, не рухнет ли, потом другую, и чем выше забираюсь, тем более взрослым и сильным себя чувствую. Даже забываю, что меня оставили одного. Влезаю на самый верх: хочу потолок потрогать. Изо всех сил вытянув руку, касаюсь кончиками пальцев балки – тёплой, шершавой. Висящая совсем рядом салями нежно поглаживает меня по лицу, её запах проникает в нос, заливает рот слюной. А дальше – та розовая ветчина с белыми пятнами, которую нам давали на вокзале! Да тут этого добра видимо-невидимо! Я потихоньку царапаю ногтем шкурку, пока не добираюсь до нежного мяса, потом сжимаю, чтобы полезло наружу, и тут же сую в рот. Снова нажав, выдавливаю мясо прямо в рот. Когда дырка становится слишком глубокой, делаю ещё одну, потом ещё…

– Вор! – слышу голос сзади. – Явился нашу еду украсть!

Я резко разворачиваюсь и, потеряв равновесие, кубарем лечу вниз. Лечу вроде недолго, но спина болит – ударился. Малыш в колыбели просыпается, начинает плакать. Люцио смотрит на меня, потом наверх, на дырки в мортаделле, потом снова на меня. И легонько пинает носком ботинка, будто какое-нибудь насекомое, чтобы понять, жив я ещё или уже нет. Я ему: «Эй!» – а он бежать. И Нери всё не унимается. Вот вернётся сейчас Роза, решит, я что-то с ним сделал, – ох и влетит мне тогда.

– Люцио! – зову я, пытаясь подняться. – Я ведь даже и ехать не хотел, меня мама послала! Даже дефективным прикидывался, а всё равно отправила…

Он не отвечает. Слышу, снова шарики покатились – совсем близко: должно быть, в соседней комнате.

– Я только попробовать хотел… Тебе жалко, что ли? У тебя и так всё есть: скотина в хлеву, салями вон на потолке, шерстяные свитера в шкафу, отец усатый, братья… Даже фотографиями весь дом увешан…

Нет ответа. Я наконец поднимаюсь. Спина болит, но не сильно. Подхожу к колыбели, начинаю покачивать: видел, как делала Хабалдина кума – у той тоже сын маленький. Нери потихоньку перестаёт плакать и снова засыпает. Шарики гремят совсем близко. Наконец один вкатывается в кухню – сперва шарик, за ним Люцио.

– А что это за лысый на портрете, твой крёстный?

– Это товарищ Ленин, – говорит он, не поднимая глаз.

– Друг твоего отца, да?

– Всех людей. Папа говорит, он нас коммунизму научил.

– Ну да, учёным никто не рождается, – киваю я. И мы снова молчим. Огонь погас, становится зябко, но Люцио подходит к камину, берёт самый большой кусок угля из кучи, бросает в середину, и через некоторое время пламя становится даже сильнее, чем раньше. У нас на Юге каминов нет, разве только жаровни, но это совсем другое: в жаровню-то угли не подбрасывают. Вот бы узнать, как зажигать огонь, когда он потухнет.

– У меня знакомая есть, Тюхой зовут, так у неё тоже портрет в доме, только не покойного жениха, царствие ему небесное, а короля с усиками. Она его даже с собой взяла, лишь бы не дать нам в поезд сесть… Может, и правильно…

Люцио молча разворачивается: снова хочет уйти.

– Я ведь здесь не навсегда! – кричу я. Он замирает. – Сказали, только зиму переждать! Так что в помощники дон Альчиде тебя возьмёт! А меня домой отвезут, и всё будет как прежде, милостью Божией! – и протягиваю руку: видел, взрослые всегда так делают, когда договариваются. Люцио её не пожимает, а только пинает в мою сторону шарик, убирает лестницу на место, за буфет, и уходит в другую комнату. Шарик остаётся на полу, и я не понимаю, нарочно Люцио его оставил или просто забыл. На всякий случай кладу его в карман штанов и сажусь глядеть, как мечется пламя в камине.

17

Поскольку никто так и не возвращается, я выхожу сам и направляюсь в сторону поля. Завидев меня, Риво бежит навстречу, хватает за руку. Я краснею, вспомнив о дырках в мортаделле, но следую за ним в хлев.

– Корова добрая, – поясняет Риво, – а вот от быка, если заартачится, лучше держись подальше…

Я гляжу на быка и сразу понимаю, что характер у него не сахар. Навроде моей мамы Антониетты: на первый взгляд добрая и ласковая, а как ногами топать начнёт – хоть святых выноси.

Таких больших зверюг я ещё не видел. Маленьких, впрочем, тоже – если не считать Чиччо-сыра. Я рассказываю о нём Риво: надо же дать понять, что животные мне не в новинку. Чиччо-сыр был толстым серым уличным котом, который вечно ошивался у Ха балдиных дверей: та ему никогда не отказывала ни в куске чёрствого хлеба, ни в плошке молока. А вот моя мама Антониетта, едва увидев, обозвала дармоедом и выгнала прочь. Потому что не особенно сильна в общении с котами. Но мы с Томмазино всё равно твёрдо решили, что станем Чиччо-сыру хорошими хозяевами и непременно выдрессируем. Это мы на Ретифило на одного старика с учёной обезьянкой насмотрелись. Старик велел ей садиться – она садилась, велел вставать – вставала, велел танцевать – обезьянка начинала пританцовывать. Люди им хлопали, монеты в шляпу бросали, и старик в тот день немало денег загрёб, особенно возле домов побогаче. А как представление закончилось, забрал свою обезьянку и ушёл. Он потом ещё пару раз на каких-то других улицах объявлялся, и мы с Томмазино всё ждали, что вернётся: во-первых, надеялись на живую обезьянку поглазеть, во-вторых, подсмотреть стариковы трюки. Но старик исчез, будто сквозь землю провалился, и больше мы его не видели – как и обезьянку. Вот и решили: выдрессируем Чиччо-сыра – вмиг разбогатеем. Только Чиччо-сыр о наших планах и слышать не желал, а делал только то, что ему в голову взбредёт. Права была моя мама Антониетта: не поддаются коты дрессировке. Зато у нас был собственный питомец. Мы его гладили, он тёрся о наши ноги, а завидев в конце переулка, всегда подходил, задрав хвост.

А потом исчез и Чиччо-сыр. Мы всё обыскали, каждый уголок, но так его и не нашли. Я для себя решил, что он к старику с обезьянкой ушёл и живёт теперь в богатстве и роскоши. Тюха, конечно, ворчала, что люди с голодухи даже кошек жрут, только я ей не поверил. Хотя, по правде сказать, Чиччо-сыр знатно отъелся на Хабалдиных хлебе с молоком – может, у кого и мелькнула мыслишка.

Впрочем, Риво не даёт мне дорассказать. Его послушать, так все кошки рано или поздно возвращаются. Уж такие они животные: бывает, надолго исчезают, но дорогу домой никогда не забудут.

– Я больше собак люблю, – говорит. – А ты?

– Кошек. Они ведь как я: в конце концов непременно домой вернутся.

Риво уже возле коровы:

– Не бойся, подойди, она добрая, – и прямо промеж рогов трогает. А она даже хвостом не ведёт. Видать, тоже дрессировке не поддаётся. Риво ко мне оборачивается: – Давай, погладь!

Я протягиваю руку, касаюсь кончиками пальцев. Шерсть у коровы не такая мягкая, как у Чиччо-сыра, и дух от неё животный, а принюхаться – так воняет сильнее, чем у Тюхи. Глажу снова, уже всей ладонью. А у неё глаза блестят и вид понурый, как у мамы в тот день, когда мы к коммунистам ходили и она мне потом жареную трубочку купила.

18

До чего же не хочется надевать халатик с бантом, как у девчонок! Кажется, сейчас со стыда сгорю. Но Дерна, похоже, довольна, вот я и молчу. Она меня будто к празднику готовит, а не к неизбежным подзатыльникам, запаху пота и бесконечным чёрточкам в тетради.

– Я ведь уже все цифры знаю, – пытаюсь возразить я. – Могу на пальцах десять раз по десять сосчитать!

– Нужно ещё буквы выучить, деление, географию…

– Буквы мне не нравятся. Вон, мама моя их вовсе разобрать не может – и ничего! Зачем они вообще нужны?

– Чтобы тебя не одурачили те, кто их знает. Пойдём… – она берёт меня за руку, и мы выходим. Тумана сегодня нет: видно, как из дома напротив выскакивают Риво и Люцио – тоже в торчащих из-под курток чёрных халатиках и с ранцами, как у меня. Риво, подбежав, первым делом сообщает новости: оказывается, корова стельная, скоро родится телёнок. А вот Люцио не торопится: пинает каждый камешек, имевший несчастье попасться ему на пути.

– Может, в этой новой школе для меня и места не будет?

– У меня в классе есть свободные парты, – бормочет Люцио, не поднимая глаз.

– Я вчера говорила с директором, – подтверждает Дерна. – Будешь учиться вместе с Люцио: ты, правда, на год постарше, но всё-таки немного отстал. Ну же, улыбнись: значит, даже в школе сможешь общаться с семьёй!

Тут Люцио пинает очередной камешек и бежит за ним, а Дерна с нами прощается: ей пора на профсоюзное собрание.

– Прошу тебя, сынок, веди себя прилично! – и она удаляется в противоположную сторону. Потом вдруг замирает как вкопанная и кричит мне: – Стой, Америго, подожди! Вот голова-то дурная: завтрак отдать забыла!

Мне сразу вспоминается мамино яблоко, по-прежнему лежащее на столе. А Дерна уже достаёт из сумки что-то завёрнутое в салфетку и пахнущее лимонным пирогом. Я кладу это в ранец и торопливо шагаю вслед за Риво.

– Надо телёнку имя выбрать, – говорит тот. – Вот ты бы как назвал?

Я думаю предложить Луиджи – в честь моего брата, который умер от бронхиальной астмы, – но не успеваю и рта открыть, как Люцио вопит:

– Я сам! Моя очередь имя выбирать! Договари вались, чтобы всем по одному, так что этот телёнок – мой!

Риво несётся за ним, отнимает камешек и пинает с такой силой, что тот скачет до самых ворот школы. Я пытаюсь их догнать, но запутываюсь в халатике и прихожу последним.

Учитель в этой школе – совсем молодой мужчина по имени синьор Феррари. Усов он не носит и чуточку картавит, когда объявляет, что я – один из тех детей, что приехали с Юга на поезде, и все должны оказать мне самый тёплый приём, чтобы я почувствовал себя как дома. А я думаю, что дома у нас обычно бывало холодно: пусть лучше встречают как у них дома.

Люцио садится за первую парту, рядом с кудрявым светловолосым пареньком, а единственное свободное место обнаруживается в глубине класса, среди тех, кто повыше. Я пристраиваюсь там и жду, пока закончатся уроки, но время тянется ужасно медленно. Синьор Феррари говорит: возьмите тетради в клетку – и все их берут; потом говорит: возьмите тетради в линейку – и все снова берут. Похоже, в этом классе необходимости в подзатыльниках нет: дети уже дрессированные, как обезьянка у старика с Ретифило. В какой-то момент звенит звонок. «Слава Мадонне, всё кончилось», – думаю я и, натянув куртку, направляюсь к двери. Остальные хохочут. Я ничего не понимаю, но возвращаюсь на своё место, а синьор Феррари объясняет: это звонок на перемену, сейчас можно позавтракать. Все вскакивают с мест, собираются кучками, болтают. А я вспоминаю про салфетку с лимонным пирогом и, усевшись за последнюю парту, начинаю есть – медленно-медленно, чтобы растянуть на подольше. В школе с подзатыльниками перемен не было, как и лимонного пирога, а звонок означал только одно: бить сегодня больше не будут.

Наконец синьор Феррари говорит, что перемена окончена, и все рассаживаются по местам.

– Что ж, давайте теперь повторим таблицу умножения на два. Бенвенути, к доске.

Люцио поднимается, берет кусок мела и начинает выписывать цифры. Потом застывает, уставившись на доску, и только рот беззвучно разевает.

– Садись, Бенвенути, – видно, что учитель сердится, но пока вроде обходится без подзатыльников. – Ну, кто скажет, сколько будет дважды семь?

Все молчат, даже не дышат. И только Люцио подаёт голос:

– Синьор учитель, а спросите Сперанцу!

– Сперанца новенький, – отвечает тот, – он только что приехал, давайте дадим ему время освоиться…

– Но он же должен почувствовать себя как дома, синьор! – смеётся кто-то.

Учитель нерешительно улыбается – похоже, подзатыльников от него не дождёшься.

– Сперанца, ты знаешь, сколько будет дважды семь?

Я вижу, что все на меня уставились, но слышу только эхо собственного голоса:

– Четырнадцать, синьор учитель.

Люцио смотрит на меня так же, как смотрел, когда застал с мортаделлой: будто я снова что-то украл. А вот синьор Феррари, похоже, удивлён, но доволен.

– Браво, Сперанца! Выходит, ты в Неаполе уже проходил таблицу умножения на два?

– Нет, синьор учитель, – говорю, – я в Неаполе только ботинки считал, а они всегда парами ходят.

Когда звенит последний звонок, а значит, пора собираться, учитель велит нам всем взяться за руки. Я один в круг не встаю. Поначалу никто этого не замечает, но потом подходит один из тех, кто сидел за первыми партами, берет меня за руку и выдыхает:

– Мняулианозвут.

Я киваю, но молчу, поскольку с таблицей умножения на два, как выяснилось, знаком неплохо, а вот в иностранных языках не особенно силён.

19

Мортаделла с дырами от моих пальцев куда-то исчезла, хотя салями по-прежнему висят на кухне. Правда, мне пока никто ничего не сказал. Будь здесь моя мама Антониетта, она бы меня уже выбивалкой по всему переулку гоняла! Но на Севере, похоже, наказания не в чести, и это гораздо хуже: никогда не знаешь, чем дело кончится. Сегодня, к примеру, мне приснилось, будто в дверь постучали. Открываю – там полиция: уводят меня, сажают в тюрьму, в одну камеру с Долдоном. А тот и говорит: «Меня – за кофе, тебя – за мортаделлу, никакой разницы, понимаешь?» Я, конечно, во сне ответил: «Нет! Я вовсе не такой, как ты!» – вот только, проснувшись, уже не был в этом так убеждён.

Возвращаясь из школы, я слышу голос дона Альчиде:

– Спать не должно! Спать не до-о-олжно![16]

Он частенько напевает известные арии из опер, но на этот раз я чувствую намёк на свои делишки, поэтому стараюсь прокрасться мимо, не попавшись ему на глаза. Да только он всё равно меня замечает:

– Ты куда это? Не хочешь сперва ничего рассказать?

Я с независимым видом сую руки в карманы и, обнаружив там шарик Люцио, начинаю катать его между пальцами. Но не отвечаю.

– А то я тут кое-что про тебя узнал… Просто думал, ты сам мне скажешь…

– Дон Альчиде, только пообещайте не сильно наказывать!

– Да с чего бы мне тебя наказывать, сынок?

– И полицию звать не станете?

– Полицию? Вроде бы за хорошие оценки ещё никого не арестовывали…

– А, так вы, верно, с синьором Феррари говорили? – вынув руки из карманов, выдыхаю я.

– Именно! И он мне сказал, что в числах ты уже довольно силён, теперь нужно ещё над буквами поработать.

– Мне числа тем нравятся, что никогда не кончаются…

– Должно быть, это потому, что у тебя страсть к музыке. А если хочешь научиться играть на музыкальном инструменте, нужно уметь считать.

С доном Альчиде никогда не поймёшь, смеётся он или серьёзно. Вот и сейчас: подходит к буфету, берет кусок мортаделлы, отрезает два ломтика.

– Значит, вы на меня не сердитесь?

– Разве что немножко. Ты ведь всё ещё зовёшь меня на «вы», а мог бы уже хоть разок папой назвать, – с этими словами он нарезает хлеб, кладёт между двумя ломтями мортаделлу и заворачивает получившиеся бутерброды в салфетки. – Один тебе, один мне. Ну, пошли?

В мастерской пахнет деревом и клеем. Здесь много разных музыкальных инструментов – одни целые, другие разобранные на части: ждут, пока их вместе сложат.

– И что мне делать? – спрашиваю.

– Садись и смотри, – отвечает дон Альчиде и приступает к работе: режет, пилит, приколачивает. А в перерывах всё мне объясняет. Я его слушаю, наблюдаю, и время просто летит – не то что в школе. За работой Альчиде больше помалкивает: говорит, дело требует сосредоточенности. Время от времени дёргает струны, зажимает клапаны и показывает мне разницу между звуками.

– Слышишь? – спрашивает.

Потом достаёт из жилетного кармана гнутую стальную трубочку, легонько ударяет ею по корпусу пианино и прижимает к крышке: звук такой, будто корабль гудит, когда от причала отходит, только далеко-далеко.

– Легкотня! На этой штуке и я сыграю!

– Она называется камертон и издаёт только одну ноту. Зато по ней можно любой инструмент настроить. Вот, сам попробуй.

Я прижимаю камертон к деке и тут же чувствую дрожь: от кончиков пальцев она проникает в руку и уже по ней поднимается до самого затылка, будто я снова выкрутил лампочку из ночника на маминой тумбочке и меня ударило током. «Так тебе и надо, – сказала тогда мама, – а если разобьёшь, ещё наподдам». Но только эта дрожь приятная, радостная.

Приходит время перекусить, а я и проголодаться не успел. Альчиде наливает себе стакан красного вина, мы садимся за стол друг напротив друга и едим, как двое взрослых. Он говорит, мол, отец его ремеслу не учил, всё сам. Отец фермером был, и он тоже землю любит, но музыку любит больше и слух у него хороший. А я вот про отца ничего не знаю, но думаю, что хочу заниматься музыкой – как подрасту, конечно.

Инструменты в мастерскую привозят не только из Модены, но и из соседних городов. Привозят и оставляют, а Альчиде сидит себе за верстаком и чинит потихоньку. Хорошо у него в мастерской. Мне даже начинает казаться, будто я тоже сломанный инструмент и он меня починит, а потом вернёт туда, откуда привезли.

– Смотри, – говорит Альчиде, – вот гитара, вот тромбон, вот флейта, вот труба, вот кларнет. На чём хочешь попробовать?

– А скрипка есть? – уточняю я, поскольку Каролина, моя подруга из музыкальной школы, именно на ней и играла.

– Скрипка – это тебе пока сложновато. Давай-ка, – он сажает меня на стул перед пианино и показывает, как нажимать на клавиши, чтобы вышли семь уже известных мне нот. Я пробую снова и снова, потом начинаю добавлять другие ноты, совсем как цифры, и звуков становится бесконечное множество. Я даже успеваю представить себя дирижёром, навроде того, которого видел в театре, куда мы с Каролиной пару раз пробирались во время репетиции.

Дон Альчиде хлопает, я встаю, раскланиваюсь, и тут входит дама в мехах.

– Здравствуйте, синьора Ринальди.

– Добрый день, синьор Бенвенути. Смотрю, сегодня вам сынок помогает? Похож на вас.

Мы с Альчиде смущённо переглядываемся: а ведь и правда, оба рыжие.

– Не зря я велел звать меня папой! Вот и синьора Ринальди подтвердит. – Он уходит куда-то в глубину склада и уже оттуда добавляет: – Нет, синьора, это не мой сын, просто погостит здесь немного. Но для нас с Розой он такой же родной, как и остальные мальчишки.

Я остаюсь наедине с синьорой Ринальди.

– У Розы ведь родственники где-то в Сассуоло, если не ошибаюсь? Ты оттуда приехал?

– Нет, синьора, меня на поезде привезли. На детском поезде.

Альчиде, вернувшись, кладёт на верстак скрипку, и я сразу вспоминаю о Каролине, о её мозолистых, изрезанных струнами кончиках пальцев.

– Я тут всю фурнитуру заменил, – тем временем объясняет Альчиде синьоре Ринальди.

Синьора надевает очки и начинает вертеть скрипку в руках: то с одной стороны заглянет, то с другой, то струны пощиплет – проверяет, хорошо ли сделана работа, нет ли где брака. Наконец, убедившись, что всё в порядке, благодарит Альчиде и, сдвинув очки на кончик носа, переводит взгляд на меня – тоже изучает, как инструмент: вдруг я бракованный?

– Бедные малютки… Привезти их сюда… Сколько часов в вагоне, сплошные неудобства… А потом, когда эти чудесные каникулы закончатся, им придётся вернуться к тому же нищенскому существованию… Разве не лучше было бы дать их семьям денег, а не тащить сюда детей? – и она, печально улыбнувшись, даёт мне монетку.

Альчиде встаёт сзади, кладёт руки мне на плечи. Сжимает крепко, но молчит.

– Впрочем, – продолжает синьора Ринальди, – это всё-таки лучше, чем ничего. Хотя бы ремеслу выучишься. Ты чем хочешь заняться, когда вырастешь? Тоже станешь музыкальные инструменты чинить?

Рука Альчиде давит мне на плечо, словно вжимая в пол, и я вдруг осознаю, что этой руке, такой лёгкой в работе с инструментами, вполне хватает тяжести, чтобы удержать меня на месте и не дать сбежать. Синьора тем временем берёт скрипку и уже собирается уходить.

– Нет, – отвечаю я наконец. – Не хочу я чинить инструменты, когда вырасту.

Пальцы Альчиде, как каменные, по-прежнему сжимают мои плечи, а сам он, присев рядом, мне в лицо всматривается, будто впервые видит.

– Ах, вот как? – удивляется синьора. – И чем же ты тогда хочешь заниматься?

– Играть на них хочу. Чтобы люди деньги платили за то, чтобы меня послушать.

Я возвращаю ей монетку, и синьора, не произнеся больше ни слова, уходит. А я наконец снова чувствую себя Нобелем, как в нашем переулке.

20

Роза испекла пирог с лимонным кремом, раскатала тесто на домашнюю пиццу с салями и сыром. Сказала, для Риво и Люцио то же самое готовит, когда они именинники.

– А у тебя обычно что бывает на день рождения?

В прошлом году, к примеру, была лихорадка. Даже доктора вызывали. Ещё и Хабалда пришла. Моя мама Антониетта сидела бледная-бледная, но не плакала – моя мама Антониетта вообще никогда не плачет, – только на фотокарточку моего старшего брата Луиджи над комодом смотрела и тут же глаза отводила. А доктор глядел так, будто обнаружил, что припрятанную на завтра последнюю порцию дженовезе уже кто-то съел. «Лекарство, – сказал, – купить нужно». Но мама дождалась, пока он уйдёт, и только потом, сунув руку в вырез платья, где держала чудотворный образок Святого Антония – с бесами воина, достала платок со сложенными пополам купюрами.

– Что говорить, в прошлом году был подарок так подарок.

Роза улыбается:

– А на этот день рождения, который ты с нами встретишь, чего бы хотел?

– Да что угодно, лишь бы не как в тот раз.

Роза накрывает пиццу ещё одним слоем теста, смазывает маслом. По радио звучит какой-то весёлый мотив, и она порхает по кухне, словно танцовщица, которую я как-то видел на американской вечеринке.

– Поставим в духовку, когда Дерна придёт, чтобы была горячей. А пока помоги мне накрыть на стол, побудешь сегодня моим кавалером.

Она берёт меня за руку, и мы кружимся в танце прямо посреди кухни. Нери, глядя на нас с высокого стульчика, хлопает в ладоши, но всё время не в такт. Потом Роза делает пируэт, и я спотыкаюсь об её ногу. Ей смешно, а вот я краснею.

– В юности мы с Альчиде часто ходили на танцы, это сейчас я только на кухне танцую…

– А вот мы с мамой никогда не танцевали. Даже на кухне.

Дерна, вернувшись с работы, говорит, что у неё для меня сюрприз. Я спрашиваю, какой именно, но она отмахивается: «Всему своё время». Тем временем Роза, подхватив пиццу, выходит во двор, и я бегу за ней, помогать: я ведь сегодня её кавалер. Печь обнаруживается сразу за хлевом, приходится даже голову запрокинуть, настолько она огромная. Только вот я ещё ни разу не видел, чтобы заслонка была открыта. И тотчас же вспоминается фотография, которую Тюха мамам показывала, чтобы убедить их никуда нас не отпускать. Ноги вдруг становятся ватными, и я опрометью бросаюсь в хлев. Роза бежит за мной и находит свернувшимся в комочек возле коровы, что должна вот-вот разродиться: у меня не хватает духу даже просто поднять глаза.

– Что с тобой? Переволновался из-за праздника?

Я отворачиваюсь, молча гляжу в землю.

– Что случилось? Не бойся, скажи мне! В школе обидели?

Корова дышит мне в затылок тёплым, но говорить я не в силах.

– Снова тебя задирали?

Это случилось в один из первых школьных дней. Бенито Ванделли, мальчишка с последней парты, обозвал меня грязным неаполитанцем, а когда я подошёл ближе, зажал нос, будто тухлой рыбой завоняло. Но Улиано, тот, что сидел в первом ряду, а теперь сидит рядом со мной, сказал, чтобы я не обращал внимания: мол, в начале года Бенито самого задразнили, вот он и стал злым.

А вечером, в мастерской, пока мы полировали пианино, которое должны были скоро отправить, Альчиде сказал мне, что злых детей нет, есть только предвзятость: вроде как судить о вещах, не до конца разобравшись, просто потому что кто-то втемяшил тебе в голову свои мысли и теперь их уже ничем не вышибешь. И предвзятость эта – разновидность невежества, так что всем, а не только моим одноклассникам, стоит последить за собой, чтобы ни о чём не судить предвзято.

На следующий день, когда Бенито снова обозвал меня грязным неаполитанцем, Улиано подскочил к нему и прошипел: «Заткнись, тебя вообще в честь фашиста назвали!» Бенито не ответил, просто ушёл к себе на последнюю парту. А я сидел и думал: разве он виноват, что ему дали не то имя? Выходит, хорошим людям тоже случается быть предвзятыми. Совсем как мне сейчас: увидел огромную Розину печь – и, забыв про всё хорошее ко мне отношение, тут же поверил Тюхиной болтовне о коммунистах, которые детей едят. Да ещё и побежал за стельной коровой прятаться, только ботинки в коровьем навозе испачкал. И как раз сегодня, в день моего рождения.

– Вы уж простите меня, Роза… – бормочу я, вылезая из своего убежища. – Это всё от волнения. По правде сказать, у меня никогда ни праздника не бывало, ни подарков, разве что старая шкатулка, которую мне мама Антониетта отдала. Я потому и счастливым-то быть не умею.

