Маделин Мартин

Библиотечный шпион

Посвящается Джону

Спасибо за твою неисчерпаемую любовь и поддержку, которые помогли мне пережить этот безумный год, и за то, что сопровождал меня во время моей исследовательской поездки в Лиссабон, которая навсегда останется в моей памяти.

Madeline Martin

THE LIBRARIAN SPY

© 2022 by Madeline Martin

© Чуракова О.В., перевод, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Cписок часто употребляемых в тексте аббревиатур:

PVDE – Polícia de Vigilância e Defesa do Estado (The State Surveillance and Defense Police) – Полиция надзора и защиты государства, ПНЗГ.

OSS – Office of Strategic Services – Управление стратегических служб, УСС.

IDC – Interdepartmental Committee for the Acquisition of Foreign Publications – Межведомственный комитет по сбору информации из иностранной прессы, МВК.

ASLIB – The Association of Special Libraries and Information Bureau – Союз специализированных библиотек и информационного бюро, ССБИБ.

COMASSIS – Portuguese Commission for Assistance to Refugee-Jews in Portugal — Португальский комитет помощи евреям-беженцам в Португалии, КОМАССИС.

JDC – American Jewish Joint Distribution Committee – Американский еврейский объединенный распределительный комитет, «Джойнт».

Глава первая

Ава

Апрель 1943 года, Вашингтон, округ Колумбия, США

Больше всего на свете Ава Харпер любила запах старых книг. Стоило вдохнуть аромат пожелтевшей бумаги и высохших чернил, пыли и плесени – и вокруг возникали озаренные свечами покои старинных поместий в окружении зеленых холмов или замков, чьи башни возносились в бескрайние недостижимые небеса. Далекие предки баюкали эти фолианты в своих ладонях, ученые вглядывались в их строки, студенты, жадные до знаний, впитывали содержимое этих страниц. На этих благоуханных пожелтевших листах хранились предания старины и непреходящие истины. И воистину большой удачей было получить место в отделе редких книг в Библиотеке Конгресса, неизменно полном аромата древности, аромата истории.

Ава шла по средней из арочных галерей, вдоль столов, выстроенных аккуратными параллельными рядами, и бережно собирала оставленные читателями редкие книги – не все умели рассчитывать свои силы и брали больше книг, чем могли осилить за утро. Тома в изношенных переплетах и с обтрепанными страницами отличались размером и весом, но стопка в руках Авы складывалась ловко, словно по волшебству.

Вообще-то, Ава сама грешила такой «читательской жадностью», но время от времени жаловалась на посетителей, и однажды в ответ на эту жалобу ее брат, Дэниел, приехавший в увольнительную, прокомментировал: «Руки загребущие, мозги отстающие».

С тех пор каждый раз, подбирая оставленную читателем стопку книг, Ава вспоминала эту присказку – не в укор или насмешку (сложно за один день собрать всю жатву философских изысканий былых времен), просто она ей нравилась и каждый раз вызывала в памяти веселые огоньки в глазах Дэниела.

Они оба унаследовали от матери глаза цвета мха, но Ава, как ни старалась, не могла похвастать таким же искрящимся взглядом, как у старшего брата.

Посмотрев на часы, она убедилась, что полдень почти наступил. В тот же миг она вспомнила короткий разговор, который состоялся у нее сегодня утром с мистером МакЛишем, и живот скрутило от волнения. Не каждый день тебя вызывает главный библиотекарь, тем более чтобы вручить наспех нацарапанную записку с каким-то адресом и уверением, что тебя ждет новое перспективное назначение, которое раскроет твои таланты.

Каким бы ни оказалось это назначение, Ава сомневалась, что оно раскроет ее таланты лучше, чем отдел редких книг. Каждый раз, когда она помогала кому-то из читателей найти необходимую информацию и перелистывала страницы фолиантов, она впитывала мудрость древних текстов. Какая же еще работа могла прийтись ей по душе?

Ава дошла до последнего стола и бережно закрыла экземпляр «La Maison Reglée», чей изношенный кожаный переплет казался мягким и гладким, словно масло. Это издание XVII века входило в коллекцию кулинарных книг, которую подарила Библиотеке Конгресса Кэтрин Биттинг – удивительная женщина, чьи знания по достоинству оценили Министерство сельского хозяйства США и Национальная ассоциация производителей консервов.

Каждая книга в этом здании обладала собственной историей, и Ава была их хранительницей. И ей казалось, что, покинув библиотеку, она бросит собственных детей.

Окутанный сознанием собственной значимости, навстречу Аве выплыл Роберт, ее коллега, и окинул помещение оценивающим взглядом. Прежде чем он успел сардонически скривить губы, Ава поспешно щелкнула выключателем лампы, которую не погасил посетитель.

Роберт протянул руку за «La Maison Reglée», не сдержав мимолетной раздраженной гримасы.

– Я сама уберу, – заявила Ава, прижав книгу к груди. В конце концов, Роберт не владел французским и не мог оценить это произведение так, как она. Вернув том на место, к его семье, Ава покинула книжную сокровищницу и вышла на воздух, уколовший ее предчувствием весны.

* * *

Поймав трамвай, она доехала до нужного адреса на десять минут раньше указанного времени, что оказалось очень кстати, потому что охранник с суровым застывшим лицом не сразу пустил ее внутрь, явно имея о назначенной встрече не больше представления, чем она сама.

Направляясь к высокому зданию с белыми колоннами, Ава пыталась приструнить свое слишком разыгравшееся воображение (которое частенько так делало). Ей открыли дверь и провели через вестибюль в комнату, всю обстановку которой составлял стол и два деревянных стула с жесткими спинками – по сравнению с ними стулья в отделе редких книг показались бы удобными. По всей видимости, эта комната предназначалась исключительно для собеседований.

Но на какую должность?

Ава взглянула на часы – тот, с кем была назначена встреча, опаздывал уже на десять минут, и Ава испытала приступ досады из-за того, что оставила дома, на туалетном столике, книгу, которую недавно начала читать, – «Ребекку» Дафны дю Морье. Будоражащая романтическая история юной женщины мгновенно захватила Аву, она остановилась на моменте, когда новобрачные приехали в Мандерли, поместье в Корнуолле, и ей не терпелось узнать, что будет дальше.

Наконец дверь распахнулась, и в комнату проскользнул мужчина в черных очках и сером «костюме победы» – однобортном, с узкими лацканами, без обшлагов и карманов: такой покрой в условиях военного времени экономил материал.

– Меня зовут Чарльз Эдмундс, я секретарь генерала Уильяма Донована, – представился мужчина, усевшись за стол. – А вы – Ава Харпер?

Ни первое, ни второе имя Аве ничего не говорили.

– Да, это я.

Мистер Эдмундс открыл какую-то папку, просмотрел документы и вручил Аве стопку листов со словами:

– Подпишите.

Ава просмотрела бумаги наискосок и уточнила:

– Что это?

– Соглашение о неразглашении, – последовала юридическая отговорка.

– Я ничего не подпишу, пока не прочитаю, – заявила Ава и принялась изучать содержание бумаг. Текст был суше, чем в самых занудных фолиантах в библиотеке, но Ава вглядывалась в каждую букву, хотя мистер Эдмундс проедал ее раздраженным взглядом, словно пытался одним усилием воли заставить ее прекратить упрямиться и поставить подпись. Но это, конечно, было не в его власти. Опять же, он опоздал на десять минут, пусть теперь подождет, пока она попытается понять, во что ее втягивают.

Но документ действительно требовал только того, чтобы Ава сохранила в тайне обсуждение потенциальной работы, поэтому она наконец подписала бумаги, вызвав у мистера Эдмундса искренний вздох облегчения.

– Вы владеете немецким и французским языками, – констатировал он, вперив в Аву испытующий взгляд карих глаз.

– Да, мой отец был, если так можно выразиться, лингвистом, так что я волей-неволей нахваталась от него. – В груди у Авы тупо заныло при воспоминании о том, как отец переходил на немецкий, когда в восторженном предвкушении обсуждал поездку, посвященную двадцатой годовщине их свадьбы с матерью Авы. Из той поездки они не вернулись.

– И у вас есть опыт в съемках микрофильмов, – уточнил мистер Эдмундс. Это был вопрос или утверждение? Ава сжала губы, не уверенная, что хочет отвечать. Вообще-то, когда она только устроилась в Библиотеку Конгресса, она выполняла обязанности скорее архивариуса, чем обычного библиотекаря, и как раз занималась тем, что микрофильмировала старые газеты, которые от возраста грозили рассыпаться в прах.

– Да, есть.

– Тогда вы нужны вашему правительству, – констатировал мистер Эдмундс самым обыденным тоном, не терпящим возражений. – Вам предлагают работу в Управлении стратегических служб – УСС – в программе сбора информации, конкретно в Межведомственном комитете по сбору информации из иностранной прессы.

Голова Авы пошла кругом в попытке осознать услышанное, и она не успела остановить невольно сорвавшееся с губ:

– Ну и названия, не выговоришь.

– Кратко – МВК, – добавил мистер Эдмундс без малейшей запинки или улыбки. – Это секретная операция, предназначенная для сбора информации из прессы, издающейся в странах, которые поддерживают нейтралитет. Эти разведданные будут использоваться для борьбы с нацистами.

– Мне нужно пройти какой-то курс подготовки? – уточнила Ава, не совсем понимая, как одно только знание немецкого поможет ей шпионить за врагами.

– Насколько я понимаю, имеющейся у вас подготовки достаточно. – Мистер Эдмундс принялся перекладывать документы. – Так что вы отправляетесь в Лиссабон.

– В Португалию?

Последовала короткая пауза.

– О других Лиссабонах я не в курсе, так что да, в Португалию.

Естественно, добираться туда предстояло на самолете. При этой мысли Ава с трудом поборола паническую дрожь.

– Почему меня рекомендовали на эту работу?

– Вы владеете французским и немецким. – Мистер Эдмундс поднял один палец. – Вы умеете снимать микрофильмы. – Он отогнул второй. – Фред Килгур отметил ваш острый ум. – Вверх поднялся еще один палец, а Ава наконец услышала первое знакомое имя. Год назад она помогала Фреду микрофильмировать иностранную прессу для библиотеки Гарвардского университета. За несколько месяцев, проведенных за этим занятием в Библиотеке Конгресса, Ава набила руку, а Фред оказался способным учеником.

– И к тому же вы хорошенькая, – подвел итог мистер Эдмундс и откинулся на спинку стула.

Учитывая обстановку, комплимент вышел столь же неожиданным, сколь и непрошеным.

– А причем тут моя внешность?

Мистер Эдмундс пожал одним плечом.

– Такой красотке, как вы, стоит что-то захотеть – и она это получит. Если, конечно, не будет вот так прожигать собеседника взглядом. Вам стоит почаще улыбаться, Куколка.

Это стало последней каплей.

– Я не для того закончила университет Пратта с отличием и получила престижную должность в Библиотеке Конгресса, чтобы меня называли Куколкой, – отрезала Ава и начала подниматься с места.

– И вам не откажешь в характере, мисс Харпер, – отогнул мистер Эдмундс последний палец и добавил, хотя Ава уже открыла рот, чтобы возразить: – Нам нужна информация, чтобы понимать, как бороться с фрицами. И чем быстрее мы получим данные, тем быстрее закончится война.

Ава застыла, где стояла, ожидая следующей реплики, – и мистер Эдмудс однозначно рассчитывал на подобный эффект.

– У вас есть брат, – продолжал он, – Дэниел Харпер, штаб-сержант роты С второго батальона 506 парашютно-пехотного полка в 101 воздушно-десантной дивизии.

Воздушно-десантная дивизия… Ава зареклась летать на самолетах, а ее брат бросился грудью на амбразуру их общего страха.

– Все верно, – выдавила она. В армии Дэниел оказался из-за нее, хотя всю жизнь мечтал стать инженером.

Мистер Эдмундс снял очки и уставился на Аву своими крохотными глазками.

– Неужели вы не хотите, чтобы он поскорее вернулся с фронта?

Подлый вопрос, призванный задеть за живое, что ему и удалось в полной мере. Чем дольше шла война, тем больше были шансы, что Дэниела ранят или убьют.

Ава делала все, что в ее силах, чтобы помочь фронту. Она по собственной воле соблюдала нормы пайков задолго до того, как они стали обязательными. Каждые несколько месяцев сдавала кровь. Вместо того, чтобы пить и танцевать в клубе вместе с соседями по квартире, свободное время она проводила на производственной службе Красного Креста – чинила форму, сворачивала бинты и выполняла любую работу, которая могла помочь американским служащим по ту сторону океана. Она даже исправно красила губы красной помадой, потратившись на дорогущую Victory red от Элизабет Арден, – гражданский аналог Montezuma Red, которая предназначалась для женщин на военной службе. Довольно смехотворная попытка бросить вызов Гитлеру – с помощью косметики, – но Ава была готова на что угодно, чтобы выразить свой протест.

Похоже, мистер Эдмундс это прекрасно понимал.

– В Лиссабоне вас ждет достойная работа, которая поможет вернуть Дэниела и прочих ребят домой. – Он поднялся на ноги и протянул Аве руку – словно продавец, который уболтал покупателя. – Вы в деле?

Ава взглянула на эту ладонь, на толстые короткие пальцы с аккуратным маникюром.

– Полагаю, мне придется лететь на самолете?

– Не бойтесь, прыгать с парашютом не понадобится, – подмигнул он.

Что ж, ей придется встретиться со своим самым большим страхом. Но Дэниел ради нее пошел и на большее. А ей предстоит лишь один перелет в Лиссабон – взлет, посадка и некоторое время в полете. От одной этой мысли Ава оцепенела, ее замутило, но что еще ей оставалось, как не перебороть себя, если она хотела помочь Дэниелу и другим американским служащим? И не только мужчинам, но и женщинам, которым то и дело выпадала не менее опасная участь.

Ава вздернула подбородок и взглянула прямо в лицо мистеру Эдмундсу.

– Не вздумайте больше называть меня Куколкой.

– Договорились, мисс Харпер.

Тогда Ава тоже протянула руку и крепко, как учил отец, сжала ладонь мистера Эдмундса.

– Я в деле.

И услышала слова, сопровождаемые ухмылкой:

– Добро пожаловать на борт.

* * *

Неделю спустя, ровно в восемь утра у дома Авы в Нейлор Гарденс остановился черный бьюик, на котором ей предстояло отправиться в аэропорт. Две соседки Авы (пусть их не связывали близкие отношения) решили устроить что-то вроде прощальной вечеринки и потратили последний сахар из своих пайков, чтобы испечь торт, украшенный желтыми розочками, выложенными в форме солнышка. Ава была тронута и в то же время рада, что ее внезапный отъезд не слишком их расстроит: в городе, где с жильем было туго, уже завтра перед их дверями появится претендентка на комнату – еще одна девушка на госдолжности в неизменной белой блузке с плиссированным отложным воротничком.

Покинуть библиотеку оказалось куда сложнее. Для Авы эти книги стали частью ее самой, она заботилась о них, нянчила и берегла, следила, чтобы с ними обращались уважительно. Она привыкла к красоте интерьера, к тому, что каждый день в ее доступе находилась огромная сокровищница знаний. А за три коротких года, проведенных здесь, она сама стала щедрым источником информации, всегда готовым прийти на помощь.

Ее переполняла гордость от сознания собственной значимости.

А теперь ей предстоит путешествие в страну, о которой она успела узнать ровно столько, сколько удалось накопать за неделю исступленного исследования. Например, Ава обнаружила, что не может появиться в Лиссабоне без дюжины шляпок, поскольку, показавшись в городе с непокрытой головой, заслужит клеймо проститутки. Взяв на заметку это открытие, она уложила шляпки, а остаток карточек на промышленные товары потратила на новые туфли-лодочки. Из четырех вариантов цвета – черного, коричневого, палевого и красного – она выбрала первый, а для поездки остановилась на слегка расклешенной зеленой юбке с запахом и бело-зеленой блузке.

И вот все хлопоты остались позади, ее ждала изматывающая поездка в аэропорт, и Аве казалось, что в ее пустом желудке (от волнения она с утра не смогла съесть ни крошки) поселился рой беспокойных пчел.

– Не хотите напоследок заехать на Аллею? – вдруг спросил водитель, поймав взгляд Авы в зеркале заднего вида. – Вишни как раз в цвету, а времени у нас предостаточно.

После ужасающего нападения на Перл-Харбор красота этих деревьев в глазах американцев сильно поблекла, вандалы даже срубили четыре экземпляра, и много голосов звучало за то, чтобы уничтожить этот тридцатилетней давности жест доброй воли японского правительства. Охваченная волнением и предвкушением нового этапа в жизни, Ава совершенно позабыла, что вишни зацвели. Вообще-то, она больше всего любила в Вашингтоне именно эту пору, даже с учетом того, что на фоне войны никаких праздничных мероприятий, посвященных цветению вишен, не проводилось.

– С удовольствием, – ответила она, признательная за подобную предупредительность – и за возможность на несколько минут отсрочить прибытие в аэропорт. – Спасибо.

Они свернули налево и поползли вдоль улиц со скоростью тридцать пять «победных» миль в час, призванных экономить бензин. Когда впереди наконец показалась Аллея, она уже не внушала такого благоговения, как раньше, поскольку изначальное строгое великолепие было нарушено рядами палаток и наспех возведенных домиков для правительственных служащих, а вокруг памятников в хаотичном порядке расположились установки противовоздушной обороны.

Но вишни – вишни были окутаны таким густым облаком цветов, что лепестки плыли и танцевали на ветру и опускались на поверхность приливного бассейна розовым снегопадом. Ава так любила ходить по тротуарам под этими деревьями, ощущая, как мягкие лепестки мимолетно целуют ее щеки, и наблюдая, как изящно они скользят в потоках невидимого ветерка вниз, на землю.

Эта передышка пришлась очень кстати, она помогла Аве отвлечься от мыслей о предстоящем перелете и от панического ожидания встречи со страной, о которой она почти ничего не знала. И неизвестно еще, что было хуже.

Сомнения развеялись в тот момент, когда она встала в очередь на посадку в самолет, и ее нервы зазвенели, как натянутая струна.

Нет, с ужасом полета на самолете ничто не могло сравниться.

Глава вторая

Элен

Апрель 1943, Лион, Франция

Слова обладали силой.

Взгляд Элен Беланже прикипел к листу бумаги, такому чистому и белому на фоне старой каменной стены, с выведенным на нем яркими черными буквами: «À bas les Boches».

Бей бошей.

Плакат повесили недавно, и нацисты, оккупировавшие свободную зону полгода назад, еще не успели его сорвать. Элен не стоило даже смотреть на подобный плакат, но она не могла оторвать от него взгляд, потому что один вид этих букв заставлял сердце биться чаще и гореть жаждой действия.

Этот призыв скоро сорвут, но на его месте, в знак борьбы, появится новый.

Сопротивление – отважные мужчины и женщины, бросавшие вызов немецким оккупантам, – смело и бесстрашно давали знать о своем присутствии по всему Лиону.

Ледяные пальцы ветра забрались за воротник пальто, заставив Элен задрожать от холода. Еще несколько лет назад она едва заметила бы свежесть хмурого апрельского вечера, но ограниченный паек, полагавшийся горожанам, иссушил ее тело, и место плавных изгибов заняли торчащие кости. Нацисты подобных лишений не испытывали, напротив, они пировали на запасах провизии, отнятой у сотен голодающих семей, и запивали еду бесконечным потоком вина из разграбленных французских подвалов. В общем, не отказывали себе в удовольствиях.

Элен отвернулась от плаката и быстро пошла вдоль улицы Сала, стуча деревянными подошвами башмаков по булыжной мостовой. Глубоко внутри нее гнездилось тошнотворное ощущение угрозы, и почти пустые улицы и тяжелые серые облака ее состояния не облегчали.

В корзинке Элен сиротливо перекатывались по плетеному дну несколько узловатых клубней топинамбура. Это высокое растение с желтыми цветами раньше использовали в качестве живой изгороди, но теперь оно спасало жизни французов, хоть чем-то замещая жиры и белки, которые почти невозможно было достать.

Элен хотела купить хлеба, но пришла слишком поздно – всю вчерашнюю выпечку продали, осталась только свежая, которую будут продавать завтра. Как она тосковала по временам, когда могла купить горячую буханку прямо из печи; но законы о пайках уже давно требовали от булочников продавать хлеб только спустя двадцать четыре часа после выпечки не только потому, что подсохший хлеб легче было резать на аккуратные ломти, отмеряя норму пайка, но и потому, что так у изголодавшихся французов пропадал соблазн съесть свой хлеб слишком быстро. По крайней мере, так утверждали власти – но какая разница? Однако впервые за эти годы пустой желудок Элен сводило не от голода – на этот раз все внутри нее скручивало от волнения, когда она думала о том, кто ждет ее в маленькой квартирке на улице дю Пла.

Или, скорее, не ждет.

Жозеф.

Прошли два дня и одна ночь с момента их ссоры, самой ужасной из всех уже случившихся. Слова обладали силой, и, охваченная гневом, Элен обрушила на мужа всю их мощь.

Жозеф сражался и многое потерял в Первой мировой войне, а после увиденного под Верденом стал пацифистом. Блестящий химик, именно своим талантом он некогда привлек Элен, которая только-только закончила школу секретарей.

Сейчас она старалась не смотреть на размазанное голубое пятно на стене их дома. Изначально здесь значилась V–Victoire, еще один символ французского подполья и вестник того, что Сопротивление однажды одержит победу. Именно рука Элен начертила эту букву на выщербленном камне, укрепляя ее волю к борьбе. Ее пальцы все еще помнили ощущение сухого шершавого бруска голубого мела, который она частенько носила в сумке. Вроде бы такой пустяк, но это был единственный способ заявить о своей позиции, потому что Жозеф следил за каждым ее шагом.

Жозеф и тогда поймал ее на середине процесса, и его обычно безмятежное лицо исказилось от гнева. Ссора вспыхнула, едва они переступили порог квартиры, и именно тогда Элен дала волю словам, не стесняясь в выражениях.

Напряжение, в котором постоянно находились они оба, взорвалось, как вулкан, породив поток яростных упреков. Жозеф бранил ее за то, что она не соответствует образу француженки, пропагандируемому режимом Виши, – добропорядочной жены, матери и хозяйки, которая слушается своего мужа. При том, что она никогда и не соответствовала этому образу, и Жозеф никогда и не думал требовать от нее подобного. Более того, режим Виши сотрудничал с нацистами, а Элен хотела с ними бороться, поэтому подобное обвинение стало последней каплей, и в приступе ярости она заявила, что Жозеф – трус, раз отказывается присоединиться к Сопротивлению.

Больше он дома не появился.

Вот только не такой он был человек – из них двоих именно Элен отличалась импульсивностью и не всегда могла сдержать свои порывы, и от возвращения домой Жозефа не могли удерживать банальные раздражение и недовольство.

Элен пыталась что-то разузнать у Этьена, ближайшего друга Жозефа, но никак не могла застать его дома. У нее мелькнула мысль обратиться в полицию, но она знала, что они сотрудничают с гестапо, и от этих холодных и жестоких людей не стоило ждать помощи.

Впрочем, если Жозеф не появится к следующему утру, отчаяние перевесит страх, и она отправится в полицию.

Элен толкнула тяжелую створку деревянных дверей и вошла во внутренний двор дома – там было тихо. На миг помедлив у почтового ящика, она убедилась, что он пуст и не содержит подсказок, где искать Жозефа. Она старалась не давать волю надежде, и от этого на душе становилось все тяжелее.

С трудом передвигая ноги, Элен поднялась на четвертый этаж, где располагалась тесная квартирка, доставшаяся Жозефу в наследство от матери, умершей незадолго до начала войны. Хотя они тогда жили в Париже, Жозеф решил оставить и эту квартиру, чтобы приезжать сюда в отпуск. Они с Элен несколько раз так и сделали, и одно лето ей особо запомнилось – днем они бродили по городу, изучая переплетение улиц, а вечером пили вино, сидя на берегу Роны, ощущая, как спадает июльская жара. А когда немцы захватили Париж, они поняли, как им повезло, что им есть где укрыться, – особенно учитывая, сколько беженцев хлынуло тогда в Лион.

Жозеф, на самом деле, не хотел бросать Город света, свою работу и студентов, даже несмотря на предупреждения об опасности и советы уезжать, поэтому, по сути, он оставил все, что имел, ради безопасности Элен.

Это случилось три года назад, когда они еще были счастливы вместе.

Она открыла замок и толкнула входную дверь. Коридор встретил ее темнотой и пустотой.

– Жозеф?

И хотя Элен не ждала ответа, вместе с тишиной на нее нахлынуло отчаяние. Жозеф действительно пропал.

Но куда? И когда он вернется?

Близился установленный захватчиками комендантский час, и за окном совсем стемнело. Каждая минута ожидания растягивалась для Элен в часы, и она уже решила лечь спать пораньше, измученная душевной мукой и голодом, когда в дверь тихо постучали.

Жозеф, естественно, не стал бы стучать – если, конечно, не остался без ключей.

Элен метнулась к двери с такой поспешностью, что половицы под ее ногами едва скрипнули. Но на пороге обнаружился не ее муж, а незнакомая женщина, похожая на Элен светлыми волосами, с испытующим взглядом тревожно распахнутых глаз.

Кровь в жилах Элен застыла при виде незнакомки, и она не захлопнула дверь только потому, что та уперлась в полированную поверхность ладонью, останавливая створку.

– Пьер, – прошептала она так тихо, что Элен с трудом расслышала. – Он здесь? – продолжала женщина, едва шевеля губами. – Прошу, я должна увидеть его. – И она оглянулась в откровенной панике.

Соседке Элен, мадам Арно, вменялось в обязанности замечать вот такие события и детали, и Элен жестом призвала незнакомку к молчанию, – хоть она и не знала никого по имени Пьер, но женщине явно грозила опасность.

Что означало угрозу и самой Элен.

Но почему-то она не могла отказать в помощи – особенно после того, как таинственно пропал Жозеф. Внутреннее чутье подсказывало Элен, что эти события связаны.

Незнакомка помедлила мгновение, прежде чем переступить порог. Ее коричневое пальто было испещрено темными пятнышками – видимо, пошел дождь, – из-под него виднелся подол темно-бордового платья. Вся одежда выглядела опрятной и добротной, но вот черные башмаки готовы были развалиться. Женщина дождалась, когда дверь закроется, и только тогда заговорила снова:

– Прошу вас, я должна увидеть Пьера. Я знаю, что не должна сюда приходить, но у меня не осталось другого выбора.

Элен покачала головой.

– Я не знаю такого, но попробую вам помочь. Что у вас стряслось?

Глаза незнакомки распахнулись еще шире, и она попятилась к двери.

– Проблемы с полицией? С гестапо? – шепотом попыталась добиться ответа Элен. Ее собственное сердце отчаянно колотилось – незнакомка могла оказаться осведомителем, как и живущая за стенкой мадам Арно, которая следила за жильцами и посетителями почище стервятника и не упускала случая прокомментировать отсутствие у Элен детей. С другой стороны, сложно было угнаться за мадам Арно с ее восемью сыновьями. Она как раз являла собой идеал жены в глазах режима Виши.

А если осведомителем оказалась бы и незнакомка, Элен стоило ожидать, что вскоре за ней придут с вопросами, почему она так опасается гестапо.

Полный отчаяния взгляд незнакомки обшарил квартиру за спиной Элен, словно в поисках спасательного круга.

– Мне нужны документы.

Элен нахмурилась.

– У меня нет никаких документов.

– Удостоверение личности. Мне сказали, что Пьер… – Лицо женщины скривилось, и глаза наполнились слезами. – Несколько месяцев назад на улице Святой Катерины была облава, мне удалось сбежать, я пряталась, но тайники постоянно находили. Мне нужны новые документы. На которых не будет этого.

Трясущимися руками она достала удостоверение личности, сообщающее, что оно принадлежит Клодин Голдстейн. Сверху стоял красный штемпель – JUIF. Еврей.

Элен сразу поняла, о какой облаве идет речь: каждый вторник оставшиеся на оккупированной территории евреи приходили за пайком и медицинским обслуживанием – фактически приходили вымаливать шанс выжить после всех тех гонений, которым подвергался их народ. И вот в тот день, когда Всеобщему союзу французских израильтян разрешалось оказывать поддержку своим родичам, гестапо арестовало всех участников союза и тех, кто пришел за помощью. Сердце Элен и тогда вспыхнуло негодованием от подобной подлости, и теперь снова разгорелось нестерпимым жаром. В голове у нее пронесся вихрь вопросов, на которые Клодин, конечно, не ответила бы: где она пряталась? куда собиралась направиться теперь?

– Простите, но я правда не знаю никакого Пьера, – повторила Элен, чувствуя, как тяжело давит в груди.

Потерянность скользнула по лицу Клодин, сменившись покорным безразличием.

– Я не могу больше прятаться. Если я не раздобуду документы, меня увезут, как и прочих. – Она моргнула, и по щеке у нее покатилась слеза.

Она была права, и огонь в сердце Элен превратился в бушующий пожар.

– Берите мои. – Она схватила свою сумочку и вытащила аккуратно сложенные бумаги – не только удостоверение личности, но и карточки на еду и одежду: в конце концов, выписанные на ее имя, без удостоверения личности они для самой Элен становились бесполезны. А так с толикой провизии и новой одеждой у Клодин появлялся шанс спастись.

В ответ на этот жест та распахнула рот от удивления.

– Ваши. Но как…

– Мы похожи и одного роста, – пояснила Элен, втискивая документы в руку Клодин. Но та не сделала ни малейшего ответного движения, чтобы взять их.

– А как же вы?

Элен пропустила вопрос мимо ушей, не желая прямо сейчас задумываться о последствиях.

– Мне не грозит такая опасность, как вам.

А Клодин действительно грозила огромная опасность: слишком многих евреев погрузили в поезда – целые семьи с маленькими детьми, – увезли, и больше их никто не видел. Это было невыносимо, и именно поэтому Элен так яростно пыталась выбить у мужа согласие вступить в Сопротивление. И теперь, когда ей выпал шанс реально кому-то помочь, как она могла его упустить?

– Прошу вас. – Она вжимала документы в ладонь Клодин, пока та наконец неохотно не сомкнула на них пальцы. – Скоро начнется комендантский час, оставайтесь здесь до утра.

Но Клодин покачала головой.

– Я не могу подвергать вас еще большему риску, после того… – Голос у нее прервался, и она подняла руку с зажатыми в ней документами. – После этого.

Элен хотела возразить, но Клодин уже попятилась к двери, сбивчиво шепча бесчисленные благодарности, в которых Элен не нуждалась – любой француз поступил бы так же, зная, каким открытым и жестоким гонениям нацисты подвергают евреев.

Воспоминания о Люси нахлынули на нее.

С ней, единственной в Лионе, Элен завела дружбу: они как-то вместе стояли в очереди за хлебом, шел дождь, и Люси пригласила спрятаться под ее зонтом. День стоял серый и промозглый, но Люси излучала такую жизнерадостность, что собеседник забывал о ненастье. Бездетная, как и Элен, она плевать хотела на замечания окружающих (которые задевали Элен) и отмахивалась от них с веселой небрежностью.

Неважно, какая вокруг царила тьма, Люси всегда находила в ней проблеск света.

Именно ее яркий огонек помог Элен в те дни, когда начался голод, когда комендантский час загнал ее ежедневную жизнь в тесные рамки, когда стало невозможно выйти из дома без удостоверения личности и пачки талонов на питание.

А потом как-то ночью Люси пропала вместе с мужем, их квартиру перевернули вверх дном и вынесли все ценные вещи. Многочисленные попытки разузнать, куда пропала подруга, оказались бесполезны, так что Элен даже не знала, чем могла бы помочь. Примерно в то же время Жозеф наотрез отказался вступать в Сопротивление, и руки Элен оказались окончательно связаны. Но ярость тлела в ней, как угли под пеплом.

И вот наконец ей удалось сделать хоть что-то стоящее.

Она закрыла дверь за Клодин и снова окунулась в тишину пустой квартиры.

* * *

Последствия вчерашнего порыва нахлынули на Элен на рассвете, когда весь Лион еще спал. Миновал комендантский час, а Жозеф так и не вернулся, но теперь она не могла отправиться в полицию, чтобы разузнать о его местонахождении: никто не станет разговаривать с ней, не увидев удостоверения личности. Если она заявит, что потеряла документы, полиция начнет искать вора, а если Клодин поймают с этими документами…

Нет, полиция теперь отпадает.

Кинув взгляд в сторону кухни, Элен вспомнила, что у нее оставалась только горбушка хлеба и несколько клубней топинамбура, которые ей удалось раздобыть накануне. Недостаточно на целый день. Ее желудок, которому вчера не достался даже такой скудный ужин, тихо заурчал.

Придется еще раз навестить Этьена, возможно, на этот раз она застанет его дома. Обращаться к кому-то еще за помощью она не рискнула бы, а Этьену доверяла. Их мирок стал теперь таким разобщенным, каждый следил за тем, что говорит, что делает, с кем общается. В этом мире на вооружении захватчиков стояли пулеметы и страх, а французам остались лишь пустые корзинки и сила запрещенных речей.

Сообразив, что вызовет нежелательный интерес, выйдя сейчас на пустые улицы, Элен сварила топинамбур и съела вместе с горбушкой хлеба. Едва рассвело, она взяла с полки корзинку и сумочку, с которыми обычно выходила в город. У нее редко спрашивали документы, и с чего бы сегодня что-то должно было измениться? Нужно было просто вести себя как всегда.

Однако сложно вести себя как обычно, когда сердце готово выпрыгнуть из груди. Элен шла все быстрее, пока сама не услышала, какую лихорадочную дробь выбивают деревянные подошвы ее башмаков, и замедлила шаг, глядя прямо вперед, сосредоточившись на своей цели и надеясь, что ее не остановят.

До квартиры Этьена на Круа-Рус оставалось совсем немного, но дорога шла довольно круто в гору, поэтому Элен пришлось снова сбавить скорость, чтобы не привлекать внимание клубами пара, вырывающимися изо рта. Россыпь листовок на одной из стен гласила: Viva de Gaulle! Да здравствует де Голь, который поднимал их боевой дух в борьбе с немцами.

В нескольких шагах от Элен из-за угла появился офицер с нацистской нашивкой. Восходящее солнце ярко блеснуло на его начищенных сапогах и выбило искру из приколотой на груди медали. Глаза его блеснули так же остро, когда он увидел листовки.

Пристукивая каблуками по брусчатке, он подошел к стене и дернул одну из них. Противозаконная бумажка уступила только лоскут, упрямо цепляясь за стену большей своей частью. Офицер рванул снова, крепко стиснув челюсти, на этот раз успешно, оставив на месте только надорванное le. Потом, обернувшись, воскликнул:

– Ты! Стоять!

Седой до белизны мужчина справа от него остановился.

– Документы! – скомандовал офицер.

Мужчина полез в карман – скрюченные артритом пальцы не сразу позволили ему вытащить требуемое. Элен могла оказаться следующей. Если ее поймают без документов, придется сказать, что она их потеряла. Она свернула за угол, чтобы раздраженный офицер не переключил внимание на нее. Сердце колотилось в груди, мешая дышать, но она принуждала себя идти вперед ровно, подстраивая шаг под ритм шагов окружающих людей.

– Стоять! – зазвенело у Элен за спиной, но она продолжала идти как ни в чем не бывало. – Мадам, стоять! – повторил грубый голос.

К сожалению, вокруг не было других женщин, и Элен не могла сделать вид, что не понимает, что обращаются к ней. Трое мужчин на другой стороне улицы застыли на месте, на их лицах читалось молчаливое облегчение от того, что обращались не к ним, хотя в былые времена они все пришли бы к ней на выручку с неизменной французской галантностью. Элен обернулась – офицер протягивал руку ладонью вверх.

– Документы.

Она попыталась сглотнуть, но горло пересохло. Сумочка казалась непривычно легкой, словно на месте обычно лежавшего там удостоверения зияет самая настоящая дыра.

– Конечно, – ответила Элен как можно более непринужденно, копаясь в сумочке. Несмотря на холодный день, ладони у нее мгновенно вспотели.

Офицер нетерпеливо шевельнул рукой.

– Быстро.

– Извините. – Элен продолжила копаться в несуществующем содержимом пустой сумочки. – Никак не могу найти.

Большинство немцев, прошедших маршем по Лиону, французским не владели, и Элен рассчитывала, что здесь имеет место тот же случай, и невозможность объясниться станет ее спасением.

Но серые глаза офицера блеснули металлом.

– У вас нет при себе документов? – уточнил он на превосходном французском, и сердце Элен упало.

– Я думала, что взяла их. – Она слегка пожала плечами и заставила себя улыбнуться как можно очаровательнее. Выражение лица офицера не смягчилось ни на йоту.

– У вас нет при себе документов?

Вместо того чтобы ответить, Элен снова полезла в сумочку, но тут рука офицера схватила ее за плечо, сжав тисками. От неожиданности Элен вскрикнула, ее взгляд метнулся к тем трем мужчинам – но они уже поспешно скрывались из виду, не желая оказаться свидетелями.

Трусы.

– Если у вас нет при себе документов, вы арестованы, – сообщил офицер на своем безупречном французском.

И тут чей-то голос позвал:

– Элейн!

Они оба повернулись и увидели бегущего к ним трусцой мужчину, он ловил ртом воздух и размахивал удостоверением личности.

Это был Этьен.

– Элейн, – начал он укоряюще, – ты опять их забыла! – Офицеру досталась непринужденная извиняющаяся улыбка. – Женщины! Они больше волнуются о том, как выглядят, выходя из дома, чем о том, чтобы взять нужные документы.

Офицер ожег его раздраженным взглядом и протянул свободную руку за удостоверением. Элен вся сжалась внутри в панике – ведь сейчас он увидит, что это чужое удостоверение, и что же будет дальше?! Офицер одной рукой открыл обложку с вложенным внутри удостоверением на имя Элейн Руссо… и фотографией самой Элен.

Она приложила максимум усилий, чтобы на ее лице ничего не отразилось. Откуда у Этьена ее фотография?

Офицер разом отпустил ее руку, захлопнул удостоверение и сунул его обратно Этьену.

– Получше присматривайте за своей беспечной женой. Сегодня по собственной глупости она едва не угодила под арест.

– Да, месье. – Этьен принял удостоверение с легким поклоном и приобнял Элен за талию. Она, наконец, медленно выдохнула, благодарная за поддержку, иначе от схлынувшего ужаса колени у нее тут же подкосились бы.

Офицер развернулся и пошел назад, к стене за поворотом, громко выкрикивая кому-то приказ сорвать листовки. Этьен плюнул на то место, где стоял офицер, и повернулся к Элен.

– Ты цела?

Там, где ее руку сжимали безжалостные пальцы, все горело, но ее не арестовали, Клодин не станут разыскивать – вот что было важно, так что Элен кивнула.

– Я в порядке.

– Где твои документы?

– А откуда у тебя это? – указала она на удостоверение.

– Не здесь, – ответил Этьен и повел Элен в свою квартиру на пятом этаже – еще более крохотную, чем ее собственная.

Этьен жил холостяком и не особо принимал гостей, поэтому Элен не бывала у него раньше. Неловко замерев на пороге почти пустой гостиной, она огляделась: видавшая виды зеленая кушетка с продавленной серединой и круглый кухонный стол рядом с небольшой плитой составляли всю обстановку. Направо виднелась дверь, ведущая, по всей видимости, в спальню. Никаких занавесок на окнах, никаких картин на захватанных стенах. Ставни прикрыты, так что комната тонула в полумраке.

В стоялом воздухе висел запах сигарет и цикория.

Этьен открыл одну ставню – щелчок прозвучал как выстрел, – и тьму гостиной прорезал луч света.

– Вот, садись-ка.

Он широким жестом смахнул рукой со стола крошки и смятую газету прямо на пол. Элен подавила порыв поднять ее и сложить и вместо этого тяжело опустилась на жесткий деревянный стул – постепенно ужас от мыслей, что случилось бы, не появись Этьен вовремя, отступал, и твердая опора пришлась очень кстати. Ведь если бы ее арестовали, то вышли бы на Клодин и, возможно, Жозефа…

– Ты знаешь, где мой муж? – Руки у Элен все еще тряслись, так что она сцепила их в замок.

Этьен подошел к плите и налил две чашки дымящегося коричневого напитка из ячменя и цикория. Пусть это варево не обладало бодрящими свойствами крепкого кофе, но им, по крайней мере, можно было смочить пересохшее горло. Приняв кружку, Элен обхватила ее ледяными пальцами.

– Где твои документы? – Этьен протянул ей коробочку с сахарином – жалкой заменой сахара, но Элен отказалась. Он пожал плечами и кинул одну таблетку в свою кружку; в растекающейся вокруг них тишине звук вышел неприятно громким. Непринужденно усевшись на стул, Этьен приподнял брови в ожидании ответа. Элен подула на струйку пара, поднимавшуюся от кружки, и сделала осторожный глоток, раздумывая, что сказать.

Этьен с Жозефом были как братья. В годы Первой мировой Этьен прибавил себе два года возраста, чтобы его приняли в армию вместе с Жозефом, но Элен все равно сомневалась, можно ли ему доверять.

Этьен залез в карман, вынул удостоверение, раскрыл на странице с именем и фото и положил на стол.

– У нас обоих есть секреты. – Чуть прижав документ пальцем, он подвинул его в сторону Элен.

– Я их отдала. – Она выпрямилась и взглянула ему прямо в лицо. – Женщине, которой они были нужнее.

– Клодин, – пришел к мгновенному заключению Этьен и поджал губы, словно жалея о вырвавшемся имени.

Элен отпила цикорий, чтобы скрыть удивление.

– Вы друзья?

– Ей нужна помощь, это все, что тебе стоит знать. – Этьен вынул из портсигара самокрутку и прикурил. Запах горящей травы заполнил помещение, от едкого дыма у Элен защипало глаза и нос, хотя ей давно стоило привыкнуть, что в отсутствие табака французы принялись курить все, что можно было высушить и свернуть в сигарету.

– Кто такой Пьер? – Лицо Этьена осталось непроницаемым, но Элен не дала себя обмануть. – Отвечай. – Она поставила кружку на стол, но не отняла рук от ее благословенно горячих боков. – Я хочу знать, что происходит. Я хочу знать, кто такой Пьер и какое отношение он имеет к исчезновению моего мужа. Я хочу знать, где Жозеф! – Голос у нее оборвался от избытка эмоций, которые она не смогла побороть.

Ближайший друг ее мужа опустил глаза на крышку стола и начал нервно-энергично постукивать правой ногой, не говоря ни слова, пока вонючая сигарета в его пальцах истлевала в пепел.

– Ты больше не можешь называться Элен, – наконец заявил он.

– Я в курсе, – отрезала женщина, стараясь говорить ровно, но сдерживать раздражение все равно получалось плохо. – Кто тебе его дал? – Она подобрала фальшивое удостоверение со стола. – Пьер?

Этьен нахмурился.

– Тебе придется сменить место жительства, поскольку там прописана женщина с другим именем, – предупредил он, продолжая постукивать ногой, отчего его чашка на столе позвякивала. Элен отложила документы, отставила свою кружку и придержала кружку Этьена ладонью, чтобы та затихла.

– Что происходит? Где мой муж? – повторила она, впившись взглядом в налитые кровью глаза собеседника, и заметила синяк на челюсти, едва скрытый щетиной. Над бровью у Этьена виднелся небольшой порез. – Этьен!

Нога застыла.

– Жозефа арестовали. – Этьен сглотнул. – По политическим причинам.

– По политическим причинам? – Мир закружился вокруг Элен. Жозефа арестовали, а у нее даже нет удостоверения личности, чтобы пойти в полицию и приложить все усилия для его освобождения! – Он… – Слова не шли. После всех этих месяцев споров, после всего, что он требовал от нее, от чего предостерегал…

После того, как она обвинила его в трусости и почти предательстве родины.

– Так он член Сопротивления? Пьер?

Этьен затянулся, кончик сигареты заалел, и сквозь поднявшийся едкий дым Элен едва заметила согласный кивок.

Ее мир встал с ног на голову. Все это время Жозеф утверждал, что от Сопротивления нет никакого толку, – и работал на них! Глаза у Элен защипало от закипающих слез, но она стиснула кулаки и дождалась, когда порыв отступит.

Эмоции потом, сейчас ей нужно получить ответы.

Ее взгляд упал на фото в удостоверении. Цвет темного платья нельзя было понять по черно-белому изображению, но Элен узнала некогда модный фестончатый вырез – это роскошное темно-зеленое платье до сих пор висело у нее в шкафу. В последний раз, когда она его надевала, Жозеф назвал ее красавицей и настоял на фотографии. Она ощущала себя глупо, стоя тогда напротив голой стены в собственной квартире, именно поэтому уголки ее губ на снимке приподняты в растерянной улыбке. Теперь все стало понятно – Жозеф делал не фото на память, ему нужно было фото для поддельных документов.

Снова взяв удостоверение, она ткнула им в сторону Этьена.

– Это работа Жозефа?

– Да, заготовка на всякий случай, – сдался тот. – Чтобы защитить тебя. Я не мог принести его тебе раньше – боши и меня схватили.

Взгляд Элен снова метнулся к синяку на его челюсти, к порезу над бровью. Его били. И Жозефа наверняка тоже.

В груди Элен болезненно кольнуло – военная карьера ее мужа закончилась задолго до их встречи. Под Верденом он получил осколочное ранение; он упомянул о нем всего лишь раз, сказав, что бомба убила всех вокруг, кроме них с Этьеном. Жозефу осколок угодил в ногу – сбоку от колена до сих пор виднелась вмятина, уходившая назад, опоясывая икру, – отчего он слегка прихрамывал. Этьен вышел из сражения невредимым, но он всегда был удачлив. Вот и сейчас он сидел перед ней, а Жозеф томился в тюрьме.

– Почему тебя отпустили, а его нет? – требовательно спросила Элен. Этьен поднял измученный взгляд на нее, а потом устремил его куда-то в пространство.

– Я везунчик, – бесцветным голосом ответил он, затушив сигарету.

– И когда его отпустят?

Этьен тряхнул головой, снова фокусируя взгляд на Элен.

– По нашим представлениям, его не будут задерживать слишком долго.

– Нашим – это Сопротивления?

Он кивнул.

Его слова звучали так уверенно, что Элен почувствовала, как ее плечи немного расслабляются. Жозефа оберегают, за ним следят, и, возможно, она тоже внесет свой вклад.

– Я хочу вступить в Сопротивление, – заявила она.

– Нет.

Элен пристально уставилась на Этьена, не намеренная отступать, уставшая от постоянных запретов Жозефа. Все эти месяцы она горела желанием положить все силы на борьбу с захватчиками, а Жозеф твердил, что от Сопротивления нет толку. Он заставлял ее сидеть дома, выстаивать бесконечные очереди и творить чудеса кулинарии из жалкой горстки провизии.

Ей не давали сыграть свою роль в освобождении от нацистов, и теперь она ощущала себя преданной. Ей как будто дали знать, что она недостаточно хороша, чтобы присоединиться к отважным мужчинам и женщинам из подполья.

Но теперь никто не посмеет отказать ей, тем более если в ее силах будет помочь Жозефу выйти на волю как можно скорее.

– Я не могу больше называться прежним именем, – заметила она. – И ты сам сказал, что и домой к себе я не могу вернуться.

Этьен прищурил темные глаза.

– Я хочу быть частью Сопротивления. Я хочу помочь Жозефу.

На челюсти Этьена заиграли желваки.

– Жозеф не хотел тебя во все это впутывать.

– Я в курсе, – процедила Элен сквозь стиснутые зубы.

– Это опасная работа. – Этьен так поспешно поднялся на ноги, что зацепил стол. Повернулся к раковине, чтобы помыть чашку.

– Плевать, – отрезала Элен. – Я сделаю что угодно, чтобы закончить оккупацию, чтобы освободить наших солдат и моего мужа. Чтобы остановить уничтожение нашей страны и отвратительное притеснение евреев.

Улыбка внезапно скользнула по губам Этьена.

– Жозеф сказал, что ты ответишь именно так. – Он задумчиво склонил голову. – Он мне никогда этого не простит.

– Плевать и на это тоже.

Тут Этьен уже издал лукавый смешок.

– Вы оправдали все опасения моего друга, мадам. К счастью, я склонен скорее уповать на прощение, чем просить дозволения.

Элен удивленно распахнула глаза.

– То есть…

Этьен протянул руку и обхватил ее пальцы своими, длинными и теплыми.

– Элейн Руссо, добро пожаловать в Сопротивление.

Глава третья

Ава

Существует много способов уединиться с книгой. Например, устроиться в уголке дивана с чашечкой крепкого кофе. Или в постели, держа книгу над головой, – хотя это вариант для тех, кто любит рисковать. Есть подходы менее банальные – например, когда готовишь еду или переходишь дорогу. А если история в самом деле захватывающая, чтение можно совместить даже с чисткой зубов.

А есть такой вариант – залезть в металлическую трубу с сиденьями и окошками, которая преодолевает тысячи миль в час в тысяче миль над землей. И слава вселенной за Дафну дю Морье и ее роман, который позволил Аве забыть, где она находится.

По крайне мере, на бо2льшую часть полета.

Да, когда самолет плавно скользил в небесах, подобно парящей птице, Ава без усилий погружалась в чтение. Но стоило ему вздрогнуть от секундной турбулентности, страх вцеплялся в Аву яростной хваткой, напоминая, как легкомысленно было доверить свою жизнь железке толщиной в несколько дюймов. В эти ужасные моменты у нее сама собой возникала перед глазами картина самолета, в котором возвращались из Франции ее родители, по спирали устремляющегося к земле. Что они пережили, о чем думали в те последние душераздирающие мгновения своей жизни?

К большому разочарованию соседа, Ава весь путь держала шторку иллюминатора опущенной. Если их ждало худшее, она не желала наблюдать, как поверхность земли стремительно приближается им навстречу.

Когда они наконец приземлились, Аве пришлось приложить усилие, чтобы отцепить от ручек кресла пальцы, впившиеся в них мертвой хваткой, и только это помешало ей упасть на колени и благодарно целовать землю. Каждая клеточка ее тела дрожала от бесконечных всплесков адреналина, но осознание того, что ей предстоит встреча с новым начальством, помогало держать спину прямо и заодно проверить, хорошо ли держится новая фетровая шляпка с россыпью мелких белых цветов.

Снаружи оказалось теплее, чем в Вашингтоне, но запах авиационного топлива заглушал любые ароматы, которые доносились сюда из города. Вместе с другими пассажирами Ава направилась к группе ожидающих. Табличку с безыскусной, наспех выведенной надписью «А. Харпер» держал мужчина, в чьих волосах соли было уже больше, чем перца. Глаза под тяжелыми веками, налитые кровью, свидетельствовали о бессонных ночах, проведенных за работой, так же как и помятый пепельно-серый костюм-тройка.

– Bom dia! – произнесла Ава свою первую фразу на португальском и улыбнулась, опуская тяжелые чемоданы на землю. Мужчина уставился на нее так, словно у нее вдруг выросла вторая голова. В произношении она не ошиблась – как вообще можно неправильно произнести столь простое приветствие?

Миг – и он усмехнулся и покачал головой.

– Мне, значит, секретаршу запретили брать, а почему Харперу разрешили привезти вас?

Ава нахмурилась, решив, что ослышалась. Но нет, его реплика относилась именно к ней.

– Харпер – это я. Ава Харпер, – ткнула Ава пальцем в табличку.

Ее собеседник моргнул.

Аве стоило сдержать свою реакцию, но она устала, перенервничала, и поэтому раздраженное фырканье вырвалось у нее само собой.

– А вы, я так полагаю, мистер Симс?

– Да, верно. – Он мгновенно собрался, не позволяя первой неловкости от встречи зайти слишком далеко. – Просто я ожидал мужчину.

Видимо, поэтому он и пальцем не шевельнул поначалу, чтобы взять ее багаж. Впрочем, Аву это не волновало – она не первый раз переезжала с места на место и наловчилась умещать все свои вещи в два чемодана. Она уже наклонилась к ним, но тут мистер Симс вспомнил про хорошие манеры.

– Позвольте мне, – опередил он Аву и негромко крякнул, ощутив их вес. – Что у вас там, кирпичи? – Краска бросилась ему в лицо от напряжения.

– Книги, – честно ответила Ава. – Всего лишь несколько книг.

На самом деле их было гораздо больше, но, упакованные в коробки с благосклонного разрешения начальства, они ждали ее возвращения в Библиотеке Конгресса.

Мистер Симс недовольно пыхтел всю дорогу до блестящего черного «Рено», с облегчением уложил чемоданы Авы на заднее сиденье и открыл перед ней дверцу.

Эта первая поездка по Лиссабону Аве запомнилась в основном тем, с какой непозволительно высокой скоростью они неслись мимо памятников и затейливо оформленных тротуаров, из-за чего разглядеть детали становилось невозможно. Вся дорога состояла из крутых поворотов и подъемов, оправдывая звание Лиссабона – города на семи холмах.

У подножия особо лихого спуска, на улице под названием Сантана а Лапа, они остановились у большого белого здания. Перед ним, вдоль высокого забора, тянулась очередь из десятков людей, терявшаяся за углом. Здесь были не только мужчины и женщины, но и дети.

– Это американское посольство, наша основная работа проходит здесь. – Мистер Симс вышел из машины, оставив чемоданы Авы на месте.

– А кто эти люди?

– Беженцы, которые хотят получить визу в Америку, – небрежно пояснил он.

Когда Ава подошла ближе, десятки лиц – многие невероятно исхудавшие – повернулись к ней, их глаза горели нетерпением и надеждой.

Она вспомнила публикации в газетах о том, как нацисты решили истребить всех евреев в Европе и как в нескольких странах людей собирали в специально выделенном районе города, где оставляли умирать от голода и болезней. Неудивительно, что они стремились оказаться в безопасной Америке.

– Как их много, – пробормотала Ава.

– И даже если приходить спозаранку, меньше не будет. – Мистер Симс проложил им путь сквозь очередь к воротам. – Тут всегда кто-то есть.

– Это ужасно грустно.

Мистер Симс буркнул что-то в знак согласия.

– Вот поэтому мы предоставили разбираться с этим дипломатической миссии США и генеральному консульству, и вам нет нужды забивать этим свою хорошенькую головку.

Ава прикусила язык и придержала язвительный ответ, чтобы в первый же день на новом месте не создать впечатления скандалистки. Общественность еще не привыкла, что женщин стали принимать в большинство колледжей и на работу, до сих пор предназначавшуюся только для мужчин, и сильный пол временами и местами решительно пытался удержать пол прекрасный в тесных, ограниченных рамках ролей, оставшихся в прошлом веке.

Первым человеком, которого они встретили внутри, оказалась женщина с песочного цвета кудрями, стянутыми в узел, украшенный голубым цветком. Она широко улыбнулась, увидев их.

– Вы, должно быть, наш новый агент из МВК. А я – Пегги, секретарь посла. Если вам что-нибудь понадобится, мисс Харпер, – что угодно, – обращайтесь.

Выделив слово «мисс», Пегги одновременно дернула бровью и кинула насмешливый взгляд на мистера Симса.

Что ж, по крайне мере одного союзника в сложившейся ситуации Ава уже обрела.

Посольство оказалось очень похоже на обычный офис, которых Ава достаточно повидала на своем веку – выстроенные в шахматном порядке столы и голые стены неопределенного блеклого цвета, увешанные картинами в рамках. Высокий мужчина в темно-синем костюме, печатавший шаг, словно на плацу, замер на середине движения, заметив Аву.

– О, что тут за птица? – сверкнул он улыбкой, обнажившей сломанный клык. Учитывая покривившийся нос и крепкое сложение, можно было предположить, что в колледже он играл в регби за нападающего.

А если судить по юному лицу, складывалось впечатление, что в колледже он учился не далее как в прошлом году.

– Вы хотите сказать, сразу видно, что я совершила перелет через океан? – ответила Ава с, как она надеялась, добродушным смешком. – Я здесь прямиком из аэропорта, поэтому предвкушаю возможность привести себя в порядок.

– И наверняка у вас болят руки, – осклабился юноша. Пегги толкнула его в бок.

– Ай, брось, оставь бедняжку в покое. Она, наверное, часов двадцать уже без сна, не так ли?

Точнее было бы сказать – сутки, но тут уже не до деталей, так что Ава просто благодарно улыбнулась.

– Ну вот, я так и думала. Вообще не понимаю, зачем было вас сюда тащить. – Пегги сложила руки на груди и впилась в мистера Симса пристальным взглядом.

– Я сама попросила, – встала на его защиту Ава, – потому что я, признаться честно, до сих пор плохо представляю, чем мне предстоит заниматься.

Вся компания рассмеялась, словно Ава выдала удачную шутку. Она тоже издала смешок, прикрывая свою растерянность.

– Мы все задавались тем же вопросом, когда приехали сюда, – сказал бывший нападающий. – Но я введу вас в курс дела. Кстати, меня зовут Майкл Дрисколл.

– Приятно познакомиться, мистер Дрисколл, – растянула Ава в улыбке пересохшие губы. Она давно уже заметила за собой талант ляпнуть какую-нибудь глупость не к месту и понять, что на самом деле стоило сказать, лишь несколько часов спустя. И обычно удачный ответ приходил часа в три утра, когда поделиться им оставалось только с темнотой спальни.

– Зовите меня Майк, – приобнял он Аву за плечи, обдав запахом дешевой вискозы – неожиданно, потому что скроен и сшит его костюм был превосходно. – Держись меня, постреленок, и я сделаю из тебя настоящего моряка.

Вообще-то Ава была старше года на два-три и уж точно не нанималась юнгой в его команду.

– Уверена, необязательно для этого обнимать меня, – заметила она, выворачиваясь из хватки Майка, и улыбнулась, чтобы смягчить свои слова. Он мгновенно отстранился, подняв руки в примиряющем жесте.

– Нам про вас все рассказали, – погрозил он пальцем. – У вас есть мозги, упорство ищейки, и вы разбираетесь в микрофильмах.

Эти слова напомнили Аве, что она вообще-то специалист, который не обязан искать юмор в чужих шутках, опытный, знающий и умелый, и она кивнула, ощутив гордость за то, что к ней относятся серьезно.

– Так, смотрите, – начал он. – Завтра с утра берите по экземпляру всех ежедневных изданий и приезжайте сюда, а я покажу, как отправить их в архив в Вашингтоне.

– Ну, это мне по плечу, – отозвалась Ава, и уверенность в собственном голосе изрядно успокоила ее. Она все еще понятия не имела, что нужно искать и где, но после услышанного комплимента боялась задавать вопросы, чтобы не показаться дурочкой.

Майк шутливо отсалютовал ей двумя пальцами, дружески подмигнул и скрылся за одной из дверей.

Пегги добродушно покачала головой.

– Тот еще фрукт. Так, поскольку ваши вещи все еще в машине, я отвезу вас в вашу новую квартиру. – Она продемонстрировала связку ключей. – Это на площади Росиу, там тесновато, но есть все необходимое, и она полностью в вашем распоряжении.

Ава не сразу сдвинулась с места.

– Вы уверены, что я не должна сразу приступить к работе?

– Сначала вам надо обустроиться, – бросила Пегги через плечо; ее решительная походка заставляла развеваться широкий подол яркой желтой юбки – похоже, в Лиссабоне не было необходимости экономить ткань.

Они уже подходили к выходу, когда Ава коснулась руки Пегги.

– Вы забыли шляпу.

Пегги вопросительно склонила голову к плечу.

– А зачем мне шляпа?

Щеки Авы покрылись краской.

– Чтобы вас… не приняли… за… – Пегги приподняла брови, приглашая закончить фразу, – …проститутку, – шепотом закончила Ава, перед этим оглянувшись и убедившись, что никто ее не услышит.

К ее огромному удивлению, Пегги разразилась хохотом.

– Дайте угадаю – вы читали руководство УСС по поведению в Лиссабоне?

Ава гордо выпрямилась.

– Конечно.

– Ну, с тех пор как написали это пуританское руководство, многое изменилось. – Все еще посмеиваясь, Пегги взмахнула рукой, приглашая Аву следовать за собой. – Поехали, вам надо обустроиться на новом месте.

До площади Росиу они добрались за несколько минут: идти пешком вроде бы далеко, а на машине – бессмысленно близко. Пегги не гнала, как мистер Симс, поэтому у Авы появилась возможность рассмотреть выложенные на тротуарах и площадях узоры, которые назывались calçada, – традиция, которая, по слухам, восходила еще к Месопотамии. Блоки из известняка и базальта могли складываться в определенную картину или были просто разбросаны в хаотичной мозаике. Но Ава, прочитав все, что успела, о Лиссабоне, надеялась увидеть именно площадь Росиу – и не сдержала восхищенного вздоха, когда впереди показались черно-белые волны вулканической и осадочной пород.

– Площадь Росиу, – подтвердила Пегги, указывая на изгибы узора и статую короля Педро VI, возвышавшуюся в центре. – Не знаю, как они называют эту мостовую, но выглядит чудесно, правда?

– Mar Lago, – ответила Ава. – Открытое море.

Пегги сложила губы бантиком, задумавшись.

– Подходящее название. Но имей в виду, намокнув, они становятся скользкими, как мыло. А откуда ты вообще знаешь про это море?

– Я же библиотекарь, – гордо объяснила Ава. – Люблю узнавать новое.

– Ты однозначно создана для этой работы. И не вздумай слушать мистера Симса, если он начнет уверять тебя в обратном.

Пегги направила машину в объезд площади, и внимание Авы переключилось с calçada на толпы людей. Столики и стулья усыпали тротуары перед многочисленными кафе так плотно, что временами невозможно было понять, где проходит граница между разными заведениями.

Согласно тому, что Ава узнала из инструкции УСС и различных книг, португалки не являлись завсегдатаями кафе. Однако десятки женщин сидели в непринужденных позах на деревянных и металлических стульях и курили, элегантно выдыхая клубы дыма. Ни на одной не было чулок, перчаток и уж тем более шляп.

– С появлением беженцев здесь многое изменилось, – обронила Пегги, сворачивая на улицу под названием Руа-де-Санта-Жушта и останавливая машину. – Пусть тебя не обманывает их беспечность – они в отчаянном положении, и поэтому им наплевать на чулки и шляпы. Они катаются на бесконечной адской карусели виз на въезд, на выезд и бог знает каких еще виз, и им нужно как-то убивать время.

– И те люди перед посольством тоже, – мгновенно посерьезнела Ава, вспомнив недавно увиденную очередь.

– Точно. – Пегги тоже нахмурилась. – И даже если им повезет получить визу, нужно еще купить билет на пароход – а он может и не прийти, и тогда это безумие начнется по новой. Ты сама увидишь.

Она выскользнула их машины, взяла один из чемоданов (Ава предусмотрительно схватила тот, что тяжелее), и они поднялись на один пролет лестницы, остановившись у двери с номером сто один. Пегги вынула связку ключей и открыла замок.

– Места маловато, но у других и этого нет – отели и частный сектор забиты под завязку. Тебе повезло – эта квартира освободилась прямо перед твоим приездом.

Ава переступила порог и обнаружила единственную, довольно узкую комнату, которая служила гостиной, кухней и столовой одновременно. Дверь с одной стороны вела в спальню, а еще одна – в собственную ванную, и с такой роскошью Ава сталкивалась впервые.

– Чудесная квартира, – сказала она, опуская чемодан на пол. – Я из Вашингтона, так что для меня это просто дворец.

– Тогда добро пожаловать! – Пегги вручила ей ключи и толстый конверт. – Здесь эскудо, местная валюта, довольно приличная сумма. Сегодня отдыхай, а завтра с утра раздобудь как можно больше прессы – газетный киоск располагается дальше по улице. К полудню за тобой кто-нибудь заедет, чтобы отвезти в посольство.

Ава взяла конверт.

– И это все мои обязанности? Покупать газеты?

Пегги пожала плечами и направилась к выходу.

– Ты разберешься. Я же говорю – ты создана для этой работы.

Дверь в квартиру захлопнулась, и Ава осталась наедине с чемоданами и ощущением крайней изможденности.

В Вашингтоне она была на своем месте, она могла назвать автора любой картины и скульптуры в библиотеке, она знала историю каждой половицы, каждой трещинки в потолке. Она изучила как свои пять пальцев и каталог, и своих коллег, и этикет, обязательный к соблюдению в приглушенном великолепии залов. К встрече с Лиссабоном она готовилась как студент, очнувшийся за неделю до экзаменов, у нее не было времени выучить язык, а то, что она узнала о местной культуре, оказалось неправдой.

Все считали, что она рождена для этой работы, – кроме нее самой.

* * *

Той ночью Ава засыпала мучительно долго – и с трудом заставила себя встать в восемь утра, еще не перестроившись на местное время. Распаковав чемоданы, она отгладила вещи с помощью старого утюга, найденного в кладовке, и аккуратно расставила книги на полках в главной комнате. Исключение составили «Маленькие женщины» Луизы Олкотт, которые Ава всегда держала на прикроватной тумбочке в любом доме, где ей приходилось жить.

Когда мама была жива, они частенько читали одну и ту же книгу параллельно. Все началось с «Энн из Зеленых Крыш» – Аве тогда было восемь, и она с таким воодушевлением рассказывала о книге, что мама решила прочитать ее. После этого они много часов провели за оживленными обсуждениями, восхищаясь остроумными замечаниями Энн и негодуя на подлый нрав мерзкой Джози Пай. После этого они всегда читали одну и ту же книгу параллельно – пока спустя пять лет мама не погибла.

«Маленьких женщин» мама прочитала первой, как всегда делала, если опасалась, что книга будет не по возрасту двенадцатилетней Аве. Но этот роман она сочла не просто подходящим для девочки, а настоящим шедевром. Ава дочитывала его, пока родители путешествовали, и ее переполняли эмоции, которыми она жаждала поделиться. Зная, что мама должна вернуться на следующее утро, она оставила книгу на прикроватной тумбочке, чтобы, проснувшись, первым делом схватить ее.

Но только самолет, на котором родители возвращались из Франции, попал в ужасный шторм и рухнул в море. И утром, когда Ава выбежала из спальни, ее встретили не мама и папа, а няня, заплаканная и всхлипывающая.

Конечно, экземпляр «Маленьких женщин» рядом с кроватью не значил, что Ава ждет возвращения матери, нет, – он служил напоминанием об их общей любви к книгам, которая каким-то образом до сих пор связывала их.

И каким-то образом этот маленький осколок детства, любимый томик, в котором Ава знала каждую букву и потертость, подарил немного домашнего уюта незнакомому жилищу. Ава и не понимала, как нуждается в этом ощущении, которое окутало ее теплым объятием и придало решимости выполнить свое задание.

Пусть она и не была полиглотом, но владела французским и немецким, а также немного испанским и рассчитывала, что и с португальским дело у нее пойдет. К тому же у нее оставалось время до полудня, когда за ней приедут из посольства. Интересно, насколько тяжко ей придется в первый день?

Собираясь на улицу, Ава едва не забыла шляпку, но вовремя спохватилась, приколов ее к своим кудрям, надела новые туфли, гармонирующие с юбкой, и розовый свитер.

Открыв дверь, она оказалась лицом к лицу с соседом из квартиры напротив, который тоже собирался уходить. Его волосы на висках покрылись серебром, под глазами, выдавая усталость, набрякли мешки. Он кинул на Аву один только взгляд и удивленно вскинул брови.

– Вы американка. – Ава нахмурилась – неужели это так очевидно? – У вас не найдется американских журналов? – В его английском сквозил непонятный акцент. – Возможно, «Тайм»?

– Вообще-то найдется, – медленно ответила Ава. Журнал она купила в аэропорту, повинуясь порыву, в надежде отвлечься от предстоящего полета. Затея не сработала, Ава даже не открыла его, и он теперь лежал на столе в гостиной.

– Вы можете мне его отдать? – продолжал сосед.

Он даже не попробовал предварить столь прямолинейную просьбу светским разговором, и Ава растерялась настолько, что согласно кивнула, прежде чем поняла, что делает; вернулась назад, взяла журнал – идеально глянцевый и блестящий, – и вышла обратно.

Лицо соседа озарила такая радость, словно Ава вручила ему Библию Гуттенберга.

– Благодарю вас, – сказал он и, прежде чем Ава успела что-то ответить, скрылся в своей квартире.

Оставив эту странную встречу позади, Ава спустилась по лестнице, вышла из здания и решила свернуть налево, куда стекался людской поток, но не успела сделать несколько шагов, как ее каблук поехал по скользкому тротуару. Она восстановила равновесие прежде, чем кто-то успел заметить ее неловкость, и стала внимательнее смотреть под ноги. Каменная мозаика, которой Ава так восхищалась накануне, местами вспучивалась, а местами проваливалась, и эти застывшие волны исключительно коварно подстерегали ноги в туфельках. Но вместо того чтобы вернуться и переобуться в более подходящую пару, Ава осторожно направилась к киоску и стойкам, к которым кнопками были пришпилены газеты.

Одну полку занимала «Дэйли мэйл», датированная двумя неделями тому назад, 8 апреля 1943 года, ее заголовок гласил: «Роммель бежит, союзники смыкают кольцо».

Рядом располагалась «Дас Райх» без малейшего упоминания о разгроме упомянутого генерала. «Ле нувелист» – кажется, лионская газета, – тоже хранила молчание. Ава протянула к ней руку, чтобы ознакомиться подробнее, когда с ее пальцами столкнулись другие, мужские.

Они отдернули руки и взглянули друг на друга. Перед Авой возвышался мужчина с небрежно откинутыми назад светлыми волосами и глазами лазурными, как чистое весеннее небо. Он широко улыбнулся, сверкнув ямочкой на правой щеке.

Так, наверное, выглядел Адонис. По крайней мере, Ава теперь могла сказать, что видела воплощенными свои представления о божестве. Не то чтобы она могла потерять голову от одной красивой внешности, но эта ямочка могла зажечь в самом стойком женском сердце романтические чаяния.

– Извините, – произнес незнакомец с легким баварским акцентом.

Аву как будто обдало ледяной водой, и дыхание перехватило уже не от восторга, а от шока.

– Вы немец.

– Австриец, – поправил он.

– Нацист, – не сдержавшись, ядовито зашипела она. И тут же пожалела о своей поспешной реакции. Но звук немецкого языка всегда вызывал у нее теплые воспоминания об отце, чьи дед и бабушка эмигрировали в Америку из Кельна (его мать и сестры родились уже по другую сторону Атлантики). Язык являлся одним из семейных сокровищ, и отец так вдохновенно изучал его, что Ава не могла не проникнуться той же страстью. А теперь нацисты осквернили язык их предков.

– Беженец, – снова поправил мужчина. – Я приехал сюда пять лет назад, чтобы не попасть в аншлюс.

Щеки Авы словно обдало кипятком – не стоило ей так поспешно бросаться обвинениями. Пусть американские газеты только и пишут, что о немецкой агрессии, нужно учиться сдерживать свои порывы.

Правда, в спешке собирая куцые факты о Лиссабоне, она не смогла выудить информации о беженцах, прибывших раньше 1940 года, но все-таки имела представление об аншлюсе – насильственном присоединении Австрии к нацистской Германии.

– Ясно, – пристыженно ответила она. – Приношу свои извинения.

Он скривился и показал на свое горло.

– Вы так решили из-за акцента. Что ж, любой мог ошибиться.

Ава издала нервный смешок, который сорвался в кокетливое хихиканье, и ей захотелось провалиться сквозь землю от стыда.

– Я уверен, что смогу их принять, если вы присоединитесь ко мне на кофе и pastéis de nata. – На его губах расцвела сокрушительная улыбка. – Кстати, меня зовут Лукас.

Pastéis de nata. Аве пришлось прикусить губу, чтобы не выпалить согласие и воспользоваться возможностью попробовать знаменитую португальскую выпечку.

Лукас тем временем протянул широкую ладонь для рукопожатия. Ава быстро и крепко пожала ее в ответ и, не без труда оторвав взгляд от сильной загорелой руки, подчеркнутой закатанным рукавом, снова повернулась к стойке с газетами.

– Боюсь, мне сначала нужно кое-что разыскать.

Лукас издал глубокий, звучный смешок.

– Нынче все озабочены тем, что пишут в газетах.

Настала очередь Авы вставить реплику, и на несколько мгновений воцарилась неловкая пауза, прежде чем она ответила, не придумав ничего интереснее:

– О да, вы бы видели, как обрадовался сегодня мой сосед, получив экземпляр «Тайм».

«Лучше промолчать и сойти за умного, чем открыть рот и сразу рассеять все сомнения». Бессмертная цитата Авраама Линкольна мгновенно вспыхнула у нее в голове вместе с острым сожалением, что она не может поймать вырвавшиеся слова и запихнуть обратно в рот.

Лукас прищурился.

– Здесь, в Португалии не так-то просто найти американские журналы. – По его тону можно было предположить, что Ава действительно совершила ошибку, рассказав про этот инцидент. – Могу только представить, как его воодушевил подобный подарок. – Пронзительный взгляд Лукаса смягчился, по губам снова скользнула улыбка. – Так я могу рассчитывать еще увидеть вас, мисс?..

– Харпер. – Ава коротко посмотрела на него и тут же пожалела об этом, увидев на красивом лице неприкрытый интерес. Лукас кивнул, довольный своим успехом, и отошел, окинув Аву еще раз взглядом, который, по-хорошему, стоило счесть оскорбительным.

Все это время стоявший рядом джентльмен в черном костюме с лазурным галстуком, совершенно непримечательный по сравнению с Лукасом, усмехнулся, явно услышав весь разговор. Ава отвела от него взгляд и склонилась к газетам, которым, вообще-то, полагалось сегодня находиться в центре ее внимания. Какая же она дурочка.

– Не видел раньше, чтобы американцы братались с нацистами.

Ава вздрогнула и обнаружила, что джентльмен стоит уже рядом с ней – чистокровный британец, судя по четкому произношению.

– Что?

– Вы только что разговаривали с одним из них. – Он указал рукой в направлении, в котором скрылся Лукас.

– Он не нацист, – фыркнула Ава и вернулась к изучению страницы «Ивнинг стэндарт», хотя от волнения не понимала, что читает. – Он австриец.

– А, дайте угадаю… – Мужчина приложил палец к подбородку, приняв выражение глубокой задумчивости. – Он приехал сюда пять лет назад, спасаясь от нацистов? И все это время ему благосклонно разрешают жить в Португалии, в то время как других арестовывают за такое вопиющее нарушение закона, как просроченная виза?

Прекрасно сознавая, что на такой аргумент возразить нечего, он скептически-вопросительно приподнял бровь. Аве, совершенно неискушенной в португальских законах, осталось только снова сгорать от унижения.

– Если вам станет несколько легче, открою, что подобное они говорят всем американкам. – Мужчина слегка поклонился, явно искренне извиняясь. – А все американки теряют от них голову.

Ава упорно не отводила взгляда от газет – попав впросак с самого начала, она не собиралась попадаться снова.

– Позвольте начать еще раз. – Он откашлялся. – Приятно с вами познакомиться. Меня зовут Джеймс МакКиннон, а вы мисс Харпер, верно?

– Вы прекрасно слышали, как я представилась… этому австрийцу. – Ава вовремя удержалась, чтобы не назвать его по имени. Если Джеймс прав, то Лукас – фальшивое имя.

– Признаюсь, что, хотя я получил подтверждение вашей личности, случайно став свидетелем вашего диалога, я являюсь обладателем довольно обширных знаний о вас.

– Неужели? – Ава вгляделась в длинное лицо напротив. Крупный нос придавал Джеймсу выражение самодовольства, но огонек в глазах свидетельствовал об изрядной доле самоиронии.

– Да, и горел желанием встретиться с библиотекарем, о котором все только и говорят. – Он галантно приподнял шляпу. – И надеюсь еще не раз встретиться, мисс Харпер, поскольку нам предстоит вращаться в одних и тех же кругах. – Он вернул шляпу на место и растворился в толпе, прежде чем Ава успела придумать подходящий ответ. Она безуспешно пыталась разглядеть его в море незнакомых лиц, ощущая, как от волнения сосет под ложечкой, – какую бы роль ей ни предстояло сыграть в текущей войне, свой первый выход она провалила.

Глава четвертая

Элен превращается в элейн

Прошло две недели, прежде чем Элен начала думать о себе как об Элейн Руссо. Прожив всю жизнь с одним именем, трудно принять другое. Однако желание обеспечить безопасность Клодин и влиться в Сопротивление служили отличным стимулом.

Итак, теперь уже Элейн толкнула тяжелую дверь на улице Сен-Жан. В списке, который ей пришлось выучить наизусть, это был последний адрес, и солнце уже опускалось за горизонт. Во внутреннем дворике она увидела ряды почтовых ящиков и бросила запечатанный конверт в тот, на котором значилось «Шапу #4». В то же мгновение сковывавшее ее напряжение начало спадать – если бы сейчас ее поймали нацисты, они бы не обнаружили при ней никаких улик.

Этот район Элейн знала хорошо, поэтому направилась в извилистый переход, соединявший здания через внутренние дворики и сквозь гулкие тоннели в сторону улицы Трех Марий. Эти переходы пронизывали весь Лион, хотя далеко не все были так красиво отделаны, как тот, через который она прошла вначале – с арочными перекрытиями и выкрашенными в розовый цвет стенами.

Этими переходами под названием «трабули», куда более удобными, чем крутые улицы города, еще век назад пользовались рабочие шелковых фабрик, и сейчас многие жители с их помощью экономили время. А учитывая многочисленные повороты, тому, кто решил бы выследить Элейн, пришлось бы непросто.

Но когда впереди уже показалась деревянная дверь, ведущая на улицу Трех Марий, из тени выступила чья-то фигура. Элейн мгновенно замерла на месте, понимая, что бежать обратно бессмысленно.

– Bonjour, Элейн. – Человек поднял голову, чтобы на его лицо попало хоть немного света, и Элейн с облегчением выдохнула, признав Этьена.

– Есть какие-то новости о Жозефе?

Он опустил взгляд и покачал головой.

– Его все еще держат в тюрьме Монлюк. Но судя по тому, что никого из связанных с ним агентов не начали прощупывать, его не раскололи.

– Он в порядке? – Элейн бесило, что ей приходится доверять чужим донесениям, вместо того чтобы навестить мужа самой. Но если бы ее поймали с фальшивыми документами, положение Жозефа стало бы еще опаснее. – Он получил мои посылки? – Она отправляла в тюрьму те крохи, которые могла оторвать от собственного жалкого пайка; но в случае нужды она всегда могла добыть больше на черном рынке, а вот Жозеф в своей камере мог надеяться только на то, что пришлет ему она.

Этьен кивнул.

– Мы полагаем, он их получил. Насколько я знаю, все было доставлено адресату.

В горле Элейн встал уже знакомый ком от беспомощности и растерянности.

– Когда его выпустят?

– Мы надеемся, что скоро.

Все тот же ответ, каждый раз полный искренней убежденности. Но по мере того, как проходили дни, Элейн сознавала, что все меньше полагается на эти заверения.

А что, если у Жозефа отнимают ту еду, которую она посылает?

Что, если его избивают ради получения информации, как избивали Этьена?

Что, если его так и не выпустят на свободу?

Последнее предположение было слишком ужасным, чтобы допустить его хоть на секунду.

Им столько нужно было сказать друг другу после того, как они расстались на горькой ноте. Элейн несколько раз порывалась написать письмо, чтобы приложить к посылке, но слова были не способны передать те чувства, которые снедали ее при мысли о Жозефе. И уж тем более, если бы то, что она хотела написать, прочитала охрана, Жозефа сразу бы признали виновным.

Нет, она извинится лично, как только сможет заглянуть в его глаза и рассказать не только о том, насколько глубоко сожалеет, но и насколько сильно любит его; потому что, по ее мнению, одно признание влекло за собой и другое.

– Элейн, ты отлично справилась. – Голос Этьена прервал ее размышления. – Все посылки доставлены вовремя и без нареканий. Тебе можно доверять.

Услышав эти слова, она нахмурилась.

– Если мне полностью не доверяли, то почему назначили посыльным?

– Для проверки. – Этьен подмигнул. – Если бы содержавшаяся в них дезинформация попала не в те руки, стало бы понятно, что ты коллаборационистка.

Потрясенная, Элейн распахнула рот. А она-то все это время думала, что помогает Сопротивлению и рискует своей жизнью, разнося корреспонденцию.

– Нам приходится соблюдать осторожность, – более мягким тоном пояснил Этьен. Он и до этого говорил негромко, чтобы не создавать эха, а теперь Элейн едва могла его расслышать. – Доверять нельзя никому. Даже женам наших самых близких друзей.

Возмущение Элейн улеглось, стоило ей понять, как прав Этьен. Коллаборационисты были везде. Такие, как мадам Арно. От этой мысли Элейн прошибла дрожь.

– Я никогда вас не разочарую, – горячо молвила она.

– На это мы и рассчитываем. Завтра отправляйся на улицу Алжери, дом двадцать, там расположен книжный магазин. Повтори адрес.

– Улица Алжери, двадцать. – Этот район Элейн тоже знала, хотя бывала там нечасто.

– Запомнила?

– Конечно. – Она даже не попыталась скрыть раздражение, услышав подобный оскорбительный вопрос. В конце концов, она уже две недели только и делала, что запоминала адреса, потому что записывать их было опасно. Инструкции и прочую информацию Этьен передавал ей лично из уст в уста. Но если он и заметил ее возмущение в ответ на его сомнение, то не подал виду.

– В полдень тебя там встретит женщина, ее зовут Николь. Не опаздывай.

– И не приходи слишком рано, – откликнулась Элейн, давая понять, что усвоила все уроки Этьена, и увидела, как от улыбки вокруг его глаз залегли морщинки.

– Ты умница, Элейн.

Ну, если бы это было так, она бы нашла способ освободить Жозефа. Но она оставила свой комментарий при себе. Если она хочет вернуть мужа, сейчас она должна положиться на Сопротивление и Этьена.

Колокола пробили полдень ровно в тот момент, когда Элейн подошла к книжному магазину. И тут же к ней направилась женщина с пепельными волосами, элегантно одетая в белый свитер и синюю юбку до колена, сочетавшуюся с изящной шляпкой без полей, приколотой на макушке. Алые губы женщины растянулись в широкой улыбке.

– Элейн, ma chérie, как я рада тебя видеть!

К удивлению Элейн, эта хорошенькая молодая женщина обняла ее и мазнула приветственным поцелуем по обеим щекам. Элейн ответила тем же, дабы они могли сойти за старых подруг в глазах возможного наблюдателя.

– Пойдем, выпьем кофейку. – Николь сжала ладонь Элейн в своей. – Ну или хотя бы той бурды, которую нынче так называют. – Ее светло-голубые глаза озорно сверкнули, и она потянула Элейн за собой в дверь по соседству с книжным.

Николь так и не отпускала ее руку, пока они шли по внутреннему дворику и вверх по лестнице. Вместо этого она сжала ее пальцы еще крепче и сказала:

– Мы научим тебя всему, chérie, что обеспечит твою безопасность.

– Безопасность – это хорошо, но я хочу быть полезной, – возразила Элейн. Николь усмехнулась.

– Дениз будет от тебя в восторге.

Остановившись перед дверью какой-то квартиры, она вынула ключ. Николь возилась с замком целую вечность, так что нервы Элейн, которая в волнении ждала встречи с будущими коллегами, зазвенели как натянутая струна. А ведь она и понятия не имела, какая работа ей предстоит. Наконец, тяжелая дверь щелкнула, открываясь, и женщины вошли внутрь.

Конспиративные квартиры, где Элейн останавливалась раньше, обычно представляли собой пустые комнаты с матрасом и несколькими одеялами, но даже здешняя прихожая создавала ощущение обжитого дома – вдоль стены небрежно выстроились несколько пар туфель, в углу примостился потрепанный комод, над которым висело круглое зеркало для того, чтобы, как водится, оглядеть себя перед выходом.

Николь сбросила туфли, тяжело стукнувшие об пол, и сразу оказалась на дюйм ниже; отколола шляпку и положила на комод, не потревожив в прическе ни единого волоска.

Элейн поставила свои туфли рядом и проследовала в центральную комнату. Обстановка соответствовала ожиданиям: окна были завешены полупрозрачными белыми занавесками, а по обе стороны кобальтово-синего диванчика стояли желтые, как масло, кресла. В центре расположился большой стол с печатной машинкой, обрывками бумаги, карандашами и чем-то, похожим на лоскуты шелка. Две женщины, склонившиеся над этой мешаниной, подняли головы, с интересом глядя на вошедших.

Темноволосая окинула Элейн небрежным, неприветливым взглядом. Вторая, со светло-каштановыми кудрями, улыбнулась мягко и застенчиво, чем мгновенно расположила Элейн к себе.

– Это Дениз, – кивнула Николь на темноволосую, а потом на кудрявую: – и Жозетта.

Жозетта обогнула стол и стиснула пальцы Элейн в теплой ладони.

– Мы так рады, что ты присоединишься к нам, Элейн. Уступаю тебе звание новичка.

Она зарумянилась, и по ее зеленым глазам стало понятно, что она подтрунивает исключительно по-доброму.

– Тебя внес в списки Габриэль? – уточнила Дениз, используя конспиративное имя Этьена.

– Oui, – подтвердила Элейн, и Жозетта отпустила ее руку. Дениз медленно кивнула – возможно, в знак одобрения.

– Дениз, ну брось, – попеняла ей Николь, – не пугай девочку в ее первый день на задании.

Дениз фыркнула.

– Если у нее не в порядке нервы, ее испугает и первый попавшийся бош.

– Мои нервы в полном порядке, и немцев я не боюсь, – ответила Элейн, прежде чем Николь или Жозетта успели встать на ее защиту. – Иначе меня бы здесь не было.

Дениз слегка прищурилась, но Элейн не дала этому прямому оценивающему взгляду устрашить себя и вызывающе вздернула подбородок.

– Тогда чего ты там торчишь, вместо того чтобы подойти и изучить шифр? – заметила Дениз и подвинулась, освобождая место для Элейн.

Так началось ее знакомство с шифровальной системой Сопротивления.

Процесс разбивки слов и сборки их заново оказался не из легких. Основой служила поэма столетней давности, чьи слова использовались для создания особого кода, из которого затем строились сообщения. Дело усложнялось и тем, что поэму меняли каждую неделю.

– Не волнуйся, – прошептала Жозетта на ухо Элейн, когда этот запутанный инструктаж закончился. – Я попозже покажу тебе все еще раз.

Элейн в ответ благодарно кивнула.

– Это наш инструмент, – показала Николь на блестящую печатную машинку марки «Ройял», украшенную золотой надписью «Аристократ».

Элейн всмотрелась в глянцевые клавиши, большинство располагалось на местах, к которым она привыкла за время работы секретарем, кроме Q, W, A, Z, X и M.

– Это британская раскладка, – небрежно пояснила Дениз. – Многое из того, чем мы пользуемся в Сопротивлении, нам доставляют британские агенты. В наши курьерские обязанности входят даже встречи с маками – они приходят к черте города и передают гуманитарку, сброшенную с самолетов.

Маки, получившие свое название от кустарника «маквис», в котором они прятались, состояли в основном из юношей, которые не подлежали призыву на начало войны, но которых в последние месяцы было приказано отправлять в принудительные трудовые лагеря в Германии. Многие протестовали против этого закона и предпочитали скрыться в лесах, чем стать рабами нацистов. Эти юноши вспоминали партизанскую тактику предков и использовали преимущества родного ландшафта. И вот, судя по тому, что сообщали новые напарницы Элейн, макам в этом помогали британские службы.

Весь мир стремился свергнуть Гитлера, и Элейн гордилась тем, что может внести свою лепту.

– А для некоторых посланий мы используем шелк, – сказала Жозетта.

Николь взяла со стола клочок бледно-желтой ткани; Элейн заметила, что ее ногти выкрашены в тот же яркий цвет, что и губы. В сочетании с белым свитером и синей юбкой получался запрещенный французский триколор, и не приходилось сомневаться, что такое сочетание было выбрано не случайно, а чтобы продемонстрировать верность своей стране.

Николь сложила уголки ткани и защепила пальцами, так что вышел маленький цветок.

– Из этих кусочков шелка получается милое украшение для шляпки или прически. – Она отпустила цветок, и тот, упав на стол, превратился обратно в квадратик с неровно обрезанными краями. – Но, к сожалению, они все используются для передачи посланий. Шелк можно свернуть очень тонкой трубочкой и вшить в одежду. Еще он быстро сгорает, так что получатель, особенно если опасается слежки, может быстро и легко избавиться от улики.

Элейн продолжала рассматривать печатную машинку.

– А как же ткань остается ровной, когда вы печатаете?

Жозетта продемонстрировала иголку с ниткой.

– Пришиваем к бумаге. – Она взяла у Николь лоскуток, несколькими стежками приметала его к листу бумаги и без труда вставила в машинку.

Внимательно глядя на клавиши, Жозетта перепечатала ряд неровных букв, которые Дениз вычленила из поэмы. Чернила оставляли черные оттиски на деликатной ткани, пока весь шифр не занял свое место. После этого Жозетта вынула бумагу, разрезала нитки, и лоскуток лег на стол, демонстрируя четкие буквы на гладкой поверхности.

– Полагаю, ты умеешь печатать, иначе Габриэль не прислал бы тебя, – произнесла Николь и придвинула к Элейн стул, с которого, уступая ей место, встала Жозетта.

– Я работала секретарем, – кивнула Элейн, опускаясь на все еще теплое сиденье. Хотя она была замужем уже больше пяти лет, за машинкой она сидела не так уж давно. После свадьбы Жозеф не требовал, чтобы Элейн бросила работу, хотя она то и дело ловила презрительные взгляды коллег, которые не понимали подобного каприза. Когда они только переехали в Лион, Жозеф вообще подбивал ее поискать подходящую вакансию – хотя к этому времени Францию уже захлестнул поток беженцев из стран, которые подверглись нападению еще раньше, и все места были заняты.

– Смотри на клавиши, – предостерегла Николь.

Элейн последовала совету, особенное внимание уделяя тем буквам, которые располагались иначе. Странно было ощущать под пальцами привычные гладкие прохладные клавиши – и не иметь возможности отпустить себя и печатать вслепую. В итоге Элейн убрала руки и принялась набивать буквы одним пальцем, как делают новички.

Когда она закончила, Николь вытащила лист и внимательно вчиталась в напечатанное.

– Идеально, – резюмировала она.

Так они трудились остаток дня, постепенно пальцы Элейн привыкали к незнакомой раскладке, когда стук в дверь эхом разнесся по всей комнате. Все женщины напряглись и замерли, глядя друг на друга, явно давая понять, что никто из них не ждал посетителей. Наконец, Дениз встала и вышла в коридор, бесшумно ступая по старым половицам.

Но прежде чем она успела что-то произнести, из-за двери раздалось:

– Sous le pont Mirabeau…

На что Дениз не медля откликнулась:

– …coule la Seine.

«Под мостом Мирабо течет Сена».

Элейн растерянно взглянула на Николь.

– Это пароль из «Моста Мирабо» Аполлинера, – пояснила та. Элейн кивнула, вспомнив и поэму, и историю любви самого поэта, о которой впервые услышала еще в лицее.

Дениз вернулась со стопкой газет.

– А вот и отправления на завтра. – Она сгрузила на стол свою ношу, которая оказалась номерами «Комба», нелегального издания Сопротивления. Взяв один экземпляр, Элейн прочитала первую статью, описывающую события в Виллербане, города в составе Большого Лиона – там мужчины, призванные на принудительные работы, не явились на вокзал в установленное время. Гестапо оцепило этот район и выловило более трехсот мужчин, которые теперь подлежали насильственной отправке в трудовые лагеря.

– С «Комба» предпочитаю работать я, – сказала Дениз. – Жозетте по душе «Кейе темуаньяж кретьен», газета христианских сторонников Сопротивления, а Николь – любительница журнала «Фем франсез», когда удается его достать. А какое издание нравится тебе?

Последний раз Элейн держала в руках нелегальную газету примерно полгода назад. Тогда немцы вернулись в Лион и остались в городе, и Жозеф внезапно потребовал от нее прекратить любую подпольную деятельность. А до этого они читали «Комба» вместе; издание апеллировало и к солдатам, и к интеллигенции, а потому вдвойне к Жозефу, который являлся и тем, и другим, и к Элейн, которая стремилась понять мужа. Так что она ответила: «Комба», вспомнила, как по утрам, потягивая цикорий, они негромко, склонившись друг к другу, обсуждали статьи, и тоска пронзила ее сердце. Как ей не хватает того времени, когда они с Жозефом работали, как единая команда, а не противники!

– Мы читали ее вместе с мужем. Мы использовали их статьи для листовок, которые печатали на «Ронео».

Копировальный аппарат был неуклюжим и порядочно гремел, но работал достаточно исправно, чтобы напечатать нужное количество копий листовки, которую они сами сочинили.

Дениз заинтересованно приподняла темную бровь.

– А ты умеешь обращаться с «Ронео»?

Элейн кивнула.

– Ничего сложного, главное, чтобы не заело.

– Не мой случай, – рассмеялась Николь. – Судя по всему, это мое призвание – ломать механизмы.

– И поэтому мы обычно не подпускаем ее близко к машинке, – хихикнула Жозетта. – К счастью, ее хлебом не корми – дай зашифровать послание.

– Это муж показал мне, как пользоваться копировальной машиной, – призналась Элейн. – Он всегда очень терпеливо мне все объяснял. Честно говоря, я вступила в Сопротивление в надежде, что смогу как-то помочь освободить его.

Николь прекратила перебирать невесомые лоскуты шелка.

– Освободить?

– Его держат в тюрьме Монлюк. Возможно, вы его знаете, это Пьер.

Конспиративное имя оставило на языке Элейн чужеродный привкус.

Жозетта просияла.

– Он делал фальшивые документы.

Элейн кивнула, задним числом после встречи с Клодин придя к такому же выводу. Однако она не рассчитывала, что ее коллеги окажутся знакомы и с ее мужем, и даже с его ролью в Сопротивлении. Но это новое открытие зажгло в ней желание узнать больше.

– Он точно сделал мои. – Жозетта потерла переносицу. – Но, боюсь, это все, что я помню.

– Я о нем вообще не слышала, – заметила Николь. – Но сделаю все возможное, чтобы разузнать.

Элейн благодарно улыбнулась.

– Merci beaucoup.

Николь махнула рукой, мол, пустяки, но для Элейн такое обещание значило многое. Оно давало шанс узнать, чем Жозеф занимался все то время, пока она, кипя от негодования, как примерная жена, маялась дома, ожидая его, как она считала, с работы.

И подумать только, однажды она обвинила его в пособничестве нацистам! От этого воспоминания Элейн как будто ударило под дых. Если бы только она знала! Если бы только он доверял ей и открыл правду!

На нее нахлынула волна привычного гнева – и откатилась, сменившись тревожным холодком, стоило ей заметить, что Дениз внимательно наблюдает за ней, и этот взгляд в лучшем случае можно было назвать мрачным.

Глава пятая

Ава

Ава положила на стол мистера Симса пять изданий – она лично пристально изучила их все и удостоверилась, что их содержание с большой вероятностью поможет американским разведывательным службам.

Мистер Симс бросил на журналы и газеты небрежный взгляд и снова переключил внимание на лежавшее перед ним досье, выказывая полное отсутствие интереса к находкам Авы.

– И где все остальные? – уточнил он.

– В этих нашлись отрывки, которые могут оказаться полезными, – пояснила она. – Я ведь могла прочитать только те, которые написаны на английском, немецком и французском.

Мистер Симс сжал пальцами переносицу с таким видом, словно из-за Авы весь день у него пошел прахом.

– Вы обязаны собирать всю прессу, которая попадает вам в руки.

– Мне вообще-то не выдали никаких инструкций, но в следующий раз я непременно увеличу выборку, – парировала Ава сдержанно-вежливо. – И я была бы благодарна, если бы меня предупредили, что в городе присутствуют нацисты, которые выдают себя за австрийцев.

Мистер Симс вскинул голову.

– Что случилось? Что вы им сказали?

Ава замотала головой так горячо, что ощутила, как из пучка выскальзывают шпильки.

– Ничего, но вы могли бы предостеречь меня.

– В таком случае, – он положил руки ладонями на стол, – вам не стоит в принципе беседовать с немцами. Они наши враги, и время от времени сотрудничают с ПНЗГ. – Мистер Симс впился взглядом в глаза Авы. Она уже собиралась уточнить, что такое ПНЗГ, но ее собеседник снова уткнулся в досье, пробормотав: – А я-то надеялся, что вы окажетесь сообразительнее.

От этих слов у Авы на глазах выступили слезы, как от пощечины, и она опустила взгляд, чтобы мистер Симс ничего не заметил.

– Хочешь, покажу нашу фотостудию? – вдруг донесся от дверей голос Майка. Вне всякого сомнения, он слышал реплику мистера Симса. Как и весь остальной офис.

Ава кивнула, все еще глядя себе под ноги.

– Это было бы чудесно, спасибо.

Но стоило развернуться, как в спину ей полетел короткий свист.

– Не забудьте ваш грандиозный улов, – напомнил мистер Симс, сгребая газеты мясистой рукой, и Ава от унижения снова залилась краской.

Майк забрал тощую пачку и подтолкнул ее локтем в бок.

– А ты принесла на три штуки больше, чем я в свой первый день.

Ава вскинула на него глаза.

– Правда?

– Ага. Нам вообще почти не с чем было работать поначалу. – Они оказались в коридоре, пропитанном прогорклым запахом кофе. – Да и весь отдел тогда состоял из меня и старины Симса. Полагаю, он придирается к тебе именно поэтому – исполняет, так сказать, обряд посвящения.

Ава не ответила – в этот самый миг в Вашингтоне она бы собиралась на работу в отделе редких книг, а через час уже шагала бы мимо полок с шедеврами человеческой мысли и вдыхала запах, отсутствие которого она ощущала так, словно ей вынули сердце из груди. Но вместо этого сначала с ней флиртует нацист, потом появляется незнакомый тип, который утверждает, что много чего знает о ней, а потом ее подвергают нелепому посвящению.

Аристотель сказал, что у терпения горький вкус, но у его плодов – сладкий. Пока что Ава ощущала на языке только горечь, въедливую и неотступную.

Но разве ее первый день в Библиотеке Конгресса оказался простым? Она тогда даже представить не могла объем информации, который ей предстоит усвоить. Так что она еще ощутит вкус победы над Лиссабоном, и он обязательно окажется сладким.

Наконец Майк привел Аву в большой зал для собраний, в центре которого расположился стол, уставленный лампами; стульев не было, так что стол казался островом в пустынном море. На одном краю громоздились три камеры и несколько круглых металлических коробок с пленками.

– Видишь что-то знакомое? – подмигнул Майк. – Я слышал, ты имела с ними дело в Библиотеке Конгресса.

Ава подошла к крайней камере и ощутила, как горечь обиды стихает.

– Верно. У нас были груды газет, которые грозили рассыпаться в прах, и мы спасали их, записывая микрофильмы.

– Ну а здесь нам приходится так поступать для экономии места и веса. – Он откинул крышку на одной из камер, и Ава повторила то же самое с другой. – Мы пробовали посылать прессу и книги как есть, в коробках, кораблями, но это ненадежный транспорт, плюс любые предметы германского производства постоянно изымались как контрабанда. – Он хихикнул. – Старина Симс по-прежнему вынужден убалтывать ПНЗГ, которые допытываются, почему мы шлем в Штаты такое количество нацистской прессы.

Снова эта аббревиатура.

– А что такое ПНЗГ? – Ава установила на штырек полную бобину и заправила кончик ленты в соседнюю, пустую.

– Португальская тайная полиция. – Майк замер, не закрыв крышку камеры до конца, и сурово взглянул на Аву. – Никогда, слышишь, никогда не вздумай с ними связываться.

Она кивнула и закрыла собственный аппарат.

Они одновременно повернули одну из восьми ручек, с помощью которых пленка внутри камеры передвигалась на стартовую позицию.

– Каждый месяц в нашем распоряжении сто шестьдесят пять фунтов груза на борту «Пан американ», который отправляется раз в две недели, так что… – Он похлопал по заряженной камере. – Микрофильмы.

Ава замерла, ожидая, что Майк сделает дальше.

– А что именно мы фотографируем?

Он указал на стол у задней стены, заваленный газетами на всех языках мира, журналами и листовками, с разбросанными там и сям стопками книг. Потом выудил, по всей видимости, инструкцию по использованию противогаза для гражданских лиц.

– Все это!? – Неудивительно, что мистера Симса разочаровала жалкая подборка Авы.

Майк снял пиджак и кинул его на стол, всем своим видом выражая готовность к работе.

– Нам тут предстоит провести какое-то время, поэтому, возможно, тебе стоит выпить кофе.

Желудок Авы издал недовольное бурчание, и сосущее ощущение пустоты заставило Аву поклясться самой себе больше не пропускать завтрак. Она взяла теплую кружку с кофе и приступила к работе. Нужно было положить лист ровно посередине, в перекрестье света от ламп, сфокусировать камеру и сделать снимок. При этом раздавался дребезжащий щелчок, который эхом разносился по недрам механизма.

Так они провели большую часть дня, бесконечно фотографируя все подряд, пока рядом с каждым не выросла стопка заполненных катушек. От того, что приходилось все время наклоняться, чтобы проверить, попал ли текст в кадр, у Авы горело между лопатками, а поясница, казалось, была готова разломиться пополам, если она нагнется еще хоть раз.

– Полагаю, что для одного дня это – хороший результат, – подытожил Майк, складывая газету, которую он отснял. – Если у тебя нет планов на ужин, то приходи знакомиться с остальной командой.

– А есть другие агенты МВК помимо нас?

– Ну не то чтобы. – Майк снова натянул пиджак и аккуратно застегнул на все пуговицы. – Я имел в виду британцев.

* * *

Они сели на трамвай, который отвез их в район Шиаду, где в витринах самых знаменитых магазинов красовались дамские перчатки и модные шляпки. Ни на какие талоны в США нельзя было бы купить столь роскошные наряды, а моделей туфель здесь было столько, сколько американская государственная служащая и вообразить не могла.

В воздухе разливался солоноватый, с дымком, аромат жареной рыбы, и у Авы потекли слюнки. Кофе, конечно, придал ей сил, но желудок не заполнил и только усилил беспокойство, порожденное голодом. Тем более что она любила морепродукты и, направляясь в Лиссабон, собиралась от души полакомиться свежайшей рыбой, выловленной в прозрачных водах реки Тахо и прямиком отправленной на гриль.

– Мы тесно сотрудничаем с британцами, – пояснил Майк, пока они прокладывали путь по идущему под уклон тротуару на Руа Гарретт. – Эти ребята – члены Союза специализированных библиотек и информационного бюро, или, как я предпочитаю называть их – ССБИБ.

– Почему у всех подобных организаций такие нелепые длинные названия? – не удержалась Ава от вопроса. Майк склонил голову к плечу, как любопытный щенок.

– Мне тоже интересно. – Он бросил взгляд куда-то вдаль. – А вот и они.

По всей видимости, речь шла о двух мужчинах, которые расположились за столиком перед кафе, под темно-зеленым навесом, и третьем, который стоял рядом. Он обернулся, когда Ава и Майк подошли ближе, и Ава едва сдержала стон.

Это был Джеймс МакКиннон – британец, который совал нос в чужие дела и отчитал ее утром за «кумовство с нацистами». И с этим человеком ей, по всей видимости, предстоит регулярно общаться. Чудесно.

Ава задумалась о том, чтобы сбежать, но ее желудок снова заурчал; и только она предположила, что может покинуть Майка под предлогом усталости после рабочего дня и тумана в голове после перелета и просто перехватить что-то из еды по дороге, как двое сидящих мужчин тоже повернулись в их сторону, и раскланяться теперь оказалось бы куда более неловко, чем остаться. Ну и кроме того, в компании из пяти человек с одним отдельным можно и не разговаривать особо.

Сделать вид, что она рада встрече, было сложно, но Ава все-таки позволила пышущему усердием Майку проводить себя к столу.

– Привет, ребятки. Это мисс Ава Харпер. Это Тео, – указал он на мужчину с румянцем на щеках и каштановыми волосами, аккуратно зачесанными на сторону. Тот кивнул, осмотрев девушку так проницательно, но благодушно, словно оценивал архитектуру здания. – А это Альфи, – представил Майк юношу с рыжей шевелюрой и веснушками, усыпавшими его бледную кожу, как звезды – небо. Он кивнул, и созвездия веснушек на миг утонули в румянце. – И Джеймс. – Тот скользящим шагом приблизился к Аве и усмехнулся.

– С которым вы уже имели удовольствие познакомиться.

Сомнительное удовольствие, подумала Ава, но вслух, конечно, этого не произнесла. Джеймс предложил ей стул, на который она опустилась, поблагодарив кивком. Потом, к ее досаде, он уселся на соседний – так близко, что Ава ощутила легкий чистый запах мыла, которым он пользовался.

– Мы все так ждали вашего прибытия, – сказал Альфи мягким, застенчивым тоном.

– Видели бы вы лицо мистера Симса, когда он вернулся из аэропорта: он же был уверен, что А. Харпер – это мужчина. – Майк издал смешок, хлопнув себя по бедру, и подтащил еще один стул из-за соседнего столика. – А Пегги ведь предупреждала.

– А вы тоже библиотекари? – обратилась Ава к двум новым знакомым, намеренно игнорируя Джеймса.

– Так точно, – отозвался Тео. – Я десять лет проработал в Лондонской библиотеке, а Альфи начал прошлой осенью. Насколько я слышал, ваши навыки в поиске информации являются критично важными для успеха нашего предприятия.

Ава принялась листать меню, охваченная гордостью и одновременно легким беспокойством – она не ожидала, что репутация обгонит ее и ей придется столкнуться с некоторыми ожиданиями на свой счет.

– Осталось только понять, чем же таким я занимаюсь.

Вся компания рассмеялась. Ава выдавила улыбку, ощутив укол раздражения – после целого дня на одном лишь кофе у нее иссякла способность оценивать шутки, смысла которых она не понимала.

Альфи посмотрел на нее с явным сочувствием и умерил свое веселье.

– К сожалению, ваша страна с прискорбным упорством присылает нам совершенно неподготовленные кадры.

– Если хотите, я устрою вам экскурсию по городу, – предложил Джеймс. – Покажу, что где искать, и познакомлю с людьми, через которых можно получить определенную информацию.

Ава оглянулась на стойку обслуживания, но там никого не было, а ведь официанту давно полагалось подойти к ним. Повернувшись обратно, она обнаружила, что все присутствующие пристально смотрят на нее в ожидании ответа. Она помахала рукой в знак отказа.

– Нет никакой нужды тратить на меня свое рабочее время. Я уверена, у вас полно дел помимо проведения экскурсий. А если мне что-то понадобится, мне поможет Майк. – Она в отчаянии взглянула на Коллинза.

– На самом деле, ты меня очень обяжешь, Джеймс. – Майк ослабил узел галстука. – Я просто зашиваюсь.

– Шикарно! – Джеймс победно усмехнулся, взглянув на Аву. – Как насчет того, чтобы встретиться завтра в девять?

Но прежде, чем Ава придумала, что возразить, волшебным образом в поле зрения возник официант, и Джеймс поднял палец, привлекая его внимание. Когда тот ушел, приняв заказ, Джеймс повернулся к Аве.

– Вас угостить пивом?

* * *

Верный своему слову, Джеймс возник у дверей ее квартиры ровно в девять утра, так что Ава почти пожалела, что накануне дала ему свой адрес.

– Невозможно начать день в Лиссабоне без bica и pastéis de nata, – заявил Джеймс, галантно предлагая ей руку. Ава оставила этот жест без внимания, тем более сегодня она надела более устойчивые туфли и не нуждалась в поддержке.

– Мы не на свидании, – напомнила она.

– И в мыслях не было. – Джеймс опустил руку, приняв чопорный вид, которому противоречил веселый огонек в глазах. – Просто пытаюсь проявлять вежливость.

Ава поправила свою зеленую шляпку, украшенную белыми цветами – яркое дополнение к бледно-желтому платью-рубашке.

– И с вашего позволения я ограничусь чаем.

Он притормозил, пропуская летящий мимо и сигналящий трамвай.

– Мы в Португалии, так что выпьем bica.

– Строго говоря, чай – тоже национальный португальский напиток, – возразила Ава.

– Это потому, что в семнадцатом веке Екатерина Брагансская вышла замуж за Карла II? – Джеймс устремился в просвет в потоке машин. Ава посмотрела на него с интересом.

– Вообще-то да.

– Не стоит удивляться. – Джеймс свернул за угол. – Я знаю родную историю так же хорошо, как любой британский мальчишка, но, хотя и ценю ваше внимание к национальным британским пристрастиям, сам с удовольствием начинаю утро с чашечки ядреного кофе. Тем более, готов спорить, вам еще не выпадала возможность попробовать местные сорта.

Понятное дело, он угадал.

В кафе, куда они пришли, стены были обшиты полированным деревом и увешаны зеркалами, а на стойке красовался какой-то хитроумный механизм, издававший шипение и бульканье. Они расположились за маленьким столиком на двоих у самых дверей, где свежий апрельский ветерок обдувал колени Авы и играл с подолом ее юбки. Подошел официант, и Джеймс обратился к нему на безупречном португальском и говорил так быстро, что Ава не уловила ни одного слова из немногих ей известных.

Нечасто она оказывалась в ситуации, когда не знала языка, на котором шел разговор.

– И сколько вам потребовалось времени, чтобы выучить португальский? – поинтересовалась Ава и услышала, как в ее голос, слово ядовитый дым, вплетаются нотки зависти.

– Он довольно скоро к вам прицепится, – заверил Джеймс, положил ногу на ногу и устремил взгляд на оживающие улицы. – Я должен извиниться за обстоятельства нашей первой встречи. Подразумевалось, что мой упрек – всего лишь шутка.

– Шутка не удалась.

Он тепло усмехнулся.

– Это очевидно.

Официант принес поднос с корзиночками из теста, полными подрумяненного крема, и двумя фарфоровыми чашечками не выше мизинца Авы.

«Ядреный» по отношению к bica было лучшим определением, потому что бодрящий заряд целой кружки кофе втискивался в чашечку размером с наперсток со скромной россыпью пены поверху. Джеймс, очевидно, эту пенку попросил снять и теперь засыпал в чашку такую щедрую порцию сахара, которая вызвала бы инфаркт у любого американского поборника здорового образа жизни.

Но все-таки на Аву куда большее впечатление произвели pastéis de nata – корзиночки из нежного теста с начинкой, запеченной до золотистого цвета.

– А вы знаете историю их происхождения? – кивнул Джеймс в сторону угощения.

Ава взяла одну из них с подноса, удивившись, какая она тяжелая.

– Монахи использовали яичные белки для того, чтобы крахмалить белье, поэтому оставалась масса желтков, из которых готовят заварной крем. Так монахи первыми начали производить pastéis de nata, и они стали визитной карточкой Португалии.

– Браво. – Джеймс взял другое пирожное, шутливо, словно в тосте, стукнул им о пирожное Авы и откусил кусочек. Ава последовала его примеру – крем оказался густым и теплым, тесто – рассыпчатым и хрустким, и вместе они составляли идеальное сочетание. – Если они пришлись вам по вкусу, стоит попробовать выпечку, которую продают эмигранты, – заметил Джеймс и положил на стол несколько эскудо. Ава уже потянулась за сумочкой, но он покачал головой.

– Сегодня угощение за счет короны. Ваши поиски уже привели вас в «Ливрарию»?

– Я пока не разузнала об интересных местах в городе, но всегда готова наведаться в книжный магазин. – Ава поднялась на ноги, перекинув сумочку через плечо, всем своим видом давая понять, что одобряет план отправиться на экскурсию по Лиссабону.

– Не стоит беспокоиться, – заверил ее Джеймс. – Вы скоро станете ее завсегдатаем и познакомитесь с другими книжными, ларьками с прессой и канцелярскими магазинами в Португалии.

Он помахал официанту в знак прощания и проводил Аву на улицу.

– Канцелярскими магазинами? – переспросила она.

– Вы удивитесь, узнав, какие сокровища таятся среди стопок бумаги и стаканчиков с ручками. – Они направились вперед по улице, Джеймс смотрел прямо перед собой, но стал говорить мягче и тише. – Судя по всему, полиция заинтересовалась вашей персоной.

– Что? – К удивлению Авы, взволнованный вопрос, сорвавшись с губ, превратился скорее в писк.

– Не оглядывайтесь, – предупредил Джеймс, увидев, что Ава начала поворачиваться. Та замерла на середине движения и тоже уставилась куда-то вдаль. Джеймс недовольно поморщился.

– Рассмейтесь или изобразите как-то иначе, что я сказал вам что-то забавное, чтобы мы не стояли так столбами.

Ава выдавила смех, радуясь, что Джеймс успел остановить ее глупый порыв обернуться. Никудышный из нее шпион, в самом деле.

– Если кто-то спросит, вы просто американский библиотекарь. – Джеймс зашагал с прежней скоростью, но теперь, когда взгляды полицейских прожигали их спины, Аве казалось, что они идут слишком вальяжно-медленно.

– Но я и есть американский библиотекарь, – прошипела она.

– Так точно. А вот мы и пришли, – подмигнул Джеймс и просиял, указав на магазин на углу здания.

Его стены были украшены традиционными сине-голубыми изразцами, известными как азулежу. Если бы за ними не следила полиция, Ава наклонилась бы поближе к глянцевой поверхности, чтобы поискать точки размером от укола булавкой, испещрявшие плитку и подтверждавшие, что это не фабричный новодел. Но, похоже, она все равно замедлила шаг, потому что Джеймс подхватил ее под локоть и отчасти втянул, отчасти втолкнул в магазин. При их появлении какой-то мужчина в темном костюме поднял голову и разглядывал их слишком долго для праздно любопытствующего, прежде чем отвести взгляд. У Авы по спине пробежал неприятный холодок, но Джеймс сказал «сюда» и повел ее вглубь магазина, и через пару десятков шагов Ава забыла обо всех тревогах, потому что оказалась в сокровищнице «Ливрария Бертранд» – «Книжного магазина Бертранда», где вдоль стен до самого полосатого кирпичного потолка возносились деревянные полки, уставленные книгами.

– Пока что мы тут только поглядеть, – увещевал Джеймс. – Не стоит что-то покупать, пока наши новые друзья не отстанут.

Но Ава почти не слышала его, она рассматривала корешки томов, все на португальском, но ее мозг все равно пытался расшифровать их, словно для этого достаточно было одного усилия воли. Внезапно она прочитала заглавие и поняла, что это французский. Дальше – на немецком, и еще несколько, на неизвестном языке, возможно, польском? В тот же миг Аве отчаянно, безмерно захотелось бегло говорить и на португальском, и на польском, и на русском, и на греческом. Выучить все языки, на которых были написаны книги, теснившиеся на полках «Ливрарии».

Ее пальцы остановились на корешке «Пленницы Пуатье» Андре Жида, запрещенного в Германии. Внезапно на Аву нахлынуло неудержимое желание вытащить книгу и прижать к груди, защищая, словно ребенка. Спасти текст от тех, кто хотел бросить его в огонь и смотреть, как страницы сворачиваются и осыпаются ломким пеплом. Она в самом деле потянула корешок на себя, но книги стояли так плотно, что соседние тоже поползли вперед, едва не свалившись с полки.

– Вы меня не слышали? – напряженным шепотом уточнил Джеймс, пока Ава ловила книги и заталкивала их на место.

– Что?

– Нам нужно быть готовыми в любой момент уйти. – Джеймс кинул быстрый взгляд на мужчину у двери. Ава прижала роман к груди – вряд ли одна книга могла навести на них подозрение. Джеймс приподнял бровь.

– Вы похожи на девочку, подобравшую щенка, которая вот-вот спросит «можем ли мы его оставить?»

– Ничего подобного. Я взрослая женщина и на заработанные мной деньги я сейчас пойду и куплю эту книгу, чтобы спасти ее от нацистской мясорубки.

Ава развернулась и прошествовала к кассе. Расплачиваясь, она опять обратила внимание на мужчину, который изучал книжную полку неподалеку от входа – у него были идеально уложенные назад волосы и яркий цепкий взгляд. Ощущение этого пристального интереса преследовало Аву весь день, пока Джеймс водил ее по различным магазинам, и ее мысли постоянно возвращались к этому тревожному эпизоду.

Джеймс еще не раз делал ей предупреждения и намеки об опасности, и Ава неукоснительно следовала его указаниям, в результате чего к вечеру совершенно вымоталась. Толкая тяжелую зеленую дверь дома, где она жила, Ава с трудом могла вспомнить даже то, что Джеймс сказал ей на прощание.

Квартира встретила ее темнотой и тишиной, к которым она еще не привыкла – соседки в Вашингтоне всегда оказывались дома раньше. Ава включила свет, присоединила новую книгу к маленькой коллекции уже купленных и рухнула на постель.

Непонятно, сколько она успела проспать, но из сна ее выдернул настойчивый грохот. Плохо соображая, Ава с трудом встала и проковыляла в гостиную, слабо освещенную тонкой рамкой света, образовавшейся вокруг дверного проема. В коридоре кто-то говорил по-португальски на повышенных тонах, потом раздался глухой звук и хрип боли – кого-то ударили. Ава зажала рот ладонью, чтобы сдержать вскрик, и на цыпочках прокралась к дверному глазку. Стараясь не шуметь, отодвинула металлический кружок и заглянула.

Из квартиры под номером сто два выходили люди в черных костюмах. Они не озирались по сторонам, опасаясь, что их увидят; они не беспокоились о том, чтобы двигаться бесшумно. Им было плевать на возможных свидетелей. Двое тащили соседа Авы, который спрашивал ее про американские журналы, – босого, встрепанного, с бессильно упавшей на плечо головой. Мужчины захлопнули дверь и понесли соседа к лестнице, Ава, вся дрожа, аккуратно опустила заглушку глазка и попятилась от двери, бесшумно ступая босыми ногами. Колени у нее тряслись так, что пришлось опереться о стену. Ава прижала руки к колотящемуся сердцу, и тут на нее нахлынули воспоминания о произнесенных недавно словах: «О да, вы бы видели, как обрадовался сегодня мой сосед, получив экземпляр “Тайм”».

Какая же она в самом деле идиотка! Сболтнула, не подумав, не поняв, какие последствия может иметь подобная фраза. Не подумала, что Лукас – нацист, что португальская тайная полиция может за ней следить или что они с Лукасом сотрудничают. На их этаже в доме располагалось всего две квартиры, поэтому для ПНЗГ не составило бы труда выяснить, какому такому соседу она отдала журнал.

Бездумно брошенные, чтобы заполнить неловкое молчание в разговоре, слова привели к тому, что за соседом Авы пришли посреди ночи. Возможно, она следующая.

Эта мысль стряхнула с нее паническое оцепенение, и Ава сползла по стене на пол, охватив колени руками и уставившись на дверь.

Если за ней придут, ее не застанут врасплох.

Глава шестая

Элейн

На следующий день Элейн снова встретилась с Жозеттой, Николь и Дениз – на этот раз им предстояло доставить свежий выпуск подпольной газеты. Экземпляры уже разложили по благопристойно выглядевшим конвертам с подписанными адресами, но, конечно, без указания имен. Обычно подобную информацию учили наизусть, но, когда дело касалось такого количества корреспонденции, обойтись без адресов было невозможно.

Элейн взяла предназначавшуюся ей стопку и, следуя инструкциям, уложила в тайник, прячущийся под дном корзинки.

– Жозетта пойдет с Николь, а ты со мной, – распорядилась Дениз.

Колокола зазвонили к полудню – сигнал, что им пора выходить. Сначала в круговерти бесчисленных француженок с корзинками в руках, заполнявших улицы Лиона, растворились Жозетта и Николь. После этого из дома вышли Элейн и Дениз и направились в противоположную сторону. Нынче, когда женщины бродили по улицам в отчаянной надежде наткнуться на магазин, в который подвезли продукты, никому не пришло бы в голову обшаривать их корзинки.

Вообще, несмотря на систему карточек, никогда не было гарантии, что на них найдется что купить, и, как правило, так и происходило, особенно когда речь шла о мясе. А цены на те продукты, которые появлялись на прилавках, оказывались взвинчены раза в четыре – если сравнивать с довоенными годами. Элейн пришлось освоить рецепты с использованием топинамбура и брюквы или научиться растягивать банку сардин или одно яйцо на максимально долгий срок. Мелочь, но при мысли об этих яствах Элейн с новой силой ощутила пустоту в желудке, который отозвался жалобным бурчанием.

С помощью силы воли и постоянной практики за время нацистской оккупации Элейн научилась задвигать чувство голода. Точно так же она научилась загонять вглубь волнение перед новым заданием и сосредотачиваться исключительно на том, что ей предстояло сделать.

Сегодня Дениз и Элейн как могли осторожно обходили Белькур, район в центре Лиона, особенно опасный из-за того, что его облюбовали нацисты. Они вальяжно прогуливались по улицам и сидели в кафе, потягивая из фарфоровых чашечек драгоценный кофе с молоком и сахаром – удовольствие, которого французы теперь были лишены. Немцы заняли лучшие гостиницы, завесив их флагами со свастикой, и осквернили само понятие французской кухни, предаваясь обжорству и даже в эти моменты источая ненависть. Даже экспонаты в музеях словно покрылись налетом уродства от того, что мимо них ходили и на них смотрели захватчики.

Отдельная сложность заключалась в том, что Элейн жила в Белькуре до того, как вступила в Сопротивление, и теперь любопытство и тоска тянули ее к знакомым улочкам, поэтому доставлять почту именно туда она предоставила Дениз.

Промучившись не один месяц в квартире, в которой так и не появилось ощущение дома, две недели назад Элейн наконец оттуда съехала, накрепко заперев и спрятав ключ в стене дома, где жил Этьен, в тайнике за разболтанным кирпичом. И теперь, после стольких ночей в конспиративных домах, Элейн затосковала по той простой жизни, которую вели они с Жозефом.

Внезапно она порадовалась, что Дениз настояла на том, чтобы самой отнести газеты в этот квартал, – не только потому, что Элейн мог узнать кто-то из соседей, но и чтобы не причинять ей лишних мучений при виде знакомого дома. Как ей не хватало прохладных, гладких простыней на собственной кровати; диванных подушек, которые от времени стали совсем мягкими; запаха одеколона, которым Жозеф пользовался по утрам, – этот аромат еще долго витал в ванной после его ухода.

Стиснув зубы, Элейн заставила себя направиться вдоль улицы Сала и не смотреть на табличку с надписью «Улица дю Пла», манившую ее опрометью кинуться обратно.

Когда они встретились снова, чтобы вернуться в квартиру рядом с книжным магазином в районе Круа-Рус, Дениз внимательно посмотрела на Элейн.

– Нелегкая нам выпала доля, – заметила она, поправляя фальшивое дно своей корзинки. – Трудно, наверное, было оказаться так близко от бывшего дома.

– Пришлось перебороть себя, – ответила Элейн.

Из ресторанов, где столовались нацисты, разносился по всей округе аромат, от которого у Элейн рот наполнился слюной. Невозможно вдыхать запах и не вспоминать вкус ветчины с поджаристым краешком, почти черной там, где ее на секунду передержали. Невозможно вспомнить вкус и не желать вонзить зубы в нежный ломтик, где и в помине нет хрящей и сухожилий, – одно только чистое, сочное мясо.

– Да, ты справилась, – подтвердила Дениз. – У тебя есть характер, именно поэтому ты так хорошо вписалась в нашу группу. И Николь тоже.

– И, естественно, Жозетта, – добавила Элейн, усилием воли переключаясь с мыслей о еде, которой у нее никогда не будет, к текущему разговору. Дениз перевесила корзинку на другую руку и, слегка подталкивая напарницу в бок, заставила перейти на другую сторону улицы. Через мгновение по тротуару, на котором они только что стояли, прошла компания немцев, одетых в серо-зеленую, безупречно отглаженную форму, затянутую на талии ремнем, увешанных медалями, в фуражках на коротко стриженных волосах. Они непринужденно переговаривались на своем грубом языке, их не терзали угрызения совести, голод или холод.

Их беззаботность высекла в душе Элейн искру гнева, которая начала разгораться все ярче. Франция упала на бок, как собака, которая хочет, чтобы ей почесали живот, и французы уже готовы сотрудничать с врагом ради крошек еды.

Но час отмщения придет, нацистам его не избежать. Хотя бы потому, что не должны мальчишки лазить под столиками в кафе, где только что сидела эта компания, и собирать выброшенные окурки, чтобы принести домой, где дедушки вытряхнут из них остатки табака и наделают самокруток. Ходил слух, что Гитлер сам терпеть не мог сигареты и запрещал немцам курить и выпивать, но на этот приказ – пожалуй, единственный – нацисты плевали и потребляли табак и алкоголь в огромных количествах.

На тарелках тоже осталось достаточно еды, которую предстояло выбросить – ломтики картофеля, куски постного мяса в подливке, толстые ломти мягкого белого хлеба. А тот хлеб, который теперь предназначался для французов, был коричневым, с неприятной текстурой, безвкусным и то и дело вызывал изжогу.

Желудок Элейн скрутило от мучительного голода. Ей не стоило смотреть на остатки немецкого пиршества, чтобы не терзать себя понапрасну. Враг налетел на Францию, как саранча, и чревоугодие стало еще одним орудием войны; если Элейн не отведет взгляд, нацисты одержат еще одну маленькую победу.

Но как она себя ни уговаривала, она не могла оторваться от этих тарелок, особенно после того, как заметила золотистый кусочек масла на воздушном ломте белого хлеба с хрустящей корочкой, наполовину утонувшем в мясном соусе.

Элейн сглотнула, но ее рот продолжал наполняться слюной, даже когда они уже прошли мимо столиков. Дениз тоже замолчала, со всей очевидностью терзаемая тем же нестерпимым голодом, что и Элейн.

Какой-то смелый мальчишка бросил опасливый взгляд налево, затем направо, прежде чем схватить этот самый кусок хлеба с маслом. Элейн не могла его винить, ведь и она с трудом удержалась от искушения. Даже учитывая опасность попасть под арест или схлопотать пулю.

Вот почему гораздо лучше было попытаться вступить в Сопротивление, чем маяться дома от безделья, бессилия и голода.

Когда кафе и соблазн остались позади, Элейн наконец смогла сосредоточиться на более важных вопросах. Например, почему Дениз так странно посмотрела на нее накануне при упоминании Жозефа? Элейн именно поэтому и хотела оказаться с ней сегодня в связке и вот, склонившись к уху напарницы, словно сообщая сплетню, прошептала:

– Я хочу освободить мужа из Монлюка. Ты поможешь мне?

Дениз повернулась к Элейн, замедлив шаг, но не останавливаясь, чтобы не привлечь внимания. На ее лице возникло прежнее мрачное выражение, которое Элейн впервые увидела, когда упомянула о том, что Жозеф находится в тюрьме. В тех пор каждый раз, лежа в ожидании сна в чужой постели в незнакомой конспиративной квартире, она снова и снова возвращалась к этому воспоминанию.

И именно этот взгляд подтолкнул Элейн обратиться с подобной просьбой к Дениз. Если кто-то мог трезво оценить успех этой идеи, то только она.

– Из Монлюка не так-то просто выбраться. – Дениз настороженно огляделась. – В твоем случае глупо бросаться грудью на амбразуру.

Элейн окаменела, услышав подобный уничижительный ответ.

– А если бы твой муж оказался в тюрьме, что бы ты сделала?

– Ну уж точно не стала бы организовывать побег, имея на руках фальшивые документы, и тем самым подвергать его еще большему риску. – Дениз приподняла бровь и слегка покачала головой. – Подобная затея закончится тем, что вас обоих пристрелят. Лучше предоставь это Габриэлю, он чертовски везуч.

Дениз была права: как его ни назови – Габриэль ли, Этьен ли, – речь шла о человеке, который вышел из Первой мировой войны без единой царапины и всегда умудрялся выпутаться из любой передряги.

Но Элейн не собиралась так просто уступать.

– Мне кажется, тебя бы это не остановило, – сказала она, глядя прямо в темные глаза собеседницы.

– Не остановило бы, – согласилась Дениз. – Но я гораздо дольше, чем ты, училась сдерживать свои порывы.

Грустно, но в этих обидных словах скрывалась истина: Дениз бестрепетно смотрела в глаза любой опасности, она так давно состояла в Сопротивлении, что руки у нее никогда не дрожали и она не обращала никакого внимания на проходящих мимо нее немцев.

Женщины начали взбираться по крутой лестнице, и разговор утих, поскольку все темы оказались исчерпаны.

Они дошли до района Круа-Рус, где с выщербленных стен домов сползала краска, а из переулков тянуло лежалыми отбросами. Здесь было не так опасно, потому что немцы редко снисходили до патрулирования рабочих районов.

Когда Элейн и Дениз вошли в квартиру, то обнаружили там уже вернувшихся Николь и Жозетту, которые собирали конверты для второй порции посылок.

– Bonjour! – бодро воскликнула Николь. – Еще одна партия, и мы готовы. – Ее взгляд на минуту задержался на Элейн, и она продолжила: – Дениз, может, Жозетта отправится с тобой? А я покажу тут все Элейн.

– Да, я бы хотела получше осмотреть район, – поддержала та.

Они снова наполнили секретные отделения корзинок, и Элейн последовала за Николь на улицу. Сегодняшний наряд Николь повторял вчерашний, только юбка закрывала колено, а блузка в сине-белую полоску подчеркивала тонкую талию. В сочетании с красными губами и маникюром выходила очередная изящная демонстрация французского триколора. И на этот раз выбор цветов – Элейн не сомневалась – был намеренным.

В их группе всегда модно наряжалась именно Николь. Дениз придерживалась практичного стиля и носила простые платья и туфли на плоской подошве. Жозетта во многом разделяла тот же стиль, предпочитая нейтральные оттенки, благодаря которым не привлекала внимания в толпе. Единственным ее украшением был золотой крестик на блестящей цепочке, лежавший чуть пониже ямки на горле. Элейн же одевалась, как положено домохозяйке – чисто и опрятно, несмотря на дефицит мыла. Волосы она завивала и зачесывала назад с боков.

Николь уверенно шагала по улицам, так звонко постукивая по мостовой деревянными каблуками, что Элейн вспомнила песенку «Elle avait des semelles de bois» («Она носила деревянные башмаки»), которую, после того как стало невозможно найти резину и кожу для производства обуви, сочинил Анри Алибер. В прилипчивой мелодии явственно слышался перестук деревянных подошв по вымощенной булыжниками мостовой.

– Не позволяй Дениз так обращаться с тобой, – заметила Николь, поманив Элейн в переулок, где в нише располагался ряд почтовых ящиков. Убедившись, что вокруг никого нет, женщины опустили несколько конвертов в соответствии с адресами. – Она со всеми так себя ведет, – понизив голос, продолжила Николь. – Видимо, у коммунистов так принято.

Элейн удивленно вскинула брови, ощутив, как по спине пробежал холодок. Немцы первым делом собрали и увезли из страны коммунистов, и о них больше никто не слышал, и никто из них назад не вернулся.

– Дениз коммунистка?

Николь кивнула так небрежно, словно этот факт не имел особого значения.

– И пока что ей удается не попадаться. Именно поэтому она тоже состоит в подполье.

То, как открыто Николь сообщала подобные факты, заставило Элейн насторожиться – ее восприятие и чутье за время, проведенное в Сопротивлении, изрядно обострились. Однако прямота Николь после удушающей атмосферы, которую создавала Дениз, казалась глотком свежего воздуха.

Когда они снова вышли на улицу, Элейн поинтересовалась:

– А ты сама?

Николь прикусила губу.

– Мои отец и брат сражались за Францию и попали в плен к бошам; теперь они в трудовом лагере в Германии. Так что чем скорее закончится война, тем быстрее они вернутся домой.

– А что насчет программы освобождения? – Элейн вспомнила многочисленные плакаты, которые она видела примерно год назад, – они призывали француженок поступить на службу к нацистам и тем самым помочь освободить пленных французских солдат. В обмен на трех женщин, согласившихся уехать в Германию, один мужчина мог вернуться во Францию.

После исчезновения Люси, Элейн дала зарок никогда больше не заводить ни с кем дружбы, тем более это становилось все опаснее, а терять близкого друга всегда очень больно. Поэтому, мало с кем общаясь, она не знала ни одной женщины, которая участвовала бы в этой программе. Но теперь, постоянно мучаясь сознанием, что Жозеф находится в тюрьме, она понимала, насколько сильным мог быть соблазн.

Николь усмехнулась, резко и вызывающе.

– Моя сестра вступила в нее. Немцы пообещали, что она будет работать рядом с мужем, но сомневаюсь, что они собирались выполнить это обещание, учитывая, что во Францию возвращают только старых и увечных, а здоровых молодых мужчин не выпустят, пока не закончится война. Поэтому сестра застряла в Германии и работает на бошей.

Это было так в духе нацистов – использовать любовь женщины к своей семье как рычаг давления, чтобы заставить ее собирать оружие и машины, которые помогают и дальше держать оккупированную страну в подчинении.

– Вот, – Николь вручила Элейн стопку конвертов, – их надо отнести туда.

Элейн подняла взгляд, и он заскользил все выше и выше по крутому подъему Монте де ла Гранд Кот, узкой улицы с еще более узкими тротуарами, блестящими после недавнего дождя. Бурые дома тянулись к небу, их плоские фасады разнообразили только арочные проемы окон, оставшиеся от предыдущих времен.

Элейн торопливо уложила конверты в секретное дно корзинки.

* * *

Полдень уже давно миновал, когда она завершила свое задание и спускалась вниз по улице, тщательно следя, чтобы не поскользнуться на влажных булыжниках. Чудесный прохладный ветерок приятно освежал ее лоб, покрытый испариной после приложенных усилий, и приносил облегчение. Живот у нее снова свело от голода, и в сознании, спокойном и пустом после работы, всплыло воспоминание о тарелках с оставленной нацистами едой.

Дениз и Жозетта подошли к книжному магазину почти одновременно с Элейн, когда из соседнего кафе внезапно вышел немецкий офицер, прямой, словно проглотил кочергу, и исполненный сознания собственной важности, и оглядел улицу. Жозетта пискнула и запнулась; хотя она попыталась поймать равновесие и взмахнула руками, мокрый тротуар победил, и она шлепнулась на землю. Ее корзинка стукнулась о булыжники, крышка фальшивого дна откинулась, и оттуда выпал конверт.

Переполох привлек внимание офицера, взгляд его с каждым мигом становился все более цепким.

В мгновение ока Николь выпрыгнула вперед, прикрывая Жозетту, и помахала рукой офицеру.

– Pardon, monsieur!

Он направился к ней уверенным шагом, и подозрительность на его лице уступила место интересу. Николь поплыла к нему, давая растерянной Жозетте время спрятать конверт и стереть с лица выражение затравленного кролика. Офицер пока ничего не замечал.

– Oui, madam? Чем могу вам помочь? – спросил он на ломаном французском.

– У вас найдется прикурить? – Николь вытащила из сумочки плоский серебряный портсигар.

– Конечно. – Офицер вынул из кармана коробок спичек. Николь открыла портсигар и хихикнула.

– А сигареты у вас не найдется? Похоже, у меня пусто.

Если бы падение Жозетты не поставило их всех на грань провала, представление вышло бы уморительным. Офицер тут же протянул Николь оранжевую пачку «Сулима» и зажег сначала ее сигарету, а потом свою.

Николь сложила свои алые губы бантиком и медленно выдохнула клуб серого дыма, произнесла «Merci, monsieur», одарила офицера неотразимой улыбкой и пошла прочь, пока он, не отрываясь, смотрел ей вслед. Во время этой сценки Жозетта взяла себя в руки, поднялась на ноги и в сопровождении Дениз направилась в другой конец улицы. Элейн держалась поодаль, чтобы никто не понял, что они знакомы.

– А, Элейн! Привет, дорогая, – помахала ей Николь, делая вид, что случайно увидела на улице хорошую подругу; она подхватила ее под локоть и увлекла в том же направлении, куда скрылись Дениз и Жозетта. Остановились они только когда завернули за угол – улица уже опустела, поскольку большинство женщин, отстояв очередь за пайками, вернулись по домам. Как раз завтра сама Элейн должна была отправиться за пайком, и эта перспектива ее уже заранее пугала.

Николь глубоко затянулась еще раз, прикрыв глаза от наслаждения, потом выдохнула струю дыма и загасила сигарету о подошву туфли.

– Нельзя тратить такой ценный продукт, – пояснила она. – Я отсылаю, что могу, отцу и брату в Германию. Надеюсь, что… – Она поджала губы, вытащила портсигар, убрала в него обугленную на кончике сигарету и спрятала обратно в сумочку. – Надеюсь, то, что мне удается достать, поможет им дотянуть до конца этой ужасной войны.

– Я в этом уверена, – отозвалась Элейн, хотя ничего не знала о трудовых лагерях, особенно учитывая, что в течение нескольких месяцев Жозеф отказывал ей в доступе к любой информации, хоть сколько-нибудь связанной с Сопротивлением. Но глаза Николь наполнились такой тоской и болью, что Элейн не могла отказать ей в поддержке, пусть и в виде банальной фразы.

Николь закатала рукав и указала на небольшую родинку над сгибом локтя.

– У моего отца такая же, – нежно улыбнулась она, глядя на собственную руку. – Видишь, там сердечко.

Вообще-то, назвать это пятнышко сердечком можно было только с большой натяжкой, но стоило один раз задуматься – и увидеть сердечко становилось проще.

Элейн кивнула.

– Да, точно.

Николь улыбнулась еще шире и опустила рукав свитера, скрывая родинку.

Перед ними наконец возникли Дениз и совершенно убитая Жозетта.

– Не могу поверить, что ты снова использовала эту затасканную уловку «ой-у-меня-закончились-сигареты», – с наигранным укором покачала головой Дениз. Уже насторожившаяся Николь просияла с самым победным видом, сменив выражение лица в мгновение ока, словно зажглась лампочка.

– Затасканной она будет, когда перестанет работать. – Она похлопала по своей сумочке. – Уверяю тебя, эффект от нее неизменный. – И, подмигнув Элейн, добавила: – Она всегда срабатывает.

Дениз в шутку закатила глаза.

Воспользовавшись другим входом, они прошли по веренице трабулей и лестниц и вернулись во внутренний дворик на улице Алжери. Заглянув в почтовый ящик, Элейн обнаружила там маленький конверт и схватила его, ощутив, как сердце в груди подпрыгнуло, но открыла конверт, только оказавшись в безопасных стенах. Она сразу узнала наклонный почерк Этьена, но, увы, записка не имела отношения к Жозефу.

«Ты переезжаешь к “кузине”; адрес: улица Лантерн, 21, второй этаж, налево. Твои вещи я пришлю».

Последнее означало, что на новой квартире Элейн, возможно, задержится дольше, чем на одну ночь. Этьен великодушно хранил ее пожитки у себя, чтобы она могла перемещаться между временными пристанищами налегке, пока ей не найдут постоянное жилье. Куда проще переезжать с сумкой и парой платьев, чем таскать с собой по городу кучу вещей.

Мысль о том, что не придется каждый вечер заселяться в незнакомый дом, принесла Элейн куда большее облегчение, чем она ожидала. Всегда требовалось время, чтобы привыкнуть к новому месту, к запахам и звукам, даже к кровати, и эта бесконечная карусель действовала на нервы. Элейн уже была измотана от напряжения.

И хотя ее обрадовала перспектива получить постоянное место жительства, она с куда большей благодарностью приняла бы новость, что Жозеф благополучно выпущен на свободу.

* * *

Вечером, уставшая, Элейн преодолела два лестничных пролета, ведущих к указанной в записке квартире, ожидая увидеть комнату с голыми стенами, минимумом мебели и бугристым матрасом на постели – в общем, как обычно. Она деликатно постучала в дверь, стараясь не замечать аромат горячего ужина и бурчание в собственном животе.

– Oui? – донеслось из квартиры.

– Это кузина Элейн.

Дверь распахнулась, и на пороге возникла миниатюрная женщина в черном платье, спускавшемся до тонких лодыжек. Губы женщины дрогнули в улыбке, не затронувшей глубоких карих глаз.

– Ах, да, Элейн. Рада видеть тебя, кузина, заходи.

Эту сцену Элейн разыгрывала много раз: в тех случаях, когда на конспиративной квартире кто-то жил – друг или родственник кого-то из членов Сопротивления. Но не менее часто бывало и так, что Элейн проводила ночь в совершенно пустом доме, в тишине. Конечно, в задачу хозяев жилища не входило развлечение гостей, но присутствие другого человека все-таки скрашивало ее одиночество.

Хозяйка распахнула дверь шире, и за ней открылась скромная, но ухоженная квартира, при виде которой Элейн пронзила тоска по собственному дому. Внутри аромат пищи стал сильнее, чем в коридоре. Кажется, пахло колбасой.

Элейн незаметно вдохнула поглубже, словно могла наесться одним этим запахом.

Да, определенно колбаса.

– Меня зовут Манон, – сказала хозяйка. – Насколько я понимаю, вы поживете у меня какое-то время. Пойдемте, я покажу вам вашу комнату.

Элейн кивнула в знак благодарности и последовала за хозяйкой. Они прошли через гостиную, где стоял синий бархатный диван и пианино, уставленное фотографиями в рамках; тяжелые гардины в цвет дивана все еще обрамляли окна, хотя большинство француженок давно бы уже пустили их на пальто. Комната, отведенная Элейн, оказалась узкой, с камином (бездействующим), но с пышным пуховым одеялом на кровати. Рядом с дверью стояла коробка, по всей видимости, с теми вещами, которые обещал прислать Этьен.

– Когда устроитесь здесь, приходите на кухню, я оставлю вам ужин, – сообщила Манон. – Ведь вы, полагаю, голодны.

Она не спрашивала – за исключением немцев все вокруг голодали. Но до сих пор никто из тех, кто давал Элейн приют, не проявлял подобной заботы, предоставляя ей самостоятельно добывать еду на черном рынке или в бесконечных очередях за пайком.

– Я недавно перехватила хлеба, – соврала Элейн. Манон была буквальной иллюстрацией выражения «птичьи кости»; казалось чудом, что такая тонкая шея выдерживает тяжесть головы, поэтому Элейн никогда не взяла бы у нее ни крошки.

Но Манон красноречиво сложила руки на груди.

– Папа Римский постановил отпускать всем грех покупок на черном рынке, он знает, что тут голод. – Уголки ее губ дрогнули, словно она хотела улыбнуться, но сил не хватило. – Эта порция для вас.

Элейн заморгала от растерянности перед подобной щедростью.