Роза обнимает меня, и её руки пахнут опарой. Я чувствую тепло коровьего дыхания за спиной и тепло Розы, прижимающей меня к груди. Волосы у неё тоже мягкие, как вата, только тёмные – в тон глазам. Не знаю, что в этот момент на меня находит, но я вдруг понимаю, что молчать больше не могу, и сознаюсь:

– Это я… я – тот вор, что мортаделлу крал…

Роза гладит меня по голове, касается пальцами уголков глаз, словно пытаясь утереть слёзы.

– В нашем доме воров нет.

И, взяв меня за руку, ведёт обратно в дом.

21

Громко распевая «Высоко поднимем все кубок веселья…»[17], в дом входит Альчиде в сопровождении Риво и Люцио, в руках – длинный свёрток из цветной бумаги, перевязанный бантом.

– С днём рождения, сынок! Будь счастлив! – провозглашает он, и все мне хлопают, кроме Люцио. А я будто остолбенел, с места двинуться не могу. Мне говорят: «Открывай! Открывай скорей!» – но не хочется рвать бумагу. Я ведь и без того знаю, чтó внутри: наверняка то деревянное ружьё, на которое я засматривался в витрине магазина игрушек.

Развязав ленту, не спеша разворачиваю обёртку – и остаюсь стоять с разинутым ртом: там скрипка! Настоящая скрипка!

– Это детская, половинка, я её специально для тебя сделал, своими руками, – улыбается Альчиде. – Каждый вечер над ней трудился, с того самого дня, как заходила синьора Ринальди.

– Но… я ведь даже играть не умею!

– Есть у меня один клиент, учитель музыки, Серафини его фамилия, он согласился дать тебе пару уроков. Ну, что на это скажешь? Учёным ведь никто не рождается, – и знай себе усмехается в усы.

Подскочивший Риво хватает смычок и давай елозить по струнам: шум стоит – страсть. Но Альчиде сейчас же отбирает, ворчит:

– Скрипка – не игрушка, Риво, с ней аккуратность нужна! – И мне: – Это твоя скрипка, Америго, вот и держи её при себе.

И правда, внутри футляра – на подкладке – пришита ленточка с моим именем: Америго Сперанца. Стою, глаза таращу: у меня ведь ещё ничего своего не было.

– А мне на день рождения велосипед подарили, – бормочет Люцио, отвернувшись к окну. – И я его тоже никому трогать не позволяю. Потому что он мой.

Я провожу кончиками пальцев по сияющей деке, цепляю натянутые струны, глажу шелковистые волосы смычка.

– Ты рад, сынок?

Рад? Так рад, что даже говорить не могу! Наконец с трудом выдавливаю:

– Да, папа, – и Альчиде, широко раскинув руки, обнимает меня. От него пахнет лосьоном после бритья и немного столярным клеем. И это первые отцовские объятия в моей жизни.

– А когда сядем пирог есть? – спрашивает Риво, дёргая Альчиде за рукав.

– Америго пироги не любит, только мортаделлу… – начинает было Люцио, тыча пальцем в потолок. Но, поймав сердитый взгляд Розы, осекается.

– Сначала ещё один сюрприз, – и Дерна достаёт из кармана светло-жёлтый конверт. – Это тебе от мамы.

– Значит, она меня не забыла! – С тех пор, как я приехал, мы уже столько раз ей писали, но она всё не давала о себе знать.

Дерна вскрывает конверт, усаживается в кресло, и в её голосе я слышу мамины нотки – будто снова в наш переулок вернулся. Только не знаю, нравится мне это или нет.

Мама сообщает, что уговорила Маддалену Крискуоло написать для неё это письмо и прочитать те мои, что успели дойти. Просит прощения, что не ответила сразу – очень занята была. В переулке всё по-прежнему. Зима нынче холодная – слава Богу, я в Северной Италии, где меня всегда согреют, оденут и накормят. Говорит, Хабалда просила передать привет и заверения, что шкатулка с моими сокровищами в целости и сохранности там, куда мы её спрятали. А Тюха обо мне не спрашивает, но видно, что вся эта история с поездом ей хуже горькой редьки, поскольку те матери, что отослали детей, рассказывают об их жизни только хорошее и из признательности сами мало-помалу становятся коммунистками. Ещё говорит, что Долдон благодаря каким-то своим связям вышел на свободу, но с ней больше не работает и лоток с тряпками с рынка убрал.

Мы с Дерной спрашивали, сможет ли она приехать на Рождество, но она ответила, что нет: мол, пока об этом и речи быть не может. Ничего, говорит, через пару месяцев я вернусь домой и снова стану путаться у неё под ногами. И ещё: мол, я родился восемь лет назад, как раз в эти дни, и она надеется, что письмо как раз ко дню рождения успеет. Холодный, пишет, тогда выдался денёк. Она, как боль почувствовала, сразу за повитухой послала, но пока та прибежала, я уже родился, будто дождаться не мог, чтобы себя миру явить. При мне она об этом никогда не упоминала. Даже странно, насколько в письме моя мама Антониетта разговорчивее, чем в жизни.

А в самом низу, после приветов от Маддалены, вкривь и вкось каракули – её, мамы Антониетты, имя. Говорит, Маддалена её учит, чтобы можно было вместо крестика ставить. Так и представляю, как она сидит за кухонным столом с пером в руке: пыхтит, потеет, время от времени Мадонну дель Арко поминает, – и радуюсь, что на этом листке есть что-то, что она своими руками, специально для меня сделала. Как вот Альчиде – скрипку.

Я спрашиваю Дерну, можно ли ответить прямо сейчас, не то забуду, что хочу сказать. Она, сходив за бумагой и ручкой, садится за стол и пишет, а я диктую, как синьор Феррари диктует нам в школе: что сегодня мой день рождения и что мамино письмо – мне самый лучший подарок (это не считая скрипки, но про скрипку я молчу, чтобы она не сердилась). Рассказываю, что Роза наготовила много всего вкусного, но титул королевы дженовезе всё равно принадлежит ей, моей маме Антониетте. Что здесь, в Северной Италии, уже успел со всеми перезнакомиться: и с коренщиком, которого, правда, зовут «зеленщик», и с рубщиком, которого зовут «мясник», и с коробейником, который для них «галантерейщик»; а таких привычных нам занятий, как водонос и требушатник, они и вовсе не знают. Как-то я спросил Дерну, где мне найти уши-да-рыла, которые мне страсть как нравятся, а она сперва не поняла, сказала: «Ну-ка, повтори». Я повторил: «Уши-да-рыла», – потом снова, но всё без толку: она даже решила, что это на латыни. Тогда я спросил, что такое латынь. «Древний язык», – объяснила она, а я ответил, что это вполне возможно, потому что «уши-да-рыла» – ремесло очень древнее, и состоит оно в том, чтобы варить свиные уши, копыта и пятачки. Тут она всё поняла, и мы пошли к рубщику, то есть к мяснику. К счастью, оказалось, что требуха здесь тоже есть, а копыта с пятачками порядочные люди не едят, собакам скармливают. Вот и всё письмо, мне остаётся только написать внизу своё имя – чуть кривовато, иначе смажу чернила, – а Дерна пишет своё.

Хотелось бы надеяться, что письмо успеет дойти до Рождества. В прошлом году мы встречали его вдвоём, только после полуночи выскочили с соседями в переулок друг друга поздравить. И Долдон явился, даже вместе с женой: та, зажав под мышкой новую сумочку, всё время на нас косилась, будто мама у неё что-то украла.

Здесь, на Севере, Рождество совсем другое: вертепов никто не устраивает, а ставят ёлку с разноцветными гирляндами и шариками, которые свисают с веток, как салями с потолочных балок на кухне. Говорят, святой Николай кладёт под ёлку подарки.

Правда, в моём доме этот синьор ещё ни разу не появлялся: наверное, просто ёлки не нашёл. Риво говорит, такого быть не может: мол, святой Николай ко всем детям приходит. Вроде бы у него белая борода и красный кафтан. Но я подозреваю, что Риво ошибся: раз красный кафтан, то, видать, дело одних детей коммунистов касается. Если нам кто что и приносил, то только Долдон, а бороды у него нет – ни белой, ни чёрной, ни какой ещё. И красного кафтана тоже. Волосы у Долдона тёмные, глаза голубые, да и святым я бы его ни за что не назвал, даже в рождественскую ночь.

Дерна складывает листок, кладёт в конверт, но я хочу ещё отправить подарок, чтобы моя мама Антониетта могла открыть его под ёлкой. У Хабалды прямо под дверью растёт лимон – наверное, для такого случая и он сойдёт. Дерна подсказывает: можно что-нибудь нарисовать и отправить рисунок вместе с письмом. Только я ещё никогда в жизни ничего не рисовал.

– Это легко, – улыбается она, – я тебе помогу.

Потом сажает к себе на колени, берет за руку и начинает водить карандашом. Мы рисуем контуры лиц, носы, глаза, потом волосы и одежду. Риво бежит за красками: говорит, так лучше смотреться будет, – и мы раскрашиваем всё розовым, жёлтым, синим… Мягкие волосы Дерны щекочут мне шею, а наши руки бегают туда-сюда по листу, и на бумаге возникают лица. В конце концов выходит моя мама Антониетта в своём лучшем платье – том, что в цветочек. Рождество она встречает в Хабалдином доме вместе с Маддаленой Крискуоло, и Долдон тоже там, только без жены. Ещё я нарисовал Чиччо-сыра, который, наверное, уже вернулся и ждёт меня, а с ним старикову учёную обезьянку, и Хабалдина комната стала похожа на пещеру в Вифлееме.

Так что рождественскую ночь моя мама Антониетта встретит в хорошей компании. По крайней мере, на рисунке.

22

Улиано не пришёл в школу: поднялась температура. Я спрашиваю учителя, не бронхиальная ли астма у него случайно, как у моего брата Луиджи, но тот говорит: нет, свинка. Ну и хорошо, думаю я, не то остался бы снова один. Люцио по-прежнему сидит за первой партой, а со мной сажают Бенито. Делить нам теперь нечего: он при виде меня больше не зажимает нос, а я иногда даю ему списать математику.

Пока не подошёл синьор Феррари, все болтают по двое, по трое, только мы с Бенито за партой, каждый своим делом занят. Но стоит учителю войти в класс, мы тут же встаём.

– Сперанца, Бенвенути, подойдите.

Мы с Люцио переглядываемся – впервые с того раза, как он застал меня с мортаделлой.

– Сперанца, там приехала одна девочка из твоего города, и директор хочет, чтобы мы организовали ей тёплый приём. Чтобы она почувствовала себя как дома.

Я кошусь на Бенито: хотелось бы верить, что приём новой девочке окажут не такой, как мне.

У дверей кабинета директора вместе с учительницей уже стоит Риво. Он шепчет мне, что заниматься новенькая будет у них в классе, она ведь ему ровесница, а в школе училась ещё до того, как сюда приехать. Наконец из-за двери слышно: «Входите!» – и мы послушно входим. Директор – высокий и лысый, совсем как мужчина на портрете у Альчиде и Розы дома. Как его фамилия, тихонько спрашиваю я у синьора Феррари: случайно не Ленин, как у того, кто научил нас коммунизму? Учитель поднимает на директора глаза, будто впервые увидел, и смеётся. Директор встаёт, обходит стол и знакомит нас с новой девочкой. Зовут её Россана, она дочь какого-то важного товарища и должна была остановиться в семье Манци. Но поскольку синьора Манци слегла с воспалением лёгких, до её выздоровления девочка будет находиться на попечении экономки местного приходского священника, синьорины Адинольфи.

Россана повыше меня, глаза у неё зелёные, косички чёрные, а лицо сердитое – наверное, потому что вместо нормальной семьи ей достались священник и синьорина Адинольфи.

– Это Америго, – говорит синьор Феррари, слегка подтолкнув меня в спину. – Он с нами уже больше месяца и устроился весьма неплохо. А это его новые братья.

Риво улыбается, демонстрируя щель между передними зубами. Люцио, услышав слово «братья», фыркает, но, разглядев девочку получше, краснеет. Она же вообще на нас не смотрит: ни «спасибо», ни «привет».

По дороге домой Люцио не убегает, как обычно, вперёд, а шагает рядом с братом, засыпая его вопросами о девочке с косичками.

– Учительница сказала, сегодня Россана придёт к тёте Дерне поужинать, – отвечает Риво. – Ещё будет мэр, он тоже хочет с ней встретиться. И с тобой, Америго.

– Так нечестно! А с нами? – возмущается Люцио.

– Но мы же здесь родились, а не приехали!

– И что? Раз мы здесь родились, он и знать нас не хочет?

Риво смущённо замолкает, но потом опять улыбается, так что видна щель между зубами:

– А может, мы тоже зайдём познакомиться с мэром.

– Ясное дело! – хитро подмигивает Люцио. – Нельзя же этого одного оставлять…

Приведя Россану, синьорина Адинольфи сразу уходит: ей ещё нужно успеть приготовить священнику ужин. Усевшись за кухонный стол, девочка молча разглядывает узор на полу. На ней красное платье с чёрными бархатными оборками – не то, что она надела с утра. Я бросаюсь в свою комнату и трижды щёлкаю туда-сюда выключателем. Свет в окне на другой стороне улицы тоже трижды гаснет и включается снова – это сигнал, которому научил меня Риво. Вернувшись на кухню, я обнаруживаю девочку в той же позе, неподвижную, словно статуя.

– Хочешь поиграть немного перед ужином? – спрашивает Дерна, но девочка не отвечает: наверное, боится, что ей отрежут язык, – совсем как Мариучча, пока не нашла себе новую маму-блондинку.

Раздаётся стук в дверь, Дерна идёт открывать, и мы остаёмся одни.

– Слушай, не верь Тюхе, она только болтать умеет, – говорю я и показываю язык. Но девочка не понимает: думает, я её дразню, и тоже показывает язык, да ещё кривляется.

– Проходи, Альфео, – слышен голос Дерны, – дети на кухне.

У мэра в руках два разноцветных свёртка: один для меня, другой для Россаны.

– Я пришёл поприветствовать вас от имени всего города, – говорит он, протягивая нам подарки.

Девочка не двигается: похоже, подарок её не интересует. Я беру свой свёрток, но не открываю: хочу дождаться Риво и Люцио, которые влетают буквально через минуту.

Мы с Риво тут же начинаем играть с паровозом, который принёс мэр Альфео, а Люцио садится рядом с Россаной и тоже замирает. Наверное, от неё заразился.

Когда на столе возникает блюдо с тортеллини, мы садимся есть – все, кроме девочки. А у мэра, оказывается, приятное лицо.

– Не знал, что ты ещё и готовишь, – говорит он Дерне.

– Эти тортеллини моя мама сделала, – хвастливо заявляет Люцио.

– Дерна тоже умеет готовить, – возражаю я, – и с профсоюзами управляться.

– А я вот ничего не умею, – с улыбкой говорит мэр. – За это меня мэром и назначили!

– Не верьте ему, ребята! – перебивает Дерна. – Альфео был отважным партизаном, его сажали в тюрьму, даже в ссылку отправляли!

– Что значит «в ссылку»? – переспрашиваю я.

– Это значит, что меня надолго отослали подальше от дома, от моего родного края, от всего, что мне дорого, и не давали вернуться.

– Понял теперь? В ссылку, как вот нас с тобой… – это голос Россаны, которого никто из нас до сих пор не слышал.

– Но вы ведь не в ссылке, – возражает мэр Альфео. – Вы среди друзей, которые хотят вам помочь. Даже больше, чем среди друзей, – среди товарищей, потому что дружба – это, в конце концов, личное дело двух людей, она в любой момент и закончиться может. А вот товарищи встают рядом, плечом к плечу, потому что верят в общее дело.

– Это мой отец – ваш товарищ, а я – нет! И ваша милостыня мне не нужна, я о ней не просила!

Дерна кладёт ложку. Лицо у неё такое, будто она за полночь вернулась с профсоюзного собрания, которое прошло не слишком гладко. Но мэр, махнув ей рукой, отвечает сам:

– Смотрю, тортеллини ты даже не пробовала. А ведь это всего лишь символ радушного приёма, никакая не милостыня, – и, снова улыбнувшись, спрашивает меня: – Верно?

Я киваю, но от слов Россаны всё в моей голове путается: мне кажется, что тортеллини Розы сегодня с привкусом милостыни, и я боюсь, что не смогу отделаться от этого ощущения.

– Радушный приём мне пусть оказывают родители в моём собственном доме, а не какие-то незнакомцы Бог знает где!

Россана говорит как взрослые, которым позволено высказать всё, что они думают. И теперь, услышав от неё эти слова, я, кажется, тоже в них верю. Дерна разрешает нам выйти из-за стола, и мы с Риво возвращаемся к паровозу, а мэр Альфео, пока она собирает тарелки, развязывает свёрток, который принёс Россане, – в нём оказывается перчаточная кукла в форме собаки с большими, слегка печальными глазами. Мэр суёт внутрь руку и начинает смешно тявкать. Собака прыгает, делает сальто, виляет хвостом, потом наконец приседает на колени к Россане. Та молча кладёт руку собаке на голову, и по её левой щеке медленно скатывается слеза. Люцио, который за это время не произнёс ни звука, достаёт из кармана носовой платок и вкладывает Россане в руку. Та судорожно сжимает кулак, и слеза исчезает.

23

Пару дней спустя, занимаясь сложением в столбик, я вижу через открытую дверь класса, как в кабинет директора-Ленина влетает учительница Риво и прямо с порога, едва не плача, кричит:

– Она отпросилась в уборную, но время шло, а её всё не было, и я велела соседке по парте сходить проверить, вдруг ей нехорошо… Верно, Джинетта?

Девочка, вбежавшая в кабинет следом за ней, мелко кивает, тряся светлыми кудряшками. Мутная слизь тянется у неё из носа, смешиваясь со слезами. Потом директор, учителя и уборщики пускаются на поиски: обходят все классы, заглядывают в канцелярию, в кладовку, в библиотеку, но тщетно – Россаны нигде нет.

– Неужели никто не заметил, как она вышла из школы?! – орёт раскрасневшийся директор-Ленин, бешено вращая налитыми кровью глазами – совсем как на портрете у Розы дома. Сторож отвечает, что, наверное, девочка подкараулила момент, когда он отлучится в туалет.

– Нужно известить родителей, – мрачно заявляет синьор Феррари.

Директор растерянно озирается по сторонам.

– Нет, – говорит он, понизив голос, – не будем пока предавать это огласке… под мою ответственность… Город у нас небольшой, куда ей здесь деваться? Пешком девочка далеко не уйдёт. Вот увидите, мы скоро её отыщем. Давайте подождём до вечера, а уж если не найдётся…

По дороге домой мы только и говорим о сбежавшей девочке и о том, что синьор Феррари велел нам не беспокоиться: взрослые сами разберутся.

– Ага, взрослые всегда сами разбираются, – жалуется Люцио, – а чего хотим мы, никакого значения не имеет. Ты ведь тоже не собирался сюда приезжать, тебя взрослые заставили.

По правде сказать, я не знаю, заставляла меня мама или нет, но не возражаю: иду себе молча и думаю о Россане, о выражении её лица, когда она пришла к нам домой, о застывшем понуром взгляде… Ри во собирается поить скотину, и я увязываюсь следом. Стельная корова грустит: во всяком случае, мне кажется, что вид у неё больной. Тоже вон понурая, а не убегает. Стоит где стояла.

– Дерна, – спрашиваю я перед тем, как пойти спать, – а холодно сейчас на улице?

Она сразу всё понимает: берёт меня за руки, крепко стискивает.

– Должно быть, её уже нашли. Альфео упрямый, он так просто не сдастся. Он ведь партизаном был, в горах скрывался, неужели упустит девчонку с косичками? – и, оставив, как обычно, стакан воды на тумбочке, выключает свет, а я закрываю глаза.

Но какой тут сон? И думать нечего! Передо мной проносятся смутные воспоминания: взгляд Россаны, понурый, как у грустной коровы; тряпичная собака; мэр-партизан; слова синьора Феррари; свисающие с потолка салями; путешествие в поезде вместе с другими детьми; автобус, где я уснул босиком… И в конце концов мне становится ясно, что Люцио прав: ничего-то взрослые в детях не понимают. Я подхожу к окну: а вдруг они ещё не спят? Трижды включаю-выключаю свет – ничего. Пробую ещё три раза, потом ещё и возвращаюсь в постель: наверное, всё-таки уснули. Но тут сквозь темноту приходит условный сигнал: раз, другой, третий! Я одеваюсь, натягиваю ботинки, тёплое пальто, шапку, достаю из буфета кусок пармезана побольше и, беззвучно выскользнув из дома, жду возле хлева. Там тихо, только изредка мычит стельная корова. Тянущий от земли холод пробирается мне в ботинки, и я уже готов вернуться в дом, чтобы хоть чуточку согреться, но в этот момент вижу приближающийся луч света. И Люцио с фонарём.

– Риво я будить не стал, – ворчит он, – не то он всё маме разболтает.

– Похоже, я понял, куда пошла Россана. Знаешь, где автостанция?

– Ага, идём, – отвечает Люцио. И мы идём – рядом, бок о бок, почти не переговариваясь. Улицы пустынны, но ему знакомы, так что он не боится. А вот меня чуть потрясывает. Я вынимаю из кармана руку, ощупью нахожу его ладонь, и Люцио слегка сжимает мои пальцы – трижды, как в нашем тайном сигнале.

До автостанции мы добираемся только через полчаса, если не больше. Последний автобус на Болонью вот-вот отойдёт: мотор уже тарахтит, а фары освещают кассу. Мы с Люцио бежим к нему, заглядываем внутрь: трое мужчин и женщина. Россаны нет. Я понимаю, что оказался неправ. Зря мы сюда пришли. Уже совсем поздно, и небо просто чернющее…

– Ну что, домой? – спрашивает Люцио. Но к ночи ещё подморозило, и мы заходим в зал ожидания погреться. Садимся на лавку – и наконец видим её: забилась в угол, в пол уставилась, а вид, как обычно, ужасно серьёзный. Я делаю Люцио знак молчать и медленно подхожу ближе. Увидев меня, она вскакивает, будто хочет убежать. Но потом замирает: похоже, не знает, куда деваться. Я достаю из кармана пальто кусок пармезана, протягиваю ей – хватает, проглатывает в два укуса. Ещё бы, с самого утра во рту ни крошки.

– Знаю, поначалу всё не так, – говорю я. – Не представляешь, как я тебя понимаю…

– Да что ты вообще можешь понять! – вскрикивает она своим низким, уже почти взрослым голосом. – Я не такая, как ты! Не такая, как любой из вас!

Мне вдруг становится обидно: это почему ещё? Люцио по-прежнему сидит на лавке, ждёт. А Россана растрепавшиеся косички дёргает, заплести пытается.

– В нашем доме ни в чём недостатка не было. Знаешь, где я живу? Скажу – обхохочешься! На одной из самых роскошных улиц города. Это отец меня уехать заставил: сказал, другим пример будет. А на самом деле просто пыль в глаза пустить хочет! Уж сколько мама его отговаривала, он ни в какую. А я чем виновата? Раз самая младшая, значит, можно? Так нечестно! Нечестно!

И давай рыдать: косичка расплелась, красная ленточка на земле валяется… Подходит, заметив нас, начальник автостанции:

– А где ваши родители, ребята?

– Далеко, – бормочет сквозь слёзы Россана. – Очень далеко.

Мы с Люцио объясняем, что случилось.

– Ясно. Сейчас же позвоню мэру Корассори.

Вскоре приходит и сам мэр – такой же спокойный, как позавчера за ужином, улыбающийся:

– Надо же, какой удачный вечер: трёх отважных ребятишек разом поймал! Ты вот, кстати, – говорит он Россане, – большую ошибку совершаешь. Нельзя так просто сбегать, даже не попробовав Розины тортеллини! А какие у неё салями…

Я краем глаза кошусь на Люцио, но на сей раз он колкостей не отпускает. А может, даже и не слушает: вон, нагнулся, Россанину упавшую ленточку подобрал и в карман сунул.

Когда мы стучимся в дверь дома Бенвенути, никто нас не встречает. И света внутри нет. Потом из хлева доносится протяжный стон. Мы мчимся туда и видим Розу с окровавленными руками. Россана с визгом выскакивает на улицу, я прячусь за мэром, и только Люцио сразу бросается к матери. Через пару минут раздаётся другой звук – тоненький, будто ребёнок хнычет. Роза жестом велит нам подойти; даже Россана возвращается поглядеть. Корова стоит взмокшая, будто смерть увидала, а новорождённый телёнок, ещё и веки не разлепив, уже на голод жалуется. Россана, дрожа, подходит ближе, но, увидев телёнка, успокаивается, гладит его по голове:

– Кушай, малыш! Мама здесь, совсем рядом!

Тот, почувствовав запах коровы, упирается в неё лбом и потихоньку начинает сосать. Из глубины хлева появляется Риво с охапкой сена в руках.

– Ну, раз вы по ночам без меня шатаетесь, то имя телёнку мне выбирать, – улыбается он.

– Нет, так не пойдёт! Сейчас моя очередь, я должен решать! – кричит Люцио.

– Это правда, – вмешивается Роза, – сейчас очередь Люцио. Только пусть сперва мне объяснит, где он шлялся в такой час, да ещё в компании мэра.

Люцио растерянно смотрит на телёнка, потом на меня, потом снова на телёнка.

– Всё, я решил: хочу назвать его Америго, – объявляет он и выходит из хлева.

Я столбенею: такое чувство, будто всё это мне только снится. Между тем телёнок, наевшись, забирается под маму и засыпает. Ноги у него тоненькие, словно прутики, шерсть коротенькая, а сам он такой тощий, что, когда дышит, можно ребра пересчитать. И зовут его, как меня.

Когда мы наконец собираемся на кухне, Роза начинает допытываться, с чего это мы ушли из дома одни, да ещё в такую темень.

– Отправились искать кое-что потерянное, – говорит мэр Альфео, поглядывая на Россану. – За такой героический поступок, Роза, их не ругать надо, а может, даже медаль вручить…

И я сразу представляю мамино лицо, когда она увидит, что я вернулся с медалью, как Маддалена Крискуоло.

А на следующий день директор-Ленин вызывает нас с Люцио и в самом деле вешает каждому на грудь по медали на трёхцветной ленте. Одноклассники обступают нас, расспрашивают, и мы по сто раз пересказываем, как всё было – немного приукрасив, конечно. На перемене заходит поздороваться Россана: её косички наконец-то заплетены и спускаются на нарядное светло-голубое платье. И ещё я впервые вижу, как она улыбается, когда говорит, что отец скоро за ней приедет и отвезёт домой. Люцио, достав из кармана штанов оброненную вчера вечером красную ленточку, протягивает ей.

– Пусть у тебя будет, – говорит Россана. – На память.