– Благодарю, я сейчас.

Манон ушла, предоставив Элейн обустраиваться. Открыв коробку, она в самом деле обнаружила свою одежду – ту, что осталась с эпохи до введения карточек, выцветшую, изношенную. Но все-таки возможность положить и повесить ее в шкаф, а не пихать в мешок, словно бездомный бродяга, доставила Элейн огромное удовольствие.

Направляясь на кухню, она помедлила в гостиной, чтобы взглянуть на фотографии на пианино. С большинства снимков на Элейн с улыбкой смотрели мужчина и женщина, на нескольких она заметила малыша с ямочками на щеках и темным ежиком волос. Не с первого взгляда Элейн признала Манон в женщине на фото: та была полнее, но самое главное – широко улыбалась, и глаза ее искрились радостью.

В прежние времена Элейн расспросила бы о мужчине и малыше, о том, куда они пропали, и почему хозяйка живет одна. Но подобные разговоры остались в прошлом: сейчас чем меньше она знала о тех, кто ее приютил, тем лучше.

Элейн выпрямилась и прошла на кухню, где Манон поставила перед ней тарелку с двумя жирными колбасками с чечевицей, несколькими вареными клубнями топинамбура и тонким ломтем хлеба – настоящий пир. Элейн съела все, кроме хлеба – но не потому, что наелась, а потому что хотела приберечь его для Жозефа. Она не знала, получает он ее посылки или нет, но дело того стоило.

Теперь она постоянно думала о муже – то переживала, как долго его еще будут держать в тюрьме, то предвкушала их встречу. Даже забравшись в постель с пышными подушками и укрывшись тяжелым одеялом, она стыдила себя за то, что наслаждается подобными удобствами, в то время как Жозеф мучается в тюрьме.

Дениз заявила, что Элейн еще не получила должной подготовки, чтобы организовать его освобождение. К сожалению, с этим нельзя было поспорить – но зато такая подготовка имелась у Этьена. Поэтому Элейн решила – как только она закончит задание, которое ей назначат на завтра, она отправится к Этьену и потребует сделать все, что в его силах, чтобы ускорить освобождение мужа. И если понадобится, сама придет на помощь.

Глава седьмая

Ава

Но ПНЗГ за Авой так и не пришли, сосед тоже не вернулся. Следующий день перетек в неделю, и еще одну, и еще, а в квартире напротив, к сожалению, так никто и не появлялся.

Этим утром солнце поглаживало своими лучами закрытые ставни, и его сияние просачивалось сквозь трещинки в дереве, чтобы сообщить Аве о наступлении нового дня. Еще даже толком не одевшись, она прокралась ко входной двери и, как обычно, посмотрела в глазок и прислушалась. Но из квартиры напротив по-прежнему не доносилось ни звука.

Аве ужасно хотелось навести справки о соседе, но тогда раскрылось бы, что его арестовали из-за ее беспечности – что наверняка порадовало бы мистер Симса, – и поэтому она держала язык за зубами. За прошедшие недели отношение мистера Симса к Аве ничуть не смягчилось, даже после того, как она разобралась, какие именно издания представляют интерес для их отдела. Чувство вины как будто расползалось по пустой квартире, сводя Аву с ума и лишая покоя. Впервые с тех пор, как она прочитала «Преступление и наказание», она начала понимать, как тяжесть совершенных проступков понемногу лишала Раскольникова разума, так что в итоге ему отчаянно захотелось перед кем-то повиниться.

Перед кем угодно.

Хоть перед Джеймсом.

Ава оторвалась от глазка и выпрямилась. Они не виделись с ее первого дня в Лиссабоне, и ей очень хотелось узнать, может ли он предложить какие-то способы выяснить местонахождение ее соседа. И понять, насколько она виновата в его аресте. Но именно теперь, когда ей требовалось с ним встретиться, Джеймс куда-то пропал.

Смиренно вздохнув, Ава отошла от двери и начала собираться. За время, проведенное в Лиссабоне, у нее выработался своеобразный утренний ритуал, и вот она уже направлялась в город с курьерской сумкой через плечо, куда планировала уложить литературный улов. Внимание ПНЗГ к персоне Авы и ее скучному бытию угасло через несколько дней после исчезновения соседа, и она совершенно не горевала об утрате непрошеной свиты.

Первым делом она навестила киоск рядом с домом и помахала молодому человеку за прилавком.

– Bom Dia, Alfonso.

Владелец киоска в ответ расплылся в улыбке и спросил, как у нее дела, на португальском – именно с Альфонсо Ава делала свои первые шаги в изучении нового языка. Конечно, она все еще отвечала медленно, с трудом, задумываясь над каждым словом, но по опыту знала, что как только начнет на новом языке думать, беглость придет сама. Но Альфонсо не только помогал Аве вгрызаться в гранит португальского – он откладывал для нее самые ценные газеты. Как многие жители Лиссабона, он помнил Первую мировую войну, когда Португалия не соблюдала нейтралитет и воевала против Германии. Когда он наклонялся, становился виден блестящий значок Королевских военно-воздушных сил, приколотый на изнанке лацкана, – этот символ поддержки антигитлеровской коалиции в городе носили многие, хотя не всем приходилось его скрывать от посетителей, как это делал Альфонсо.

Перед его киоском еще до открытия собиралась многонациональная толпа покупателей, которые не только стремились заполучить вражескую прессу, но и смести те материалы, которые противник не должен был увидеть.

Дождавшись, когда у киоска не останется посетителей, Альфонсо вытащил из-под прилавка стопку газет и вручил Аве. Она поспешно запихнула их в сумку, но успела заметить свежее издание «Дас Райх» с заголовком «Самый опасный враг» на первой полосе. На сопровождающем статью фото группа евреев держала звезду Давида и, судя по всему, список заповедей. Аву затошнило от отвращения к нацистам.

– Obrigada, Alfonso, – поблагодарила она, протянула заранее отсчитанную и аккуратно сложенную пополам пачку эскудо, и Альфонсо приложил два пальца к правой брови в шутливом салюте.

Направляясь к площади Росиу, Ава так и эдак потряхивала и уминала сумку, чтобы газеты легли ровнее. Но сумка была на несколько сантиметров меньше необходимого, так что проблема казалась нерешаемой.

Киоском около популярного «Кафе Никола» заведовал большой грубиян, неприветливый с любым покупателем, независимо от его национальной или политической принадлежности – на фоне неприязни к человечеству в целом его не заботили подобные мелочи. Но он где-то умудрялся добывать «Дер Ангрифф», разухабистое немецкое издание, пропитанное антисемитизмом, которое с садистской иронией заявляло, что служит «борьбе притесняемых против гнета». Ава очень скоро перестала проглядывать это издание в поисках интересной информации и не завидовала тем, кому приходится вычитывать подобные лживые статьи в поисках ключей к нацистской военной тактике.

Ава поблагодарила владельца киоска, который что-то проворчал в ответ, и вышла обратно на улицу сквозь дверной проем, окаймленный прелестными сине-белыми изразцами, принадлежавшими, судя по всему, к другому столетию. На улице уже стояли вынесенные из кафе столы и стулья, и на них, в теплых солнечных лучах и опаловом полупрозрачном сигаретном дыму, уже вальяжно восседали посетители обоих полов. Хотя Ава провела в Лиссабоне неполный месяц, она уже легко отличала беженцев от местных жителей и даже могла понять, на какой стадии своих злоключений они находились.

Те, кто только что приехал, сидели неестественно прямо, настороженно, постоянно озираясь. Позже, затянутые в водоворот ожидания, они смирялись с неизбежным и встречали нескончаемую вереницу дней в расслабленных позах. И, наконец, немногие, кому повезло – кому одобрили визы и кто смог достать билеты, – с трудом могли усидеть на месте и постоянно барабанили пальцами от нетерпения, отмечая в календаре ползущие, как улитка, дни, оставшиеся до отплытия.

Только вот корабль мог и не прийти.

Когда Ава, скрепя сердце, согласилась на перелет через Атлантику, она еще не понимала, как ей повезло. Чтобы покинуть Лиссабон, требовалась такая сумма, что даже состоятельные беженцы не всегда могли ее выплатить.

Но невзирая на то, по какому из кругов ада судьба вела каждого из них в данный момент, пережитые испытания отразились на всех беженцах. Они читались в том, как ввалились щеки, какими тонкими и хрупкими казались их тела; в том, какими тихими и серьезными были их дети, ставшие свидетелями событий, вообще не предназначенных для людских глаз; в их одежде – или слишком нарядной у тех, кто собирался отъезжать, или поношенной, но чистой, потому что это был единственный комплект, и его стирали каждый день. Даже украшения на женщинах красноречиво говорили о том, через что им пришлось пройти, – ожерелья и бусы, слишком тяжелые для тонких шей, браслеты, свободно болтающиеся на костлявых запястьях, серьги с самоцветами, оттягивающие мочки ушей.

При появлении Авы некоторые из детишек – те, с которыми она общалась ранее, – оживились и принялись наблюдать, как она вынимает из сумки четыре книги, которые купила в «Ливрарии» на свои деньги: повесть на польском с яркими изображениями животных в лесу, похожую книжку на французском и две большие повести на французском и немецком для читателей постарше.

Подарки были приняты с восторгом; ему вторили слабые благодарные улыбки матерей, заменявшие любые слова. Ава знала, насколько эти книги, пусть и совсем небольшие по объему, важны. В чужой стране, где ты никого не знаешь, ты словно встречал друга; на короткое время ты освобождался из плена обстоятельств; ты получал передышку в череде ударов судьбы. Забываясь на время в вымышленных историях, сама Ава некогда смогла отпустить прошлое и научиться жить без родителей с поддержкой одного лишь Дэниела. Как и Джо Марч в «Маленьких женщинах», она нашла утешение среди печатных строк.

Последнюю остановку Ава сделала в «Ливрарии», где окунулась в затхлый аромат старых книг, который навеял мимолетное воспоминание об отделе редких книг. В уютном португальском магазине всегда можно было наткнуться на какое-то сокровище – справочник на немецком, карту на венгерском, брошюру на японском – и незамедлительно их купить.

Расплатившись, Ава вышла на улицу и запрыгнула в трамвай, который проезжал мимо американского посольства. Очередь из беженцев исправно, день за днем, тянулась вдоль улицы, и каждый раз при виде этих умоляющих глаз сердце Авы снова сжималось. А ведь единственная разница между ней и людьми в очереди – ее американское происхождение. Виза, лежащая у нее в столе, доставшаяся ей просто по праву рождения, для беженцев из Европы являлась золотым билетом в будущее. Эта несправедливость неизменно ранила Аву. И самое ужасное – она ничем не могла им помочь.

Обычно в посольстве Пегги встречала Аву с улыбкой, мистер Симс соблюдал дистанцию, а Майк всегда держал наготове пару острот, но в этот раз Пегги фактически налетела на Аву, размахивая чем-то вроде открытки и напоминая птицу с одним крылом.

– Тебе письмо! – ткнула она в руки Авы то, что оказалось конвертом с алой литерой V. – Похоже, от твоего брата. – Пегги придвинулась ближе. – Я не собиралась вмешиваться в твою личную жизнь, но Майк просил убедиться, что оно не от поклонника.

Ава только отчасти поверила заявлению Пегги, но все же поблагодарила и взяла письмо. Пегги была из тех людей, которые все обо всех знают, от нее этого даже ждали, и временами эта особенность могла очень пригодиться.

– Только не говори Майку, что я передала тебе его просьбу. – Пегги прикрыла рот рукой, как будто только сейчас осознала, что раскрыла чужой секрет.

– Не скажу, – пообещала Ава.

Пегги оглянулась и спросила заговорщически:

– Но у тебя есть ухажер?

Вместо ответа Ава только рассмеялась – брат был единственным мужчиной, с которым она переписывалась. Она вообще не помышляла о романах, и уж тем более не собиралась создавать у Майка впечатление, что готова к интрижке.

С конвертом в руках и сумкой, полной свежей прессы, на боку, Ава направилась в дальнюю комнату. Микрофильмы очень пригодились на войне – и не только для того, чтобы отправлять документацию в Вашингтон, но и для обмена сведениями внутри войск. Переписка между солдатами и их семьями тоже переснималась в микрофильмы, а потом распечатывалась в месте вручения. Правда, для этого использовались листы в два раза меньше обычного, поэтому строки оказывались притиснутыми друг к другу, но печать была хорошего качества и четкая, и поэтому внешний вид таких драгоценных посланий не имел значения.

Ава всего второй раз получала письмо от Дэниела, и ее охватило странное чувство, болезненное и приятное одновременно: смесь любви и благодарности за все, чем он пожертвовал ради нее, боль разлуки, страх за его благополучие. Нет, эти чувства неизменно сопровождали ее, но хранились глубоко под спудом, но сейчас, при виде письма, вырвались наружу с новой силой.

Письмо до последней буквы отражало характер Дэниела. Ава читала печатные слова, но в ушах у нее гремел звучный голос брата:

«Если сформулировать одним благонадежным предложением: я жив-здоров-накормлен и надеюсь, ты тоже. Ты знаешь, что мне не нравится, что ты тоже решила полезть к быку на рога, но все равно должен сказать: я чертовски горжусь тобой! Береги себя и держи носовой платок в кармане. Люблю тебя.

Д.»

Улыбнувшись, Ава убрала листок обратно в конверт, бережно отложила в сторону, достала сегодняшний улов прессы и приступила к фотографированию. Поначалу она старалась читать то, что снимает, но в итоге поняла, что от их отдела ждут в первую очередь скорости. В их обязанности входило не изучать информацию, а пересылать как можно больше текстов в Вашингтон, где их уже будут анализировать в поисках средств борьбы со странами Оси.

Говоря по правде, работу скучнее трудно было придумать: открыть газету, расположить на платформе, щелкнуть затвором, промотать пленку на следующий кадр. Повторить. Раз за разом, день напролет.

Она по-прежнему проглядывала наискосок все документы в поисках чего-то, что может привлечь внимание специалистов в Вашингтоне, – не только в газетах и периодических зданиях, но и в книгах, справочниках и прочей иностранной печатной продукции, которую удавалось раздобыть. А в промежутках мысли Авы постоянно возвращались к беженцам – не только выстроившимся в очереди вдоль американского посольства, но и к тем, кто прохлаждался на площади Росиу в ожидании шанса уехать.

Но наверняка им можно было помочь и другими способами – именно эта идея в итоге привела Аву к дверям кабинета мистера Симса. Постучав по лаковой поверхности, она дождалась раздраженного неприветливого разрешения и вошла внутрь.

Одного мрачного отстраненного взгляда мистера Симса хватило, чтобы из головы Авы вылетели все заранее отрепетированные слова, и она выпалила просто:

– Я хотела бы чем-то помочь беженцам.

Мистер Симс даже не поднял головы от папки с документами, лежавшей перед ним на столе.

– Вы уже помогаете. Вы высылаете информацию в Вашингтон. Изучение иностранной прессы помогает нам получить разведданные, возможно, недоступные для получения другими способами.

– Но должно быть что-то еще, что мы можем сделать.

– Союзники, в частности Америка, вкладывают большие средства в поддержку беженцев здесь, в Лиссабоне. Этим же занимаются местные еврейские общины, – бесцветным тоном, словно его утомляла необходимость говорить, сообщил мистер Симс. – Всемирный совет церквей, португальский Красный Крест, международный Красный Крест, квакеры и еще куча всяких ЕРК, УЮК, КОМАССИС и других, которых я уже и не упомню. – Он захлопнул папку, тяжко вздохнул и с невероятным усилием поднял взгляд на Аву. – Мисс Харпер, вы приехали сюда, чтобы делать выборку газет и книг. И если каждый будет делать свою работу, война закончится быстрее. – Он поднял руки в жесте, предупреждающем возражения и дающем понять, что скучная лекция закончена.

Ава кивнула и вышла за дверь, но выволочка не уменьшила ее решимость – она была уверена, что в ее силах сделать для беженцев куда больше.

* * *

Несколько дней спустя, созерцая заваленный продукцией прилавок канцелярского магазина, Ава заметила знакомое лицо – то самое, которое жаждала увидеть.

– Джеймс! – окликнула она, когда тот оказался поблизости.

Мужчина обернулся и улыбнулся ей.

– Мисс Харпер, какая чудесная неожиданность.

– А я как раз надеялась натолкнуться на вас, – быстро пояснила Ава и, пожалуй, слишком эмоционально, поскольку улыбка Джеймса стала еще шире. Но так или иначе, ей требовалась его помощь в поисках пропавшего соседа. А возможно, он подскажет способ помочь беженцам.

– Тогда я рад, что встреча состоялась, – опустил он голову в легком поклоне и самым располагающим тоном уточнил: – Чем я могу помочь вам, мисс Харпер?

Ава оглянулась – полки магазина ломились от товаров, но посетитель был только один – пожилой мужчина, который вроде бы сравнивал несколько листов бумаги. Ава провела в Лиссабоне всего три недели, но уже знала, что у всех стен тут есть уши и глаза, и любой, самый невинный на вид человек может оказаться шпионом.

– Вы не против, если мы побеседуем на улице? – предложила она.

– Я только за. – Джеймс жестом предложил ей выйти первой и направился следом.

Снаружи в безоблачном майском небе вовсю сияло солнце, и от вымощенного известняком тротуара поднималась волна жара, как от духовки. Джеймс прищурился, на лбу у него выступили бисеринки пота.

– Вы уже пробовали capilè? Замечательно освежает, и я как раз знаю местечко неподалеку, где его подают.

Он предложил Аве руку, но она жестом отказалась. Джеймс слегка пожал плечами, давая понять, что не обиделся, и они направились по пышущему жаром тротуару в черно-белую клетку на поиски прохладительного напитка. И подальше от тех, кто мог подслушать их разговор.

– Что-то случилось? – спросил Джеймс, когда вокруг на приличном расстоянии не осталось людей.

– Да. – На Аву нахлынула безумная волна ужаса от необходимости признаться вслух о совершенном проступке. – Я… дело в том… мой сосед… я… – Она замолчала. Какая же она жалкая: не может объяснить, в чем дело, в принципе попала в подобную ситуацию и вообще, с самого начала ведет себя как отъявленная дурочка.

Джеймс потянул ее на ту сторону улицы, которая скрывалась в тени. Спрятавшись от яростных солнечных лучей, Ава глубоко вдохнула, ощущая, как ее обвевает прохладный ветерок.

– Вы помните нациста из киоска?

– Да.

– Я упомянула моего соседа по лестничной площадке… – Вина давила на нее, как гора, не давая дышать. – Что он попросил отдать ему экземпляр «Тайм», который у меня оказался с собой, и как он был рад его получить. А посреди ночи за ним пришли из ПНЗГ, избили и уволокли. – Она отвела взгляд, не в силах смотреть в лицо Джеймсу. – Я знаю, я поступила ужасно глупо, но… я иногда теряюсь, а тогда возникла пауза в разговоре, и я… оно просто само соскочило с языка.

– Принять от вас в подарок экземпляр «Тайм» в Португалии не считается преступлением. – Эти слова Джеймс произнес так мягко, что Ава взглянула на него. Он явно говорил искренне, и в его глазах она не увидела осуждения, которого заслуживала.

– Вообще-то, несколько людей в самом деле достают для Союзников определенные издания в обмен на «Лайф» и «Тайм». Но ПНЗГ приходили за вашим соседом по какой-то другой причине.

– Да, я знаю – в смысле, про тех людей, которые помогают нам в обмен на журналы. Но что, если мои слова привлекли к нему внимание и выяснились какие-то обстоятельства, которые и привели к аресту?

– Тогда вашей вины тем более нет, он ответил за свои действия.

Но если бы так легко было избавиться от разъедающего чувства вины.

– Но не кажется ли вам, что это слишком удачное совпадение? – продолжала настаивать Ава. – Я поделилась этим эпизодом с нацистом, а на следующую ночь моего соседа арестовали?

Впереди появились двое мужчин и направились к ним навстречу. Они шли, чуть наклонив головы, так что лица прятались в тени полей от шляп. Джеймс положил руку Аве на поясницу и произнес:

– Пойдемте, не стоит здесь задерживаться.

Ава позволила увести себя подальше от незнакомцев, но не собиралась так легко бросать предмет разговора.

– Я хочу знать, что с ним случилось.

Джеймс удивленно вскинул брови.

– И обратиться в ПНЗГ?

– Да.

– А вот мы и пришли. – Джеймс остановился перед киоском в сине-золотых тонах и заказал два capilé. Им подали два стакана с красноватой жидкостью, со льдом и лежащей наверху долькой лимона. Ава поблагодарила кивком и сделала глоток. Напиток оказался легким, освежающим, с тонкой травянистой ноткой, намеком на апельсиновый цвет и едва уловимым цитрусовым привкусом.

– Интересный, не правда ли? – заметил Джеймс. – Его делают из венериного волоса.

– Из папоротника? – Ава вгляделась в напиток в запотевшем стакане.

Джеймс кивнул и отпил из своего, звякнув кубиками льда.

– Потрясающе, верно?

– Верно. – Ава прищурилась. – Вы пытаетесь отвлечь меня от разговора о соседе?

– Именно так. Все, в чем замешаны ПНЗГ, грозит огромной опасностью. И они совершенно не обрадуются, если вы начнете лезть в их дела.

Это Ава уже уяснила, глядя на то, как жестоко обошлись с соседом, и вздрогнула.

– Но я несу ответственность за случившееся, – повторила она свое жалкое возражение.

– Ничего подобного.

– И я не буду обсуждать действия полиции, только попрошу информацию о пропавшем человеке.

– Я могу навести о нем справки для вас, но даже я не буду махать перед ПНЗГ красной тряпкой. – Джеймс допил напиток так решительно, словно вопрос был закрыт.

– Что? – Ава нахмурилась и покачала головой. – Нет, я запрещаю вам рисковать ради меня. Я просто хотела узнать, с чего начать.

– А я запрещаю вам брать на себя ненужный риск. – Он слегка склонил голову к плечу. – Похоже, мисс Харпер, мы с вами зашли в тупик. – Несколько мгновений он задумчиво смотрел на Аву своими необычными зелено-голубыми глазами. – Дайте мне время. – Она хотела возразить, но он поднял руку и продолжил: – Две недели. Я аккуратно покопаю тут и там, и тогда мы обсудим ваш план еще раз.

Задумавшись, Ава потягивала из стакана бодрящий напиток.

– Вы чем-то рискуете?

Джеймс отрицательно покачала головой.

– Ну хорошо, – неохотно согласилась она. – Но, если я имею отношение к его аресту и он содержится где-то под стражей, мы обязаны ему помочь.

– Давайте посмотрим сначала, что мне удастся разузнать.

Вдалеке зазвонили церковные колокола, и это означало, что Аве пора возвращаться в посольство и приступать к изматывающему процессу фотографирования газет, журналов и книг.

– Только будьте осторожны, – решительно сказала Ава и принялась поправлять сумку, из которой опять торчали уголки газет.

Джеймс наблюдал за этой борьбой с легкой улыбкой на губах.

– Клянусь. И вам нужна новая сумка.

Он снова пытался отвлечь ее от главного.

– И еще один вопрос…

– Только один? – усмехнулся он, поддразнивая, и щеки Авы залились краской: она в самом деле просит слишком многого.

– Я хочу как-то помочь беженцам. Вы можете предложить какой-то…

Джеймс перестал улыбаться, и взгляд у него посерьезнел.

– Дайте мне несколько дней.

Ава кивнула и постаралась сдержать раздражение от того, что вынуждена полагаться на кого-то другого в поиске информации. До сих пор все свои расследования она проводила сама, развивая остроту ума и аналитические способности. Но она оказалась в новом мире с новыми правилами, и нарушить их – значило поколебать хрупкий нейтралитет Португалии и поставить на карту пребывание в ней американцев.

Ей оставалось помнить об этом и ждать.

Глава восьмая

Элейн

С затянутого облаками неба сыпал дождик, слишком мелкий, чтобы открывать зонтик, но достаточно ощутимый, чтобы зябкая сырость пробирала до костей. «Как привидение подышало» – говаривала мать Элейн, изображая дрожь и смеясь. Но она всегда была мерзлячкой.

Уже два долгих года прошло с тех пор, как Элейн последний раз видела родителей. Они жили в Комб-ла-Виль, провинциальном местечке в часе езды на машине от Парижа; отец Элейн работал там врачом. Она сама никакого удовольствия в тихой сельской жизни не находила, ее всегда влекло великолепие Парижа, и, окончив учебу в лицее и предоставленная самой себе, она целиком отдалась столичному очарованию. Родители не горели желанием отпускать единственную дочь, но из любви к ней согласились с ее решением.

Из последнего письма, которое Элейн получила от родителей, следовало, что дефицит бензина затруднял транспортное сообщение между городами, а это значило, что припасы, находившиеся в городском округе, там и останутся. К тому же в сельскохозяйственном районе с едой дело в принципе обстоит куда лучше, чем в городе.

Элейн могла только молиться, чтобы ситуация не ухудшилась. Обмениваться письмами с теми, кто остался на оккупированной территории, и без того было сложно, а после того, как немцы наводнили остальную часть Франции, стало попросту невозможно.

Николь встретила Элейн на улице, как обычно в цветах французского флага и с корзинкой в руках, полной брюквы, все еще щеголяющей длинной ботвой. Несколько клубней, вместе с завернутым в бумагу ломтем хлеба, она переложила в корзинку Элейн.

– Мы сегодня забираем взрывчатку и несем ее в город, – прошептала Николь. – Прикроем ее брюквой.

– Взрывчатку? – изумилась Элейн, мгновенно представив, как опасное содержимое катается взад-вперед по ее корзинке.

– Ее сбросили прошлой ночью с самолета, – тихо продолжила Николь, когда они двинулись вперед по улице. – А у нас почти иссякли запасы.

Если уметь читать между строк – что официальную прессу, что подпольную, – и принять во внимание количество бомб, взорвавшихся за последние недели в городе, становилось понятно, почему у Сопротивления закончилась взрывчатка. От взрывов, правда, пострадало не так много немцев, а погибло и того меньше, но урон, нанесенный заводам и трансформаторам, оказался куда серьезнее и создал нацистам не одну проблему. В результате префект Лиона то и дело удлинял комендантское время, запирая жителей в своих домах, словно непослушных детей в чулане.

Но каждый раз, когда на воздух взлетали глыбы цемента и покореженный металл, срывалось еще несколько нацистских операций, а Сопротивление получало очко в свою пользу. Так, по кусочку, уменьшалась мощь немецкой армии, и скоро нацисты должны были пасть.

А теперь Элейн предстояло сыграть важную роль в обеспечении Сопротивления взрывчаткой, и она мгновенно выросла в своих собственных глазах.

Они прошли мимо женщин, стоявших в очереди в овощную лавку, и, оказавшись за пределом слышимости, Николь произнесла:

– Я также узнала кое-что о твоем муже.

Сердце Элейн сжалось, хотя она сама не поняла – от радостного ожидания или паники. Она оставила Манон сообщение для Этьена, где просила о встрече сегодня немного позже – она хотела потребовать, чтобы он помог ей освободить Жозефа. Осознание того, что ее муж сидит в камере, делало каждый день еще более невыносимым, чем предыдущий. Наверняка же она могла чем-то помочь!

– Что ты узнала? – сдавленно спросила Элейн.

Им предстояло добраться до окраины города на трамвае. Они как раз подошли к остановке, и Николь огляделась – люди вокруг, казалось, были погружены в собственные мысли и переживания, но теперь не могло быть уверенности, что тебя не подслушивает переодетый в штатское сотрудник гестапо или тайной полиции – или коллаборационист, готовый сдать земляка за лишний кусок хлеба.

Переплетение темных трамвайных проводов навевало мысли о паутине, в которой прохожие запутались и раскачиваются теперь на легком ветру.

– Как ты знаешь, Пьер участвовал в изготовлении фальшивых документов. – Николь наклонилась к Элейн, словно делясь какой-то пикантной сплетней. – Его знание химии оказалось крайне востребовано для создания штампов, а также удаления их из официальных документов.

Элейн не сдержала улыбки – как это было похоже на Жозефа! Недостаточно овладеть искусством подделывать чужой почерк, чтобы заполнить новое удостоверение, нужно ставить опыт за опытом, пока не удастся не только удалять чернила со страницы, но и воссоздать те, которыми написан официальный документ.

– Судя по рассказам, твой муж чрезвычайно умен, – продолжала Николь.

Элейн почувствовала, как щеки у нее зарумянились.

– Это одна из причин, почему я в него влюбилась.

Они зашли в подъехавший трамвай и уселись на жесткие сиденья вместе с другими пассажирами.

– Никто из нас не собирался заводить отношения. – Элейн почувствовала, как с нее спадет напряжение – просто потому, что они беседуют о самых обычных житейских вещах и нет необходимости следить за словами. – Я не собиралась бросать карьеру секретаря, а он не мог отвлечься от своих исследований. Мы даже ни разу вместе не ужинали, просто так часто разговаривали друг с другом, что однажды поняли, что влюбились.

Николь улыбнулась.

– Романтично и необычно.

– Вот и я о том же. – Элейн хихикнула, заново переживая те драгоценные минуты. – Однажды я пустилась в объяснения, почему никогда не выйду замуж – я ведь сама зарабатываю себе на жизнь! – и после этого он предложил мне стать его женой. Сказал, что я могу продолжать работать и мы оформим любые необходимые документы и заведем мне личный счет, к которому у него не будет доступа. И тогда я согласилась.

Жозеф тогда улыбнулся, и вокруг его карих глаз залегли морщинки. Со всей очевидностью он был рад услышать «да».

– Не пора ли уже пригласить меня поужинать? – поддразнила его Элен.

– Ты голодна?

– Сейчас нет. – Голова у нее шла кругом, и, рассмеявшись, она подхватила Жозефа под руку. – Я имею в виду приглашение на романтический ужин, как заведено у парочек.

– Они это делают, чтобы лучше узнать друг друга. – Жозеф наклонился ближе к Элен, и запах его одеколона ударил ей в голову, как вино. – Но мы друг друга уже знаем. – Он посмотрел на нее, что-то решая про себя, но в итоге провозгласил: – Что ж, ужин – так ужин. Я закажу столик.

После первого совместного ужина в Париже последовало много других. Они наслаждались великолепными соусами, нежным мясом и неприлично изысканными десертами, но теперь Элейн не могла позволить себе вспоминать тогдашнее изобилие – не теперь, когда голод постоянно вгрызался в ее внутренности.

Но Жозеф сдержал свое обещание и никогда не пытался узнать, сколько денег у нее на счете. Даже после того, как запретил любые контакты с Сопротивлением.

– Ну вот, дождь перестал. – Голос Николь вырвал Элейн из воспоминаний. – Смотри, какая прекрасная возможность прогуляться.

По заранее обговоренному плану именно это они должны были ответить, если бы кто-то решил спросить, зачем они поехали в окрестности города – полюбоваться природой.

Доехав до нужной остановки, они вышли из трамвая и под ручку направились в лес. После стольких дней в городской суете их окружила роскошь тишины, подчеркнутая беззаботными трелями птиц и мерным шелестом листвы.

– Ты раньше встречалась с маками? – поинтересовалась Николь.

– Нет, только слышала о них. – Элейн вгляделась в лесную зелень с совсем другим чувством, чем за минуту до этого; ей начали мерещиться ловушки и притаившиеся в тени фигуры с допотопным оружием в руках. – Они правда такие дикари, как о них рассказывают нацисты?

– Они, конечно, живут в лесу, но их изображают большими варварами, чем есть на самом деле. – Николь откинула с лица светлую прядь и нахмурилась. – Большинство из них еще мальчишки.

Элейн подняла взгляд навстречу золотым солнечным зайчикам, прыгающим сквозь листву. Так легко было закрыть глаза и представить, что мир вернулся в норму. Что дома ее ждет Жозеф, что они сыты, что нацисты не утащили Люси в неизвестность и что никто не знает, каково это – жить в постоянном страхе.

– Муж Дениз тоже где-то там. – Николь говорила тихо, хотя вокруг не было ни души. – Поэтому она никогда сюда не приходит – боится, что, если увидит его, не найдет сил вернуться в город.

Элейн понимающе кивнула. Если бы ей снова довелось оказаться в объятиях Жозефа, таких родных и надежных, услышать его ласковый голос, окунуться в его запах, ей проще было бы вырвать сердце из груди, чем снова расстаться с мужем.

Среди частокола стволов возникла чья-то фигура; она передвигалась настолько бесшумно, что напоминала призрак – по крайней мере, до тех пор, пока все трое не встретились лицом к лицу. Штаны и рубашка юноши, выцветшие и заляпанные грязью, висели на тощей фигуре, как на вешалке, а темный пушок на подбородке и верхней губе подтверждал слова Николь – маками становились в основном мальчишки, которым сейчас, по-хорошему, полагалось бы выбирать колледж или университет и дурачиться в компании приятелей. Но им пришлось повзрослеть до срока – каждодневные опасности превратили детскую беззаботность в смутное воспоминание.

Юноша, распространяя острый запах немытого тела, осклабился и протянул Николь тяжелую на вид сумку, заполненную бумажными свертками.

– Подарочки для бошей, – прокомментировал он, вытащил из кармана еще что-то и протянул Николь со словами: – И маленький сюрприз для вас.

– Шоколад! – ахнула Николь. – Ты просто чудо, спасибо! – И, не медля ни секунды, она подалась вперед и поцеловала впалую щеку, оставив яркий отпечаток своей помады.

Юный мак залился такой яркой краской, что след поцелуя полностью в ней растворился.

Но Николь словно не заметила произведенного впечатления и переключила внимание на свертки со взрывчаткой. Они с Элейн разделили их поровну и уложили в свои корзинки, прикрыв сверху брюквой и хлебом. Поднявшись на ноги, Николь кивнула в сторону спутницы:

– Это жена Пьера.

За спутанной завесой темных волос стало видно, как распахнулись глаза юноши.

– Тогда для меня честь познакомиться с вами. Такого бойца, как Пьер, еще поискать.

Элейн улыбнулась в знак благодарности, не зная, что ответить на подобное утверждение. Жозеф – боец, каких поискать?

Юноша попятился, не отрывая благоговейного взгляда от Элейн, а потом исчез в лесу так же таинственно, как и возник.

– Помимо всего, Пьер обучал маков, – сообщила Николь, повесив корзинку на сгиб руки и колупая облезающий лак на ногте большого пальца. – Похоже, он метко стреляет и мастерски умеет закладывать взрывчатку.

Элейн снова промолчала, всей душой устремляясь к Жозефу, представляя, как он, в глуши, без своего неизменного твидового пиджака, обучает мальчишек сражаться. Чем больше она узнавала о скрытых от нее до сих пор сторонах своего мужа, тем сильнее хотела его увидеть, расспросить и услышать о подвигах, которые он совершал, служа Сопротивлению.

– Держи. – Николь разломила кусочек шоколада надвое и протянула один Элейн.

В довоенные годы Элейн за один раз откусила бы больше, но теперь и такая малость казалась роскошным угощением. Она закинула лакомство в рот, задержав на языке, смакуя тающую сладость, и вздохнула от удовольствия.

Так они и шли, молча, словно зачарованные, по тропе, испещренной пятнышками света, наслаждаясь вкусом шоколада, с корзинками, полными овощей и взрывчатки.

Осознав все сказанное о ее муже, Элейн проглотила остатки угощения и спросила:

– А как ты узнала так много о Пьере?

Николь чуть повела плечом и шагнула в сторону, обходя пятно грязи на тропинке.

– Я же сказала, что расспрошу кое-кого.

– И ты рассказала мне все, что узнала?

Николь сжала губы и закивала с поспешностью, которая заставила усомниться в ее искренности.

– Что ты скрываешь? – севшим голосом спросила Элейн.

– Ничего, – последовал ответ, и Николь ускорила шаг, словно так могла отвертеться от неприятного разговора. На солнце набежали темные густые облака, на лес упала тень.

– Николь, прошу. Если бы кто-то получил известия о твоем отце или брате, неужели ты бы не захотела их услышать?

Николь замедлила шаг, но не остановилась, глядя строго вперед, словно следуя за невидимыми указателями, и после долгой паузы наконец произнесла:

– Твоего мужа арестовал командир Вернер.

Элейн застыла на месте. Может, она знала не так много, как остальные члены Сопротивления, но это имя было на слуху. Все подчиненные оберштурмфюрера Клауса Барби славились жестокостью, но Вернер выделялся даже среди них. Он буквально наслаждался, пытая заключенных, и рассказы о его садизме не могли сравниться с тем, что Элейн видела в самых страшных кошмарах.

Если Жозеф попал в руки Вернера, то не могло быть сомнений в том, что его все это время беспощадно пытали. От этой мысли съеденный шоколад осел в желудке Элейн приторной тяжестью. Вырваться на время на природу оказалось очень приятно, но теперь она хотела поскорее вернуться в Лион и встретиться с Этьеном. Теперь, вытащив Жозефа из Монлюка, она не просто вернет его домой – она спасет ему жизнь.

* * *

Обратно трамвай, как показалось Элейн, ехал куда неспешнее, чем на окраину.

– Не стоило мне рассказывать тебе, – заметила Николь, положив руку на колено подруги.

– Нет, я рада, что ты рассказала. – Элейн оторвалась от плывущих невыносимо медленно улиц Лиона за окном и перевела взгляд на Николь. – На моем месте ты бы тоже хотела знать.

– Да, – согласилась та, – но временами, узнав правду, лишаешься покоя.

Что ж, с этим не приходилось спорить – новая подробность о заключении Жозефа растревожила Элейн, и в голове теперь метался рой ос. Она винила себя не только за то, что наивно доверяла Этьену, но и за то, что сама не пробовала узнать больше. Почему она не подумала, что Жозефа будут пытать?

Вместе с толпой других пассажиров Элейн и Николь вышли из трамвая и направились в сторону Круа-Рус. Элейн продолжала мысленно бранить себя и так глубоко погрузилась в свои переживания, что, возможно, именно поэтому, свернув за угол, не заметила немецкого офицера. А немецкий офицер в бедном районе Лиона всегда был плохим знаком. Если бы Элейн увидела новенькую форму и начищенные сапоги, она бы пошла другой дорогой, но очнулась, только когда Николь прошипела ее имя.

Слишком поздно. Уверенный голос окликнул их:

– Стоять! Предъявите документы.

Элейн замерла на месте, мгновенно вспомнив о лежащей у нее в корзинке взрывчатке, но Николь потребовался всего лишь миг, чтобы сообразить, что делать, и она, схватив Элейн за руку так резко, что та едва не выронила корзинку, дернула ее в ту сторону, откуда они пришли. Стуча башмаками, они обежали угол, распахнули дверь и нырнули в трабуль. Топот снаружи дал им понять, что офицер кинулся в погоню, поэтому женщины сняли башмаки – пусть пол под ногами был сырым и холодным, только так они могли передвигаться бесшумно и уйти от преследования.

Пробежав по туннелю, они оказались в маленьком внутреннем дворике, из которого наверх вела лестница, а оттуда два прохода вели в разные стороны. Николь, не колеблясь, рванула к правому, а оттуда по еще одной лестнице, по ступенькам, ставшим после многих лет использования гладкими, словно обкатанными водой, и вдавленными посередине, они спустились на уровень ниже. Здесь еще один перекресток предлагал им подняться наверх, спуститься вниз или продолжить идти вперед по узкому проходу.

Вдалеке хлопнула дверь, заставив женщин вздрогнуть, вслед за этим раздались сопровождаемые скрипом шаги, и звонкое эхо отозвалось под сводами, как набат. Николь побежала дальше по проходу, миновала ряд дверей и спряталась в угловой нише, поманив за собой и Элейн. Та скрючилась рядом, ее бешено колотящееся сердце забилось ровнее, и она позволила себе осторожно перевести дух. Пол казался холодным, как лед, влажная грязь прилипла к подошвам ног, но Элейн не смела шевельнуться, чтобы стряхнуть ее.

По этому трабулю она еще не ходила, и его однозначно стоило запомнить на будущее. При его постройке явно не преследовали таких эстетических целей, как при создании трабуля на улице Сен-Жан, и его сугубо практичное пространство провоняло застоялой мочой, но прямо сейчас Элейн было не до того.

Отрывистый звук шагов все приближался, рассыпая эхо, пока не замер почти над головами у женщин. Элейн и Николь вжались в неподатливую стену так, словно хотели слиться с ледяным камнем. А ведь всего час назад они гуляли по лесной тропе, на которую ложился солнечный узор листьев, ели шоколад и беззаботно болтали о всяком.

Элейн зажмурилась, услышав, как каблук сапога длинно проскрипел по грязному полу. Наконец, спустя бесконечно долгий миг, шаги офицера, четкие и быстрые, застучали в обратном направлении, и в ушах женщин громыхал только гулкий бешеный стук сердец.

Только когда где-то вдалеке снова хлопнула дверь, Элейн смогла расслабить сведенные от напряжения плечи. Николь покопалась в сумочке, вытащила длинный отрез ткани и соорудила на голове модный тюрбан. Закрепив свободный конец, она вытащила второй кусок и протянула Элейн.

– Это зачем? – удивилась та вполголоса.

– Для маскировки, – откликнулась Николь, отработанным жестом обматывая голову Элейн. Потом вытащила тюбик губной помады и, поудобнее наклонив лицо подруги, хорошенько накрасила ей губы. – Вот, теперь нас не узнают.

Жирная и густая помада отдавала странным, восковым запахом.

Они подняли корзинки и вышли через другую дверь на восхитительно пустую улицу. Оказавшись снова на свету, Элейн убедилась в правоте Николь: если бы преследовавший их офицер случайно забрел бы на эту же улицу, он бы их не узнал – во всяком случае, Николь, чьи светлые волосы надежно скрыл темный тюрбан, заодно прибавив ей возраста и опыта.

Николь тоже оглядела подругу, слегка склонив голову к плечу.

– Тебе надо чаще зачесывать волосы вверх, – пришла она к выводу. – И красить губы. Красной помадой.

Кровь прилила у Элейн к щекам.

– Я никогда не следила за модой.

– Почему это? – ухмыльнулась Николь. – Только этот щит у нас, женщин, и есть. Мужчины обвешиваются оружием и медалями, а нам достались очарование и косметика.

Они двинулась вперед по улице. Брюквенная ботва давно завяла и теперь начала раскачиваться в корзинке Николь в такт шагам, словно водоросли на ленивых океанских волнах.

– И у меня нет столько нарядов, как у тебя, – напомнила Элейн, догоняя ее.

– Ты имеешь в виду, столько юбок? – Николь крутанулась вокруг себя, так что ее юбка встала колоколом, и подмигнула. – Так дело в том, что у меня есть шесть разных оборок, которые легко пришить и таким образом изменить длину юбки. Поэтому мой богатый гардероб – только видимость.

Элейн оценила эту хитрость, но совершенно не могла представить себя на месте Николь – источающей уверенность, как модный парфюм, флиртующей с мужчинами, следуя мимолетному капризу, и прекрасно знающей, какой эффект производит ее дерзость.

Поэтому Элейн только покачала головой. Она всегда придерживалась классического стиля, уместного и в ее родном городке, и в Париже, а теперь и в Лионе.

– Я не произвожу такое впечатление, как ты.

Николь стрельнула в нее хитрой улыбкой.

– В детстве я была гадким утенком, но сестра научила меня, как себя подавать. Вот она всегда выглядела роскошно. – Взгляд Николь посветлел от воспоминаний. – Одиль показала мне, как краситься, какие фасоны мне идут, научила, как двигаться и что говорить. Не окажись ее рядом, не знаю, откуда бы я взяла столько уверенности.

Представить Николь иной, чем сейчас – очаровательной и самоуверенной – оказалось Элейн не под силу.

– Твоя сестра, видимо, много для тебя значит.

Радость на лице Николь поблекла.

– Да, и я очень хочу, чтобы она поскорее вернулась. И папа, и брат. – Ее прозрачные голубые глаза сверкнули, как льдинки. – Когда мы победим бошей и война закончится.

* * *

Когда Николь и Элейн добрались до квартиры на улице Алжери, их уже ждали Дениз, Жозетта и Этьен. При виде Элейн в тюрбане и с ярко-красными губами Этьен вопросительно приподнял бровь.

– За нами погнался немецкий офицер, но мы сбежали от него через трабуль, – пояснила она, с трудом подавив порыв тут же стереть помаду. Вместо этого она поставила корзинку на стол и только тогда поняла, что рука онемела от усталости.

Этьен нахмурился.

– Ой, не суетись, – махнула рукой Николь, предупреждая возможную реакцию. – Мы добавили несколько стилистических акцентов, чтобы нас не опознали, и скрылись через другую дверь. Нет причин для беспокойства.

Этьен стиснул челюсти.

– Мне нужно поговорить с Элейн.

Та кивнула, обрадованная, что возможность представилась так скоро.

– Тогда пошли на кухню.

Она удивилась, что он так быстро откликнулся на ее послание, но в любом случае была благодарна. Особенно после того, что ей удалось вытащить из Николь.

Они уединились на кухне, и Элейн закрыла за ними дверь.

– Мы должны придумать, как еще мы можем помочь Жозефу. Дело зашло слишком далеко. И я хочу участвовать в его освобождении.

Этьен уставился на Элейн тяжелым взглядом.

– Только не говори, что ничего нельзя сделать. – В ее голосе прорезались высокие раздраженные нотки. – У нас есть взрывчатка, – заговорила она тише, зная, что у всех стен во Франции есть уши. – Нас окружают женщины и мужчины, которые стремятся помочь друг другу. У нас есть все, включая поддержку Британии. Должно быть еще что-то, что я могу сделать.

Этьен сглотнул, и тут терпение Элейн лопнуло, потому что ей в голову хлынул поток «вдруг». Вдруг они опоздают? Вдруг Жозеф умрет прежде, чем они освободят его? Вдруг она никогда больше его не увидит? В ярости она ударила ладонью по столу с такой силой, что заболело плечо, а руку обожгло, как кипятком.

– Скажи что-нибудь, но не смей уговаривать потерпеть еще немного! Не хочу этого слышать! Никогда больше!

– Он уже не в тюрьме с сегодняшнего дня.

Этьен запустил пятерню в волосы, взъерошив аккуратно зачесанные пряди. Подобное заявление должно было принести облегчение, но в темных глазах Этьена сквозила такая беспомощность, что Элейн, наоборот, насторожилась еще больше.

– И где он теперь?

Этьен с силой провел рукой по лицу, сжимая кожу, и бессильно уронил руку на стол.

– Нам сообщили, что его увезли вместе с багажом, – невнятно выговорил он.

Элейн потрясла головой.

– С каким багажом? Что это значит?

Этьен заморгал, словно внезапно обнаружил, что не один в комнате.

– В Монлюке, если тебя увозят с багажом, это значит, что тебя везут в трудовой лагерь. А если без багажа, это значит…

– Смерть, – договорила Элейн за него.

Это слово повисло между ними в воздухе, как живое, беспокойное и ядовитое существо.

– Значит, его отправили в трудовой лагерь? – с облегчением переспросила Элейн. – Тогда не все так плохо. Я могу посылать ему еду и…

– Туда не сможешь. Это лагерь другого сорта, Элейн. Не для пленных французских солдат, а для тех, кто активно сопротивлялся немецкому режиму.

Элейн вся заледенела.

– Что ты такое говоришь…

– Мы не можем ему помочь.

Слезы выступили у нее на глазах, тюрбан вдруг невыносимо сдавил голову, тяжелый, как камень. Как смехотворно, должно быть, она сейчас выглядит, с намазанными губами и модной тряпкой на голове, настоящий клоун, которому только что сообщили худшую новость в его жизни.

А она так и не написала Жозефу, как сожалеет обо всем, как любит его.

Перед глазами Элейн все расплылось от слез. Этьен подался к ней вперед, но она отшатнулась.

– Ты просил довериться тебе, – хрипло прошептала она.

Несколько прядей упали Этьену на лоб, и он с рычанием откинул их назад.

– Я думал, нам удастся его освободить.

Элейн заметила на комоде несколько листков бумаги, и ей в голову пришла отчаянная идея.

– Нужно отправить Жозефу письмо.

– Но я не знаю…

Она стремительно развернулась к нему лицом.

– Ты обещал его вытащить. Делай, что хочешь, но доставь ему это письмо.

Она дернула верхний ящик комода в поисках ручки – ничего. Во втором – пусто.

Вдруг ручка возникла перед ее глазами – ее протягивал Этьен.

– Только покороче, – предупредил он.

Трясущимися руками Элейн оторвала уголок от листа и написала самое главное:

«Дорогой Жозеф!

Я жалею обо всем, что наговорила. Я всегда буду любить тебя.

Элен»

Эти драгоценные слова как раз уместились на обрывке. Элейн сложила его вчетверо, взгляд ей застили слезы. Протянув записку Этьену, она поймала его взгляд.

– Не подведи меня.

Он кивнул, но по тревожному выражению его лица было понятно – он снова боится потерпеть неудачу.

Глава девятая

Ава

За дни, пока Ава ждала от Джеймса новостей о соседе, беспокойство раздражило ее нервы настолько, что, когда наступил день встречи в «Кафе а бразилейра» в районе Шиаду, она приехала сильно загодя. И вместо того, чтобы просто сидеть и ждать в кафе, роскошно оформленном в песчаных, алых и золотых тонах, с начищенной до блеска медной фурнитурой и мраморным полом в черно-белую шашечку, Ава подошла к длинному деревянному прилавку и заказала им с Джеймсом кофе.

За время, проведенное в Лиссабоне, Ава оценила эффект крошечной чашечки крепкого кофе, и пила его не только утром, но и, следуя местному обычаю, днем.

Получив блюдца и чашечки, она уселась на стул с высокой спинкой так, чтобы видеть дверь, и щедро насыпала сахар в свой bica. В том, как привольно водопад белых гранул тонул в карамельного цвета пене, Аве почудилось что-то порочное, распущенное. Она все еще не привыкла, что в Лиссабоне не нужно следить за тем, сколько кофе ты пьешь и сколько сахара в него кладешь. В витринах кондитерских рядами стояла выпечка, обильно посыпанная белыми сахаринками или увенчанная блестящей глазурью.

Заметив возникшую в дверях высокую подтянутую фигуру, Ава выпрямилась на своем стуле, забыв про кофе, и смотрела, не отрывая взгляда, на приближавшегося Джеймса. Оказавшись у столика, он двумя пальцами снял шляпу, положил на свободный стул, а сам уселся напротив Авы.

– Его зовут Диого Сильва, у него газетный киоск на площади Луиша Камоэнса.

Ава прекрасно знала, о какой площади речь – на ней стоял памятник Луишу Камоэнсу, величайшему португальскому поэту.

– Значит, он хотел кому-то продать этот журнал? Немцы или японцы хотели купить его, как мы покупаем их прессу?

Джеймс насыпал свою обычную порцию сахара в bica.

– Не уверен, но с того момента его киоск закрыт.

Ава набрала в грудь воздуха.

– Что с ним сделали?

Джеймс покачал головой и зажал пальцами тоненькую ручку чашки.

– Не знаю, но ваш разговор с тем нацистом не имеет никакого отношения к его исчезновению.

Ава кивнула и отпила кофе, скрывая от Джеймса тот факт, что не до конца поверила его словам. Но он уже достаточно рисковал ради нее, и дальнейшее расследование – полностью ее ответственность. Теперь, по крайней мере, она знает имя и место, от которых можно оттолкнуться.

В кафе возникла еще одна знакомая фигура, хорошо узнаваемая благодаря оттопыренным ушам. Ава помахала ему, и Альфи буквально рванул к их столику и упал на стул.

– Я только что узнал… – выдохнул он, еще более бледный, чем обычно.

– Что случилось? – уточнил Джеймс.

Жестом сильного душевного волнения Альфи запустил пальцы в волосы надо лбом – на фоне рыжих кудрей его рука показалась вырезанной из мрамора.

– Лесли Говард погиб.

– Лесли Говард? – переспросила Ава. Она уже слышала это имя и почти сразу вспомнила, о ком шла речь – этот актер играл Эшли Уилкса в экранизации «Унесенных ветром». Сам фильм Ава не видела, но фотографиями с персонажами и актерами пестрели все газеты и журналы за несколько месяцев до выхода картины и еще столько же – после.

Ладонь Альфи скользнула вниз по лицу и упала ему на колени.

– Сегодня утром. – У него задрожал подбородок, и в эту минуту душевной боли и откровенности он показался совсем мальчишкой. – При самых ужасных обстоятельствах.

– Альфи, – произнес Джеймс ровным спокойным тоном – точно таким же он обещал Аве выяснить обстоятельства исчезновения ее соседа в день, когда угощал ее capilé, – что случилось?

– Его самолет… – хрипло ответил юноша.

У Авы по спине поползли мурашки.

– Что с его самолетом?

– Немцы… сбили его. – Альфи смахнул слезы. – Они напали на гражданский самолет во время перелета через Атлантику.

Щеки Джеймса побагровели от гнева.

– Это же военное преступление.

Ава вцепилась в край стола как за единственную опору в мире, но казалось, что и он летел куда-то в бездну. Хотя ее тело находилось в конкретном месте, ее душа снова провалилась в тот день, когда ее родители не вернулись из Франции.

Это могло случиться и с тем самолетом, на котором она летела в Лиссабон.

Это могло случиться с Дэниелом в любой момент.

Холодный пот выступил у нее на лбу.

– А вот представьте, – перехваченным голосом ответил Альфи.

Ава точно могла. Бесчисленное количество раз она переносилась в бесконечный простор неба, испещренный облаками, в тот момент, когда турбулентность переросла в дикие, беспощадные толчки, когда от резкого снижения внутренности словно оторвались от тела. Когда раздались крики. Когда ужас охватил…

– Представляю. – Голос Джеймса оборвал поток ее мыслей, и Ава поймала его обеспокоенный взгляд. Одновременно Альфи коснулся ее руки, а Ава подпрыгнула на месте.

– Простите, мисс Харпер, – мягко, по своему обыкновению, произнес он. – Я не хотел вас расстраивать.

– Возвращайся в посольство, – велел Джеймс. – Я тоже скоро приеду.

Альфи кивнул и бросил на Аву еще один встревоженный взгляд.

– Мне правда ужасно жаль.

Ава попыталась изобразить улыбку на одеревеневшем лице, но безуспешно.

– Ава, вы в порядке? – деликатно уточнил Джеймс. – Может, мне позвонить Пегги?

Мысль о том, что Пегги увидит ее в таком состоянии, мгновенно вырвала Аву из оцепенения. Она покачала головой и сглотнула огромный, вставший в горле комок.

– Бедняги.

– Альфи не стоило вдаваться в подробности. – Джеймс встал и пересел на место рядом с Авой; накрыл своей теплой рукой ее ладонь, стискивавшую край стола, и под действием этого прикосновения она ослабила хватку и отпустила столешницу.

– Вы точно в порядке? – снова спросил Джеймс.

– Мои родители погибли в авиакатастрофе, когда я была еще ребенком. – Впервые в жизни она произнесла перед кем-то вслух эти слова: «погибли в авиакатастрофе». Их смерть, жестокая и ужасная, нанесла Аве рану, которая до сих пор не зажила. – А мой брат пошел в парашютные войска и постоянно высаживается с самолета. И когда Альфи сказал о нападении, я сразу подумала, что с Дэниелом в любой момент может произойти то же самое… – Горло у нее снова перехватило, лишая возможности говорить дальше.

– Ава, мне так жаль. – Джеймс произнес эти слова совсем иным тоном, чем прочие люди, узнавшие, что она сирота – отстраненно-равнодушным, формата «ах как жаль, что вы пережили трагедию в далеком прошлом». Нет, его взгляд был полон искреннего сочувствия, словно ее родители погибли сегодня в том же самом злосчастном рейсе.

В повисшей паузе до них снова докатился гул голосов и звон тарелок.

– Спасибо, – ответила Ава. – Моим воспитанием тогда занялся мой брат. Он старше меня на восемь лет, и до того случая мы не были особо близки. А потом стали.

– Неудивительно.

– И я здесь ради него, – призналась Ава. – Чтобы сделать все, что в моих силах, чтобы закончить эту войну. Он очень многим пожертвовал ради меня. Слишком многим. – Она провела рукой по лбу и обнаружила, что он весь в поту. – Он всегда хотел поступить в колледж и стать инженером, но ему пришлось пойти на работу, чтобы обеспечивать нас. Я тоже хотела пойти в колледж, и когда закончила школу, он сказал, что накопил на учебу в университете нам обоим.

Слезы жгли Аве глаза. Она не понимала, зачем откровенничает с Джеймсом, зачем облекает в слова боль, которая таилась в ее душе все эти годы. Но, начав, остановиться уже не могла.

– И когда я уехала в университет Пратта, Дэниел пошел в армию. – Ава шмыгнула носом, и, откуда ни возьмись, перед глазами у нее возник носовой платок. – И оказалось, что его сбережений хватало только для кого-то одного.

Она взяла платок и вытерла нос. Ткань была теплой и хранила слабый запах Джеймса.

– Мой брат пошел на войну, чтобы дать мне возможность воплотить наши общие мечты. – Она опустила взгляд и уставилась на маленькую темную трещинку в углу стола. – Что-то менять было уже поздно, поэтому я продолжила учиться. И теперь я хочу использовать все знания, которые я получила, чтобы вернуть его домой. – Она испустила дрожащий вздох. – Поэтому я здесь.

Кто-то уронил тарелку, и та звонко разбилась о мраморный пол; Ава оглянулась и увидела, что с момента ее прихода кафе заполнилось людьми, и испытала шок от того, что позволила себе подобную демонстрацию чувств на публике.

– Простите за несдержанность, – опустила она голову в крайнем смущении. – Я выбрала неподходящее место.

– Мне вы не причинили никаких неудобств. – Джеймс нарочито обвел глазами столики и посетителей у стойки. – Другим людям тоже. И я благодарен, что вы поделились со мной этим рассказом.

– И не понимаю зачем, – заметила Ава, ощущая, как пылают щеки, и поднесла к губам чашечку с кофе в надежде, что он прочистит ей голову.

– Иногда нужно выпустить наружу то, что терзает нашу душу. И тут уже неважны место и собеседник. – Тонкая, понимающая улыбка скользнула по губам Джеймса, и он тактично вернулся на свое место и к остывшему кофе; постучал пальцем по чашечке, словно что-то обдумывая.

– Я хотел бы познакомить вас кое с кем, – внезапно сказал он. – Что вы делаете сегодня вечером?

Планы Авы состояли из рыбы на гриле и «Грозового перевала».

– Если предложение будет интересным, я его обдумаю, – расплывчато ответила она.

– Прекрасно. – Джеймс откинулся на спинку стула. – Тогда приглашаю вас на званый вечер в Эшториле.

Ава залпом проглотила кофе, порадовавшись, что не детализировала свои планы.

– Званый вечер? Но мне нечего надеть.

– Как насчет того, чтобы обратиться к Пегги?

– Об этом и речи не может быть.

Джеймс издал смешок.

– Уверяю, она запрыгает от радости.

Ава одарила его скептическим взглядом. Джеймс положил руку на спинку соседнего стула.

– Вы спрашивали, как можете помочь беженцам. Человек, которому я собираюсь вас представить, имеет множество связей. А Пегги будет в восторге, поверьте.

– Ну ладно, – кивнула Ава, нисколько не убежденная. Она определенно не собиралась настаивать, если Пегги не захочет ей помочь.

Джеймс, однако, оказался прав – Пегги и не думала отказываться. Более того, она действительно запрыгала от радости – по крайней мере, издала восторженный вопль, заставивший Аву занервничать.

Прежде чем она успела хоть что-то сообразить, Пегги дотащила ее до своей квартиры и застыла, изучая Аву взглядом и в задумчивости прижав палец к нижней губе. Жилище Пегги тоже не могло похвастать размерами, но зато здесь было в изобилии цветовых пятен: персиковые розы в яркой зеленой вазе на комоде, пурпурные подушки на ярко-желтом диване и того же цвета гардины, обрамлявшие открытые окна.

Наконец, Пегги огорченно поцокала языком.

– Эх, жаль, что мы не успели сделать тебе завивку. Но посмотрим, что можно сообразить.

В течение следующего часа она причесывала и укладывала волосы Авы, испробовала несколько вариантов макияжа и, наконец, отступила назад с гордым кивком.

– Честное слово, это все было необязательно, – попыталась возразить Ава, ощущая себя довольно глупо.

– Поверь мне, оказавшись в Эшториле, ты оценишь мои старания. Это район беспардонных богачей, и правила там весьма строгие.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, однажды меня чуть не арестовали за то, что я была в бикини. – Пегги закатила глаза. – Я тогда оказалась там впервые и не знала, что вокруг пляжа сидят в засаде полицейские с рулетками.

– С рулетками? – Подобная практика показалась Аве выходящей за рамки любого здравого смысла.

– А самый смак знаешь в чем? Что я купила этот купальник там же, в Эшториле. – Пегги раздраженно всплеснула руками. – Мне буквально пришлось пригрозить полицейским физической расправой, чтобы забрать его обратно.

– Тогда хорошо, что на этом приеме не пляжный дресс-код.

– Это точно, – хихикнула Пегги и вручила Аве ручное зеркальце. – Ну, что скажешь?

Оттуда на Аву взглянула элегантная женщина немного старше нее, умудренная жизненным опытом. Ее темные волосы были аккуратно зачесаны назад, ресницы подкрашены, но не настолько, чтобы это бросалось в глаза, цвет лица выровнен слоем пудры. По правде говоря, Ава стала похожа на собственную мать. Она-то боялась, что Пегги превратит ее в совершенно другого человека, а та превратила ее в женщину, которой Ава втайне всегда хотела быть.

– О, Пегги, – выдохнула она, не находя слов. – Спасибо!

Та просияла.

– И это ты еще не видела платье.

Она развернулась с такой скоростью, что ее розовая юбка встала колоколом.

Краткий миг – и в скрытом из виду коридоре снова раздалось эхо ее шагов.

– Мне положено сопровождать посла на разного рода мероприятиях, поэтому пришлось обзавестись обширным гардеробом. И я рада одолжить кому-то эти наряды, – пояснила Пегги, возникая в дверном проеме с платьем изумрудного цвета в руках. – Нечего такой красоте висеть в шкафу без дела.

Ава поджала губы, следя за тем, чтобы не размазать помаду.

– Это что, шелк?

Пегги отмахнулась.

– Я купила его еще до войны. Как только ты сказала, что тебе нужно платье, я поняла, что это идеальный подходящий к твоим темным волосам и зеленым глазам вариант.

Она расправила платье, и его подол упал на пол мерцающим водопадом. Это и в самом деле было великолепное платье: с узкой талией, подчеркнутой поясом с бантом, с широкой парящей юбкой. И без бретелек.

Пегги заметила опасливый взгляд Авы.

– Я в курсе, – хихикнула она, – но ты просто надень его.

И она впихнула платье Аве в руки и указала в сторону коридора.

Оказавшись в аккуратной спальне Пегги, такой же многоцветной, как и гостиная, Ава оделась, ощущая, как прохладная ткань скользит по коже. Не думала она испытать подобное изысканное удовольствие до конца войны.

«Его купили в Японии еще до того, как она присоединилась к Оси», – напомнила себе Ава, разглаживая платье спереди и поворачиваясь к ростовому зеркалу. Красивая линия декольте словно была создана для нее, подчеркивая обнаженные плечи и все остальное.

С порога раздался восторженный возглас.

– Я знала, что оно сядет идеально! Держи. – Она вручила Аве пару длинных белых перчаток, пояснив: ты можешь оголиться хоть до пояса – главное, не забыть перчатки.

Ава натянула их, и Пегги присвистнула от восхищения.

– Сногсшибательно.

– Все благодаря твоим исключительным навыкам и великолепному платью.

– Нет, все благодаря тому, что ты красивая женщина.

Жар прилил к щекам Авы. Когда ей делали комплименты, ей хотелось то ли съежиться в крошечный комочек, то ли выскользнуть прочь из собственного тела, которое, по ее мнению, не заслуживало похвал.

– Ну, не знаю…

– Зато я знаю, – уперла Пегги руки в бока.

– Похоже, я не умею принимать комплименты, – застенчиво призналась Ава.

– Как и большинство женщин. Нам всегда кажется, что мы недостаточно хороши. – Пегги дернула плечом так сокрушенно, что Ава поняла – великолепную, самоуверенную, бестрепетную Пегги терзают те же демоны, что и ее. – Сделай одолжение: если кто-то сегодня скажет, что ты прекрасно выглядишь – а это наверняка случится, – не смей упоминать меня, возражать или скромничать. Посмотри человеку прямо в глаза и просто скажи «благодарю вас».

Джеймс приехал на изящном черном автомобиле, одетый в костюм, в котором не стыдно было бы выйти в свет и в довоенное время, состоявший из темных брюк с острыми, как бритвы, стрелками, пиджака в тон и накрахмаленной рубашки с черной бабочкой. На свежевыбритом лице Джеймса появилось удивление, а глаза широко распахнулись, когда Ава вышла из подъезда.

– Вы выглядите потрясающе, – наконец выговорил он.

Ава залилась краской и уже хотела объяснить, что это стараниями Пегги она превратилась из унылого болванчика в роскошную даму, но, вспомнив наставление, посмотрела Джеймсу в глаза и произнесла:

– Благодарю вас.

Он усмехнулся.

– Как я вижу, вы тоже прихорошились, – улыбнулась Ава, и Джеймс заулыбался еще шире.

Как положено джентльмену, он открыл перед ней пассажирскую дверь, завел мотор, и они поехали по извилистым улицам Лиссабона. Через какое-то время повороты закончились, и перед ними потянулась прямая дорога с видом на океан, по которому горстями бриллиантов рассыпался лунный свет.

Они ехали без остановки до утопающего в россыпи огней отеля под названием «Палашио». Вручив ключи от машины парковщику, Джеймс провел Аву в вестибюль с мраморными полами и окнами, занимавшими почти все стены.

Вся архитектура здания, с прицельно развешенными повсюду картинами, говорила о вкусе, изяществе и желании пустить пыль в глаза.

Ава с трудом подавила желание подтянуть корсаж и, вспомнив указания Пегги, вместо этого подтянула перчатки. Хорошо хоть полиция не измеряла глубину декольте, иначе ей точно выписали бы штраф за нарушение приличий.

В гостиной и около бара прогуливались разодетые мужчины и женщины, звучала музыка, разговоры и негромкий смех. Аву и Джеймса проводили в бальную залу с четырьмя большими колоннами, которые отгораживали пространство в центре, вымощенное неизменной черно-белой плиткой – она складывалась в прелестный узор из кругов и прочих геометрических фигур. Здесь расположился стол в окружении стульев, уставленный тарелками с золотой каймой и композициями из белых роз, на каждую из которых, наверное, было потрачено больше, чем Ава зарабатывала за месяц.

Публика вокруг была погружена в светскую болтовню: мужчины облачены в смокинги и бабочки, как Джеймс, а женщины в платьях всех цветов радуги походили на россыпь драгоценных камней на черном бархате. И на каждой шее, запястье и пальце сверкали бриллианты. В руке у Авы оказался бокал шампанского, а аромат изысканных угощений парил поверх фруктово-мускусной смеси дорогих духов.

Ава отпила глоток из изящного бокала, ощутив, как пузырьки защекотали горло.

На другом конце залы, где мраморный пол сменялся темным ковром, располагался живой оркестр, и негромкая музыка будоражила кровь не хуже шампанского.

Ава не верила, что все это происходит на самом деле: кто-то купается в роскоши и изобилии, а сотни других людей днями стоят у посольства и томятся в кафе.

– О, Джеймс! – С этим возгласом к ним приблизился высокий стройный мужчина, с зачесанными набок редеющими каштановыми волосами, с золотистым загаром, который наверняка приобрел на пляже в двух шагах от отеля. – Что за прелестное создание сегодня здесь с тобой? – Он говорил с сильным французским акцентом.

Джеймс поспешил представить Аву:

– Это мисс Харпер. А это – месье Бланше.

Новый знакомый поцеловал Аве руку.

– Enchanté.

– Я рассказывал вам про нее, – напомнил Джеймс.

– Ah, oui, – кивнул месье Бланше. – La bibliothécaire américaine.

Американская библиотекарша.

Джеймс поднял руку, привлекая чье-то внимание в зале.

– Простите, я на секунду.

– Конечно, чувствуйте себя как дома, – непринужденно отозвался месье Бланше, и Джеймс скользнул в толпу, оставив Аву наедине с французом. – Странное место, не так ли? – спросил месье Бланше по-французски, обводя глазами зал. – Что вы думаете обо всем этом?

– Проблеск рая среди ада войны, – так же по-французски ответила Ава.

– Проблеск? – приподнял он брови недоуменно.

Она явно его задела.

– Простите, месье Бланше. Я имела в виду, что теперь таких мест осталось совсем немного.

– Прошу, зовите меня Ламан, – великодушно предложил он. – И вы не так уж неправы, так что я не в обиде, не стоит беспокоиться. – Он наклонил голову к плечу. – Это мираж, мерцающее манящее видение на горизонте, которое исчезает, стоит оказаться к нему ближе. И мне было интересно ваше непредвзятое мнение.

– Что ж, вы его услышали. – Ава снова огляделась, на этот раз замечая выступающие под шелком кости, натянутые улыбки мужчин, слишком щедрые порции спиртного, льющиеся в бокалы. – Здесь все кажется ненастоящим.

– Все верно, – согласился Ламан. – Мы бросили наши дома, спасаясь от голода. И мы останемся здесь, пока у нас не закончатся деньги, и, пока мы дожидаемся виз и пропусков, богатства, накопленные поколениями, утекают сквозь наши пальцы, подобно песку. Сейчас мы в безопасности, но надолго ли?

Этот риторический вопрос повис в воздухе, потому что, как бы им обоим ни хотелось, ответа на него они дать не могли.

– Джеймс сказал, что вы мне понравитесь, и не ошибся, – сменил Ламан тему. – У меня есть нечто, что должно вас заинтересовать. И может пригодиться. Это газеты, которые печатает подполье под самым носом у Гитлера, печатают отважные мужчины и женщины, которые рискуют жизнями, чтобы сообщать правду. Я захватил их с собой, когда мне помогли выбраться из Лиона, и хотел бы, чтобы они попали в правильные руки. И Джеймс указал на вас.

Великолепный зал отодвинулся куда-то вдаль, потому что все внимание Авы вмиг сосредоточилось на Ламане. В посольстве упоминали подобные издания, но ей до сих пор не удалось заполучить ни одного экземпляра.

– Если вы передадите их мне, то обещаю – я лично прослежу, чтобы их изучили самым пристальным образом.

– На это я и рассчитывал, – растянул Ламан тонкие губы в благодарной улыбке и продолжал, увидев, как к ним возвращается Джеймс: – Я отдам распоряжение, чтобы их отнесли в вашу машину, пока мы ужинаем. И если нужно, у меня есть возможность достать еще. – Он склонился к руке Авы и еще раз поцеловал ее сквозь перчатку. – Мадемуазель Харпер, вы оказали мне честь знакомством с вами.

И он удалился, по пути обменявшись с Джеймсом молчаливым кивком.

– Простите, что прервал вас, – произнес Джеймс, подойдя к Аве. – Надеюсь, месье Бланше оправдал ваши ожидания и оказался интересным собеседником.

Он проводил ее к столу, где им подали луковый суп, курицу в вине и, наконец, роскошное шоколадное суфле. Ава ела до тех пор, пока платье не начало опасно трещать у нее в районе талии. Ужин завершился несколькими сортами превосходного портвейна, после чего Ава и Джеймс покинули «Палашио».