Люцио сжимает пальцы, и ленточка исчезает у него в кулаке.

Когда синьор Феррари велит рассаживаться, все хотят сесть со мной: место свободно, поскольку Бенито тоже подхватил свинку.

– Нет уж, я здесь сяду, – заявляет Люцио, – я его брат.

И устраивается со мной рядом.

24

С наступлением каникул мы потеряли Россану из виду. А в первый день нового года, когда пошли в большой зал муниципалитета послушать оркестр, мэр рассказал, что за пару дней до Рождества отец приехал её забрать. Россана была права: она вовсе не такая, как я. Нам на память осталась только открытка с поздравлениями, которую Люцио, правда, читать не стал. Уехала – и пусть, тем хуже для неё, думал я: пропустила организованный Дерной партизанский праздник Бефаны[18].

На главную площадь с высоченной колокольней, всю в огнях и гирляндах, стекаются бывшие партизанки, переодетые ведьмами: у них длинные крючковатые носы и дырявые башмаки. Риво и Люцио хохочут, а я – нет, поскольку и сам в таких ходил: ничего в этом хорошего нет, и смеяться тут не над чем. Каждый из нас, детей, что с Севера, что с Юга, получает по кульку конфет и по деревянной кукле-марионетке. Альчиде с Розой пьют вино, танцуют, Риво и Люцио играют с одноклассниками, а Нери, наевшись, спит в своей коляске, не обращая внимания на крики и музыку. Когда начинается эстафета, мы втроём попадаем в одну команду и в итоге выигрываем три апельсина и вымпел. Я ещё никогда в жизни ничего не выигрывал, даже в лотерею, которую устроила в прошлом году Тюха, потому что у мамы не было денег на билет.

Потом наступает время песен, и, когда нас выстраивают рядами, моим соседом оказывается темноволосый мальчик с зачёсанными назад набриолиненными локонами. Сперва мы даже друг друга не узнаём.

– Амери, ты? Выглядишь как кинозвезда!

– Хорош дразниться, Томмази! Сколько же салями ты съел? У тебя пузо, как у Тюхи!

На другом конце площади я замечаю синьора с усами, что его увёз: стоит с женой, крупной женщиной с сильными руками и пышной грудью, рядом двое детей постарше, очень похожих на отца – даже усики отрастили. Пока мы поём, тот машет Томмазино рукой, и мне кажется, что у них с моим другом теперь тоже есть что-то общее.

Люцио, стоящий двумя шеренгами дальше, время от времени с любопытством оборачивается: обычно это он знает каждого в лицо, а я – никого. Но на сей раз всё наоборот: я замечаю щербатого с чернявым шкетом, которые тоже изрядно отъелись за это время, и многих других, приехавших вместе со мной. Только теперь все они красивые, нарядные, и уже не скажешь, кто из детей с Юга, а кто с Севера. Поняв, что Мариучча тоже должна быть здесь, мы с Томмазино ищем тощую светловолосую девчонку, стриженную под мальчика, но её нигде нет. Потом, усевшись рядом на скамейке, с бутербродами и свежевыжатым апельсиновым соком, который наливает нам партизанка-Бефана, смотрим, как играют в догонялки. Подходит Люцио, и вскоре Томмазино уже взахлёб рассказывает ему историю о наших перекрашенных крысах. К счастью, в этот момент я вижу Мариуччу в сопровождении той самой пары, что забрала её в день приезда: отросшие волосы, завитые, как у синьор на киноафишах, обрамляют округлившееся лицо, а щеки – словно розы, в тон платью с плетённым из цветов пояском, и венок из тех же цветов на голове. Ну и красавицей она стала!

Мы с Томмазино молчим: не можем набраться смелости её окликнуть и в свою очередь быть узнанными. Но тут она сама бросается вперёд, крепко сжимает нас в объятиях. И хотя это всего лишь объятия Мариуччи, мне почему-то чуточку неловко, да и Томмазино, видно, тоже.

– Ну же! Как вы тут? Мам, пап, это мои друзья с Юга, – говорит она светловолосой синьоре с мужем, и я столбенею, вдруг осознав, что Мариучча не поедет с нами домой, потому что уже нашла себе семью.

А вот я очень хочу вернуться к своей маме Антониетте. Только сперва нужно закончить дела, что меня здесь ждут: соорудить вместе с Риво и Люцио шалаш за хлевом, наше тайное убежище, выдрессировать новорождённого телёнка, научиться играть на скрипке у маэстро Серафини… Сказать по правде, поначалу я решил было, что не особенно в этом силён: пальцы болели, а вместо музыки получался один только визг, будто две кошки ночью сцепились. Из окна мастерской Альчиде я с тоской глядел, как другие дети играют в снежки, пока учитель часами заставлял меня выводить одно и то же «до-о-о-о». Но как-то вечером, во время очередного занятия, скрипка наконец перестала визжать и мяукать. Я услышал музыку и ещё долго не мог поверить, что сотворил её своими руками.

И потом, прежде чем уехать, я должен помочь Дерне построить коммунизм, а то сама она очень устаёт: целыми днями пропадает на работе и возвращается забрать меня от Розы только поздно вечером. Тогда мы вместе идём домой, она ложится ненадолго со мной в постель и рассказывает, как прошёл день, или читает какую-нибудь историю из книги, где полно всяких зверей, добрых и злых: лиса, волк, лягушка, ворона… И через каждые две-три страницы – цветная картинка. А иногда ещё ткнёт пальцем в слово и говорит: «Теперь ты читай». Или, если уж совсем устала, поёт мне на ночь песню. А поскольку мы давно поняли, что колыбельных Дерна не знает, то она поёт другие песни – те, что знает. Например, про «нас знамя красное вперёд ведёт», где я в самом конце кричу: «Нас Дерна, Роза и сво-бо-да ждёт![19]»

Когда Дерна затеяла партизанский праздник Бефаны, мы все вечера просиживали за кухонным столом, и она спрашивала у меня совета: как украсить носки для подарков, какие устроить конкурсы, какие песни играть оркестру. Однако с последнего собрания Дерна пришла к Розе мрачная. Мы с Риво и Люцио играли с деревянным конструктором, который Альчиде для нас сделал. Обычно она немного задерживалась поболтать и выпить стакан вина, но в тот вечер даже пальто не сняла, а просто забрала меня и до самого дома молчала. Я думал, причина во мне: может, совет был неправильный, и теперь она злится? Но когда она сняла пальто, я увидел, что щека у неё красная, будто обожжённая или обмороженная. А как сели ужинать, она вдруг расплакалась. Раньше я не видел, чтобы она плакала, поэтому тоже разревелся – сидим, как два дурака, за кухонным столом и рыдаем над бульоном с лапшой. Объяснять она мне ничего не стала: мол, пустяки. И сразу пошла спать, без всяких песен и историй про зверей.

А на следующий день, в субботу, когда мы с Люцио играли в прятки, я случайно услышал, как Дерна рассказывает Розе, что вчера на собрании был один товарищ, большая шишка. К организации праздника он придраться не смог, поскольку Дерна с другими товарищами всё очень хорошо подготовили. Но потом этот человек, большая шишка, решил переговорить с ней наедине. Дерна попыталась объяснить ему, чтó делает для профсоюза и для избирательной кампании, а он дал понять, что лучше бы она занималась только детскими праздниками и помощью бедным (в этот момент я тихонько пробрался на кухню, чтобы лучше слышать, и спрятался между плитой и буфетом). Дерна сказала большой шишке, что среди её товарищей есть женщины, которые сражались в партизанских отрядах, стреляли из автомата и даже были награждены медалями (тут я сразу вспомнил медаль Маддалены Крискуоло и мост в районе Санита, который не взорвали только благодаря ей). А он спросил: «Что, тоже медаль хочешь?» – и Дерна ответила, что многим женщинам стоило бы вручить медаль уже за то, что они до сих пор в партии. Тогда он её ударил, со всей силы. Но она не заплакала – так она сказала Розе. Я в своём укрытии подумал, что, ударь он мою маму Антониетту, уж она бы не сдержалась и парой оплеух дело бы не кончилось. Но Дерна просто запела, как Маддалена на вокзале: «Пусть мы – всего лишь женщины, но страха мы не знаем…» А поскольку это одна из тех колыбельных, что она поёт мне перед сном, я выбрался из-за плиты и стал подпевать, но Дерна и Роза, увидев меня, в ужасе вскрикнули, дружно схватились за сердце и замолчали. И с тех пор я о той большой шишке не слышал.

А Бефаны-партизанки тем временем уже выстраивают нас в ряд и по очереди завязывают платком глаза: нужно длинной-длинной палкой сбить подвешенный к шесту глиняный горшок. Кто справится, получит спрятанные внутри сладости.

– Это называется пиньята, – объясняет Люцио. – Играл когда-нибудь?

– И да, и нет, – отвечает Томмазино.

– В каком смысле?

– Мешок много раз сбивал, а вот горшок – не пробовал.

Когда очередь доходит до меня, я обеими руками вцепляюсь в палку. Дерна завязывает мне глаза, и, пока я готовлюсь бить, вспоминаю день приезда: как сидел в огромном зале один-одинёшенек, пока она за мной не пришла. Тогда она показалась мне взрослой и сильной, а теперь будто съёжилась. Конечно, она много всего умеет и даже латынь немного знает, но как доходит до реальной жизни – тут она совсем беспомощна: хуже ребёнка. И кто её защитит, если не я?

Так что я представляю себе физиономию той большой шишки и что есть силы луплю по ней палкой. Горшок со звоном раскалывается, дети вопят от восторга, а я стою, задрав голову, под настоящим конфетным дождём.

25

Прошли рождественские праздники, за ними Крещение, а яблоко, которое дала мне мама в день отъезда, так и лежало на столе. Я хотел сохранить его на память, но оно с каждым днём всё больше сохло и темнело, пока не стало выглядеть совсем несъедобным.

– Роза, – спрашиваю я как-то раз, вернувшись из школы, – а мне уезжать не пора?

Роза бросает лущить фасоль и ненадолго задумывается.

– С чего такой вопрос? Разве тебе плохо здесь, с нами? Или ты по маме скучаешь?

– Нет… То есть да, немного… – бормочу я. – И боюсь, что скоро совсем её забуду.

Роза протягивает мне пару стручков:

– Знаешь, сколько в каждом из них фасолин? Для всех места хватит. Как и в твоём сердце, – потом раскрывает стручок, показывает мне. – Ну-ка, сосчитай!

Я пересчитываю фасолинки пальцем:

– Семь.

– Видишь? – смеётся она и щекочет мне нос пустым стручком. – Полный сбор: мы с Альчиде, Дерна, мальчики и твоя мама. Можешь обнять нас всех разом.

Мне нравится ей помогать: вскрывать плотную, влажную кожицу, по одному доставать белые шарики, поддевая их кончиком пальца… А ещё нравится звук, с которым они падают в фарфоровую супницу, и гора пустых стручков, сваленных на углу стола.

– Как поля пожелтеют, а пшеница выше твоей головы вырастет, тогда и уедешь, – отвернувшись к окну, говорит Роза.

Я тут же выглядываю на улицу, чтобы проверить, не пожелтели ли ещё поля, но пока всё по-прежнему: холод и серость до самого горизонта.

Через неделю появляется солнце, и Дерна, вернувшись с работы, сообщает:

– Завтра все вместе поедем на автобусе в Болонью.

Я смотрю в окно, но пшеницей там и не пахнет.

– Вы что, меня домой отсылаете? Так рано? Мы же шалаш не достроили…

– А это чтобы уши не затыкать, пока ты на скрипке пиликаешь! – дразнится Люцио.

Я уже собираюсь ответить, что это неправда: я многому научился и вообще очень способный, даже маэстро Серафини говорит, – но потом понимаю, что он мне соврал и на самом деле отпускать меня не хочет. Однако Дерна нас успокаивает: мол, времени ещё много, а в Болонью нужно съездить, потому что меня там ждёт сюрприз.

На следующий день мы, празднично одетые, выходим из автобуса и направляемся к зданию, откуда нас разбирали по новым семьям. У входа опять оркестр, накрытые столы, и я вцепляюсь в Дерну: боюсь, что меня у неё заберут, потому что выглядит всё так, будто мы снова в тот день вернулись.

Когда музыканты начинают играть, Дерна поднимается на дощатую сцену, и я остаюсь один. Мне хочется закричать, чтобы она спускалась и ни в коем случае не пела, потому что, хоть я в этом никогда и не признавался, она чуточку фальшивит. К счастью, ей просто нужно сделать объявление. Она говорит, что у нас важный гость: умная, непредвзятая женщина, которую пригласили, чтобы она лично проинспектировала состояние детей, прибывших на поезде, и которая проделала долгий утомительный путь, чтобы привезти нам всем послание от матерей своего города. Звучит барабанная дробь, и на сцену вплывает невысокая, но очень полная синьора с пучком на голове и трёхцветным бантом на груди.

Я не верю своим глазам, а заметив в толпе Томмазино – прямо в первом ряду, рядом с усачом-отцом, – протискиваюсь к нему и шепчу:

– Это Тюха! Она нас нашла! Бежим!

Но Томмазино не слышит, потому что Тюха берёт микрофон и начинает кричать, что очень рада приглашению и что поначалу у неё действительно были некоторые сомнения относительно поезда, но теперь, приехав сюда и увидев всех нас накормленными и хорошо одетыми, она, даже будучи, как и всегда, беззаветно преданной монархии, тоже чувствует себя в некотором роде коммунисткой. А потом улыбается своим беззубым ртом. Раздаются аплодисменты, и Тюха, чуть опустив голову, раскланивается, как певица на празднике Пьедигротта.

Тем временем к нам с Томмазино присоединяется Дерна.

– Как же она нас нашла? – спрашиваю я.

– Мы сами её позвали, чтобы каждый мог убедиться, что у вас по-прежнему есть руки и ноги и что ни в какую Россию никого из вас не отослали.

– Так значит, нас пока обратно не отправляют? – спрашиваю я на всякий случай. А Томмазино смеётся и, подтолкнув меня локтем, прикладывает палец к верхней губе.

– А молодец Тюха, что приехала! Здесь, на Севере, усы в моде!

Тюха тем временем кружит по залу: мэр то и дело предлагает ей попробовать блюда местной кухни, и она непрерывно ест, пьёт и говорит. Насколько я вижу, она к каждому ребёнку подходит: выясняет, из какого он района, кто его мама, кто отец, как он себя чувствует, ходит ли в школу и так далее. Почти все отвечают одно и то же: что в первые дни чуточку тосковали, но потом привыкли и теперь им здесь куда лучше, чем дома. Мы с Томмазино подходим поближе, тянем её за рукав.

– Донна Тюха, донна Тюха!

Она не сразу нас узнает, а потом аж рот от изумления разевает: вон, чёрные дёсны видны.

– Видите, донна Тюха? – спрашиваю я. – Здесь знают, что такое до-сто-ин-ство!

– Мальчик мой, как ты вырос! – кричит она и лезет обниматься. – Да тебя и твоя родная мама Антониетта не узнает, когда вернёшься! Ну же, иди, поцелуй меня, – и я чувствую, как её усы щекочут мне щёку. Томмазино предусмотрительно удаётся сбежать.

А я ещё долго расспрашиваю Тюху о маме, о Хабалде и других наших соседях по переулку. Вот ведь: и чего она только не навыдумывала, чтобы не дать нам уехать! А теперь, глядишь, вернусь домой, – и на стене её спальни вместо короля с усиками обнаружу портрет Ленина!

В конце вечера нас всех фотографируют.

– Улыбочку! – говорит фотограф. Но Тюхе этого мало.

– Погодите! – кричит она и, обернувшись к нам, велит поднять руки. – Это чтобы слух не прошёл, будто вам их отрезали!

И позже, глядя на эту фотографию, выставленную при входе в нашу школу, я вижу одни только широченные улыбки да пальцы врастопырку.

26

Как выдастся по-настоящему солнечный день, непременно поедем, обещала Дерна. И сегодня этот день настал. Просыпаемся мы поздно: воскресенье всё-таки. Открыв глаза, я вижу, как сквозь щели в ставнях пробивается свет: будто лист из тетрадки в линейку. Потом выглядываю в окно: поля желтеют, пшеница тянется вверх, но меня ещё не переросла.

Спустившись в кухню, я нахожу Дерну готовой, даже в красивом лёгком платье, какого я у неё ещё не видел: она ведь всегда, даже по воскресеньям, надевала белую блузку и серую юбку с пиджаком. А раньше надевала чёрную, но потом сказала, что траур окончен и жизнь должна продолжаться. Я видел фотографию, которую Дерна носит в сумочке и никогда никому смотреть не даёт, даже из рук не выпускает. А мне вчера дала. Сказала, он был храбрым. Настоящим товарищем. Сказала, в бою с фашистами погиб. Потом застегнула сумочку и больше ничего не сказала. Но сегодня не стала будничную одежду надевать – достала светлое платье.

Тот парень на фотографии был худощавым, улыбчивым. Роза говорила, я на него похож. Ещё говорила, глаза у него были голубые. Дерна встретила его на каком-то партсобрании: выступала с трибуны, а Роза и Альчиде в зале со всеми сидели, слушали. Тут вдруг входит группа молодых людей, но не садится, а у окошка встаёт. Дерна к ним обернулась – и сразу его увидела. Даже на миг дар речи потеряла, но сразу в себя пришла и продолжила выступление.

Парень тоже в неё влюбился, хотел жениться, как война кончится, но, поскольку был на пару лет её моложе, эти, из партии, не разрешали. Роза сказала, что товарищи иногда хуже деревенских кумушек бывают: послушать, так одна свобода на языке, а как до дела дойдёт, никакой свободы от них не дождёшься. Особенно для женщин. Дерна от всего этого очень страдала. А когда случилось непоправимое, надела чёрное и больше о нём не упоминала: с головой ушла в работу, совсем улыбаться перестала.

– Ну, а потом ты появился, – закончила свой рассказ Роза. И ущипнула меня за щеку, как всегда со своими детьми делает.

Дерна встаёт, одёргивает лёгкое платье – совсем девчонка, вон, даже помадой по губам провела:

– Сегодня едем на море, – и кладёт в корзинку бутерброды с сыром, ветчину, бутылку воды.

Мне она приготовила белую рубашку с короткими рукавами, короткие синие штаны и сандалии – всё с иголочки. Очки за обувь я больше не считаю, потому что здесь, на Севере, все ботинки совсем новые или чуть поношенные – никакого интереса. И потом, даже если дойду до ста, то не знаю, чего пожелать: и так всё есть, что мне нужно. А вот побегать хочется. Я мчусь по кухне, огибая стол – три раза, четыре, – пока наконец не врезаюсь в Дерну и не обнимаю её крепко-крепко. Она, пошатнувшись, теряет равновесие, и мы падаем на диван, но объятий я так и не разжимаю, а только, спустившись чуть ниже, прижимаюсь носом к её животу и вдыхаю её запах. Дерна тоже меня не отпускает, и мы, как два дурака, валяемся, хохоча, на диване прямо в нашей новой весенней одежде.

Когда в дверь стучится Альчиде в компании Риво и Люцио, Дерна подхватывает корзинку и мы вместе с Розой, держащей малыша на руках, идём к автобусу, который увезёт нас к морю. А пока едем, дружно поём: «Нас Дерна, Роза и сво-бо-да ждёт!»

Солнце на пляже жаркое, воздух тёплый, а волны будто гребешком приглаженные. Повсюду бегают дети, многих я помню ещё по поезду. Завидев меня, Томмазино первым делом начинает швыряться песком.

Правда, Мариуччи на пляже нет. Томмазино считает, это потому, что новые родители решили её насовсем оставить – мол, успеет накататься.

– А как же отец-башмачник? – спрашиваю я. Томмазино, который уже успел подвернуть штаны и снять носки, закатывает глаза: мол, отец-башмачник только рад будет дочку с шеи скинуть. Я оглядываюсь на Дерну, Розу и Альчиде: а вдруг они тоже решат меня насовсем оставить?

– Папа – этот, с Севера, – говорит, я могу вернуться, когда захочу, – продолжает Томмазино. – Дверь для меня всегда открыта. А летом они к нам приедут. И потом не забудут, помогать станут.

Я стягиваю штаны и остаюсь в плавках, которые Дерна заставила меня надеть, – белых в синюю поло с к у.

– Ты что творишь? – хохочет Томмазино. – Трусами перед всеми хвастаешь?

– Это, между прочим, плавки. Специально для купания.

– Уж не ты ли говорил, что море – штука бесполезная?

– А вот гляди!

Я проношусь по пляжу, вбегаю в воду. Песок под ногами холодный, вязкий, но я не останавливаюсь, упрямо иду вперёд, пока вода не доходит до колен. Она ледяная, но я не хочу давать Томмазино повод надо мной посмеяться. Я ему докажу, что ничем от северян не отличаюсь.

Дерна в юности прекрасно плавала и всё мне объяснила, так что я уверен: у меня получится.

– Ты куда, Амери? – кричит мне с пляжа Томмазино.

Я оглядываюсь, но не отступаю. Потом, заметив Дерну, которая общается с какими-то женщинами под зонтиком, кричу ей:

– Дерна, смотрите! – и, как только она оборачивается, ныряю. Вода накрывает меня с головой. Я энергично, как она учила, толкаюсь руками и ногами, потом высовываю на поверхность голову, но чувствую только, как рот и нос наполняются чем-то солёным. Мне нечем дышать, я снова погружаюсь и держать глаза открытыми уже не могу.

А ведь я её совсем не так представлял, эту морскую воду. Она только кажется лёгкой, прозрачной, но стоит ей накрыть тебя с головой, становится ужасно тяжёлой, сразу на дно тянет. Погружаясь, я, снова вспомнив слова Дерны, пытаюсь загребать руками и ногами, вот только теперь они почему-то стали безнадёжно слабыми. Когда мне всё-таки удаётся высунуть голову, я вижу, как ревёт, вцепившись обеими руками в столь тщательно уложенные папиным бриллиантином локоны, Томмазино, как бежит по песку Дерна и подол её лёгкого платья обвивается вокруг ног… Лица я не вижу, потому что уже не могу грести и вода заливает мне глаза, но уверен, оно у неё такое же, как в тот вечер, после встречи с большой шишкой. Не могу, тону! Закрываю глаза и чувствую только, как жжётся в горле соль: захочешь – не вдохнёшь.

Но тут что-то стискивает мне запястья: руки Дерны. Они держат меня, не отпускают, они бьются с водой! Давящая на голову тяжесть становится всё меньше, темнота потихоньку отступает, и руки Дерны, которые оказались сильнее моря, вытаскивают меня на поверхность. А потом я ничего не вижу. Только мелькает лицо моей мамы Антониетты, слышится смех Хабалды – и снова темнота.

Когда я снова открываю глаза, Дерна рывками давит мне грудь, и с каждым разом у меня изо рта выплёскивается солёная вода. Потом Роза кутает меня в полотенце, которое взяла, чтобы полежать на солнце, Альчиде суёт под нос бутылку уксуса, и я вижу, как молча подходят Риво и Люцио, а рядом, не в силах успокоиться, надрывается Томмазино.

Волосы у Дерны мокрые, помада с губ куда-то исчезла, а глаза стали серыми, как море.

– Не бросай меня, – говорю я, изо всех сил прижимаясь к ней.

– Не брошу, – отвечает Дерна. – Всегда с тобой буду.

И мы снова сжимаем друг друга в объятиях – уже второй раз за день. Но только теперь ничего смешного в этом нет.

27

Поля желтеют, пшеница стоит выше моей головы, но солнца с утра нет, туман затягивает дорогу, и она кажется совсем непроезжей.

Роза собрала мне с собой пакет с бутербродами, сложила в чемодан банки с персиковым, сливовым, абрикосовым вареньем, не забыв и собственноручно налепленные тортеллини. А перед самым отъездом мы вместе сходили к печи, и я помог ей вытащить свежий хлеб и рулет с салями и сыром. Рулет она завернула в промасленную бумагу, потом в полосатое бело-жёлтое кухонное полотенце и протянула мне, хлеб унесла в дом: его съедят за обедом, уже без меня.

Риво и Люцио поджидали меня за хлевом: нужно ведь ещё успеть вырезать наши имена на дереве у шалаша. Каждый нацарапал своё, потом Риво, взяв перочинный ножик, добавил заглавными буквами: БЕНВЕНУТИ.

– Потому что это наш общий дом, – сказал он. Мне было чуточку странно и в то же время очень приятно видеть своё имя рядом с их фамилией.

– Пойдём, сынок, не то на автобус опоздаем, – донёсся голос Альчиде.

Риво и Люцио тоже выскочили прощаться.

– Подождите! – вспомнил вдруг я и бросился обратно к Дерне. А когда вернулся, протянул Люцио сжатый кулак: – Это твоё.

Разжимаю – там шарик, который я подобрал в первый день.

– Да уж оставь себе, – буркнул он. – По крайней мере, точно буду знать, что ты вернёшься. Ты ведь не вор.

Потом улыбнулся и глаза рукавом утёр.

Всю дорогу в автобусе Альчиде молчит, и Дерна тоже. После того, что случилось на море, она куда-то задевала своё лёгкое платье, а заодно и улыбку и сегодня, в день отъезда, снова надела белую блузку с серой юбкой. За окном тоже серость, в тумане видны только деревья и тёмные силуэты домов. По стеклу начинают барабанить капли дождя – сперва украдкой, потом всё сильней и сильней.

– Наконец-то дождик, – бормочет Альчиде. – А то жарковато было в последние дни…

Это первые слова, которые я слышу от него с тех пор, как мы вышли из дома.

– Дождь – он ведь для посевов нужен. И вообще, иногда то, что кажется плохим, на самом деле хорошее. Правда, Дерна? Вот, к примеру, наш Америго едет домой, чтобы снова обнять маму. Есть чему порадоваться!

Она не отвечает. А мне совсем не хочется видеть, как она грустит. Так что я скидываю ботинки, как в первую нашу поездку, и шепчу ей на ухо:

– Давай ту песню споём, про женщин?

Дерна фальшиво улыбается и запевает первый куплет. Но поёт, на удивление, совсем не фальшивя: поначалу тихо, едва слышно, но потом, когда мы выходим из автобуса, всё громче и громче:

Пусть мы – всего лишь женщины,

Но страха мы не знаем,

С любовью к нашим детям

Мы лигу затеваем…[20]

И всякий раз, как произносит слово «дети», сжимает мою руку, будто снова меня из моря тащит. Мы с Альчиде подхватываем, горланим что есть мочи – на улице, на вокзале, держась за руки: они по краям, я в центре, – до самого поезда, ни на секунду не замолкая.

Поезд постепенно заполняется детьми, но их куда меньше, чем по дороге сюда: кто-то, как Мариучча, остался с новыми родителями на Севере, кто-то, как Россана, уже вернулся, не справившись с тоской или гневом. В толпе я вижу набриолиненную шевелюру Томмазино. Усы его папы, ставшие ещё пышнее, победно закручены вверх, а пышногрудая мама собрала в дорогу целый мешок еды – совсем как Роза для меня. Альчиде заходит в купе, расставляет сумки, а Дерна через окно протягивает мне руку. Мы ничего не говорим, просто поём нашу песню, пока поезд не трогается и пальцы Дерны не выскальзывают из моей руки. Она становится всё меньше, а её блузка в конце концов и вовсе превращается в белую точку.

И я снова остаюсь один в толпе других детей.

– Ты что это, уже затосковал? – спрашивает Томмазино.

Я не отвечаю: отворачиваюсь к стене и притворяюсь, что сплю.

– Это естественно, – продолжает он. – Теперь мы все будто пополам разорваны.

Но у меня нет настроения разговаривать. Томмазино, распахнув куртку, демонстрирует мне потайной шов, сделанный его северной мамой: говорит, та зашила в подкладку деньги, чтобы он мог вернуться, если захочет.

– Спокойной ночи, Томмази.

– И тебе хороших снов, Амери.

Я проверяю, на месте ли скрипка, которую Альчиде положил на багажную полку. Потом прогоняю в уме упражнения, которые объяснял мне маэстро Серафини, чтобы я мог заниматься, даже когда вернусь, – остальное мне покажет Каролина. Может, мама, увидев, как я хорош, даже отдаст меня в музыкальную школу, а потом я приеду в Модену, и Альчиде пригласит маэстро Серафини в мастерскую послушать, как я играю. Мой телёнок, Америго, как раз подрастёт, станет молодым бычком, и я буду помогать Риво поить скотину, а Нери выучится ходить и говорить, и мы вместе сходим к шалашу и напишем его имя рядом с нашими.

Но потом я ощупываю лацкан куртки и понимаю, что в нём ничего нет – никакого потайного шва. Дерна не оставила мне денег на возвращение. Наверное, через пару недель телёнок меня уже не вспомнит. Как и они сами. Станут по вечерам болтать за кухонным столом совсем о другом: о новых приехавших с Юга детях, о том, что корова опять собирается телиться и следующего телёнка стоит назвать именем какого-то другого мальчишки…

Всего, что мне досталось, уже больше не будет: именинного пирога, «десяток» по математике от синьора Феррари, световых сигналов из окна, запаха лака, вкуса свежеиспечённого хлеба, белой блузки Дерны… Я снимаю с багажной полки скрипку, открываю футляр, провожу пальцами по струнам и, прочтя на подкладке своё имя, Америго Сперанца, думаю о Каролине: о том, как всё это ей покажу. От этой мысли мне становится чуть легче, и по мере того как я отдаляюсь от жизни нынешней и приближаюсь к жизни прежней, образы Дерны, Розы и Альчиде потихоньку сменяются лицами моей мамы Антониетты, Тюхи и Хабалды.

Томмазино был прав. Теперь мы все разорваны пополам.

Часть третья

28

Поезд въезжает на вокзал, и я выглядываю в окно, надеясь увидеть мою маму Антониетту, но её нигде нет. Только щиплет в носу от едкой людской вони: будто в Розином хлеву, только без коров.

Едва мы выходим из вагона, Томмазино несётся к своей старой семье. Ещё вчера я видел, как он обнимается с усачом-папой и северной мамой, а теперь, даже не попрощавшись со мной, исчезает в толпе под руки с родными братьями и донной Армидой, матерью южной. А я понимаю, что и для меня всё случившееся за эти месяцы в один миг исчезнет, стоит мне снова увидеть мою маму Антониетту. И больше всего на свете хочу опять забраться в поезд, чтобы вернуться.

Потом из-за спины толстого синьора с двумя коричневыми чемоданами появляется мама – в своём лучшем платье в цветочек, распущенные волосы волной падают на плечи. Меня она не видит, зато я вижу: стоит, глядит по сторонам полными ужаса глазами, будто рассказывает о бомбёжке, под которой лишилась жизни моя бабушка Филомена.

Я что есть духу мчусь по перрону и обнимаю её сзади, прижимаюсь лбом к спине, обхватываю руками бедра… Но моя мама Антониетта, наверное, думает, что её ограбить пытаются, и бьёт меня локтем по голове. А когда оборачивается, вскрикивает:

– Ты что же это, смерти моей хочешь? – и, присев, начинает ощупывать мою голову, руки, ноги, словно проверяет, всё ли на месте. Наши глаза встречаются, и она поднимает руку, как будто хочет по щеке погладить, но сама только воротник рубашки поправляет. Потом поднимается, прикидывает, где моя макушка, и бормочет: – А ты вытянулся. Дурная трава быстро растёт…

По дороге домой слышно только меня. Мама молчит, даже вопросов не задаёт.

– …И когда родился телёнок, его в мою честь назвали, – хвастаюсь я.

– Да уж конечно, мало одной скотины было, теперь две свет белый топчут, и обе тёзки, – хмыкает она, отвешивая мне подзатыльник, но не в полную силу. Я, задрав голову, пытаюсь понять, улыбается ли – кажется, да.

И продолжаю рассказывать: о доме, о еде, о школе – только она не слушает. Вроде как кто-то сон увидел и с утра всё в подробностях расписывает, а тебе и дела нет. Но мне-то не приснилось! У меня в чемодане всё, что с собой собрали, и скрипка Альчиде в футляре, одежда новая, ботинки! Настоящие!

Наконец мы доходим до нашего переулка. Жара стоит жуткая, женщины веерами обмахиваются, чтобы хоть какая прохлада была. Мама открывает дверь, ставит чемодан, а я скрипку держу и не знаю, куда её положить: своей комнаты у меня ведь нет, даже своей кровати. Заглядываю под мамину, где Долдон вещи оставлял, но там пусто.

Мама говорит:

– Долдон больше не придёт.

– Его что, снова арестовали?

– Они с женой и детьми уехали, дом купили в Афраголе. Так что теперь нам с тобой придётся вдвоём управляться, ты да я… – И на стол стакан молока выставляет, вчерашний хлеб достаёт: – Поесть хочешь? Проголодался, небось, с дороги…

Именно так я и обедал каждый божий день, пока не уехал, но теперь мне кажется, что на столе пусто. Живот снова сводит. Распахнув чемодан, начинаю доставать банки с вареньем, куски сыра – мягкого и твёрдого, ветчину и мортаделлу, рулет с салями, за вёрнутый в бело-жёлтое кухонное полотенце, ещё пахнущее Розиной кухней, свежую пасту, которую она готовила вчера утром, а я помог разбить яйца и замесить тесто – по самые локти в муке перепачкался… Кажется, с тех пор не день прошёл, а год.

Я бы это богатство рядочком выложил, как на праздник, только вот беда – на столе не поместится. Мама всё трогает, обнюхивает, будто на рынке: проверяет, чтобы свежее было.

– Поглядите только, что делается: уже и дети матерей кормить стали…

А я тем временем размачиваю мамин чёрствый хлеб в молоке, мажу сверху немного Розиного варенья:

– Попробуй, это из своего сада фрукты!

Она качает головой:

– Поешь сам, я не голодная, – и одежду достаёт, тетрадки с учебниками, ручку, карандаш. – Раньше тебя Нобелем кликали, а теперь маэстро станешь! – это она на скрипку показывает. Потом открывает футляр, и до меня долетает запах столярного клея из мастерской Альчиде.

– Это папа сделал – тот, что на Севере. Видишь, на ленточке моё имя написано?

– Да я и читать-то не умею, – ворчит она.

– Хочешь послушать, как я играю?

Мама закатывает глаза:

– Послушай-ка лучше ты, и послушай хорошенько! Отец у тебя только один: тот, что счастья искать поехал! Вернётся богатым – это ты всем станешь подарки раздавать, а нам не будет нужды просить милостыню! – она забирает у меня из рук скрипку и косится на неё, словно на неведомого зверя, готового вот-вот вцепиться. – А до тех пор придётся нам самим справляться. Я ещё разок переговорила с башмачником, он возьмёт тебя в мастерскую. Сперва ремеслу будешь учиться, а со временем, как руку набьёшь, деньжатами поделится…

И мне вдруг кажется сном не моя прошлая жизнь, а этот самый момент: стоит открыть глаза, я проснусь и окажусь в своей постели в Дернином доме, и утреннее солнце снова расчертит простыни тетрадными линейками… Это и есть моя реальность.

– Но учитель Феррари говорил, у меня к математике способности…

– А этот твой учитель случайно не говорил, что вышлет нам денег, чтобы мы концы с концами могли свести? Ты ему объяснил, что твоя мать воровать не пойдёт? Здесь, знаешь ли, ещё остались честные люди! – вопит она и начинает метаться по комнате, пряча всё, что я привёз: одежду, тетрадки, еду… Я даже не успеваю заметить, куда они делись. – И это тебе тоже не нужно!

Скрипка, футляр и моё имя на подкладке исчезают под кроватью. Я не отвечаю, только сую руку в карман и кручу между пальцами шарик Люцио. Единственное, что у меня осталось.

29

– Доброе утро, донна Антониетта! – в распахнутую дверь видна широченная улыбка Хабалды. – Могу я занять у вас ненадолго этого огольца? Хочу проверить, вспомнит он, как луковую фриттату готовить, или забыл совсем…

– И не говорите! Он там, на Севере, видно, и мать свою позабыл: как на родную землю ступил, мне и не улыбнулся ни разу! Одна только скрипка да вычитание на уме.

– Что вы говорите, донна Антониетта? Ну, это всё детские капризы, пройдёт. Маму-то разве забудешь? – всплёскивает руками Хабалда, а сама мне подмигивает: – Пойдём, освежу тебе память стаканчиком воды с «Гидролитином».

В её квартирке всё по-прежнему.

– Как там моя шкатулка с сокровищами? – тычу я в плитку, под которой её спрятал.

– Не волнуйся, никто ничего не трогал, – отвечает Хабалда, смешивая газировку.

Некоторое время мы сидим в молчании. Но не слишком тягостном.

– Мама меня больше не любит, – говорю я наконец. – Сама на Север отправила, а теперь злится. Я туда вернуться хочу, там обо мне помнят и заботятся.

– Слушай, малыш, – ворчит Хабалда, нарезая лук, – твоя мама Антониетта потому на ласки не щедра, что сама их в жизни не знала. Но вот скажи, помешало ей это столько лет о тебе заботиться? А теперь ты большой вырос, должен ей помогать. Уж сколько всего жизнь у нас обеих забрала: у неё – сына, у меня – Терезинеллу…

Я слышал об этой истории: соседи судачили – но мне Хабалда её до сих пор не рассказывала.

– Как… как это случилось?

– Ей шестнадцать было, моей сестрицы дочка, а у той их ещё четыре. В общем, Тереза со мной стала жить, я её как родную вырастила. Красавица она была, Тереза, а умница какая… После перемирия к партизанам ушла, влюбилась там в одного. Связной была, донесения носила, ну и пистолет нашла во время какой-то операции, у мёртвого немецкого солдата забрала. Тот, говорит, даже немцем не выглядел, когда умер. И мёртвым тоже – только до смерти удивлённым. Про пистолет она, понятно, никому не сказала, не то отобрали бы, конечно. Об этом пистолете одна я и знала. А двадцать седьмого сентября сорок третьего, после стычки у фермы Пальяроне, Терезинелла с утра пораньше из дома ушла. Я, как заметила, весь город обыскала. И только потом узнала, что на холме Вомеро баррикады. Пока туда добралась, уже от вони пороховой не продохнуть. Ищу свою Терезинеллу, да разве в дыму этом сизом что разглядишь? Потом поднимаю голову и вижу её с пистолетом в руке: палит из укрытия вместе с мужчинами и от каждого выстрела всем телом вздрагивает, но не отступает. Я кричу: «Спускайся, спускайся оттуда!» Тереза на меня смотрит, улыбается, а с места не двигается: так и стоит с мужчинами, стреляет – и вздрагивает, стреляет – и вздрагивает… Потом громыхнуло, и, как всё утихло, моя Терезинелла уже не вздрагивала и не дышала… Через два дня немцы ушли, город освободили… Вот только Тереза об этом уже не узнала…

Лук на разделочной доске превратился в мелкое крошево, а глаза у Хабалды мокры от слёз. Она достаёт зелёную клетчатую скатерть, салфетки, и дальше слышен только тихий перезвон тарелок, вилок и стаканов.

Вернувшись домой, я обнаруживаю, что моя мама Антониетта дремлет, но, заслышав мои шаги, вскидывается:

– А, это ты! Иди сюда, полежи со мной немного…

Я забираюсь в постель. Уже три часа дня, а мама ещё в ночной рубашке. Глаза у неё усталые, но она по-прежнему красива – по правде сказать, даже красивее, чем раньше: чёрные, словно ночь, волосы, которые стали ещё длиннее и сверкают на солнце, яркие губы, хотя помадой и не пользуется – её у нас просто нет… А я вспоминаю Дерну и её светлые, мягкие, как вата, волосы.

Мама ложится на подушку, потом кладёт мне руку на голову, ерошит волосы. Я прижимаюсь к ней, снова чувствую её запах и, вспомнив, как скучал по нему, засыпаю. Мне снится Дерна: тот день на море, липнущий к ногам песок… Вода, которая сперва кажется обманчиво лёгкой, с каждой секундой становится всё тяжелее, тянет меня ко дну. Я оборачиваюсь в сторону пляжа, но все уже ушли: Альчиде, Риво, Люцио, Томмазино… Осталась одна Дерна. Я захлёбываюсь, а она только рукой машет. На помощь! Тону! Вытащи меня! Ветер треплет её светлые волосы, и я не могу понять, смеётся она или плачет. Последнее, что я вижу: Дерна отворачивается и тоже уходит.

Я просыпаюсь в холодном поту. Моя мама Антониетта спит рядом.

30

Больше мы с моей мамой Антониеттой (она впереди, я чуть сзади) не ходим. Я один хожу, иногда – вместе с Томмазино.

Жизнь постепенно возвращается в обычное русло, хоть и не то, прежнее, доотъездное. Лето уже почти кончилось, но жара стоит страшная. По утрам я иду в мастерскую башмачника, отца Мариуччи, и там учусь обращаться с клеем и «семечками» – малюсенькими гвоздиками, которыми прибивают подошвы: ими у меня уже все пальцы исколоты, даже мозолей от скрипки не видно. Мариуччины братья поглядывают на меня недобро: толку пока с гулькин нос, а денежками делись. Время от времени от Мариуччи приходит письмо, написанное крупными косыми буквами. Но отец-башмачник читать не умеет, так что первые он даже не открывал, потом уж стал меня просить. А мне в радость было: тоже хотелось узнать, как у неё дела, да и своё тогдашнее житьё вспомнить.

Но с каждым разом голос Мариуччи казался мне всё более далёким. Писала она будто из-под палки, дела ей до нас больше не было. Меня это очень опечалило, и в конце концов я перестал читать: сказал, глаза болят, мол, читаю слишком много. Возможно, отчасти это и правда.

Моя мама Антониетта снова взялась за шитьё и теперь занимается мелкой штопкой для синьор с виа Рома и Ретифило.

Когда она садится работать, я ухожу к Хабалде, но там тоже слишком жарко, поэтому обычно зову Томмазино, и мы с ним кружим по городу: то хоть какую тень в путанице переулков ищем, то снова в капеллу князя Сангро заходим, то шатаемся между рыночных прилавков, то гуляем у музыкальной школы.

Именно здесь я когда-то встретил Каролину: сидел себе на ступеньках, музыку слушал. Потом вышел сторож и стал гнать меня прочь: думал, я хочу инструменты стащить, американцам продать. Сказал, уже флейты и кларнета недосчитались. Я от стыда чуть не разревелся. «Я не вор!» – кричу. Тут как раз она выходит и, впервые меня увидев, говорит, мол, это мой кузен, окончания занятий ждёт. Сторож на меня косится, ворчит, что сидеть всё равно нельзя, но уходит.

А Каролина улыбается:

– И всё-таки что ты здесь делаешь? На самом деле инструменты воруешь?

– Да как можно! Я музыку слушаю, кусочками маленькими, а потом в голове складываю…

Она стала водить меня в большой театр: какой-то её родственник служил там билетёром и позволял ходить на репетиции, а иногда даже на спектакли пускал. Мы прятались в ложе номер один, и, пока настраивали инструменты, я вдыхал исходивший от Каролины аромат фиалок. Потом наступала тишина, свет гас, дирижёр дважды взмахивал руками, будто хотел погладить сразу весь оркестр, и музыканты начинали играть, каждый своё, но из этих звуков, собранных вместе, рождалась музыка.

С тех пор как вернулся, я иногда приходил туда и ждал, но Каролины всё не было.

Тогда я, набравшись смелости, окликнул её подругу, и та ответила, что в музыкальную школу Каролина больше не ходит: отец потерял работу, ей с братьями теперь приходится подрабатывать после школы. Я спросил, где Каролина живёт, – она с сомнением пробормотала, что где-то на виа Фориа. После полудня мы с Томмазо по страшной жаре, от ко торой раскалывалась голова, прочесали всю виа Фориа из конца в конец, но Каролину так и не встретили. Пришлось возвращаться несолоно хлебавши.

Проходя мимо полуподвала Тюхи, мы замечаем, что портрет короля с усиками исчез, хотя портрет товарища Ленина на его месте пока не появился. И сразу вспоминаем тот день, когда обнаружили Тюху на сцене с трёхцветным бантом на груди. А потом, не сговариваясь, сворачиваем на Ретифило, к вокзалу, то умолкая, то снова начиная рассказывать друг другу о жизни на Севере, будто вдруг оба стали навроде Тромбетты, дурачка-ветерана с пьяцца Карита. Раненный в голову осколком гранаты, он, вернувшись с войны, целыми днями трещал, как это было, хотя слушать его никто больше не хотел. «Хватит! – кричали люди. – Войну мы уже проиграли, хочешь нас мирной жизни лишить?» Вот и у нас с Томмазино то же случилось, разве что война, считай, только началась. Сперва нас расспрашивали с интересом: где были, на каком языке там говорят, что едят, холодно ли… Но время шло, и вопросы сменились поддразниванием: мол, глядите, северяне идут! Так что воспоминаниями мы теперь делимся, лишь оставаясь наедине. Вот сейчас, например, пока шагаем в сторону вокзала.

Все расписания и номера путей мы уже знаем назубок. Но всякий раз, видя отправляющийся в Болонью поезд, глядя на тех, кто забирается в него с усталостью на лицах и набитыми чемоданами в руках, я вспоминаю летящие из окон пальто, яблоко в кармане штанов и мою маму Антониетту, сжавшуюся в комочек на перроне. И нас – тех, кто был со мной в купе: Томмазино, Мариуччу, щербатого блондина, чернявого шкета… Тех, кто боялся ехать в Россию, кто не понимал, зачем вообще сел в этот поезд…

– Как там твой усач, пишет? – спрашиваю я, надеясь, что Томмазино ответит «нет». Мне вот ни единого словечка не прислали. Дерна обещала писать хотя бы раз в неделю, но прошло уже больше трёх месяцев, а писем всё нет.

– Ещё как пишет, – радостно отвечает он. – И посылки шлёт: масло, вино, салями… ну, что сам делает. И фотографии. А у тебя по-прежнему ничего?

Я молча пожимаю плечами.

– Мама каждые пару недель к Маддалене за письмами и посылками заскакивает, ещё ни разу не было, чтобы не…

– Слушай, Томмази, а давай в поезд сядем? Вот прямо сейчас, пока не ушёл! Доедем до Болоньи, там до Модены автобусом… И всё будет как прежде!

– Да ладно, пошли уж… – бормочет Томмазино, не понимая, шучу я или взаправду. – У Тюхи две лиры выклянчим, сфольятеллу[21] пополам… – и, развернувшись, идёт к выходу с вокзала. Я, чуть отстав, гляжу на поезд, пока не слышу свисток.

31

Сегодня я иду по Ретифило один. И снова разглядываю ботинки: сплошь старые, с оторванной подошвой, дырявые. И хорошо ещё, если зашитые. Работая в мастерской башмачника, я теперь такие каждый день вижу. Потёртые на носах, со стёсанным каблуком, рваными шнурками, стоптанные, принявшие форму ног, которые их носили… Каждая пара – чьи-то голодные глаза, каждая прореха – чья-то ушибленная нога, каждая оторванная подошва – чьё-то падение. Игрой мне это больше не кажется.

Мои мне тесны. Когда Альчиде купил их, они были новёхонькими, а теперь вот жмут в пятке. Им бы ещё служить и служить, да нога подвела – выросла. Над улицей уже развешивают светящиеся гирлянды для праздника Пьедигротта. Меня обгоняют, распевая на ходу, несколько парней с бубнами и путипу[22] – похоже, они в этом году участвуют в конкурсе. С противоположного тротуара песню подхватывают пять-шесть одетых крестьянками девушек. Парни шлют им воздушные поцелуи, девушки смеются и отворачиваются, сделав вид, что не заметили. Повсюду стоят прилавки с сушками и семечками, прогуливаются за руки с родителями дети в добротной одежде, и чем дальше я прохожу по Ретифило, тем больше вокруг людей – совсем как в то утро, когда моя мама Антониетта вела меня на вокзал. Толпа швыряет меня из стороны в сторону и сама шарахается, словно дикое животное.

На Севере, где живут Дерна и Роза, я никогда не видел на улицах столько людей и до того отвык, что теперь мне чуточку неуютно. Многие разрисовали лица или нацепили маски. Быстрым шагом дойдя до угла, я сворачиваю на виа Меццоканноне и оттуда поднимаюсь к пьяцца Сан-Доменико-Маджоре, подальше от толчеи. Шагаю, шагаю, и ноги сами выносят меня к музыкальной школе. Скрипка так и лежит под кроватью, но в руки я её больше не брал: от этюдов у моей мамы Антониетты мигрень.

Душно, воздух похож на кисель. Из настежь распахнутых по жаре окон доносится музыка. Я сажусь на ступеньки, закрываю глаза… И вдруг слышу, как кто-то меня окликает:

– Америго! Америго, это и правда ты?

Каролина несётся ко мне через улицу, и я сразу чувствую знакомый запах фиалок. Но футляра со скрипкой при ней нет.

– Ты теперь не ждёшь меня после занятий. Я думала… – она глядит на меня, как на призрака, вернувшегося с того света, и, надо сказать, недалека от истины.

– Я уезжал в одно очень далёкое место, – говорю я. Она тоже выросла и кажется сейчас почти совсем взрослой.

– В далёкие чудесные края?

– Меня там даже научили играть на скрипке. Можно было выбирать, на каком инструменте учиться, но я… я вспомнил о тебе.

Она отворачивается: наверное, не хочет больше со мной дружить, думаю я. Но нет, это просто слёзы.

– А моя скрипка в ломбарде. Отец потерял работу, а нас у него четверо, все должны быть при деле. На твоём месте я бы осталась там, в тех далёких чудесных краях.

– Может, пока поиграешь на моей? Только взамен станешь давать мне уроки. Что скажешь?

Сперва я чувствую волну её запаха, потом поцелуй в щеку.

И мы идём к моему дому. Временами лёгкий ветерок снова доносит до меня аромат фиалок, и по спине пробегают мурашки.

– В театр заходишь? – наконец отваживаюсь спросить я, чтобы не молчать всю дорогу.

– Иногда, но это совсем другое. Я думала, ты уже не вернёшься…

На виа Толедо толпа ещё плотнее, чем на Ретифило: все торопятся на пьяцца дель Плебишито поглазеть на украшенную разноцветными огнями церковь и готовые к параду фигуры. Тюха говорила, многие из них размокли под дождём, осталось только четыре. И одна из устоявших, сделанная рабочими-металлургами завода «Ильва» для Комитета по спасению детей, называется «Север-Юг» – в честь нашего путешествия.

Народу столько, что виа Рома кажется не шире переулка. Я хватаю Каролину за руку и дальше веду задворками: боюсь потерять в такой толчее. Но только дойдя до дома, понимаю, что немного стыжусь её впускать. Наконец, открыв дверь, понимаю, что мамы нет. Каролина входит следом, оглядывается по сторонам, но ничего не говорит. Я ведь тоже не представляю, как она живёт. Так и тянет похвастать, что Дерна отдала мне целую комнату, а из окна были видны поля, но я молчу. Опускаюсь на четвереньки возле кровати, потом ложусь на пол, впервые после этой жары чувствуя прохладу, которая растекается по всему телу, протягиваю обе руки вперёд… И встречаю только пустоту. Ползком выбираюсь обратно, включаю свет, заглядываю снова: скрипки нет, под кроватью пусто.

– Наверное, мама переложила. Чтобы не сломать, – смущённо бормочу я, притворяясь, что шарю по комнате, потом снова приседаю возле кровати.

– Уже поздно, – говорит Каролина, – мне пора. В другой раз покажешь.

Перед глазами проносится тот первый миг, когда я, развернув цветную бумагу, приоткрыл футляр, и в нос ударил запах дерева и клея – настоящего, столярного, а не того, каким пользуется башмачник с Пиццофальконе: что и говорить, мастерская по ремонту пианино – не каморка, где чинят обувь. Потом, вспомнив, как Дерна принесла письмо от моей мамы Антониетты, такое долгожданное, написанное Маддаленой по маминой просьбе, я вдруг задумываюсь о словах Томмазино, о письмах и посылках, которые приходят ему два раза в месяц… И, утерев слёзы, выскакиваю в переулок.

32

Маддалена живёт в Санта-Лючии, на Паллонетто. Посреди улицы играют в догонялки с полдесятка чумазых ребятишек. Я и сам таким был, пока в поезд не сел.

– Не знаешь, где тут Маддалена живёт? – спрашиваю я у самого крепкого.

– Это коммунистка, что ли? – недобро глядит тот.

Я не двигаюсь, но непостижимым образом вдруг оказываюсь к нему совсем близко, грудь в грудь. Другой, коротышка с багровым пятном в пол-лица, заходит сзади. Крепыш хватает меня за рубашку, потом толкает, и я лечу на мостовую. Пытаюсь подняться, но их пятеро – шансов у меня нет.

– А ты, значит, один из тех, с поезда? – продолжает здоровяк. Я не отвечаю. – Что ни день к ней ходят. Говорят, письма отдать, а сами с полными сумками жратвы возвращаются. Нашли хлебное местечко!

– Вот мы их тут и караулим, – вмешивается коротышка с родимым пятном, но, поймав косой взгляд, осекается.