Им подали машину, и при виде большого приметного конверта в оберточной бумаге пульс Авы участился. В порыве как можно быстрее ознакомиться с содержимым, она буквально запрыгнула на заднее сиденье, но присутствие парковщика удержало ее от соблазна открыть пакет тут же, поэтому она просто положила его на колени, удивившись его тяжести – хотя, возможно, ей просто показалось. Впрочем, едва они вырулили на подъездную аллею, терпение Аве изменило, и она оторвала кромку конверта, вытащив несколько отпечатанных страниц. Они оказались меньше, чем она ожидала, размером с обычный офисный лист, наверху значилось название – «Комба», и в жирную С был вписан знакомый Аве Лотарингский крест. Всего Ава насчитала восемь экземпляров, вышедших с интервалом в две недели. В них сообщалось о преступлениях нацистов во Франции, о женщинах, чьего пайка не хватало, чтобы прокормить детей, и о провале программы relève, в соответствии с которой французских солдат должны были освобождать и возвращать на родину в обмен на согласие их жен и матерей работать на Германию. Апрельский выпуск приводил ужасающие подробности облавы, которую нацисты устроили на евреев в тот единственный день недели, когда им было позволено выходить на улицу, чтобы получить еду и медицинскую помощь. Ава сразу вспомнила задвинутые на последние страницы американских изданий статьи о стараниях Гитлера стереть евреев с лица земли. Для американцев, которых мировая катастрофа практически не затрагивала, приводимая в таких статьях статистика убитых евреев казалась преувеличенной вплоть до абсурдного, но Ава всегда подозревала, что подобные душераздирающие подробности не могут не быть правдой. И теперь, после прочитанного в «Комба», семена этой уверенности начали прорастать в ее душе.

– Просто невероятно, – пробормотала она себе под нос.

– Я знал, что знакомство с Ламаном окажется полезным, – откликнулся Джеймс, бросив на Аву взгляд в зеркало заднего обзора.

– Очень полезным. – Ава опустила стопку страниц на колени. – Но почему вы отдаете их мне, они ведь и вам могут пригодиться?

– У меня здесь немного иное задание, – беспечно ответил Джеймс и продолжил, прежде чем Ава начала выпытывать у него подробности: – У Тео и Альфи слишком много работы, чтобы еще и помогать мне отправлять эти материалы по их каналам связи. К тому же они не владеют французским. Поэтому я решил, что именно вы сможете найти этой информации достойное применение.

– Такое доверие – честь для меня. – Ава снова кинула взгляд на стопку у себя на коленях. Мужчины и женщины рисковали жизнями, чтобы написать, напечатать и разослать эти газеты, которые рассказывали правду о происходящем. Наконец-то у Авы в руках оказалось то, ради чего она согласилась приехать в Лиссабон, – шанс помочь Америке и остальному миру. Шанс, который может изменить ход войны.

Глава десятая

Элейн

Дни мелькали, как картинки за окном идущего на всех парах поезда. Июнь сменился июлем, но Элейн так и не получила весточки от Жозефа, хотя конечно же не переставала думать о нем.

Разнося газеты, доставляя послания и посылки от маков и обратно, Элейн постоянно мысленно обращалась к Жозефу, и на сердце у нее было тяжело. Ее мучили сожаления, в основном из-за того, что она слишком много надежд возложила на Этьена.

Знай она, что не увидит мужа до окончания войны, она бы нашла способ встретиться с ним в тюрьме. Или хотя бы послала записку, где излила бы душу без упоминания причин их ссоры.

А теперь стало слишком поздно.

Одним излишне ярким утром, когда солнце превратило поверхность Роны в ослепительный хрусталь, Элейн пришла в квартиру на улице Алжери раньше назначенного времени, но скрип половиц возвестил, что ее кто-то опередил. Она стряхивала с ног туфли, кода в дверях гостиной показался Этьен. Они не виделись с того дня, когда Элейн узнала, что Жозефа отправили в трудовой лагерь, и горе нахлынуло на нее с новой силой. Оба молчали, в глазах Этьена стояло затравленное выражение.

– Элейн, – наконец произнес он.

– Ты нашел способ отправить мою записку? – не размениваясь на приветствия, спросила Элейн, даже не пытаясь изобразить дружелюбие.

– Я отправил ее по доступным мне каналам.

– Но не знаешь, была ли она доставлена.

Этьен опустил взгляд, и щеки Элейн вспыхнули, а плечи окаменели. Ей стоило предугадать, что так и случится, но она предпочла цепляться за призрак надежды. И вот ее страхи оправдались.

Она подошла к тайнику в стене, вынула печатную машинку и сняла с нее крышку.

– Элейн, в этот раз я не оплошаю.

Она подняла взгляд – теперь, когда они оказались рядом, она разглядела и синяки у него под глазами, и расчертившие лицо морщины. Этьен был младше Жозефа, но теперь выглядел куда старше.

– Я знаю, что его арестовал Вернер. И слишком хорошо знаю, что это значит. – Элейн хотелось отшвырнуть крышку, но вместо этого она бережно поставила ее на пол. – И лучше бы я услышала эту новость от тебя.

Этьен прикрыл глаза, словно от боли.

– Я хотел избавить тебя от таких подробностей.

– А я хочу знать все, – процедила Элейн. – Он мой муж.

Этьен кивнул.

– Его пытали? – Она затаила дыхание: каким бы ужасным ни оказался ответ, она должна была его услышать.

Спустя бесконечно долгое мгновение Этьен кивнул снова.

Поняв, что ее опасения вновь сбылись, Элейн ощутила, что ее словно ударили под дых. Ей пришлось опереться на стол, чтобы не упасть.

– Элейн, прости, что я не смог…

– Bonjour, – пропела Николь с порога, распахивая дверь. – А я вчера раздобыла хлеб и немного сыра. – Судя по звуку, она скинула туфли, а потом порхнула на кухню, чтобы выложить провизию, и возникла в гостиной. Эти полминуты дали Элейн возможность прийти в себя.

– А, Габриэль! – Николь одарила Этьена сияющей улыбкой. – Раз ты здесь, значит, нас ждет новое увлекательное задание.

Тот еще раз взглянул на Элейн и придал лицу нейтральное выражение – им предстояла работа.

– Именно так.

Дождавшись прихода Дениз и Жозетты, он объяснил, что сегодня им предстоит перенести детали печатного станка из нескольких мест на склад на улице Виала, 35. Следовало учитывать, во-первых, что детали тяжелые, во-вторых, требуют исключительно осторожного обращения, потому что, повредив одну, можно было вывести из строя весь станок.

Все внимательно выслушали указания, причем Жозетта, не переставая, грызла ногти. Закончив свою речь, Этьен ушел, больше не пытаясь поговорить с Элейн с глазу на глаз, поэтому они без помех съели принесенное Николь угощение.

Какие бы чувства Элейн ни испытывала к Этьену, новое задание вызвало у нее приступ энтузиазма – выполнив его, они помогут выпускать больше газет и брошюр, и Сопротивление получит еще больше поддержки у населения. Ведь после разосланных в марте листовок к савойским макам присоединились столько добровольцев, что их количество выросло с двухсот пятидесяти человек до пяти с лишним тысяч.

Чем сильнее Сопротивление, тем выше вероятность скорой победы. И тем скорее Жозеф окажется на свободе.

Успех мартовских листовок служил доказательством, что слова имеют власть даже перед могуществом нацистов. И Элейн собиралась приложить все силы, чтобы призыв объединиться и бороться услышали как можно больше французов.

Взрывчатка так не оттягивала Элейн руки, как причудливо изогнутая деталь, прижатая к стенке корзинки. Она напоминала скалку, только тоньше и куда тяжелее. Сверху ее прикрывали несколько жалких, курам на смех, морковок, пучок брюквы и недельная норма хлеба. Вернее, тот хлеб, который Элейн удалось найти и купить, – далеко не всегда его удавалось получить даже по карточкам.

Это была уже четвертая деталь, которую Элейн несла из третьего по счету гаража, где они хранились. Впереди показалась больница «Гран-Бланш», а значит, оставалось немного. Элейн перевесила корзинку на другую руку, стараясь не клониться слишком сильно вбок под грузом своей ноши, опасаясь привлечь внимание, особенно так близко от места назначения.

В противоположном конце улицы возникла Дениз с детской коляской, которая заметно просела посередине. Девушка толкала ее в сторону широко раскинувшегося белого здания с цифрой «35» над входом, и Элейн поспешила вперед, чтобы открыть дверь. Дениз въехала внутрь с ловкостью заправского гонщика, так что колеса коляски протестующее взвизгнули.

– Печатные платы, – пояснила Дениз.

– А где ты взяла коляску? – Элейн захлопнула дверь, и гулкое эхо разнеслось в просторном пустом коридоре.

– Это моя. – От напряжения костяшки на руках Дениз побелели. – Моей дочери.

По всей видимости, на лице Элейн отразилось такое потрясение, что Дениз фыркнула.

– А что тебя удивляет? Думаешь, почему я так рьяно борюсь с оккупацией? Я не хочу, чтобы моя Софи выросла в мире, где туго с едой и еще хуже со свободой, и где вся ее роль сводится к тому, чтобы рожать детей и обхаживать мужа.

– Она живет с тобой? – спросила Элейн прежде, чем успела обдумать свои слова.

– Нет, с моей матерью. – Дениз остановилась перед очередной закрытой дверью, которую Элейн распахнула перед ней.

Сотни вопросов теснились на языке – как давно Дениз не виделась с дочерью, как тяжело переживает разлуку. Но сердце каждой из них было настолько изранено, что они предпочитали не углубляться в личные темы.

– Мой Яков – еврей, – помедлив, продолжила Дениз. – Пьер сделал всем нам новые документы, благодаря которым моя дочь жива и в безопасности. – Ее обычно пронзительный взгляд смягчился от невысказанной благодарности. – И мой муж и дочь – не единственные евреи, которых Пьер спас в эти ужасные времена.

Для скольких же людей Жозеф сделал что-то героическое! Это осознание с новой силой заставило Элейн желать его возвращения. И боль от разлуки снова полоснула ее, как ножом.

Дениз покатила коляску дальше, словно этого разговора и не произошло, но на Элейн он произвел впечатление, которое – она знала – не потускнеет никогда.

* * *

У груды деталей, которые Элейн и другие женщины с таким трудом приносили на склад, обнаружился какой-то мужчина с темными, по-военному коротко остриженными волосами. Он сидел на корточках, небрежно зажав в руке тряпку, и задумчиво изучал запчасти, а рядом возвышалась полусобранная конструкция, напоминавшая скелет чудовища, с темными костями, покрытыми радужной блестящей пленкой масла. При появлении женщин он встал на ноги и направился к ним навстречу. В огромном пустом пространстве от звука шагов и надрывного скрежета коляски металось громкое эхо, и когда присутствующие замерли, тишина показалась оглушительной.

– Марсель. – Мужчина протянул руку, заметил испачканные в смазке пальцы, поморщился и вытер их об тряпку. От смазки в воздухе стоял тяжелый густой дух. – Спасибо за то, что помогаете перенести станок, я знаю, что это нелегкая задача.

Элейн оглядела металлическое чудище.

– Полагаю, собрать это будет потруднее.

Марсель досадливо усмехнулся.

– Учитывая количество составляющих, потребуется месяц, а то и два. – Он вынул плату из коляски, и пружины, освободившись от груза и распрямившись, прибавили ей несколько сантиметров.

Элейн выудила из корзинки деталь, похожую на скалку, отнесла к другим и, заинтересовавшись, принялась разглядывать полусобранный механизм, гадая, как должны соединяться между собой запчасти.

Марсель подошел и встал рядом.

– Имели дело с «Ронео»?

– Совершенно верно, – подтвердила Элейн, пытаясь понять, откуда он узнал.

– У нас есть один. – Марсель ткнул рукой на одну из полок. – Я буду очень рад, если вы согласитесь поработать с ним.

Мысли Элейн понеслись вихрем – если ей доверят «Ронео», она станет важным звеном, помогающим привлечь в Сопротивление новых участников. Она внесет собственный вклад в создание материалов, которые откроют колеблющимся французам, насколько безосновательны их надежды на то, что в новом году будет достаточно еды, что топлива хватит на всю зиму, что оккупанты наконец оставят их в покое. Чем чаще их иллюзии будут сталкиваться с правдой, тем скорее они захотят помочь Сопротивлению.

А учитывая ее навыки, Элейн станет важной составляющей этого процесса.

Даже не оглянувшись на Дениз, чтобы увидеть ее реакцию, Элейн согласно кивнула.

– Почту за честь.

В помещение вошла Жозетта в сопровождении двух мужчин: одного повыше и помоложе, с каштановыми волосами, и второго, одетого, в противоположность большинству, не в свободные штаны и простую рубашку, а в прекрасно пошитый костюм с безупречно повязанным галстуком-бабочкой, с гладко зачесанными на одну сторону волосами.

– Ну вот, прошу, – произнес он самым добродушным тоном, обращаясь к Жозетте, и та нервно хихикнула.

– Не могу поверить, что заблудилась, я ведь уже была здесь несколько раз.

Она вынула из корзинки кусок металла с торчащим из него болтом и положила рядом со «скалкой». Элейн заметила, что Жозетта сгрызла ногти уже до живого мяса, но прежде, чем она успела что-то спросить, мужчина в костюме протянул ей ладонь, представляясь:

– Антуан.

Не заметив на его пальцах масляных пятен, Элейн ответила крепким рукопожатием. Его задумчивые серые глаза одарили ее долгим изучающим взглядом.

– Пьер научил меня всему, что знал о производстве поддельных документов. Для меня честь встретиться с вами.

Очередной собеседник упоминал ее мужа, но Элейн не знала того Жозефа, с которым были знакомы все эти люди. Похоже, последние годы она провела бок о бок с совершенным незнакомцем.

Она пробормотала слова благодарности и пыталась придумать следующую реплику, когда второй мужчина сделал шаг вперед.

– А я Жан, я заведую здесь типографией. – Он улыбнулся, и в уголках его глаз залегли многочисленные, несмотря на юный возраст, морщинки; похоже, он любил улыбаться.

Марсель продолжал рассматривать Элейн.

– Если вы готовы поработать с «Ронео», Жан все здесь вам покажет.

От удивления Элейн не тронулась с места – ей предлагают начать прямо сейчас?

– Я… – Она бросила извиняющийся взгляд на Дениз, но ее подобный поворот событий, похоже, совершенно не обескуражил. – Конечно.

Дениз кивнула ей и ушла вместе с Жозеттой, которая коротко махнула рукой на прощание.

Широко шагая, долговязый Жан подвел Элейн к копировальной машине. За долгое время бездействия на крышке осел слой пыли, стерев все цвета. Жан снял машину с полки и поставил на стол посреди стопок бумаги, которых должно было хватить надолго. Честно говоря, такого количества бумаги Элейн в жизни не видывала, тем более теперь, в условиях дефицита, когда ей и прочим шифровальщицам приходилось довольствоваться маленькими клочками.

– Где вам удалось добыть столько бумаги? – не удержалась она от вопроса, проведя пальцами по одной из драгоценных стопок.

Марсель и Жан обменялись такими взглядами, словно Элейн сказала что-то забавное. В зеленых глазах первого вспыхнуло веселье.

– Мы же Bureau de recherché géodésiques et géophysiques.

Бюро геофизики и геодезической разведки? Элейн приподняла бровь, озадаченная хитрыми улыбками коллег.

– Или так считают немцы, – добавил Жан. – Марсель зарегистрировал…

Но в этот момент в помещение влетела, цокая каблуками, Николь в роскошном наряде в привычной бело-синей гамме, со шляпкой в тон, лихо надвинутой на один глаз, и волнами белокурых волос, сбегавших ниже лопаток.

У Жана упала челюсть.

– В последний раз такие тяжести я таскала, когда мне вручили мешок с ружьями, – весело сообщила она, изображая, какая неподъемная у нее сумка.

– Кто это? – едва дыша спросил Жан.

– Это Николь, – пояснила Элейн, прекрасно понимая его реакцию, и указала на «Ронео». – У вас есть формные пластины? И чернила? И какая-нибудь тряпка, чтобы вытереть ее?

– Ммм, – неопределенно промычал Жан, отвел взгляд от Николь и залился краской. – Oui, конечно.

Открыв ящик, он продемонстрировал кучу тряпок. Из коробки, стоявшей на столе, извлек двухстраничный макет, отделил лист с аккуратно выведенным текстом от восковой основы и осторожно прикрепил ее на вращающийся барабан, восковой стороной наружу.

– Теперь краска.

Он взял с полки жестянку, в которой что-то плескалось, и передал Элейн. Та поблагодарила и налила метанол – острый запах узнавался безошибочно – в емкость в левой части аппарата. Пока жидкость, булькая, текла к штемпелям, Элейн просматривала листовку, с которой следовало создать восковой оттиск. Она призывала жителей Лиона собраться на площади Круа-Рус вечером четырнадцатого июля, в День взятия Бастилии, с гордостью украсив себя триколором в знак борьбы с немецкими захватчиками.

Сердце Элейн забилось сильнее, оттого что ей предстояло помочь распространить подобный призыв.

Стерев пыль, она уложила листовку в приемное отделение – в той машине, с которой она работала раньше, подобной роскоши не было предусмотрено.

– Сколько нужно копий?

– Сколько получится.

«Ронео» мог отпечатать около пятисот копий, но каждый следующий оттиск становился все бледнее, поэтому в лучшем случае они могли рассчитывать на четыреста пятьдесят.

Элейн взялась за ручку и отжала ее вперед движением таким же привычным для нее, как и едкий запах метанола.

– Тогда мне потребуется еще бумага.

Поскольку Элейн не только умело управлялась с мимеографом, но и обладала еще более ценным навыком его починки, она больше не вернулась к шифровальной работе с Николь, Дениз и Жозеттой, но, по мере того как дни превратились в недели, а потом и в месяц, остро ощущала отсутствие привычного общения. Иногда они пересекались, когда разносили письма и посылки, но такие встречи случались прискорбно редко. И за все это время от Этьена не поступало вестей о Жозефе.

* * *

Элейн так и жила у Манон, но та, всегда вежливая, никогда не проявляла желания познакомиться с Элейн поближе. Окутанная коконом одиночества, она скользила по дому, словно привидение, в неизменных свободных черных платьях, которые только подчеркивали хрупкость ее фигуры. И так же неизменно готовила для Элейн ужин, пусть и скромный, но каждый вечер чинно ждавший ее на белой тарелке, разрисованной фиалками и нежными желтыми, как солнечный свет, розами.

Сборка печатного станка неуклонно продвигалась – его скелет обрастал металлической плотью и мощью, способной потягаться с нацистской пропагандой.

На складе стоял еще один печатный станок, «Минерва», работавший не от электричества, а от ножного привода. Он издавал много шума, особенно когда печатная плата опускалась на бумагу, и требовал от оператора большой сноровки, потому что одновременно нужно было качать привод, вынимать готовый оттиск и класть на его место чистый лист.

На «Минерве» работал Марсель – когда не складывал мозаику из тысяч деталей автоматического станка. Но наконец настал день, когда пятитонное чудовище обрело завершенную форму и присоединило свое пыхтение, шипение и грохот к громыханию «Минервы». Неудивительно, что для типографии выбрали склад на окраине Лиона, да еще упрятанный в глубине массивного здания.

Оркестр печатных машин звучал безостановочно весь день, превращаясь в привычный шум на заднем фоне, и когда он вдруг временами стихал, тишина казалась оглушительной.

Элейн и трое ее коллег со временем выработали принципы их общей монотонной работы: Жан отпечатывал текст на металлических шпонах, которым потом следовало остыть, прежде чем их брали в руки и помещали на платы. Марсель поначалу не отходил от автоматического станка, критическим взглядом изучая каждый оттиск, прежде чем одобрительно кивнуть и вернуть лист на место. Но больше всего Элейн нравилось наблюдать за работой Антуана, который острым резцом выводил на тонких цинковых листах текст и изображения с мастерством настоящего художника.

– Мы должны сделать спецвыпуск, – заявил Антуан как-то утром, едва Элейн вошла в типографию.

– Ни в коем случае, – возразил Марсель, не отводя взгляда от станка и давая понять, что не намерен вдаваться в споры.

Антуан оттянул бабочку от шеи, словно ему не хватало воздуха.

– Но мы должны сообщить, что Макс – Жан Мулен – мертв.

Элейн знала эту подпольную кличку – не по личному знакомству, не того полета она была птица, чтобы общаться с руководителем уровня Мулена, – но это имя часто всплывало в разговорах и шифровках. Прославленный генерал де Голль руководил французским Сопротивлением из Лондона, поручив Мулену, своей правой руке в Лионе, объединить разрозненные ячейки.

Чем отзовется его гибель для Сопротивления? Для их общего будущего?

– Взгляни на нее, – с суровым выражением на лице кивнул Марсель в сторону Элейн. – Если Франция узнает, что Макс погиб, это будет как удар молнии и для всех остальных, и мы потеряем поддержку народа, а не обретем еще большую.

Элейн моментально спрятала все эмоции на лице. Что ж, она запомнит этот урок и больше не допустит подобного даже в присутствии друзей.

– Это важное известие, – скорбно продолжал Марсель, – но наша задача – привлекать новобранцев, а не отпугивать их сообщениями о том, что хауптштурмфюрер Барби запытал до смерти самого доверенного человека генерала де Голля. – Переключив внимание на Элейн, он заговорил более мягким тоном: – Макс не в одиночку руководил подпольной сетью в Лионе, мы не опустим руки.

– Говорят, он так и не раскололся, несмотря на пытки, – негромко, с благоговейным почтением, заметил Жан.

– И все же не стоит публиковать подобное, – решительно поставил точку в разговоре Марсель и вышел, унося в руках свежеотпечатанный выпуск.

– Пытки? – онемевшими губами переспросила Элейн.

Жан кивнул и произнес, словно размышляя вслух:

– Он обладал настоящим мужеством и стойкостью, раз не заговорил.

Как не заговорил и Жозеф.

А сможет ли сама Элейн выдержать подобное испытание? Но как она ни старалась представить, сложно оценить свои действия, не имея хоть какого-то опыта.

– Никто из нас не может предугадать свое поведение, – произнес Жан, словно его одолевали те же мрачные мысли, что и Элейн. – Полагаю, мы все рассчитываем оказаться столь же отважными, но молимся, чтобы не пришлось этого узнать.

Он сунул руки в карманы и, согнувшись, словно шел против яростного ветра, вернулся в подсобку, где они оформляли поддельные документы.

– Ma chérie, – донесся до Элейн оклик Николь, которая появилась в дверях на пару с Жозеттой, обе – с неизменными корзинками на сгибе локтя. Но вместо того, чтобы отправиться к Марселю, Николь профланировала к Элейн и обняла ее. – Как я по тебе соскучилась!

Элейн обняла в ответ хрупкую фигурку, отмечая выступающие ребра и позвоночник. Несомненно, на ощупь она сама от Николь мало чем отличалась. Таково было неизменное напоминание о голоде, терзавшем их внутренности и туманившем и так измученное сознание.

В любом случае, Элейн редко теперь выпадала возможность увидеть подруг, и каждая встреча доставляла ей огромную радость. Но если Николь по-прежнему излучала бодрость, то сияние юности Жозетты потускнело: кожа приобрела нездоровую бледность, а роскошные каштановые кудри словно выцвели.

– Рада увидеться, – как всегда застенчиво прошептала она, но ее улыбка вышла натянутой. И если Элейн давно уже привыкла и не обращала внимания на скрежет печатного станка, Жозетта вздрагивала при каждом ударе.

– Надеюсь, эти негодяи хорошо с тобой обращаются. – Николь вперила полный притворной угрозы взгляд в присутствующих мужчин.

– Она быстро учится, – отозвался Марсель, подняв голову от своей тонкой работы и наградив Элейн доброй улыбкой. – Мы рады заполучить ее в команду.

– Я подумываю научить ее обращаться с «Минервой», – добавил Марсель, указав на аппарат.

– Правда? – Пульс Элейн пустился вскачь от перспективы заняться чем-то более важным, чем несложные операции на копировальной машинке. Да, до сих пор женщин не пускали к печатному станку, но мужчин осталось слишком мало, так почему бы не доверить эту работу женщине?

– Мне вскоре нужно будет съездить в Гренобль, – пояснил Марсель, вынув из станка стопку отпечатанных листов и переложив их на стол к другим: их группа выпускала не только «Комба», статьи в которую они сочиняли сами, но и «Дефанс де ла Франс», которую отправляли на юг.

– Гренобль? – воскликнула Николь. – Так я только что вернулась оттуда и привезла ваши штемпели.

Как оказалось, в потайном отделении своей корзинки она в самом деле принесла бесценное сокровище, поскольку достать резину, незаменимую в их работе, сейчас стало очень проблематично, а печати для пропусков и паспортов менялись регулярно. Хорошо, что секретарь Лионской мэрии сотрудничал с Сопротивлением и своевременно передавал необходимую информацию.

– Неси их туда. – Элейн указала на подсобку, где скрылся Жан, и не удержалась от улыбки, когда туда же процокали каблучки Николь, чье появление наверняка снова вгонит беднягу в краску.

Элейн повернулась к Жозетте.

– Как твои дела? – Печатный станок снова громыхнул, и Жозетта съежилась.

– Хорошо. – Ее сухие губы растянулись в фальшивой улыбке. – Все в порядке.

Несмотря на попытку отмахнуться от обеспокоенных расспросов Элейн, Жозетта не могла скрыть, что нервы у нее на пределе. Страх окутывал ее таким густым облаком, что его металлический вкус ощущался даже сквозь густой, бархатный букет чернил и бумаги.

– Дениз ушла к макам, так что остались только мы с Николь, – добавила она, подняв руку к лицу и обкусывая ногти и явно не осознавая, что делает. От такого становилось страшно.

Материнские чувства редко посещали Элейн, но сейчас она поймала себя на желании привлечь Жозетту в объятия и баюкать, как напуганного ребенка.

– С тобой точно все в порядке? – с нажимом переспросила она.

Жозетта продолжала грызть и так изувеченный ноготь, и тишина растекалась вокруг, как кисель. Элейн уже решила было, что молчание само по себе уже ответ, когда Жозетта вдруг кивнула, прищурив глаза в наигранной улыбке.

– У меня все отлично.

Но она откровенно лгала. И Элейн ощутила приступ паники.

Когда к ним элегантно приблизилась Николь, покачивая опустевшей корзинкой, Элейн обняла ее и прошептала на ухо:

– Я волнуюсь за Жозетту.

– Я пригляжу за ней, – пообещала Николь, выпрямилась, сияя улыбкой, и они с Жозеттой отправились заниматься шифровками дальше.

– Что ты думаешь о Жозетте? – спросил Марсель после их ухода.

Понимая, что после ее ответа Жозетту могут отстранить от ее обязанностей, Элейн промолчала. Но несмотря на все усилия, бодрый ответ Николь не внушил ей спокойствия и уверенности.

Марсель не стал расспрашивать дальше, но слегка прищурился, задумавшись; потом тряхнул головой, отгоняя посетившие его мысли, и жестом позвал Элейн за собой.

– Пойдем, я покажу тебе, как обращаться со станком.

Глава одиннадцатая

Ава

Попавшая в руки Авы подпольная французская газета привела в восторг и ее коллег: например, мистер Симс прекратил прожигать ее взглядом и теперь просто хмурился при встрече, а месяцем позже сообщил, что Вашингтон запросил новые экземпляры. Так что, помимо их привычных с Майком обязанностей по фотографированию текущей периодики, ей теперь вменялся розыск как можно большего количества подпольных изданий.

В следующие несколько месяцев Ава сопровождала Джеймса в Эшторил достаточно часто, чтобы завести несколько собственных вечерних платьев, а Пегги научила ее новым способам укладки волос. Ава частенько виделась с Ламаном, который снабжал ее не только свежей французской подпольной прессой, но иногда даже газетами из Польши и Голландии.

– В них есть что-то от произведения искусства, – заметил он как-то, когда они сидели в баре на званом вечере, и передал Аве небольшую стопку листков, которую та спрятала в сумочку. – Очаг сопротивления в кольце врагов, слова против пушек; кажется, такой пустяк, но он работает. Это сила в чистом виде, и она прекрасна. – Ламан обладал редким даром почти во всем вокруг находить некое величие. Ава улыбнулась в ответ на эту речь.

– Как поэтично.

– А ведь нужно только понять, что скрывается за этими страницами. – Он поднял бокал, но помедлил, прежде чем отпить глоток; ломтик лимона покачивался в прозрачной жидкости, когда Ламан произнес: – За мужчин и женщин, которые так слаженно работают вместе! Не только за автора, который сочиняет текст, но и за верстальщика, который набирает гранки, за механика, который следит за исправностью печатных станков, за курьера, который разносит газеты, и за того гражданина, который доставил их из Франции сюда, в Португалию, пряча у собственного сердца.

Ава ценила те немногие часы, которые она проводила с Ламаном, в том числе и за это: до сих пор она отдавала должное только авторам подпольных изданий, ценила важность самой прессы. Ламан открыл ей глаза на длинную цепочку людей и усилий, благодаря которым эти газеты оказались у нее в руках.

– И за вас, – качнул он бокалом в сторону Авы. Сегодня он, похоже, слишком долго пробыл на пляже, судя по покрасневшим щекам. – Эти газеты так и пропали бы здесь, в Лиссабоне. Со временем их бы выбросили с прочим мусором – так сказать, на свалку истории. Но вы посылаете их в Америку, тем самым сохраняя, чтобы потом мы могли оглянуться назад и увидеть прошлое воочию.

Сделав это заявление, он поднес бокал к губам и осушил до дна, оставив только ломтик лимона. Протянув опустевший бокал проходящему мимо официанту, он получил взамен полный. Выпил и его и, уловив укор во взгляде Авы, подмигнул:

– Все лучше, чем таблетки, которые большинство беженцев пьют, чтобы успокоить нервы.

Но, невзирая на сказанное, невзирая на окружавшую его роскошь, месяцы ожидания начали отражаться на его внешности. Его окружали деликатесы со всего мира – канапе, мясное горячее и закуски, выпечка, – но он не набирал вес, потому что почти ничего не ел. Его больше интересовало то, что можно налить в хрусталь. И несмотря на утверждение, что алкоголь помогает от нервов, мелкая дрожь, кажется, уже не покидала его рук, а морщины на лбу и вокруг рта становились глубже при каждой новой их с Авой встрече.

Мимо их столика прошла какая-то пара, переговаривавшаяся по-немецки. Ламан стиснул руку на бокале так, что торчащие костяшки побелели.

– Все в порядке? – встревоженно уточнила Ава, когда пара отошла подальше. Ламан сглотнул, явно побледневший под своим загаром, и попытался усмехнуться.

– Прошу прощения, при звуке немецкой речи меня все еще потряхивает.

Ава кивнула. Ей, конечно, никогда до конца не понять переживаний Ламана, но она знала, как может измениться отношение к языку.

– Мой отец бегло говорил по-немецки. И по-французски, – улыбнулась она. – И при звуке немецкой речи я раньше вспоминала о нем.

– А теперь немецкий язык осквернен, – закончил Ламан за нее.

– Верно.

У столика возник официант и заменил бокал Ламана, протянув новый на блестящем серебряном подносе. Ламан сделал большой глоток и заметно расслабился.

– Я много часов провел, наслаждаясь творчеством Гете, но теперь обнаружил, что способен выносить его только на французском. А жаль, поскольку перевод никогда не сравнится с оригиналом.

– Я совершенно не удивлена, что вы поклонник Гете, – призналась Ава, допила свое вино и поймала взгляд Джеймса с другого конца зала – им пора было уходить. И пора собраться с духом и сообщить Ламану неутешительные новости.

– Я должна признаться, что пыталась получить для вас визу в американском посольстве. – Она уставилась в пустой бокал, на дне которого еще оставалась красная, как кровь, капля вина. – Но безуспешно.

Ламан удивленно заморгал.

– Но мне и в голову не пришло бы просить вас об этом.

– Я знаю. – Ава поставила свой бокал на столик между их стульями. – Но все равно попыталась.

И пыталась до сих пор, чтобы хоть как-то отблагодарить Ламана за то, что он снабжал ее иностранной прессой. Все ее усилия оказались тщетны. Сначала Пегги предупредила, что это бесполезно, потом осадил один из вице-консулов, а затем отказал и знакомый в Вашингтоне, которого она знала через своих бывших соседок.

– Я не хотела, чтобы вы думали, что я ничего не предприняла, – тихо сказала Ава. – Пусть из этого ничего и не вышло.

Мимо мелькнул очередной официант, и ее бокал исчез, как по волшебству.

Ламан окинул ее долгим задумчивым взглядом.

– Любой добрый поступок, сколь бы незначителен он ни был, не совершен напрасно, – процитировал он Эзопа.

– Мой отец тоже часто произносил эту фразу.

– Тогда он бы гордился вами. – Ламан накрыл руку Авы своей, его пальцы были ледяными от того, что крепко сжимали бокал. – Вам суждено совершить великие дела.

И хотя эти слова согрели ее, они добавили еще один камень к грузу ожиданий, который и так казался Аве неподъемным. За все эти месяцы в Лиссабоне она помогла беженцам только тем, что купила несколько книжек для детей. Дэниел по-прежнему находился в опасности, она так и не смогла найти соседа, арестованного ПНЗГ, по-прежнему шла война, и она не смогла заполучить для Ламана такую малость, как американская виза.

Она подвела их всех.

* * *

Чувство собственной беспомощности не отпускало Аву в последующие месяцы, пока осень не дохнула прохладой, а октябрь не покрыл листву червонным золотом. Именно тогда Ава получила два письма: одно от Дэниела, короткое и теплое, на грани допущенного цензурой, сформулированное так, чтобы дойти, а не раскрыть душу. Второе подсунули под дверь квартиры, и оказалось, что оно от Ламана, с которым Ава не виделась несколько недель.

«Я наконец не только получил американскую визу, но и отплываю уже завтра. Поэтому последний вечер в Лиссабоне я бы хотел провести с дорогими людьми, которых мне подарил этот город».

Эти строки наполнили Аву чистейшей радостью. Ламан смог преодолеть все препятствия на своем пути и переступил заветную черту ожидания – более чем достойный повод отпраздновать.

Вот так и получилось, что вскоре они с Джеймсом оказались в старейшем из районов Лиссабона – Алфаме. Над их головами в чернильно-черном небе с россыпью звезд висела яркая полная луна, позади остались широкие, строго расчерченные улицы и архитектура в стиле помбалино, а здесь кругом расстилался лабиринт извилистых улочек, лестниц и крутых подъемов, не изменившийся со Средних веков.

Этому району (одному из немногих) повезло пережить роковой ноябрьский день 1755 года, когда землетрясение разрушило большую часть города. Но трагедия на этом не закончилась – приливная волна поднялась по реке Тахо и смыла другую часть Лиссабона, но, словно этого оказалось недостаточно, от свечей и фонарей занялись пожары, уничтожившие то, что устояло перед дрожью земли и натиском воды. Катастрофа случилась единомоментно, унеся несколько десятков тысяч жизней. Новости о ней разнеслись по всему миру, глубоко тронув Вольтера, который не только включил описание этой трагедии в повесть о Кандиде, но и сочинил целую поэму, оплакивая погибший город. И хотя каким-то чудом Алфама уцелела, с тех давних дней на некоторых зданиях остались стяжки, напоминавшие швы, наложенные на рваные раны.

Джеймс прокладывал путь через запутанный лабиринт улиц с вызывающей восхищение уверенностью. Здешние дома насчитывали от трех до пяти этажей, их пастельные фасады были испещрены окнами со ставнями, в которых виднелись болтающие друг с другом соседи, временами на расстоянии всего вытянутой руки. По улицам разливался аромат домашней еды – жареных сосисок и запеченных на гриле, с дымком, морепродуктов. От этих соблазнительных запахов у Авы потекли слюнки, тем более что, следуя указаниям хозяина приема, в путь они отправились голодными.

Осторожно спускаясь по крутой лестничке, ведущей к осыпающемуся зданию, Ава заметила у ее подножия Ламана и рядом с ним мужчину помладше, с располагающей улыбкой и одетого не в пошитый на заказ костюм, как Ламан и Джеймс, а в простую рубашку и просторные брюки. Несмотря на юность, лицо у него было изможденным и одутловатым.

– Позвольте представить – Итан Уильямс, – произнес Ламан. – Он работает на Американский еврейский распределительный комитет.

– Или попросту «Джойнт», – добавил Итан, протягивая руку, которую Ава крепко пожала, заслужив одобрительный кивок нового знакомого.

– Итан плотно сотрудничает с беженцами и может посодействовать в поиске газет, которыми до сих пор вас снабжал я, – продолжал Ламан. – Посему я счел своей первейшей обязанностью перед отбытием познакомить вас. – Он положил руку на плечо Итану и сжал его почти с отеческой нежностью. – Итан внес решающий вклад в сбор материалов, которые я передавал вам, а также в успешное получение мной американской визы.

– С вашей стороны было очень любезно оказать содействие Ламану, – улыбнулась Ава новому знакомому, с трудом справившись с переполнявшими ее эмоциями – не только печалью от сознания, что вскоре они расстанутся навсегда, но и радостью от того, что ему наконец удалось вырваться на свободу.

Итан кивнул.

– Я всегда рад помочь.

Ламан просиял, обводя их всех взглядом.

– Скольким драгоценным для меня людям эта страна дала приют, в то время как мои соотечественники пытались меня депортировать. Мне выпала редкая удача – вкусить щедрот Португалии, увидеть ее красоту, насладиться ее искусством, ощутить ее дружелюбие. И последний вечер здесь я хочу разделить с теми, кто мне дорог.

Ламану действительно повезло. Не только потому, что огромное состояние позволило ему ждать заветного дня в комфорте, но и потому, что природа наделила его ценным даром смотреть на мир как на чудо, как на гору конфет, где за каждой оберткой скрывается изысканное лакомство.

– А теперь поспешим, а то пропустим следующее выступление. – Он жестом пригласил своих спутников внутрь.

Интерьер здания не соответствовал его бедственному внешнему состоянию – здесь стояли тяжелые деревянные столы и стулья с сиденьями, обитыми мягкой красной тканью, а сводчатый потолок демонстрировал полосатую кирпичную кладку, к которой Ава уже привыкла за проведенное в Португалии время.

– Фаду, – благоговейно пояснил Ламан.

До сих пор Ава уходила со званых вечеров слишком рано, чтобы успеть насладиться музыкой, но она знала, что такое фаду – полные печали песни, характерные именно для Лиссабона, о тяжкой доле бедняков, о страдании и утратах. Первые упоминания фаду относились как раз ко временам после того самого землетрясения, когда город только начал отстраиваться заново.

Им незамедлительно подали по бокалу зеленого вина – шипучего золотого напитка, который производят на севере Португалии и пьют до того, как оно успевает созреть. К нему подали несколько видов жареной рыбы и осьминогов, а также нечто, похожее на колбасу, согнутую в виде подковы.

– Ни грамма свинины. – Ламан поднял вверх указательный палец таким же жестом, как преподаватель философии в институте Пратта. – Это алхейра. – Он взял приборы и разрезал колбасу. – Видите – мясо птицы со специями и добавлением хлеба, а выглядит как свинина. Слышали о таком блюде?

Джеймс тоже взглянул на Аву, видимо ожидая, как обычно, подробностей из ее обширного багажа знаний, но на этот раз Аве нечего было сказать.

– Нет, я не слышала об алхейре, – честно призналась она.

Ламан веско кивнул, как всегда, когда он упоминал что-то, о чем Ава еще не успела узнать самостоятельно.

– Португалия не первый раз в истории принимает поток евреев, вынужденных бежать с обжитых мест, чтобы спастись от преследования. В конце пятнадцатого века наш народ прибыл сюда в поисках убежища, но португальский король хотел жениться на испанской принцессе, и поэтому, чтобы угодить Испании, продолжал преследовать евреев. – Ава кивнула, давая понять, что знакома с этой ужасной страницей истории. – Свиная колбаса всегда была популярна в Португалии и, к сожалению, легко помогала вычислить евреев. Так и появилась алхейра – ее можно было приготовить в общественной коптильне и съесть прилюдно, не привлекая внимания. Не правда ли, гениально?

Ламан отрезал кусок из середины и положил на тарелку Авы. Наколов на вилку, она поднесла его к губам, откусила и ощутила на языке взрыв вкуса специй, чеснока и соли в горячем соке.

Внезапно освещение в зале приглушили, и к камину вышли двое мужчин с гитарами. Спустя мгновение к ним присоединилась женщина в платье с узором из роз и в тонкой, как паутинка, черной шали, накинутой на плечи.

В зале воцарилась тишина.

Пальцы мужчин пробежались по струнам, и по залу разнеслись нежные серебряные переливы, усиленные обширным сводом потолка. Женщина начала покачиваться в ритм, прикрыв глаза, словно впитывая эти звуки и становясь с ними единым целым.

И вот, прижав ладонь к груди, она начала петь. Ее хриплый, полный муки голос проник в самые потаенные уголки души Авы, коснулся каждой из ее сердечных ран. Объятая горем, женщина вскинула лицо и руки к небу жестом мольбы, потом стиснула кулаки, ее голос зазвенел и, дрожа, утих. Снова прижав ладонь к груди, она обвела зал глазами, в которых блестели слезы, и песня полилась дальше. Терзания безответной любви на ее лице можно было видеть так же ясно, как пальцы гитаристов, летавшие по шести струнам.

Снова и снова напев взмывал ввысь, пока слезы не обожгли Аве глаза. Последние дрожащие ноты растворились в воздухе, и женщина уронила голову на грудь.

Зал взорвался аплодисментами, и певица приняла эти знаки восхищения с изяществом и признательностью такой же глубокой, как те чувства, которые она вложила в свое пение. Свет включили снова, а Ава растерянно заморгала, потому что, захваченная выступлением, совершенно выпала из реальности. Вино потеплело, а еда, наоборот, остыла, но всем было наплевать – публика рукоплескала самому невероятному представлению, которое Аве доводилось видеть.

Певица и гитаристы, раскланявшись, покинули импровизированную сцену, и гости вернулись к ужину. Но, невольно проводив взглядом музыкантов, Ава заметила знакомое лицо, которое сразу отбило у нее аппетит, несмотря на стоявшее на столе роскошное угощение.

Это был Лукас.

Хотя прошло много месяцев, и он сидел в дальнем углу, Ава узнала и гордую осанку, и пристальный, немигающий взгляд. Правда в этот раз она его выдержала и не отвела глаз. Ее не так просто испугать, и она не покажет страха.

Лукас сверкнул белозубой улыбкой, которая когда-то вызвала восхищение Авы, но улыбаться в ответ она, конечно, не стала. В итоге мужчина поднялся из-за стола и вышел, только на пороге кинув на Аву еще один взгляд. Тревога, которую девушке внушила их первая встреча и которую она со временем поборола, вернулась с новой силой.

Но она скрыла свое напряжение, не желая испортить Ламану последний вечер в Лиссабоне. К облегчению Авы, он ничего не заметил, как не заметил и Итан, но Джеймс несколько раз встречался с ней обеспокоенным взглядом.

Ужин подошел к концу, и за ним последовала вереница новых выступлений, которые привели Аву в восхищение. Незадолго до полуночи Ламан поднялся с места и заявил, что перед тем, как кинуться в объятия Америки, ему необходимо выпить на посошок жинжиньи – вишневого ликера, – который лучше всех делала одна его местная знакомая.

Пока они блуждали по лабиринту средневековых зданий, Аву захватила всеобщая беспечность, и она забыла о Лукасе. Как в гипнотическом сне, она шла по узким улочкам с натянутыми поперек веревками – с фестиваля Святого Антония прошло уже несколько месяцев, а на них еще виднелись остатки бумажных цветов, а за ними в черном небе мерцали звезды.

Они остановились у дома с синими ставнями, и Ламан позвал сеньору Феррейра, добрейшую из женщин Алфамы. Ставни распахнулись, явив пожилую улыбающуюся женщину, кружевные занавески и полускрытую за ними аккуратную квартиру. Получив несколько эскудо, женщина налила в кофейные чашечки красный ликер. Услышав от Ламана слова прощания, она не сдержала слез – проницательный француз и в ее жизни оставил неизгладимый след.

Допив свою чашечку – а больше в ее переполненный желудок не поместилось бы, – Ава пожала руку Итану и на прощание обнялась с Ламаном.

– И не забывайте видеть за газетной страницей что-то большее, ma chérie, – напомнил он, расцеловав ее в обе щеки и оставив на ее свитере легкий шлейф своего одеколона.

Уже завтра он окажется на борту корабля, который повезет его навстречу свободе, о которой в Португалии он мог только мечтать. Он ускользнет от слежки нацистов и угрозы со стороны ПНЗГ. После почти целого года в визовом бедламе, он наконец окажется в безопасности.

– Вам понравилось фаду? – спросил Джеймс, когда они шли обратно по тихим, залитым звездным светом улочкам.

– До глубины души.

– Далеко не все беженцы способны оценить его печаль – у них в жизни хватает собственных бед.

Ава понимающе кивнула.

– У Ламана особенный взгляд на мир.

– Именно поэтому я знал, что вы двое поладите, – весело хмыкнул Джеймс.

Сзади донесся отрывистый звук шагов. Джеймс положил руку на талию Авы, побуждая прибавить скорость; впрочем, ее можно было и не подбадривать – в прозрачном осеннем воздухе она отчетливо слышала, что это не заплетающая походка припозднившегося гуляки, а поступь человека уверенного и облеченного властью.

Джеймс резко свернул в узкий проулок, вверх по лестнице и еще в один переулок. Мысли Авы снова вернулись к Лукасу, к его внезапному появлению на сегодняшнем вечере, его пристальному взгляду.

Пусть Португалия и придерживалась нейтралитета, это не значило, что в стране не велось подпольной деятельности, а усилиями нацистов не пропадали люди.

Джеймс втащил Аву в какую-то нишу, придавив спиной к стене и прикрыв собственным телом. Они стояли лицом к лицу, в темноте глаза Джеймса казались совсем черными. Он наклонил голову и весь напрягся, прислушиваясь.

Шаги не отставали – тот, кто преследовал их, знал Алфаму так же хорошо, как и Джеймс.

– Это ПНЗГ, – прошептал он.

Он взглянул на Аву – и как будто впервые увидел ее. Его взгляд скользнул по ее лицу, словно оглаживая. Он поднял руку и коснулся кончиками пальцев ее подбородка.

Сердце Авы зачастило, голова пошла кругом. Шаги раздавались все ближе.

– Поцелуй меня, – сказал Джеймс.

Ава удивленно уставилась на него. Она еще ни разу не целовалась с мужчиной – все ее время занимала сначала учеба, потом работа, потом помощь фронту. Мужчины не утруждали себя деликатным ухаживанием, они сразу откровенно давали понять, чего хотят, и поэтому Ава всегда была настороже и готова ответить отказом.

И уж тем более не так она представляла себе свой первый поцелуй – в каком-то переулке, скрываясь от погони, как в дешевом фильме про шпионов.

– Вы слишком часто ходили в кино, – прошептала она в ответ.

Перестук тяжелой обуви раздался в конце улицы. Джеймс метнул взгляд в ту сторону.

– Неужели в книжках о таком не пишут? – возразил он.

Нет, после прочитанных книг Ава представляла не шпионские игры, а мистера Дарси.

Не успела эта мысль мелькнуть у нее в голове, как Джеймс наклонился еще ближе, поймав ее взгляд.

– Целует Ночь морские струи,

А землю – блеск лучистый Дня:

Но что мне эти поцелуи,

Коль не целуешь ты меня? —

произнес он и провел кончиками пальцев по щеке Авы. – Вот видите, не одна вы знаете классику, – добавил он.

Шаги приближались, и Ава слегка наклонила голову и прикрыла глаза, чувствуя, как сердце колотится в грудной клетке. Нет, ее первый поцелуй не будет прикрытием от погони в чужой стране, с коллегой по работе, нет – ее покорила эта звездная ночь в самом романтическом городе мира и стихи из уст поклонника. И она с радостью наградит его.

Теплые губы Джеймса едва коснулись ее губ, всего лишь в намеке на поцелуй. Шаги остановились прямо перед ними, мужской голос проворчал что-то насчет глупых юнцов, и шаги начали удаляться, и тогда губы Джеймса еще раз прижались к губам Авы, и она ощутила вкус вишневого ликера – и восторг.

Только когда тишина снова окутала их, словно одеялом, Джеймс отстранился с кривой улыбкой.

– Смею заявить, что вы спасли нас.

– Это Байрон? – попыталась Ава угадать автора стихов, которые Джеймс произнес с таким чувством.

– Перси Биши Шелли, – мягко ответил он. – Из «Философии любви». Впрочем, если вы неравнодушны к Байрону, у меня есть к вам предложение.

Аве следовало бы отказаться, но Джеймс заинтриговал ее.

– Пожалуй, с удовольствием соглашусь.

Улыбка Джеймса стала еще шире.

– Удовольствие будет обоюдным.

Он предложил ей руку, и на этот раз Ава приняла ее и позволила вывести себя из Алфамы и прочь (как она надеялась) от бдительного ока ПНЗГ.

Хотя с чего бы полиция, которая оставила ее в покое через неделю после ее приезда в Лиссабон, вдруг снова проявила бдительность, стало для Авы загадкой. Но она не могла отделаться от подозрения, что в произошедшем замешан Лукас.

Глава двенадцатая

Элейн

Управлять ручным печатным станком оказалось не в пример сложнее, чем просто крутить ручку и качать ножной привод «Минервы». Следовало аккуратно сбрызнуть плоский тарельчатый питатель; затем положить и откалибровать лист бумаги четко под печатной формой; сделав оттиск, направить его на транспортную ленту, заменив чистым листом. Для исполнения этого сложного танца требовались внимание и сосредоточенность.

Поначалу движения у Элейн выходили медленными и неуклюжими, лист ложился слегка наискось, оттиск получался то слишком жирный, с кляксами, то едва различимый. Но она упрямо пыталась снова и снова, и через несколько месяцев ее тело выработало нужный ритм, руки и ноги двигались отработанно, словно в вальсе, без участия головы.

После того как она освоилась с ручным станком, Марсель начал учить ее обращаться с автоматическим, чтобы подменять его на время отлучек. Но огромная махина излучала, на взгляд Элейн, холодную отстраненность, по сравнению с которой ловкая и компактная «Минерва» казалась старинным другом.

Не раз случалось так, что день перетекал в ночь, наступал комендантский час, и возвращаться в дом Манон было нельзя. Но, пусть и уставшая от тяжелой работы (которая ей временами даже снилась), Элейн не жаловалась, наоборот – она с радостью встречала новый день и возможность умножить силу печатных слов, возможность быть частью большого общего дела. Ее не заботило, что спать приходилось в маленькой импровизированной спальне, устроенной в конторском помещении. Единственное, что ей досаждало – это тишина, которая наступала после того, как все машины останавливались, когда каждый скрип и шорох вызывал в воображении пугающие картины.

Но однажды поздним вечером случилось так, что Элейн вздохнула с облегчением, когда грохот и жужжание металлической громадины стихли до невнятного гула, сигнализируя окончание работы, и тишина накрыла склад, как свежевыпавший снег. Голова Элейн с самого утра пульсировала от боли, и, несмотря на то, что обычно все звуки отодвигались на задний план, сегодня каждый шлепок печатной платы словно бил прямо в череп Элейн.

Она выключила станок и собрала газеты, внимательно следя, чтобы не прижать их к груди и не запачкать светло-розовую блузку, потому что достать мыло, чтобы отстирать следы, было невозможно. А ведь когда-то возможность купить мыло воспринималась как само собой разумеющееся, и кто тогда ценил по достоинству подобную мелочь?

Положив газеты на стол, Элейн ощутила, какой давящей стала тишина, словно длившаяся от начала времен. Она прокашлялась, пытаясь разбавить это безмолвие, но эхо, заметавшееся в гулком помещении, сделалось только хуже. Элейн показалось, что она сейчас растворится в этой пустоте, и, вздрогнув, она направилась к выходу, выключила свет и пошла дальше, на кухню. Чашка горячей смеси цикория и ячменя всегда успокаивала ее на сон грядущий.

Эхо глухого удара разнеслось по коридору. Элейн замерла.

«Наверное, просто здание расправляет старые кости, – сказала она сама себе, – не о чем волноваться».

Тряхнув головой, чтобы отогнать глупую паранойю, Элейн добрела до тесной кухоньки, чтобы вскипятить чайник. В конце коридора что-то хлопнуло, перекрыв шум воды, бегущей из крана.

Элейн крепко зажмурилась и выдохнула сквозь зубы, удерживая разыгравшееся воображение. Но тут вдалеке кто-то чихнул. Мурашки побежали у нее по рукам, вздыбливая мелкие волоски – нет, никакое здание, оседая, не способно чихнуть как человек.

Антуан и Жан ушли несколько часов назад, Марсель уехал в Гренобль. Товарищи по Сопротивлению иногда искали укрытия на складе, когда не могли найти места безопаснее, но в таком случае они предупреждали о своем приходе заранее.

Так что, насколько Элейн знала, в здании должна была находиться она одна.

Она осторожно выдвинула ящик и вытащила тесак для мяса – никудышное оружие против пистолета, конечно, но ощутив под пальцами прохладную рукоятку, Элейн приобрела подобие уверенности, пусть даже и необоснованной. Прокравшись на цыпочках к двери, она настороженно прислушалась, пытаясь понять, где находится незваный гость.

Пронзительный свист раздался так внезапно и так ее напугал, что она подпрыгнула чуть не до потолка. С бешено стучащим сердцем и трясущимися руками Элейн сдернула чайник с плиты, а другой рукой повернула выключатель, но было уже поздно – кто бы ни находился сейчас на складе, он понял, где ее искать.

Элейн как можно тише выбралась из кухни. Все ее тело было натянуто, как струна, а мозг кричал «беги!» – но куда? Шел комендантский час, она босая, документы в столе и слишком далеко, не говоря уже о том, что Лион накрыла холодная пелена октябрьского дождя. Нет, снаружи будет куда опаснее, а здесь Элейн знает, куда спрятаться или как подстеречь злоумышленника. Застав его врасплох, она получит шанс его одолеть.

Выскользнув в коридор, она увидела, что дверь в спальню закрыта, но внутреннее чутье подсказало ей, что звук донесся оттуда. Адреналин нахлынул на Элейн с такой силой, что ее затошнило, невзирая на пустой желудок. Заставив себя сдвинуться с места и ощутив, как леденеют босые ноги, она дошла до двери и взялась за ручку. Занеся тесак над головой, ворвалась в спальню…

На нее вскинула взгляд женщина с зачесанными назад темными волосами. На руках она держала ребенка.

– Прошу вас. – Она крепче обняла малыша. – Нам некуда больше идти.

Элейн насторожилась – помещение, где стояли станки, не так-то просто было найти, тем более среди других многочисленных и заброшенных после оккупации складов.

Она обвела глазами комнату.

– Здесь есть еще кто-то, кроме вас?

Женщина покачала головой.

– Только мы.

Элейн опустила тесак, но из осторожности продолжала держать в руке.

– Мой муж, Льюис, уехал в Америку, – сказала женщина, не отводя взгляда от лезвия. – Мы одни. – Голос у нее перехватило.

– Почему вы пришли сюда и как проникли внутрь?

– Нам пришлось бежать. – Она погладила темные волосы сына и заговорила более мягким тоном: – Мы прятались в доме одной пожилой пары, но я услышала, как гестаповцы, стоя под дверью, обсуждали, что в доме заметили движение после того, как уходили хозяева. Мы вышли через черный ход и шли куда глаза глядят, пока не начался комендантский час. Я запаниковала, и мы залезли по стене на террасу, с тыльной стороны здания. Там была открытая дверь, и мы зашли на склад…

Элейн медленно выдохнула. Дверь открыла она сама, когда головная боль стала совсем нестерпимой от постоянного грохота станков и одуряющей вони смазки. Учитывая заброшенность района, она и подумать не могла, что кому-то взбредет в голову лезть на террасу. С другой стороны, в отчаянии люди способны на самые неожиданные поступки. В любом случае, ошибка Элейн могла оказаться куда более фатальной.

Обе женщины настороженно смотрели друг на друга, но, хотя Элейн вбивали в голову всегда быть настороже, внутренний голос подсказывал ей, что не нужно бояться испуганную мать, прижимающую к груди ребенка.

Наконец Элейн отложила тесак, ощутив, как расслабляются напряженные мускулы.

– Вы ужинали?

Женщина сглотнула.

– Если у вас что-то есть, накормите мальчика.

– На вашу долю тоже хватит, – заверила Элейн, которая насмотрелась на женщин, умиравших с голоду, потому что отдавали детям всю еду.

Гостья помедлила, глядя на Элейн с опаской, тоже явно не готовая довериться так легко.

– Меня зовут Элейн. – Она жестом позвала женщину за собой. Та ответила еще одним изучающим взглядом.

– Меня зовут Сара, а это Ной. – Мальчик поднял голову и заморгал. Глазами он пошел в мать – темно-карими, в густой бахроме ресниц; с такими рисуют ангелов. Темные кудряшки обрамляли его серьезное лицо, а на щеке осталась полоса, там, где он прижимался щекой к материнскому пальто. Он был маленький и худенький, поэтому Элейн оказалось непросто определить его возраст – что-то между двумя и четырьмя годами. В отсутствие нормального питания малыши быстро утрачивали детскую пухлость и плохо росли.

Сара поднялась на ноги, придерживая сына, который положил голову ей на плечо – вряд ли из-за усталости, потому что он смотрел на Элейн цепким взглядом, просто для удобства.

Элейн провела их на кухню.

– Прошу, присаживайтесь, – указала она на маленький колченогий стол. Под его короткую ножку был подложен экземпляр «Ле нувелист», одобренной нацистами газеты. Обычно ее покупали, чтобы использовать вместо растопки.

Сара села на один из разнокалиберных стульев, так и не отпустив сына, одетого в серые мятые брючки, из-под которых торчали голые лодыжки, и теплое синее пальто, застегнутое до самой тощей шейки.

Вода в чайнике еще не остыла, поэтому Элейн заварила цикорий и принялась нарезать остатки хлеба.

– Вы из Сопротивления? – вдруг спросила Сара.

Нож, которым Элейн разрезала твердую хлебную корку, замер у нее в руках.

– Это офис Бюро геофизических исследований, – медленно произнесла Сара, – которому не требуются стоящие здесь станки. На том столе лежат экземпляры «Комба» и «Дефанс де ла Франс». – Она замолчала, изучая лицо Элейн. – Я задаю вопросы, не чтобы испугать вас, а чтобы успокоить себя.

Она скользнула рукой по спине сына, чтобы залезть во внутренний карман пальто, и, раскрыв, положила на стол удостоверение личности. На плече фигуры на черно-белом фото ярко выделялся красный штемпель JUIF.

– Вы евреи, – вздохнула Элейн.

– Вы из Сопротивления? – с нажимом повторила Сара.

Они столкнулись взглядами, полными страха и боязни предательства, в молчаливом поединке пытаясь завоевать доверие друг друга.

– Oui, – наконец призналась Элейн, выскребая из банки остатки драгоценного клубничного джема, который собиралась съесть на ужин сама. От его вида и запаха рот у нее наполнился слюной, но она как ни в чем не бывало намазала джем на хлеб и поставила тарелку на стол. Сара следила за ее движениями со смесью наигранной храбрости и страха.

– Oui, мы евреи.

Глаза Ноя расширились при виде еды, но он не шевельнулся, пока не увидел короткого кивка матери. Тогда он мгновенно схватил кусок хлеба, откусив столько, сколько мог своими маленькими зубками.

Элейн налила по чашке напитка из цикория себе и Саре.

Ной расправился с первым куском и принялся за второй.

– Я уже поужинала, – соврала Элейн. – Пожалуйста, угощайтесь.

Сара благодарно склонила голову, взяла хлеб и принялась медленно жевать.

Пока они ели, Элейн сгребла крошки хлеба, оставшиеся на разделочной доске, в кучку, сняла с полки предназначенную для них жестяную банку и ссыпала их внутрь. Этот совет она подсмотрела в одном из журналов для женщин, когда только начали вводить карточки на еду. Когда-то эти крошки просто стряхивали на пол, но теперь их добавляли в омлет и прочие блюда, чтобы увеличить объем и создать хоть какое-то ощущение сытости после еды.

– Вы сказали, что ваш муж в Америке. – Элейн взяла кружку и тоже села за стол. Ной радостно поглощал четвертый кусок хлеба, измазав пухлые губы в джеме. – Но почему вы не с ним?

Сара отпила глоток из своей чашки.

– Когда поползли слухи, что Гитлер может попытаться пересечь линию Мажино, мы собирались бежать из Парижа, но тут моя мать заболела. Насколько мы могли понять, опасность угрожала только мужчинам, поэтому я настояла, чтобы Льюис уезжал без нас. Кто же знал…

Никто не знал, что боши начнут притеснять евреев, отнимая у них имущество и свободу. Что их будут выселять из родных мест. Что оставшимся придется прятаться, лишь бы просто выжить.

Сара почтительно взглянула на свою правую руку.

– Моя мать умерла несколько месяцев спустя, еще до парижской облавы. Одна организация помогла нам добраться до Лиона, но не дальше. Пришлось пожертвовать рубиновым кольцом моей матери, но оно того стоило. – Она потерла основание того пальца, на котором когда-то, по-видимому, носила это кольцо. – Мы не собирались здесь долго задерживаться, но тут нацисты оккупировали Свободную зону. – Она отвела волосы с лица сына и потянулась за последним куском хлеба. – Те люди, которые нам помогли, предлагали забрать Ноя, сказав, что могут обеспечить безопасность для ребенка, но не сразу нам обоим.

Мальчик взглянул на нее глазами, полными нежного обожания.

– Я знаю, что оставить его при себе было эгоистично, но мы перенесли слишком много потерь, прежде чем обрели его. – Она смотрела на сына, который как ни в чем не бывало продолжил вгрызаться в хлеб. – Я слышала ужасные рассказы об организациях, которые давали приют детям, но плохо заботились о секретности, и когда дети начинали шуметь, их укрытие обнаруживали. – В ее глазах засквозила боль. – Еще я знала, что, отпустив его однажды, возможно, потеряю навсегда. Он слишком маленький и не вспомнит ни своего имени, ни моего, ни имени отца. Я бы не пережила, если бы потеряла еще и Ноя.

В начале своего брака Элейн и Жозеф планировали ребенка. Но когда стало понятно, что Элейн не способна забеременеть, не слишком из-за этого переживали. А теперь Элейн подумалось, что им еще повезло, что они не привели ребенка в такой ужасный мир.

– Я хочу к мужу, – сдавленным голосом продолжала Сара. – Хочу, чтобы вся наша семья снова была вместе. Вы знаете кого-нибудь, кто может нам помочь?

Элейн опустила взгляд на темную жижу в своей чашке. Одно дело – найти ночлег для двух человек, и совсем другое – найти способ переправить их в Америку.

– Пожалуйста, – произнесла Сара, когда молчание затянулось слишком надолго. – Я не получала весточки от мужа с тех пор, как он приехал в Нью-Йорк и прислал нам адрес для связи. Прошло уже два года. – Слеза скатилась по ее щеке, и Сара поспешно смахнула ее. – Я так тоскую по нему. Каждый день в разлуке с ним как будто вонзает нож мне в сердце, и там уже не осталось живого места.

Кто, как не Элейн, мог понять подобные чувства?

Она вдохнула так глубоко, что у нее заболели легкие и грудь. С момента, как Жозефа увезли в трудовой лагерь, Элейн так и не получила от него новостей, но все время о нем думала, пытаясь побороть отчаяние и поддерживая в душе искру надежды.

Та же самая надежда сейчас теплилась во влажных глазах Сары. Ной, сидевший у нее на коленях, запихнул в рот последний кусок хлеба и рассеянно жевал, потихоньку задремывая.

– Я поспрашиваю завтра, – наконец сказала Элейн, решив посоветоваться с Марселем. – А вам пока что нужно отдохнуть.

Пол в подсобке, где они хранили удостоверения личности и штемпели, был холодным и жестким, но лучше уж так, чем спать на самом складе, продуваемом сквозняками. К тому же так Элейн сразу могла услышать, когда появится Марсель.

Когда на следующее утро она вышла из подсобки, приглаживая свои короткие светлые волосы, Марсель наградил ее озадаченным взглядом.

– Мне надо кое-что обсудить с тобой, – молвила Элейн.

– Что, потолок в спальне снова протекает?

Она покачала головой, и лицо Марселя разгладилось. Как и все старые здания, их склад страдал от обычного набора проблем: подгнившей проводки, сырости и холода. И конечно же регулярных протечек.

– Вопрос гораздо более щекотливый, – предупредила Элейн. Беспокойство снова исказило черты Марселя, и Элейн вкратце изложила ему историю Сары и Ноя. – Есть ли среди наших контактов кто-то, кто может помочь им добраться до Америки? – спросила она. Марсель в ответ взглянул на нее так, словно она просила подкинуть их до Луны.

– Все хотят попасть в Америку.

– Значит, должен быть какой-то способ.

Марсель покачал головой.

– Я о таких не в курсе. Я могу связать их с какой-нибудь из еврейских подпольных сетей.

– Они просто перевезут их в другое место или даже передадут сына на попечение чужим людям.

– Но в Америку им не попасть, – твердо повторил Марсель, совершенно не поколебав решимости Элейн. В этот момент ей в голову пришла идея, вдохновленная шифрованными посланиями, которые они время от времени печатали в подпольных газетах. Сама Элейн не знала всех тонкостей подобных операций, но могла обратиться за помощью к Антуану или вспомнить все то, чему она научилась, только вступив в Сопротивление. Поэтому она предприняла еще одну попытку.

– А что, если я составлю статью и закодирую в ней послание…

– Нет. – И Марсель отвернулся, чтобы просмотреть напечатанные накануне газеты. Ошибок и опечаток там не могло быть – Элейн следила за этим не менее тщательно, чем сам Марсель. Именно внимание к деталям помогло ей стать дельным помощником, и она это знала.

– Но мы все время отправляем зашифрованные послания, – возразила она.

– Но не для того, чтобы организовать чей-то переезд в Америку. – Марсель продолжал листать новый тираж.

Он так упорно сопротивлялся отнюдь не из-за природной жестокости, нет. За месяцы, проведенные за совместной работой, Марсель не раз сталкивался с необходимостью принимать сложные решения, и всегда на первом месте для него стояли интересы газеты и, как следствие, интересы народа.

И Элейн знала его достаточно хорошо, чтобы понимать, что этот спор ей не выиграть.

– Я поспрашиваю у маков, может, там кто-то поможет.

Марсель проворчал что-то рассеянно-одобрительное.

– Тебе придется найти для них другое жилье, – сказал он, выпрямившись; чернильная пыль покрыла кончики его пальцев. – Здесь им оставаться нельзя.

В голове Элейн пронеслась череда безопасных домов, где ей доводилось останавливаться, – заброшенных, почти без мебели, пропитанных одиночеством и унынием, чьи хозяева выгоняли ее на пустынную улицу сразу после окончания комендантского часа. Для семьи они явно не годились. И не годились для маленького мальчика с большими карими глазами, полными желания доверять.

– Я могу спросить Манон, – предложила Элейн.

Марсель вопросительно приподнял бровь.

– Вы не сошлись характерами?

О нет, наоборот – их обеих устраивало общение с собственными демонами в разных углах квартиры. Они уважали друг друга настолько, что не приставали с расспросами, но чтобы подружиться? Нет, это было какое-то позабытое слово из жизни до оккупации.

Не дожидаясь ответа, Марсель подошел к автоматическому станку, проверяя рычаги и переключатели; так отец после долгого отсутствия ощупывает своего ребенка, чтобы убедиться, что с ним все в порядке.

– Меня все устраивает в доме Манон, но мне кажется, лучше места для семьи не найти, – наконец сказала Элейн.

– Тогда сначала надо узнать у Манон, готова ли она пойти на такой риск. – Марсель вынул из кармана пальто тряпку и стер с руки свежий масляный след. – Мы можем обеспечить им необходимые документы и продуктовые карточки, но ты сказала, что у этой женщины сын, значит…

Он сделал такую многозначительную паузу, что до Элейн, в итоге, дошло – конечно, мальчику должны сделать обрезание, а этого не скроют никакие поддельные документы.

– И по своему опыту скажу тебе – дети очень шумные, – по его губам скользнула нежная улыбка – как всегда, когда разговор касался его сына.

Элейн попыталась представить, как Ной – задумчивый, молчаливый – носится сломя голову, и не смогла. Но, с другой стороны, вчерашние события его измучили, а отдохнув, он начнет доставать окружающих воплями и беготней, как любой ребенок, запертый в четырех стенах.

– Я поговорю с Манон и посмотрю, удастся ли раздобыть побольше еды, пока я буду в городе.

Элейн разгладила свою одежду, собрала сумочку, включая бумажник с карточками на ее имя, которые предназначались для черного рынка, и повесила корзинку на сгиб локтя. Сара и Ной доели остатки хлеба, и другой еды у Элейн не осталось. Проснутся они, несомненно, голодные и будут искать, что положить в рот.

Простояв в очереди в бакалею четыре часа в надежде заполучить банку горошка или даже немного молока, Элейн ощутила, как ее кольнуло неприятное чувство: она сама была готова рискнуть ради Сары и Ноя, но справедливо ли будет подвергать опасности Манон?

Глава тринадцатая

Ава

Под стенами большого белого здания дети катали обручи, и их смех разносился в свежем октябрьском воздухе. Ава постоянно видела серьезные личики детей, приезжавших в Лиссабон на поездах и кораблях, поэтому улыбнулась при виде подобной незамутненной радости и направилась к столовой, где «Джойнт» раздавал еду беженцам.

Внутри вдоль стены выстроились родители, облокотившись спинами о длинную полосу синего цвета, разбавлявшую суровую простоту отделки стен. Они не разделяли беспечности своих детей, их лица были напряженными и озабоченными, и доверяли друг другу свои страхи они только шепотом, чтобы не услышали малыши.

Девочка с книгой – одной из многих, купленных Авой на собственные деньги, – в руке и широкой улыбкой, освещавшей ее лицо, помахала Аве. От понимания, насколько ее подарок оказался по душе, Аву окутало теплое чувство.

Ей навстречу неторопливой походкой вышел Итан, в рубашке с закатанными до локтя рукавами.

– Мисс Харпер, огромное спасибо, что пришли.

– Зовите меня Ава, – повторила она свою просьбу недельной давности. – Я только рада помочь.

– Я знаю, что вы в первую очередь хотите познакомиться с человеком, который может достать подпольную прессу, и ценю ваше щедрое предложение – рук на раздаче еды постоянно не хватает. – Он устало улыбнулся, и Ава не могла не задаться вопросом, сколько же часов в день Итан проводит на ногах.

– Я рада облегчить ваш труд и, раз теперь у меня есть ваше разрешение, планирую приходить почаще, – искренне пообещала она. В самом деле, лучше способа провести выходной ей в голову не приходило.

– Разрешение? – со смешком переспросил Итан. – Скорее уж это была отчаянная мольба. – Жестом позвав Аву за собой, он провел ее в комнату с колоннами по центру. Та же синяя полоса, что и на входе, тянулась вдоль стен и здесь. Параллельно друг другу выстроились два ряда столов, на каждом из которых стояла белая тарелка с чинно лежащей рядом ложкой и белая кружка с синей каймой по краю. В воздухе висел густой дух свежего хлеба и пряный аромат жареного мяса.