– Улица наша. Кто проходит – налог жратвой платит. Тебя тоже касается, – крепыш пинает меня, и я, не успев подняться, снова оказываюсь на мостовой. – Понял, нет?

– Да мне вообще ничего не присылали! – отвечаю я, и это чистая правда.

– А вот посмотрим, когда выйдешь… – угрожающе тянет он и машет рукой: мол, вставай. – Вали уже к своей коммунистке, мы тут подождём.

Взлетев по лестнице, я стучу в дверь, возле которой написано «Крискуоло». Слышны приближающиеся шаги, и через несколько мгновений выглядывает Маддалена. Я одним прыжком оказываюсь внутри: боюсь, что те, снизу, вломятся следом. Она ничего не говорит, только глядит на меня и улыбается.

– Я Америго, – выдыхаю. – Тот, что последним остался.

– Помню. Садись.

Рухнув в кресло с протёртыми подлокотниками, я едва могу вспомнить, какая сила вознесла меня наверх, но знаю: стоит спуститься, тумаков не избежать. Маддалена уходит в соседнюю комнату и возвращается со стопкой писем – нераспечатанных, с наклеенными марками:

– Вот, всё здесь.

Я смотрю на неё, не дыша.

– Я тебя уже три месяца жду! Неужели ты был настолько занят?

– Ждёте? Меня ждёте? Зачем? – теперь я совсем ничего не понимаю.

– Трудно было один разок ответить, хотя бы из уважения? Люди, между прочим, о тебе заботились, как к сыну относились, пишут вот до сих пор! Мама сказала, ты забежишь, заберёшь, но сперва праздник святого Винченцо прошёл, потом Успение, а тебя ищи-свищи! – и она протягивает мне письма: от Дерны, от Розы, от братьев, от Альчиде… В голове тотчас же всплывают их голоса, их лица, их запахи – всё разом. Я вскакиваю, роняя конверты на пол. – Посылки с едой тоже приходили, но за ними так никто и не явился, пришлось нуждающимся раздать. Ох и жалко было!

Не в силах выдавить ни звука, я опускаюсь на пол, хватаю один из конвертов с именем Дерны, написанным мелкими вытянутыми буквами – такие только она пишет, – стискиваю, и он рвётся по краю. Потом встаю, сую письмо в карман, уворачиваюсь от Маддалениных рук: не нужно меня гладить, я уже не ребёнок, каким был в поезде тем ноябрьским утром!

– Она тебе не сказала… – понимает наконец Маддалена, и я чувствую, что если задержусь ещё хоть на секунду, то расплачусь, а плакать мне совсем не хочется. – Ничего, пустяки, всё наладится. Давай-ка мы с тобой сейчас возьмём бумагу, ручку и напишем ответ, ладно?

– Моя мама плохая… – И я выскакиваю за дверь.

Письма остаются на полу. Я не стану их читать.

Ответа тоже не будет. Может, это и к лучшему: пускай на Севере забудут обо мне, а я о них, пускай дадут телёнку Америго новое имя… Мама славно постаралась. В конце концов, что нас связывает? Пианино, скрипка, хлев, Бефана-партизанка, замешанные в тесто мука и яйца, директор-Ленин, вспышки света в окне, учитель Феррари, ручки, красная и синяя, пальто со значком на лацкане, буквы в тетради: строчные – в нижней линейке, заглавные – в двух… Вот только всё это никак не сможет уместиться на листках бумаги, лежащих в конверте с наклеенной в углу маркой.

Спустившись, я показываю руки той ватаге, что меня ждёт:

– Видите – пусто. С чем пришёл, с тем и ухожу, ничего не прячу. Я такой же, как вы, разве что влип поглубже.

33

Мама приготовила пасту с маслинами и каперсами, которую я так любил до отъезда. Но я молча прохожу мимо и валюсь на кровать.

– Что такое, ты не голоден?

Я не говорю ей про письма, я даже не сержусь – только аппетит пропал, хотя во рту с утра ни крошки не было.

– Может, заболел? – она садится со мной рядом на кровати, как делала вечерами Дерна, и кладёт мне руку на лоб. А сама всё на фотографию моего старшего брата Луиджи над комодом поглядывает. – Жара вроде нет, но какой-то ты бледный. Исхудал… Я там тебе положила, давай поешь, – и за стол садится.

– Где моя скрипка? – спрашиваю я, не поднимая головы.

Сперва она молчит, потом, чуть погодя, повторяет:

– Иди поешь, остынет…

Я не двигаюсь с места.

– Скажи, где моя скрипка, – мой голос дрожит, срывается.

– Скрипкой сыт не будешь. Это для тех, кто уже успел себе на жизнь заработать.

– Она моя! Куда ты её дела?! – что есть мочи кричу я.

– Куда надо, – спокойно отвечает мама, не обращая внимания на мои вопли. Потом выходит из-за стола и снова садится рядом. – Я на вырученные деньги еды купила, новые ботинки: ноги-то твои растут хуже дурной травы. Ещё на чёрный день кое-что отложила. Все ведь под Богом ходим, – и снова глядит на фотографию над комодом – портрет ребёнка с тёмными, словно ночь, волосами, так на неё похожего.

А потом делает то, чего никогда раньше не делала: подсаживается ближе и прижимает к себе обеими руками. Я чувствую, как волна её запаха окатывает моё лицо, проникает в нос, в глаза – горячая, почти обжигающая, и приторно-сладкая. Мне остаётся только зажмуриться и задержать дыхание.

– Ты должен проснуться, Амери, проснуться и навсегда забыть этот сон. Твоя жизнь здесь. А то ходишь весь день как в воду опущенный: мысли далеко, лицо перекошенное… Может, хватит? Или всё-таки хочешь заболеть? – и она заглядывает мне в глаза. – Я ведь это для твоего блага…

Я вырываюсь из её объятий, вскакиваю с кровати. Да откуда ей знать, в чём моё благо? Никто этого не знает! А если моё благо было в том, чтобы остаться на Севере, как Мариучча, чтобы не возвращаться? Или в том, чтобы вообще не уезжать, а жить всю жизнь здесь, в нашем доме? Или выучиться музыке и играть в оркестре того большого театра? Я хочу высказать ей всё это, но в голове упорно всплывает одно: скрипка в футляре, на подкладке которого написано моё имя. Скрипка, которой у меня никогда не будет.

– Врёшь… – но фраза остаётся незаконченной: удар настолько силён, что я прикусываю язык и от боли уже не могу говорить.

34

Я выскакиваю из дома и бегу. Бегу переулками, чтобы не затоптали в толпе. Бегу в старых ботинках Альчиде, жмущих мне в пятках. Бегу не оборачиваясь. Со стороны пьяцца дель Плебишито доносится музыка. Как стемнело, повсюду зажигаются огоньки – тысячи разноцветных лампочек, послушно следующих изгибам стен и окон: кажется, будто город – это отражение звёзд, сияющих в угольно-чёрном небе. Мне хочется заблудиться в лабиринте переулков, но я знаю их как свои пять пальцев: каждый дом, каждую дверь. И я бегу, следуя за огоньками: сворачиваю с вико Фигурелла а Монтекальварио на виа Сперанцелла и вдруг оказываюсь на вико Тре Ре а Толедо, прямо напротив церкви Санта-Мария-Франческа, где хранится чудотворное кресло этой святой. Мы с Томмазино много раз приходили сюда послушать истории паломниц, но в саму церковь я никогда не заходил.

Истории эти всегда бывали одинаковы. Женщины приезжали отовсюду, даже из других городов, чтобы попросить о ребёнке, которого Бог им не дал. Приезжали в сопровождении матери или другой родственницы: сестры, невестки, свекрови – бедные, богатые… всякие. Одним много, другим – шиш, думал я. Вот у моей мамы Антониетты, умиравшей с голодухи, были мой брат Луиджи и, после него, я, хотя мужа не было. А этим дамам в ярких платьях и блестящих туфлях повезло с мужем и всем прочим – кроме детей. Как обычно говорит Хабалда, будь на свете справедливость, дети рождались бы только у тех, кто может себе их позволить.

У входа в церковь Санта-Мария-Франческа даже в этот час вереница женщин. Ко мне подходит старуха-монахиня – иссохшая, бледная. Я боюсь, что меня прогонят, но она лишь протягивает руку, ведёт в крохотную каморку, пропахшую горячим бульоном, и сажает за стол с другими детьми. «Ешь», – говорит: за сироту приютскую приняла. А я сегодня как раз и чувствую себя таким же сиротой без отца, без матери, поэтому съедаю всё подчистую – суп, хлеб, помидоры, яблоко… Когда мы заканчиваем, старуха ковыляет в соседнюю комнату и устраивается на скамеечке возле кресла, куда садятся женщины, чтобы обрести благодать. Каждую она берёт за руку, а другой чертит знак креста над животом, прямо там, где должно зародиться дитя. Потом женщины читают молитву и, поблагодарив монахиню, исчезают.

Когда я выхожу из церкви, становится совсем темно, и толп на улицах уже нет. Одинокие прохожие спешат в сторону Мерджеллины, чтобы поглазеть на фейерверк или послушать песни.

Интересно, что в этот час делает Дерна? Идёт по притихшей дороге через поле, где слышен только стрёкот цикад? Собирает себе поздний ужин на уголке стола? Или, только вернувшись с собрания фабричных работниц, задержалась у Розы, где горит свет, а еды хватает на всех? Сунув руку в карман, я нащупываю её письмо, и тоска наваливается на меня всей своей тяжестью. Спускаюсь переулками к виа Рома, сейчас совершенно пустынной. Из-за расстояния звуки доносятся искажёнными: крики, песни, музыка – фальшивая, будто все инструменты расстроены. Альчиде бы сюда, уж он бы живо их настроил… Потом за спиной громыхает, и ноги вмиг становятся ватными: я ведь ещё помню, как падали с неба бомбы, как небо освещали не праздничные огни, а пламя пожаров, и под ногами рвались вовсе не петарды, а гранаты, сброшенные с самолётов. Я бегу изо всех сил, но ботинки жмут, я останавливаюсь, оборачиваюсь… И вижу, как они приближаются.

Четыре повозки начинают своё торжественное шествие через весь город, за ними валит народ. Огромные фигуры светятся в темноте. Я зачарованно смотрю, как они с каждой секундой становятся всё больше, словно поезда, подходящие к станции. И первая из них, та, что построена для Комитета, – в самом деле поезд, с локомотивом и вагонами, полными кричащих, машущих руками детей. Они похожи на нас, но это не мы. И поезд выглядит настоящим, только это неправда. Всё это притворство, враньё, а вранью я больше не верю. Поэтому разворачиваюсь и, сняв ботинки, босиком бегу в сторону Ретифило.

35

Поезд стоит у вокзального перрона – настоящий, совсем такой же, каким я ехал в прошлый раз. Разве что дети из окон не высовываются, никто не носится взад-вперёд, и потому тихо. Много серьёзных мужчин с чемоданами, несколько семей, отправляющихся куда-то вместе… и я. Шум парада, музыка, взрывы фейерверков здесь не слышны. У людей, уезжающих в столь поздний час, нет настроения праздновать.

Я спрашиваю мимоидущего контролёра, отправится ли поезд. «Конечно, отправится, – ворчит тот, – думаешь, поезда у нас для красоты стоят?» Потом интересуется, что я вообще здесь забыл. Я отвечаю, что мы с мамой, отцом и старшим братом Луиджи едем в Болонью, к тёте, вот меня и послали спросить, тот ли поезд. Он снимает фуражку и, утерев рукавом мундира пот, хмурится:

– Смотри в оба, парень, тут по ночам народец гнилой. Давай-ка лучше я тебя к маме отведу.

– Да она там, – отмахиваюсь я и, заметив в глубине перрона какую-то синьору, делаю вид, что бегу к ней. А когда останавливаюсь, контролёр уже направляется в противоположную сторону.

Я снова натягиваю ботинки, хотя каждый шаг в них причиняет мне боль, подхожу к той синьоре, не моей матери, и жду, пока откроют двери. Мы вместе входим в вагон, и, пока она ищет своё место, я по очереди обхожу все купе, не зная, где сесть: боюсь, что контролёр – тот же или другой – меня поймает и высадит. У синьоры двое детей, мальчик и девочка помладше, ещё в коляске. Глаза у мальчика слипаются, и вскоре он засыпает, положив голову матери на колени. Я сажусь напротив, прижимаюсь лбом к стеклу – холодному, гладкому: нравится ощущение прохлады на лице. Завтра, приехав, я так же улягусь рядом с Дерной, и она прочтёт мне какую-нибудь историю, объяснит, в чём загвоздка с фабричными работницами, споёт со мной вместе песню и отвезёт на море, только на сей раз я не стану заходить глубоко и не утону. На сей раз – нет.

Сидящая напротив мама достаёт из сумки вязание и вскоре – петля за петлёй, ряд за рядом – у неё в руках возникает ярко-розовое полотно, волнами спадающее на плечи спящего сына. Я сразу вспоминаю, как моя мама Антониетта отдала мне старую шкатулку, которую я потом спрятал у Хабалды. Обе они, конечно, станут повсюду меня искать, на море и на суше, но так и не найдут… Тут раздаётся свисток начальника станции, и я, вскочив на ноги, выглядываю в окно.

– Куда это ты едешь совсем один? – спрашивает вдруг синьора с двумя детьми. – Из дома сбежал?

А я и рад бы признаться, выскочить из вагона, пойти домой… Только где он, мой дом?

Поезд потихоньку начинает движение. Я никогда больше не получу писем от Дерны, никогда не открою скрипичный футляр с моим именем… И скрипку тоже никогда не верну. Но если смогу добраться туда, куда ведут железнодорожные пути, у меня может быть другая.

Вот почему, снова усевшись на место, я пытаюсь наскоро выдумать ложь поправдоподобнее. И наконец, вспомнив сирот из церкви, горестно выдыхаю:

– У меня мама умерла.

Язык от стыда готов присохнуть к нёбу, но я не умолкаю: рассказываю синьоре, что мне нужно к тёте, которая живёт в Модене. В кармане у меня как раз одно из писем Дерны: достаю, показываю ей.

– Бедное дитя, несчастное создание Божье, – бормочет она со слезами на глазах.

И верит мне. Я вру далеко не впервые, но сегодня всё иначе: выходит так складно, что я сам едва не верю, только чуточку боюсь – вдруг сбудется? А синьора продолжает меня утешать:

– Всё как-нибудь устроится, сынок… Всё устроится… – и по щеке гладит. Я отстраняюсь – чувствую, что щёки тоже пылают от стыда.

Потом, поняв, что усталость сильнее грусти, вытягиваюсь на соседней полке, так и оставшейся свободной. Веки наливаются тяжестью, и приходит сон.

Мне снится, что мы с Томмазино играем в прятки в капелле князя Сангро, и я, чтобы он не нашёл, забираюсь на место одного из тех скелетов с костями и венами наружу, а про себя посмеиваюсь, представляя, как Томмазино удар хватит, едва он увидит меня среди мумий. И вот Томмазино входит в комнату, где я прячусь, но найти никак не может. Я так хорошо спрятался, что он меня не видит, и я остаюсь там, среди скелетов и тех статуй, что кажутся живыми, хотя на самом деле каменные. «Я здесь, здесь!» – кричу я, чтобы он меня нашёл. Но всё без толку.

Я просыпаюсь от собственного крика. Выглядываю в окно, а ни луны, ни звёзд не видно – сплошная чернота.

– Что с тобой? – спрашивает сидящая напротив мама. – Всё хорошо, это просто дурной сон. Иди сюда…

Я подхожу, и она, выпростав руку, утирает мне со лба пот, приглаживает волосы:

– А теперь поспи. Не думай ни о чём. И ничего не бойся. Я рядом.

Потом двигается, оставив мне немного места рядом с собой. Теперь мы сидим втроём: она, сын у неё на коленях и я. Синьора снова начинает вязать, и розовое полотно постепенно накрывает меня с головой. Я надеюсь, что окружающий её ореол сонливости, который заставил мальчика продремать всё это время, коснётся и меня, позволив уснуть – беспробудно, без единой мысли в голове. Но тщетно.

Часть четвёртая

1994

36

Это случилось вчера вечером. Ты приготовила на завтра дженовезе. Вымыла разделочную доску, ковшик, сковородку, сложила их в сушилку. Сняла фартук и, свернув идеальным прямоугольником, оставила на кухонном стуле. Надела ночную рубашку, распустила волосы: тебе никогда не нравилось спать с заколками. Волосы у тебя по-прежнему чёрные как ночь – по крайней мере, большая их часть. Потом улеглась на кровать и выключила свет. Дженовезе осталась «отдыхать» до утра. Дженовезе нужен покой – так ты всегда говорила. И сама тоже уснула. Успокоилась.

Мне позвонили сегодня утром, на рассвете. Взяв трубку на третьем звонке и услышав это известие, я понял, что уже много лет жил под дамокловым мечом, будто ждал исполнения зловещего пророчества. Я даже не заплакал, только подумал: ага, сбылось в конце концов. Сказал: да, да, всё понимаю, конечно, первым же рейсом – и повесил трубку. Теперь, когда ты умерла – одна, посреди ночи, – никакой другой звонок уже не сможет меня напугать.

Выйдя из самолёта, я словно окунаюсь в кипящий котёл. В одной руке чемодан, в другой – скрипичный футляр. Еле ползущий автобус доставляет меня в зону прилёта, откуда я по длинному коридору следую к автоматическим дверям. Они разъезжаются в стороны, но меня никто не встречает. Пока я иду к выходу, механический голос объявляет о начале посадки на мюнхенский рейс. Стоит очутиться снаружи, ко мне сейчас же бросается группа испанских туристов: явно хотят о чём-то спросить. Притворяюсь, что не понимаю: не признаваться же, что тоже чужой в этом городе. Мне жарко, я стёр ноги – как надену новые ботинки, вечно мозоли на пятках, – после искусственной прохлады аэропорта лёгкий льняной пиджак так и липнет к телу.

Нахожу такси, прошу отвезти на пьяцца дель Плебишито. Таксист открывает багажник, пытается забрать у меня чемодан и футляр.

– Только чемодан, – говорю. – Скрипку я сам…

По дороге гляжу в окно: эти здания, магазины, даже улицы ни о чём мне не напоминают. В тех редких случаях, когда приходилось возвращаться в город, я ограничивался делами, ради которых приезжал, и короткой встречей с тобой. Но порог твоего дома так никогда больше не переступил. Тебя смущало, что я этого стыжусь. Мы встречались на виа Толедо, которая тогда ещё называлась виа Рома, и я вёл тебя обедать. Заказывал столик где-нибудь у моря: тебе нравилось, хотя ты боялась воды, поэтому море всегда было для тебя грязным, мокрым и дурно пахнущим. Бесполезная штука, говорила ты. Поначалу приходил и Агостино – пока был младше и хоть как-то тебя слушался. Потом, повзрослев, начал выдумывать поводы отказаться. Говорил: «У меня дела». Может, это и к лучшему, думал я. А тебе всегда хотелось, чтобы у нас с братом было больше общего. Но что общего у нас могло быть?

Я откидываюсь на спинку сиденья, закрываю глаза. Пропотевшая одежда липнет к телу, пульсируют болью волдыри на пятках.

Таксист поглядывает на меня в зеркало заднего вида.

– Вы музыкант? – спрашивает он, с трудом пробираясь по бесконечной узкой улице.

– Нет, актёр, – вру я. И, вспомнив про скрипку, добавляю: – Дали роль скрипача, вот и таскаю с собой, вхожу в образ.

Он высаживает меня на площади и уносится прочь по жёлтому от ослепительного солнца асфальту. На перекрёстке, от которого мрачный переулок ведёт в гору, к твоему дому, мне приходится остановиться и подождать: я пока не готов. Хотя, наверное, никогда и не буду. Достаю из кармана платок, но слёз по-прежнему нет, так что я утираю пот со лба и продолжаю путь.

37

По мере подъёма жара, как ни странно, не усиливается, а наоборот, спадает, поскольку из распахнутых прямо на проезжую часть дверей полуподвалов тянет сыростью. Глядящие друг на друга через улицу дома соединены верёвками, и вывешенное для просушки бельё отбрасывает на асфальт длинные тёмные языки благодатной тени. Прохожие косятся на меня с неприязнью и подозрением, как на явного чужака, и я, несмотря на крутой уклон и стёртые ноги, ускоряю шаг, стараясь избегать взглядов тех, с кем ты виделась каждый божий день, кого приветствовала, на чьи приветствия отвечала. Мне сейчас не хочется ничего слышать. Эти звуки, этот шум, эти голоса засели у меня в ушах с самого детства и до сих пор не забылись. Что бы ни делали жители переулков, они всегда пели, даже когда просто разговаривали. И мотив этот нисколько не изменился. Я сую руки в карманы, чтобы не касаться их тел, а заодно удостовериться, на месте ли кошелёк и документы: мне много рассказывали о туристах, избитых и ограбленных подростковыми бандами. А я всякий раз задумывался, что тоже мог стать одним из таких детей, слишком рано повзрослевших в городе, который сам никогда не станет взрослым.

У дверей твоего дома я чувствую комок в горле, холод в груди. И это не просто прилив чувств от возвращения после стольких лет или боль от осознания, что ещё несколько часов назад ты лежала здесь, в этой комнате, на кровати, которая была когда-то нашей, рассыпав по подушке почти такие же чёрные, как раньше, волосы. Это страх: страх грязи, бедности, нужды; страх оказаться самозванцем, тем, кто жил чужой жизнью, присвоив имя, которое ему не принадлежало. За долгие годы мой страх научился забиваться в дальний уголок разума, но он не исчез – он лишь спрятался в засаде, всегда готовый выскочить. Как сейчас, у этих запертых дверей. А вот ты ничего не боялась: вечно ходила с высоко поднятой головой и говорила, что страха не существует, что это всё выдумки. Но сколько бы я за тобой ни повторял, мне так и не удалось себя убедить.

Толстый серый кот, возникший в дверном проёме, подходит ко мне, обнюхивает ботинки. «Да это же Чиччо-сыр! – думаю я. – Уличный кот, которого я кормил чёрствым хлебом и молоком, а ты прогнала, обозвав дармоедом…» Но память обманчива: незнакомый кот топорщит шерсть, злобно шипит и удаляется. Я берусь за ручку двери, хотя уже не понимаю, зачем пришёл. Может, стоит развернуться и пойти прочь?

Ярко-оранжевый мячик, катящийся по мостовой, вдруг подпрыгивает на неровной брусчатке, бьёт меня в колено и скрывается под колёсами припаркованного напротив скутера. Я показываю несущемуся за ним мальчишке, куда он ускакал. Мальчишка – продранные на коленях джинсы, развязанные шнурки, выцветшая футболка – на миг приседает, достаёт мячик и, улыбнувшись мне, так же быстро уносится прочь. Похоже, он счастлив. Таким, наверное, бывал и я, только давным-давно. Я смотрю, как он скрывается в глубине переулка, и ветхая, истёртая ткань воспоминаний, которую я до сих пор безуспешно пытался сопоставить с реальностью, вдруг обретает нужный масштаб, с точностью до миллиметра совпадая с изображением на сетчатке глаза.

И я снова вижу, как выхожу из-за угла: рыжеволосый, колени сплошь в синяках и ссадинах, без переднего зуба, зато с мышонком в кармане, которого сменял на сырную корку… Ноябрьское утро, первые заморозки, и мы идём вдвоём – ты впереди, я чуть сзади.

38

Я тихонько стучу, но никто не открывает. Толкаю дверь – распахивается сама. Свет сквозь полуприкрытые ставни почти не проникает, но я без труда различаю стол с несколькими стульями, кухонную нишу, ванную комнату слева и кровать в глубине, у самой стены. Даже голову поворачивать не нужно: его легко обежать одним взглядом, этот твой дом. Почти всё здесь осталось по-прежнему: соломенные стулья, шестиугольная плитка на полу, древний, потемневший от времени стол… Телевизор, прикрытый сверху салфеткой, которую ты сама вышила; радиоприёмник, подаренный мной на день рождения… Цветастые халаты на вешалке, белое покрывало на постели, связанное крючком, доставшимся тебе от бабушки Филомены… Только тебя самой нет.

Кастрюля с дженовезе так и стоит на плите, и вся крошечная комнатка пропиталась запахом жареного лука, яснее ясного доказывающим, что ты собиралась проснуться сегодня живой: ведь чтобы съесть его, ты должна была оказаться здесь, у себя дома.

Я в пару шагов обхожу квартиру: как же мало нужно, чтобы подвести итог твоего существования… Хотя, наверное, это со всеми так. Трогать ничего не решаюсь: ни твои тапочки, протёртые на носах, ни заколки, ни зеркало, столько лет подряд отражавшее твой образ, с каждым днём показывая его чуточку старше… Но оставлять твоё немногочисленное имущество без присмотра кажется мне кощунством: стоящий на подоконнике горшочек с рассадой базилика, земля в котором ещё не успела высохнуть; носки, перекинутые сушиться через штангу шторки в ванной – правый несколько раз заштопан на большом пальце; бутылки из-под ликёра, наполненные подкрашенной водой – розовой, жёлтой, синей – и стоящие в буфете «для красоты»…

Мне хочется унести всё это в безопасное место, будто твой дом вот-вот пойдёт ко дну. На комоде, рядом с маникюрными ножницами, лежит костяной гребешок – глажу его, подкидываю в руке, сую в карман. Потом вынимаю, кладу обратно – туда, куда его определила ты, и, вдруг почувствовав себя вором, прокравшимся сюда шпионить за твоей жизнью, распахиваю входную дверь, впуская в царящий здесь сумрак немного солнца. Но прежде чем уйти, возвращаюсь на кухню и мысленно пытаюсь воссоздать твои вчерашние действия, закончившиеся этой кастрюлей на плите, – словно хочу составить тебе компанию: к мяснику через улицу за мясом, кусочек помягче, если можно; к зеленщику – тому, что на углу, в самом конце переулка, – за луком, морковью и сельдереем; потом наломать длинные трубочки пасты в керамическую миску… Лук, съёживающийся в шипящем масле; капелька вина, чтобы окончательно убить горечь; мясо, теряющее форму от жара и времени, как это бывает со всеми нами; кипящая вода и паста, понемногу меняющая свою хрупкую твёрдость на упругость…

Взглянув на часы, я понимаю, что пора обедать, и мне вдруг кажется, что эта кастрюля приготовлена именно для меня, к моему приезду. Поэтому просто снимаю крышку, беру вилку и исполняю твою последнюю волю.

Покончив с пастой, я мою кастрюлю, ставлю её вверх дном сохнуть, потом закрываю за собой дверь и начинаю медленный спуск вниз, к широким улицам. Прохожу по чёрным булыжникам мостовой под развешанным над улицей бельём, миную ряд скутеров, похожих на уснувших лошадей, иду мимо распахнутых по случаю жары окон и дверей, старательно отводя взгляд, чтобы не подглядывать за жизнью тех, кто живёт в этих тесных каморках.

Навстречу мне выходит из своего полуподвальчика незнакомая женщина с ещё молодым, но уже отмеченным печатью усталости лицом и длинными чёрными волосами. Она глядит на меня, прикрыв глаза ладонью, щурясь от яркого света:

– А вы, должно быть, старший сын покойной донны Антониетты, царствие ей небесное, скрипач?

– Нет, – отвечаю, – я её племянник, – и иду дальше, не собираясь снова становиться частью жизни этого переулка, полной сплетен и склок. К тому же мне не нравится эта незнакомка, назвавшая тебя «покойной». А она не отстаёт, ковыляет в паре шагов позади.

– Её увезли с утра – из-за жары, понимаете? Нельзя было оставлять, квартирка такая маленькая, а по телевизору сказали, температура ещё поднимется… Да слышите вы меня или нет? – не выдержав, кричит она.

Я оборачиваюсь, касаюсь рукой виска, киваю:

– Я глух на одно ухо.

– Ах, простите, – недоверчиво бормочет женщина. – Отпевание завтра утром, в половине девятого, в церкви нашей святой… – она снова подозрительно косится на меня и, уже вернувшись в дом, кричит мне вслед: – И передайте… её сыну! – всем своим видом показывая, что делает это только из уважения к тебе, прожившей в этом переулке всю свою жизнь, а не к беглецу-сыну, так ни разу тебя и не навестившему.

Вместо того чтобы тащиться по виа Толедо, я решаю срезать переулками: там хотя бы не так жарко, – но сразу же теряюсь среди украшенных свечами и цветами уличных часовен, окружённых смуглолицыми людьми с кривыми зубами и хриплыми голосами. А потому, сам того не желая, снова оказываюсь возле церкви, где простодушная монахиня накормила меня супом, помидорами и хлебом с маслом, – той самой, где, по словам соседки, тебя завтра будут отпевать. Я стою пару минут у дверей, не входя – делаю вид, что молюсь, – а сам думаю, что, однажды сбежав отсюда, теперь сюда же и вернулся, только тебя на этот раз не застал. Ты ушла не попрощавшись. И точно не вернёшься.

39

Снова пересекаю площадь и выхожу к набережной, где раскинулись самые шикарные гостиницы. В каких-то мне уже случалось останавливаться – ты ещё смеялась: выросла, мол, дурная трава, урожай деньгами собирает… Я хотел купить тебе новую квартиру – в нормальном доме, с лестницей, большими балконами и домофоном. Но ты сказала: «Нет, не хочу переезжать. Это ты у нас перекати-поле, а я давно мхом обросла. Вот и твой брат Агостино уже который год уговаривает к ним с женой на Вомеро перебраться, экая щедрость… Хотя видел бы ты, какие там комнаты, какая мебель, какой вид!..»

А в мой миланский дом ты отказывалась даже приезжать. Как и в Модену, где так ни разу и не была – ни в те годы, когда я жил с Дерной, Альчиде и Розой, ни после, когда учился в консерватории. Может, ты поездов боялась? Почему-то я никогда тебя об этом не спрашивал – и уже никогда не спрошу. Думаю, мы всё-таки любили друг друга, хоть и на расстоянии. А что думала ты… кто теперь знает?

Выбираю самый дорогой отель, толкаю стеклянную дверь, и в лицо бьёт поток ледяного воздуха, мигом высушивая пот. Подхожу к стойке, прошу номер.

– Вы бронировали?

– Нет, – отвечаю.

Во взгляде консьержа сквозит сомнение:

– Боюсь, синьор, все номера заняты…

На нём очки в позолоченной оправе, редкие волосы зачёсаны назад при помощи изрядного количества геля, а вид такой важный, будто в кармане ключи от рая, а не от люксов. Хотя, может, для него это одно и то же.

– У меня дочь вечером родила, приехал вот с внуком познакомиться, – выдумываю я на ходу и, чтобы окончательно его убедить, сдабриваю эти слова приличными чаевыми.

– О, понимаю, синьор… Надеюсь, вы останетесь довольны, – и нетерпеливым жестом показывает пареньку в ливрее, чтобы нёс чемодан и скрипку наверх.

– Только чемодан, – говорю. – Скрипку я сам.

Консьерж едва заметно склоняет голову над стойкой, хмурит брови и, косясь на меня поверх очков, шепчет:

– На сколько дней планируете задержаться?

Я развожу руками. Он понимающе кивает.

– Могу предложить вам самое комфортное размещение, синьор. С видом на море. Мои поздравления с внуком! – и, протянув мне ключи, расплывается в широченной улыбке. – Документы вам вернут в течение ближайших минут, синьор Бенвенути, – добавляет он, вцепившись в моё удостоверение личности.

Паренёк провожает меня до номера, распахивает дверь, спрашивает, всё ли мне нравится. Я благодарю, сую ему банкноту. Потом кладу скрипку на кровать, осматриваюсь, открываю балкон и замираю между двумя потоками воздуха – ледяного из комнаты и раскалённого, поднимающегося от асфальта двумя этажами ниже. Я устал, устал так сильно, будто проделал весь путь от Милана пешком. Или разом ощутил на плечах весь груз долгих лет, прошедших с того дня, как я забрался в поезд и сбежал отсюда. Я снимаю пиджак, закатываю рукава рубашки, вынимаю скрипку из футляра и, выйдя на крохотный балкон, гляжу на голубую линию, будто обрезающую город по краю, – море. Его объятия невероятно нежны, и мне остаётся только сожалеть, что я не смог так обнять тебя, мама. Мне кажется, с того самого вечера, как я обозвал тебя лгуньей и убежал на вокзал, и началось наше недопонимание, наше взаимное предательство.

Ту ночь я провёл на коленях другой женщины. Я соврал ей, что ты умерла, что я остался совсем один, и поэтому, когда на рассвете прошёл контролёр, она сказала, что все мы, я и двое других, – её дети. А потом купила мне билет до Модены, проводила к авто бусу и дождалась, пока я помашу рукой в заднее стекло.

Увидев меня под дверью, Роза разрыдалась: она никак не могла поверить, что я приехал один, никого не предупредив. Потом прибежала Дерна и сразу отправилась звонить Маддалене: сказала, что ты уже наверняка до смерти перепугалась и ищешь меня по всей округе. А я не переставал вспоминать портрет ребёнка у тебя над комодом – брата, которого я никогда не знал. Впрочем, отца я тоже не знал, как и твоих родителей. Я был твоей единственной родной кровью – и при этом дурной травой. Когда через несколько дней от тебя пришло письмо, я даже не знал, злиться мне или нет. В нём была буквально пара строк: что если меня согласны терпеть, то и ладно; в противном случае мне надлежало немедленно возвращаться на юг. Я остался.

40

Включив кондиционер на максимум, я маюсь бездельем в номере: жду, пока наступит завтра. В послеполуденной тишине с улицы, двумя этажами ниже, слышится крик: «Кармине!» Я выглядываю: это группка из пяти ребятишек. Они не торопясь проходят мимо дверей отеля, останавливаются, разворачиваются, идут обратно. Самому старшему, должно быть, около двенадцати, младшему – лет семь-восемь. Я вижу, как они липнут к туристам в надежде выпросить мелочь или, может, заморочить голову и всучить втридорога какую-нибудь ерунду. Младший, с чёрными, как ночь, волосами, задрав голову, смотрит на меня. Я отвожу взгляд и поспешно закрываю балкон, чтобы скорее прогнать из комнаты эти голоса, но диалектные словечки уже прочно засели у меня в голове. Я ведь и сам был таким же, когда часами играл на улице, а вечером возвращался домой, к тебе.

Чтобы избавиться от этих голосов, я снова хватаю лежащую на кровати скрипку и начинаю играть, но даже приглушенные, они доносятся вполне отчётливо, а вслед за ними из глубин памяти всплывают и другие знакомые с младенчества звуки. Первыми возникают пронзительные голоса детей: скрипки, альты или виолончели, в зависимости от возраста. Потом вступает контрабас женщин с их низкими, гортанными, почти мужскими интонациями, в которых слышится тяжёлая поступь повседневного быта. И, наконец, деревянные духовые – чуть надтреснутые и, на контрасте, почти женоподобные мужские партии: пикколо, кларнеты, флейты.

Крики торговцев, бесконечные пересуды кумушек, играющие прямо на мостовой в догонялки дети… И следом – голос, оставшийся в самых ранних воспоминаниях:

– Америго, Амери! Ну же, поторопись! Сходи попроси у Тюхи две лиры…

Это твой голос, мама.

41

Весь остаток дня я провожу в номере, ожидая, пока спадёт жара. Дерне не звоню; вообще никому не звоню: мне кажется, что, отдаляя момент объявления о твоей смерти, я тем самым продлеваю твоё существование в мире живых. Или хотя бы в их мыслях.

Когда солнце садится, я, надев ботинки, выхожу на улицу. И хотя вовсе не уверен, что голоден, снова сворачиваю в сторону твоего квартала, где, плутая среди запахов ужина из распахнутых настежь окон, нахожу остерию: четыре столика внутри, в погребке без окон, три снаружи, прямо посреди улицы. Владелец в белой футболке и такого же цвета брюках радуется мне, как долгожданному гостю: усаживает за один из нелегальных столиков наверху, торжественно накрывает его бумажной белой скатертью, выставляет надколотый бокал, вручает заляпанный жиром листок с криво накарябанным меню дня. Я изумлённо вскидываю глаза, решив, что он меня узнал, но потом понимаю, что та же сцена повторяется и с другими посетителями: чрезмерно обходительное, даже заискивающее поведение хозяина – тоже часть меню дня. Заказываю тарелку макарон с картошкой и проволоне, как ты мне готовила: с размоченными сырными корочками для вкуса. Сделав глоток вина, пробую первую ложку и чувствую, как тают во рту липкие от расплавленного сыра макароны. Помнишь, ты вечно ворчала, чтобы я ел потихоньку, не то подавлюсь, ещё придётся в больницу везти? А мне нравилось набивать этой вкуснотищей рот, чтобы сладость картофеля мешалась с солёностью проволоне, от которого даже после ужина щипало губы.

Я с не подобающим для столь траурного момента аппетитом опустошаю тарелку, доскребая ложкой остатки: голод – коварная штука, ему плевать на манеры, воспитание, а уж тем более чувства. Потом, утерев рот салфеткой, прошу счёт. Трактирщик выписывает столбик каких-то цифр прямо на той же бумажной скатерти, подчёркивает, подводит внизу итог: пара тысяч лир. Я добавляю приличные чаевые и прощаюсь, но, сделав буквально несколько шагов, оборачиваюсь:

– Может, у вас есть яблоки?

– Спрашиваете, синьор!

– Тогда аннурку, если можно, – с некоторым смущением бормочу я. Он, жестом велев мне подождать, ныряет в свой погребок и через минуту появляется снова с небольшим яблочком – маленьким тёмно-красным сердцем.

– Сколько я вам должен?

– Бога ради, синьор, не нужно! Я ведь их не продаю! Теперь уже мало кто понимает, что такое ан нурка. Всё выискивают сорта покрупнее, и не важно, что те без вкуса, без запаха… Вот аннурка – для настоящих ценителей.

– Что ж… спасибо, – киваю я, сунув яблоко в карман.

– Всего хорошего, синьор, – отвечает трактирщик, опять ныряя в погребок.

А я снова иду к отелю, на этот раз в компании яблока, которое топорщит мне карман, – такого же, как ты дала мне, когда поезд на Болонью уже отходил от перрона. Ты доверила меня тогда Маддалене Крискуоло… Кто знает, что с ней стало, с Маддаленой… Она была красива, молода, но сейчас, наверное, состарилась. Как, впрочем, и я.

То яблоко осталось сохнуть у Дерны на столе. Я не хотел его есть, хранил как память о тебе, но однажды утром не обнаружил на месте. А вчера это случилось снова: я упустил время, и теперь уже слишком поздно.

42

Солнце снаружи настолько яркое, что сумрак церкви кажется ещё более плотным. Но когда с ясного неба вдруг начинает накрапывать дождь, становится уже не жарко, а душно и влажно. Твой гроб тёмного дерева покоится на хромированной тележке, стоящей в проходе между двумя рядами скамей, словно подготовленный к переезду шкаф.

Тянет сыростью и ладаном. Мальчик-служка в белом одеянии машет кадилом, над которым вьётся сизый дымок. Когда входит священник, все встают, и у меня перехватывает дыхание – не знаю, от жары ли, от темноты или от затхлой вони. Или оттого, что ты там, внутри.

Я опускаюсь на колени: может, кто-то даже решит, что молюсь. Священник произносит какие-то слова, но я их не слышу. Ты ведь никогда не водила меня в церковь: Бог, его Мать, святые – не то, в чём ты была сильна. Альчиде тоже при нас со священниками не заговаривал. Глаза постепенно привыкают к сумраку, и я незаметно оглядываю собравшихся. В первом ряду несколько женщин в чёрном, с убранными под платки волосами; у одной седая коса, уложенная на голове короной, как у девчонки: девчонка-старушонка. Во втором ряду сидит на скамье одинокий старик с растрёпанными выцветшими волосами, спускающимися за ворот столь же вы цвет шей рубашки. Он непрерывно моргает – поначалу мне даже кажется, будто он мне подмигивает, и я на несколько секунд задерживаю на нём взгляд. В пронзительно-синих глазах чудится что-то детское, но сам он кажется таким же старым, как и все остальные. Лица у них измождённые, бледные, словно выбеленные. Родных у тебя не было, один я. А потом – Агостино. Я пытаюсь отыскать его, но не нахожу. Впрочем, после стольких лет я, наверное, его и не узнаю. Собравшихся немного, зато обувь у всех целая. Может, чуть поношенная, но целая. Два очка.

Священник говорит о тебе, как о старой знакомой, и, наверное, у него есть на это причины. Может, к старости ты начала посещать церковь, ходить по воскресеньям к мессе, исповедоваться и принимать причастие, может, даже читала с соседками розарий[23]. Может, он знает тебя лучше, чем я. А я тогда, наверное, знаю хуже всех. Говорит, ты была доброй женщиной, и теперь Господь во славе Своей призвал тебя на небо, где ты пребудешь вместе со всеми святыми и ангелами. Но, даже будучи чужаком, я уверен, что тебе не было дела до ангелов, святых и рая – тебе было хорошо здесь, в переулке, в своей комнатке, среди певучей речи соседей. Не для того ты готовила дженовезе, чтобы назавтра отправиться к святым и их славе! Но смерть коварна и всесильна, она загоняет людей в паутину привычек, маловерия, пороков. Каждый из нас пестует собственный способ её избежать – и ошибается. Ошибается, считая, что не умрёт, приготовив на завтра дженовезе. Ошибается, сбежав в другой город в поисках иной судьбы. Ошибается, надеясь, что музыка его защитит. Спасения нет: смерть заберёт всех без разбору. Может, я и сам приехал сюда, чтобы умереть – от страха, от жары… или от тоски.

Мне хочется кричать, но изо рта не вырывается ни звука, а если заставить себя вскрикнуть, тотчас ручьём хлынут слёзы. Священник велит нам садиться – и мы садимся, вставать – мы встаём: совсем как учёная обезьянка у того старика на Ретифило. Потом он подзывает нас принять причастие, и многие, поднявшись с деревянных скамей, выстраиваются в очередь, хотя, например, косматый старик с дёргающимся глазом остаётся сидеть. Я тем временем разглядываю картину, изображающую смерть святой, чьи алые губы ярко выделяются на бледном лице. Она вовсе не похожа на умирающую – скорее, на очаровательную девушку, которая собирается на праздник. А поскольку подойти и взглянуть на тебя духу мне не хватает, я пытаюсь представить, что святая на картине – это ты, лежащая в гробу: умиротворённая, с тщательно убранными под платок волосами. Потом, пока очередь желающих получить причастие не разошлась, я поднимаюсь, иду к алтарю и, остановившись в углу, напротив кафедры, вытаскиваю из футляра скрипку. Стоит мне коснуться смычком струн, как церковь наполняет сладостная мелодия, которая то взлетает вверх, то спускается вниз, местами больше напоминая гимн радости, а не плач матери, скорбящей по сыну. Это ария из «Stabat Mater» Перголези, но откуда тебе знать? Ты ведь ни разу не слышала моей игры.

Я играю минут пять, может, десять: правая рука, левая, смычок, струны… Когда музыка кончается, слышен лишь шум дождя. Все снова рассаживаются. Священник молчит. Я старательно отвожу глаза от тёмного деревянного ящика посреди церкви, в ко тором лежишь – будто паришь в воздухе – ты, но взгляд как нарочно снова останавливается на нём. Единственное, чего я сейчас хочу, – ускользнуть отсюда, а потом сразу же уехать, немедленно, даже не заскочив в отель за вещами. Уехать, словно никогда не возвращался, а ты до сих пор стоишь на перроне и ждёшь.

Священник объявляет, что месса окончена и мы можем идти с миром, расходиться по домам. Но какой может быть мир, какой дом? Вперёд выступает коротко, по-мужски стриженная старушка. По её сигналу четверо мужчин поднимают твой гроб на плечи и выносят из церкви. Один из них – тикозный старик. Помедлив несколько секунд, старушка вскидывает в воздух левый кулак. И улыбается, глядя на меня. Я приближаюсь к гробу, касаюсь дерева – твёрдого, чуть шершавого. Потом отдёргиваю руку, сую в карман. Люди у меня за спиной один за другим подходят попрощаться и, склонив головы, исчезают.

Дождь снаружи прекратился, но брусчатка под ногами ещё влажная. Пахнет землёй и гнилью. Ко мне, раскинув в стороны руки, идёт та коротко стриженная старушка, а за ней темноволосый мальчик-служка, уже без рясы и кадила.

– Ну же, Кармине, не стесняйся, – говорит она мальчику, – этого синьора тоже зовут Сперанца…

Я не понимаю, стараюсь оборвать разговор: мне хочется только уйти, уйти как можно скорее.

– Вы, должно быть, обознались, синьора, моя фамилия Бенвенути, – и быстрым шагом направляюсь к дороге. Но она, окликнув меня по имени, кладёт обе руки мне на плечи. Теперь я узнаю мальчика: это тот самый ребёнок, что ходил вчера вместе с другими под моим балконом. Он глядит на меня прищурившись, словно всё это: церковь, сырость, твой гроб тёмного дерева, удаляющийся на плечах четырёх незнакомцев, – моя вина. Хотя, наверное, мне просто кажется, и передо мной вовсе не он, а просто опечаленный мальчишка, стесняющийся мужчины средних лет, которого никогда раньше не видел.

– Ты был в поезде, – заявляет старушка, будто продолжая давнишний спор, и я узнаю голос раньше, чем её саму.

Но не отвечаю: даже не пытаюсь оправдаться, что никогда не езжу поездами, поскольку изматывающий стук колёс, словно кончик языка, раз за разом касающийся больного зуба, заставляет меня снова и снова думать о сбежавшем ребёнке.

– Уж сколько времени прошло, – говорит она, не дождавшись ответа, – но все вы, что поделать, так навсегда и остались для меня малышами. Многие даже по-прежнему заходят в гости – и те, кто вернулся, и те, кто остался на Севере.

И потихоньку – так проявляется на глянцевой бумаге под действием реактивов фотография – картинка становится чёткой. Я вспоминаю её рот, волосы, глаза, форму скул… Но прежде всего – голос, который слышался из мегафона перед отправлением поезда, а после отчитывал меня за то, что я не приходил за письмами Дерны…

Дождь начинается снова, но настолько слабый, что из-за жары даже не успевает коснуться земли.

Перед церковью остались только мы втроём.

43

Похоже, прилавки с фруктами и овощами на рынке Пиньясекка обладают даром речи: мне кажется, здесь призывно кричат не торговцы, а сами товары, бесценными арт-объектами выставленные в корзинах и на крохотных столиках. Маддалена идёт впереди, держа мальчика за руку, я – чуть сзади, как раньше ходил с тобой. Ты вечно ругала меня, но разве это была моя вина? И разве моя вина, что ботинки снова натирают мне ноги, а на пятках с каждым шагом вспухают волдыри? Перебравшись через узкую, до отказа набитую товарами и людьми улицу, Маддалена останавливается, дожидается меня. Она всегда точно знает, куда нас вести: меня, мальчика с чёрными, как ночь, волосами, детей в поезде… А мы всегда следуем за ней.

Прохожие толкают меня то вправо, то влево, но я больше не пытаюсь их избегать. Узнав Маддалену у церкви, я поначалу видел её такой же высокой и сильной, какой помнил с детства. Но теперь, в лабиринте улочек Испанского квартала, мне кажется, что с возрастом она будто ссохлась, надломилась. Воздух здесь спёртый, за спиной слышен гомон толпы, и я непроизвольно прикладываю руку к уху, чтобы немного приглушить шум и вычленить голос Маддалены.

– Кармине – сын твоего брата Агостино, – повторяет она.

Ты обещала, что на мой десятый день рождения приедешь в Модену с таким подарком, о каком я и мечтать не мог. Это был первый раз, когда ты согласилась меня навестить, и все мы, даже Роза с Альчиде, ужасно волновались. Но с утра зазвонил телефон. Трубку взяла Дерна. Ты поздравила меня и сказала, что не приедешь: доктор рекомендовал полный покой.

– Но ты ведь как-нибудь соберёшься посмотреть на братика? – спросила ты, прежде чем попрощаться. – Он родится уже совсем скоро.

Я не ответил. Слёзы жгли мне глаза, будто я снова метался в лихорадке.

Пару месяцев спустя мы узнали, что у тебя родился ещё один мальчик. Ты дала ему имя Агостино, в честь твоего отца, и фамилию Сперанца, чтобы надежда никогда его не покидала. А я решил, что больше никогда не переступлю порог твоего дома.

Когда я спросил Альчиде, могу ли попробовать поступить в консерваторию, он дал мне денег на билет и купил новый пиджак – право стать студентом я должен был заслужить сам. Осенним утром мы с маэстро Серафини сели в поезд до Пезаро. Равнина за окном тонула в густом тумане, а я думал, что этот равномерный перестук снова означает моё расставание с домом.

Маэстро Серафини оставил меня в большом зале с дубовыми полами и креслами, обитыми красным бархатом, где уже сидели другие мальчишки моего возраста. Когда подошла моя очередь, я вынул из футляра скрипку и заиграл: смычок, струны, правая рука, левая… Мы выбрали арию из «Stabat Mater». Я прошёл прослушивание, был принят и остался в интернате.

44

Маддалена шепчет мне на ухо, что у родителей мальчика проблемы с законом.

– В каком смысле?

– Они в тюрьме, – так же тихо, чтобы не услышал ребёнок, отвечает она. Я оторопело замираю посреди дороги, и белый скутер, который оседлали сразу трое парней, едва не задевает мой локоть. Маддалена с мальчиком скрываются в толпе. Я запоздало перехожу на бег, но нагоняю их только у самого дома.

– Пришли, – объявляет она.

Четырьмя пролётами выше на двери обнаруживается табличка «Крискуоло». Квартирка крошечная, но опрятная – правда, немного похожа на походный бивак, хоть Маддалена и говорит, что прожила здесь уже тридцать лет. Просто ей не нравится обрастать вещами, вот она и покупает только самое необходимое. То есть, думаю я про себя, почти ничего.

Хозяйка усаживает нас на кухне, наливает по стакану холодной воды.

– Хотите с «Гидролитином»? Сейчас сделаю.

Из бесконечного хранилища давно забытых вещей у меня в голове вдруг всплывает образ моей собственной крохотной ручонки, которая, засыпав в горлышко таинственный порошок, изо всех сил трясёт наполненную водой бутылку. И теперь, почти пятьдесят лет спустя, я повторяю те же действия, после чего, откупорив бутылку, наполняю стаканы.

– Кармине, – спрашивает Маддалена, – ты рисовать любишь?

Тот не отвечает. Тогда Маддалена даёт ему лист бумаги и горсть разноцветных фломастеров:

– Вот, нарисуй мой портрет. Только сделай меня красивой, ладно? Как в молодости, когда я познакомилась с твоим дядей Америго, – и протягивает чёрно-белую фотографию, на которой она снова такая, какой была.

Кармине нерешительно начинает рисовать, а мы переходим в гостиную, где стоят два кресла и небольшой столик. Телевизора здесь нет, только радио. Мы садимся друг напротив друга, лицом к лицу: два человека, чьи жизни давно перевалили за середину – остались только краешки, горбушки.

– Знаешь, я постоянно виделась с теми ребятами, что сели когда-то вместе с тобой в поезд. Матери часто просили меня написать письмо незнакомцам, которые приняли их детей на полгода, год или даже больше и всё это время относились к ним как к своим. Многие и потом продолжали поддерживать связь: проводили вместе летние или зимние каникулы, помогали, хотя бы и на расстоянии…

Стены увешаны фотографиями: на одной множество детей, мальчиков и девочек, сжимают в руках маленькие трёхцветные флажки. Само фото чёрно-белое, но флажки раскрашены белым, красным, зелёным и ярко выделяются на фоне серых лиц. Другой снимок сделан по приезде в Болонью, после ночи, проведённой в поезде: одежда мятая, лица усталые, кто-то смущённо хихикает. Две женщины держат плакат с надписью: «Мы – дети Юга. Но солидарность и любовь жителей Эмилии ясно доказывает, что ни Севера, ни Юга нет, есть только Италия». Какие устаревшие слова, думаю я, какие устаревшие, давно вышедшие из моды надежды…

– Но скольких бы мы ни спасли, – продолжает Маддалена, – помощь нужна всегда. Твой племянник Кармине после ареста родителей жил с бабушкой. Приходский священник, дон Сальваторе, тоже, конечно, присматривал… Но теперь мальчик совсем один.

– Агостино… Я не знал… Когда это случилось?

– Пару месяцев назад. И не спрашивай больше. Я говорила с Антониеттой, но о делах твоего брата она особенно не распространялась. Её послушать, так он ни в чём не виноват и легко мог бы доказать, что они с женой ни в чём не замешаны, что их просто подставили. Но я-то знаю: с дурными людьми он связался и кучу денег на этом заработал. Должно быть, обвинения серьёзные, раз его даже на похороны матери не отпустили. Впрочем, Кармине и до их ареста частенько один оставался. Так что если бы не бабушка… Но теперь социальные службы точно подключатся.