– Если вы не против, я представлю вам Отто после обеда, – сказал Итан.

– Совершенно не против, – ответила Ава и приступила к работе – раздаче бифанас, простых бутербродов с мясом, хотя в этих популярную свинину со специями заменяла говядина.

Многие из пришедших не походили на нуждающихся, но Ава провела в Лиссабоне уже достаточно времени, чтобы понимать, что приличный внешний вид не означает наличие денег. Перенасыщенность рынка ювелирными украшениями и драгоценными камнями привела к тому, что на сумму, вырученную от продажи отдельной вещи, семья могла прожить от силы несколько дней, даже не неделю.

Еще Ава узнала, что многие беженцы лучше откажутся от бесплатного обеда, но зайдут в кафе, чтобы встретиться с соотечественниками и, пусть и на короткий срок, позабыть свои невзгоды. Когда человек терял все, что имел, община могла творить чудеса.

Организации, подобные «Джойнту», поддерживали такие общины и возвращали улыбки на лица детей.

Следующие четыре часа прошли в безостановочной круговерти из подачи новых порций еды, мытья тарелок, помощи тем, чьи руки были заняты, и поиске свободных мест для только что пришедших людей. Эта суматоха сопровождалась какофонией из бесчисленных голосов и разговоров и звона тарелок и столовых приборов.

В итоге никто не ушел голодным, а еда при этом еще оставалась. Ее отложили для ужина, тарелки убрали со столов, и Итан повел Аву на улицу, где стояла компания оставшихся покурить мужчин, окутанная клубами дыма. При появлении Итана один из них, самый пожилой, с серебряными волосами, вынул изо рта трубку и кивнул.

– Это Отто, – представил его Итан, – он частенько встречается с только что приехавшими беженцами, и ему удалось добыть для вас несколько газет, в частности из Франции. И, кажется, у него есть что-то еще. – Он вопросительно взглянул на Отто.

Как и все беженцы из Франции, тот был тощим, голод обглодал его кости, заботы исчертили лицо морщинами, но страдания не погасили глубоких карих глаз, и изучал он Аву взглядом ясным и острым.

– Может и есть, – загадочно ответил Отто, – если у вас найдется время поговорить.

– Я здесь до конца дня, – ответила Ава.

Отто качнул головой и провел ее к стоявшему на солнышке деревянному столу, предложил присесть и уселся сам.

– Вы библиотекарь из Америки, так?

– Да, меня зовут Ава Харпер.

Он кивнул в знак приветствия и затянулся. Сладковатый аромат табака напомнил Аве отца, когда тот ночами корпел над разными текстами с бокалом чего-то крепкого под рукой и трубкой в зубах. Мелькнувшая перед глазами картина пронзила сердце Авы щемящей нежностью.

Отто выдохнул клуб дыма и опустил руку с зажатым в ней отполированным чубуком трубки.

– Я так понимаю, вы приехали сюда, чтобы собирать прессу.

– Совершенно верно. – Ава подалась вперед. – Особую ценность для меня представляют подпольные газеты. Некоторые из них я читала, особенно «Комба», и нахожу их крайне информативными.

Отто кивнул.

– Я сам ее предпочитаю. Это газета и для бойцов, и для интеллигенции. В Первой мировой войне я сражался. И интеллигентом тоже был… – Он наклонил голову к плечу. – По крайней мере, мне нравится так думать. – Он улыбнулся собственному скромному заявлению и поднял указательный палец. – Но что, если у меня есть нечто посерьезнее, чем газета?

– И что же это? – как можно беспечнее спросила Ава. Как она узнала, когда возникал шанс заполучить те или иные документы и тексты, следовало запасаться терпением. Проявив слишком много рвения и заинтересованности, можно было этот шанс упустить.

Сухие листья зашуршали у них над головами, и легкий ветерок шевельнул подол юбки Авы.

– Нечто очень ценное для меня. – Отто не отрывал взгляд от своей трубки.

– Могу вас заверить, что эту вещь вернут вам в целости и сохранности, я только отвезу ее в посольство и сфотографирую.

Отто кивнул, сунул трубку в рот, попыхивая, залез в нагрудный карман и вытащил бежевый конверт. Потрепанный и помятый, он был адресован Отто Мюллеру в Марсель.

Их взгляды встретились, и он вынул трубку из тонких губ.

– Вы же знаете о преследованиях евреев?

– Да, – твердо ответила Ава. – Достаточно увидеть евреев, сбежавших из оккупированных нацистами стран, чтобы понять масштаб их бедствий.

– В вашей стране не хотят верить, что евреев объявили изгоями, что нас арестовывают. – Румянец тронул щеки Отто. – Что по всей Европе евреи пропадают бесследно, что их убивают сотнями. – Он перебирал кончиками пальцев конверт, глядя на него сурово и благоговейно. – Как Петру.

Патриотическая жилка велела Аве броситься на защиту своей страны, возразить Отто. Но она не могла. Многие не верили в геноцид евреев, новости о них помещали на последних страницах, а чудовищные цифры погибших объясняли «слухами и пропагандой».

Мимо прокатился обруч, за ним бежал мальчик и, наступая ему на пятки, девочка в полосатом платье. Волосы их развевались на ветру, на лицах сияли улыбки.

– В Лиссабоне мы в безопасности. – Отто коротким жестом очертил город и проводил детей взглядом. – Ну, в относительной безопасности.

Ава его поняла. ПНЗГ держались на расстоянии, потому что каждый месяц беженцы обязаны были являться на учет. Но стоило визе истечь, полиция приходила в возбуждение, становилась менее дружелюбной и более придирчивой – как будто беженцы горели желанием задержаться подольше в Португалии, где повсюду расхаживали немцы, прямые, как палки, коротко стриженные, с холодными злобными глазами.

И всегда оставалась опасность, что Германия выполнит свою угрозу напасть на Португалию.

– Мы все многое принесли в жертву, чтобы очутиться здесь, – продолжал Отто. – Не только имущество, но и самих себя. – Он несколько раз затянулся, клацнув зубами о черенок трубки. – Для вас я просто старик, – дым клубами вырывался из его рта, – который может достать газеты, необходимые для вашей страны. – Он слегка пожал плечами. – Я вас не виню – вы делаете свою работу. – Он повернулся на стуле, указывая трубкой на белое здание. – Для «Джойнта» я еще один голодный рот и тело, которому необходимо койко-место. Для прочих беженцев – я одиночка без семьи. – Он снова сел прямо, разглядывая ароматный дым, поднимающийся из трубки. – Здесь я никто.

– Это неправда, – возразила Ава, прежде чем поняла, что совесть не позволит ей просто отмахнуться от слов Отто.

Отто нахмурился, услышав подобный, вроде бы бездумный ответ, но его, как и многих, ждало разочарование, потому что Ава поняла его куда лучше, чем он мог ожидать. В какой-то момент она начала жизнь с чистого листа, отбросив все ярлыки, которые на нее успели навешать окружающие: сирота, оставшаяся без родительской заботы; новенькая в школе, без друзей и со странным акцентом; младшая сестра, из-за которой старший брат не смог получить причитающегося ему образования. Но сейчас не время было вспоминать и рассказывать историю своей жизни. Понимание и знание пропадают втуне, если не применять их в реальной жизни. Поэтому Ава толкнула письмо обратно в сторону Отто, положила руки на стол и целиком сосредоточилась на своем собеседнике.

– Расскажите мне о себе, Отто Мюллер.

Он вздернул подбородок.

– Я инженер. Закончил Национальную высшую школу искусств и ремесел в Париже.

Это название Ава видела совсем недавно, когда фотографировала текст по французскому инженерному делу. Заводов во Франции было множество, и Ава надеялась найти какой-то изъян в производстве, который позволит сорвать планы нацистов во Франции.

Улыбка дрогнула на губах Отто.

– А вам знакомо это название.

– Это известный институт.

Он кивнул в знак признательности.

– Я специализировался в промышленной инженерии, так что вы должны понимать, почему я уехал, когда немцы пошли на Париж.

Конечно, Ава понимала – человека с подобной квалификацией немцы сразу бы отправили на военное производство. По крайней мере до той поры, пока всех евреев не лишили бы работы и не дислоцировали.

– Я пытался уговорить сестру поехать со мной, – продолжал Отто, – но мы с детства жили во Франции – отец переехал туда по работе, он тоже был инженером. – Мужчина вздохнул. – Франция стала нашим домом. Мне стоило посильнее надавить на Петру и ее семью и заставить их уехать вместе со мной.

Он покачал головой, словно пытаясь отогнать сожаление.

– Даже в Марселе я не чувствовал себя в безопасности, – рассказывал Отто. – Когда немцы ринулись через границу, посольства и кассы захлебнулись под натиском народа. Не сосчитать, сколько часов я провел в бесконечных очередях, засыпая, где стоял, не имея пищи. Но когда ты немецкий еврей, живущий во Франции… – Он цинично усмехнулся. – В итоге я купил поддельную выездную визу из Франции и транзитную визу из Испании в Португалию. Все прошло отлично, правда в Испании меня посадили в тюрьму, и я посидел там две недели, пока мой друг не подкупил охрану и не помог мне выйти на свободу. А приехав сюда, я снова погрузился в изматывающее ожидание. Один из немногих счастливчиков, которым удалось бежать… – Он то ли закашлялся, то ли рассмеялся. – Нацисты забрали у нас все. – Морщины горя прочертили его лицо, плечи покорно опустились, забытая трубка повисла в расслабленных пальцах. – Мы лишились семей, мы лишились домов – их отдали нашим наветчикам, мы лишились работы, мы не знаем, что нас ждет, и все наши пожитки можем унести в чемодане или на спине. Нам удалось бежать от них, но они исправно продолжают нас уничтожать.

Ава покачала головой.

– Нет.

Отто посмотрел на нее с недоверием.

– У меня было много денег и высокое положение. Меня встречали с почтением, куда бы я ни пришел. А теперь я… ничто.

– Неправда, – горячо возразила Ава. – Теперь вам есть кому рассказать вашу историю. Есть такие люди, как Итан, которые, пусть их средства и ограничены, умудряются отправлять вас в безопасные места. Есть такие люди, как я, которые фотографируют ваши книги, ваши письма, ваши документы и ваши жизни, чтобы сделать их достоянием истории, чтобы Гитлеру не удалось стереть с лица земли ни одного из вас. Ему не удастся вас уничтожить.

В глазах Отто, смотревших на нее, что-то загорелось.

– Каждое поколение боится, что следующее уничтожит этот мир. – Он толкнул конверт обратно к Аве. – Но я верю, что вам, возможно, удастся его спасти.

Ава помедлила, прежде чем взять конверт.

– Пусть история Петры никогда не забудется, потому что я думаю, что ее уже нет с нами. – Отто сглотнул, задумался на несколько мгновений и вытащил из кармана еще один конверт, на этот раз белый и чистый. – Я смогу раздобыть вам еще газет, но пока это все, что есть.

– Спасибо за то, что доверились мне, – сказала Ава, бережно принимая оба конверта.

– Спасибо за понимание, – кивнул Отто, встал и ушел, оставив после себя благоуханное облако серого дыма.

* * *

Искушение вытащить из сумочки письмо Отто и прочитать его на ходу было почти нестерпимым – его драгоценное для владельца содержание автоматически стало драгоценным и для Авы, – но она призвала на помощь терпение и не трогала письмо до следующего дня, когда оказалась в посольстве, в большом зале для совещаний.

В свое время в Библиотеке Конгресса через ее руки прошли многие важные и ценные издания: средневековый трактат тринадцатого века по медицине и целительным свойствам камней, написанный выцветшими чернилами по пожелтевшему, в коричневых пятнах, пергаменту; «Федералист» восемнадцатого века с изящной подписью Элизы Гамильтон наверху – этот сборник из своей личной коллекции Томас Джефферсон продал библиотеке после того, как пожар уничтожил часть фондов. Ава даже держала в руках хранящийся в библиотеке экземпляр гуттенберговской Библии.

И вот, с неменьшим почтением, она извлекла из конверта письмо Петры и положила его на стол перед собой.

«Драгоценный брат!

В настоящий момент я сижу на Вель д’Ив – спортивной арене, куда ты приезжал болеть за наших велосипедистов на Олимпийских играх пятнадцать лет назад. Стеклянный потолок покрасили в синий цвет, чтобы скрыть от бомбардировщиков, и в получающемся зеленом отсвете лица смотрятся жутко. Еще хуже то, что на дворе лето и печет солнце, и мы как под крышкой. Нас собираются держать здесь всех вместе – тысячи людей, которых они поймали, свезли сюда и набили, как скот в загон. Окна закрыты наглухо и не пропускают ни спасительный воздух снаружи, ни выпускают вонь изнутри. А воняет здесь ужасно. Туалеты или закрыты, или забиты, и дышать совершенно невозможно.

Я собиралась написать тебе только о нашем местоположении, но поскольку нашлись ручка и бумага, а впереди бесконечное ожидание, я испытываю побуждение рассказать тебе, как все эти годы развивались события в Париже и как мы оказались там, где находимся сейчас…»

В зал вошла Пегги с коробкой для ланча в руках и замерла на месте, увидев Аву.

– Ой, прости, я не знала, что здесь кто-то есть.

Ава махнула ей рукой, разрешая войти.

– Я не возражаю против твоего присутствия, если ты будешь держать еду подальше от документов, и особенно этих.

– Спасибо. – Пегги села на другом конце длинного стола и зашуршала пакетом. – А что у тебя там?

– Письмо. От французского инженера, с которым я недавно встретилась. Он бежал от нацистов, а это письмо написала его сестра. Она попала в облаву в Вель д’Ив, но умудрилась тайком передать ему это послание.

Пегги наклонилась вперед.

– И что там говорится?

Ава рассматривала бумагу, наклонный, неряшливый текст, лежащий в ярком свете аппарата микрофильмирования.

– Ужасные вещи об условиях, в которых их содержали, и благодарность судьбе, что брат уехал в Свободную зону.

Она продолжила читать историю бесчинств в отношении евреев – как им сначала запретили пользоваться радио, потом велосипедами и машинами, и наконец запретили работать. Петра описывала события в мучительных подробностях. И вот речь дошла до самой облавы:

«В здании находились и другие арестованные. Во дворе собрали несколько сотен человек, у каждого на одежду была нашита желтая звезда. Звезды, попавшие в плен к небу, на котором раньше они сияли так свободно. Это было такое зрелище, брат мой, такое зрелище, которого я не забуду до конца жизни. Испуганные родители, пытающиеся успокоить напуганных детей, люди, чьи пожитки увязаны в простыни вместо чемоданов, друзья, кричавшие, когда их разлучали и уводили неизвестно куда. Одна женщина спрыгнула вместе со своими двумя детьми с самой высокой трибуны. Не буду описывать, что я увидела в тот момент, но этот кошмар вырезан на изнанке моих век, и каждый раз, закрывая глаза, я вижу его снова».

После облавы их поместили на велодроме, где держали в течение четырех дней, без еды, с неработающими туалетами и единственным краном на несколько тысяч человек. И по мере того, как тянулось безнадежное ожидание, люди начали умирать.

Последние мрачные строки письма поразили Аву в самое сердце, и в груди все словно онемело, когда она читала полные обреченной покорности слова:

«Нам сказали, что нас отправят в лагеря, чтобы работать на Германию. Я не говорю этого вслух при Софи или Дэвиде, который очень старается храбриться ради нас всех, но не думаю, что нас везут в трудовые лагеря.

Здесь очень много детей – не только подростков с крепкими руками и ногами и неуемной энергией, хотя от нее сейчас никакого проку. Нет, здесь полно малышей, которые цепляются за юбки матерей и смотрят вокруг в немом ужасе. От них будет не больше толка, чем от инвалидов в колясках, но, возможно, немцы дадут им работу, где они смогут сидеть? Или, возможно, дети будут подносить какие-то мелкие детали на производстве? Но когда я думаю об этом, у меня сосет под ложечкой, как тогда, когда умер Ома. Не думаю…

Нет, я не могу доверить такие ужасы бумаге.

Я не знаю, куда мы отправляемся, но хочу сказать, что люблю тебя, мой милый брат».

Ава делала пояснения, пока читала письмо вслух. Пегги перестала есть и слушала с горячим вниманием.

– Это ужасно, – наконец тихо произнесла она.

Ава проглотила вставший в горле комок.

– Именно поэтому мы должны сохранить его так же, как и ту прессу, которую мы находим.

Пегги кивнула, рассеянно доела свой сэндвич и ушла.

В воцарившейся тишине Ава откинулась на спинку кресла и всматривалась в письмо, проникнувшись тем же благоговением, с которым на него смотрел Отто, и внезапно ее накрыло с головой осознание той мерзости, с которой они боролись. В ответ на это гнев вспыхнул в ней ослепительным, выжигающим все пламенем. Газеты могли прятать подобные истории в ворохе других статей, правительство могло преуменьшать творящиеся ужасы, люди могли закрывать на них глаза, но Ава никогда не ставила их под сомнение.

Открылась дверь, вошел Майк, а за ним мистер Симс и Пегги.

– Вы теперь фотографируете письма? – вонзил мистер Симс свой горящий взгляд в Аву. Та взглянула на Пегги, Пегги подняла руки в бессильном жесте извинения.

– Это я сказала. Я не могла перестать думать о той женщине и упомянула эту историю. Я не…

– Нам предоставляется крошечный по объему груз корреспонденции раз в две недели, – проревел мистер Симс, – а вы хотите забить его семейной перепиской? – Его мясистое лицо раскраснелось. – Вы вообще имеете представление, как тяжело найти целлулоидную пленку?

– А какой-то разухабистый немецкий памфлет важнее? – выпалила в ответ Ава, намекая на самые нелепые образчики того, что они посылали в Вашингтон, и отмахиваясь от обвинений мистера Симса. Тот прищурился.

– Он может пригодиться для дешифровки других текстов.

Он угрожающе нависал над ней, и поэтому Ава встала, чтобы лишить его этого преимущества.

– Эта история не менее важна. Люди должны узнать о ней.

– Они уже все давно знают, эта информация есть в газетах, – возразил мистер Симс. – Это всего лишь письмо и пустая трата времени.

Гнев и раздражение взбурлили в душе Авы.

– Мистер Симс, это куда больше, чем просто письмо, – нарочито ровным голосом сказала она. – Ведь сегодняшний день мимолетен.

Тот скривился, недовольный подобным отпором.

– Что вы имеете в виду, черт побери?

Ава опять ляпнула что-то не то, в отчаянном порыве защитить свою точку зрения выразившись слишком туманно. Она глубоко вздохнула, собралась и сделала новую попытку:

– Я имею в виду, что сегодняшний день завтра уже станет историей. Вы спрашиваете, что в этом письме такого важного – это урок нам на будущее, чтобы мы учились на сделанных сегодня ошибках и не допустили, чтобы подобные зверства продолжались – или повторились вновь.

Воцарилась тишина.

– Она тебя уделала, Симси, – наконец разбил оцепенение голос Майка, и мистер Симс метнул на него яростный взгляд.

– Не смей звать меня Симси, – пролаял он. – Или вернешься на американский берег раньше, чем сообразишь извиниться.

И он ушел, полыхая гневом.

Пегги произнесла одними губами «Извини», но Ава покачала головой, давая понять, что не в обиде. Этому спору было суждено рано или поздно состояться, и она должна его выиграть. Она постарается найти как можно больше подобных писем, чтобы мир узнал, с чем пришлось столкнуться живущим в Европе евреям.

Глава четырнадцатая

Элейн

Элейн обнаружила Манон на банкетке у пианино. Тонкие пальцы ее лежали на клавишах, но она ничего не играла, словно инструмент утратил способность издавать звуки. Или, возможно, сидевшая за ним женщина позабыла мелодию.

– Манон? – Элейн постаралась войти в гостиную как можно тише, чтобы не напугать хозяйку дома.

Та оторвала руки от инструмента.

– Я не ждала вас так скоро.

– Мне надо с вами поговорить.

Манон повернулась к Элейн лицом. Ее темные глаза казались больше обычного, щеки провалились еще сильнее. Она всегда выглядела хрупкой, но теперь казалась почти невесомой, словно ее мог унести легчайший ветерок.

Возможно, зря Элейн затеяла этот разговор.

– В чем дело? – спросила Манон, но нерешительность сковала Элейн язык. – Вам нужна моя помощь? – Манон кивнула на другую банкетку, обитую синим бархатом, предлагая Элейн присесть. – Я вижу, вам трудно это произнести, но неважно, о чем пойдет речь, я хочу это услышать.

Несмотря на изможденный внешний вид, голос у Манон оставался сильным. Элейн послушно опустилась на банкетку, выпрямив спину, и клубок слов у нее в груди наконец развернулся.

– Я встретила мать с сыном, которым сейчас негде жить. Ваш дом подойдет им куда лучше, чем другие убежища. – Она расстроенно улыбнулась. – Я знаю, что тогда мне придется съехать от вас, но мне кажется, так будет лучше для них.

– Вы тоже можете остаться, – предложила Манон. – Кушетка…

– Я не могу подвергать дополнительному риску ни вас, ни их.

Манон едва заметно, задумчиво улыбнулась.

– Благородно с вашей стороны думать в первую очередь о них. Конечно, пусть приходят.

– Они евреи, – пояснила Элейн. – И мальчик…

Манон кивнула.

– Я поняла.

– Вы окажетесь в еще большей опасности, чем раньше.

– В опасности, – с горьким смешком откликнулась Манон. Такая реакция слегка озадачила Элейн.

– От ребенка может быть много шума…

Мимолетное веселье сбежало с лица Манон, когда она повернулась к пианино и принялась разглядывать фотографии.

– Если здесь снова появится ребенок, это даже хорошо. – Она сказала это скорее себе самой, чем Элейн. Все еще глядя на фотографии, она добавила тонким голосом: – Вы знали, что у меня был сын?

Был.

Элейн невольно взглянула на портреты в рамках, где черно-белая Манон склоняла голову на плечо темноволосого мужчины, а с другой смотрел малыш с огромными глазами и ямочками на щеках. Война не пощадила никого, особенно самых слабых.

– Это он? – уточнила Элейн, нарушив повисшее молчание. – Ваш сын?

Манон сняла фотографию с пианино.

– Да. – Медленно, нежно и заботливо она провела пальцем по изображению. – Моего мужа убили под Дюнкерком вскоре после того, как я обнаружила, что беременна.

Какая-то часть Элейн считала, что она недостойна услышать этот рассказ, а другая часть предположила, что, возможно, он прольется бальзамом на душевные раны Манон.

– Когда родился Клод, я всю себя отдала ему, – продолжала та. – Ведь он был единственным, что осталось мне от любимого человека. – Она на время умолкла, но Элейн не подгоняла ее, позволяя закончить разговор, если она сама того пожелает.

Манон вздохнула так, словно ей было тяжело дышать, – ощущение, знакомое Элейн не понаслышке.

– Однажды я пекла пирог и мне понадобился кусочек масла, – наконец произнесла Манон. – В соседнем доме жила моя подруга, мы частенько бегали друг к другу, когда чего-то не хватало по хозяйству. Клод спал – так мирно, так сладко, что я не захотела будить его ради такой короткой прогулки. Я ведь собиралась отлучиться всего на несколько минут. И я оставила его в кроватке.

Фотография задрожала у нее в руке, и Манон положила ее к себе на колени.

– Когда я дошла до квартиры Жоржетты, ее там не оказалось – там оказались немцы. По всей видимости, она участвовала в Сопротивлении, и ее поймали. А меня арестовали как соучастницу.

Элейн затаила дыхание – она не хотела слушать продолжение истории, но и не могла попросить Манон остановиться.

– Они отказывались верить в мою невиновность, несмотря на все мои мольбы. – Манон говорила тем ровным голосом, каким говорит человек, который пытается не дать волю чувствам – чтобы не сойти с ума. – И вместо того, чтобы помочь мне, они заперли меня в камере и велели молчать. Когда меня наконец выпустили, мои руки были в крови и синяках, потому что я колотила ими о дверь своей тюрьмы. Голос я сорвала от крика. Моя рубашка… – голос у нее дрогнул, – моя рубашка задубела от молока, которым мое тело хотело накормить моего милого сына. – Она обняла ладонями фотографию довольного малыша. – Меня продержали в камере девять дней.

Элейн задохнулась и поспешно прикрыла рот рукой, но ее потрясение уже стало очевидным.

Манон перевела взгляд с фото сына на пустую стену.

– Когда я вернулась домой, я целый час стояла перед дверью, прежде чем заставила себя войти. Я знала, что для него уже слишком поздно.

– Мне так жаль, – прошептала Элейн. Она хотела бы найти более чуткие слова, дарящие хоть немного утешения – но для раны, которую нанесли Манон, лекарства не существовало. Ничто не могло исцелить душу, из которой вырвали кусок.

Когда Манон подняла глаза, они больше не казались пустыми черными озерами, нет – в них полыхал огонь, какого Элейн там до сих пор не видела.

– Я вступила в Сопротивление, участие в котором мне вменили в вину, и я не думаю об опасности. Если бы не моя вера, я бы уже давно присоединилась к мужу и сыну. – Пламя в ее взгляде погасло, словно пылало слишком ярко, чтобы сиять долго. – Возможно, этот мальчик даст мне второй шанс – шанс спасти его, раз я не смогла спасти своего сына.

Она снова опустила взгляд на фотографию, погрузившись в собственные мысли. Элейн поднялась и положила ей руку на плечо, но Манон осталась неподвижна.

Элейн вспоминала эту историю весь следующий день и не забывала до конца жизни. Однако она радовалась, что поговорила с Манон, и надеялась, что та, помогая спасти Сару и Ноя, спасет и часть собственной души.

* * *

Вернувшись на склад, Элейн обнаружила, что подготовка к новому тиражу идет полным ходом: Антуан склонился над столом, впившись взглядом не менее острым, чем его резец, в металлический лист, над которым он корпел; Марсель хлопотал над станками, как курица-наседка; Жан сидел за столом, который Элейн временами использовала для работы с «Ронео», а напротив него расположился маленький Ной.

Жан закрывал глаза ладонями, потом распахивал их, как ставни, широко улыбаясь, как фокусник на ярмарке. Сара сидела рядом, наблюдая за сыном, а тот внимательно следил за молодым человеком широко раскрытыми карими глазами, и каждый раз, когда Жан открывал лицо, губы мальчика едва заметно изгибались в осторожной улыбке.

Зрелище было и умильным, и душераздирающим. Война оставила след на всем Лионе, и малыши не стали исключением – безжалостная нацистская оккупация затоптала чудесные цветы детства.

– Я достала немного хлеба и банку сардин, – объявила Элейн. – И немного топинамбура и брюквы.

Ной сразу выпрямился, при упоминании еды мгновенно потеряв интерес к Жану.

Элейн передала свою корзинку Саре.

– Я также нашла для вас безопасное жилье. Хозяйка необщительная, но добрая, и дом уютный.

Сара кивнула в знак благодарности.

– И я всеми силами пытаюсь найти способ переправить вас в Америку, – понизив голос, добавила Элейн.

Сара прикрыла глаза, ее лицо заметно расслабилось, полное признательности. Ной потянул на себя корзинку за бортик, пытаясь разглядеть содержимое и чуть не вывалив его на пол. Сара понимающе рассмеялась, отодвинула корзинку, взяла сына на руки и унесла на кухню, провожаемая взглядами Элейн и Жана.

– Я бы однажды хотел завести детей, – мечтательно сказал Жан. – Жениться после войны.

– На некоей блондинке? – поддразнила его Элейн.

На юном лице Жана расцвел румянец.

– Я хочу помочь Саре и Ною, – Элейн сменила тон на серьезный, – им нужно попасть в Америку, чтобы воссоединиться с семьей. – Сомнения набежали на лицо Жана, как облака на солнце. Подобная невозможная затея требовала участия самого Господа Бога, и Элейн прекрасно это осознавала. – Сара уже два года не виделась с мужем.

– Многие женщины давно не видели своих мужей. – Голос Жана был мрачен, но полон сочувствия, как и взгляд ярких синих глаз.

– Да, но у нее все-таки есть шанс добраться туда, а не оставаться здесь и подвергаться риску, – возразила Элейн, сама удивившись разумности своих слов. – Возможно, я так рвусь им помочь из-за того, что сама разлучена с мужем.

Дверь склада скрипнула, открываясь, и внутрь проскользнула Жозетта. Даже с такого расстояния она казалась съежившейся, плечи она свела вперед, словно желая стать как можно более незаметной.

Элейн подошла ближе и с трудом подавила потрясенный возглас – ключицы Жозетты торчали в вырезе платья, как веточки, а золотой крестик висел на добрый дюйм ниже.

– Жозетта, ты чем-то переболела? – спросила Элейн, опасаясь обнять девушку, чтобы что-то не сломать ей.

Правый глаз Жозетты задергался в тике.

– Нет, – ответила она, пытаясь поднять уголки губ в неубедительной улыбке. Элейн воззрилась на нее в откровенном ужасе.

– Что с тобой случилось?

– Я в последнее время сильно нервничала. – Жозетта стиснула ручку корзинки, словно чтобы удержаться и не продолжить обгрызать и так изувеченные ногти.

– Может, небольшой перерыв…

– Нет! – отрезала Жозетта так громко, что перекрыла стук станка и привлекла внимание и Жана, и Марселя, и даже Антуана. Оглядев комнату, она покаянно опустила голову. – Моего соседа забрали прошлой ночью за укрывательство евреев. Их забрали вместе с ним, – прежним голосом пояснила Жозетта. – Каждый день нашего бездействия ведет к тому, что еще больше людей заберут в тюрьмы и трудовые лагеря.

Трудовые лагеря.

Эти слова неизменно бередили незаживающую рану в сердце Элейн, и ее захлестывало так старательно сдерживаемое беспокойство за мужа. Тем более что, несмотря на постоянные обещания Этьена раскопать какую-то информацию, вестей от Жозефа не приходило.

Слегка подрагивающими руками Жозетта вытащила из потайного отделения в корзинке какой-то конверт.

– Я должна передать его Марселю, потом возвращаюсь на квартиру к Николь.

Элейн кивнула и забрала конверт.

– Пожалуйста, береги себя, – попросила она. Жозетта кивнула, но судя по метнувшемуся в сторону взгляду, она не собиралась следовать этой просьбе. – И передавай Николь привет от меня. – Элейн осторожно обняла девушку, ощутив под серым пальто одни только хрупкие кости.

Жозетта направилась к выходу, а к Элейн подошел Марсель.

– И что ты думаешь на ее счет? – повторил он свой былой вопрос, но на этот раз Элейн не нашла сил отмолчаться.

– Я беспокоюсь за нее, – призналась она, передавая конверт Марселю. Тот взял его не глядя, провожая глазами Жозетту.

– Я тоже.

Элейн оставила его знакомиться с посланием, а сама направилась к автоматическому печатному станку, который жужжал, извергал отпечатанные листы, вращал механическими суставами и хватал металлическими руками. Мысли Элейн представляли примерно такую же картину – бесконечную круговерть беспокойства и озабоченности: по поводу Жозетты, чья душевная цельность разматывалась, как нитка, тянущаяся из старого свитера; по поводу Сары и Ноя, познавших горечь утраты и страх потери большего; по поводу Манон и пережитого ею горя; по поводу Жозефа и полной неосведомленности ни о месте его пребывания, ни о состоянии его здоровья.

Видимо, она так глубоко погрузилась в эти размышления, что не заметила, как в комнату вошел Этьен.

– Элейн. – Она вздрогнула, услышав чей-то голос так близко. Увидела покрасневший кончик носа Этьена, налитые кровью глаза. – Нам надо поговорить.

Страх, словно отзвук грома, прокатился по телу Элейн. Этьен повел ее к двери на террасу, через которую накануне на склад прошмыгнули Сара и Ной. Ноги у Элейн стали такими ватными, что она боялась упасть, не дойдя до террасы.

А снаружи стоял чудесный октябрьский день, солнце сияло в окружении пухлых белых облаков, и ни малейший ветерок не тревожил бодрящей свежести воздуха. В любое другое время Элейн оценила бы подобную красоту и погоду, но сейчас она думала только о том, что скажет Этьен и что это будет означать для Жозефа.

– Элейн. – Этьен стащил с головы видавшую виды шляпу и сжал пальцы на полях так, что побелели костяшки.

– Oui? – Элейн не знала, каким чудом умудрилась вытолкнуть это короткое слово.

– Это по поводу Жозефа. – Этьен нахмурился в очевидном напряжении мысли, словно не мог подобрать нужные слова. Элейн кивком предложила ему продолжать, опасаясь говорить вслух, чтобы голос не подвел ее. Этьен испустил дрожащий вздох. – Мне так жаль, что я должен сообщить тебе подобные новости…

Сердце Элейн ухнуло куда-то вниз. Она затрясла головой и попятилась, не желая слушать дальше – ведь если она не услышит, то и не узнает, а если не узнает, то, значит, ничего и не случилось. Останется шанс, что Жозеф жив, останется капля надежды.

Этьен протянул к ней руку – он него несло застоялым сигаретным дымом и сожалением.

– Жозеф умер.

Налетел порыв ледяного ветра, и янтарные листья платана зашуршали и заскрипели друг о дружку. Элейн стиснула руку в кулак и подняла голову, глядя на длинные ветви на фоне неба – летняя зелень покрылась осенним золотом, времена года сменили друг друга и будут сменять в бесконечной круговерти, но для Жозефа все остановилась. Он больше не увидит великолепия мира, переливающегося миллионами цветов, не ощутит, как жара сменяется прохладой, а на место холода приходит тепло.

Он больше не обнимет ее за плечи, чтобы не потерять в толпе, не приготовит ей кофе, пока она нежится утром в постели.

Как часто, в минуты уютной совместной тишины, его взгляд устремлялся куда-то вдаль, и – Элейн могла поклясться в этом – в его голове начинали вращаться шестеренки и переключаться рычаги, занятые анализом какой-то проблемы. Никогда больше она не увидит этого сосредоточенного взгляда ученого, не узнает, какую теорему мирового значения он решает.

Он был светочем знания – и вот в единый миг этот блестящий ум погас, как факел, не оставив после себя даже клуба дыма. Оставив Элейн одно-единственное – разбитое сердце…

– Элейн, – хрипло произнес Этьен, – мне так жаль.

Элейн взглянула на него – горе проложило глубокие складки на его изможденном лице, плечи согнулись под тяжестью поражения, перед ней стоял солдат, потерявший своего товарища. Но в этот миг, когда боль утраты выжигала ее изнутри, а грудь сжимало так, что каждый вздох давался с трудом, Элейн не находила сочувствия к Этьену. Ведь это он давным-давно не оправдал ее доверия и не вытащил Жозефа из тюрьмы Монлюк.

– Ему передали мое письмо? – Гнев заточил ее слова, как кинжалы.

Беспомощное выражение на лице Этьена надорвало ее душу еще сильнее.

– У меня нет способа выяснить, получил ли он твою записку. Могу сказать только, что я использовал все связи и способы, чтобы этого добиться.

Слова обладали силой.

Элейн извлекла этот урок из их последней роковой ссоры с Жозефом, когда с болью в сердце поняла, что произнесенные слова уже нельзя взять обратно и что той боли, которую они причинили, извинениями не исправить. И она не повторит эту ошибку, хотя обвинения подступали у нее к горлу, как желчь.

Этьен не сделал для Жозефа все, что мог. Пока Вернер избивал Жозефа, Этьен разгуливал на свободе. Он бросил лучшего друга на верную смерть.

От горечи этого осознания Элейн едва не задохнулась. Но пусть она и не предъявит Этьену таких тяжких обвинений, прощения от нее ему не дождаться.

Вместо этого Элейн повернулась к Этьену спиной и вернулась на склад. Тело у нее онемело, а сердце пылало, но каким-то образом она сдержала слезы. Глубоко в душе она отчетливо сознавала, что, когда слезы придут, это будет похоже на прорвавшуюся плотину, и этот неуправляемый поток она не сможет остановить.

До конца дня она двигалась, как деревянная кукла, обустраивая Сару и Ноя в доме Манон. После этого, отбросив размышления о том, где теперь устроиться ей самой, она вернулась к работе. Мужчины, временами оказываясь рядом, бросали на нее такие озабоченные взгляды, словно постоянно опасались, что она вот-вот упадет в обморок.

На самом деле, ей много раз казалось, что она на грани. Неважно, какое задание она выполняла, она думала о Жозефе. Вспоминала, как они гуляли ночами вдоль Роны, и звезды сверкали на небе, как бриллианты; вспоминала бесчисленные утра, когда она целовала его на прощание перед уходом на работу. С мучительным сожалением она вспомнила и то, как перестала проявлять эти маленькие знаки супружеского внимания после того, как они начали ссориться и их брак затрещал по швам.

Когда стемнело и день перетек в вечер, к ней подошел Марсель.

– Элейн, иди в подсобку, отдохни.

– Я бы хотела еще поработать, – онемевшими губами ответила она. – Когда есть дело, это помогает.

Глаза Марселя наполнились сочувствием таким пронзительным, что оно едва не пробило хрупкую скорлупу ее самообладания.

– Если ты думаешь, что это помогает, – медленно произнес Марсель, явно придерживаясь иного мнения. – Но только сегодня.

Его доброта заставила Элейн на миг испытать угрызения совести по поводу того, что она собиралась сделать. Она послушно кивнула, Марсель сунул руки в рукава пиджака и взял шляпу, но медлил уходить.

– Со мной все будет в порядке, – заверила его Элейн.

Он бросил на нее последний обеспокоенный взгляд, пристроил шляпу на голове и вышел. Через несколько долгих мгновений Элейн услышала, как грохнула входная дверь.

Она осталась одна.

Нельзя было терять ни секунды. Элейн вытащила обрывок бумаги и начала выстраивать код, используя поэму «Mignonne allons voir si la rose» Пьера Ронсара – на этой неделе именно она находилась на вооружении шифровальщиков Сопротивления. Закончив с первым этапом, Элейн подошла к линотипу, которым ее научил пользоваться Жан, и мучительно медленно принялась выстукивать по кнопкам, перепечатывая статью о подрывах на окрестных заводах. Но на этот раз она вплетала в слова шифр, делая намеренные опечатки. На незнакомой клавиатуре этот процесс занял порядочно времени. Строчные буквы здесь располагались справа, заглавные слева, пробел и знаки пунктуации – посередине, и чтобы научиться печатать на этой машинке с такой скоростью, как умел Жан, понадобилась бы целая вечность.

Отлитые строки выскользнули из аппарата и остывали, пока Элейн укладывала бумагу в приемную рамку. Кровь ревела у нее в ушах, когда она начала вынимать предыдущие строки и заменять новыми.

Она установила заново печатную плату в автоматическом станке, он загудел, и бумага скользнула вперед. Первый отпечатанный лист упал в лоток, за ним полетели следующие. Элейн взяла один из них и проверила содержание, удостоверяясь, что текст соответствует задуманному. После того, как опечатки будут перекодированы, получится следующее послание:

«Требуется переправить в Америку еврейку с сыном».

Элейн постаралась выбрать самую простую формулировку. Члены Сопротивления, несомненно, поймут, кому направлять информацию. Марсель, конечно, придет в ярость от ее самоуправства, особенно учитывая, что слова с опечатками бросаются в глаза.

Элейн подумала о Жозефе, о том, скольким евреям он спас жизнь, сделав поддельные документы. Вспомнила и о женщине, которой отдала собственное удостоверение личности и которая теперь носила фамилию Жозефа.

Теперь Элейн продолжит борьбу, ради которой Жозеф пожертвовал всем, что имел. И хотя она знала, что он был против ее участия в Сопротивлении, он наверняка сейчас гордился бы ею.

Эта мысль надорвала что-то внутри нее. На страницу упала слеза. Свежие чернила растеклись по намокшей бумаге, размывая буквы и превращаясь в кляксу. За первой слезой упала вторая, и еще одна.

Внезапно ноги Элейн отказались держать ее, и она сложилась на пол под грузом непомерного горя, раздираемая невыносимой болью. Стены, сдерживавшие ее скорбь, пошли трещинами – дамбу наконец прорвало, и Элейн захлебнулась агонией разбитого сердца.

Глава пятнадцатая

Ава

На следующий день Ава приехала в центр помощи беженцам, чтобы вернуть Отто письмо.

– Вы оказали мне честь, доверив нечто столь ценное и важное, – сказала она. Отто кивнул, спрятал конверт в карман своего твидового пиджака, помедлил и ласково похлопал по нему кончиками пальцев.

– Потребовалось несколько месяцев, чтобы эти записи нашли меня. Не знаю, каким чудом ей вообще удалось их отправить. – Он взглянул на небо и прищурился, как бывает, когда человек старается скрыть нахлынувшие эмоции. – Спасибо за то, что сберегли ее историю.

– А я благодарна за возможность познакомиться с ней и буду рада сохранить и другие подобные письма.

Отто кивнул.

– Я поспрашиваю. – Он достал из кармана другой конверт. – Еще газеты из Франции.

Ава поблагодарила, пообещала встретиться, когда приедет на следующей неделе помогать Итану, и отправилась в посольство.

В течение следующих двух недель она получала не только французские газеты, но и семейную переписку других беженцев и даже подпольную прессу из других европейских стран.

Она уже была знакома с «Комба» и «Либерасьон», а вот польский «Бюлетэн информацыйне» увидела впервые. Подпольные газеты легко опознавались не только по скромным размерам, но и по тому, что обычно они представляли собой один лист с текстом на обеих сторонах. Учитывая дефицит бумаги и жесточайший контроль со стороны нацистов на оккупированных территориях, удивительно, что подпольные организации вообще находили бумагу для печати. А чтобы создать целый тираж тем более требовались хитроумие и отвага, и Ава частенько вспоминала разговор с Ламаном о том, что для выпуска подпольных изданий требовалось участие многих людей.

Хотя нельзя было терять времени зря, Ава, разложив газеты на столе в посольстве и приготовив аппаратуру, не удержалась от соблазна просмотреть наискосок немецкие и французские издания, особенно «Комба», который неизменно привлекал Аву своей прямотой, отсутствием «воды», сжатостью и безупречной редактурой.

Именно поэтому ей в глаза бросилась не просто одна опечатка, а сразу целая серия в одной-единственной статье. В тексте рассказывалось о серии взрывов на заводах Лиона, подконтрольных нацистам, которые привели к сбоям в производстве, и опечатки были рассыпаны по тексту, как горсть хлебных крошек. Но Ава отбросила эту нелепую мысль и навела камеру на лист. Тут в комнату вошел Майк со стопкой книг.

– Смотри, какое богатство – целая серия с описанием немецкого оборудования, нашел ее в канцелярском магазине в Шиаду, рядом с магазином перчаток. – От радости он исполнил несколько па джиттербага и широко улыбнулся.

– Здорово. – Ава отложила камеру и подошла ближе. – Можно?

– На самом деле, я собирался привлечь на помощь твои фрицесведующие гляделки и узнать, правда ли я принес настоящую бомбу. – И Майк закивал, как болванчик, намекая, что уже заранее знает ответ. Ава рассмеялась и протянула руку за верхней книгой.

– Давай посмотрим.

Майк подал ей тяжелый том, и, открыв его, Ава увидела подробные чертежи в сопровождении детальных, по-немецки скрупулезных пояснений. Как горько, что машиностроение такого высокого уровня поставлено на службу войне и геноциду и столь продвинутое знание рвет мир на части, вместо того чтобы делать лучше.

Ава кивнула, одобряя увиденное, и взяла следующий том.

– Просто невероятно.

– С ума сойти, как подумаешь, что это богатство валялось в канцелярском магазине. – Майк сокрушенно покачал головой и всмотрелся в газету, которую Ава подготовила для микрофильмирования. – Новые секретные издания из Франции?

– Так точно. – Ава тоже подошла к аппарату. – Одна даже из Польши. Их приберег для меня тот инженер с письмом от сестры, которая попала в облаву в Вель д’Ив.

– Вы молодцы, – одобрительно ответил Майк. – Вот почему эта работа для тебя: ты умеешь завязывать с людьми дружеские отношения. Я-то в этом смысле, сама знаешь, иногда дубина деревянная. – Он поднял руку, словно заранее пресекая возражения, и указал в сторону кабинета мистера Симса. – И мы все знаем, что наш заправила с людьми не ладит. А ты в этом спец, постреленок.

Несмотря на свои панибратские манеры, в глубине души Майк был добрым парнем, так что похвала явно шла от сердца.

– Приятно это слышать, – сказала Ава и перевела взгляд на экземпляр «Комба».

– Я даже не завидую, что ты такая важная птица. – Майк многозначительно поиграл бровями. Ава закатила глаза, Майк подмигнул ей, давая понять, что нарочно ее дразнит, и вернулся к стопке немецких книг. – Пора за дело. Если я не хочу работать сверхурочно, придется щелкать сегодня весь день в бешеном темпе.

По своему обыкновению весело насвистывая, он открыл одну из книг, разогнув в обратную сторону так решительно, что корешок сломался. Ава аж рот распахнула от подобной дерзости.

Такое безобразие Майк учинял не первый раз: он преступно загибал уголки нужных страниц, а когда Ава начинала жаловаться, попросту клал раскрытую книгу вниз страницами, чтобы не потерять нужное место.

– Поосторожнее с ними, – напомнила Ава, но уже знала, что все ее уговоры тщетны. Майк взглянул на книгу со сломанным корешком совершенно бесстрастно.

– Это всего лишь книги.

Ава изобразила на лице все, что она думает о подобном отношении, и вернулась к работе. Закончив с подпольными газетами, она присоединилась к Майку, как уже бывало не раз. Они никогда не разграничивали должностные обязанности и никогда не просили о помощи – само собой подразумевалось, что они делают общее дело, и именно поэтому из них вышла отличная команда.

А еще так книги получали должное обращение.

Но за монотонным процессом фотографирования Ава все время подсознательно, как о больном зубе, помнила о статье с опечатками в «Комба».

Тем вечером она взяла этот экземпляр с собой. Сначала снова перечитала, выискивая опечатки в других статьях, на случай если пропустила их в первый раз.

Но нет, в других статьях опечаток не было.

Отложив газету в сторону, Ава велела себе перестать заниматься глупостями. Но даже когда она чистила вечером зубы, статья с опечатками висела у нее перед мысленным взором.

Она вышла в гостиную, села за стол, на котором лежала газета, взяла листок бумаги и выписала все неправильно набранные буквы. Получилось пятьдесят восемь штук.

Никакой небрежностью нельзя было объяснить столько опечаток в газете, где до сих пор сложно было найти даже одну. Нет, это было сделано нарочно.

Ава начала переставлять буквы, пытаясь сложить из них французские слова, но затея не сработала. Вариантов выходило слишком много.

Когда стрелки на ее наручных часах скользнули к цифре два, она решила, что на сегодня достаточно, но вереница букв преследовала ее даже во сне, кружась и дразня воображение. Правда, наутро ответ Аву не озарил, и она по-прежнему пребывала в тупике. По-хорошему, стоило отложить эту загадку в сторону, но она снова и снова перебирала эти пятьдесят восемь букв у себя в голове.

На дворе тем временем занялся солнечный, но холодный ноябрьский день, и порывистый ветер быстро привел невыспавшуюся Аву в чувство. Когда она подошла к киоску Альфонсо, тот приветственно помахал ей, и они, как обычно, немного поболтали на португальском, и с каждым разом Альфонсо все реже поправлял Аву.

Однако, пока они разговаривали, Ава заметила, что он напряжен и то и дело беспокойно отводит взгляд.

– Я приготовил вам газеты, – наконец произнес он, наклонился и достал пачку. – И вам стоит взглянуть на одну из них. Она лежит под последним номером «Дас райх».

Ава поблагодарила, но Альфонсо продолжал пристально смотреть на нее, натянуто улыбаясь, а потом кивнул, явно настаивая, чтобы она исполнила его просьбу тут же, на месте.

«Дас райх» лежала на самом верху. Ава подняла ее и увидела записку: «Тот немец расспрашивал о графике ваших появлений». Ава положила газету обратно как можно беспечнее и улыбнулась.

– В самом деле очень интересно, спасибо.

Альфонсо озабоченно помахал ей на прощание и переключил внимание на другую покупательницу, женщину с непоседливым малышом.

Тот немец. Лукас. Стараясь усмирить растущее беспокойство, Ава оглянулась, но не заметила поблизости знакомых лиц. Возможно, позднее у Альфонсо найдется, что еще ей рассказать. В любом случае, Ава ощутила, что за ней наблюдают, настолько явственно, словно по коже ползало что-то живое.

Она передернулась.

– Что, кто-то прошелся по вашей могиле?

Ава повернулась и обнаружила у себя за спиной Джеймса, под мышкой у него торчала газета, от заголовка «Ивнинг стэндарт» было видно только второе слово.

Они с Авой не виделись с того самого вечера, когда поцеловались, чтобы отвести подозрение ПНЗГ.

– Очень надеюсь, что нет, – сухо ответила Ава. Джеймс нахмурился.

– Что-то стряслось?

Аве ужасно не хотелось в этом признаваться, но Джеймс мог посоветовать что-то дельное. Она жестом позвала его за собой.

– Пойдемте.

Он беспрекословно последовал за Авой до ближайшего кафе, где они сели за самый дальний столик. Ава положила стопку газет на грубую белую скатерть и подняла верхний номер, чтобы Джеймс увидел записку – он достаточно владел португальским, чтобы понять смысл.

– Тот самый австриец? – вопросительно приподнял он бровь. Ава кивнула. – Я могу составлять вам компанию по утрам, тем более мне тоже нужно собирать определенную прессу.

– А разве ПНЗГ за вами больше не следит? – шепотом уточнила Ава. Джеймс сделал отрицательный жест.

– Уже нет, мы разобрались с этим недоразумением. Но я вас так и не поблагодарил за оказанную тогда помощь.

Щеки Авы вспыхнули при воспоминании.

– Это не обязательно, и повторения не ждите.

Уголки его губ дрогнули в намеке на улыбку.

– Как я мог посметь.

– Вот и хорошо, – продолжала Ава, испытывая неловкость, – потому что это не повторится.

Джеймс кивнул, улыбка стала заметнее.

– Кофе?

– Да, пожалуйста, – чопорно ответил Ава, и на этот раз Джеймс, даже не попытавшись скрыть смешок, поднялся и отправился делать заказ.

В его отсутствие Ава открыла сумку, чтобы спрятать туда газеты, и наткнулась на по-прежнему лежавший внутри номер «Комба». На миг задержавшись на нем взглядом, она переключила внимание обратно на Джеймса. Их страны сотрудничали друг с другом, и, как ни тяжело было это признавать, Джеймс обладал компетенцией во многих вопросах – и куда большей, чем Майк, как обнаружила Ава. И, в отличие от мистера Симса, не держался особняком.

Ава вытащила номер «Комба» из сумки и убрала газеты, которые ей отдал Альфонсо. Как обычно, сумку перекосило, несмотря на все попытки Авы уложить газеты ровно. Джеймс вернулся с двумя чашечками bica, щедро насыпал сахара в свою и уставился на французскую газету.

– Что тут?

– Свежий номер. – Ава развернула лист в его сторону, потом сообразила спросить: – Вы читаете по-французски?

Джеймс склонился над газетой.

– Mais oui.

– Хорошо. – Ава тоже подалась вперед. – Не замечаете ничего необычного в этой статье? – указала она на соответствующий кусок.

Джеймс поморщился.

– Им нужно сменить редактора.

Ава кивнула.

– Только вот обычно в этой газете текст составлен до крайности скрупулезно, поэтому я полагаю, что это не случайность.

– Тогда, видимо, так и есть. – Джеймс взялся двумя пальцами за крохотную ручку своей чашки и отпил глоток.

– И это все, Ватсон?

– Полагаю, вы хотели сказать – Холмс? – Джеймс надменно поднял голову. – Осмелюсь заявить, из меня вышел бы достойный Шерлок, с моим акцентом и всем прочим.

– Ватсон тоже был британцем.

Джеймс кивнул.

– Верно, но позвольте заметить, что вы-то вообще не британка.

– С этим не поспоришь. – Ава тоже насыпала сахара в свою чашку и размешала. – Так какова ваша теория?

– Это зашифрованное послание, – тихо ответил Джеймс. – Возможно, от Сопротивления.

– Я насчитала пятьдесят восемь букв, – Ава оглядела маленькое кафе, чтобы убедиться, что их никто не услышит, – и попыталась переставить их всеми доступными мне способами.

Джеймс покачал головой и приглушил голос, хотя рядом никого не было:

– Сопротивление использует новую поэму каждую неделю. Но мне кажется, вы ошибаетесь с подходом, его нужно основывать на цифрах. – Он придвинул к себе газетный лист. – Опечатка стоит на месте другой буквы. Определите правильную букву и ее порядковый номер в алфавите. Затем надо выяснить код, который применяется к поэме, – и вот у вас готовое послание. Понимаете, у букв есть своя собственная система кодировки. – Ава понимала не до конца, но главное – понимал Джеймс; в конце концов, ей всегда легче давалась литература и слова, чем цифры и математика. Но даже знания и таланты Джеймса были бесполезны без нужной поэмы.

– Если хотите, я помогу, – предложил он. – Особенно, если мы договоримся встречаться по утрам. – Он снова широко заулыбался, и Ава могла бы возмутиться, но было что-то трогательно-очаровательное в его кривоватом верхнем клыке и в том, как неотступно он повторял свое предложение.

Ава драматично вздохнула.

– Ну если вы настаиваете.

– Настаиваю, – мгновенно откликнулся Джеймс.

– Но я понятия не имею, у кого узнать название нужной поэмы. – Она вопросительно приподняла бровь. – Будут какие-то предположения, Шерлок?

Он ухмыльнулся.

– Полагаю, вы найдете ответ в том же источнике, который предоставил вам газеты.

Отто ответа не дал, но за то время, пока Ава – к большой признательности Итана – помогала с организацией обеда, он нашел кого-то, кто знал, какая поэма использовалась шифровальщиками на той неделе, когда была выпущена газета с опечатками.

На следующее утро Ава жестом пригласила Джеймса следовать за собой и провела его в свою маленькую квартирку, где они могли беседовать, не опасаясь посторонних ушей. И только переступив порог, Ава ощутила деликатность ситуации.

В отличие от Пегги, Ава не обладала мастерством украшать дом. С момента, как она въехала в эту квартиру, в ней почти ничего не изменилось, добавилась только полка с книгами. И зеленый свитер, брошенный не спинку стула, который Ава тут же надела, не сообразив, куда еще его можно убрать.

– Плохой из меня декоратор, – пробормотала она и жестом пригласила Джеймса за стол, где лежали в идеальном порядке тетрадь со всеми выписанными буквами, ручка и поэма шестнадцатого века.

– Если вы предпочитаете украшать интерьер книгами, а не разбросанными туфлями и платьями, уверяю вас, я не стану критиковать такой выбор, – беззаботно улыбнулся Джеймс и уселся за стол.

Ава села рядом, чтобы наблюдать за его действиями. От Джеймса пахло мылом и как будто солнцем, несмотря на холодный октябрьский день за окном.

Склонившись над листом, он приступил к работе. Определил порядковый номер первых пяти выписанных букв в алфавите, нашел в поэме слова, соответствующие этим номерам. Потом выписал эти пять слов и каким-то образом из них составил новый алфавит.

Ава наблюдала за ним со смешанным чувством озадаченности от сложности процесса и восхищения тем, как быстро Джеймс во всем разбирался. Под блоком из квадратиков, в которые был вписан новый алфавит, он написал новую строчку, неразборчивым и размашистым почерком. Строчка вышла неровной и непонятной, но потом Джеймс провел несколько вертикальных черт – и текст внезапно обрел смысл:

«Требуется переправить в Америку еврейку с сыном».

Джеймс явно оказался куда более пригоден на роль Шерлока, чем Ава.

Несколько мгновений они смотрели на эти слова, потом взглянули друг на друга. Многие люди не верили в судьбу, например, отец Авы – он заявлял, что образованный человек должен опираться на реальность, чтобы успешно строить свою жизнь. Но Ава никому не позволяла думать и решать за себя, а потому выработала собственное видение судьбы. Конечно, она ни в коем случае не была фаталисткой и не считала, что все в ее жизни предопределено. Но когда случалось чудо, она не считала должным закрывать на него глаза.

А сейчас произошло именно что чудо.

Ей передали газету с зашифрованным посланием. Она натолкнулась на Джеймса, который знал, как взломать шифр. Матери с ребенком требовалось добраться до Америки, родной страны Авы, а лучшим способом обеспечить это было связаться с британскими агентами, которые летали во Францию и к которым Ава могла обратиться через Джеймса.

Но на этом полномочия судьбы заканчивались, и следовало брать дело в свои руки.

– Мы должны что-то сделать, – заявила Ава. Джеймс поскреб челюсть.

– Это непросто. К тому же существует куча организаций, которые могут переправить их в безопасное место.

– Если бы это было возможно, они бы уже уехали, но скорее всего, они в опасности, Джеймс. – От волнения Ава с трудом могла сидеть спокойно. – Вы же видели беженцев здесь, в Лиссабоне, вы слышали их рассказы. И не вздумайте заявить, что они сгущают краски. – Она с вызовом уставилась ему в глаза. – Вы слишком умны для этого.

Джеймс устало вздохнул.

– Они хотят добраться до Америки, – продолжала Ава, ткнув в расшифрованное послание. – Я могу помочь им. – По крайней мере, она надеялась, что это в ее силах. – Наверняка в Англии знают, где расположен печатный станок, на котором напечатана эта газета, ведь Сопротивление постоянно получает грузы из Британии.

Джеймс вскинул голову, глядя прямо на Аву.

– Откуда вы это знаете?

– А я не просто фотографирую документы, я их читаю и знаю, что Британия тесно сотрудничает с Сопротивлением.

Джеймс задумчиво поджал губы.

– И вы полагаете, что сможете организовать им переезд в Америку.

– Да, – мгновенно ответила Ава, хотя сомнения тут же охладили ее пыл. Попытки помочь Ламану провалились, но все-таки тогда речь шла о мужчине, а не о матери с ребенком. К тому же Ава много раз видела, как во время переговоров с Вашингтоном Пегги творит чудеса, и собиралась взять у нее несколько уроков.

Ее переполняла решимость.

Джеймс побарабанил пальцами по столу и откинулся на спинку стула.

– А откуда нам знать, что их уже не увезли? – Он указал на выкладки. – Газета опубликована неделю назад.

– А если представить, что не увезли, потому что мы ничего не сделали? – Ава вложила мольбу не только в свои слова, но и во взгляд. – Что, если, пока мы колеблемся и сомневаемся, они там умирают, хотя могли бы жить? И все из-за нас.

Джеймс несколько мгновений смотрел на нее, потом покачал головой.

– Если когда-нибудь женщинам разрешат баллотироваться в президенты, вам стоит попробовать. – Он усмехнулся. – Вы точно победите.

– Так значит, вы поможете? – Надежда расцветала в груди Авы, но она сдерживала победный клич, пока не услышит однозначный ответ.

– Я выясню, что можно сделать. – Джеймс побарабанил пальцами по столу. – Но это не равно обещанию помочь.

Он не обещал, но и этого было довольно на данный момент. Он подарил им всем надежду.

Глава шестнадцатая

Элейн

Все вложенные Элейн усилия, весь риск, на который она пошла, пропали втуне: миновало две недели, а никто не откликнулся на ее призыв о помощи. Но хотя бы Марсель снова начал с ней разговаривать.

Какое-то время они спорили о произошедшем, но после того, как Элейн предложила представить на месте Сары и Ноя его собственных жену и ребенка, возражения Марселя сошли на нет. Он не только согласился, что Элейн поступила правильно, но и разрешил ей размещать новые шифровки в следующих выпусках газеты до тех пор, пока она не получит отклик.

На самом деле, Элейн до глубины души разочаровал тот факт, что никто не связался с ней в первые же дни после публикации. Пойдя на такой риск, она не сомневалась, что найдется еще одна отважная душа и протянет руку помощи.

Но пусть оптимизм самой Элейн несколько угас в отсутствие моментального ответа, с Сарой своими переживаниями она не делилась, и та оставалась полной надежды.

И как Элейн могла ее винить, когда она сама лелеяла тайную надежду, что Жозеф каким-то чудом выжил? Что информатор ошибся и Жозеф по-прежнему где-то там, думает о ней, как она думает о нем, тоскует и ждет дня, когда они снова встретятся.

За те недели, что Манон давала приют Саре и Ною, на ее бледные щеки вернулось немного румянца, и даже улыбка иногда касалась ее глаз. Зрелище этих проблесков мимолетной радости было схоже с лучами солнца, прорывающимися сквозь пелену облаков. Да, Элейн пришлось снова привыкать к спартанским условиям на складе, но, видя перемены в Манон, она радовалась, что пожертвовала своим комфортом. Среди окружающей серости и боли такие моменты становились настоящим праздником.

Ноябрьский холод сменился декабрьским морозом, и окутанной скорбью Элейн эти темные дни казались еще безотраднее, чем обычно. Да, работа отвлекала ее, но ничто не могло заполнить пустоту, образовавшуюся после смерти Жозефа.

На следующий день должен был начаться Праздник света, который отмечался в честь Девы Марии, в семнадцатом веке спасшей Лион от чумы. С тех пор каждый год проводилась процессия в знак благодарности Богоматери Лионской. Элейн вспомнила, как однажды, еще до нацистской оккупации, они с Жозефом приехали в Лион в отпуск как раз в декабре. Берега реки сверкали тысячами огней, а продавцы зазывали прохожих отведать крепкого кофе и жареной картошки, насыпанной в бумажные кульки. Она блестела кристалликами соли и дымилась, если разломить ее напополам.

На другом берегу Роны толпились друг поверх друга дома в пастельных оттенках розового, желтого и голубого, а на самом верху, на базилике Нотр-дам-де-Фурвьер, возвышалась горделивая фигура Девы. Жозеф обнимал Элейн, окутывая своим теплом, и пряный запах его одеколона казался ей особенно уютным.

И тут первый залп фейерверка взлетел в небо и осыпался вниз, отражаясь в беспокойных водах реки. Снова и снова сверкали искры, оставляя после себя дым, подчеркивая, как незыблемо стоит Дева, глядя вниз на город и охраняя его.

Элейн пыталась удержать это воспоминание, но оно ускользало, как клубы дыма после фейерверка той давней ночью.

Такие праздники остались в прошлой жизни, а уютные моменты с Жозефом – и того дальше. Элейн даже задавалась вопросом, скольким людям пришло в голову, что Богоматерь Лионская покинула некогда священный город, оставив его жителей на растерзание голоду и страху под сенью кроваво-красного нацистского флага? Сколькие из них, оплакивая потерю любимых, как Элейн оплакивала Жозефа, решили, что навсегда лишились милости Девы?

Но ее ждала работа. Мысль о предстоящем задании вырвала ее из грез, взгляд на часы подтвердил, что уже почти 9:15 – время, когда «Радио Лондр» начинало передачу из Лондона.

Изящные часики фирмы LIP, производившей часы с начала девятнадцатого века, с квадратным позолоченным циферблатом и тисненым кожаным ремешком были подарком от Жозефа на свадьбу. До недавнего времени Элейн надевала их только по случаю, как украшение к соответствующему наряду, а в остальное время бережно хранила в коробочке.

А теперь из эффектного аксессуара они стали ее постоянным спутником. Жозеф думал о ней, выбирая этот подарок, она помнила, как нежно его пальцы скользнули по ремешку, когда он застегнул часы у нее на запястье в первый раз, как горделиво он улыбался, когда она их надевала, – и от осознания всего этого у нее становилось легче и теплее на душе.

Стрелки на квадратном циферблате встали ровно на 9:15.

Элейн наклонилась над столом и начала вращать регуляторы настройки. Правда, неважно, насколько точно бегунок вставал на нужное деление, передача сопровождалась тонким назойливым воем – таким подлым образом правительство Виши пыталось заглушить сообщения из Лондона после того, как стало понятно, что оно не в силах запретить людям слушать радио.

– Ici Londres, – произнес голос, достаточно звучный, чтобы перекрыть настырное завывание, – прежде чем мы начнем, прослушайте личные сообщения.

Элейн выпрямилась, занеся ручку над бумагой, готовая записывать. «Личные сообщения» звучали как поток бессвязной чепухи, но они содержали важную информацию для Сопротивления – некоторые предназначались для их типографии, издающей «Комба», остальные для других групп, а некоторые в самом деле являлись бессмыслицей, вставленной специально, чтобы запутать врага и не дать взломать код.

«Жан носит длинные усы», «Кошки вышли на лавандовое поле», «Бабуля нашла большую морковку», и прочее, и прочее. Только Антуан и Марсель знали ключ к этим посланиям и могли вычленить из них осмысленную информацию. Затем последовала обычная передача, в которой вскрывалась и осуждалась ложь, которую сообщали немецкие источники. Эта излагаемая в открытую информация являлась основой для статей в подпольных газетах, она не только противостояла дезинформации и пропаганде, но и работала на привлечение граждан в ряды Сопротивления. В последних номерах звучал призыв взглянуть на пример Корсики, которая, при поддержке Союзников, восстала и после двадцатипятидневного сражения была освобождена. Корсика стала маяком в бушующем море, лучом света во тьме, не дающим упасть в бездну отчаяния. Раз удалось вырвать из хватки Гитлера Корсику, то удастся и Францию.

Однако освобождение острова не только сподвигло Сопротивление удвоить свои усилия, но и подстегнуло рвение гестапо и их французских подельников, милиции.

На следующее утро Антуан приехал засветло и уже сидел, склонившись над рабочим столом с самым сосредоточенным видом.

– Я принесла новые шифровки с «Радио Лондр», – вместо приветствия сказала Элейн. Антуан что-то буркнул в знак того, что услышал. Элейн дошла до кухни и вернулась с чашкой горячего напитка из ячменя и цикория. – Ты взглянешь на них, когда выдастся минутка?

– Вероятность того, что кто-то откликнется на твою статью, стремится к нулю. – Ногти Антуана там, где он сжимал тонкий резец, побелели до синевы. – Тем более из Лондона. – Он поднял свой орлиный нос и принюхался. – Все то же самое…

Элейн поставила кружку, от которой поднимался серовато-белый дымок, на стол. Антуан бросил на нее взгляд, который ясно говорил, что он видит ее насквозь, но все-таки обхватил кружку руками, и Элейн улыбнулась и осторожно положила перед ним свои записи.

Антуан сделал осторожный глоток, пробежал глазами по бумаге, откинулся на спинку стула и взглянул на Элейн как-то по-особому внимательно. У нее перехватило дыхание.

– Что там?

Антуан издал недоверчивый смешок.

– Похоже, твое послание нашло адресата.

Элейн заглушила возглас восторга – ее послание получили в Лондоне! Она ожидала, что помощь придет от кого-то из Франции и в самых дерзких мечтах не рассчитывала, что к делу подключится Лондон.

– То, что они получили твое послание, еще не значит, что они окажут помощь, – предупредил Антуан.

– Я знаю, – ответила Элейн, против воли расплываясь в улыбке.

Проворчав что-то скептическое, Антуан вернулся к работе, но, прежде чем он опустил голову, Элейн успела увидеть тень улыбки на его губах. Пусть предостерегает сколько угодно, он не остудит пыл Элейн.

* * *

Тем днем они работали бок о бок с Жаном, вместе готовя свежий выпуск газеты.

– Bonjour, – пропела Николь сквозь перестук автоматического станка.

– Bonjour, Николь, – застенчиво помахал ей рукой в знак приветствия Жан. – Выглядишь прекрасно, как и всегда.

Николь кокетливо отмахнулась в ответ. Жан покраснел.

– Почему бы тебе с ней не поговорить? – шепотом подбодрила его Элейн. Жан отчаянно замотал головой. Вздохнув, Элейн оторвалась от изучения отлитых строк и направилась к Николь и Марселю, погруженным в какой-то разговор. Она хотела пройти мимо, когда уловила знакомое имя.

Жозетта.

– Она на грани срыва, – говорил Марсель. – Разваливается, как тряпичная кукла по швам. Мы не можем позволить…

– С ней все в порядке, – упорствовала Николь. – Я позабочусь о ней.

– Она стоит того, чтобы ты рисковала ради нее своей жизнью? Жизнью твоего брата, твоего отца?

– Это подло.

– Война вообще подлая штука.

Николь заметила Элейн и жестом подозвала ее, раскрасневшаяся, с наигранной радостью на лице.

– Ma chérie, как ты? – спросила она, обнимая Элейн.

– Переживаю, – честно ответила та, понизив голос, чтобы не услышал Марсель. – За Жозетту. Ты сможешь ей помочь?

Николь рассмеялась, отметая сомнения.

– С ней все будет в порядке.

– Николь, у нее большие проблемы.

Что-то мелькнуло в голубых глазах, но Николь отмахнулась от опасений Элейн, как от надоедливых мошек – впрочем, таким образом она отмахивалась от любых проблем. Во всей Франции никто не мог сравниться апломбом с Николь – и это заставляло Элейн волноваться еще сильнее.

– Элейн, не будь такой наседкой, – добродушно укорила Николь. – Прошу тебя, доверься мне.

Элейн медленно кивнула, но мысленно продолжала упрекать Николь в излишней самонадеянности. Но Николь являлась фигурой, с которой стоило считаться, даже больше, чем с Дениз. И уговоры тут не работали – Николь должна была осознать все сама.

Элейн только надеялась, что к тому времени не станет слишком поздно.

К полудню, когда все было приготовлено для тиража и автоматический станок запустил карусель листов, Элейн решила отвлечься от воспоминаний о разговоре с Николь и навестить Манон. Еще раньше она зашла к продавцу, работавшему на черном рынке, и закупила для кухни на складе столько провизии, что могла поделиться излишком с Сарой и Ноем. С величайшей осторожностью она уложила в корзинку мешочек чечевицы на неделю, два яйца и драгоценный клубничный джем. Он встал в неслыханную сумму, но воспоминание о восторгах Ноя стоило любых расходов.

Оказавшись у квартиры Манон, Элейн постучала и позвала:

– Bonjour, кузина.

Дверь распахнулась, и на пороге возникла Манон со слабой, но искренней улыбкой на лице и сделала знак Элейн побыстрее входить внутрь. Только когда дверь снова плотно закрылась, из-за косяка двери, ведущей в гостиную, показалось любопытное личико.

– Кто это? Неужели Ной? – притворно удивилась Элейн. Ной расплылся в улыбке и рванул к ней навстречу, широко раскинув руки. Она осторожно поставила корзинку на пол и поймала его на бегу, крепко обняв, чтобы они оба не рухнули на пол.

Конечно, скорее всего радость Ноя была вызвана тем, что Элейн каждый раз приносила с собой какое-то угощение, но все равно его восторги согревали ей сердце.

Возможно, если бы ее лоно оказалось более плодородным, она выносила бы ребенка, похожего на Ноя, с ее темными глазами и бритвенно острым умом Жозефа. Они стали бы настоящей семьей, гуляли бы вдоль Роны, ели бриоши в розовой глазури с орехами и наслаждались своим счастьем.

Какая-то часть Жозефа осталась скрыта от нее, потому что она не смогла родить ему ребенка. Это осознание пронзило ее насквозь, как отравленное лезвие.

– Не грусти, Элейн, – сказал Ной, глядя снизу вверх своими большими карими глазами. Элейн моргнула и поспешно отбросила мысли, которые не вели ни к чему хорошему.

– Ну что ты, я совсем не грущу, сегодня же Праздник света.

Подошла Сара, одетая в легкий розовый свитер, и оперлась о косяк двери, расслабленно сложив руки на груди и глядя на сына. Гордость осветила ее лицо, а уголки губ изогнулись в легкой улыбке.

Элейн вытащила чечевицу из корзинки.

– Я принесла еду.

– Это было необязательно, – попеняла ей Манон, но приняла на самом деле весьма скромный по размерам мешочек.

– Вас теперь слишком много, чтобы ваших карточек хватило на всех. – Элейн вытащила яйца, которые несла как можно аккуратнее, чтобы не разбить по пути.

– Где вы их раздобыли? – поинтересовалась Сара, подходя и забирая их.

– Зашла к одному знакомому с черного рынка сегодня утром, – Элейн снова запустила руку в корзинку, – и благодаря ему принесла еще и это. – И она продемонстрировала банку: свет упал на полупрозрачную густую массу, так что показалось, что она сияет сама по себе.

Просиял от удовольствия и Ной.

– Держи ее обеими руками, – велела Элейн, передавая банку, – и неси на кухню.

Шагая с преувеличенной осторожностью, как акробат по канату, Ной направился на кухню, весь напряженный и сосредоточенный. Поблагодарив Элейн, Сара последовала за сыном, чтобы отнести яйца, и снова вернулась.

– Манон ни разу об этом не заикнулась, но я знаю, что мы объедаем ее. Особенно учитывая аппетит Ноя.

– Он же растет, – возразила Элейн, подбирая пустую корзинку. – Пусть ест сколько хочет.

– Есть какие-то новости? – спросила наконец Сара, обнаруживая напряжение, скрытое под внешним спокойствием.

– Лондон подтвердил, что получил мое сообщение. – Элейн усилием воли приглушила радостное волнение в своем голосе. – Но это не гарантирует…

– Я знаю, – быстро ответила Сара. – Но Лондон… – Она прижала руки к сердцу, словно желая удержать рвущуюся наружу надежду. – Я на такое и не рассчитывала.

– Я сделаю все, что в моих силах, – пообещала Элейн.

Глаза Сары наполнились слезами.

– Благодарю вас.

Той ночью, когда солнце опустилось за холмы, на которых покоились руины древнего римского города Лугдунума, случилось чудо. Мягкое золотое сияние свечей затеплилось в окнах Лиона. Всего несколько отважных сердец осмелились устроить праздник, но темные улицы озарились мимолетным свидетельством этой отваги. Не безумствовали фейерверки, и процессия не взбиралась по извилистой дороге на холм, к базилике – любовь к Богоматери Лионской лилась из сердец, даривших ей последние оставшиеся крохи.

Тем вечером Элейн шла домой медленно, купаясь в тепле, освещавшем ей путь, хотя вдоль Роны дул пронизывающий ветер. Впервые за долгое время, несмотря на то, что Праздник света проводился в безмолвии, Элейн почувствовала, что горе отступает, давая дорогу капельке надежды.

* * *

Жозетта опаздывала.

Элейн тайком взглянула на циферблат на запястье, который сообщил, что уже наступил седьмой час, а значит, Жозетта давно уже должна была объявиться. Элейн надеялась, что она и вовсе не придет, потому что Марсель убедил Николь, что Жозетте нужно отдохнуть и привести нервы в порядок.

При этой мысли Элейн испытала укол совести. Она не винила Жозетту – нервный срыв мог случиться с каждым из них. Все вокруг жили в постоянном напряжении – вдруг холодный взгляд немецкого солдата задержится на тебе дольше обычного? Вдруг в узком переулке сзади послышатся шаги? Вдруг ты увидишь незнакомое лицо там, где не ожидаешь? Опасность подстерегала всегда и везде.

Однако газеты следовало доставить по назначенным адресам.

– Так мы ждем Жозетту? – уточнила Элейн, взглянув на стопку свежеотпечатанных газет, от которых поднимался легкий пудровый аромат.

Рот Марселя сжался в тонкую линию. Даже если бы Жозетта пришла в назначенное время, он бы вряд ли воспользовался ее помощью.

Их типография гордилась оперативным выпуском газет, и тем, что они производили вовремя не только печать, но и рассылку тиража. И неважно, если кого-то из них арестуют, если закончится какой-нибудь материал – или если кого-то подведут нервы. Прослужив маленькой шестеренкой в огромном механизме подпольного издательства несколько месяцев, Элейн готова была отдать все силы, чтобы древняя печатная традиция, достигшая своего пика в Возрождение, когда Лион стал центром печатного производства во Франции, не прервалась.

– Я отнесу их, – вызвалась она. – Я уже выполнила сегодняшний план по «Минерве». – В самом деле, ровная стопка оттисков лежала на столе рядом со старым станком.

Жан поднял голову от линотипа, прекратив печатать.

– Я могу отнести, – сказал он. Марсель несколько мгновений задумчиво смотрел на него.

– Нужно закончить с этой платой в течение часа, чтобы я мог набрать оттиск для завтрашнего тиража сегодня.

Подразумевалось, что это под силу только Жану. Элейн все еще не приспособилась к незнакомой клавиатуре и печатала точно не с той скоростью, которая требовалась для того, чтобы вовремя запустить станок.

– Вот и не надо глупостей, это займет всего несколько минут. – Элейн поднялась и надела пальто, прежде чем Жан успел возразить. – Я вернусь раньше, чем ты закончишь.

За прошедшие месяцы они сблизились достаточно, чтобы мужчины взяли на себя роль защитников Элейн, особенно после смерти Жозефа: они долго после этого обращались с ней, словно она – это вторая Жозетта, готовая в любой момент впасть в истерику. Они постоянно заботились о ней и пытались уберечь – от ареста, подозрений со стороны нацистов или как сейчас – от необходимости выходить на пронизывающий декабрьский ветер.

Элейн перевязала стопку веревкой и спрятала в потайное дно корзинки.

– Я вернусь как раз, когда надо будет проверить печатную плату.

– У тебя самые острые глаза из нас всех, – сказал Жан, всегда щедрый на похвалу.

Дружески помахав на прощание, Элейн выскользнула со склада – и задохнулась от безжалостного ветра. Чем холоднее становилось на улице, тем тяжелее приходилось телу, и без того истощенному и по-прежнему не получающему достаточно пищи, удерживать тепло.

Они делали все, что могли, для подполья, для бесконечной битвы с захватчиками. От Элейн сейчас требовалось только отнести газеты и не попасться на глаза нацистам.

Ледяной ветер хлестнул ее по лицу, обжег кончик носа и высек слезы из глаз. Она прищурилась так, чтобы защитить глаза и все-таки видеть узкую щель улицы впереди и не врезаться случайно в стену или не споткнуться о бордюр тротуара. Легче сказать, чем сделать, когда все происходит в кромешных зимних сумерках. Трамваи не ходили после нападения, которое днем совершило Сопротивление, поэтому Элейн не оставалось ничего иного, как идти пешком, и значит, если она задержится с доставкой газет, это не ее вина.

Подгоняемая порывами ветра, она побежала к условленному дому на окраине Круа-Рус. Во дворе было пусто и темно, как и полагается зимой. Голые ветви деревьев, лишенные листьев, торчали как кости на фоне серого неба, которое отражалось в Роне и топило мир в отсутствии красок.

Коридор, в котором висели почтовые ящики, освещался скудно, и только слабый отсвет падал на остальное пространство. В углу двора стоял деревянный ящик, который могли использовать для переноски вещей или чтобы забраться на него и заглянуть в окно. Он пробыл здесь так долго, что от времени стал черным, покрылся толстым слоем грязи, и стенки у него просели внутрь. Элейн скользнула в густую тень у стены, приподняла ящик, открыв пятачок сухой земли, и осторожно положила туда газеты. Опустив ящик, она обнаружила, что заляпала пальцы влажной, противной черно-зеленой сгнившей массой, и изо всех сил начала тереть руки.

Вокруг царило запустение – облупившиеся стены, ниша с одной-единственной лампочкой, засиженной мотыльками. Вдали что-то щелкнуло – и свет погас, окутав Элейн темнотой, в которой она сразу потеряла все ориентиры. Она осталась одна в бесконечной ледяной пустоте.

Необъятная, невыносимая печаль переполнила ее, не оставляя ни крохи тепла или жизни внутри. Пустынный двор стал идеальным отражением ее души, вместившим всю агонию, всю боль, все ее горе. На ощупь Элейн выбралась на улицу и жадно вдохнула ледяной воздух, который сразу обжег ей легкие. Больше по привычке, чем сознательно, она поднесла часы к глазам и обнаружила, что время подошло к восьми.

Она успеет к началу вещания «Радио Лондр», если поторопится. Возможно, появятся новые детали касательно спасения Сары и Ноя.

Эта мысль привела ее чувство в мгновение ока, словно щенка выдернули из воды.

– Стоять.

Элейн повернулась и очутилась нос к носу с немецким офицером.

– Что вы тут делаете? – требовательно спросил он по-французски.

– Приходила в гости к подруге. – Слова сорвались у нее с губ быстрее, чем она успела их осознать.

– К подруге. – Прищуренные глаза офицера блестели в темноте злобно и беспощадно. – В этом здании никого не осталось, всех жильцов арестовали сегодня днем.

– Это объясняет, почему я не застала свою подругу, – как ни в чем не бывало заметила Элейн, хотя сердце у нее бешено колотилось. – Что они натворили, что их всех арестовали?

Но уже произнося эти слова, она поняла ответ. Волосы зашевелились у нее на голове от ужаса, все существо завопило, приказывая бежать. Несколько месяцев назад она, возможно, так бы и сделала – до того, как Корсика одержала победу и вырвалась на свободу из хватки нацистов. А теперь немцы стреляли без предупреждения, заливая улицы кровью, всеми способами показывая решимость удержать Францию под своей пятой.

Офицер позвал кого-то по-немецки. Солдат, совсем мальчишка, еще наверняка даже не брившийся, выдвинулся из тени позади идеально круглого пятна от уличного фонаря.

– Иди внутрь и проверь, не оставлено ли там посланий. – Офицер продолжал говорить по-французски – он явно хотел, чтобы Элейн понимала, о чем идет речь.

Она изо всех сил старалась, чтобы на лице не отразился ужас, который переполнял ее. Если они найдут газеты, ей конец.

Ожидание тянулось вечность. Элейн стиснула зубы, чтобы они не стучали – в равной степени от страха и от холода. Офицер на погоду внимания не обращал – наверное, потому что был облачен в тяжелую шинель, из-под которой выпячивался приличных размеров живот. Наконец мальчишка возник на улице снова и заговорил по-немецки. Офицер бросил на Элейн свирепый взгляд, и мороз продрал ее по коже.

Они нашли газеты?

– Ну вот, он наверняка сообщил, что я невиновна, – заявила Элейн самым дерзким тоном, на который сейчас была способна. Офицер не удостоил ее ответом. И в ее невиновность явно не верил. Он протянул руку и бесцеремонно схватил Элейн за плечо, удерживая на месте.

– Вы арестованы.

Глава семнадцатая

Ава

Каждый день Джеймс встречал Аву у подъезда и шел вместе с ней к киоску, и каждый день на ее вопрос, появился ли какой-то план по спасению еврейки с сыном, отвечал, что новостей пока нет. И хотя Ава без особой охоты приняла приглашение Джеймса сопровождать ее по утрам, ей пришлось признать, что с тех пор одного конкретного немца она не видела. И Альфонсо каждое утро, когда они подходили к его киоску, молча кивал, подтверждая, что все чисто. Так что дни текли без происшествий, наступил День благодарения. Его отметили скромным приемом в посольстве, где подали больше жареной птицы, густых подливок, картофеля и засахаренного ямса, чем они могли одолеть. Ава в шутку пригласила Джеймса, но тот учтиво отказался.

На следующей неделе в руках Авы оказался новый выпуск «Комба» с прежним посланием, зашифрованным в одной из статей. А это значило, что на просьбу о помощи пока никто не откликнулся. Снова и снова возвращаясь мыслями к газете, Ава решила взять дело в свои руки, но все попытки заручиться поддержкой в США натыкались на решительный отказ мистера Симса и тех лиц в Вашингтоне, с которыми ей удалось связаться по телефону.

На календаре ноябрь сменился декабрем, и в углу квартиры Авы появилось маленькое грустное дерево, увешанное мишурой на тот же манер, как делала ее мать. Под елкой лежал конверт, присланный «Почтой победы», с письмом Дэниела, которое Ава не стала вскрывать и приберегла до Рождества, чтобы сделать этот день еще более праздничным. Правда, когда наступило время его прочесть, оно скорее нарушило ее душевный покой, наполнив воображение картинами, как Дэниел прыгает с парашютом в неизвестность и прячется в ледяной траншее. В итоге все закончилось слезами и ноющей пустотой в груди.

Наконец на пороге возник Джеймс с запеченной индейкой, которой хватило бы на десятерых, и, похоже, всеми видами десертов, которые он смог найти в городе, – в сахарной глазури и выглядывающем кое-где из-под нее разноцветным ямсом. Джеймс так же принес подарок для Авы – новую курьерскую сумку достаточной ширины, чтобы туда влезал весь ее ежеутренний улов прессы. К счастью, Ава тоже приготовила подарок – экземпляр «Этюда в багровых тонах» из цикла о Шерлоке Холмсе, который вызвал на лице Джеймса веселую усмешку.

То, что Новый год они празднуют вместе, вообще не обсуждалось: они просто надели свои лучшие наряды и поехали в «Палашио», где пили шампанское и закусывали канапе. Правда, для обоих стал неожиданностью поцелуй, которым они обменялись в полночь, и Джеймсу даже не пришлось читать стихи, чтобы этот поцелуй сорвать. Причем, когда Ава пыталась вспомнить этот момент, воспоминания шаловливо расплывались в дымке от шампанского, и непонятно было, Джеймс тогда наклонился к ней или она подалась к нему. В любом случае, они ни словом не упомянули о случившемся, и первая неделя января прошла самым непринужденным образом.

Получив от Отто очередной выпуск «Комба», зашифрованного послания Ава там не обнаружила. Это открытие поставило ее перед вопросом: затею признали невыполнимой или, наоборот, этих двоих уже спасли?

Она мучилась неопределенностью до следующего утра, когда они с Джеймсом встретились, чтобы совершить привычный обход лиссабонских газетных киосков и книжных магазинов. Спасаясь от январского холода (вполне сравнимого с вашингтонским), Джеймс поднял воротник своего темного пальто, а Ава, ощущая, как зябкий ветерок забирается под синюю юбку, жалела, что чулки стали дефицитом. Еще она радовалась, что не пошла на поводу у моды и не сделала себе стрижку «рефуджиадо», ставшую популярной в Европе на фоне коротких стрижек беженцев. Теперь длинные волосы грели Аве шею, уложенные справа на голове в недооцененный «завиток победы».

– Что вы сделаете, если я скажу, что принес хорошие новости? – Джеймс смотрел не на Аву, а по сторонам, постоянно прочесывая взглядом улицы, постоянно настороже, в то время как Ава пребывала в самонадеянной беспечности. Услышав вопрос Джеймса, она остановилась, и сердце у нее осмелилось забиться чуть чаще.

– Я вам не поверю.

– Правда? – Насмешливая улыбка Джеймса была так очаровательна, что у Авы снова мелькнуло подозрение, что это именно она поцеловала Джеймса с первым ударом курантов в новогоднюю ночь.

– Полагаю, это зависит от содержания новостей, – осторожно заметила она, боясь дать волю надежде – слишком уж легко могло разбиться это хрупкое чувство, особенно когда ставки так высоки.

Джеймс повернулся к Аве лицом.

– Британия придет на помощь.

– Как? Когда? – требовательно выпалила Ава.

– Они приняли решение уже некоторое время назад, так что подготовка уже идет полным ходом. У меня до этого момента не выпадало возможности сообщить вам эти новости. – Он скривился. – Примите мои извинения.

Ава задохнулась, не веря своим ушам.

– Извиняться нет необходимости. Это невероятно! Как вам удалось в итоге получить отклик?

Джеймс сунул руки в карманы.

– Пришлось попросить нескольких людей об услуге. Теперь я их должник, но дело того стоило. Чтобы увидеть мать с ребенком в безопасности, я бы снова так поступил.

За время, проведенное в обществе Джеймса, Ава поняла многое, в том числе и этот факт: он искренне заботился о беженцах, которые всеми силами пытались оказаться в безопасности. Он никогда не называл их «беженцами» – только по именам; он подробно расспрашивал об их семьях и бывшей работе. В мире, где, казалось, они утратили сами себя, Джеймс напоминал, что они до сих пор являются личностями, являются людьми, и в этом их непреходящая ценность.

И пусть, останавливаясь у столиков в кафе и болтая с беженцами, Джеймс растягивал их с Авой утренний маршрут в поисках прессы хорошо если не в два раза, Ава не возражала. Тем более она сама присоединялась к разговорам и, как обычно, приносила детям в подарок книжки и угощения.

– Больше всех в долгу у вас я, – сказала Ава. – Без вашей помощи ничего бы не вышло: вы не только договорились о транспортировке этих двоих, но и разгадали шифровку.

– Вы мне ничего не должны, – запротестовал Джеймс. – Для меня награда – благополучное разрешение этого дела. Однако, когда они приедут в Лиссабон, перед вами встанет проблема, как переправить их в Америку.

Ава подавила нахлынувшее после этих слов беспокойство и кивнула.

– Я справлюсь.

И она справится. У нее нет другого выхода.

Теплый густой аромат кофе, прилетевший с порывом свежего ветерка, напомнил девушке, что, скорее всего, в маленьком кафе на углу площади Росиу их уже ждут обычные две чашки кофе. Они уже столько месяцев посещали это кафе каждый день в одно и то же время, что владелец взял за привычку готовить им напитки заранее и ставить на один и тот же столик.

Джеймса, видимо, посетила та же мысль, и он жестом предложил Аве идти вперед.

– А вы уже бывали в Синтре? – вдруг спросил он каким-то отрывистым тоном. Ава нахмурилась и покачала головой.

– Признаюсь, что я даже не так много читала об этом месте. Знаю только, что там расположен замок.

– Нельзя побывать в Португалии и не испробовать Синтру.

Они остановились у киоска Альфонсо и обменялись с хозяином приветствиями. После того, как Ава уложила стопку газет в сумку (на этот раз все они поместились туда без проблем – спасибо Джеймсу), они направились дальше к площади Росиу. Приближалась машина, и они притормозили, чтобы пропустить ее, прежде чем перейти улицу.

– Через два дня я приглашен на ужин во дворце Монсеррат, и вы окажете мне честь, согласившись пойти со мной, – сказал Джеймс. Машина пронеслась мимо, поднявшийся вихрь запутался в юбке Авы и сделал попытку растрепать волосы, поэтому она машинально пригладила свой «завиток победы».

– Во дворце? И как же я могу отказаться?

– Я скромно надеялся именно на такой ответ.

А дальше они, наконец, оказались на площади Росиу, и Джеймса мгновенно утащила за свой столик компания каких-то французов.

* * *

Джеймс оказался прав в своем прогнозе – организовать провоз матери с ребенком было не так-то просто, и это не стало для Авы неожиданностью. Но если, пытаясь помочь Ламану, Ава хотя бы поняла, с какими может столкнуться трудностями, то теперь она даже не знала, с чего начать.

– В смысле – ты не знаешь, как их зовут? – нахмурилась Пегги.

– Это те двое, о которых говорилось в статье в «Комба», – пояснила Ава.

– Не думала, что ты не в курсе. – Пегги сидела, положив ногу на ногу, и теперь в задумчивости стала раскачивать правой, сложив губы бантиком. – Не представляю, как можно начать процесс переезда без этих данных. Ты должна будешь под присягой подтвердить их личности и своей честью поклясться, что они добропорядочные граждане. А как ты сможешь это сделать, если ты даже их имен не знаешь?

Логичное замечание, но оно не помогло Аве справиться с растущей растерянностью.

– А есть ли способ начать процедуру до того, как они приедут?

Пегги перестала качать ногой и сложила руки на груди.

– Нет.

– Но им нужны хотя бы транзитные визы.

– Но на чье имя их выписывать? – повторила свой довод Пегги.

– Мы работаем в американском посольстве, – возразила Ава, – наверняка мы можем воспользоваться нашим влиянием.

Пегги покачала головой, так что ее песочного цвета кудряшки разлетелись вокруг лица.

– На это потребуется время. Плюс тебе придется дать письменное показание под присягой, что, попав в Америку, они смогут обеспечить себя, плюс уже упомянутое поручительство за их добропорядочность и шесть копий твоего заявления по форме В.

– Шесть?

– Там всего несколько страниц, с текстом на обеих сторонах. – Красные губы Пегги сложились в сочувственную гримаску. – Но, когда придет время, я помогу тебе с ними.

Ава ответила ей грустным, но благодарным кивком.

– Возможно, ты также захочешь познакомиться поближе с сотрудниками дипломатической миссии, которые сидят вниз по лестнице. Они завалены работой и на грани нервного срыва, прояви к ним доброе отношение – и тебе зачтется.

Хотя они все работали в одном здании, Ава почти не встречалась с коллегами из других отделов, а когда такое случалось, они проносились мимо аллюром, средним между шагом и бегом, взмокшие и нахмуренные.

– И ты можешь узнать в ПНЗГ, можешь ли ты как-то заранее приготовиться к их приезду. – Пегги поднялась на ноги, подошла к Аве и положила руку ей на плечо. – По крайней мере, ты получишь какую-то информацию. И тебе все равно рано или поздно придется к ним идти, потому что все беженцы проходят через ПНЗГ, так что лучше разведать обстановку заранее.

Это было еще одно дельное соображение, и вот, после того как Ава закончила фотографировать книги и прессу, собранные ими с Майком за последние несколько дней, она отправилась на улицу Антониу Мария Кардосо, где во внушительном здании располагалась штаб-квартира ПНЗГ. Преодолев подъем и войдя внутрь, Ава ощутила, что оказалась во чреве чудовища. «Мы не должны бояться ничего, кроме собственного страха», – подбадривала она себя словами Юлия Цезаря, шагая вперед по холодному коридору, в котором металось эхо от стука ее каблуков.

Впереди показался стол с сидящим за ним человеком в строгом черном костюме, с лишенным всякого выражения лицом. Среднего роста, слегка располневший, с проблеском седины в темных волосах, он выглядел вполне респектабельно, но Ава знала, насколько обманчива эта внешность.

Любому, кто пробыл в Португалии больше месяца, становилось известно о методах секретной полиции и их жестокости – насколько сами португальцы отличались добросердечием по отношению к беженцам, настолько бесчеловечно с ними обращались ПНЗГ. Ходили слухи, что пыточным техникам они учились у гестапо. Уставу они следовали неукоснительно, детали соблюдали педантично, а наказание приводили в исполнение молниеносно. Попав в тюрьму, человек не всегда выходил оттуда, а те, кому посчастливилось, рассказывали ужасные вещи.

Ава подавила дрожь и обратилась к полицейскому по-португальски, спрашивая, есть ли способ зарегистрировать мать с ребенком заранее, а имена предоставить позже, и как еще можно подготовиться к их пребыванию в Португалии. Конечно же она опустила особенности их доставки в страну и способ, которым она с ними познакомилась. Даже ПНЗГ вменялось оставаться беспристрастными к гражданину любой воюющей страны и поддерживать португальскую позицию нейтралитета. Но правила соблюдали не все, и конкретный полицейский мог благоволить к просителю в зависимости от того, сочувствовал он сам Союзникам или Оси.

Полицейский раздраженно вздохнул, всем своим видом давая понять, насколько идиотский услышал вопрос.

– Когда они приедут, проследите, чтобы они пришли сюда зарегистрироваться. После этого пусть являются каждый месяц, иначе мы заявимся к ним, – жестко пояснил он.

Ава ответила на эту откровенную угрозу очаровательной улыбкой.

– Мне и в голову не пришло бы поступить иначе.

Оставался еще один источник, где она могла добыть нужную информацию, который она каким-то образом упустила из виду – «Джойнт», и направляясь туда на трамвае, Ава перебирала в голове всех знакомых в Вашингтоне, к которым можно было бы обратиться за помощью. Дело осложнялось тем, что она с трудом заводила друзей, да и вообще не обладала обширным кругом знакомых, тем более способным прийти на выручку в подобной ситуации. Это она осознала, когда только начала искать способы достать для Ламана транзитную визу в Америку.

Выйдя на нужной остановке и направившись к знакомому белому зданию, Ава наслаждалась жарким солнцем, особенно приятным в январский свежий день. Дети играли в догонялки, пока их родители, с чашками кофе и чая в руках, вели свои обычные тихие и безрадостные разговоры. Лица время от времени менялись, но обстоятельства оставались неизменными, и взрослые ждали, пока дети отвлекутся на игры, чтобы поделиться своими страхами: что, если виза не будет готова вовремя, и тогда жди ПНЗГ? Что, если не удастся купить билет на пароход, и начинай все сначала? Что, если закончатся деньги? Что, если Германия нападет на Португалию, а уехать будет некуда?

Хуже всего, что ответов на эти вопросы не существовало, как и ответа на вопрос Авы, но она не собиралась сдаваться, пока не получит совет от человека, который, пожалуй, лучше всех разбирался в лазейках безумной и запутанной визовой системы Португалии.

Итан вытирал стол полотенцем и при виде Авы перекинул его через плечо.

– Ава, как ты догадалась, что мы тебя ждем?

Она добродушно рассмеялась.

– Потому что вам всегда пригодится лишняя пара рук.

Он в ответ только покачал головой, без тени улыбки, и тогда Ава заметила, что глаза у него покраснели.

– Ава… – Голос у Итана сорвался, словно от резкой боли, и Аву прошило нехорошее предчувствие.

– Что случилось?

Он заморгал, по его щеке покатилась слеза, и он смахнул ее рукой.

– Отто.

– Отто? – Аве показалось, что кровь у нее застыла в жилах. – Что произошло?

– Ава… он…

Она смотрела на Итана, чувствуя, как сжимается от страха сердце.

– Что он?

– Он покончил с собой.

Мир вокруг Авы словно застыл. Застыла и она, оглушенная, не в силах осознать сокрушительной неотвратимости услышанного.

– Почему? Когда? Как? – прошептала она сбивчиво. Итан прижал пальцы к глазам и шмыгнул носом.

– Его нашли сегодня утром, а рядом с кроватью – пустой пузырек из-под морфина и записку.

Морфин. Увы, стало обычным делом окончить жизнь, поглотив горсть горьких пилюль, после чего тебя окутывал плотным одеялом сон без сновидений, из которого уже не было возврата.

Но Отто всегда был бойцом – он боролся за успех, за возможность чего-то добиться в жизни. Как мог столь решительный человек сдаться после всех этих лет борьбы?

– Почему? – повторила свой вопрос Ава. – В записке сказано, почему он это сделал?

– Ему снова отказали в американской визе, – медленно ответил Итан. – Он пытался уже дважды и ждал полгода, прежде чем податься в третий раз. Думаю, после того, как это случилось снова…

– Если бы он сказал мне, возможно, я…

Итан покачал головой.

– Его родители были родом из Германии. Ты ничем бы не смогла помочь.

Сердце Авы болезненно сжалось от горькой истины этих слов – в самом деле, она ничего не могла сделать для Отто, и никто не смог бы, потому что вся система давно прогнила.

– Он кое-что оставил для тебя, – тихо добавил Итан. – Минутку.

Он скрылся в офисе, оставив Аву одну. Она не чувствовала собственного тела и, оглянувшись по сторонам, ничего не смогла разглядеть, ослепленная мыслями и эмоциями. Она собиралась поговорить с Итаном и потом пойти повидать Отто, окунуться в знакомый аромат табачного дыма и сообщить, что те самые мать с ребенком скоро приедут в Лиссабон и ей требуется его совет.

Как она не разглядела глубины его отчаяния? Как он умудрился утаить от нее, какая острая его терзает тоска?

Комната поплыла у Авы перед глазами.

– Ава, – произнес Итан, возникая рядом и кладя теплую руку ей на плечо. Она взглянула на него, но горло у нее сжало так, что слова не шли. Итан протянул ей пачку бумаг, сверху лежал экземпляр «Комба». Ава яростно затрясла головой – нет, она не может принять этот последний акт самоотверженности Отто.

– Тут есть кое-что еще. – Итан перебрал пачку, найдя письмо от Петры, а потом еще один конверт, на котором аккуратными буквами было выведено имя Авы.

– Что это?

Итан протянул ей стопку. В довольно пухлом конверте явно лежало несколько сложенных листов бумаги.

– Кажется… – Он прочистил горло. – Кажется, Отто написал историю своей жизни и хотел, чтобы ты ее прочитала и сохранила.

Глава восемнадцатая

Элейн

Элейн сидела, напряженно выпрямившись, на заднем сиденье «ситроена», который рассекал завесу дождя. Офицер и юный солдат сидели впереди и переговаривались по-немецки, так что Элейн их не понимала, но уловила одно знакомое слово, от звука которого кровь застыла у нее в жилах: Монлюк. Каким-то чудом она сохранила внешнее спокойствие, хотя внутри у нее закручивался водоворот ужаса, беспокойства и сомнений. Если немцы нашли стопку газет под гнилым ящиком, если проговорятся арестованные, если обнаружится, что ее удостоверение – подделка, ей вряд ли удастся выйти обратно на свободу.

Насколько она сама могла судить, ее удостоверение выглядело в точности как официально выдаваемые документы, но до сих пор его не подвергали скрупулезному анализу. Выдержит ли оно проверку?

Машина остановилась, и Элейн выдернули с заднего сиденья в гущу потопа. Дождь хлестал со всех сторон и мгновенно ослепил ее. Офицер толкнул ее в сторону какого-то маленького строения, лающим голосом отдавая приказы, которых она не понимала. Сумочку вырвали у нее из рук, из нее выудили удостоверение. Хорошо, что корзинку с предательским двойным дном Элейн уронила там, где ее арестовали.

Но, даже пошатываясь под порывами ветра, она хотя бы отчасти сохраняла спокойствие и энергично протестовала против такого обращения, заявляя, что она невиновна, что она – простая домохозяйка, которая ходила навестить подругу. И пусть никто не дал себе труда как-то отреагировать на ее слова, Элейн продолжала жаловаться.

Ее удостоверение отложили в сторону, не проявив никакого интереса, и она вздохнула с облегчением. Потом ее снова толкнули вперед, в очередную дверь, и снова под ливень. Взвыла сирена, да так внезапно, что Элейн передернуло, и ее, застывшую от неожиданности, мокрую и озябшую, испуганную сильнее, чем она была готова признаться, схватили за плечи поверх пальто и наполовину втащили в здание побольше, остановившись в небольшом предбаннике. Мокрое платье облепило ей ноги, а ботинки стали раза в два тяжелее. Ледяной поток воздуха продувал каморку насквозь, и Элейн мгновенно покрылась гусиной кожей. Офицер передал ее постовому так бесстрастно, словно вручил посылку.

Постовой повел ее по коридору с многочисленными дверями по обе стороны.

– Я невиновна, – запинаясь, повторяла Элейн. Постовой не обращал внимания, пихая ее в спину с такой силой, что она спотыкалась. – Прошу вас, я…

Запах ударил ее, словно кулаком – запах немытых тел и острый сладковатый запах болезни. Зловоние переплеталось с назойливым зудением голосов, отдававшихся бесконечным эхом от стен. Неудержимая дрожь зародилась у Элейн внутри, смешивая холод и страх, пока они стали неразличимы.

– Я простая домохозяйка, – бессильно повторила она.

Постовой потащил ее вверх по лестнице; звук их шагов гулко отражался от голых стен. Вдоль дверей в полу шли две параллельных щели, сквозь которые был виден точно такой же этаж внизу. Постовой подвел Элейн к одной из дверей справа и рванул ручку. На Элейн уставились два испуганных лица, и, прежде чем она успела заметить какие-то детали, ее втолкнули в дверной проем. Дверь захлопнулась с грохотом, который пронесся по всем глубинам того ада, в котором оказалась Элейн. Лампочка в потолке освещала болезненным желтоватым светом маленькую квадратную комнату с узким окошком в дальней стене и металлической заслонкой внизу входной двери.

Две пары глаз изучали Элейн с вялым любопытством.

– За что арестовали? – спросила женщина повыше, с тусклыми рыжими волосами и пустыми карими глазами.

Элейн сложила руки на груди, чтобы хоть как-то умерить сотрясавшую ее дрожь, и пыталась осознать все произошедшее за последние несколько минут. С Жозефом случилось то же самое? Он так же растерялся, так же испугался, был так же подавлен, как и она?

– Они думают, что я член Сопротивления, – наконец выговорила она сквозь стиснутые от холода зубы.

– А это не так? – спросила другая женщина, брюнетка с запавшими глазами; скулы у нее выдавались так сильно, что в слабом свете лицо казалось похожим на череп.

– Нет, – решительно ответила Элейн.

Вообще-то, она ничего не должна была объяснять и тем более говорить правду. Насколько она знала, эти двое были коллаборационистками, посаженными в камеру, чтобы раскалывать членов Сопротивления.

Она пригляделась к костлявому лицу и огромным голубым глазам, которые словно светились. Похоже, немало времени прошло с тех пор, как эта женщина нормально ела.

А в таком месте, как это, даже члены Сопротивления могли продать свои секреты за лишний кусок хлеба.

Нет, Элейн не могла поставить свою легенду под удар, она не могла так рисковать.

– Ты коллаборационистка?

Глаза рыжей женщины сверкнули.

– Колетт, хватит, – сказала тощая брюнетка.

– А почему еще ее сюда посадили?

– Я домохозяйка… – начала Элейн, но острая, как нож, улыбка брюнетки пресекла эту жалкую попытку.

– Как и все мы.

Маленькая дверца около пола открылась, и внутрь пихнули поднос, так грубо, что водянистый суп едва не выплеснулся из миски, а кусок заплесневелого хлеба перекатился через бортик и упал на пол. Такой порции не хватило бы и одному человеку, не говоря о троих. Сокамерницы впились в Элейн взглядами, но та покачала головой – они нуждались в пище явно больше, чем она. Руки у них тряслись, пока они ели, скорее выхватывая еду, чем передавая друг другу. Жадно выхлебав суп, они принялись вылизывать оставшиеся капли. Они напоминали не людей, а оголодавших животных.

Именно до такого уровня нацисты низвели их с помощью голода – до уровня примитивных, ведомых одними инстинктами существ. Неужели и Жозеф стал таким же?

Тупая боль в груди Элейн переплавилась в гнев и ненависть к нацистам за все, что она украли – жизнь, работу, любовь, человечность. Все это французы потеряли, оказавшись под безжалостной оккупацией. И Элейн тоже все потеряла.

После мерзкой трапезы прошло еще немного времени, раздался щелчок, и освещение погасло, оставив женщин в удушающей темноте.

– Пора спать, домохозяйка, – произнесла брюнетка уже без прежней злобы в голосе. Возможно, отказавшись от своей жалкой доли ужина, Элейн удалось завоевать у сокамерниц немного расположения.

– Где? – прошептала она. В бетонной камере не было кроватей, да и в длину места едва хватало, чтобы лечь, вытянувшись. Чтобы уместиться всем троим, им пришлось прижаться друг к другу, согнув ноги в коленях.

– По сравнению с мужчинами, у нас тут номер люкс, домохозяйка, – тихо сказала Коллетт. – Их иногда в такую камеру заталкивают вдевятером.

У Элейн голова пошла кругом от попыток представить, как в камере такого размера можно стоять вдевятером, не говоря уж о том, чтобы лежать.

– И как же они спят? – наконец спросила она.

– Посменно.

Тело сзади дарило немного тепла, и пиджак, который, к счастью, у Элейн не отобрали, служил хоть какой-то прослойкой между ее торчащими бедренными костями и неумолимым полом. Но ей было не до отдыха. И она не могла сомкнуть глаз не из-за голода, терзающего ее внутренности, не из-за надоедливых насекомых, ползающих по телу, и даже не из-за постоянного воя сирены, а потому что лицом к лицу столкнулась с условиями, в которых в Монлюке жил Жозеф.

В коридоре гуляло зловещее эхо всхлипываний и рыданий, Элейн лежала одинокая, отчаявшаяся, и тем не менее ощущала едва появившуюся ниточку, еще крепче связавшую ее с мужем. И как же она обрадовалась, вспоминая, как не раз ложилась спать голодной, чтобы послать ему лишнюю корку хлеба или скрюченную брюкву или даже яйцо – если, конечно, это угощение доходило до адресата. Но она не могла позволить себе сомневаться, иначе ее накрывало такое черное отчаяние, такая боль, что она с трудом могла вздохнуть.

Это была долгая ночь…

Наконец резкий стук дубинкой по металлической двери наполнил маленькую камеру звоном и вырвал Элейн из сна, и ее вместе с соседками повели на утренние гигиенические процедуры. Мутными от усталости глазами она разглядела длинную раковину, тянувшуюся вдоль задней стены тюрьмы и похожую на кормушку для животных. Там им досталось по пригоршне воды, такой ледяной, что перехватывало дыхание. Самые опытные заключенные умываться не стали, а собрали воду в ладони, чтобы напиться. Глядя на них, Элейн осознала, как у нее пересохло в горле, и принялась слизывать капли с собственных губ.

Соседки по камере больше не пытались с ней заговаривать, да и она сама не стремилась завести беседу. Чем меньше ты знал о других, а они о тебе, тем безопаснее было для всех.

Какое-то неопределенное время спустя дверь камеры распахнулась, и на пороге появился тщедушный конвоир – какими же жалкими считали местных узников, что оставляли подобную охрану?

– Элейн Руссо, – рявкнул он. – На выход.

Ее соседки опустили глаза, демонстрируя, что никак с ней не связаны. Элейн их не винила – она поступила так же, когда увидела их.

Мурашки побежали у нее по телу при воспоминании о словах Этьена о том, что людей без багажа убивают, а тех, что с багажом, отправляют в трудовые лагеря, как поступили с Жозефом. Но откуда багаж у заключенных? И Элейн поняла, что багаж – это просто кодовое слово, обозначающее смерть или жизнь.

Ее снова начало трясти, эта нервная энергичность поднималась из самой глубины ее существа, и ей пришлось стиснуть зубы, чтобы унять дрожь.

– Куда вы меня ведете? – требовательно и вызывающе спросила она. Конвоир молча вывел ее под открытое небо, обложенное толстыми серыми облаками, из которых сыпался дождь. Ноги не слушались Элейн, колени подгибались. Сводящая с ума неизвестность расстилалась перед ней, и в груди теснился молчаливый крик.

Элейн снова усадили в «ситроен», на этот раз с еще одним заключенным, мужчиной с покрытым синяками лицом. Голова у него упала на грудь, темные волосы свешивались на лоб, и закрытое пространство быстро наполнилось нездоровым запахом немытого тела. Потом Элейн заметила рану у него на кончике пальца, воспаленное красное пятно на месте ногтя. Мужчина шевельнул рукой, и Элейн поняла, что все пальцы выглядят одинаково – все ногти на них были жестоко выдраны. Желчь подступила к горлу Элейн, но она проглотила ее обратно. Во рту у нее остался странный металлический привкус, совершенно непривычный, но каким-то образом она узнала его – привкус ужаса.

Она не представляла, сколько они ехали, знакомые городские пейзажи смазывались в единообразную тошнотворную мешанину. Но здание, к которому они свернули на авеню Бертело – école de Santé Militaire, – Элейн узнала. Здесь раньше располагалась военно-медицинская школа, а теперь – штаб-квартира гестапо.

Сколько оставалось сил, Элейн сдерживалась, чтобы не смотреть на искалеченную руку мужчины. Ее могла ожидать та же участь. Она видела в газете рассказы о том, как гестапо вырывает у людей их секреты, и жестокость нацистов не поддавалась описанию.

И Жозеф прошел той же тропой, сквозь мрак неизвестности, по бритвенному лезвию между страхом и неопределенностью.

Хватит ли у нее сил выдержать пытки? Или она окажется слабым звеном и обречет своих собратьев по Сопротивлению на ту же участь? Однажды она пыталась представить, каково это, когда тебя пытают, но и в самых ужасных кошмарах она не испытывала такого разъедающего ужаса, как сейчас.

В своем воображении она высоко держала голову и прямо – спину. Но в реальности колени у нее подкашивались, а все внутренности свело от страха.

Вместе с мужчиной без ногтей их повели наверх по лестнице и усадили ждать в коридоре вместе с несколькими другими заключенными. Они все сидели молча, уронив головы, тело каждого носило следы увечий. Из-за закрытых дверей доносились звуки, заполнявшие неопределенность, расстилавшуюся перед Элейн, такими картинами, которые она бы не хотела увидеть вживую, – хруст, скрежет, всплески, вздохи, вопли и рыдания. Звуки из ночных кошмаров. И крики, вырываемые из груди жертв, были хуже всего – первобытные в своей непритворности и совершенно беспомощные.

Хватит ли у нее сил?

Элейн закрыла глаза и кирпичик за кирпичиком начала собирать душевные силы, но прежде, чем цемент ее свежевозведенной башни успел застыть, ее имя назвали еще раз.

Она поднялась на дрожащих ногах, но однако же смогла выпрямить спину, вспомнив всех тех, кого она обречет на муки, если заговорит: улыбчивого Жана; мудрого, всегда готового помочь Антуана; Марселя, чья жена со дня на день должна была разродиться; и не только их – Жозетту и Николь, Манон, Сару и маленького Ноя. Эти имена укрепили ее стойкость лучше любых кирпичей и цемента. Эти люди стали ее семьей, и она умрет, чтобы их защитить.

В комнате, в которую ее привели, висел жестяной запах бойни, и он казался еще ужаснее от вплетающейся в него вони мочи и пота. Элейн поджидал мужчина в хрустящей форме гестапо, на груди у него блестела серебряная медаль с крестом внутри. Заглянув в его ледяные серые глаза, Элейн сразу вспомнила прочитанные отчеты и поняла, кто перед ней.

Вернер.

Голова у нее закружилась, и на мгновение ей показалось, что сейчас она упадет в обморок.

– Садитесь. – Он кивнул на единственный деревянный стул, стоявший посередине комнаты. Его сиденье и пол вокруг были влажными, но Элейн медленно опустилась на него, стараясь не думать, что за жидкость сейчас впитывается в ее одежду.

В какой-то момент Жозеф, вероятно, тоже находился в этой комнате и смотрел на того же самого человека.

Он выдержал. Выдержит и она.

Вернер закрыл дверь, подошел к столу раздражающе небрежной походкой и взял какую-то папку.

– Элейн Руссо – это вы, не так ли? – спросил он по-французски. Элейн кивнула.

– Хотя я не понимаю, почему меня задержали.

– Вы выходили из здания, которое, по нашим сведениям, используется Сопротивлением. – Он положил папку обратно и посмотрел на Элейн холодным взглядом без капли сострадания. – Но вам это уже сообщили.

Он подошел к ней размеренно, словно подкрадываясь, и пульс у нее мгновенно участился.

– Но я не имею никакого отноше…

Его рука взлетела в воздух, ударив Элейн по лицу достаточно сильно, чтобы голова откинулась набок. Во рту Элейн ощутила металлический, соленый привкус крови, а сознанию понадобилась пара мгновений, чтобы понять, что произошло. Она заморгала, пытаясь справиться с болью и мыслить ясно.

– Не лгите мне, – сказал Вернер. – К кому вы ходили?

– К Лизетте Гарнье. – Имя Элейн взяла с потолка и взмолилась небесам, чтобы во всей Франции не нашлось женщины с таким именем.

Вернер снова взял папку и просмотрел содержимое.

– В списке проживавших в доме такой нет.

– Она гостила у своей тети, но я с той ни разу не виделась, – сочиняла Элейн на ходу с легкостью, которая изумляла ее саму. – Не помню, как ее звали.

– А вы напрягите память. – В хищном взгляде Вернера появилось выражение, от которого у Элейн мурашки побежали по спине. Но тут у нее в памяти вспыхнул совет Николь – использовать мужское чувство превосходства над женщинами против самого мужчины.

– Я всего лишь домохозяйка. – Она широко распахнула глаза, чтобы Вернер увидел, как сильно она боится. – Мы с Лизеттой вместе ходили в лицей, она болела несколько месяцев назад, и я приходила узнать, как она себя чувствует.

Вернер прищурил глаза.

– Вы член Сопротивления?

– Да что вы! – воскликнула Элейн в негодовании.

Несколько мгновений он молчал, словно анализируя сказанное. Потом взглянул на серебряный крест у себя на груди и потер кончиком пальца пятнышко на нем, пока крест не заблестел.

– Я думаю, что вы лжете.

Он распустил завязки кожаного свертка у себя на столе и развернул его, продемонстрировав набор блестящих металлических предметов. Элейн попыталась представить предназначение каждого из них и не могла не вспомнить мужчину, вместе с которым они ехали в автомобиле, и то, как жутко выглядели его пальцы без ногтей.

Голова у нее снова закружилась.

– Я могу рассказать, как стирать без мыла, – выпалила Элейн. – Я знаю, как из хлебных крошек приготовить сытный обед, или как сделать так, чтобы белое белье всегда оставалось белым, или даже как сохранить зеленый горошек свежим до следующего года.

– Это не та информация, которую я хочу услышать.

– Но это все, что я могу рассказать! – взмолилась Элейн. – Я знаю, как вести хозяйство, вот и все.

В дверь торопливо и настойчиво постучали. Вернер метнул на дверь раздраженный взгляд и что-то сказал по-немецки. Дверь распахнулась, и вошел молоденький раскрасневшийся солдат. Элейн не понимала ни слова из дальнейшего разговора, но, когда Вернер снова взглянул на нее, в его взгляде безошибочно читалось сожаление. Он подошел к Элейн, весь окаменевший от злобы.

– На выход.

Это прозвучало так неожиданно, что Элейн застыла – но всего на секунду, она была не настолько глупа, чтобы упустить представившийся шанс. Вскочив со стула и в спешке чуть не упав, она пошла за солдатом. Внизу, у входной двери, ее ждала женщина в знакомой синей юбке. Она повернулась, и ее алые губы расплылись в улыбке.

– Элейн! – воскликнула она. – Я так заволновалась, когда ты не пришла на ужин. – Переключив внимание на молоденького немца, Николь затрепетала длинными черными ресницами. – Merci, monsieur. Вы мой герой.

– Всегда рад помочь, mademoiselle, – тот улыбнулся ей, чуть ли не пуская слюни, как восторженный щенок.

– Пойдем домой, ma chérie. – Николь взяла Элейн под локоть, привлекла к себе и прошептала: – Можешь опереться на меня, если нужно.

– Не доставлю им такого удовольствия, – прошипела в ответ Элейн.

Они направились к двери, и когда оказались на пороге, Элейн охватило чувство нереальности. Неужели им просто так дадут уйти? Или нацисты решили позабавиться, и сейчас их остановят и вернут обратно? Подобные жестокие шутки были у гестапо в ходу.

Но никто не преградил им дорогу, никто не окрикнул, только в окне вверху маячила чья-то фигура, глядя им вслед.

Несколько минут они шли по улице в тишине, а потом Николь завела Элейн в конспиративный дом – тот самый, где Элейн жила, когда только вступила в Сопротивление, пустой и заброшенный.

Она дождалась, когда дверь окажется надежно заперта, – и все силы покинули ее разом. Она упала в кресло, как пустой мешок, впервые почувствовав, какая холодная и мокрая у нее юбка.

Николь хозяйничала на кухне с уверенностью, которая говорила, что она в этой квартире не впервые.

– Тебе не стоило приходить за мной, – сказала Элейн, немного придя в себя.

– Какой ужасный способ сказать «спасибо». – Николь наполнила чайник и поставила его на плиту.

– Спасибо, – ответила Элейн от всего сердца. – Спасибо за то, что спасла меня, рискуя собственной жизнью.

– А тебе спасибо, что цеплялась за легенду про домохозяйку. Иначе мы бы оказались в кабинете Вернера вдвоем. – Она уселась напротив Элейн и, нежно касаясь пальцами, повернула ее лицо налево и направо. – Если подыгрывать им и добавить капельку флирта, ты сможешь добиться от них практически чего угодно.

– Кажется, про флирт-то я позабыла, – пробормотала Элейн. Николь мягко рассмеялась, хотя в глазах у нее стояли слезы. Элейн попыталась к ней присоединиться, но вздрогнула от боли, прошившей щеку. Укоризненно поцокав языком, Николь вручила ей холодный компресс и повесила чистое платье на спинку стула.

– Вот, приложи к лицу, чтобы не распухло, а как будешь готова, я помогу тебе переодеться, если понадобится. – Николь втянула воздух. – Они еще что-то с тобой сделали?

В голове Элейн вспыхнуло воспоминание об инструментах в кожаном свертке. Ей удалось избежать подобной участи, а Жозефу? При этой мысли на глазах у нее закипели слезы.

– Что они с тобой сделали? – требовательно спросила Николь, каменея лицом. Элейн покачала головой.

– Ничего из того, что они сделали с Жозефом.

Лицо Николь снова смягчилось, и она привлекла Элейн к себе.

– Я знаю, ma chérie. Я знаю.

Элейн растаяла в ее заботливых руках, полных любви и нежности, и наконец позволила всем пережитым чувствам вылиться наружу. Когда слез не осталось, она спросила о газетах, которые положила в условное место за несколько мгновений до ареста. Каким-то чудом они уцелели, и их благополучно доставили адресатам, и именно поэтому в гестапо о них не упомянули. Элейн поклялась себе, что никогда больше не будет жаловаться на то, в какие мерзкие места приходится прятать корреспонденцию.

Они провели в этой квартире ночь и следующий день, а потом переместились в другую, и в еще одну, пока не убедились, что за ними не следят. Все это время Элейн продолжала слушать «Радио Лондр», пытаясь расшифровать сообщения, гадая, не содержится ли в каком-то из них информации о Саре и Ное.

Прошла почти неделя, прежде чем Элейн, сопровождаемая Николь, вернулась на склад, и удивилась, поняв, что это холодное нежилое здание стало ей новым домом. Она соскучилась по комнатушке, где лежали ее одеяло и подушка и коробка с одеждой, и по маленькой кухне, и по постоянному грохоту и гудению станков. Антуан, Жан и Марсель поспешили обнять ее, все пропахшие бархатистым запахом чернил, и она поблагодарила небеса, что вернулась к своей подпольной семье.

– Вы слушали новости на «Радио Лондр»? – спросила Элейн, как только суматоха встречи утихла. Все эти дни долгого ожидания она без конца думала о Саре и Ное – чтобы не давать волю воображению, рисующему мучительные картины того, что пришлось пережить Жозефу в руках Вернера.

Антуан бросил взгляд на Марселя.

– Я слушал, – сказал тот. Элейн затаила дыхание.

– И?

Он медленно кивнул в знак сдержанного одобрения.

– У тебя получилось. Они договорятся с маками, и те организуют переправку.

Она победила! Она совершила невозможное! И как Элейн обрадовалась сейчас, что отстояла свой план перед Марселем. И, похоже, он тоже был рад – настолько, что следы лишений почти стерлись с его просиявшего лица, скинувшего десяток лет.

Николь издала восторженный клич и широко улыбнулась Элейн.

– Они отправятся в Америку? – уточнила Элейн.

– Этого мы не знаем, – вклинился Антуан.

– Но все равно, ты помогаешь им сбежать из Франции. – Вокруг глаз Жана залегли морщинки от улыбки. – И добраться, предположительно, до Англии, где они окажутся в безопасности.

В безопасности. Неужели такое возможно? Во времена, когда приходится таиться в тени, прятать взрывчатку и использовать слова, как оружие, понятие безопасности превращалось в такой же миф, как полный желудок.

– А теперь, раз ты вернулась, – принял Марсель прежний деловой вид, – тебя ждет работа.

Он взял стопку газет и направился восвояси; Антуан вернулся за свой стол и подмигнул Элейн; Жан несколько мгновений смотрел на Николь с умилительной застенчивостью, а потом направился к линотипу. Николь повернулась, чтобы уйти, и Элейн поймала ее за руку.

– Он влюблен в тебя, – тихо сказала она, чтобы не смутить Жана.

Приветливое выражение на лице Николь сменилось на непроницаемое, когда она взглянула на юношу. Тень задумчивости мелькнула в ее глазах. Они составили бы красивую пару – юные, полные joie de vivre. Искра чувства между ними, возможно, послужила бы утешением в мире, полном опасностей и отчаяния. Но, прежде чем Элейн успела представить, что вот сейчас Николь скажет что-то ободряющее и дающее Жану надежду, лицо Николь заледенело, а глаза стали холодными, как зимнее небо.

– На этой войне любви нет места.

Такую жестокую ярость Элейн видела на лице подруги лишь однажды – неприкрытую ненависть и решимость заставить немцев поплатиться за все, что они сотворили с Францией, с семьей Николь.

Это длилось одно мгновение и сменилось искрящейся улыбкой, которая, как теперь понимала Элейн, была лишь маской.

– Au revoir, ma chérie. Береги себя.

Элейн обняла ее.

– И ты тоже.

Николь небрежно отмахнулась от этой просьбы и, постукивая каблуками, вышла из комнаты, оставив Элейн в глубокой задумчивости.

На этой войне любви нет места. И с этим трудно было поспорить.

Глава девятнадцатая

Ава

Мысли о смерти Отто преследовали Аву весь день, а конверт оттягивал сумку, словно каменный. Ава решила не ехать с ним в посольство, а вернулась домой, упала на стул и дрожащими руками вынула письмо.

«В этом городе никому я не могу довериться так, как доверяюсь тебе, моя дорогая Ава, потому что ты единственная, кто взял на себя труд увидеть во мне человека».

Далее следовало подробное повествование о жизни, полной устремлений, успеха и невероятных потерь. Пронзительная в своей откровенности, эта исповедь заново описывала ужасы из письма Петры и одиночество и потерянность, которые охватили Отто, когда он сидел в испанской камере, без еды, в атмосфере, пропитанной страхом.

Пожалуй, больше всего потряс Аву рассказ о времени, проведенном в Лиссабоне, когда перед Отто закрывалась одна дверь за другой, когда ПНЗГ следили за ним, как стервятники, готовые наброситься, стоит истечь его сроку пребывания в стране – а это должно было произойти к концу недели. Он знал, что с его немецким происхождением добиться американской визы невозможно, и, получив окончательный отказ, понял, что летит в пропасть безумного отчаяния.

Ему было некуда податься, некуда бежать. И некому довериться.

К тому времени, как Ава заканчивала читать письмо, его нижний край покрылся пятнышками от слез, а ее охватило глубочайшее осознание собственной беспомощности. Возможно, она не смогла бы помочь Отто, но он мог рассказать ей. Она могла хотя бы попробовать что-то сделать.

Вытерев слезы, она с нежностью сложила письмо и убрала в конверт. Ей не удалось спасти Отто, но теперь у нее есть шанс помочь матери с ребенком, едущим из Франции. И она сделает все что угодно, поставит палатку и поселится на территории какой угодно администрации, но добьется своего.

К счастью, найти жилье для Сары и Ноя оказалось куда проще, чем добыть визу, и уже днем Ава забронировала для них квартирку рядом с площадью Росиу. Хозяйка, пожилая дама, принадлежала к семье, которая уже два поколения сдавала этот дом в аренду, и нынешние постояльцы должны были выехать как раз через неделю, чтобы уплыть на корабле, уже ожидающем отправки в доке.

После смерти Отто меланхолия окутала Аву, как облаком, и стала ее постоянным спутником во всех делах. Она даже подумала было отклонить приглашение Джеймса на званый ужин, да и он сам это предложил, когда узнал о случившемся, но в итоге Ава решила пойти, потому что не хотела подводить Джеймса. Она и так слишком многих уже подвела.

Не зная, чего ожидать, и слегка напряженная от перспективы посетить настоящий дворец, она оделась, как для визита в «Палашио», – в платье цвета берлинской лазури, с низким вырезом и драпировкой на спине, и белые перчатки до локтей. С помощью шпилек приподняла волосы, обнажая шею, мазнула по губам «красной победной» – и готово.

Джеймс заехал за ней во второй половине дня, так что до Синтры они добрались уже на закате. Небо заполняли нежнейшие пастельные переливы всех цветов радуги, а на горизонте высилась гора, чья вершина скрывалась в тумане.

– Замок там, – пояснил Джеймс. Ава изо всех сил вгляделась, пытаясь что-то различить сквозь густые серые облака.

– Правда?

Джеймс в удивлении вскинул брови.

– А вы не знали?

Ава хотела почитать материалы о Синтре до того, как они туда приедут, но утрата Отто вытеснила у нее из головы эту мысль.

– Это средневековый замок, возведенный мусульманами, которые населяли эти земли вплоть до тринадцатого века, – пояснил Джеймс, проигнорировав редкую возможность поддразнить Аву за недостаток эрудиции. – Строительство началось в восьмом веке, он, конечно, пострадал во время того самого землетрясения, но недавно правительство запустило работы по его реставрации. – Он вгляделся в вершину горы. – В ясные дни можно увидеть осыпающиеся древние стены, но в остальное время он прячется в тумане.

– В этом есть что-то волшебное, – мечтательно произнесла Ава – и тут же залилась краской. Только Джеймс не стал над ней смеяться; вместо этого он повернулся к ней с хитроватой улыбкой.

– Это еще что! Пройдемся? – сказал он, предлагая Аве руку.

Во влажном воздухе уже веяло прохладой, но тепло его тела рядом согревало Аву. Роскошная листва обрамляла усыпанную гравием дорогу, по которой они шли, среди зеленых листьев выглядывали крошечные белые цветы. Огромные деревья тянулись ввысь, и туман окутывал их кроны, как паутина, оставляя чувство полного единения с природой. Подобные места вызывали в памяти Авы работы Ральфа Уолдо Эмерсона или Генри Дэвида Торо.

– Если вы читали «Паломничество Чайльд Гарольда» лорда Байрона, то в поэме речь идет как раз об этом месте. – Джеймс склонил голову набок и добавил: – До того, как нынешний хозяин внес свои изменения.

Ава огляделась вокруг, стараясь смотреть сквозь призму байроновского повествования, испытывая благоговение от того, что идет там, где ступала его нога. Весь пейзаж выглядел таким естественным, полным дикой красоты, что глаз не замечал, какой он на самом деле ухоженный, и Ава легко могла представить те буйные заросли, которые описывал Байрон, и глубоко вдыхала свежий запах зелени и цветов и насыщенный, влажный аромат земли.

– Что вам напоминает этот пейзаж? – обратился к ней Джеймс. – Помимо лорда Байрона, конечно.

Ава снова огляделась, перебирая в голове все прочитанные книги.

– «Робинзона Крузо» из-за того, что местами похоже на джунгли. И, конечно, «Таинственный сад» Фрэнсис Бернетт.

Джеймс кивнул.

– Я ждал, что вы упомянете второе название.

– А вы читали эту книгу.

– Читал.

Ава посмотрела на него новыми глазами – не думала она, что мужчина, сыплющий сонетами при луне и знающий творчество Байрона, читал и «Таинственный сад».

– Кажется, его читала мне мама, в попытке привить хорошие манеры, – рассмеялся Джеймс и сунул свободную руку в карман; шагал он легко и непринужденно.

– Сработало?

Он покачал головой.

– Наоборот, я решил взять пример с Дикона и слонялся по лесу в поисках зверюшек и возвращался домой такой перемазанный, что мама поклялась, что никогда в жизни больше эту книгу мне читать не будет.

Мысленно представив удивительную картину того, как Джеймс носится в глуши, пытаясь подружиться с белочками и птичками, Ава не удержалась от смеха. На фоне меланхолии, сопровождавшей ее со дня смерти Отто, ощущение оказалось странным и непривычным.

– А вы когда с ней познакомились? – спросил Джеймс.

– Я читала ее вместе с мамой. – Ава вспомнила детство и как они за чаем обсуждали прочитанное. Какой взрослой она казалась себе, излагая мысли и суждения! – Мне чрезвычайно понравилась эта книга. Я считала Мэри грубиянкой, но так злилась, что ее родители умерли. Еще до того, как потеряла своих.

Джеймс освободил руку и хлопнул себя по лбу.

– Вот я болван! Ава, простите, что я…

– Все в порядке. – Она деликатно притянула его руку обратно к себе и вернула свою ладонь на теплый сгиб его локтя. – На самом деле, ужасный характер Мэри сослужил мне добрую службу. Как я уже рассказывала, после того как умерли мои родители, мне пришлось отправиться жить к Дэниелу.

Разговаривая, они шли все медленнее, похрустывая галькой под ногами. Солнце ускорило свое движение к горизонту, и сады вокруг окутались голубоватой дымкой, но Ава заметила, как Джеймс кивнул.

– Но я не рассказала, как ужасно я вела себя по отношению к бедняжке Дэниелу. – Ава передернула плечами. – Я могла думать только о том, какая я несчастная, какая одинокая, как мне приходится отказываться от всего, к чему я привыкла, и приспосабливаться к его образу жизни. И ни разу я не подумала о том, скольким пришлось пожертвовать ему, чтобы воспитать меня, – ему, юноше, перед которым открывался весь мир и у которого на шее вдруг оказалась тринадцатилетняя, совершенно ему незнакомая девчонка.

– Право слово, Дэниел – святой, – заметил Джеймс. Ава шутливо ткнула его локтем, и он улыбнулся в ответ.

– Так и есть, – согласилась Ава. – Как-то вечером, скучая по маме, я взяла «Таинственный сад» и, перечитывая, вдруг увидела Мэри в ином свете: не как избалованную девчонку, а как израненную душу, воздвигшую вокруг себя непроницаемый барьер. И я вдруг поняла, что веду себя так же гадко, как и она.

– Возможно, в этом заключается сила книг, – Джеймс накрыл руку Авы своей, – они указывают нам дорогу, даже если тропа скрывается во тьме.

Ава не торопилась отнимать руку, напротив – наслаждалась прикосновением и этим моментом единения их душ. Но тут впереди показался фонтан, а за ним – изящное здание, обрамленное колоннами, с грандиозной аркой входа. Такие же заостренные, как и главная дверь, окна, были украшены тонкой, как кружево, резьбой. Во всем ансамбле сочетались элементы индийской и мавританской культуры.

– Какая красота! – выдохнула Ава.

– Внутри вам понравится еще больше, – пообещал Джеймс и повел ее по короткому пролету ступенек туда, откуда в ночь лился хрустальный ручеек фортепианной мелодии. Пройдя сквозь двери, они оказались в восьмиугольном зале, от которого ответвлялись четыре коридора направо и налево, более впечатляющие, с рядами арок, украшенных арабесками, и колоннами, судя по всему, из розового мрамора.

Джеймс указал наверх, Ава подняла голову и замерла, разглядывая купол, тоже покрытый резьбой и подсвеченный красным.

– Джеймс! – прервал созерцание Авы мужской голос, и, отведя взгляд от купола, она заметила энергично шагающего им навстречу джентльмена.

– Уолтер. – Джеймс пожал тому руку. – Так рад снова видеть тебя, старина. – Он указал на Аву. – Мистер Уолтер Кингсбери, позвольте представить вам мисс Аву Харпер.

Уолтер взял ее руку и поцеловал.

– Она еще более очаровательна, чем ты рассказывал, Джеймс.

Ава бросила на него красноречивый взгляд, но Джеймс демонстративно рассматривал изукрашенный потолок, делая вид, что не замечает этот немой укор.

– Прошу вас, мисс Харпер, – Уолтер предложил ей руку вместо Джеймса, – моя милая женушка горит желанием поболтать с вами о литературе.

– У вас прекрасный дом, – ответила Ава, жалея, что ее не оставили хотя бы на час одну, чтобы рассмотреть во всех подробностях роскошное убранство дворца.

– Монсеррат мне не принадлежит, – хихикнул Уолтер. – Я присматриваю за ним от имени друга.

Он провел их с Джеймсом в обеденный зал, где стоял длинный стол, украшенный композициями из орхидей и сервированный прекрасным китайским фарфором с золотой отделкой. Лакеи вытянулись наизготовку, заложив руки за спины, а витавшие в воздухе ароматы обещали угощение столь же изысканное, как и место проведения банкета.

Аву и Джеймса усадили почти на краю стола: соседкой Авы оказалась жена Уолтера, а соседом Джеймса – какой-то коренастый мужчина, говорящий с немецким акцентом. Через несколько минут после того, как гости заняли свои места, был подан прекрасный суп с сосисками и овощами, за ним последовала оленина в густой подливке, такая мягкая, что таяла на языке. Завершали ужин меренги с нежным кремом.

Уолтер оказался прав, Аве в самом деле понравилось беседовать с его женой, начитанной и общительной. Она рассказала, как им живется во дворце, который, конечно, был великоват для семьи из четырех человек, поэтому они использовали только несколько комнат. А еще Ава оценила идею отгородить насыпью из песка часть большого пруда в парке, чтобы создать безопасный мелководный затон, где смогут купаться их сыновья.

Аву так увлекли очаровательные подробности семейной жизни, что она едва не упустила момент, когда голос Джеймса опустился до почти неразличимого шепота. Ава в этот момент как раз поднесла бокал к губам и навострила уши – и услышала слово «вольфрам», а также «контракт» и «на этой неделе».

Ей понадобились все силы, чтобы сохранить внешнюю непринужденность. Вольфрам был необходим для производства пуль и другого вооружения, критичного для победы, и в Португалии находился центр его добычи, что и позволяло ей сохранять нейтралитет. Любой человек, оказавшийся в Португалии, очень быстро и отчетливо осознавал, каким рычагом влияния что на Союзников, что на Оси являлся этот металл.

И то, что говорил Джеймс, не походило на болтовню за званым ужином, скорее, на тайные переговоры. А тут еще его собеседник поднял руку с бокалом, и из-под рукава черного смокинга выглянула золотая запонка в виде свастики.

Аву замутило.

Куда Джеймс привел ее? Впрочем, какая разница, когда нацисту, похоже, передают секретную информацию о Союзниках?

Ава поставила бокал и повернулась к миссис Кингсбери, совершенно не понимая, о чем та говорит.

– Прошу меня извинить, – вдруг сказал Джеймс прямо на ухо Аве и, прежде чем она успела что-то возразить, встал, оставив салфетку на мягком сиденье, и вышел в коридор. В зале снова засновали лакеи, унося тарелки из-под десерта, и тут среди неестественно прямых спин и круговерти лиц Ава заметила знакомое – прекрасное, как у греческой статуи, под ершиком светлых волос.

Голова у нее закружилась.

Лукас находился среди других слуг весь вечер? Джеймс в курсе? Именно поэтому он привез ее сюда?

– Мисс Харпер, вам нехорошо? – спросила миссис Кингсбери.

– Простите, мне, наверное, нужно в дамскую комнату, – ответила Ава, с усилием поднимаясь на враз ослабевшие ноги.

– Конечно. Она дальше по коридору.

Ава кивнула в знак благодарности и, выйдя из зала, остановилась, чтобы собраться с мыслями. Или хотя бы попробовать это сделать, потому что мысли в ее голове носились сразу во всех направлениях.

Лукас знал, что она будет здесь? Джеймс сотрудничал с нацистами?

Если Джеймс сливал немцам секретную информацию, она должна сообщить в посольство, от этого зависят жизни тысяч солдат, в том числе жизнь Дэниела.

Но если Джеймса отстранят от его обязанностей, будут ли его контакты и дальше помогать Аве в спасении из Лиона матери с ребенком?

И все-таки Аве не хотелось верить, что Джеймс находится в сговоре с нацистами, что он не тот хороший человек, которым она его считала.

Голоса раздавались совсем рядом, но их звук приглушала закрытая дверь. Даже не успев подумать, что она делает, Ава скинула туфли и бесшумно рванула вперед по холодному мраморному полу. Остановилась она перед двойными резными деревянными дверьми, на которых парочка прекрасных возлюбленных отдыхала под деревом, причем женщина была обнажена, как водится у богинь. Судя по охотничьим атрибутам, сцена изображала Ориона и Артемиду.

– Мне лучше вернуться, пока мое отсутствие не заметили, – произнес голос Джеймса по ту сторону двери. Ава задержала дыхание.

– Пока вы не ушли, – отвечал другой голос, – мисс Харпер знает?

– Конечно же нет, – ответил Джеймс с самоуверенностью, ударившей Аву наотмашь. Неужели он считал, что в своем простодушии она поверит всему, что он скажет? Возмущение закипело у нее внутри, но Ава подавила его. Большую часть жизни она провела с книгой в руках, поэтому лучше разбиралась в персонажах, чем в реальных людях. Да, она знала наизусть даты и имена давно умерших философов и авторов, но также знала, что до безумия наивна и беспечна, и ничего не могла с этим поделать.

И поэтому совершала глупости, например, без оглядки верила Джеймсу.

– Проследите за этим, – сухо отвечал незнакомец. – Ее осведомленность будет чревата опасными последствиями.

Раздался звук шагов, и сердце у Авы на миг остановилось, когда она поняла, что разговор окончен. В панике она кинулась в другой конец коридора, поспешно обулась и проскользнула в обеденный зал с самым непринужденным – как она надеялась – видом.

– Вы ее нашли? – вежливо спросила миссис Кингсбери. Ава заморгала, потому что в голове у нее крутился только что услышанный разговор, а в остальном царила пустота.

– Нашла что?

Миссис Кингсбери не перестала приятно улыбаться, но слегка недоуменно нахмурилась.

– Дамскую комнату.

– Да, – быстро ответила Ава, исправляя свою оплошность. – Да, благодарю вас.

Еще что-то объяснять ей не пришлось, потому что в этот момент за стол вернулся Джеймс. Наступил идеальный момент отпустить какое-то остроумное замечание, которое вовлечет присутствующих в оживленное обсуждение, и Ава сможет без помех обдумать свои дальнейшие шаги.

Вот только ничего остроумного ей в голову не приходило. Тишина становилась гнетущей, и от тщетных попыток сердце у Авы колотилось все быстрее, и быстрее, и быстрее.

– Ужин был замечательный, – наконец сказала она.

– Полностью согласен, – отозвался Джеймс благодушно и расслабленно.

Эта беззаботность задела Аву до глубины души – он воспользовался ее доверчивостью и не выказал после этого ни тени раскаяния! Остаток вечера она с Джеймсом не разговаривала, а когда наступила пора уезжать, встала из-за стола и направилась к выходу первой, стремясь поскорее оказаться подальше от этого нарядного дворца и всей той гнили, которую не могла теперь искупить его красота.

В какой-то момент Аве показалось, что у нее что-то не в порядке с туфлями, идти было неудобно и каблуки норовили подвернуться. Джеймс взглянул вниз и вопросительно приподнял бровь.

– Вы надели туфли не на ту ногу?

Ава тоже опустила взгляд на носки своей обуви и обнаружила, что они смотрят слегка наружу – в спешке возвращаясь в обеденный зал, она в самом деле перепутала левую и правую туфлю.

Поездка обратно прошла в удушающем молчании, потому что Ава всеми силами избегала болтовни с Джеймсом, и это оказалось непростым испытанием, ведь обычно беседа между ними текла сама собой. Но так было до того, как Ава узнала, что он ее предал.

Она не собиралась поднимать эту тему прежде, чем поговорит с Альфи и Тео и выяснит, помогут ли они матери с ребенком добраться из Лиона в Лиссабон. Но когда машина остановилась на улице Санта Жуста перед домом, где жила Ава, Джеймс повернулся к ней с откровенной озабоченностью во взгляде.

– Что-то случилось в Монсеррате?