Я поглядываю на мальчика сквозь дверной проём (тот уже забрался с ногами на стул, выложив на кухонный стол локти): пытаюсь понять, похож ли он на тебя или, может, на своего отца Агостино – праведного, не бросившего тебя сына. Волосы, во всяком случае, твои – прямые, чёрные.

– Он хороший парнишка, просто немного растерялся… – говорит Маддалена. – А сам-то ты как? Женился, дети есть?

Мальчик, взяв ещё лист бумаги, оборачивается, и наши глаза на пару секунд встречаются. Потом я, отведя взгляд, снова принимаюсь изучать фотографии.

– Да, – вру, – женат.

Она кивает, улыбается, и мне приходится продолжать выдумывать себе новую жизнь.

– Двое детей, оба уже взрослые, в консерватории учатся, – выдавливаю я и меняю тему: с Маддаленой слишком трудно притворяться.

– А помнишь Томмазино? – спрашивает она, предложив мне рюмочку самодельного лимончелло, и на стене памяти, словно очередная чёрно-белая фотография, тотчас возникает образ кудрявого темноволосого мальчишки. – Вы с ним общаетесь?

– Ни с кем я не общаюсь. Даже не знал, чем Агостино занимается, сколько лет его сыну… И что он в тюрьме, а у матери больное сердце… – я ловлю себя на том, что почти кричу, поэтому умолкаю и, вздохнув, пожимаю плечами. Какое Маддалене дело до прошлого? Вон, даже в старости только о будущем и думает – нисколько не изменилась.

– Он, между прочим, неплохую карьеру сделал. Северный папа помог устроить, чтобы он учился там, а жил здесь, со своей родной семьёй. Так что Томмазино теперь судья.

– Ого! Тот мальчишка, что таскал яблоки с тележки на рыночной площади и дёру давал?..

– Может, именно поэтому. Занимается вопросами опеки, уже не раз мне помогал. Я, знаешь ли, много лет проработала учительницей в таких местах, где, в кого ни ткни, родители в тюрьме или в бегах… И когда требовалось вмешательство властей или даже просто совет, я шла к нему.

Губы Маддалены кривятся в горькой улыбке. Она, чуть склонив голову, заглядывает в соседнюю комнату, потом, пригубив лимонный ликёр, продолжает:

– Раньше всё было проще: есть партия, есть товарищи по партии… А сейчас ничего такого не осталось, и, если захочешь что-то хорошее сделать, придётся самой заниматься, на свой страх и риск. Раньше был молодёжный отдел, который постепенно, квартал за кварталом, организовывал детский досуг – потому-то нам и удалось убрать их с улицы. А теперь детьми одни только священники занимаются… что, как по мне, вовсе и не плохо, а иногда даже очень хорошо, только это не системная политика, а… даже не знаю, как объяснить… благотворительность, что ли? Это другое.

– Время не стоит на месте, всё меняется…

– Да уж, время бежит, но что-то же сохраниться могло! Скажем, солидарность – неплохая ведь была идея? Помнишь: со-ли-дар-ность…

– Кстати, а что с тем коммунистом? – вдруг спрашиваю я. – Помнишь, блондин такой? Он ещё за тобой ухаживал?

– Кто, Гвидо? Ухаживал? Да брось! Мы же просто товарищами были, о стольких вещах разом тогда думали, какая уж любовь… Во всяком случае, я…

– Ну, ты, может, и думала, а он?.. Помню, как он на тебя в день отъезда все глаза проглядел.

– Бедняга Гвидо! – вздыхает Маддалена. – Его же в конце концов даже из партии исключили… Печальная была история. Уехал в другой город, ушёл из политики, стал потом университетским профессором, но внутри словно надломился и уже никогда не был таким как прежде. А что до меня, то да, мы любили друг друга – не так, как ты думаешь, но всё-таки любили, по-человечески, даже когда связь между нами прервалась…

Она качает головой, и седая прядь падает ей на глаза.

– Хотя нет… сказать по правде, всё было вовсе не так замечательно. Для меня – да, поскольку когда тебе двадцать и ты влюблена в идею… Но я сталкивалась и с крайне неприятными вещами, а среди товарищей нередко встречались такие, кто был влюблён только в себя, а уж в идею потом, намного позже.

Маддалена кладёт руку на стол, стоящий между двумя креслами, касается моих пальцев. Её кисть испещрена мелкими бурыми пятнышками.

– Впрочем, всё это тебе знакомо. Ты ведь и сам был среди тех, кому помогали. Потом выучился, стал музыкантом – известным, с большими возможностями… Кроме того, ты – человек достойный и прекрасно понимающий, что всегда стоит попытаться ещё раз, даже если поначалу не попадаешь в ноты или сбиваешься с ритма. Всё, что можно сделать, должно быть сделано.

Я убираю руку и некоторое время сижу молча. «Известный музыкант», «достойный человек»: я почему-то не уверен, что она говорит обо мне. Наконец выдавливаю:

– Понимаю, что ты хочешь сказать… И поверь, я польщён, но… У меня своя жизнь, мне уже за пятьдесят. Ты решила не заводить детей и всю жизнь заботиться о чужих, я – посвятить себя музыке. Каждый выбирает для себя. И потом, у мальчика есть отец – это мне своего самому искать пришлось.

На лице Маддалены я вижу странное выражение, которого не могу отыскать в воспоминаниях.

– А бывает так, что выбора нет: ты выбираешь то, что должен, или то, что тебя заставят выбрать…

– И это ты мне говоришь? Ребёнку, которого семи лет от роду посадили в поезд? Да я и сам это прекрасно знаю! Какой у меня был выбор? На одной стороне мама, на другой – всё, чего я так страстно желал: семья, дом, собственная комната, горячий ужин, скрипка… И ещё человек, пожелавший дать мне свою фамилию. Мне помогали, что есть то есть, но как же стыдно было! У помощи, или, как ты говоришь, «солидарности» горький привкус, причём для обеих сторон – и для того, кто даёт, и для того, кто принимает. Вот почему это так сложно. Я просто хотел быть таким как все. Хотел, чтобы они забыли, откуда я приехал и, главное, почему. Да, я многое получил, но с лихвой расплатился за это, расплатился потерями! Подумай только, я ведь даже свою историю так никогда никому и не рассказывал!

– Как и я – свою, уж поверь, – Маддалена глядит на меня в упор, и на миг, не знаю почему, в голове вдруг всплывают Хабалдины слова о Терезинелле, которая стояла на баррикаде с пистолетом в руке и вздрагивала всем телом после каждого выстрела. – В семнадцать я забеременела от такого же юнца. О семье он, понятное дело, и думать не хотел. До родов пришлось уехать к тётке в деревню – мой отец боялся, что, если эта история всплывёт, его исключат из партии. Какой выбор у меня оставался? А однажды утром я проснулась с грудью, полной молока, но моей дочурки больше не было…

Тело Терезинеллы, которая больше не стреляет и не вздрагивает, глаза Маддалены, которые ищут, но не могут найти дочь… Слова долетают до меня очень медленно, будто им приходится снова проделать долгий путь от того утра, когда она проснулась с набухшей грудью, до нынешнего момента, растянувшись на все прошедшие годы.

Потом Маддалена улыбается, словно по старой, неискоренимой привычке, и я опять её узнаю.

– Это тоже солидарность. То, чего я не смогла сделать для неё, я делала для других.

45

Она провожает меня до двери. Мальчик, спрятав руки за спину, идёт за нами. Я стараюсь не встречаться с ним взглядом. Потом Маддалена вдруг хлопает себя по лбу, закатывает глаза и, заявив, что чуть не забыла одну очень важную вещь, на пару минут оставляет нас в прихожей наедине. Но я устал, мне хочется обратно в отель, а из головы не идёт украденная у матери дочь.

Мальчик тем временем вынимает руки из-за спины и показывает мне два рисунка. Первый – это портрет Маддалены в молодости, на другом – розовый овал с двумя синими кружочками посередине, рыжеватыми волосами и розовой закорючкой, которая, по идее, должна быть ртом.

– Это ты, – говорит он, протягивая мне рисунок. – Тебя я тоже сделал моложе… ничего?

Я несколько раз подношу листок к глазам, потом отставляю подальше, делая вид, что скрупулёзно разглядываю детали:

– Просто чудесно… но почему у меня на плече попугай?

– Какой ещё попугай? Это же скрипка! Бабушка говорила, она у тебя с самого детства.

Перед глазами мгновенно встаёт картинка: я заглядываю под кровать и обнаруживаю, что там пусто. Мальчик косится на меня – наверное, хочет, чтобы я рассказал ему эту историю: дети вообще любят истории. Но я понимаю, что не смогу, поэтому просто складываю листок и, сказав спасибо, сую в карман. Похоже, он разочарован, будто вручил мне бог весть какой подарок и ничего не получил взамен.

– Я о тебе столько всего знаю! – в его глазах мелькает хитринка. – Мне бабушка рассказывала.

– Бабушка рассказывала тебе обо мне?

– Ага. И вырезки из газет собирала.

– Да ладно, не может быть! Она ведь даже ни разу не слышала, как я играю!

– Мы по телевизору видели, много раз! Она вообще только ради тебя телевизор и купила, – и снова косится: проверяет, какое впечатление произвели его слова. – Так значит, ты знаменитый?

– А тебе хочется, чтобы я был знаменитым?

Он кривит губы, пожимает плечами, но я не могу понять, ответ ли это.

– Может, тогда ты и меня научишь?

– Чему тебя научить?

– Быть знаменитым!

– Ну ладно, как-нибудь… Если время будет…

– И я попаду в телевизор, как ты!

– Маддалена, мне правда пора…

– Вот она! – Маддалена, вернувшись, кладёт на журнальный столик фотографию. – Я же говорила!..

На пожелтевшей карточке, снятой у приюта для бедных, я вижу её саму, других девушек, того светловолосого коммуниста и даже товарища Маурицио, который стал потом мэром. А вокруг – множество детей, кто с мамами, кто без. За прошедшее время лица эти, должно быть, изменились до неузнаваемости. Иссохший палец Маддалены с коротким, тщательно вычищенным ногтем скользит туда-сюда, туда-сюда, будто его хозяйка читает. Дойдя до конца строки, он переходит на следующую, пока не останавливается на стриженном почти под ноль мальчишке и его скуластой, неулыбчивой матери. Та, похоже, от смущения не смогла придумать, куда деть руки, и положила их мальчишке на плечи, а он обернулся, удивлённый внезапностью этого жеста.

Я смотрю на себя, потом на тебя, на нас, на наши смущённые взгляды – последние взгляды перед расставанием.

– Пожалуйста, зайди к Томмазино, – уже в дверях бросает Маддалена, когда мне наконец удаётся выскочить на лестницу. Я, не ответив, оборачиваюсь – в последний раз, поскольку знаю, что больше никогда её не увижу, – и меня вдруг охватывает странная тоска, начавшаяся ещё до разлуки. Из-за спины Маддалены возникает лицо мальчика: он расстроен, словно я оказался мошенником и не сдержал слова. Ну а чего ты ждал? Чем я могу помочь? Деньги, подарки, редкие телефонные звонки? От его взгляда мне неловко: он напоминает мне, как часто я и в самом деле нарушал обещания. Или просто трусливо сбегал, услышав просьбу.

46

Я возвращаюсь тем же путём, каким мы шли сюда. Торговцы уже свернули прилавки, и улица кажется вдвое шире. Жара несколько спала, а когда налетает ветерок, несущий запахи моря, становится ясно, что оно всегда рядом, совсем близко, пускай и невидимо.

Желание идти в отель пропало, но я не голоден и не вполне уверен, что тоскую по тебе, а если да, то чем эта тоска в итоге обернётся. Разлука давно стала для нас привычной, а свидания – чересчур редкими. С тех пор как ты посадила меня в поезд, наши пути разошлись и больше уже не пересекались. Но теперь, когда расстояние между нами непреодолимо и я знаю, что никогда тебя не увижу, меня гложет сомнение: а вдруг мы просто неверно друг друга поняли? Может ли вообще существовать любовь, сотканная из недопонимания?

Над безлюдными улицами висит неестественная тишина, лишь издалека доносится прерывистый вой сирены, потом кто-то взрывает петарду. Торговцы из магазинчиков на виа Толедо опускают ставни и поспешно разбегаются по домам, чтобы успеть к началу матча. Свернув в переулок, я начинаю очередной подъём, но на полпути замечаю справа лавку сапожника. Он единственный не закрывается и никуда не спешит: сидит себе в своей крохотной пещерке, доверху заполненной обувью, которую нужно починить или подогнать по ноге. Вхожу, спрашиваю старика за стойкой, не может ли он что-нибудь сделать и с моей, чтобы перестала натирать. Тот усаживает меня на стул, просит разуться. Я подчиняюсь, оставшись в носках. Он берет ботинки, сперва один, потом другой, осматривает их со всех сторон, переводит взгляд на мои ступни. Я, как дикий зверь в клетке, принимаюсь нервно хрустеть затёкшими пальцами. Старик делает мне знак подождать и, скрывшись в кладовке, возвращается с деревянной штуковиной, напоминающей человеческую ногу с торчащей из неё рукояткой на длинном чёрном винте. Я задерживаю дыхание, словно ожидая чуда. Вложив свой диковинный инструмент в правый ботинок, старик поворачивает рукоятку – раз, два, три, – потом вытаскивает и проделывает ту же операцию с левым. Наконец смахивает пыль, протирает и выставляет на стойку.

– И это всё? – едва не вырывается у меня.

Он не двигается: ждёт, пока я их надену. Стоит мне подняться, боль в пятках как по волшебству проходит. Я делаю шаг, другой – и просто не могу в это поверить. А старик, не сказавший до тех пор ни слова, наконец выдаёт:

– Все ноги разные, у каждой своя форма, каждой нужно угодить… Иначе придётся страдать.

Я благодарю его, тянусь за деньгами, но старик отмахивается:

– Ерунда, не стоит, – и возвращается к работе. А я снова направляюсь к отелю, только шаг мой на сей раз куда легче, быстрее. Взгляни на меня сейчас случайный прохожий, посчитал бы беззаботным, а то и вовсе легкомысленным.

47

Когда я открываю глаза, ещё темно. Я долго ворочаюсь в постели, но заснуть не могу, поэтому встаю, выхожу на балкон и, оглядев горизонт, понимаю, что небо уже начинает светлеть. Впрочем, рассвет мне никогда особенно не нравился: у него привкус бессонных ночей и беспокойных снов, форс-мажора и слишком ранних рейсов в чужие города – а для меня каждый город чужой.

Проведя целую вечность в душе, я одеваюсь: светлая рубашка, лёгкие брюки, никакого пиджака. Потом носки, ботинки – мозольные пластыри мне наконец-то не нужны. Вернувшись в ванную, пялюсь на своё отражение в зеркале, словно впервые вижу. Разве что глаза те же, нисколько не изменившиеся с годами: такие же пронзительно-синие. Бог знает в кого, кстати: может, в загадочного, очарованного Америкой отца, который, сбежав, оставил мне только имя? Твои глаза были такими же чёрными, как волосы и брови – тонкие, ровные, будто углём нарисованные. Я даже ребёнком знал, что ты красавица. И вовсе не потому, что так считает каждый сын: нет, я чувствовал, что ты нравишься всем мужчинам без исключения. Я видел, как они провожают тебя взглядами, слышал их намёки… К моменту моего рождения ты была ещё совсем юной, но уже успела потерять обоих родителей: отца на фронте, мать под бомбёжкой, – а сама спаслась только чудом. Чтобы выжить, начала зарабатывать шитьём: мелкая штопка, крохотные заказы… И всё же ты никогда никого ни о чём не просила. Мужчины, что у тебя были, оставили тебе лишь детей. А ты, что ты оставила мне? Есть ли во мне хоть что-то твоё? Может, взгляд на жизнь – вечно исподлобья, будто ожидая подвоха? Или неразговорчивость? Проболтавший всё детство, теперь, став вдвое старше тебя тогдашней, я словно превратился в твою копию. В разговорах я нынче не силён: открытость прошлых лет сменилась маской безразличия, искренность – привычкой врать.

Завтрак в отеле ещё не подали. Что ж, перекушу по пути – время есть. Направляясь по набережной к пьяцца дель Плебишито, я больше не чувствую себя заезжим туристом, хотя и своим в городе тоже не стал. Наверное, так навсегда и останусь собой: тем, кто отсюда сбежал.

Захожу в кондитерскую на виа Толедо. Здесь всё по-прежнему – так, как я помню: те же бледно-голубые полки за стеклом, та же выпечка, непрерывным потоком возникающая из духовки, тот же одуряющий запах ванили и флёрдоранжа на всю улицу… Именно сюда мы с Томмазино бежали, зажав в кулаке выпрошенную у Тюхи мелочь, а потом делили миниатюрные лакомства, словно невероятные сокровища. Тогда, до отъезда, мне многое казалось невероятным.

Сидя за столиком на самом солнцепёке, я наслаждаюсь сладостями, размышляя, что мог бы сейчас быть кем-то другим: бухгалтером, сапожником, врачом… Потом оплачиваю счёт и иду дальше.

Суд по делам несовершеннолетних оказывается невысоким красным зданием за серыми воротами в холмистой части города. Я спрашиваю дежурного, тщедушного человечка с редкими прядями волос, зачёсанными поперёк головы, где кабинет судьи Сапорито.

– Сапорито? – переспрашивает тот, приглаживая лысину. – Только по предварительной записи. Вам назначено?

– Нет необходимости, – заявляю я, внезапно обретя детское нахальство. – Просто передайте, что к нему Америго.

Человечку хочется послать меня куда подальше, но он боится, что я могу оказаться важной птицей, поэтому на всякий случай набирает внутренний номер, повторяет моё имя и пару секунд ждёт: очевидно, абоненту на том конце тоже нужно время, чтобы извлечь из памяти наши с ним образы – на полметра ниже и без седины в волосах.

– Можете подниматься, третий этаж, – бормочет наконец дежурный и, высунувшись из своей будки, глядит, как я быстрым шагом иду к лифту: всё ещё силится понять, с кем имел дело.

Когда Томмазино открывает дверь, прошлое в один миг проносится у нас перед глазами. Нам нет нужды сверять его с настоящим: кажется, что пролетевшие со времени моего побега годы, наполненные для нас обоих разного рода взлётами и падениями, можно запросто взять в скобки – скобки длиной в целую жизнь, но для нашей дружбы абсолютно несущественные.

Кабинет совсем крохотный, опрятный. Томмазино показывает фотографии жены и двух детей, мальчика и девочки, милых ребят под тридцать: один, получив диплом юриста, понял, что его страсть – кулинария, и открыл ресторанчик на Вомеро; другая работает учительницей, но сейчас в декрете. Именно это, а не другие новости, заставляет меня задуматься и ещё раз оценить, так ли уж недалеко нас разметали годы. Увидев фотографию внучки, я понимаю, что на самом деле между нами пропасть, что наши жизни текли вовсе не так уж синхронно.

Волосы Томмазино, по-прежнему вьющиеся, зачёсаны назад, седых прядей мало. Нам обоим за пятьдесят, но, думаю, я постарел куда сильнее и быстрее.

– Кармине много пережил – не скажу, конечно, что наравне с нами, всё-таки это слишком разные вещи… Эх, вот бы те поезда, наши поезда, ещё ходили…

Похоже, он нисколько не стыдится прошлого, а этой маленькой, полной бумаг комнатушкой даже гордится. Я же, оглядывая свои руки, мозоли на кончиках пальцев, думаю, что вырос совершенно бесполезным.

– Подумай, Амери! Ты ведь единственный родственник, который у него остался!

Молчу, не хочу отвечать. Впрочем, я и вопрос-то не до конца понимаю. Томмазино косится на меня с тем же выражением, что и Кармине: словно я не сдержал слова. Но разве я что-то обещал? Никогда. Всю жизнь один прожил, лишь бы не обещать. Избегая смотреть ему в глаза, обвожу взглядом кабинет: застав ленные книгами полки, стол светлого дерева, стул, спинка которого за долгие годы приняла форму его спины. На столе – фотографии детей, родителей: донны Армиды и дона Джоаккино. А рядом – лица седого северного папы-усача и его жены, сохранившей внушительность несмотря на морщины. Вот он, ответ. Прямо у меня перед глазами.

48

Вечером, вместо того чтобы остаться в отеле, я снова прохожу по улочкам твоего квартала – будто прощаюсь. Ещё позавчера казавшиеся мрачными, гнетущими, теперь они стали немного роднее. И пускай прошлое по-прежнему внушает мне страх, я всё же пытаюсь отыскать его следы.

Сегодня твой переулок молчалив, словно, кроме меня, во всём городе никого нет. Но прежде чем спуститься на площадь, я останавливаюсь у полуподвала, из окон которого льётся голубоватое мерцание работающего телевизора. Ставни распахнуты, у дверей стоят два стула. Это квартирка Хабалды.

Я на пару секунд замираю у входа, будто надеюсь увидеть знакомую улыбчивую фигуру в завязанном за спиной переднике.

– Никак, ищете кого-то? – доносится изнутри мужской голос, и навстречу мне выходит старик с редкими седыми волосами, собранными в куцый хвостик, который спускается ниже воротника рубашки. – К кому пришли?

– Нет, ни к кому… Простите за вторжение, доброй ночи.

Он выползает из своей норы с сигаретой в руке. Брови у него густые, косматые, глаза пронзительно-синие, и, пока он оглядывает меня с головы до ног, одно веко несколько раз дёргается. Я возвращаюсь и только тут понимаю: это давешний старик из церкви.

– Разве здесь не Хабалда жила?

Старик вздыхает, подняв глаза к небу:

– Преставилась, царствие ей небесное… Уж скоро… – он что-то высчитывает в уме, загибая пальцы, – четыре года как, – и выдыхает множество крохотных дымных колечек, медленно растворяющихся в воздухе. – Как Горбачофф помер…

– Но ведь Горбачёв жив!

– Никак нет, синьор, Хабалда мне точно сказала: помер Горбачофф, и коммунизм вместе с ним. И пару дней спустя преставилась…

Я никак не могу понять, смеётся он или нет. А старик, время от времени столь же примечательным образом выдыхая дым, продолжает:

– Сам я вдовец, с дочерью жил, с её, значит, мужем, с детишками: две девчонки и пацанёнок младший… У Хабалды-то сродников никого не осталось, вот после её кончины никто на имущество прав заявлять и не стал. Ну, я подождал несколько месяцев и сам сюда переехал… А вы, случаем, не племянник? – спрашивает он: похоже, боится лишиться крыши над головой.

– Не беспокойтесь, я не по этому делу.

– А, журналист! То-то я смотрю, лицо знакомое…

– Нет, я лосьон после бритья рекламирую, вот и примелькался.

Старик разглядывает меня, периодически моргая: похоже, в этом тике есть какой-то внутренний ритм. Зажигается ещё одна сигарета, в воздухе снова кружат колечки дыма.

– Так вы же Долдон, – вдруг понимаю я.

Он не отвечает. Потом, сделав шаг в сторону, выдавливает:

– Заваливайте… – и за ту пару секунд, что он борется с судорогой, мне окончательно удаётся воскресить в памяти эти глаза, их пронзительную синеву.

Неуверенно потоптавшись на пороге, я наконец просовываю голову в дверь и окидываю взглядом комнату: обои – пожелтевшие по углам, но всё те же; грязно-серый пол; неровные, сколотые плитки вдоль стен. В углу, у входа в ванную я, кажется, даже узнаю свою.

– Пользуясь вашим любезным приглашением, – говорю я, когда он, забившись в угол, снова закуривает, – мне хотелось бы попробовать найти одну вещь, которая когда-то принадлежала мне. Можно?

Старик в свою очередь оглядывает комнату и разводит руками, словно удивляясь: и что здесь может быть интересного? Я снимаю пиджак, вешаю на спинку стула. Потом легко, несмотря на возраст, опускаюсь на колени – с той же уверенностью, с какой дети садятся прямо на мостовую или на пол. («Хватит, поднимайся! Нечего на земле сидеть!» – вечно ворчала ты.) Касаюсь плитки, ощущая под рукой застарелую пыль. Кончиками пальцев обвожу каждый квадратик, исследуя все их неровности. В итоге выбираю тот, что выглядит наиболее потёртым. Тяну – сперва потихоньку, потом всё сильнее, – но раствор держит. Старик наблюдает за мной, время от времени непроизвольно моргая: кажется, он меня изучает, но, возможно, просто беспокоится о сохранности пола. Наконец плитка отрывается, и я падаю на спину с керамическим квадратом в руках. Под ним зияет дыра.

– И откуда же вы меня знаете? – спрашивает старик.

Перед глазами сразу встают мешки с кофе, спрятанные под кроватью. И тряпки, которые я приносил тебе каждый день, – те, что Долдон потом продавал выстиранными и заштопанными. И как потом вы, ты и он, запирались поработать, а меня отсылали прочь.

– У меня в детстве был лоток на рынке.

Он не отвечает: то ли злится из-за оторванной плитки, то ли гадает, не здесь ли спрятаны знаменитые Хабалдины сокровища. А может, как и я, копается в памяти, пытаясь отыскать в моём уже почти старческом лице черты рыжеволосого мальчишки.

Сунув руку в дыру, я достаю жестяную коробку с побитыми ржавчиной уголками. Под слоем пыли ещё видны небесно-голубая эмаль и название марки печенья. Самого печенья я так никогда и не попробовал: жестянку подарил тебе один колбасник с Паллонетто, и ты использовала её как шкатулку, пока однажды Долдон – да, именно он – не подарил тебе профессиональную, деревянную, с двумя симметричными откидными крышками и множеством отделений для катушек разноцветных ниток и иголок самых разных размеров. В новой шкатулке было ещё три полки, которые поднимались на металлических петлях – настоящее чудо! Мне она казалась чем-то вроде космического корабля из фантастических комиксов, которые я видел в газетном киоске на Ретифило.

В общем, коробка из-под печенья досталась мне. А поскольку ты никогда не дарила мне подарков, эта жестянка цвета бумаги, в которую заворачивают сахар, обрела для меня невероятную ценность. Я никому не позволял с ней играть, даже Томмазино. Только одной Хабалде и показал. А потом мы вместе решили сложить в неё, как в сейф, всё, что мне хотелось сохранить: Хабалда говорила, у неё есть тайник. Там мои сокровища пролежали все эти годы, и, если бы Долдон не пригласил меня войти, там бы они и остались, пережив Хабалду, а вслед за ней меня. Так обычно и бывает с тем, что откладывают на завтра, ещё не зная, что никакого завтра не будет. Совсем как с твоей дженовезе.