Ава покачала головой.

– Ава, я вас знаю, – терпеливо возразил Джеймс. – С того момента, как я вернулся в обеденный зал, вы ведете себя странно.

Аве стало немного тяжелее дышать. Черт подери, он правда знал ее, и сейчас этот факт играл против нее, а правда так яростно рвалась на волю, что сдерживаться стало невозможно.

– Мой брат там, на передовой, – яростно произнесла Ава. – Вы в курсе?

– Конечно. – У него еще хватило наглости прикинуться задетым! Но Ава не позволила своему патологическому чувству вины взять над собой верх. Вместо этого ее обуяла ярость.

– И однако же во время ужина вы вели переговоры с нацистом. И передавали ему секретную информацию!

– Неправда.

– Я слышала, что вы сказали тому человеку со свастикой на запонках. – Ава положила пальцы на ручку дверцы, готовая рвануть ее и выскочить из закрытого пространства. Да и вообще им двоим в маленькой машине теперь было слишком тесно.

– Ава, все не так, как вы думаете.

– Джеймс, вы выдавали секреты Союзников? – потребовала ответа Ава. – Мой брат где-то там, сражается. Вместе с другими братьями, отцами и мужьями.

– Мой брат тоже на фронте, – резко произнес Джеймс, и Ава умолкла, пораженная. За все проведенное вместе время Джеймс ни разу не упомянул, что у него есть брат. – Но я не собираюсь это обсуждать. – Джеймс заглушил двигатель, и их окутала тишина. – Лучше не думать, что он где-то на передовой, и переживать, что он замерз, голоден или находится в опасности. – Он встретился с Авой нарочито спокойным взглядом. – Я ни за что на свете не буду играть его жизнью.

Ава опустила взгляд на носки своих туфель (теперь уже надетых правильно), выглядывающих из-под подола платья. Как ни ужасно признавать подобное, но она понимала Джеймса в его нежелании представлять брата в гуще сражения. Будь мама жива и веди она переписку с Дэниелом, Аве такое, наверное, и в голову не пришло бы.

Но если бы их родители не умерли, они с братом так и не стали бы близки, особенно учитывая, что он жил в Вашингтоне, а они в Чикаго.

– Что вы рассказали тому немцу? – Ава снова заглянула Джеймсу в лицо. Он вздохнул.

– Вам не стоит знать.

– Это я тоже слышала, – с горечью заметила Ава. – За дверью с изображением Артемиды и Ориона.

– Как вы поняли, что это Артемида и Орион?

– По охотничьим лукам, – рассеянно пояснила Ава. – Джеймс, я все слышала.

Вдалеке раздался колокольный звон. Джеймс поджал губы.

– Это может быть опасно.

– Тот немец тоже так сказал.

Джеймс посмотрел на нее долгим взглядом, видимо, решаясь, говорить или нет.

– Дезинформация, – произнес он наконец.

– Что?

Джеймс запустил руку в свои густые темные волосы.

– Я скормил ему дезинформацию. Сведения, которые он принимает за правду, но которые являются фальшивкой. Именно с этой целью я отправился на сегодняшний прием. В прошлый раз я приезжал один и подумал, что во второй раз это вызовет подозрение.

Ава всмотрелась ему в лицо, взвешивая сказанное, чтобы оценить его искренность, и пытаясь утихомирить собственный гнев, чтобы мыслить ясно.

– Это обычная практика, – продолжал Джеймс. – Все распространяют ложную информацию. И не надо много придумывать – закидываешь один факт, и он разгорается, как лесной пожар.

– Если это правда, – тихо сказала Ава, – то вы использовали меня, как прикрытие.

– И нельзя сказать, что я был против, – попытался пошутить он. – Надеюсь, вы тоже.

– В следующий раз я бы хотела знать заранее.

Помимо всего прочего, будь она предупреждена, они бы избежали подобной безобразной ситуации. Если, конечно, Джеймс говорил правду. Слишком много произошло, чтобы с точностью определить, что было истиной, а что – ложью.

– Я не был уверен, как вы поведете себя, будь вы в курсе. – Джеймс сжал губы в тонкую линию. – Но проблема не только в этом, Ава. Не стоит вмешиваться в шпионские игры. Пока вы ничего не знаете, вы в безопасности.

– Лукас там был по той же причине? – При этом воспоминании Ава снова почувствовала себя неуютно.

– Кто?

– Тот австриец, – устало напомнила Ава, но Джеймс вдруг напряженно прищурился.

– Он был там?

– Да, притворялся одним из официантов. Я увидела его после того, как вы вышли из зала.

На челюсти Джеймса заиграл желвак.

– Вы уверены?

– Да, – раздраженно ответила Ава. – Я его ни с кем не перепутаю.

Джеймс медленно кивнул.

– Понятно.

Ава нахмурилась.

– Мне пора начать беспокоиться?

– Конечно нет. Пойдемте, я провожу вас. – Он вышел из машины и довел Аву до дверей квартиры, но, хоть и оставался неизменно учтивым, видно было, что думает он о другом. И, похоже, этот предмет им предстояло обсудить при следующей встрече, после того как сама Ава проанализирует все им сказанное и сформулирует новые вопросы. А сейчас она была слишком утомлена, слишком плотно поела и выпила в избытке хорошего вина.

* * *

Однако на следующее утро у подъезда Аву поджидал не Джеймс, а Альфи, облаченный в кофейного цвета пальто и шляпу в тон. В такой официальной одежде он походил на ребенка, примерившего родительский гардероб, и впечатление только усилилось, когда он застенчиво помахал Аве рукой.

– Доброе утро, Альфи, – улыбнулась Ава, подходя ближе, стараясь не обращать внимания на укол беспокойства. – С Джеймсом все в порядке?

– Конечно, – усмехнулся тот. – Его отправили с особым поручением, и вряд ли он вернется раньше, чем через несколько месяцев. Мне велели присматривать за вами в его отсутствие. – Он смущенно дернул уголком рта. – Если, конечно, вы согласны и вас это устраивает.

– Но почему так срочно? – не дала ему сменить тему Ава. – Он знал, что уезжает?

– Джеймсу доверяют другие задания, нежели нам, – ответил Альфи таким тоном, что Ава поняла – больше она от него ничего не добьется. Но перестать ломать голову над внезапным исчезновением Джеймса она не могла. Куда он уехал и чем будет заниматься так много времени?

И как это связано – если вообще связано – с Лукасом?

Глава двадцатая

Элейн

Вывести Сару и Ноя из города в лес, к макам, не представляло труда. Их поддельные документы были сделаны на совесть, плюс перемещаться им предстояло вечером, так что если бы их кто-то остановил, то вряд ли бы заметил в удостоверениях нечто подозрительное. В первую очередь Элейн беспокоила Сара – неважно, насколько спокойно ей жилось в доме Манон, затравленное выражение не покидало ее глаз, взгляд постоянно бегал, пытаясь вовремя заметить угрозу, а сгорбленные плечи словно хотели сделать саму Сару и ее сына как можно более незаметными. Никакое усилие воли не могло искоренить эту привычку, она въелась в кости от необходимости все время быть начеку и готовым бежать – из убежища, которое раскрыли, от человека, которого заподозрили в коллаборационизме – улыбающегося старика с трубкой в кафе или доброго учителя младших классов.

Вечер, когда Саре и Ною предстояло отправиться в путь, наступил быстро. Они пришли на склад и втроем с Элейн ждали посредника из Сопротивления, который должен был отвести их к макам. Но когда посредник наконец появился, сердце Элейн ухнуло куда-то вниз.

Это был Этьен.

Правда, он совсем не походил на того Этьена, которого она знала: его кожа приобрела желтоватый оттенок, стала тонкой, как пергамент, он не брился несколько дней и, судя по еще более заметным, чем раньше, синякам под глазами, толком не спал уже несколько недель.

В его взгляде, когда он посмотрел на Элейн, стояло выражение боли и сердечной муки. Они дурно расстались в прошлый раз, и та встреча время от времени всплывала в памяти Элейн, например, когда какой-то звук вырывал ее из глубин сна, и бешеный стук сердца подстегивал не менее бешеный бег мыслей в предутренние часы очередной бесконечной ночи.

Они приветствовали друг друга кивком, скрыв свое истинное отношение под маской учтивости.

Когда они вышли на стылый февральский воздух, под ночное небо, темное, как толстый бархат, Этьен заговорил первым.

– Тебя арестовало гестапо.

Кошмарные воспоминания от встречи с Вернером снова нахлынули на Элейн – набор зловещих инструментов, ужас при мысли о тех муках, которые они могут причинить, и выворачивающая наизнанку неизвестность: хватит ли у нее сил молчать или нет.

Она кивнула и напряглась в ожидании обвинений или взрыва гнева по поводу того, как многим она рисковала. Но вместо этого Этьен потер затылок и на миг прикрыл глаза.

– Слава богу, теперь ты в безопасности.

– Вообще-то благодарить нужно Николь, – отозвалась Элейн.

– Кстати, это я порекомендовал тебя в команду Марселя.

– Правда? Почему?

– Я знал, что рано или поздно ты придешь в Сопротивление, – тень от шляпы скрывала выражение лица Этьена, – и подумал, что так ты будешь в большей безопасности. Я обещал Жозефу всегда и везде приглядывать за тобой.

И внезапно стало понятно, почему Марсель взял Элейн в типографию, хотя всех ее умений хватило только на то, чтобы неплохо обращаться с «Ронео». Многие люди умели работать с небольшими копировальными машинами, но Этьен обладал весом в Сопротивлении, в этом-то Элейн не сомневалась, даже если не видела проявлений его авторитета.

– Я сама виновата, – призналась Элейн. – Останься я на складе, все обошлось бы, но я вызвалась доставить газеты, тогда-то меня и поймали.

Плечи Этьена немного расслабились, и молчание между ними стало куда более уютным.

– Ты ведь знаешь, что Жозеф беспокоился только о твоей безопасности, – сказал Этьен. – Именно поэтому он так настаивал, чтобы ты держалась от нас подальше.

Мимо них прошла группа немецких офицеров под ручку с женщинами, разодетыми в шелк и меха. Мужчины даже не заметили Элейн и Этьена, слишком сосредоточенные на своих ослепительных дамах. Собеседники умолкли и молчали до тех пор, пока компания не отошла подальше, оставив позади шлейф цветочных ароматов.

– Вскоре после того, как нацисты оккупировали Лион, мы с Жозефон ездили в Гренобль, – тяжелым, отстраненным голосом заговорил Этьен. – Обратно мы пробирались лесами, потому что несли с собой штампы, необходимые для подделки документов, а немцы обшаривали каждого, кто садился на поезд, и мы не могли продемонстрировать им свой багаж.

Пока Элейн не вступила в Сопротивление, она считала, что Жозеф неотлучно работал в Лионе. С тех пор она узнала не только о его многочисленных геройских поступках, но и постоянных путешествиях по Франции.

– И пока мы шли через лес, мы наткнулись на труп, – продолжал Этьен бесцветным голосом. – Сначала мы заметили ногу, прикрытую листьями. Мы не могли оставить тело и решили его похоронить. В процессе мы обнаружили, что это молодая женщина. Прости, что приходится говорить такое, но она была обнажена, и ее, очевидно, пытали… – Элейн содрогнулась от ужаса, мгновенно вспомнив стул в кабинете Вернера, блеск металлических инструментов, влажное, холодное сиденье, прилипшее к ее ягодицам и бедрам, и сердце, заходящееся в предчувствии боли…

Элейн снова передернуло.

– Увидев эту женщину, Жозеф подумал о тебе. – Этьен обогнул конус света от фонаря, держась в безопасной темноте. – Он знал, как горячо ты стремишься освободить Францию, помочь другим, не постояв за ценой. И хотя он понимал, что ты радостно пожертвуешь даже своей жизнью, он не мог позволить тебе так поступить.

Теперь обрела смысл и внезапная перемена в поведении Жозефа – то, как яростно он настаивал, чтобы Элейн оставила любые попытки бороться с нацистами и стала примерной женой.

Боль начала подниматься в ее душе, как паводок.

– Он мог бы рассказать мне, – хрипло заметила Элейн.

– И ты бы послушалась?

Элейн шмыгнула носом и невесело рассмеялась.

– Нет.

Этьен сделал жест, говоривший «ну вот, о том и речь».

– Жозеф любил тебя, – убежденно сказал он. – Я никогда не встречал мужчину, настолько очарованного собственной женой.

Агония в груди Элейн взорвалась миллионом острых осколков. Она считала, что лучше поговорить с Жозефом вживую, и упорно отказывалась написать ему в тюрьму – теперь сожаления об этом решении будут преследовать ее до конца жизни. И тысячу раз с тех пор, как ей принесли известие о его смерти, она задавалась вопросом, дошел ли до Жозефа тот клочок бумаги, который она отдала Этьену.

– И Жозеф знал, что ты его любишь, – добавил Этьен.

– Правда? – спросила Элейн, чувствуя, как тиски сдавливают горло. – Мы так много не успели сказать друг другу. – На последнем слове голос у нее сорвался.

– Даже если он не получил твою записку, он знал об этом.

Элейн молила небеса, чтобы Этьен оказался прав, но заноза сомнения сидела у нее в мозгу.

– Мне стоило написать ему раньше. – От этого признания у нее внутри разверзлась бездонная пропасть, полная боли, сотворенная ее собственными руками. И ответственность за эту боль она незаслуженно однажды взвалила на плечи Этьена. – Я злюсь на себя, не на тебя. Прости, что была так несправедлива к тебе.

– Я подвел Жозефа, – ответил он.

– Нет. – Элейн покачала головой. – Найдись хоть единственный шанс, ты бы спас его.

Этьен втиснул руки в карманы пальто и промолчал.

Внимание Элейн привлек перестук башмаков – стройная женская фигура бежала им навстречу. Фонарь мазнул лучом по ее лицу, объятому паникой, и Элейн узнала Николь.

– Кто-то настучал бошам, – выпалила она. – Они сейчас направляются к дому Манон.

Подтверждая ее слова, где-то неподалеку взревел мотор. Учитывая дефицит бензина, на ходу оставались только машины, принадлежавшие немцам. Услышав этот звук, Элейн и Этьен рванули вперед, оставив Николь позади.

– Сюда! – Этьен дернул какую-то дверь и нырнул в трабуль, и прозрачная темнота ночи сменилась глухим мраком. Этьен прокладывал путь вслепую, а Элейн шла за ним по пятам, чтобы не потеряться. Они выпали из другой двери и запетляли по улицам, стараясь не поскользнуться на мокрых булыжниках мостовой.

Так они добрались до улицы Лантерн. Им навстречу, от кафе, популярного у немцев, шла Дениз, одетая в широкие брюки и темный пиджак, с зачесанными назад волосами и крепко сжатыми челюстями. В ней всегда чувствовалась опасность, но теперь в ее глазах сверкало настоящее безумие.

Она прошла мимо, даже не кивнув, делая вид, что незнакома с Элейн, и та ей подыграла. Сейчас их главной задачей было вывести из города Сару и Ноя. И позаботиться о безопасности Манон.

В здании, откуда вышла Дениз, прогремел взрыв, среди клубов черного дыма распустились алые и оранжевые цветы огня, и Элейн оглохла от силы звука. В тот же миг сильная рука обхватила ее за талию и втащила в подъезд дома, где жила Манон.

Волна жара от взрыва лишь мимолетно коснулась кожи Элейн, а потом ослепительный свет сменился чернотой коридора, а толстые стены приглушили грохот. Этьен схватил Элейн за руку и побежал наверх, к квартире, где она прожила несколько месяцев.

Когда шум взрыва стих, раздался рев моторов – боши помчались за ними. Элейн постучала в дверь, стараясь, чтобы звук не вышел слишком громким или торопливым. Дверь открыла Манон, озиравшаяся по сторонам, – она, несомненно, тоже слышала взрыв. Элейн поспешила войти внутрь.

– Немцы, – сказала она как осмелилась громко. – Нужно уходить.

Сара стояла в дверях гостиной, с Ноем на руках, оцепеневшая и широко распахнувшая глаза, как кролик перед хищником.

– Там что-то взорвалось?

– Диверсия, – подтвердил Этьен. – Пожалуйста, у нас мало времени, сюда, – и он указал на балконную дверь с учтивостью парижского метрдотеля. И хотя в данной ситуации такой жест смотрелся странно, Сара отмерла и быстро и бесшумно вышла на балкон.

Элейн потянула Манон за тонкую руку.

– Надо уходить.

Снаружи хлопнула автомобильная дверца, раздался топот бегущих ног и возмущенный женский возглас – голос Дениз. Элейн потянула подругу за собой более решительно.

– Уходим, сейчас!

Но Манон ответила ей спокойным взглядом больших карих глаз и покачала головой.

– Слишком поздно.

– Манон…

– Одного ребенка эти чудовища у меня отняли. – Она выдернула руку из хватки Элейн, глаза ее засверкали. – Другого я им не отдам.

– Элейн! – свистящим шепотом позвал Этьен, протянув руку, чтобы вытащить ее на балкон.

– Идите! – яростно приказала Манон. – Спасите их. Я задержу этих подонков.

Этьен решительно, повторяя жест Элейн, схватил ее за руку и потащил за собой. Оставив Манон позади.

Осознав это, Элейн просто застыла на месте.

– Подумай о Саре и Ное, – резко одернул ее Этьен, и этих слов оказалось достаточно, чтобы ноги понесли ее сами. С балкона они перешли в соседний дом, который использовало подполье, только там не было мебели, так что он казался заброшенным. Этьен провел их через пустые комнаты и коридоры, вниз по черной лестнице на другую сторону здания, где открывался выход на тихую улицу.

Но рано было вздыхать с облегчением – тишину позднего вечера прошивали грубые, гневные крики. Ной уткнулся лицом в пальто Сары, у которой по щекам катились слезы, но она стискивала зубы, чтобы не дать волю рыданиям.

Элейн разделяла их чувства – у нее самой все волосы встали дыбом и внутренности скручивало от ужаса. Только Этьен, пусть даже и охваченный тем же всепоглощающим страхом, внешне ничего не показывал, а провел их сначала по переулку до главной улицы, где они свернули прочь от суматохи. Но до них все равно донеслись приказы и обвинения на немецком, полные злобы и жестокости, а им отвечал спокойный женский голос, мягкий и нежный, который мог принадлежать только Манон.

Элейн замедлила шаг, борясь с порывом бежать обратно, на помощь, но Этьен сжал ее локоть и потащил вперед. Их маленький отряд миновал еще один переулок и начал взбираться по извилистой дороге на Круа-Рус, когда ночь вспорол стрекот автомата.

Элейн захлопнула рот ладонью, чтобы сдержать крик, но продолжала идти вперед, сосредоточившись на цели своего пути. Думать о том, что происходило за спиной, было невыносимо, а любая задержка могла привести к гибели и их самих.

Трамваи все еще ходили, развозя рабочих из Лиона в пригороды. Этьен повел их к только что подошедшему трамваю, и они уселись все вместе на заднем ряду, среди таких же измученных голодных пассажиров. Поездка оказалась мучительной, потому что взвинченные нервы Элейн реагировали на каждый толчок, на звук любого голоса и топот ног.

Сара уставилась пустым взглядом в пространство, явно тоже стараясь выкинуть все мысли из головы, – впрочем, как и многие вокруг. Ной вцепился в нее, как обезьянка, и, похоже, крепко спал, как в это время суток и полагалось ребенку его возраста. Этьен небрежно положил локоть на подоконник и смотрел на мелькающий за окном город, и его спокойствие немного умерило клокочущую внутри Элейн тревогу.

Но все страхи, державшие ее в напряжении, как струна, отхлынули, когда трамвай остановился и они вышли в маленьком городке, примостившемся на окраине леса. Но в лесу красиво днем, в ту пору, когда все залито золотым солнечным светом, а тихий ветерок мирно шелестит листвой. Зимней ночью все иначе, особенно когда нет луны, и в кромешной тьме не разобрать не только тропы, но и собственных ног не увидеть. И если обычно слитный неразборчивый шум леса успокаивал, то теперь весь этот треск, крики и прочие признаки лесной жизни заставляли Элейн ждать опасности за каждым кустом.

Раздалось какое-то негромкое уханье, почти потонувшее в прочих звуках, и, оглянувшись по сторонам, уже привыкшая к темноте Элейн поняла, что этот сигнал подал Этьен.

Зашуршали кусты, и из них так неожиданно возник человек, что Элейн едва успела сдержать возглас удивления – удивления, а не страха, потому что человек двигался так бесшумно, как умели только маки. Да и ни один нацист со своей выправкой и тяжелыми сапогами не смог бы незаметно скользить по лесу, усыпанному предательскими ветками и шуршащей листвой.

– Это они? – спросил молодой голос.

– Oui. – Этьен сделал шаг вперед. – Вы получили инструкции?

– Конечно.

Элейн повернулась к Саре, превратившейся на фоне смутных теней в темный силуэт.

– Вы так храбро держались. – Она осторожно, чтобы не испугать, положила руку на спину Ноя. – И ты тоже, Ной.

Она наклонилась ближе, и мальчик обвил ее ручкой за шею. Сара обняла Элейн вместе с сыном.

– Спасибо вам, – прошептала она.

– Им, возможно, не удастся переправить вас в Америку. – Элейн много раз повторяла это предупреждение, но не могла удержаться напоследок. Сара выпустила ее из объятий.

– Но мы будем в безопасности.

Да, в безопасности. Подальше от Франции. И от самой Элейн. Она никогда их больше не увидит. Возможно, даже не узнает, как они добрались и об их дальнейшей судьбе. От этой мысли в горле у нее встал комок. Наконец они попрощались, и Элейн, уходя прочь, какое-то время ощущала теплый взгляд, которым ей вслед смотрел Ной. Потом спине стало холодно, и она поняла, что Сара с Ноем отправились в путь.

Передав их в надежные руки и выполнив задуманное, Элейн вернулась мыслями к Манон, к злобным крикам и автоматной очереди. Она знала, что это значит, но все равно ее ужасало то, что ей предстояло услышать.

Именно в этот миг она окончательно поняла, почему Жозеф так старался удержать ее от участия в Сопротивлении: они многим пожертвовали во имя борьбы с захватчиками. Слишком многим. И каждая потеря причиняла такую же боль, как смерть Манон.

И, увы, впереди их наверняка ждали новые потери.

Глава двадцать первая

Ава

Ава стояла у входной двери, пытаясь одновременно всунуть ногу в черную кожаную туфельку и надеть серьги с искусственным жемчугом. На сгибе локтя у нее болталась элегантная желтая сумочка с глубоко запрятанным внутри последним письмом от Дэниела. Подобную важную вещь не стоило оставлять без присмотра в квартире, особенно теперь, когда Ава убедилась, что в ее отсутствие кто-то шарит по дому.

Ее охватывало гадливое ощущение при мысли, что неизвестный роется в ее вещах, трогает книги; ей стало противно находиться в месте, которое она считала своим, считала безопасным. Она не могла отделаться от ощущения, что ее раздели и выставили голой на публику.

Это началось вскоре после отъезда Джеймса, но признаки чужого присутствия были настолько малозаметными, что Ава поначалу приписала их собственной рассеянности. Первой ее озадачил экземпляр «Маленьких женщин», который, по возвращении домой, она обнаружила на постели, хотя могла поклясться, что вообще не брала его с утра в руки. В следующий раз дальний стул, на котором она никогда не сидела, оказался отодвинут от стола.

После этого она аккуратно поставила чашку и блюдце на самый край кухонного стола, так что достаточно было просто пройти мимо, чтобы они упали. Вернувшись домой, Ава увидела, что оба предмета стоят посредине стола, и более того, из трех наборов, стоявших в буфете, осталось только два.

Ее дом обыскивали.

С того дня ничего важного в квартире она не оставляла.

Взглянув на часы, Ава заметила, что стрелки показывают без двадцати девять, и не могла не вспомнить, что именно на этой отметке остановились часы мисс Хэвишем в «Больших надеждах», но поспешно отбросила эту мысль. На счету уже была каждая секунда, потому что им с Альфи требовалось приехать на вокзал ровно к девяти часам. Остановившись, только чтобы закрыть дверь (к обычному замку теперь добавился еще и засов), Ава помчалась вниз. Альфи уже ждал ее у выхода, с неизменной сдержанной и дружелюбной улыбкой на лице.

– Простите за опоздание. – Ава зашагала так быстро, как позволяли каблуки и влажная брусчатка. К тому же после стольких месяцев в Лиссабоне она по-прежнему попадала каблуками в стыки между кусками мозаики.

– Он поймет, если вы задержитесь, – догнал ее Альфи.

– Я беспокоюсь не о Джеймсе, – возразила Ава, – а о матери с ребенком. Я хочу поприветствовать их, как только они сойдут с поезда.

С того дня, когда Ава увидела зашифрованное послание в «Комба», прошло четыре месяца, а с тех пор, как Джеймс сообщил, что Англия готова помочь, послание не повторялось. Из этих четырех месяцев Джеймс отсутствовал два, и Ава понятия не имела, где он, пока Альфи не сообщил, что на следующее утро в девять утра Джеймс прибудет на железнодорожный вокзал в сопровождении двух людей, с которыми Ава так хотела встретиться.

Ей не пришлось думать дважды, чтобы понять, кого Альфи имеет в виду.

Они пересекли площадь Росиу и направились к изогнутым подковой аркам вокзала. Перед нарядным белым зданием высилась статуя Себастьяна, пропавшего короля Португалии, вокруг которой всегда толпился народ: хорошо одетые волонтеры и сотрудники благотворительных организаций, с утомленными лицами и табличками с именами в руках, но в основном это были только что прибывшие беженцы, осматривающиеся вокруг широко распахнутыми глазами, нагруженные мешками с пожитками, потрепанными чемоданами, в сопровождении детей. Над толпой поднимался разноязычный говор, где проскальзывали французские, немецкие, чешские, венгерские, польские и слова других языков, сливаясь в единую какофонию.

Ава и Альфи пробирались сквозь толпу, как лососи, идущие на нерест, пока не добрались до арок и вымощенной чисто-белым известняком полосы, отделяющих вокзал от перрона. В потоке высаживающихся пассажиров Ава выхватила лицо Джеймса – против обыкновения, он давно не брился и обнимал за плечи и свои телом закрывал от кипящей толпы женщину, прижимавшую к груди темноволосого мальчика.

От важности этого момента у Авы перехватило дыхание – несколько месяцев она ждала их приезда, платила за найденную для них квартиру, чтобы она не ушла другим постояльцам, занималась теми документами для получения визы, которые можно было приготовить заранее. Она не знала имен этих двух людей, не знала, как они выглядят, но они стали ей так дороги, что при мысли о них щемило в груди.

И вот наконец они увидят друг друга.

Джеймс тоже заметил Аву и послал ей усталую, кривоватую улыбку, от которой ее сердце почему-то пропустило удар. А еще, похоже, он прихрамывал – Ава вытянула шею, приглядываясь, и да, одну ногу он ставил твердо, а на другую припадал.

Что-то явно случилось во время их путешествия. Но что? И когда?

Когда все трое приблизились, пятна грязи, сделавшие их одежду одинаково бурой и покрывавшие обувь, и измученные лица говорили сами за себя; при себе у них оказался один-единственный маленький чемодан. Но Ава снова перевела взгляд на Джеймса, на его ввалившиеся щеки и истончившуюся шею, в тревоге отмечая, насколько он похудел.

Альфи и Джеймс обменялись учтивым рукопожатием.

– Ава Харпер? – обратилась к ней женщина, и ее большие карие глаза вдруг наполнились слезами; сын закопался в ее пальто, как испуганный мышонок.

В горле у Авы встал ком, и она смогла только кивнуть.

– Библиотекарь из Америки, – сказала женщина по-французски. – Это вы помогли нам сюда добраться?

– Oui. – Ава сглотнула. – Я увидела послание в «Комба», а потом готовилась к вашему приезду, чтобы помочь с…

Слезы покатились по лицу женщины.

– Спасибо вам. За все, что вы сделали. Спасибо за то, что увидели послание Элейн, и вам, Джеймс, что сопровождали нас и благополучно довезли сюда.

У Авы тоже защипало в носу, и она снова кивнула, пытаясь совладать с эмоциями.

– Ава, – наконец заговорил Джеймс, – позволь представить тебе Сару и Ноя Коэнов.

– Так здорово наконец-то встретиться с вами, – тихим голосом выговорила Ава. – И какое счастье, что вы добрались благополучно.

Кто-то пробежал мимо Авы, довольно крепко задев ее плечом, так что она пошатнулась. Альфи протянул руку, чтобы поддержать ее, но Джеймс успел первым, обняв ее за плечо и метнув гневный взгляд в прохожего.

– Ты в порядке? – уточнил он, озабоченно сведя брови.

– А ты?

Он фыркнул.

– Конечно.

– Но ты хромаешь.

Джеймс широко улыбнулся.

– Из надежных источников я знаю, что девушки млеют от хромых парней.

Ава закатила глаза, подражая Пегги, но исключительно в шутку.

– Пойдемте, вас всех надо как следует накормить.

Она вышли под мартовское солнце, и Сара внезапно остановилась, пораженная открывшимся видом, впитывая все, начиная с голубого небесного простора и заканчивая солнечными бликами на мостовой и ревом несущихся по улицам машин. Мимо прошла женщина с маленькой девочкой, которая держала в руке большую булочку. Ной поднял голову и молча смотрел им вслед, прикипев взглядом к выпечке.

Рядом двое мужчин громко заговорили по-немецки. Сара вся напряглась и прижала Ноя к себе.

– Никто здесь не причинит вам вреда, – заверила ее Ава. – Португалия соблюдает нейтралитет, немцы тут не имеют никакой власти.

В целом это было правдой. Португальцы, лишенные предрассудков, с готовностью делились едой и вещами с беженцами, но всегда находились те, чью преданность можно было купить. К счастью, и у Союзников в Португалии имелись свои сторонники.

– Прямо за углом находится площадь Росиу, – мягко сказала Ава, – вас там ждет квартира. Здесь рядом рестораны, магазины и все, что вам понадобится.

– У нас нет карточек, – прошептала Сара, оцепенев, хотя глаза у нее метались по сторонам.

– Здесь нет карточной системы. – Ава положила руку ей на плечо и мягко повела вперед. – Я купила вам продукты, но их надо готовить, так что, если хотите, мы сейчас закажем обед.

Они повернули за угол, и перед ними открылась площадь Росиу, вымощенная черно-белыми волнами, с памятником посередине, в окружении кафе, чьи посетители сидели на улице под навесами, наслаждаясь весенним солнцем и покуривая сигареты. Перед ними на столах толпились пустые чашки и тарелки с едой.

– Есть рыба, мясо, блюдо под названием алхейра – колбаса, начиненная птицей, картофелем и хлебом. – Ава взглянула на Сару – та смотрела на мир вокруг так, словно боялась, что он исчезнет, стоит ей только поверить в его реальность. – У вас есть какие-то пожелания?

Ной рассматривал кафе блестящими оживившимися глазами.

– Хочу картошку, – пискнул он.

Сара рассеянно кивнула, продолжая обшаривать взглядом окрестности.

– Я… мне чашку кофе. Настоящего кофе. – Она встретилась взглядом с Авой. – Если это правда безопасно.

Несомненно, ей впервые за последние годы не приходилось прятаться, и Ава попыталась поставить себя на ее место, представить, каково это – оказаться на открытом пространстве после того, когда тебе столько лет пришлось скрываться и опасаться пристальных взглядов и любопытных ушей.

– Это безопасно, – искренне ответила Ава, но плечи Сары расслабились лишь самую малость.

– У Николаса в меню есть все, чего можно пожелать, – намекнул Джеймс и, элегантно прихрамывая, повел их в упомянутое популярное кафе.

Они с Альфи заняли квадратный столик на пятерых – сидеть было тесновато, но никто не жаловался. Подошел официант, чтобы принять заказ, но, когда дошла очередь до Сары, она просто уставилась в меню.

– Если вам нравится рыба, здесь ее вкусно готовят, – пришла ей на помощь Ава. Сара подняла ошарашенный взгляд и кивнула. А вот Ной, сидевший, раскачивая ногами и шлепая пятками по ножкам стула, не колебался ни секунды:

– Frites, s’il vous plaît, – заявил он, просияв от предвкушения.

Штаны были ему коротковаты, и Ава сделала себе пометку сводить их с Сарой в магазин одежды.

Она украдкой поглядывала на Джеймса, пытаясь в ярком солнечном свете разглядеть порезы и синяки, но не обнаружила ничего, помимо многодневной щетины и хромоты, о которой ей наверняка еще расскажут позднее. Вопросы висели у нее на кончике языка, но измученные, напряженные лица Сары и Джеймса вынуждали сдержать любопытство. Они поговорят с Джеймсом, когда останутся наедине.

Официант принес чашки с bica и сахарницу. Сара уставилась на белые крупинки, словно на чистое золото. Джеймс насыпал обычную щедрую порцию в свой кофе, но Сара добавила в свой несравненно меньше; медленно, осторожно размешала, поднесла чашку к губам, так же медленно, глубоко вдохнула аромат и сделала маленький глоток.

Закрыв глаза от удовольствия, она мгновение подержала кофе во рту, прежде чем проглотить. Когда она снова открыла глаза, в них стояли слезы.

Никогда в жизни Ава не испытывала большей радости, чем глядя на Сару, которая пила кофе. Та поймала этот взгляд и покраснела.

– Простите, но я целую вечность не пила настоящего кофе.

Ава замотала головой, устыдившись, что помешала чужой маленькой радости.

– Прошу вас, не надо извиняться. Я хочу, чтобы вы наслаждались каждым мгновением.

Снова появился официант, с руками, полными тарелок. В следующую минуту маленький столик оказался плотно уставлен, и воздух наполнился ароматами жареного мяса, свежевыпеченного хлеба, картошки и великолепных, с дымком, сардин. Сара оглядела все это пиршество, опустила голову, закрыла лицо руками и заплакала.

Для нее все это оказалось слишком, запоздало осознала Ава. Она хотела устроить радушный прием, но не рассчитала, какой эффект окажет нахождение на открытом пространстве, изобилие еды и возможность есть что угодно. После изматывающего путешествия первый день в чужой стране оказался и благословением, и проклятием.

Ава осторожно положила руку на плечо Сары, предлагая свою молчаливую поддержку и понимание. Та подняла голову, ответила благодарной улыбкой, вытерла слезы и наконец отдала должное первому серьезному приему пищи в Лиссабоне – и, скорее всего, первому такому за несколько лет.

После обеда Альфи повез Джеймса в британское посольство, и когда Ава взглянула им вслед, глаза Джеймса были полны такого чувства, что у нее что-то сжалось в груди.

Потом она отвезла Сару и Ноя в ту квартиру, которую придержала для них, и снабдила таким же засовом, как и в своей квартире.

– Здесь только одна спальня, но кровать достаточно большая для двоих, – пояснила Ава, показывая им дом. – Я купила вам всяких мелочей на первое время.

Но Сара остановилась в центре гостиной, не спуская Ноя с рук, словно боялась тронуть хоть что-нибудь. Наконец ее взгляд упал на буфет, где Ава аккуратно сложила свои покупки.

– Это что, мыло? – дрожащим шепотом спросила Сара.

– Да, – ответила Ава. Когда Сара не сдвинулась с места, продолжая буравить коробочку с мылом взглядом, Ава тоже забеспокоилась. – Вам не подходит этот сорт? Я могу купить…

– Нет, – Сара шмыгнула носом. – Оно замечательное. Неважно, какой сорт, оно замечательное. Спасибо вам.

– Maman, пусти, – заерзал Ной, но она держала его крепко.

– Здесь безопасно, Сара, – заметила Ава, подкрепив свои слова кивком.

Медленно, молча, Сара опустила сына на пол. Он отскочил, словно заведенная игрушка, и Сара поспешно шагнула к нему.

– Все в порядке, правда, – сказала Ава успокаивающе и протянула Ною коробку с игрушками и французскими детскими книжками. – Здесь нет опасных предметов, я все здесь осмотрела и убедилась, что ребенок не поранится.

Сара кивнула – больше своим мыслям, чем словам Авы, – и подняла взгляд.

– Спасибо вам, – тихо повторила она в который раз. – За все.

Ава улыбнулась и почувствовала, как ее снова накрывает волна эмоций.

– Я счастлива, что смогла вам помочь. Сейчас я вас оставлю, чтобы вы тут устроились, но зайду попозже, если это уместно.

Вернувшись домой, Ава убедилась, что засов на месте, как и все маленькие ловушки, которые она расставила по квартире: лист бумаги у раковины, готовый слететь от малейшего движения воздуха и отмеченный с одной стороны незаметной точкой; покрывало на кровати, натянутое так туго, что запечатлеет любое прикосновение; волос Авы, уложенный поверх книг – если не знать, то и не заметишь, что стряхнул его.

Все находилось в должном порядке.

И только теперь Ава позволила себе расслабиться, вновь ощущая, что ее дом принадлежит ей одной, и посмотрела на квартиру другими глазами – теми глазами, которыми Сара смотрела на свое временное пристанище.

Аве всегда было где жить, даже когда в Америке ввели режим военной экономии, и она всегда наслаждалась роскошью свободы приходить и уходить домой, когда ей вздумается. Никогда она не воспринимала свое жилище как единственное безопасное место в мире, которое нельзя покидать. Никогда не осознавала, как тяжело отдаются шаги на гладком полу, как громко она временами чихает или кашляет. Доставить Сару и Ноя в Лиссабон было непросто, тяготы дороги явно читались на лице Джеймса. Но когда Ава увидела, как благоговейно они взирают на блага цивилизации, которых не должен быть лишен ни один человек, ее благодарность за то, что они наконец оказались в безопасности, достигла небес.

На следующее утро у подъезда ее ждал не Альфи, а Джеймс – как она и надеялась, – в свежем костюме, который слегка висел на нем, и с черной полированной тростью в руках.

Ава просияла, совершенно не заботясь о том, что он догадается, насколько она рада его видеть. Но в чем она не признается – это в том, сколько времени и усилий она потратила, выбирая наряд для этого случая. В итоге она остановилась на зеленом платье-рубашке, подчеркивавшем ее глаза, дополнив его черным кардиганом, поясом и кожаными туфлями.

– Если бы я знал, что ты будешь так смотреть на меня, я пришел бы пораньше.

На этот раз Джеймс был гладко выбрит, так что снова стал виден его выдающийся подбородок, который раньше вызывал у Авы раздражение, но она никак не могла вспомнить почему.

Он еще не подстригся и надвинул шляпу поплотнее, чтобы скрыть бедственное состояние своей шевелюры. Такое проявление неловкости со стороны обычно самоуверенного англичанина глубоко тронуло Аву.

– Если ты мог приехать на месяц раньше, то чего же ждал? – Она поправила курьерскую сумку на плече.

– Если бы это было так просто. – В глазах Джеймса что-то мелькнуло, некий отголосок болезненных воспоминаний.

– Что случилось? – прямо спросила Ава.

– Прогуляемся, и я расскажу, хорошо?

– Ты мог и не спрашивать.

Джеймс чуть склонил голову, давая понять, что понял намек Авы, жестом одновременно дерзким и застенчивым. Он почти не опирался на трость, пока они шли по улице Агуста, мимо многочисленных магазинов, к арке в самом конце, за которой открывалась блестящая поверхность реки.

– Хочу признаться, – заговорщицким тоном произнесла Ава, – что трость и правда придает тебе солидности.

– Не буду напоминать, что я так и говорил, – принял Джеймс самый невинный вид.

– Но ты же скоро поправишься? – спросила она, не сумев полностью скрыть тревогу за поддразниванием.

– Со временем. – Он снова наклонил голову вбок. – Я надеюсь.

Они прошли мимо нескольких кафе, чьи навесы раскинулись до середины улицы, где уже стояли столы и стулья, готовые принять толпы посетителей. В воздухе висел сладкий аромат свежей выпечки.

– Ты расскажешь мне, что произошло с твоей ногой? – несмело спросила Ава, понимая, что сейчас подвергает испытанию доверие даже не между ними, а между их странами. То, что случилось с Джеймсом, касалось британской разведки и не предназначалось для какой-то американки.

– Меня подстрелили. – Джеймс оглянулся. – В Тулузе. Мы пробирались по темноте, намереваясь пересечь Пиренеи, когда нас заметил немецкий офицер и выстрелил. К счастью для нас, стрелок он оказался никудышный. – Он рассмеялся тем сухим смешком, с каким рассказывают историю, уже давно переставшую быть смешной. – Одна пуля отрикошетила от стены и попала мне в икру.

– Хорошо, что не куда-то еще! – воскликнула Ава.

– Так да не так, – возразил Джеймс. – Переход по Пиренеям с раненой ногой мог стоить мне жизни. К счастью, пуля вошла неглубоко и вышла насквозь, так что я смог обработать рану и забинтовать.

Аве всегда нравилась улица Агуста с ее необычными магазинчиками, где продавали чай, кофе, выпечку и ярко раскрашенную посуду, но сейчас причудливо оформленные витрины совершенно не привлекали ее – она смотрела только на Джеймса.

– Тебе не стоило так рисковать, тебя могли убить.

– Если бы я не рискнул, погибли бы они, – сказал он с откровенностью, поразившей Аву до глубины души.

– Ты так похудел, – заметила она, не в силах скрыть беспокойство.

– Во Франции туго с едой, – пояснил Джеймс, – а те крохи, которые удавалось достать, шли Саре и Ною, потому что я хотел быть уверен, что у них хватит сил. И они справились, они большие молодцы и храбрецы. – Он умолк на несколько мгновений. – Всегда так интересно возвращаться в Лиссабон, видеть такое изобилие еды и одежды. И света. – Он приподнял уголки губ в улыбке. – В Лондоне теперь не зажигают огни из-за опасности бомбежек, так что ночью там стоит кромешный мрак.

– Я хочу знать обо всем. – Они вошли в тень здания, и Ава обхватила себя руками, потому что ветер от реки начал трепать ее одежду и волосы. – Почему они послали тебя?

– За некоторые услуги приходится расплачиваться.

Ава внимательно посмотрела на него. Ей бы никогда не доверили такое опасное поручение, потому что она, в первую очередь, была женщиной, чьи способности часто недооценивались, когда речь заходила о том роде деятельности, которая традиционно отводилась мужчинам. А будь она мужчиной, что-то изменилось бы? Отправили бы ее сопровождать Сару и Ноя?

– Мы потратили на дорогу больше времени, чем предполагалось. – Джеймс провел Аву под внушительной аркой, построенной на том месте, где раньше возвышался королевский дворец, – она отмечала начало восстановления Лиссабона после памятного землетрясения.

– Что заставило вас задержаться?

Они вышли на просторную площадь, глядевшую на реку Тахо. Несколько прогуливавшихся тут же людей находились вне пределов слышимости, но Джеймс все равно оглянулся, прежде чем продолжать:

– Нацистская агрессия во Франции возросла. Несмотря на то, что немцы пишут в газетах, они чувствуют приближение конца. Со всей очевидностью, освобождение Корсики подняло волну воодушевления во Франции, придало сил Сопротивлению – и удвоило решимость немцев не сдавать своих позиций. – Он обвел глазами горизонт, в который уходила неспокойная водная гладь. – Они беспощадно преследуют членов Сопротивления, особенно маков, которые были нашими главным связными. Нам не единожды приходилось искать дорогу самостоятельно, после того как очередная группа маков оказывалась истреблена. Мы старались оберегать Ноя как могли, и я думаю, он достаточно маленький, чтобы оправиться и забыть произошедшее, но я не всегда мог оградить Сару от того, что ей пришлось увидеть…

– Джеймс, – Ава положила руку ему на плечо, – мне так жаль.

Он обернулся и взглянул на нее взглядом, в котором отражался пережитый ужас.

– Я бы поступил так снова, чтобы доставить их в безопасное место. Останься они там, их нашли бы и отправили в один из этих лагерей.

Ава хотела притянуть его к себе и обнимать, пока вся боль в его душе не растворится, но она боялась, что, обняв его раз, уже не сможет отпустить.

Джеймс вздохнул и направился к реке. Пенистые волны набегали на каменные лестницы, которые спускались прямо на дно, туда, где из воды вздымались две колонны, отмечая место, где когда-то находился королевский причал.

– Ко всему прочему, мы так и не дождались заранее подготовленных документов, – добавил Джеймс. – Мы полагаем, что курьера схватили, и, возможно, он раскололся под пытками. Утрата документов и опасение, что наши планы раскрыты, заставили нас сменить маршрут, так что нам пришлось перебираться через заснеженный перевал между Францией и Испанией. Мы шли много дней по холоду и почти без еды – но вот мы здесь.

За его рассказом еще многое скрывалось, за короткими фразами – целая одиссея, полная невзгод, которая наполнила грустью его яркие глаза. Когда-нибудь, возможно, Ава услышит подробности, но не сейчас, тем более при виде его серьезного лица вопросы замирали у нее на губах. Ему удалось привезти Сару и Ноя в Лиссабон и самому вернуться живым – этого было достаточно.

– Сара пытается добраться до мужа, который уехал в Америку, – произнес Джеймс. – Он уехал из Парижа до его капитуляции, и они получили от него единственное письмо с адресом. И с тех пор у них не выдалось возможности написать ему.

Ава уже открыла было рот, чтобы предложить отправить письмо, как Джеймс вынул конверт, и губы его дрогнули в знакомой усмешке.

– Я так и знал, что ты вызовешься помочь.

И он вручил ей конверт, на котором значился адрес в Нью-Джерси.

– Я прослежу, чтобы он получил это письмо, – твердо сказала Ава. – И в ближайшее время организую им переезд в Америку и встречу с ним.

Но в то время, как первую часть обещания выполнить было легко, со второй наверняка были сложности. Но после всего, что пережили Сара и Ной, Ава не имела права их подвести.

Глава двадцать вторая

Элейн

Потом рассказывали, что Манон была похожа на ангела, приготовившегося вознестись в небеса. Багровые реки жестокости, учиняемой немцами, захлестнули Лион, и в ту ночь на улице Лантерн их поток подхватил и Манон. Она не сопротивлялась вцепившимся в нее грубым рукам, она не скорчилась от ужаса, когда на нее навели дула автоматов.

Элейн не знала, что захватчики сказали Манон, но их голоса привлекли внимание живших вокруг людей, и они увидела, как Манон закрыла глаза и откинула голову, словно купаясь в невидимом потоке золотого небесного сияния. Когда ее отпустили, она раскинула руки в стороны, словно в молитве, и затем пули распороли ночной воздух и прошили ее хрупкое тело.

Эта потеря оставила на сердце Элейн еще один шрам, и в течение четырех месяцев после этого она каждый вечер молилась за Манон, которая наконец нашла успокоение в объятиях мужа и сына.

Дениз схватили тогда же, когда она пыталась скрыться с места взрыва, который она же и устроила, чтобы отвлечь внимание немцев. Об этом тоже ходили легенды – о том, как она сражалась, словно тигрица, не желая попасть в плен, но даже тигрица бессильна перед толпой немцев, посланных для ареста Сары и Ноя. Ее продержали в Монлюке меньше недели и отправили, как и Жозефа, в трудовой лагерь для военнопленных.

Новостей о Саре и Ное не приходило, хотя, возможно, оно было и к лучшему. В любом случае, Элейн постоянно о них думала, потому что с их отъездом в ее душе образовалась тревожная пустота.

На транспортную ленту падали все новые экземпляры газеты и складывались в конце в стопку, и это ритмичное движение и звуки убаюкивали Элейн. Стояла только середина дня, но веки у нее закрывались сами собой от усталости – два месяца назад Марселя арестовали по подозрению в работе на подпольную типографию, и поэтому им всем приходилось работать сверхурочно, чтобы компенсировать его отсутствие. Где его содержали – в Монлюке, или штаб-квартире гестапо, или вообще в третьем месте, – так и не выяснилось, в любом случае, его пока не раскололи, иначе все они присоединились бы к нему.

Голова измученной Элейн склонилась на грудь, когда раздались щелчки, свидетельствующие, что машина закончила работу. Очнувшись ото сна, с трудом шевелясь, Элейн взяла стопку и положила рядом с другой, которую она за час до этого напечатала на «Минерве».

Гестаповцы потеряли сон в погоне за бойцами Сопротивления и маками. Если раньше они держали французов за горло мягкими лапками, то теперь выпустили когти, обагрив их кровью. В отместку за одного убитого немца они прикончили нескольких заключенных, а жителей деревни, которых заподозрили в сотрудничестве с маками, вытащили из домов и расстреляли на месте. Аресты проходили каждый день, хлебный паек урезали, а комендантский час – удлинили, и грубые крики постоянно разносились по узким, выложенным булыжником улицам.

Нацисты вились над Лионом, как стервятники, с самого начала оккупации, но теперь каждый участник Сопротивления ощущал на затылке их горячее и зловонное дыхание, особенно сотрудники типографий, потому что нацисты особенно рьяно пытались уничтожить подпольную прессу.

И именно по этой причине Элейн и прочие не жаловались, что приходится работать сверхурочно, – тот факт, что газета продолжала выходить и в отсутствии Марселя, доказывал его невиновность. И по крайней мере, известий о его смерти пока не приходило. Они все были за это благодарны. И за каждый день, когда на склад не вломилось гестапо, после того как вырвало у Марселя какую-то кроху информации, они были благодарны еще больше.

Закончив работу, Элейн поплелась на кухню, чтобы приготовить чашку цикория – ей требовалось хоть как-то подкрепить свои силы и заполнить пустоту в желудке в ожидании Николь, которой предстояло забрать свежий выпуск. После того, как станки умолкали, в темном коридоре становилось непривычно тихо, и все тело Элейн охватывало тревожное напряжение.

Шаги снаружи могли принадлежать милиции, окружавшей склад, негромкие голоса – гестаповцам, рассыпавшимся по территории, любой человек, походивший мимо, мог оказаться коллаборационистом и заметить нечто странное под вывеской геодезического бюро. Такой теперь стала их повседневная жизнь, с которой варварская тактика немцев сорвала последние лохмотья покоя и безопасности. И каждый ее миг сопровождал неотступный голод. И как ни была измучена Элейн, любой скрип и кряхтение старого здания, оседавшего все ниже, заставляли ее подскакивать на месте. Она уже подошла к порогу кухни, напряженная, как струна, когда входная дверь распахнулась, осветив коридор потоком света снаружи.

Сердце подпрыгнуло у Элейн в груди, и она застыла на месте, как олень перед охотником. Их нашли!

Но через порог, пошатываясь, переступил не нацист.

– Помоги мне, – выдохнула Николь, которая тащила, обняв за талию, какого-то мужчину. Не медля ни секунды, Элейн подбежала к двери и надежно закрыла ее, а потом подхватила мужчину с другой стороны. Хоть он и был тощим, как скелет, они с Николь находились не в лучшей форме, поэтому даже вдвоем с трудом держали его вертикально.

– Я сам пойду, – вдруг произнес мужчина, и Элейн сразу узнала этот голос, серьезный и властный – это был Марсель.

Из последних сил он выпрямился, сняв тяжесть своего тела с плеч Элейн, и женщины повели его на притихший склад. При их появлении Антуан поднял голову, глаза у него стали огромными, но он мгновенно сориентировался:

– Жан, срочно сюда, неси аптечку.

Элейн подвинула Марселю стул и, когда он осторожно опустился на сиденье, наконец смогла разглядеть его лицо, все покрытое пятнами от ударов – свежими красными, недавними фиолетовыми и уже заживающими желтовато-зелеными. На нижней губе зияла трещина, а волосы, обычно короткие, как щетка, отросли и с одной стороны слиплись от крови.

Как и большинству мужчин, побывавших в Монлюке, ногти ему выдрали, и на их месте краснело сырое мясо.

В эти дни, когда насилие царило повсюду, никто не отшатывался при виде увечий, но Элейн до сих пор ни разу не видела близкого человека после пыток. Но за маской из синяков она по-прежнему могла разглядеть гордую улыбку отца и мужа, который любил свою семью, заботился о коллегах и работал, не покладая рук, чтобы освободить свою страну.

Появился Жан с сумкой на боку и сел рядом с Марселем. Хотя лицо его оставалось спокойным, руки подрагивали, когда он капал на раны Марселя жидкость, которую называл раствором Дакина. Жан не был врачом, но, когда немцы захватили Лион в начале войны, он учился в последнем классе школы и успел пройти курс первой помощи.

– Вернер, – невнятно произнес Марсель, – я ничего не рассказал.

– Мы знаем, – успокоила его Элейн. – И мы все два месяца продолжали выпускать газеты.

Марсель озадаченно нахмурил брови.

– Два месяца?

Элейн мгновенно вспомнила ужасную камеру в Монлюке и запах страха и крови, который пропитал кабинет Вернера. Эта картина часто ей снилась, заставляя просыпаться в холодном поту, и она легко могла представить, как в подобной обстановке можно потерять счет времени.

– Иветта, – имя жены поднялось у Марселя словно из каких-то потаенных глубин.

– Она родила, – уголки губ Николь дрогнули в грустной улыбке. – Девочку назвали Клэр.

По изувеченной щеке Марселя скатилась слеза.

– Сирота, – пробормотал она.

– Oui, – подтвердила Элейн, не в силах уберечь его от новой раны. – Иветта отдала ее в сиротский приют, как вы и договаривались.

Несомненно, его жена была совершенно раздавлена подобным поступком, но ребенка могли использовать, чтобы шантажировать Марселя. Он и Иветта пожертвовали ради Сопротивления всем, включая собственных детей, которых отправили в приют, когда зверства нацистов перешагнули все мыслимые пределы. Марсель с женой хотели защитить своих детей лучшим из известных им способов и воссоединиться после войны, но они никогда не услышат первых слов, не увидят первых шагов своего ребенка и прочих маленьких радостей, которыми им пришлось пожертвовать ради безопасности и победы.

Марсель наконец расслабился, и их с Жаном оставили одних. Антуан уже вернулся к работе, и по его нахмуренным бровям и сосредоточенному лицу Элейн поняла – а она не раз видела это выражение, – что он старается отбросить мысли о тех ужасах, которые ждали их впереди.

Николь пошла вслед за Элейн к столу, где лежали стопки газет.

– Есть какие-то новости о Жозетте? – спросила Элейн; несколько коротких минут раз в неделю, когда Николь приходила за новым тиражом, были их единственной возможностью обменяться известиями.

Светлые глаза Николь потемнели, и она покачала головой.

Нервный срыв Жозетты оказался глубже, чем они предполагали, и ее родители, опасаясь за единственного ребенка, заперли ее в доме, чтобы нацисты, получив какую-то зацепку, не доломали то, что еще оставалось целым в ее душе.

– Дениз? – спросила на этот раз Николь.

– Ничего нового.

Николь медленно кивнула и перевела взгляд на Жана, который хлопотал над Марселем, и ее взгляд стал колючим, полным обжигающей злобы и жажды мести.

– Я убью Вернера собственными руками.

Что-то настолько глубинно-жестокое исходило от Николь сейчас, что в душе Элейн тоже все закипело. Они все находились в состоянии постоянного возбуждения – изможденные телом, они тем не менее остро на все реагировали, в их пустых желудках плескалась кислота, и каждого вела неугасимая ненависть к нацистам. Или Сопротивление возьмет верх над захватчиками, или они все погибнут, пытаясь освободить свою родину.

* * *

Месяц спустя Элейн сидела, склонившись над блокнотом, с ручкой в руке, напряженная, как скаковая лошадь, перед которой вот-вот распахнутся стартовые ворота и откроется беговая дорожка. Зазвенели первые ноты Пятой симфонии Бетховена – точка-точка-точка-тире, – складываясь в букву V в азбуке Морзе, символ победы, о наступлении которой они все молились. И теперь, возможно, после стольких горьких потерь, настало время пожинать плоды нечеловеческих усилий.

Не одна Элейн ждала около радио, напрягая слух, чтобы расслышать послания за скрипом и треском статического электричества, с помощью которого враги по-прежнему пытались заглушить передачу – Антуан и Марсель сидели тут же с блокнотами и ручками наготове, чтобы ничего не упустить. И ничто не могло помешать их группе собирать шифровки, раскиданные по, казалось, бесконечному потоку сообщений, пришедших за эту неделю. К первому июня их набралось больше двухсот штук.

Марсель дешифровывал их со слезами на глазах. Союзники шли в наступление.

– Протяжные рыдания скрипок осенью, – сказал по-французски диктор. Антуан, никогда не выдававший своих эмоций, судорожно вздохнул.

– Началось, – произнес Марсель с благоговением в голосе. За тот месяц, что прошел с его побега от нацистов, от синяков на его теле не осталось и следа, он только слегка прихрамывал, а место ногтей заняла неестественно гладкая кожа.

Прежде чем Элейн успела спросить, что это означает, прозвучало следующее сообщение:

– Пронзи мое сердце томительной негой.

Марсель взглянул на Антуана и кивнул:

– Иди.

Антуан уже отошел на несколько шагов, когда Марсель скороговоркой произнес в промежутке между двумя сообщениями:

– Союзники будут здесь меньше, чем через двадцать четыре часа.

Элейн пришлось сосредоточиться на следующем послании, но искра восторга успела вспыхнуть в ее душе, и, записывая строчку за строчкой кажущейся бессмыслицы, она чувствовала, как эта крошечная искра разгорается в ревущее пламя надежды.

Когда поток сообщений иссяк, Марсель повернулся к Элейн, сияя улыбкой.

– Сара и Ной в безопасности и, будем надеяться, скоро отправятся в Америку.

Элейн показалось, что у нее выросли крылья.

– Неужели это правда?

Марсель усмехнулся, продемонстрировав отсутствующий левый нижний клык.

– И это благодаря тебе, Элейн. Ты вытащила их как раз вовремя, прежде чем настали эти горестные месяцы.

«Эти горестные месяцы» – какое бледное описание того, что они переживали. Нацисты каждый день творили зверства, рыская в поисках евреев. Самое ужасное происшествие случилось в Изьё, недалеко от Лиона, где находился приют для еврейских детей. Элейн сама написала об этом статью в «Комба», и ей время от времени приходилось останавливаться, чтобы стереть с бумаги капавшие у нее из глаз слезы. Сорок четыре невинных души и семерых отважных воспитателей арестовали, посадили в три грузовика и увезли в концентрационный лагерь Дранси, откуда их отослали в трудовые лагеря.

Какой прок мог быть от детей в трудовых лагерях?

Узнав о бедных сиротах из Изьё, Элейн мгновенно подумала о Саре – ей ведь многие предлагали отдать Ноя в подобный приют, и, послушайся она этих советов, Ноя могла постичь такая же участь.

Новостная сводка «Радио Лондр» начала детальный отчет о немецких потерях – хотя нацисты лицемерно хвастали скорой победой. Элейн откинулась на спинку стула и сидела так до окончания вещания, пытаясь осознать, что операция по спасению Сары и Ноя увенчалась успехом. Идея доставить их в Америку казалась невыполнимой, но благодаря действиям Элейн и героическим усилиям многих других людей, она воплотилась в реальность.

Наконец-то им всем засиял луч надежды.

Подпольная пресса ни словом не упомянула о наступлении Союзников, но в Лионе членам Сопротивления и макам раздали запасы оружия из подвалов. Союзники пошли в наступление, война за независимость началась всерьез.

Бомбежки применительно к Лиону оказались неудачным решением, особенно та, которая случилась в мае: снаряды разнесли штаб-квартиру гестапо, но одновременно учинили огромные разрушения в жилой части города, убив более семисот человек и ранив еще больше. Поэтому куда более эффективной стала бы армия, осторожно крадущаяся вперед под прикрытием холмов и городской застройки.

Печатный станок шлепнул очередной оттиск, но Элейн никак не могла сосредоточиться настолько, чтобы управлять старушкой «Минервой». Взглянув на часы, она увидела, что минутная стрелка миновала цифру шесть. Николь опаздывала.

Элейн охватило неприятное беспокойство. Мгновение за мгновением она ждала, что дверь вот-вот распахнется и звонкий голос Николь пропоет обычное приветствие.

Тщетно.

Раньше Николь не опаздывала. Никогда. Дурное предчувствие сжало сердце Элейн.

Она уставилась на дверь, мысленно приказывая ей открыться. В итоге, та в самом деле распахнулась, но на пороге возникла не Николь, а Марсель, который вернулся из Парижа со встречи с руководителями других типографий. Наступление Союзников обозначало, что, видимо, больше не было необходимости привлекать в Сопротивление новых участников, ведь война со дня на день наверняка закончится.

Элейн бросилась к нему, выпалив:

– Николь опаздывает. – Марсель взглянул на стол, где, перевязанные и готовые к отправке, лежали стопки газет. Нахмурившись, взглянул на часы. – Она должна была прийти сорок пять минут назад, – мрачно добавила Элейн. Зловещее предчувствие билось в ее груди, и она взглянула на Марселя в надежде, что тот скажет что-то обнадеживающее и умерит ее волнение. – Она никогда раньше не опаздывала.

– Подождем еще немного, – предложил Марсель. Его изможденное лицо прочертили глубокие морщины, а под глазами залегли круги, похожие на те синяки, с которыми он вышел из Монлюка.

– Что они сказали насчет газеты? Мы продолжаем ее выпускать? – спросила Элейн.

Марсель упал на стул и снял шляпу, уронив ее на стол. Он снова стригся так коротко, что его принимали за солдата, но теперь не только по привычке, а потому что за такие короткие волосы невозможно было схватиться, чтобы притопить в воде – а этот прием нацисты обожали.

– Париж велел увеличить тираж, а не останавливаться, – безжизненным голосом сказал Марсель.

Решительный огонь в его глазах потух, сменившись пустотой и тем, что Элейн в них раньше не видела – признанием поражения. Она практически могла слышать мысли Марселя – он хотел снять с себя обязанности главы группы, вернуться к жене, забрать детей из бесприютного приюта, снова воплотить в жизнь те воспоминания, от которых на его губах расцветала неудержимая улыбка. И хотя Элейн по окончании работы на Сопротивление такой счастливый исход не ждал, она могла понять силу подобного соблазна. Будь жив Жозеф, она хотела бы того же – оставить пост у печатного станка и обменять чернила, бумагу и металлические планки, остывающие на подносе, на безопасность, уют и любовь.

А пока что упорный труд помогал ей забыть о том, чего ее лишили. И хотя она боролась за то, чтобы война закончилась, она не хотела остаться без работы, потому что тогда ей бы пришлось встретиться лицом к лицу с необъятностью своих потерь.

– Возможно, они могут прислать замену? – произнесла она, хотя взглядом продолжала следить за дверью в тщетном ожидании Николь. – Или я могу взять доставку на себя.

Марсель поднял на нее взгляд и кивнул.

– Я знаю, что ты справишься, но не могу взваливать этот груз на тебя.

– Но я могла бы…

– Нет, – отрезал он. Его тело исцелилось после двух месяцев в тюрьме, но что-то в нем надломилось окончательно. За все то время, что они общались с Элейн, после всех арестов, из-под которых он сбегал, он ни разу не выказывал страха – до последнего случая. В каждом его жесте теперь сквозила нервная озабоченность, и он запрещал покидать склад без крайней нужды или предпринимать действия, связанные с малейшим риском.

Как например предложение Элейн доверить ей автоматический станок.

Марсель повел глазами в сторону закрытой входной двери и болезненно нахмурился.

– Николь опоздала, – в который раз прошептала Элейн.

На челюсти Марселя заходил желвак, его взгляд стал мягким и отстраненным.

– Полагаю, сегодня мы ее уже не увидим.

Марсель оказался прав – Николь не появилась в тот день, не появилась и на следующий, и Элейн места себе не находила от беспокойства. Сообщений о том, что Николь содержат в Монлюке, не поступало, а это значило только одно.

– Я пойду попробую разыскать Николь, – заявила Элейн, схватив сумочку и корзинку, понимая, что вот-вот сорвется от напряжения.

После того как Союзники разбомбили старую военно-медицинскую школу, штаб-квартира гестапо переехала в здание на углу площади Белькур и улицы Альфонса Фошье. Поторопившись и успев на трамвай, Элейн доехала бы туда за полчаса.

Николь однажды рискнула собственной жизнью, чтобы вырвать подругу из лап Вернера. Элейн не могла оставить ее теперь.

Рука Марселя метнулась, как змея, вцепившись Элейн в плечо.

– Ты с ума сошла?

– Я не могу сидеть тут и ничего не делать. – Элейн и не думала в чем-то обвинять Марселя, но он отшатнулся, как от удара.

– Ты даже не знаешь, там ли она, – жестко напомнил он. – И, если ты придешь, разыскивая ее, тебя тоже убьют.

Но куда еще могла запропаститься Николь? Она бы никогда не исчезла просто так, позабыв отца и брата, для которых она так заботливо собирала продуктовые посылки. И из Сопротивления она не могла уйти, будучи самым ярым его участником.

Элейн покачала головой.

– Больше ей быть негде. Я ее не оставлю – она ведь не оставила меня.

Подошел Жан, явно привлеченный страстной речью Элейн.

– Марсель прав, Элейн, идти туда теперь куда опаснее, чем раньше. – Обычно жизнерадостное выражение его лица сменилось мрачной серьезностью – он явно глубоко переживал из-за пропажи Николь. – Поэтому я пойду вместе с тобой.

Дверь склада открылась, и вошла молодая женщина с короткими темными волосами – ее звали Селин и ее взяли на замену Николь. В ней чувствовалась какая-то дерзкая самоуверенность, и с юного лица смотрели глаза взрослого человека. Она была начисто лишена жизнерадостности Николь, и взяла на себя исключительно обязанности по доставке газет.

Да, конечно, они не могли остаться без курьера, но скорость, с которой им подыскали нового члена группы, выглядела оскорбительно, как будто просто сменили перегоревшую лампочку. Как будто их ценность сводилась только к выполняемым обязанностям. Как будто они не люди, а шестеренки в грандиозной машине Сопротивления.

То, что такого человека, как Николь, позабудут так скоро, что организация продолжит существовать как ни в чем не бывало… для Элейн оказалось слишком.

– Я ухожу, – выпалила она и, прежде чем Марсель снова смог бы ее удержать, выскочила со склада в июньский день, на секунду оглушивший ее ярким светом и жарким солнцем. Жан догнал ее, приладился к шагу и шел молча. Дойдя до Роны и оказавшись под сенью платанов, они замедлили шаг, и прохладный ветерок остудил взмокший лоб и спину Элейн. Но шелест листьев над головой почему-то показался ей зловещим и насторожил ее, заставляя поторопиться и идти вперед с прежней решимостью.

– На что это они там смотрят? – кивнул Жан в сторону толпы, которая склонилась над каменным ограждением, глядя вниз, на реку.

Элейн вся заледенела, шагая вперед, не чувствуя под собой ног. Какой-то мужчина выпрямился, развернулся и его вырвало, так что в толпе образовалась прореха, куда они втиснулись вместе с Жаном.

В воде, лицом вниз, плавала обнаженная женщина, покачиваясь на ласковых волнах. Полицейский длинным металлическим багром подцепил ее и потянул к берегу. Светлые волосы колыхались вокруг головы женщины, как туман, а кожу, белоснежную, как у мраморной статуи, покрывали черные синяки на ногах и спине. Местами кожа отсутствовала, словно сорванная полосами, и там открывалось розоватое мясо.

Желчь подступила у Элейн к горлу.

– Не ходи туда, – попросил Жан, но она уже спускалась вниз по лестнице, словно подталкиваемая неведомой неумолимой рукой.

Она должна была знать.

Вернее, она уже знала, но ей нужны были доказательства.

Полицейские заорали на нее, но они вынимали тело из воды и руки у них были заняты, так что они чисто физически не могли остановить Элейн, поэтому она оказалась рядом, когда они вытащили женщину на берег и перевернули лицом вверх.

Молочно-голубые глаза смотрели в пространство с лица, настолько изуродованного, что черты его стали совершенно неразличимы. И если следы пыток на спине казались чудовищными, то они ни в какое сравнение не шли с тем, что открывалось спереди.

Элейн затошнило. Она отказывалась верить, что это Николь, – такая яркая, что никто не мог загасить этот свет, такая хитрая, что не могла попасться, такая красивая, что даже пытки не могли превратить ее в нечто столь чудовищное.

Но пока Элейн пыталась уговорить сама себя, ее взгляд заскользил по правой руке женщины к сгибу локтя, где на фоне белой кожи темнела родинка, похожая на сердечко.

Николь нашлась.

Глава двадцать третья

Ава

Каждый день ровно в полдень мистер Смит – один из вице-консулов дипломатической миссии на первом этаже – поднимался наверх, чтобы выпить чашечку кофе. И ровно в полдень его встречала Ава.

Сначала она принесла немного pastéis de nata из лучшей пекарни в районе Белем. Потом угостила его сосисками и банкой отличных сардин на обед, зная, что у сотрудников миссии редко хватает времени на перекус. На следующий день подарила ему бутылку зеленого вина.

Мистер Смит прекрасно понимал по ее умильным улыбкам и интересу к его повседневной жизни, что она что-то затевает. И однако же, когда Ава впервые спросила, получил ли он тщательно заполненные (и даже переписанные) шесть копий формы В, он имел наглость заявить, что одной копии не хватает.

Часы показывали 11:58, и Аве надоело изображать любезность.

Она встала из-за стола, надела туфли и расправила юбку. Пегги поймала ее взгляд с другого конца офиса и ободряюще кивнула, всем своим видом выражая уверенность в успехе.

В 11:59 Ава неторопливо направилась к комнате отдыха. Наверняка мистер Смит уже торчал там в своем плохо сидящем сером костюме, подходящем к оттенку его кожи. Темные усы мужчины напоминали Аве швабру, а лоб постоянно лоснился. Измученным, смирившимся выражением лица он был копией своих коллег, работавших на износ и потому забывших, что такое терпение, и балансирующих на грани безумия.

Мистер Смит осторожно взглянул на Аву. Та ответила ему самой очаровательной из своих улыбок – как и наказывала Пегги.

– Вы получили мои новые копии формы В?

– Мисс Харпер. – Он переступил с ноги на ногу с таким видом, словно на его плечах покоилась вся тяжесть бытия. – Неужели для получения визы так необходимо было присылать целых восемь копий?

– Несомненно. – Ава сложила руки на груди. – Тем более что я передавала десять.

Эту идею тоже предложила Пегги. Когда они заполняли десятый экземпляр, руки у них уже сводило от усталости, но выражение лица мистера Смита сейчас того стоило. В португальском бюрократическом хитросплетении оступиться можно было в любой момент, но Ава упорно училась на каждой неудаче.

И победа останется за ней.

Подача документов на визу США занимала исключительно много времени, и на каждого соискателя Аве пришлось, напрягая внимание и руки, заполнить по шесть экземпляров заявления. Она сделала это сразу же, в марте, когда Сара и Ной приехали в Лиссабон. Тем не менее, хотя Ава сама отнесла документы в миссию, сотрудники отказались рассматривать их в тот же момент и отложили на потом. А потом выяснилось, что куда-то пропал один экземпляр, и потребовалось целых полтора месяца, чтобы сообщить об этом Аве. Прошел уже месяц с тех пор, как она подала второй набор документов, и она не собиралась ждать ни днем больше.

– Их получили, – натянуто ответил мистер Смит.

– Тогда я провожу вас после обеда, чтобы сразу забрать документы, как только вы их одобрите, – сказала Ава.

– Мисс Харпер, процедура происходит иначе, – снисходительно возразил он, чем только облегчил следующий шаг Авы.