Мы с Долдоном некоторое время разглядываем жестянку, не торопясь открывать: время для нас, для него и для меня, вдруг словно растянулось, став удобным, вместительным, как мои ботинки. Наконец я выставляю её на пластиковый столик, поддеваю ногтем крышку. Та с металлическим звоном отщёлкивается, и на свет одно за другим появляются мои сокровища. А вместе с ними из глубин памяти всплывают ясные, чёткие воспоминания.

Обмотанный бечёвкой деревянный волчок на стальной ножке… (Амери, хватит уже гонять свою дурацкую вертушку! Пожалей маму!) Крышки от американского пива, которые подарил мне чёрный, как ночь, солдат… (Вуоцциорнем, лидл бои? Вуоцциорнем?[24]) Засохшая горбушка, которую мы с Томмазино стащили у Тюхи… (А ну вылезай, паршивец! Ишь чего вздумал – хлеб воровать, крысёныш ты этакий!) Обрывки шпагата, скорлупка грецкого ореха с крошечным парусом, оплывшая свечка, английская булавка, попугаичье перо… Четыре гвоздя, ржавых и уже согнутых к тому времени, как я их подобрал бог знает на каком углу, – вот и все мои игрушки.

А следом – сложенная вчетверо газетная вырезка, пожелтевшая на сгибах, изъеденная сыростью. Осторожно разворачиваю, опасаясь, как бы она не рассыпалась прямо у меня в руках, и вижу почти неразличимую фотографию незнакомого высокого мужчины с вьющимися волосами, которые я воображал рыжими, и крупной подписью: «Giggino ’o ’mericano», «Джиджино-американец», – я сохранил её, поскольку именно таким представлял отца.

Долдон внимательно разглядывает эти возникающие один за другим артефакты, потом опускается рядом со мной на колени. Его костлявый остов – того и гляди переломится – так близко, что кажется, будто он хочет меня обнять. Но вместо этого Долдон запускает руку в дыру, и рука скрывается там целиком, так что его ухо почти касается пола: кряхтит, стонет от натуги, будто надеется отыскать припрятанные Хабалдой деньги, украшения, драгоценные камни, золото… Но тщетно: сокровищница пуста.

– А врал, что лосьон после бритья рекламируешь… – пронзив меня вызывающим взглядом, он переходит на «ты», будто вдруг почувствовав себя хозяином положения. Я встаю и, взяв жестянку под мышку, откланиваюсь. – Заходи как-нибудь ещё, я тебе столько всего расскажу… – доносится до меня уже в переулке.

Дверь захлопывается. Я останавливаюсь в паре шагов от окна и в сумраке вижу, как он, уверенный, что остался один, выпускает к потолку несколько колечек дыма, а потом снова суёт руку в дыру. Я уже хочу вернуться, но тут замечаю над почтовым ящиком белую наклейку: Луиджи Америо. Прозвища в нашем городе дают на всю жизнь и даже после смерти указывают их в объявлениях о похоронах, иначе люди просто не поймут, о ком речь. Вот и я никогда не знал, как зовут Долдона. Луиджи Америо.

Выходит, он носит имена двух твоих детей, Луиджи и Америго. Или, может, это мы, сами того не зная, носим в себе его частичку.

49

– Маддалена сказала, у тебя фамилия Сперанца, как у меня.

– Нет, Бенвенути. Меня же усыновили.

– А теперь и меня усыновят?

Кармине носится вокруг, ни на секунду не прекращая болтать. Ты жаловалась, что в детстве я тоже задавал слишком много вопросов: будто язык без костей. Нет, как ты там ворчала?.. А, вот: наказание Господне!

– Мама говорит, когда идёшь по улице, нужно держаться за руку, – и пытается ухватиться за мою.

– Но мы же на тротуаре, машины здесь не ездят.

Он задумывается, качает головой: похоже, мои слова его не убедили. Когда Маддалена позвонила мне в отель и попросила погулять с мальчиком – у неё, мол, срочные дела, – я сразу понял, что это ловушка. Упрямства ей не занимать: как скажет, так всё и будет. В её мире нет места прошлому. Но я-то слишком хорошо помню огромный зал в Болонье и стыд, охвативший меня, когда других детей разобрали, а я остался один и никто не взял меня за руку, не увёл с собой.

– А правда, что, когда ты был маленьким, у тебя была другая мама? – мы доходим до пешеходного перехода. – Это мне отец рассказал, бабушка не хотела, – светофор переключается на зелёный. – Вот повезло! Мне тоже иногда хочется другую маму, – прежде чем ступить на переход, он протягивает мне руку, и я вижу в его глазах слёзы. Ладошка прохладная и мягкая, но пожатие крепкое. Он смахивает слёзы, и мы вместе переходим на другую сторону.

Вернувшись на тротуар, моей руки Кармине не отпускает. Мне почему-то вспоминается запах Дерны, когда она кутала меня в своё пальто в ожидании автобуса на Модену. И это меня пугает. Выходит, пальцы, которым до сих пор удавалось только водить смычком по скрипке, могут быть инструментом, способным утешить, придать сил? Это настолько огромная мощь, что я не уверен, смогу ли с ней совладать. Рука, сжимающая ладошку мальчика, вдруг чувствует себя бесконечно слабой. Она только что дала слово, которое не сможет сдержать.

– Для зоопарка сегодня слишком жарко, давай-ка возвращаться к Маддалене.

– В другой раз тогда сходим?

Я думаю об обратном рейсе в Милан, об уже запланированных концертах – и не отвечаю.

– Приходи ещё, у меня для тебя сюрприз.

Отведя его к Маддалене, я разворачиваюсь и весь обратный путь чувствую мягкость его ладошки, лежащей в моей.

50

На этот раз дежурный в суде по делам несовершеннолетних пропускает меня без вопросов. Даже, подумав немного, называет доктором (в твоём городе это не учёный титул, а знак уважения):

– Пожалуйста, доктор, судья Сапорито вас ждёт, – и спешит вызвать мне лифт.

Закрыв за мной дверь, Томмазино возвращается за стол. Я тоже сажусь.

– Я, собственно, зашёл попрощаться.

Томмазино машинально приглаживает волосы, словно они до сих пор такие же буйные, как в семь лет.

– Что ж, неплохо! В прошлый раз ты сбежал, так ничего и не сказав.

В дверь робко стучат, появляется голова дежурного:

– Синьор судья, не желаете кофе? – в этом городе кофе тоже не напиток, а знак уважения. Томмазино отмахивается, и голова исчезает.

– А помнишь тех перекрашенных крыс? – спрашиваю я, разглядывая фотографии на столе.

Мрачное лицо Томмазино расплывается в улыбке:

– Такое забудешь!

– До отъезда мир подбрасывал нам сотни возможностей. Мы были всемогущи: могли даже крыс за хомяков выдать. А на обратном пути я уже сам в себя не верил. Волшебство разлетелось в клочья. Здесь у меня ничего не было, кроме мамы, там – всё остальное. Выбрав остальное, я стал тем, кем стал: маэстро Бенвенути, – я замолкаю, не знаю, как продолжить, и слова вдруг начинают литься сами, без моего участия. – Но остался и тем, другим, носящим одну с Кармине фамилию.

Не знаю, понимает ли меня Томмазино. Его жизнь была совсем иной. Ему не пришлось выбирать. У него на столе есть фотографии каждого, кто ему дорог.

– Он мог бы уехать со мной, – выдыхаю я. – Я ведь, как ты и говорил, единственный родственник. Поживёт у меня, пока ситуация не изменится. Или пока не выяснится…

– Я, конечно, рад, что ты передумал…

– Знаю, это непросто: я живу один, часто уезжаю… Могу же я хоть что-то для него сделать! Я всегда только брал от жизни, пора уже и отдавать… – Томмазино открывает рот, чтобы возразить, но я продолжаю: – Я не говорю, что это навсегда: хотя бы на несколько месяцев. Уедем вместе, потом поглядим…

– Амери, в этом нет необходимости. Его мать выпустили.

– Что?

– Она вчера вернулась домой.

– То есть обвинения сняты?

– Не совсем. Её отпустили под домашний арест, учитывая наличие несовершеннолетнего ребёнка. Пойдёт по более лёгкой статье.

– А Агостино?

– Пока ничего. Следствие продолжается, там видно будет. Но обвинения тяжкие.

– Наркотики?

Томмазино выглядит совершенно разбитым, будто в этом есть и наша вина: его и моя, поровну.

– Но как же мальчик? Разве можно доверять ребёнка?..

– Она его мать…

И что теперь делать? Я совсем запутался. Правильное решение снова ускользнуло. Мать вернулась домой – хорошо же, как ни крути. Но радоваться не получается.

– Я хочу с ней поговорить. Хочу сказать этой женщине, что она может звонить мне в любое время, я помогу. У тебя есть адрес?

Томмазино качает головой. Он не понимает. Ещё пару дней назад я этого ребёнка и знать не хотел, а теперь рвусь в бой. Но теперь, дав слово, моя рука уже начала строить планы на будущее. Так часто бывает – например, когда влюбляешься. Наконец Томмазино сдаётся и, сняв с полки над столом пухлую папку, записывает мне на липком жёлтом квадратике адрес и номер телефона.

Мы прощаемся так, словно завтра собираемся встретиться вновь: так прощаются давние друзья.

– Подожди-ка! Хочу тебе кое-что дать, – вспоминает он в дверях. – Решил поискать после твоего визита. Столько всего сразу всплыло… – и, порывшись в ящике стола, достаёт сложенный вчетверо листок. Потом разворачивает его, и на пожелтевшей бумаге возникают три набросанных карандашом детских головы: стриженная под горшок светлая, зловредно-рыжая и угольно-чёрная.

– Это же портрет, который нарисовал тот молодой человек в день нашего отъезда! – догадываюсь я.

– Держи, дарю. Вот, смотри, дата и подпись: товарищ Маурицио, помнишь?

Молча сложив листок, я пару секунд разглядываю ботинки, всё ещё удивляясь, что больше не чувствую боли. Потом медленно иду к двери. За окном ветер клонит верхушки деревьев в сторону моря. Погода меняется.

51

На тяжёлой двери тёмного дерева медная табличка с надписью: «А. Сперанца». Это ведь мог быть я, мой дом, моя жизнь! Однако, к счастью или к несчастью, это квартира Агостино. И его жизнь. Дурная трава и добрая, как ты говорила. Стучать не спешу: стою, представляю себе другого Америго – того, кто провёл эти годы в родном городе. Вижу его идущим по улицам, переулкам – такого же, как я, и всё-таки чуточку другого. Сложён иначе – жизнь заставила: более грузный, лысоватый, загорелый. Улыбчивый, рядом женщина – темноволосая, пышногрудая. Ремесленничает понемногу или на заводе… Хотя нет, он бы учился у сапожника, отца Мариуччи, как ты и хотела. Потом, повзрослев, открыл бы мастерскую: чинить, ставить набойки, подгонять по ноге – поскольку лучше всех знал, что значит влезть в чужие ботинки. Или начал бы сам, вручную, тачать обувь, открыл бы магазинчик. Дела бы плелись ни шатко ни валко – а может, наоборот, пошли бы в гору и он бы стал продавать свою обувь даже за границу. В Америку. И тебя бы в Америку свозил. Заботился бы о тебе.

Я почему-то не хочу жать на кнопку звонка – тихонько стучу костяшками пальцев.

– Кто там? – спрашивает изнутри женский голос.

– Меня зовут Америго, мы не знакомы… Я пришёл проститься с мальчиком.

За дверью слышно перешёптывание, потом женщина окликает сына: тот, наверное, смотрит в соседней комнате телевизор, – и наступает тишина. Стучу снова. Дверь приоткрывается – ровно настолько, чтобы я мог увидеть карие глаза, осунувшееся лицо и светлую чёлку.

– Простите, – говорит моя невестка, – я не могу вас впустить. Никого не могу впустить. Но Агостино мне о вас рассказывал…

– Можно на «ты», – говорю я, бросив на неё короткий взгляд.

– Розария, – кивает она, протягивая через щель руку. – Слушай, если хочешь, можешь немного погулять с Кармине: я выйти не могу.

Выскочив из квартиры, мальчик сразу хватает меня за руку.

– Дядя! – кричит он радостно, потому что на этот раз я сдержал слово.

– Не волнуйся, через часок я его приведу.

– Я и не волнуюсь, – она уже собирается захлопнуть дверь, но потом вдруг передумывает. Лицо у неё ещё молодое, только очень усталое, с тёмными кругами – должно быть, следами недавних событий. – И ты тоже не волнуйся. Это какая-то ошибка. Агостино – честный человек. Мы все порядочные люди.

– Да-да, конечно, я знаю, – смущаюсь я.

– Ничего ты не знаешь! – шипит она, приоткрывая дверь ещё чуть шире, и я вижу лежащую на косяке руку с остриженными почти под корень ногтями и длинными, тонкими, как у пианистов, пальцами. – Тебе до нас и дела-то не было! – ей приходится склониться ко мне совсем близко, чтобы не услышал мальчик, и я обнаруживаю, что глаза у неё вовсе не карие, а тёмно-зелёные.

– Мне очень жаль, Розария, – расстроенно бормочу я, понимая, что эти слова адресованы не только ей, но и тебе, мама.

– О чём тут жалеть? – тон вдруг меняется, словно она больше не злится, а лишь глубоко опечалена. – Никто же не умер. Как Агостино вернётся, попрошу его позвонить. Похоже, он насчёт тебя тоже здорово ошибался. Во всяком случае, Кармине ты понравился, – и, полуулыбнувшись, закрывает дверь, так что ответить я не могу.

– Идём? – спрашивает мальчик.

Мы гуляем по тенистым, усаженным деревьями улицам жилого района – словно совсем в другой город попали. Здесь у прохожих даже лица светлее и не такие выразительные, как в центре, а голоса сплошь низкие – наверное, от свежего воздуха.

– А вы всегда здесь жили?

– Родители говорят, сперва у бабушки Антониетты: сам я ещё маленький был, не помню. Но я и сейчас у неё постоянно бываю: сплю там, в ораторий при церкви дона Сальваторе хожу, играю…

– Да уж, видел я ваши с приятелями игры…

– Только маме не говори – заругает.

– Моя тоже ругалась.

– Неправда, твоя была весёлая!

Любовь соткана из недоразумений, размышляю я по дороге в парк.

– Хочешь мороженого?

Он качает головой.

– Не любишь?

– Нет настроения.

– Это почему же?

– Я по бабушке скучаю.

– Я тоже.

И мы идём молча до самого парка. Потом мальчик, вдруг остановившись как вкопанный, дёргает меня за руку.

– Ты ведь опять уезжаешь?

– Да, завтра, – даже не пытаюсь соврать я. – Но скоро вернусь.

– Тогда нам стоит поторопиться.

– Куда?

– Это секрет. Точнее, сюрприз – тебе от бабушки. Она сказала, как ты вернёшься, мы его вместе… А теперь… – он улыбается, чтобы не расплакаться, и я только сейчас понимаю, что у него нет переднего зуба: совсем как у меня, когда я таскал в кармане мышонка. – Только не знаю, вдруг его кто забрал…

– Что ж, давай проверим!

Мы снова поднимаемся на холм и садимся на фуникулёр, направляющийся к твоему кварталу, где жмётся друг к другу горстка невысоких домов, втиснутых между самыми роскошными городскими улицами, всего в паре шагов от площади со знаменитым театром, и где разноголосый гомон воскрешает в памяти мелодичные, словно песня, перепалки прошлого: «Добрейшего вечера, донна Антониетта!» – «И вам всего наилучшего, донна Тюха!» – «Как ребёночек?» – «Дурная трава, сами знаете…» – «А товар?» – «Не понимаю, о чём это вы…» – «Не Долдона же спрашивать…» – «И думать забудьте! Сплетни это всё, злые языки!» – «Ну а если муж ваш вернётся?» – «Да уж, знамо дело, вернётся!» – «Что ж, тогда прошу прощения, донна Антониетта…» – «Спокойной ночи, донна Тюха!»

Подходя к дому, я беру Кармине за руку, едва заметно сжимаю. Дверь по-прежнему не заперта, твоих вещей никто не тронул. Едва мы входим, я чувствую, как накатывает тоска. А мальчик уже ведёт меня прямиком к твоей кровати.

– Там, – говорит, – внизу.

Я качаю головой: не понимаю.

– Сюрприз! Он там!

Нагнувшись как можно ниже, я заглядываю под кровать, где когда-то лежал «товар» Долдона. От волнения Кармине закусывает губу. Я тоже. Потом протягиваю руку и достаю…

– Бабушка целую вечность потратила, но всё-таки её отыскала. Сказала, она должна к тебе вернуться.

Я щёлкаю замками чуть запылившегося футляра, откидываю крышку… Скрипка оказывается даже меньше, чем я помнил: выглядит совсем игрушечной. Кажется, я снова получил её в подарок, на этот раз – от тебя. Лента на подкладке давно выцвела, но моё имя ещё читается: «Америго Сперанца».

– Видишь? Ты тоже Сперанца!

Я провожу кончиками пальцев по струнам, и перед глазами снова встают цветная бумага, в которую была завёрнута скрипка в день моего рождения, уроки маэстро Серафини в подсобке мастерской Альчиде и восторг от возможности наконец услышать, как с каждым упражнением извлекаемые мной звуки становятся чуть менее пронзительными и чуть более нежными, а пальцы – чуть более опытными…

– Теперь ты счастлив, – улыбается мальчик. И это вовсе не вопрос.

52

Я заскочил на кладбище положить цветок на твою могилу – так мы впервые за долгое время снова остались наедине. Сперва хотел помолиться, но почти сразу бросил, поняв, что это не самый удачный повод импровизировать. Потом пытался поговорить с тобой: почему-то решил, что должен сказать тебе что-то очень важное – а в голову так ничего и не пришло. Я столько лет на тебя злился, что в итоге запамятовал, из-за чего.

Небо застыло в ожидании смены погоды: ни ясно, ни пасмурно. Вдоль бесконечных рядов надгробий бродят редкие посетители, зашедшие приглядеть за своими покойниками: принести свежих цветов, масла для свечей. Я тоже кладу цветок на могилу, но свечи не зажигаю: ты никогда не любила спать при свете. Завтра, может, послезавтра цветок увянет. Впрочем, это не важно: думать о тебе я всё равно не перестану. Годы, что мы провели в разлуке, стали моим любовным письмом; каждая нота, которую я когда-либо сыграл, была сыграна для тебя. Мне больше нечего сказать, и ответов я больше не ищу. Отец, Агостино, твоя отстранённость, наше молчание – свои мысли я оставлю при себе, мне нравится их компания. Разгадок у меня нет, но это тоже не важно.

Я задерживаюсь ещё ненадолго, разглядываю цветок. Стою, переминаясь с ноги на ногу, пока не чувствую, что они наливаются свинцом, и только тогда прощаюсь. Того, что мы не сказали, мы уже никогда не скажем. Но мне достаточно знать, что где-то далеко, на том конце железнодорожных путей, ты все эти годы стоишь, обеими руками прижимая к груди моё пальто. Для меня ты там и останешься. Жди, не уходи.

53

Сегодня подморозило, словно посреди июня вдруг наступил ноябрь. С вечера прошёл дождь – настоящий ураган с грозой и молниями, казалось, не оставивший надежды на прояснение, – но утром выползло бледное солнце: иссохшая апельсиновая кожура на сером асфальте неба. Впрочем, температура уже упала до осенней, и на улицах поговаривают, что с этой погодой никогда не знаешь: может, придётся даже порыться в шкафу и достать упрятанные подальше зимние куртки.

На вокзале «Пьяцца Гарибальди» не протолкнуться. Когда мы с Томмазино ходили сюда поглазеть на уходящие поезда, он казался вдвое больше. Я и сейчас явственно помню голос, объявлявший прибытия и отправления, носильщиков, легко вскидывавших на плечи огромные чемоданы и бежавших с ними вдогонку пассажирам… Поднимаю глаза на световое табло и, обнаружив нужный номер, медленно направляюсь к платформе. В прошлый раз здесь было темно. Мы с тобой поссорились, и я бежал, бежал босиком, не разбирая дороги – лишь бы подальше от песен и огней праздника Пьедигротта. И с тех пор с болезненным чувством сторонился вокзалов. А вчера вдруг пошёл в агентство и взял вместо билета на самолёт билет на поезд. Мне отчаянно нужно проделать тот же путь, что и много лет назад.

Ожидающие посадки на перроне, насквозь продуваемом холодным ветром, кутаются в пальто. Мне в моём льняном пиджаке остаётся только дрожать.

Снова начинает накрапывать. Я приехал в город мокрым от пота, уезжаю мокрым от дождя. Впрочем, меня это нисколько не расстраивает: радости при виде солнышка и ясного синего неба, этой фальшивки из дешёвых шлягеров, я никогда не понимал. А вот ритмичный перестук падающих капель помогает не думать о прошлом.

Я смотрю на часы, потом, обернувшись напоследок, вглядываюсь в лица столпившихся под навесом людей и вздыхаю. Подходя к платформе, поезд резко свистит, останавливается. Я медленно поднимаюсь по ступенькам в вагон, заглядываю в билет и нахожу своё место, но не сажусь, а продолжаю ждать, не отрывая глаз от перрона. Напротив пристраивается блондинка в платье в мелкий красный цветочек. Я помогаю ей уложить чемодан на багажную полку. Она благодарит, улыбается, и тут я их вижу: бегут по перрону, волосы треплет ветер, ставший, кажется, ещё сильнее. Я несколько раз стучу по стеклу, чтобы привлечь их внимание, но они пролетают мимо и останавливаются чуть дальше моего вагона. Поезд снова свистит, однако двери ещё открыты. Я сбегаю по ступенькам, и Кармине, отпустив руку Маддалены, бросается ко мне.

– Автобус опоздал… такие пробки… – задыхаясь, бормочет он.

Я сажусь на корточки, прижимаю его к себе:

– Когда приеду в следующий раз, хочу увидеть тебя на перроне. Придёшь встречать, ладно?

– Конечно, дядя, – кивает Кармине. – Мы с папой вместе придём.

Поезд свистит в последний, третий раз. Поднявшись в вагон, я выглядываю в окно, протягиваю руку, но руки мальчика коснуться не могу. Я подарил ему свою скрипку – ту, что ты помогла мне снова обрести. Размер как раз подходящий, не знаю только, захочет ли он учиться. Он ведь может делать это здесь, никуда не убегая и не обменивая всё, что у него есть, на то, чего хочет. Двери закрываются, поезд отходит от перрона, и Маддалена с Кармине постепенно уменьшаются по мере того, как убегают вдаль рельсы.

Город отступает, сперва потихоньку, потом всё быстрее, а стук крошечных капель дождя по стеклу нарастает до непрерывного крещендо.

Я занимаю своё место; снаружи пролетают деревья, дома, облака.

Сидящая напротив женщина в платье в цветочек, раскрыв книгу, начинает читать. Время от времени она поднимает глаза и косится на меня, потом наконец указывая на футляр, лежащий рядом с чемоданом, с улыбкой интересуется:

– Вы музыкант? Обожаю классику!

– Да, я скрипач.

– На концерт ездили?

– Нет, навещал семью. Я давно переехал, но это по-прежнему мой город, – отвечаю я, удивившись, что сказать правду оказывается так легко.

Она протягивает руку, представляется. Я пожимаю ее ладонь, улыбнувшись в ответ:

– Приятно познакомиться. А я Америго, – и добавляю: – Сперанца.

В вагоне уютно, не жарко, не холодно, даже стука колёс не слышно. От мерного тихого гула разговоров тянет в сон. Ехать ещё долго, но я не тороплюсь, ведь самое длинное путешествие я уже совершил: для этого мне пришлось вернуться на целую жизнь назад, мама.

Скрипка лежит на багажной полке, а блондинка снова погружена в чтение. Время от времени наши взгляды встречаются. Но я понимаю, что слишком устал – совсем как наигравшийся ребёнок. Поэтому закрываю глаза, откидываюсь на спинку сиденья и плавно погружаюсь в сон.

Сноски

1

Хорошо, хорошо! (нем.)

2

Дженовезе – традиционная неаполитанская паста с тушёным мясом и луком.

3

Пьедигротта – крупнейший неаполитанский фестиваль, во время которого по городу возят гигантские фигуры героев сказок. Завершается конкурсом лирической песни.

4

Великая война, или Большая война – Первая мировая война (1914–1918 гг.), получившая современное название после начала Второй мировой.

5

Россо Мальпело – мальчик, которого считали преступником из-за цвета волос, герой одноимённой новеллы Джованни Верги.

6

Праздник святого Януария – праздник в честь покровителя Неаполя, в ходе которого ежегодно происходит чудо превращения высохшей крови святого в жидкую.

7

Четыре дня – народное восстание против немецких войск в Неаполе 27–30 сентября 1943 г.

8

Стихи из народной социалистической песни La Lega («Лига»).

9

Стихи из песни Marcia Reale («Королевский марш»), слова и музыка Джузеппе Габетти.

10

В капелле князя Сангро (более известной как капелла Сан-Северо) хранятся препарированные и мумифицированные князем Раймондо де Сангро тела мужчины и женщины.

11

Граттатела – сицилийский десерт из тёртого льда с сиропом и фруктами.

12

Фриттата – итальянский омлет с начинкой. Луковая фриттата – пища бедняков.

13

Стихи из тосканской народной песни Ninna nanna, ninna oh («Баю-баюшки-баю»).

14

Праздник Мадонны дель Арко ежегодно проводится в честь чудотворного образа Богоматери из предместья Неаполя Сант-Анастазия.

15

«Гидролитин» – смесь для приготовления домашней газировки.

16

Стихи из арии Nessun dorma («Спать не должно») из оперы «Турандот». Либретто Джузеппе Адами и Ренато Симони, музыка Джакомо Пуччини.

17

Стихи из арии Libiamo ne lieti calici («Высоко поднимем все кубок веселья…») из оперы «Травиата». Либретто Франческо Марии Пьяве, музыка Джузеппе Верди.

18

Бефана – в итальянском фольклоре добрая ведьма, разносящая детям подарки.

19

Стихи из итальянской народной песни Bandiera rossa («Красное знамя»).

20

Стихи из народной социалистической песни La Lega («Лига»).

21

Сфольятелла – сладкая неаполитанская булочка.

22

Путипу – народный музыкальный инструмент, барабан, в мембрану которого вставлена трость, издающая при движении звук, напоминающий гоготание гусей (отсюда русское название – гусачок).

23

Свод католических молитв, читаемый с помощью особых чёток.

24

Вуоцциорнем, лидл бои? Вуоцциорнем? – Как тебя зовут, малыш? Как тебя зовут? (искаж. англ.)

Content

Виола Ардоне
Детский поезд

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Часть вторая

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

Часть третья

28

29

30

31

32

33

34

35

Часть четвёртая

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

Сноски