– Я прекрасно осведомлена о порядке процедуры. – Она отняла руки от груди и выпрямилась, готовая ринуться в бой. – Вы специально оттягиваете выдачу виз, чтобы вообще не приходилось их выдавать, я видела подобное не раз и не два. Все необходимые документы были вам сданы, и не единожды…

– В прошлый раз набор документов был неполным.

– Только не когда я принесла его, – возразила Ава. – И я до сих пор не понимаю, как из него что-то могло пропасть, когда все бумаги были уложены в конверт.

Мистер Смит прищурился.

– Мне стоит напомнить вам о пятой колонне?

Ава в таких напоминаниях не нуждалась – вокруг постоянно твердили о пособниках нацистов, которые стремятся прорваться в Штаты под видом беженцев. В самой Америке эти два слова произносили разве что шепотом, а газеты сделали их почти что расхожим выражением.

– Это мать с ребенком, – раздраженно парировала Ава. – Ее муж давно живет в Нью-Джерси и работает врачом. Их личности и добропорядочность подтверждены под присягой месяц назад. Может, достаточно придирок и предубеждений?

На пороге возник Майк и прислонился к дверному косяку, сложив руки на груди и с усмешкой прислушиваясь к их разговору.

Мистер Смит ожег его раздраженным взглядом.

– Если вы сейчас же не одобрите эти визы, я буду приходить к вам раз в час весь день. Каждый день, – и Ава добавила еще сахара в свою и без того приторную улыбку.

– Она кого угодно достанет, – сообщил Майк, вгрызаясь в яблоко и нарочито громко жуя. Мистер Смит издал тяжелый, покорный вздох, означавший, что Ава победила.

– Они уже подписаны, – процедил он сквозь зубы. – Вы получите их в течение…

– Сегодня, – отрезала Ава. – Я получу их сегодня, или этот разговор будет повторяться ежедневно.

– Ну хорошо, – прошипел мистер Смит. – Но они будут действительны только в течение двух недель.

Более чем достаточный срок, чтобы достать билеты на пароход до Нью-Йорка.

– Идеально.

– Это все, мисс Харпер? – уточнил он скорее с сарказмом, нежели из любезности.

– О да! – просияла Ава. – Благодарю за содействие, мистер Смит.

Она еще не закончила фразу, а он уже вылетел из комнаты, бормоча что-то о сочувствии ее будущему мужу. Майк усмехнулся.

– Отлично сработано.

Ава кивнула, довольная собой даже больше, чем хотела признать. Выходя из комнаты отдыха, она увидела стоящую в нескольких шагах Пегги, поднявшую оба больших пальца вверх.

– Получилось! – завопила она.

Да, у Авы получилось. Наконец-то.

Да, но что насчет сотен других беженцев, застрявших в Лиссабоне, у которых не было подруги из Америки, готовой сражаться за них? Неудивительно, что даже при отсутствии претензий к соискателю визу приходилось ждать месяцами, а что говорить о прочих? И несмотря на одержанную победу, Ава не могла не вспомнить об Отто, о том, как с каждым отказом перед ним расстилалось все более мрачное будущее.

И Ава знала, что, несмотря на любые достижения, ее всегда будет преследовать мысль о том, чего она не смогла сделать для Отто.

Как и было обещано, американские визы для Сары и Ноя доставили с дневной почтой. К большому разочарованию Авы, от Дэниела новостей не пришло. Последнее письмо от него она получила месяц назад, и, хотя пыталась усмирить волнение, беспокойство о брате не стихало ни на минуту.

Но по крайней мере ей удалось получить визы.

Неделю спустя, в особенно ясный день Ава вместе с Сарой и Ноем отправились в район Кайш-ду-Содре, где сотни людей толпились в хаотическом порядке, слабо напоминавшем очереди. Визы Сара засунула поглубже в сумочку, а сумочку крепко сжимала под мышкой. Они подошли к офису «Американ экспорт лайнс» и присоединились к людской толчее. На открытом пространстве без навеса быстро становилось очевидно, насколько беспощадно июньское солнце, особенно к тем, кто опасался оставлять пожитки дома и пришел сюда в зимней одежде.

Сара пыталась купить билеты в третий раз, и времени оставалось совсем мало. В первый раз сотрудники компании заявили, что не понимают по-французски и в первую очередь обслуживают тех, чья виза истекает на днях. Во второй раз, по словам Сары, какой-то мужчина со светлыми волосами что-то шепнул сотруднице, и ее отношение к Саре мгновенно изменилось, и она отказалась продавать им билеты. Когда Сара описала внешность этого мужчины – высокий, красивый, с ямочкой на щеке, – у Авы засосало под ложечкой, потому что она поняла, кто им помешал.

Лукас.

Он был ее злым духом, он появлялся неожиданно из ниоткуда и снова исчезал, оставляя Аву гадать в напряженном ожидании, где и когда он объявится снова.

Но окажется он здесь сегодня или нет, третья попытка станет последней, и Ава не собиралась уходить без билетов.

Черты лица Сары заострились от беспокойства, а Ной рассеянно играл с корабликом, который подарила ему Ава, чтобы он поменьше боялся открытой воды. Совсем недавно, в прошлом месяце, подводная лодка захватила корабль «Серпа пинто», взяв команду и пассажиров в заложники. Если верить слухам – а на этой войне многие слухи оказывались правдой – во время захвата один ребенок утонул.

– У нас все получится, – убежденным тоном сказала Ава Саре.

За последние месяцы они сдружились, и Аве трудно было видеть, как Сара проходит все этапы жизни беженцев в Лиссабоне. Сначала – благоговейный восторг перед изобилием еды, всегда работающим горячим душем, доступностью одежды и свободой гулять где вздумается. Но по мере ожидания виз восторг сменялся беспокойством. Постоянным напряжением. И если этот период затягивался, человека охватывали отчаяние и чувство безнадежности.

Как Отто.

Сердце Авы болезненно сжалось.

Они стояли в очереди достаточно долго, чтобы их желудки начали урчать от голода, и, словно по команде, в толпе появились дети с сумками на боку, продающие выпечку, которая называлась bolas. Эти шарики из пышного теста с кремовой начинкой, обсыпанные сахаром, придумали в Венгрии, и когда беженцы начали продавать их в Португалии, они сразу приобрели популярность и вошли в меню местных кафе.

Учитывая, что португальские законы строго запрещали беженцам работать, оставалось не так много способов добыть денег. Внезапно мужчины, которые привыкли быть добытчиками в семье, оказались вынуждены сидеть на месте, а на жизнь стали зарабатывать женщины – готовкой, стиркой или шитьем.

Ава купила четыре булочки – по одной себе и Саре и две для Ноя, чей желудок оказался бездонным. За два месяца, проведенные в Лиссабоне, его щеки округлились и налились румянцем, а он сам вымахал на пару-тройку сантиметров.

По мере того как они приближались к входу в здание, давка становилась все сильнее, каждый пытался побыстрее протолкнуться в заветный офис – потому что каждый человек, который выходил из здания с выражением облегчения на лице, означал, что шансы получить билет у ожидающих уменьшились на один.

Сара подтянула сумочку к груди и прижала к себе обеими руками.

– А что, если нам откажут?

– Не откажут, – твердо ответила Ава. Да и в самом деле, для этого не было причин – она могла перевести с французского, Сара и Ной надели новую чистую одежду, которую им купила Ава, и у их виз заканчивался срок действия.

Последнее соображение с каждым днем беспокоило Аву все сильнее. Стоило бы упростить покупку билетов на пароход. Им еще повезло, что астрономическую сумму в триста семьдесят пять долларов им любезно предоставил «Джойнт» – в качестве платы за все те разы, когда Ава приходила помогать Итану на раздаче еды. Естественно, она делала это от чистого сердца и не ожидала вознаграждения, и Итан про это знал, так что в итоге она не смогла отказаться от подобного предложения. На свою зарплату Ава эти билеты не смогла бы купить.

Теперь маленькое состояние лежало в сумочке Сары рядом с визами.

Наконец они вошли в здание, и потолок отрезал их от обжигающего солнца. Конечно, внутри было душно, но им хотя бы не казалось, что макушки у них вот-вот загорятся.

В маленьком помещении, где на стене висел американский флаг, стояло всего шесть конторок по продаже билетов, где требовалось заполнить еще одну длиннющую форму. Сара передала Аве бумажник с визами и пачкой долларов и подняла Ноя на руки. Он начал вырываться.

– Maman, я хочу играть.

– Стой рядом, – предупредила Сара и опустила его на землю. – И не шали.

Ава понимала ее беспокойство – сотрудники, продававшие билеты, могли отказать любому беженцу, что по официальным причинам, что по личным, все зависело от их благосклонности. А бегающий туда-сюда ребенок мог сыграть критическую роль, и даже Ава не смогла бы помочь в такой ситуации.

Наконец настал их черед подойти к освободившейся конторке, за которой сидела женщина с вьющимися седыми волосами и усталым взглядом. Ее красная рубашка потемнела под мышками от пота.

– Мне нужны два билета до Нью-Йорка с отправлением на следующей неделе, пока не истекли их визы. – И Ава выложила документы перед женщиной.

– Вам нужно заполнить заявление. – Женщина придвинула Аве два пустых бланка. И как среди такого количества заявлений, протоколов и бланков поверить, что в стране дефицит бумаги?

За последние несколько месяцев возни с документами Ава выработала сверхъестественное терпение, но подозревала, что для себя она бы так не старалась. И в сравнении с тем, что пережили Сара и Ной, сведенная судорогой рука была таким пустяком.

Внимательно заполняя бланки, Ава оглядывалась, ожидая увидеть Лукаса. Сара стояла рядом, застывшая, как часовой, положив руки на плечи Ноя, который прижался спиной к ее ногам. В поднятой руке он держал кораблик, покачивая его на невидимых волнах, и едва слышным шепотом изображал шум моря.

Сотрудница приняла заполненные аккуратным почерком Авы бланки и просмотрела их. Сжала губы в линию. Капали секунды, напоминая Аве пытку водой.

Сотрудница скользнула взглядом по Саре и маленькому Ною. Тот остановился и улыбнулся женщине так ясно и невинно, как умеют только маленькие дети.

Она шумно выдохнула.

– У меня есть как раз два места на среду, на борту «Сибони».

То есть через два дня.

– Мы их берем, – сказала Ава, кладя деньги на стойку.

Через несколько минут они снова оказались на улице, с драгоценными билетами, упрятанными в сумочку Сары в то отделение, где раньше лежали деньги. Они отпраздновали победу мороженым в кафе рядом с их квартирой, и Ава проводила своих подопечных до подъезда.

– Зайдешь к нам? – спросила Сара, как обычно бывало после приятного совместного обеда.

– С удовольствием, – ответила Ава, поднимаясь по лестнице в квартиру, которая стала ей так же привычна, как и своя собственная.

– Пойду уложу этого непоседу спать, – молвила Сара. – А ты пока располагайся.

– Но я не устал, – заныл Ной, и тут же потер глаз кулачком.

Хотя Ава почти не общалась с детьми, Ноя она видела достаточно часто, так что легко научилась определять, что ему на самом деле нужно, даже если он упирается. И за два месяца научилась понимать, когда ему требовалось поспать, а когда попытки уложить в кровать закончатся недовольными воплями.

– Не торопись, я подожду. – Ава помахала рукой, словно загоняя Сару в спальню, а сама направилась на кухню чтобы заварить им по чашечке кофе. Сара появилась через несколько минут, с отблеском улыбки на губах.

– Заснул еще до того, как я спела «Fais Dodo».

Ава, знавшая, насколько Ной любил колыбельные, издала смешок и налила кофе. За время их знакомства Сара рассказала, каково им пришлось в Париже во время оккупации: бывали дни, когда, проснувшись, они видели лед на одеялах; с едой дело обстояло так плохо, что на улицах развешивали предупреждения, запрещающие есть крыс. Временами им приходилось прятаться на складах, предназначенных для вещей, не для людей, и часами, до сведенных рук и ног, застывать в неподвижности, чтобы их не услышали. Уж не говоря о мучительных попытках заставить сидеть тихо маленького ребенка.

Эти рассказы выворачивали душу наизнанку и заставляли Аву еще сильнее ценить те удобства, которые окружали ее в Лиссабоне.

Сара часто рассказывала и об Элейн, той женщине, которая зашифровала послание в «Комба». Сара всегда улыбалась, когда говорила о женщине, рискнувшей своим положением в Сопротивлении и самовольно разместившей шифровку, пожертвовавшей своей комнатой в пользу Сары и Ноя. Дальше следовали подробности их побега, и слезы текли по щекам Сары при мысли о том, что пули, выпущенные в Манон, несомненно, нашли свою цель – Манон, которая открыла им двери своего дома и свое сердце.

Слушая эти рассказы и вспоминая рассказы Отто, Ава по-настоящему начала понимать, откуда берется загнанное выражение на лицах беженцев и в каких нечеловеческих условиях существуют те, кто оказался под нацистской оккупацией. И хотя Ава не переставала волноваться за брата, она благодарила его за ту роль, которую он взял на себя в этой войне, – предотвращать жестокое притеснение и убийства невинных людей.

И хотя Ава вздохнула с облегчением, наконец купив билеты на пароход, она понимала, что будет ужасно скучать: по совместным обедам, по прогулкам вдоль пляжей Эшторила и путешествиям к средневековому замку, скрытому за пеленой тумана. Все эти приключения они устраивали в первую очередь, чтобы развлечь Ноя, но сами не заметили, как подружились. И теперь без Сары и Ноя все станет другим.

– Ава, я волнуюсь, – медленно произнесла Сара, обхватывая кружку руками, хотя на улице было тепло.

– О подводных лодках? Не стоит, – повторила Ава в который раз с тех пор, как они узнали о происшествии с «Серпа пинто».

– Я не об этом. – Сара поджала губы, задумавшись. – Мы с Льюисом не виделись три года. Он уже уехал в Америку, пока мы оставались во Франции. – Она запустила пальцы в свои темные волосы. – Я уже не та женщина, которая поцеловала его на прощание три года назад, в которую он влюбился, ни внешне, ни в душе. Может ли случиться так, что после трех лет в разлуке… мы больше не знаем друг друга?

– Значит, это ваш шанс влюбиться заново. – Ава наклонилась и сжала руку Сары в своей. – Ты была такой храброй и стольким пожертвовала для Ноя, но осталась по-прежнему доброй. Как Льюис может разлюбить тебя?

Сара расслабилась, улыбнулась и кивнула.

– Все будет хорошо. – Ее взгляд остановился на стопке писем от мужа, перевязанных алой бархатной лентой, принадлежавшей еще ее матери. – Теперь главное, чтобы корабль прибыл вовремя.

Но к полудню вторника «Сибони» так и не появился в порту. Джеймс настоял на том, чтобы проводить их в Кайш-ду-Содре вечером и узнать, в чем дело.

Он почти перестал хромать – рана зажила, и только приглядевшись, можно было заметить легкую неровность в его походке.

– Ты сегодня молчишь, – мягко заметил он.

– Я переживаю, – подтвердила Ава.

Солнце клонилось к горизонту по небу, исчерченному яркими пурпурными, золотыми и розовыми полосами, с облаками цвета огня. От Тахо тянуло свежим соленым бризом, приятно холодившим разгоряченную кожу.

– Если они не смогут уехать, у них истекут визы, – сказала Ава. – Мы эти-то получили с трудом, а так придется начать все заново.

При одной этой мысли на нее накатывала раздраженная злость – даже с ее связями и работой в посольстве она не в силах была заставить корабль прийти вовремя.

Толстой однажды сказал, что два самых сильных воина – это терпение и время. Когда-то Ава затвердила эти мудрые слова накрепко, чтобы они направляли ее и поддерживали. Теперь они звучали как издевательство. Уж лучше бы в Лиссабоне застряла она сама, а не Сара и Ной, у которых от этой поездки зависело слишком многое.

Что-то теплое коснулось руки Авы. Вздрогнув, она взглянула вниз и увидела пальцы Джеймса, сжимающие ее собственные.

– Все будет хорошо, – уверенно сказал он.

– Я просто думаю о том, что они уже давно могли быть в Америке. – Ава ускорила шаг, едва завидела причалы, где кипели толпы прибывающих и отъезжающих, с чемоданами, набитыми пожитками так, что те едва не лопались. – Если бы я пошла с ними в первый раз, то смогла бы послужить переводчиком, – пожаловалась она. – А во второй раз помешал Лукас.

Джеймс напрягся.

– Он был там? – У Авы екнуло под ложечкой. – Почему ты мне не сказала?

– Не хотела тебя беспокоить. Судя по словам Сары, когда они пришли за билетами, он подошел к сотруднику и что-то шепнул, и им отказали. – Она покачала головой. – Но сама я этого не видела.

Джеймс втянул воздух, словно собираясь что-то произнести, но в этот момент в толпе показались Сара и Ной. Мальчик победно улыбнулся и поднял вверх руку с мороженым, но на лице Сары застыло убитое выражение. Ава не нуждалась в уточнениях, что случилось.

– «Сибони»… – глаза Сары наполнились слезами, – все еще не прибыл.

А это значило, что до пятницы уехать не получится, и Аве придется начинать процесс получения виз заново. Но, проглотив горечь разочарования, она принялась уверять подругу, что они все равно найдут способ отправить ее с сыном в Америку. И она всерьез собиралась выполнить свое обещание, с помощью терпения и времени – хотя их у нее оставалось не так уж много.

Глава двадцать четвертая

Элейн

Дни, последовавшие за гибелью Николь, стали одними из самых черных в жизни Элейн.

Она не помнила, как вернулась на склад после того, как увидела изуродованное тело подруги, она ощущала только, что неудержимо дрожит, несмотря на то, что ее закутали в несколько одеял. Позже, немного придя в себя, она принялась за работу, действуя, как автомат, по привычке, усвоенной за несколько месяцев, но почти без участия сознания.

В прошлом работа помогала ей отвлечься от ужасов войны, но не теперь, когда ужас увиденного отпечатался на изнанке век. И тонкий голосок нашептывал ей, что, подвергнутая подобным физическим мучениям, Николь могла что-то выдать. Однако, когда об этом заикнулся Антуан, Элейн набросилась на него, с трудом узнавая собственный голос после целой недели молчания:

– Николь не предавала нас.

– Ты этого не знаешь, – мрачно ответил Антуан, неизменно оставаясь реалистом.

– Я знала Николь, – упорствовала Элейн. – Она никогда бы не выдала гестапо информацию о нас.

– Тем не менее, – вмешался Марсель, и в его голосе скользнули отеческие нотки, – я думаю, что тебе следует найти другое место для ночлега.

Конечно, склад нельзя было назвать домом, но он стал для Элейн родным, и при мысли, что придется ходить ночевать в какой-то конспиративный дом с голыми стенами и сбитым матрацем, у нее заныло в груди. Но как ни страшила ее подобная перспектива, она не могла не согласиться, что предложение здравое.

И вот наутро, едва закончился комендантский час, она выскользнула из тесной однокомнатной квартирки, горя желанием побыстрее оставить позади ее стылую заброшенность. На складе ее ждал с прошлого вечера не допечатанный до конца тираж – неслыханный случай в те дни, когда она ночевала в типографии.

Подходя к складу, Элейн увидела, что входная дверь слегка приоткрыта, и сразу напряглась, все ее чувства обострились. Скорее всего, кто-то пришел раньше – они все работали на износ, особенно теперь, когда потребность в подпольной прессе возросла, и один из них, уставший до изнеможения, просто не досмотрел.

Но чтобы хотя бы не прихлопнуть створку…

Как ни вымотаны они все были, но подобная ошибка была недопустима. Фатальна.

Элейн вошла внутрь и крепко заперла дверь за собой. Сквозь щелку в двери на кухню струился свет, заливая коридор приглушенным золотистым сиянием. Элейн направилась туда и скользнула внутрь, чтобы выяснить, кто так сплоховал.

– Ты оставил дверь открытой, – окликнула она со смесью облегчения и раздражения.

Но ей ответила тишина. И полное разорение – перевернутые стулья, стол, лишившийся одной ножки, распахнутые дверцы буфета, выдернутые из пазов ящики. Даже драгоценный запас хлебных крошек, собранный за две недели, кто-то рассыпал по полу, словно приманивая голубей.

Элейн инстинктивно отпрянула, и прежде чем она успела прийти в себя от удивления, кто-то схватил ее за плечи. Она развернулась, и ее кулак полетел в лицо… Антуана, который успел вовремя пригнуться.

Элейн ожгла его сердитым взглядом, от испуга не в силах вымолвить ни слова. Он, извиняясь, пожал плечами и тоже молча, жестом велел ей ждать на кухне. Но Элейн не собиралась слушаться подобного приказа и покачала головой. Им не стоило разделяться, потому что тот, кто разнес кухню, мог все еще скрываться на складе.

При этой мысли ее пробила дрожь, а в голове мгновенно, как теперь постоянно бывало, вспыхнул образ Николь и тех мучений, которые она пережила в последние часы своей жизни. Поэтому Элейн снова покачала головой, настаивая на своем – наверняка у двоих было больше шансов справиться с неизвестной опасностью, чем у одного.

Остальной склад перевернули так же, как и кухню – выдернули ящики, распахнули дверцы шкафов. Печатная машинка пропала, а вместе с ней и сейф с несколькими тысячами франков.

Они молчали, но Элейн знала, о чем думает Антуан. Ее саму посетила та же мысль, и она сразу же почувствовала болезненный укол совести за то, что допустила ее.

«Возможно, Николь раскололась».

Но даже если так, кто бы ее упрекнул?

Пока они выясняли масштабы ущерба, появились Марсель и Жан и занялись тем же. Марсель провел в кабинете, где производились поддельные документы, несколько минут и вышел оттуда с посеревшим лицом, осознав, что его настоящее удостоверение с настоящим именем пропало вместе с деньгами. Хотя Марселя через два дня должен был сменить другой человек, ему, несомненно, показалось, что вокруг его горла затягивается веревка. Разумно рассудив, он позвонил руководству с просьбой закрыть типографию, но ему снова отказали.

Когда Марсель с мрачным лицом положил трубку телефона на рычаг, Элейн находилась неподалеку и услышала, как он пробормотал себе под нос, явно не рассчитывая, что его кто-то услышит:

– Она нас всех убила.

Элейн, ощущая, как зачастил пульс, отвернулась, чтобы Марсель не понял, что его зловещие слова долетели до нее.

Какая бы им ни угрожала опасность, газета будет выходить, и на них лежит ответственность за ее выпуск.

Два дня спустя прибыл мужчина по имени Альбер, в толстых круглых очках и с копной белых волос, которому предстояло начать перенимать обязанности Марселя и в итоге занять его место. Судя по его серьезному виду и отсутствию морщинок в уголках глаз, Альбер за всю жизнь ни разу не улыбнулся. Но Элейн все равно радовалась, что кто-то заменит Марселя и позволит ему вернуться к обычной жизни и воссоединиться с женой, с которой он не виделся несколько месяцев.

Не считая присутствия Альбера, день не отличался от прочих – Антуан склонился над своим очередным шедевром, Жан орудовал линотипом, Элейн нажимала педаль «Минервы», а руки ее безостановочно вынимали готовый оттиск и заменяли чистым листом. За ритмичным громыханием машины она почти не расслышала голос снаружи, прокричавший:

– Сдавайтесь!

Элейн начала озираться, прекратив двигать ногой, и машина тоже замерла. Она заметила испуганные взгляды, которыми обменялись Антуан и Жан, а потом склад погрузился в хаос.

Все произошло так быстро, что Элейн, успев удивиться, не успела толком испугаться. Дверь на склад распахнулась, и вокруг Антуана разлетелся клуб алого тумана. Он упал на спину, выронив карандаш, запрыгавший по полу, и уставился в потолок невидящим взглядом, пока вокруг него расплывалась лужа крови.

Элейн, потрясенная, попятилась на нетвердых ногах.

За ними пришли и гестапо, и милиция, и вел их человек с блестящим железным крестом на груди, чье лицо являлось Элейн в кошмарах.

Вернер.

Он уставился на Марселя своими пустыми, серыми, как сталь, глазами.

– Марсель, – произнес он спокойным, ровным голосом, но у Элейн от него все равно волосы на руках встали дыбом.

Жан поднял руки, сдаваясь, а Элейн начала пятиться к черному выходу. Застрекотал автомат – и Альбер сложился на пол, где и стоял, и его белые волосы окрасились алым.

Тут Марсель стремительно, несмотря на хромоту, метнулся в сторону, схватил Элейн за руку и потащил за собой.

Элейн словно током прошило, и она рванула вперед, подгоняемая ливнем пуль, застучавших по стенам и полу. Резкая боль пронзила ей икру, но она продолжила бежать вслед за Марселем к задней террасе почти с прежней скоростью. Впереди показалась стена, но, прежде чем Элейн задумалась, как она по ней взберется, Марсель подсадил ее на обвитый плющом карниз. Нога горела, но Элейн не стала с ней разбираться. Пошатываясь, она встала, и тут же рядом возник Марсель, который снова схватил ее за руку и потащил вперед.

Но в этот момент в конце переулка показались агенты гестапо. Элейн затормозила, оглядываясь в поисках дверей или окон, суливших спасение, но не увидела ни одного.

Смертельная опасность настигала их сзади и маячила впереди.

Они оказались в ловушке.

– Стоять! – заорали гестаповцы, и по стенам вокруг Элейн и Марселя застучали пули. Марсель был весь заляпан кровью, и на его пиджаке виднелось несколько отверстий, из которых кровь струилась потоком. Он вытащил из кармана серых штанов револьвер, но в его взгляде, когда он встретился глазами с Элейн, царило странное спокойствие.

– Они не возьмут меня живым, – сказал он слабеющим голосом. Миллион образов вспыхнули в голове Элейн разом: Жозеф и их довоенная жизнь вдвоем; Николь и то, что с ней сотворили; то, что пережил Марсель, и его уверенность в том, что нового круга пыток он не выдержит; ее собственный страх, что она не вынесет пыток и выдаст секреты, которые приведут к гибели ее товарищей. И в этот самый миг Элейн поняла, что тоже не позволит взять ее живой.

– Я тоже не хочу им достаться, – выдохнула она. Марсель затряс головой.

– Не проси меня.

Элейн выпрямилась, несмотря на боль в ноге и где-то в бедре.

– Марсель, не дай им взять меня живой, – яростно прошипела она.

– Элейн. – Его лицо скривилось, на глазах выступили слезы. Топот тяжелых сапог раздавался все ближе. Трясущейся рукой Марсель поднял револьвер, направив дуло в сердце Элейн.

– Да простит меня Бог, – прошептал он.

Раздался выстрел, и боль ударила Элейн в грудь с такой силой, что она рухнула на землю. На солнечное сплетение словно опустилась гора, выжимая воздух из легких, сердце забилось тяжело и натужно. Где-то рядом раздался еще один выстрел, и сгустилась тьма. Но по крайней мере в этом ужасном мире, полном мерзости, ненависти и войн, ей удалось спасти Сару и маленького Ноя.

С этой мыслью Элейн соскользнула в бархатную бездну, где уже не было страха. Не было боли. И не было надежды.

Глава двадцать пятая

Ава

Ава расспросила Пегги о других известных ей способах добиться желаемого в административных кругах, и они показались ей толковыми. Задействовав свое упорство плюс несколько чудесных поворотов судьбы, она умудрилась добиться продления виз для Сары и Ноя. Как раз сегодня, вместо того чтобы закупать газеты, она пришла в посольство пораньше и обнаружила конверт с документами. К сожалению, на «Сибони» мест уже не было, но Ава могла купить другие билеты.

И она снова порадовалась, что работала в посольстве на важной должности и потому имела возможность помочь своим друзьям – преимущество, к которому другие беженцы не имели доступа.

Торжествуя по поводу продленных виз, она все-таки не смогла сдержать разочарования, не найдя в почте письма от Дэниела. Внутренности у нее скрутило в узел: до сих пор такое случилось лишь раз – когда ее родители не вернулись из Франции.

– Что вы тут делаете?

Ава подняла взгляд и увидела нависшего над ее столом мистера Симса. Мурашки уже готовы были побежать по ее телу, но она взяла себя в руки.

– Занималась одним срочным делом.

Взгляд мистера Симса зацепился за визы, шея его начала багроветь, и он весь набычился.

– Мисс Харпер, ваша работа состоит не в том…

Треск радио заполнил помещение.

– Слушайте! – замахала им Пегги.

– Только что из лондонского офиса «Ассошиэйтед пресс» был получен бюллетень, в котором цитируется сообщение «Немецкого трансокеанского агентства новостей», утверждающего, что началось наступление на западном фронте, – произнес диктор и добавил, что немецкие радиостанции объявили о наступлении войск Союзников на Нормандском полуострове.

– Началось, – сказала Пегги голосом, по которому стало понятно, что она узнала об операции заранее – Ава доступом к данным такого уровня секретности не обладала. И теперь, в восемь утра в Лиссабоне получала известия вместе со своими соотечественниками в Вашингтоне, у которых на часах значилось три часа утра.

Прикрыв рот ладонью, она вслушивалась в дребезжащий голос, который бубнил, что из Парижа донесений пока нет, и неудивительно – ведь все парижские радиостанции находились в руках немцев, и они не собирались дарить французам ни капли надежды, тем более что они и так напрягали все силы, чтобы сдержать подъем Сопротивления после освобождения Корсики.

Но ужасное ощущение, терзавшее Аву, было связано не с французами – ее мучила тревога о Дэниеле.

Учитывая, что он рассказывал о своей роте, она сейчас, как и всегда, находилась в самой гуще событий. Дэниел часто напоминал об этом, гордо сверкая зелеными глазами.

– Рота С находится там? – спросила Ава. Пегги отвела глаза. Ава бросилась к ее столу. – Ты уже знаешь, и все остальные тоже скоро узнают. – Она впилась взглядом в глаза Пегги. – Рота С второго батальона 506 парашютно-пехотного полка находится там? Это 101 воздушно-десантная дивизия… Пегги, – умоляюще добавила она. Пегги ответила ей немигающим взглядом широко открытых глаз с густо накрашенными ресницами. – Прошу тебя. Рота С там?

Пегги кивнула, и Аве пришлось уцепиться за стол, чтобы не упасть.

Дэниел сражался сейчас на берегах Нормандии. Ее брат, который пожертвовал своей юностью ради сестры, которую он толком и не знал. Ее брат, который отказался от своей мечты поступить в колледж ради того, чтобы это могла сделать она, и отдал на это все заработанные на обучение деньги. Из-за нее он пошел в армию.

Если он не вернется, винить ей придется только себя.

Слезы защипали глаза Авы.

– Они делают большое дело, мисс Харпер, – сказал подошедший мистер Симс и похлопал ее по плечу.

– Там мой брат, – онемевшими губами ответила она.

– Тогда вы должны чертовски гордиться тем, что он делает для победы, – кивнул он. – Мой сын тоже на фронте, но я же не рыдаю. – И он ушел прочь, приговаривая: «Вот именно поэтому женщин нельзя допускать в государственный аппарат».

Он не понимал. Никто не понимал.

И внезапно, в этот момент неопределенности и слепящего страха за человека, которого она любила больше всего на свете, Аве стало необходимо с кем-то поговорить. С кем-то, кто так же напряженно ждал известия о жизни или смерти. Кто мог потерять на этой войне так же много, как сама Ава.

У Пегги не было братьев или сестер, а ее родители благополучно жили в доме в Огайо. Майк все еще обходил привычным маршрутом газетные киоски и книжные магазины.

Даже от Сары было бы мало толку – Ава редко рассказывала ей о Дэниеле, потому что боялась показать, насколько она волнуется за брата, и добавить лишний камень к и так огромному грузу забот Сары.

Поэтому оставался единственный вариант – Джеймс. Он знал о Дэниеле и о том, как много брат значит для Авы. И его собственный брат тоже сейчас воевал. Джеймс поймет ее лучше всех прочих.

– Мне надо идти. – Ава поспешно вернулась к своему столу, схватила визы, запихнула их в сумочку и выбежала из офиса. По пути к британскому посольству она прижимала сумочку к груди, как будто единственную опору в летящем в бездну мире.

Но сможет ли она разыскать Джеймса? Ей еще не доводилось бывать в этом учреждении, и она не знала, ответят ли ей охранники у входа. На ее счастье, впереди возникло знакомое лицо.

– Альфи! – закричала Ава и получила в ответ широкую улыбку.

– Ты слышала – мы наконец-то пошли в наступление. К сожалению, у меня нет времени на разговоры – бегу на совещание. – Он взглянул на часы и поморщился. – Которое началось уже пять минут назад.

– Ты можешь потом передать Джеймсу, что я искала его?

Альфи нахмурился, похлопывая себя по карманам.

– Потом? – Он открыл кожаный портфель и начал шарить внутри, заливаясь румянцем под нетерпеливым взглядом охраны.

– После совещания, – пояснила Ава.

– О, Джеймса там не будет. – Альфи бросил извиняющийся взгляд на охранника, достал небольшой бумажник и начал что-то в нем искать. – Оно только для членов ССБИБ.

Ава замерла.

– Но разве Джеймс не работает в Союзе специализированных библиотек и информационного бюро вместе с тобой?

Альфи извлек из бумажника удостоверение и победно взмахнул им. Правда, миг торжества длился недолго, потому что он заморгал, повернулся к Аве, и краска с его щек моментально схлынула.

– Прости, что ты сказала?

– Если Джеймс не работает в ССБИБ, то в каком он отделе?

Альфи звучно сглотнул.

– Прости, но я… я опаздываю, ужасно опаздываю. Мне… мне надо идти.

И, со щелчком закрыв портфель, он показал охраннику удостоверение и поспешно ушел.

Он случайно проболтался о том, чего Аве не нужно было знать.

– Пожалуйста, попросите мистера МакКиннона связаться с Авой Харпер, – обратилась она к охраннику. Кровь шумела у нее в ушах, но каким-то чудом ей удалось овладеть своим голосом. – Это срочно.

Ответа от Джеймса она ждала целую вечность. Пока она мерила шагами свою маленькую квартирку, ее беспокойство росло, как снежный ком: в голове у нее теснились мысли о Дэниеле и его шансах выжить на побережье Нормандии; о том, что нужно купить билеты в Нью-Йорк для Сары и Ноя; о том, какую работу выполнял Джеймс для британского правительства и почему он солгал Аве.

Резкий звонок в подъездную дверь прервал ее мысли, и сердце у нее подпрыгнуло в груди. Спустившись вниз, она обнаружила Джеймса, без пиджака, с закатанными до локтя рукавами рубашки. Он переводил дух, как будто бежал сюда, и, прежде чем Ава открыла рот, поднял руку и произнес:

– Обсудим все внутри, там я отвечу на все твои вопросы.

Ава сложила руки на груди и прикусила язык – ничего, еще мгновение, и Джеймс получит полную обойму. Отступив на шаг, она пропустила его в дом и пошла за ним наверх. Очутившись в квартире, он первым делом подошел к открытым окнам и обернулся к Аве.

– Можно мне их закрыть?

Она ответила ему настороженным взглядом, потому что не ожидала, что его исповедь потребует подобной секретности. Работа Авы и Майка, как и деятельность их британских коллег, не подразумевала шпионских игр.

– Можно. – Ава направилась в спальню. – Я закрою остальные.

Вернувшись, она обнаружила еще и свернутое полотенце, подоткнутое под входную дверь.

– Это еще зачем? – спросила они. – Это как-то связано с тем вечером во дворце Монсеррат?

– Отчасти. – Джеймс уселся на маленький коричневый диван, непринужденно положив руку на подлокотник. Ава, до крайности напряженная, села в соседнее кресло.

– На кого ты работаешь?

– На британское правительство, – тихо, невзирая на предпринятые меры безопасности, ответил Джеймс. – Но я не из ССБИБ.

– Я знаю.

– Прости меня за это умолчание. – Он устремил на Аву взгляд, полный искренности, тепла и нежности, – раньше она находила его притягательным. – Я состою в отряде специального назначения.

Ава непонимающе замотала головой.

– Ты шпион?

Он кивнул.

– Меня послали в Лиссабон для сбора данных, требовавшихся для организации наступления в Нормандии, которое произошло сегодня утром. – Он наклонился вперед, положив локти на колени. – Я должен был уточнить детали и помочь понять, возможна ли такая операция в принципе.

У него было такое искреннее и открытое лицо, но если он прошел серьезное обучение как шпион, то ему полагалось уметь убеждать, не так ли?

– Почему ты ввел меня в заблуждение? – спросила Ава, пытаясь разглядеть, не лжет ли он снова, увидеть какую-то мелочь, недоступную для постороннего человека, но очевидную для нее.

После долгого молчания Джеймс ответил:

– Потому что ты случайно оказалась вовлечена в эту операцию.

– Что? Как? – Ее осенило, и она захлопнула рот ладонью. – Диого Сильва.

Мужчина, который жил напротив и которого забрала ПНЗГ после того, как она заговорила с Лукасом.

– О, нет, – уверенно возразил Джеймс. – Хотя и о нем я тебе всей правды не рассказал, опасаясь, что стоит тебе получить зацепку, ты не остановишься в своих поисках.

Ава уже открыла было рот, чтобы поспорить, но Джеймс приподнял бровь, и Ава сдержала свой порыв. Они оба знали, что она начала бы рыть носом землю, будь у нее хоть малейшая наводка.

– У него в самом деле был газетный киоск, – продолжал Джеймс. – Но он так же сотрудничал с «Аванте!» – подпольным изданием здесь, в Португалии, которое работало в обход цензуры. Когда я по твоей просьбе немного копнул насчет его исчезновения, ко мне прицепилась ПНЗГ и не отставала несколько недель. И когда я говорю, что твой разговор с человеком, которого ты знаешь как Лукаса, не имеет никакого отношения к судьбе Диого Сильвы, знай, что это правда и твоя совесть чиста – ты совершенно не виновата в его пропаже.

Ава издала долгий, медленный выдох облегчения, ощутив, как груз вины свалился с ее плеч. А она до этой минуты и не понимала, как сильно он ее гнетет.

– Лукас, однако… – Джеймс наклонил голову к плечу. – Или, вернее, Дитер Хоффман – действительно немецкий шпион. И имеет к этой истории непосредственное отношение.

Ава изо всех сил старалась не елозить в кресле – в комнате становилось все более душно, потому что солнце продолжало литься в окна, но спасительный ветерок не отгонял жару.

Джеймс откинулся на спинку дивана и положил руки на колени.

– Ты помнишь тот день, когда встретилась с ним впервые?

Даже теперь жгучий стыд от того, как глупо она себя тогда вела, заставил Аву залиться краской. Как же забыть, когда тебя обвиняют в том, что ты флиртуешь с нацистом?

– У меня в тот день в кафе рядом с киоском была назначена встреча с напарником, – объяснил Джеймс. – Только ты появилась раньше. Мне не стоило к тебе подходить, но, когда я услышал, что ты разговариваешь с Лукасом, я понял, что ты – та самая американская библиотекарша, о которой столько говорили в ССБИБ. Я не мог позволить тебе в первый же день попасть в ловушку нациста. – Он отвел глаза, впервые за весь разговор утратив самообладание. – Я понятия не имел, во что тебя втравливаю нашей внешне благовоспитанной болтовней.

Перемена в его манере разбередила и так лихорадочное беспокойство Авы.

– И во что же?

– Дитер решил, что ты – мой связной.

– Я?

Джеймс неосознанно постукивал пальцем по колену.

– И я не стал его разубеждать. – Палец замер. – Напротив, я всячески укреплял это заблуждение.

От этих новостей мысли Авы сбились в кучу. Джеймс позволил врагам следить за ней даже после того, как понял, какую ошибку совершил?

– Мне угрожала опасность? – спросила она, по мере того как реальность, разлетевшаяся на кусочки, складывалась обратно в картину настолько же отвратительную, насколько правдивую.

Джеймс сглотнул.

– Да.

Недоверие и гнев опалили Аву огненной вспышкой.

– Почему ты не рассказал Майку или мистеру Симсу из посольства? Почему не рассказал мне?

– Потому что вы – наши союзники. Я не мог позволить пролечь трещине в отношениях между Америкой и Британией из-за того, что подверг одного из вас опасности. – Вздох вырвался словно из самой глубины его существа. – Но я не мог позволить обнаружить истинного связного. И пока немцы следили за каждым твоим шагом, они перестали искать моего информатора. Я не мог им рисковать.

– И ты бы принес меня в жертву?

В сознании Авы вспыхнули подробности того поцелуя в переулке Алфамы. Как бы она хотела стереть это воспоминание, как и память о том поцелуе, которым они обменялись под Новый год. Она приняла за романтическое увлечение шпионские игры.

Ее охватило такое разочарование, такое унижение от понимания собственной наивности, что слезы вскипели на глазах, хотя она обещала себе не плакать.

– Твой брат на фронте, Ава, – мягко сказал Джеймс. – И ты знаешь, как важно это наступление. Если бы моего информатора раскрыли, операции в Нормандии могло бы и не случиться.

Ава подцепила вылезшую из подлокотника нитку, более темную, чем шафранового цвета ткань. Позволила бы она подвергнуть себя опасности ради победы? Если бы она знала об этом плане, поступила бы она так, чтобы спасти Дэниела и остальных мужчин от гибели?

Да, несомненно.

– Ты мог рассказать мне. – Она снова посмотрела на Джеймса, не в силах унять боль в груди. Как чудовищно он ее обманул!

– Я не мог поставить операцию под удар, – ответил он с хладнокровием человека, который неотвратимо следует поставленной цели. – И не постоял бы за ценой.

– Тогда зачем рассказывать теперь?

– План приведен в исполнение, – объяснил Джеймс. – Ему больше ничего не угрожает.

Ну да, точно.

– Спасибо, что поставил меня в известность. – Ава натянуто улыбнулась, желая лишь одного – чтобы он ушел. Она-то думала, что эти поцелуи что-то значат. Она-то целовала его по-настоящему. То время, что она провела с Джеймсом, расцветило красками и вдохнуло жизнь в ту часть ее существа, которая до сих пор знала только черные и белые тона.

Но для него, как она теперь понимала, это общение было лишь прикрытием, средством выполнить миссию, частью его работы.

Аву затошнило.

– Если тебя беспокоит Дитер, то не стоит волноваться, – все так же мягко продолжал Джеймс. – Когда я узнал, как пристально он за тобой наблюдает, я попытался заручиться поддержкой ПНЗГ и избавиться от него – но вместо этого полиция села мне хвост на несколько месяцев. Но теперь, после того как Союзники так решительно изменили ход войны, пусть Португалия твердит о своем нейтралитете, но правительство не настолько упрямо, чтобы не понимать, чья сторона берет вверх. Так что ПНЗГ внезапно активно начали сотрудничать с нами. – Он сложил руки перед собой. – С учетом вышесказанного, Дитер больше тебя не побеспокоит.

Ава дернула и вытащила-таки нитку из подлокотника. Она ничего не хотела знать о Лукасе – или Дитере, неважно, – не хотела знать, жив он или мертв. Главное, что он больше не будет чинить препятствий Саре и Ною на их пути в Америку.

– Есть еще одна причина, почему я это все тебе рассказываю. – Джеймс подался вперед. – Ава, ты очень мне…

– Не надо.

Эти слова сорвались с ее губ прежде, чем она успела их обдумать, но это было к лучшему – она не хотела выслушивать от Джеймса банальщину.

– Именно поэтому я сделал все, чтобы спасти Сару и Ноя, – продолжал он. – Мой босс настоял, что, раз подготовка к сегодняшней операции уже идет полным ходом, то отправиться за ними должен я сам. Ава, я сделал это ради тебя.

Она заставила себя посмотреть на него.

– Ты сделал это ради самого себя – чтобы снять с себя груз вины за обман, откупиться от меня за свое предательство.

Джеймс не отвел взгляд, на челюсти у него заходил желвак.

– Это только часть правды.

– Этого достаточно. – Силы оставили Аву, они все ушли на то, чтобы не дать невыносимой боли захлестнуть ее с головой. Она не хотела больше выслушивать объяснения и оправдания, и так уже было сказано слишком много. – Пожалуйста, уходи.

– Ава… – неуверенно сказал Джеймс. Она покачала головой. В итоге он встал и медленно пошел прочь. Остановился на пороге узкого коридора, который вел к выходу.

– С твоим братом все будет в порядке, Ава, – мягко произнес он. – Из того, что ты рассказала о нем, я точно знаю – он из тех солдат, которые всегда возвращаются домой. С ним ничего не случится.

Ава опустила голову и закрыло лицо руками, чтобы не было видно капающих из ее глаз слез. Звук шагов Джеймса прервался щелчком входной двери.

Тишина окутала Аву, но не принесла желанного облегчения. После ухода Джеймса ей показалось, что она осталась в огромном пустынном склепе.

И ведь он произнес слова утешения, которых она от него ждала. Что доказывало, что он ее знает очень, очень хорошо, а она не знает о нем ничего.

Однако не время было лить слезы и лелеять свои раны – Саре и Ною все еще требовались билеты до Нью-Йорка. Завтра в офисе «Американ экспорт лайнс» будет еще большая толчея, чем обычно, потому что многие беженцы решат, что успехи Союзников ненадолго и ход войны вот-вот переломится в пользу нацистов.

Что касается Авы, она ни на миг не могла представить, что битва в Нормандии закончится поражением, потому что знала, что это будет означать для Дэниела. И несмотря на сказанное Джеймсом, она сможет изгнать из сердца тревогу, только когда точно узнает, что ее брат в безопасности.

Боже, помоги им всем пережить ужас этой войны.

Глава двадцать шестая

Элейн

– Вам очень повезло, мадемуазель. – Доктор приподнял нависшие брови, подчеркивая серьезность обсуждаемого случая. Потом указал на схематичное черно-белое изображение внутренних органов человека в книге, которую держал в руке, и ткнул кончиком ручки поверх печени, оставив чернильную точку.

– Вот сюда попала пуля, – продолжал он. – К счастью, слишком низко, чтобы причинить какой-то значимый вред. Легкие и сердце она не задела, скользнула по печени и вышла с другой стороны. Настоящее чудо.

Элейн смотрела на рисунок, не в силах вымолвить ни слова. Глаза у доктора были карие, мягкие и добрые.

– Вам очень повезло, – повторил он.

Она бы рассмеялась, но смешок застрял у нее в горле, смешавшись со всхлипом.

Да уж, повезло – избежать мгновенной смерти, чтобы тебя медленно расчленило гестапо, и не только твое тело, но и душу, вырывая секрет за секретом.

На прошлой неделе они уже приходили и запретили ей разговаривать с врачами, пока она не сдаст имена и адреса членов Сопротивления. Элейн ничего не сказала, но размотала бинты и попыталась превратить заживающие раны в смертельные. Медсестры такое поведение не одобрили и наседали на милицию, пока те не разрешили посещение и разговор с врачом.

– Две другие пули попали в икру и бедро, не задев кость. – Он пожал плечами. – Повезло, non?

Элейн проглотила повисшее на кончике языка ругательство, и оно обожгло ей гортань, словно желчь. Тогда она переместила внимание на боль от ранений, пытаясь понять, насколько она ослабела и сколько сможет выдержать, попав в руки палачей.

За несколько дней до того, как на склад напали, одна женщина, которую арестовало гестапо, выбросилась из верхнего окна здания, куда ее привели на допрос. Она знала, что не выдержит пыток и предаст своих товарищей, поэтому отважно выбрала смерть.

Элейн перевела взгляд на окно, за которым светило солнце и насмешливо цвел розовый сад. Накануне ей разрешили выйти туда, на прогулку на свежем воздухе. «Да уж, повезло», – мелькнула у нее горькая мысль – ее палата располагалась на первом этаже.

– И это еще не все, – продолжал доктор. Так и не проронив ни слова, Элейн повернулась к нему, и увидела, как он вынимает из своего кожаного портфеля сверток какой-то коричневой ткани и кладет на ее постель. Элейн нахмурилась и вопросительно взглянула на доктора.

– У вас есть друзья, которые считают, что вы быстрее поправитесь в более подходящих условиях. – Он положил покрытую старческими пятнами руку на сверток. – Должен признаться, я по старости лет иногда допускаю оплошности. – Он снова пожал худыми плечами, в глазах у него заплясали огоньки. – Иногда я забываю запереть дверь. Со стариками это случается.

Элейн хотела задать вопрос, но доктор жестом велел ей спрятать сверток. Она поспешно запихнула его под одеяло и оглянулась, чтобы удостовериться, что никто ничего не заметил. Но сновавшим по коридору медсестрам было не до нее.

– Так что, как я уже говорил, мадемуазель… – Доктор захлопнул портфель и взялся за ручку. – Вам очень повезло.

И на этот раз Элейн была готова с ним согласиться.

После его ухода она соскользнула с койки, прошла в маленькую ванную и развернула тючок. Внутри обнаружились очки, сандалии с подошвами, вырезанными из старых автомобильных шин, тюрбан, футляр с красной помадой и коричневое платье, сыгравшее роль мешка для всех этих предметов.

Повязывая тюрбан на свои светлые волосы и намазывая губы липкой красной помадой, Элейн не могла не вспомнить тот день, когда нацистский офицер гонялся за ними с Николь по трабулям, и внезапно сердце у нее заболело не от раны, которую нанесла пуля. Она вернется в Сопротивление и продолжит сражаться – ради Жозефа, ради Николь, ради Антуана, Манон и Марселя. Ради тех, кто пожертвовал всем, чтобы освободить свою родину.

Больничную одежду Элейн так и оставила лежать мятой кучкой на полу ванной и вышла в коридор, ведущий к розовому саду. Идти она старалась неторопливо, чтобы ее хромота меньше привлекала внимание, на пациентку была непохожа, так что никто не остановил ее, когда она распахнула дверь и вышла под лучи жаркого летнего солнца.

Рядом мгновенно нарисовался Этьен. Он взял ее под руку и повел по дорожке к белому грузовичку с неуклюже торчащим из кузова газогенератором – во времена, когда бензин могли себе позволить только немцы, всем прочим приходилось перегонять на топливо древесину. Элейн сразу узнала грузовичок – на нем Марсель иногда привозил большие грузы для их подставного геодезического бюро.

– Марсель? – Она прибавила шагу, и сердце забилось у нее чаще в надежде вновь увидеть товарища. Если ей повезло и рана оказалась неопасной, может, тот пистолет пощадил не только ее?

Но Этьен, нагнав Элейн, мягко покачал головой.

– Жан? – В ее голосе проскользнула нотка отчаяния. Этьен опустил взгляд и открыл дверцу грузовика, в котором сидел незнакомый Элейн светловолосый юноша. Этьен помог ей залезть в кабину, запрыгнул рядом и захлопнул дверцу.

Марсель погиб – об этом позаботились шестнадцать пуль, последнюю из которых выпустил он сам. Три раза побывав под арестом, он сделал все, чтобы не попасться снова.

Жана арестовали и допросили, но несмотря на пытки, он не сдал своих товарищей. Его приговорили к расстрелу, он не захотел, чтобы ему завязывали глаза, и предпочел смотреть в лицо своим убийцам. Однажды он усомнился в своей способности сохранить молчание, но доказал обратное и умер героем.

Автоматический печатный станок, который Марсель с таким трудом собирал по частям сначала по всей Франции, а потом на складе, был уничтожен, но старушку «Минерву» удалось спасти, и когда спустя несколько недель Элейн вернулась к работе, ее ждал именно этот древний механизм. Мстительный Вернер разнес склад подчистую, поэтому теперь типография располагалась в маленьком подвальчике без окон и только с одной дверью.

Как только выпала возможность, Элейн дошла до квартиры Николь и нашла адрес трудового лагеря, где находились ее брат и отец, и взяла на себя задачу по снабжению их продуктами – меньшее, что она могла сделать для Николь, сожалея, что не в ее силах почтить ее память чем-то еще.

Два месяца спустя силы Союзников окружили Лион, и вместо того чтобы выработать здравый план отступления, Клаус Барби приказал казнить всех узников Монлюка. Но, получив поддержку наступающей армии, Сопротивление, наконец, открыто восстало и отбило тюрьму, прежде чем пролилось еще больше французской крови, и двадцать пятого августа над Монлюком снова затрепетал триколор. Элейн уже и не надеялась увидеть этот символ победы собственными глазами. В следующие десять дней отовсюду приходили известия о том, что немцы бегут, оставляя свои укрепления, словно стая тараканов, когда включают свет. Но до самого конца они творили зверства, например, расстреляв женщин и детей, которые пришли к опустевшему госпиталю в районе Тет д’Ор, чтобы собрать драгоценные одеяла, сахар и мыло, валявшиеся прямо посреди улицы. Тогда погибли сорок шесть человек и больше сотни были ранены.

Статью именно об этом событии Элейн писала в первый день сентября, когда в единственную дверь типографии вошел Этьен. Что-то в его неторопливой походке и сияющих глазах заставило Элейн подняться на ноги.

– Этьен, – произнесла она, когда он оказался рядом, что-то держа в сомкнутых ладонях. В голове у нее вспыхнули сотни мыслей, но главной была одна. – Жозеф?

Услышав собственный, мгновенный и совершенно непроизвольный вопрос, она поняла, что все это время лелеяла надежду, что каким-то чудом Жозеф все-таки выжил.

Этьен медленно покачал головой. Элейн издала судорожный вздох, ненавидя саму себя за веру в несбыточное. После всего, что она пережила, странно было путать реальность с иллюзией.

– Я ходил к Вернеру, – сказал Этьен.

Элейн распахнула глаза.

– Тебе не стоило так рисковать.

– Николь нас не предавала, – вместо ответа покачал он головой. – Это та, новенькая, которую взяли на ее место. Это она раскололась и рассказала о станке.

Мучительная, яростная боль заново вспыхнула в груди Элейн. Николь, такая смелая и чудесная, встретила ужасный конец, оставшись верной своим товарищам.

– За Николь. – Этьен вытянул над столом руку со сжатым кулаком. – И за Жозефа.

Он раскрыл ладонь, и что-то, металлически звякнув, упало на столешницу. Этьен отвел руку, и Элейн увидела серебристый железный крест, запачканный свежей кровью. Она судорожно втянула воздух, подняла голову и увидела, как горят глаза Этьена.

– Этот ублюдок подчищал кабинет, готовясь сбежать, – процедил он сквозь сжатые зубы, с искаженным от ярости лицом. – Я не мог позволить ему ускользнуть, не поплатившись за все, что он сделал.

Элейн подошла к нему и обняла, и так они стояли, оплакивая любимых и близких, которым не суждено было вернуться, выплакивая боль от бессчетных потерь.

Они победили, но какой же ценой далась им эта победа…

Глава двадцать седьмая

Ава

Воды Тахо сверкали под солнечными лучами так ярко, что Аве пришлось прикрыть глаза ладонью. Едкий запах дыма, поднимавшегося от внушительных размеров корабля, совершенно заглушал свежий запах воды. Везде вокруг туда-сюда метались люди, прижимая к себе разбухшие чемоданы, или детей, или и тех и других разом.

Ава оказалась права – когда они пришли за билетами, очереди стали еще длиннее, чем до атаки Союзников. К счастью, наступающей армии удалось закрепиться на оккупированной территории и успешно обращать нацистов в бегство. Но победа была куплена ценой тысяч жизней. И Ава не могла позволить себе думать об этих погибших даже мимолетно.

Зато ей удалось купить билеты на пароход для Сары и Ноя. И вот сейчас она пыталась разыскать этих двоих в море лиц.

Наконец откуда-то справа донесся восторженный вопль «Мисс Ава!», и из толпы выкатился Ной и Сара, спешащая за ним по пятам.

Ава подхватила его на руки и крепко обняла, впитывая каждое мгновение, потому что они встречались в последний раз – по крайней мере, в Лиссабоне. Ной улыбнулся и указал на громаду «Дроттнингхолма».

– Это наш?

– Ага, – подтвердила Ава. – Ты как, готов?

– Да! – выкрикнул Ной по-английски. Он быстро выучил несколько фраз и горел желанием продолжать. Ава рассмеялась и спустила его на землю. Он тут же вытащил свой игрушечный корабль и поднял повыше, сравнивая с настоящим. – Корабль, – медленно выговорил он снова по-английски, и Ава одобрительно кивнула.

– Не знаю, как благодарить тебя за все, что ты сделала для нас, – сказала Сара и порывисто обняла Аву. Та отмахнулась от благодарностей, тем более их заслуживала не она одна, а огромное количество других людей, например, Элейн Руссо. Или Джеймс.

Сердце Авы заныло, и она на время отодвинула в сторону мысли о Джеймсе.

– Я не одна помогала вам, – ответила она. – Как же здорово, что вы с Люисом скоро снова встретитесь.

– Ты же навестишь нас, когда вернешься в Америку? – с мольбой во взгляде спросила Сара.

– Вне всяких сомнений.

Заревела корабельная сирена, и толпа потекла к трапу.

– Похоже, пора отправляться. – Сара глубоко вздохнула и шумно выдохнула.

– Он все равно будет любить тебя, – ободряюще сказал Ава и обняла подругу.

– Merci, – просияла Сара и взяла Ноя за руку. Когда они пошли прочь, он обернулся и махал, пока они не скрылись в толпе, но зная его характер, Ава понимала, что он еще долго махал ей вслед.

Потом она стояла на набережной, глядя, как огромный корабль выплывает из дока, окутанный клубами густого темного дыма. Вдоль перил стояли пассажиры и махали на прощание, и, хотя с такого расстояния все они были на одно лицо, Ава тоже махала и кричала пожелания доброго пути.

И вот, едва ворвавшись в ее жизнь, Сара и Ной отправились дальше. Наконец-то они плыли в Америку. К безопасности. К семье.

А через неделю Ава обнаружила у себя на столе конверт «Почты победы». Дрожащими руками она открыла его и всхлипнула от облегчения, прочитав четыре простых слова:

«Я цел. Люблю тебя

Д.»

Такое короткое, но самое драгоценное изо всех писем, что она получала. Дэниел был жив.

После стольких лет напряжения, неопределенности и потерь, в их жизни, кажется, начиналась светлая полоса.

* * *

В следующие четыре месяца, по мере того как становилось понятно, что Союзники побеждают, а Германию обложили со всех сторон, иностранных публикаций становилось все меньше, и наконец из Вашингтона пришел приказ сворачивать миссию по сбору информации. Майка планировалось перебросить в Швейцарию, Ава получила такое же предложение, но отклонила его. Ей нравилось собирать информацию и общаться с людьми, навсегда ставшими частью ее жизни, но она хотела вернуться в Вашингтон и ждать возвращения Дэниела. Они и так слишком долго не виделись, и она соскучилась по его братским советам, которые постоянно грозили перерасти в нравоучительную лекцию, по встречам пятничным вечером, чтобы сыграть в настольные игры, когда она хохотала так, что щеки начинали болеть; по всем обычным человеческим радостям, которые, казалось, остались в прошлой жизни. До войны.

И, говоря по правде, она все еще зализывала раны, которые нанес ей Джеймс.

Они так и не встречались больше с того разговора у нее в квартире. Сначала Ава даже радовалась его отсутствию, но по мере того, как дни сливались в недели, начала жалеть о резкости своих слов.

– Тебе письмо, – сказала Пегги, опуская на стол Авы «Письмо победы». Та, просияв, взяла его в руки.

– Ты слышала про сына Симса? – приглушенным сочувственным шепотом спросила Пегги. Собственные восторги Авы поугасли, и она покачала головой. Уголки губ Пегги горестно опустились. – Он погиб.

Ава потрясенно вздохнула.

– Так что лучше тебе спрятать это письмо. – Пегги шевельнула плечом. – Чтобы не ранить его еще больше.

– Ну конечно. – И Ава спрятала письмо с красноречивой красной V на конверте в стол и взглянула на закрытую дверь в кабинет мистера Симса, за которой громыхал его голос. На прошлой неделе он засиживался допоздна и почти не обедал. Ава решила, что он старается побыстрее закончить все дела и привести в порядок документацию перед их отъездом, но теперь поняла, что работа в поте лица помогала ему отвлечься от горя.

Письмо она прочитала тайком, не переставая благодарить судьбу за то, что Дэниел остался жив, но, разбирая бумаги на столе, чтобы решить, что стоит оставить, а что уничтожить, она думала о мистере Симсе.

На праздничный – и прощальный – обед пришел Майк и ребята из ССБИБ, но все надежды Авы, что Джеймс почтит их своим присутствием, рухнули, когда она увидела стол, накрытый на четверых, и пятый стул не стоял поблизости наготове для галантного англичанина, который едва заметно прихрамывал.

Ава проглотила разочарование и вместе с Майком, Тео и Альфи отдала должное роскошному угощению в лучших лиссабонских традициях: жирным острым сосискам, жареной рыбе и соленым сардинам с подсушенным хлебом. Но прежде чем вся компания решила заказать по пиву, Ава взяла сумочку и, извинившись, сказала, что возвращается в офис.

– Это еще зачем? – недоверчиво спросил Майк. – Я вот туда теперь ни ногой.

Ава, посмеиваясь, покачала головой.

– Осталось разобрать еще один ящик.

– Ну как хочешь. – Майк вытянул руку в приглашающем жесте. – Иди сюда, постреленок.

Ава обняла его.

– Ты же знаешь, что мы почти одного возраста.

– Ага, – стрельнул улыбкой он, – знаю.

– Viel Glück!, – пожелала ему Ава удачи по-романшски. Она изучала этот швейцарский диалект целую неделю, когда раздумывала над сделанным ей предложением. Майк озадаченно нахмурился.

– Что?

– Это романшский, – рассмеялась Ава.

– Ага, я в курсе, – кивнул Майк и хлопнул ее по плечу. – Дай знать, если все-таки решишь присоединиться ко мне. Я буду рад снова поработать вместе.

– Буду иметь в виду.

Ава обняла Тео и Альфи и отправилась в посольство, запрещая себе думать о Джеймсе.

* * *

Вернувшись в офис, Ава честно села разбирать документы, но надолго ее не хватило – от тяжести плотного обеда веки начали неумолимо закрываться. Поднявшись со стула, Ава пошла в заднюю комнату, где всегда стоял наготове кофейник с бодрящим напитком.

Цокая каблуками по полированному полу, она завернула за угол – и замерла. Около кофейника стоял мистер Симс, склонив голову и своей большой рукой опираясь на столешницу. Со всей очевидностью, он пришел сюда, чтобы побыть одному, но Ава не смогла заставить себя уйти.

– Мистер Симс, – мягко окликнула она. Тот выпрямился и прокашлялся, открыл рот, чтобы что-то сказать, но снова закрыл и покачал головой. Отвел взгляд – и тут его подбородок задрожал.

Ава ничего не сказала, но подошла и открыла объятия – и мистер Симс обмяк в ее руках, прижавшись лицом к плечу, всхлипывая и вздрагивая всем свои большим телом от переполнявшего его горя. Так делал Ной, когда просыпался от кошмаров и льнул к ней, ища утешения. Было что-то преступное в том, что горе сделало настолько слабым такого гордого человека. Ава знала, как тяжел груз утраты и никому не желала пережить подобное.

– Мне так жаль, – тихо сказала она.

– Он всегда хотел, чтобы я им гордился, – хрипло ответил мистер Симс.

– Вы и гордились. Всегда, – заверила его Ава. – И он знал об этом.

Мистер Симс выпрямился, вынул из кармана платок и благодарно кивнул Аве. Глаза и нос у его покраснели.

– Вам разве не нужно закончить разбирать стол, мисс Харпер? – напомнил он, но его голосу не хватало обычной резкости. – Вы же знаете – сверхурочная работа не оплачивается.

– Конечно, сэр, – ответила Ава, развернулась и ушла, оставив его приходить в себя в одиночестве.

Чтобы разобрать последнюю стопку бумаг, много времени не потребовалось, и после этого она вручила Пегги коробку с документами, подлежащими уничтожению.

– Рано или поздно я тоже окажусь в Вашингтоне, – сказала та. – Так что с тебя экскурсия по городу и лучшим дансингам и джазовым клубам.

Ава рассмеялась.

– Не уверена, что я к тому времени научусь в них разбираться, но точно смогу устроить тебе персональную экскурсию по Библиотеке Конгресса.

– Согласна, – просияла Пегги и обняла Аву еще раз напоследок. – Благополучно тебе долететь.

И в кои-то веки Аву не передернуло при упоминании полетов, и хотя эта идея по-прежнему ее не прельщала, но до немоты тоже не пугала. За последние полтора года она находилась под колпаком ПНЗГ, ее выслеживал нацист и одурачил шпион. Дэниел прыгал с самолета на пляж в Нормандии и сражался насмерть. Но еще больше ее потрясло то, чему она стала свидетелем, наблюдая за жизнью беженцев в Лиссабоне.

Она видела людей, приговоренных к бесконечному ожиданию виз, которых им так и не выдавали; тех, чьи корабли не приходили вовремя, обрекая на прохождение заново всех кругов бюрократического ада; и даже тех, кто в отчаянной попытке покинуть Лиссабон отдавал все свои сбережения мошенникам. А уж место на самолете, на котором Аве предстояло лететь завтра, могли себе позволить только исключительно богатые люди. Письма, которые попали Аве в руки, рассказывали о неописуемой жестокости нацистов, так же как и те истории, которые она слышала от очевидцев. И однако многие отважно противостояли этим зверствам и отдавали жизни ради спасения своих семей. И, как часто бывало, она вспомнила об Отто, которому так решительно закрыли путь к спасению на ее родине и который не нашел в себе сил бороться дальше.

Платон сказал, что отвага – это когда знаешь, чего не стоит бояться. Оглядываясь на время, прожитое в Лиссабоне, Ава поняла, что мудрость состояла и в понимании, чего бояться стоит. И перед лицом того, что пришлось пережить другим людям, боязнь полетов казалась просто блажью.

Наступило утро отлета. Подняв два аккуратно упакованных чемодана, где среди платьев лежал, надежно спрятанный, экземпляр «Маленьких женщин», Ава открыла подъездную дверь и на кого-то натолкнулась. Задохнувшись от неожиданности и выпрямившись, она оказалась лицом к лицу с Джеймсом.

– Ава, – произнес он, глядя на нее своими зеленовато-голубыми глазами, и она ощутила, как сердце забилось у нее сильнее, чем она бы того желала.

Его исхудавшая фигура за месяцы, что они не виделись, снова набрала силу. Из-под серой шляпы виднелись аккуратно подстриженные волосы, а лицо лучилось здоровьем. Он вытянул руку ладонью вперед, чтобы остановить Аву.

– Пожалуйста, выслушай меня.

Однажды Ава велела ему уйти и с тех пор сто раз пожалела о своих словах. Подобную ошибку она не повторит.

– Ты ждал меня здесь? – удивленно спросила она. Джеймс ответил смущенной улыбкой.

– Не могу упустить последнюю возможность поговорить.

Пусть Ава и убедила себя, что давно похоронила всякую надежду, та мгновенно вернулась к жизни, глупая и неудержимая, от одного только присутствия Джеймса. Насколько Ава могла догадаться, он пришел напоследок, чтобы извиниться.

Она напряглась и собралась с духом.

– Я кое-что тебе принес. – Он залез в карман, где что-то стукнуло, протянул руку, и в подставленную ладонь Авы упали видавшие виды пожелтевшие игральные кости, с щербинами, еще хранившие тепло его тела.

– На удачу, – сказал Джеймс. – Мой отец служил истребителем в Первую мировую и отдал их мне как оберег. Я знаю, что ты сегодня улетаешь, и подумал…

– И подумал, что мне с ними в самолете будет спокойнее, – с улыбкой продолжила Ава, глубоко тронутая таким щедрым подарком.

Джеймс кивнул.

– Я теперь не боюсь летать так, как раньше. – Она протянула руку, чтобы отдать кости, но Джеймс не сделал ответного движения.

– Все равно я бы хотел быть уверен, что ты в безопасности, – сказал он, даже не глядя на ее руку, а всматриваясь в лицо, словно боялся больше никогда ее не увидеть. – Дело в том, Ава, что ты мне очень дорога. Я знал это и раньше, но лишившись твоего общества, думал о тебе день и ночь. И я совершенно не жалуюсь на то, что ты настолько занимаешь мои мысли. В этом есть что-то уютное, приятное, привычное. Я… – Он рассмеялся. – Как же глупо я сейчас выгляжу.

Даже если бы Ава обладала всей силой воли в мире, она не смогла бы сдержать разгорающееся в ее сердце пламя.

– А я-то думала, ты живешь припеваючи.

Он кривовато усмехнулся и засунул руки в карманы.

– Я скоро возвращаюсь в Лондон, и у меня даже будет официальный почтовый адрес. Возможно, ты захочешь переписываться или даже приехать в гости. Альфи сказал, что Лондонский музей завален грудами документов на французском и немецком: журналами и письмами вроде тех, которые ты собирала. Так что, может, однажды ты захочешь их посмотреть, или я мог бы…

И тогда Ава шагнула вперед, обхватила его лицо ладонями и поцеловала, а он обнял ее в ответ, окутывая привычным, приятным и чистым ароматом мыла.

Рядом затормозила машина, и они отпрянули, одарив друг друга улыбками, как заговорщики, и Ава коснулась пальцами своих губ, там, где они горели от касания теплых губ Джеймса. Водитель с чем-то завозился в машине, явно тактично давая им время попрощаться.

– Я бы с удовольствием написала тебе, – сказала Ава. Тогда Джеймс вытащил из кармана листок бумаги с лондонским адресом, выведенным небрежным размашистым почерком, и стоял рядом, пока водитель заносил чемоданы в машину. А когда они отъехали, посмотрел им вслед, и его губы снова тронула кривоватая улыбка, которая стояла у Авы перед глазами весь путь обратно, заставив начисто позабыть о страхе полета.

* * *

Вашингтон не встретил ее приветливыми объятиями, как она на то рассчитывала. После расслабленной, непринужденной атмосферы Лиссабона темп жизни в Вашингтоне ошеломлял, и Аве казалось, что она стоит неподвижно посреди бурного потока.

Ее место в Отделе редких книг, естественно, оказалось занято – подобная важная должность не могла долго оставаться открытой, – поэтому Аву, вместе с другими полиглотами, назначили разбирать коробки с микрофильмами, присланными другими членами МВК. Частенько она натыкалась на коробки, помеченные ее собственным почерком с завитушками или даже угловатым стремительным почерком Майка.

В Америке все еще действовала карточная система, и к этому пришлось приноравливаться, особенно учитывая, что Ава привыкла пить кофе с сахаром. Но самой неожиданной оказалась проснувшаяся в ней тяга к приключениям и путешествиям, которую ничем не получалось унять и которая наполняла Аву неуемной энергией. Ее только подогревали письма Джеймса, где он делился подробностями своей жизни по возвращении в Лондон.

В процессе переписки Ава убедилась, что Джеймс рассказывал правду о себе и своей семье, а не придумывал легенду, как полагается шпионам. Его брат тоже благополучно пережил войну, и они не уставали радоваться в письмах друг другу, что их родные прошли сквозь все опасности невредимыми.

1944 год сменился 1945-ым, и в апреле вскрылась ужасная правда о концентрационных лагерях. Глядя на шокирующие изображения мужчин, женщин и детей, похожих на скелеты, смотревших с главных страниц всех газет, Ава поняла – беженцы в Лиссабоне понимали, что им грозит именно это, и именно поэтому жили в постоянном страхе. И какие бы ужасные картины угнетения евреев ни рисовали себе люди, реальность оказалась намного, намного хуже. И Ава испытала жестокий удар, когда вспомнила, как беженцы шепотом рассказывали друг другу о своих семьях и надеялись снова встретиться с ними, и поняла, сколько ожиданий будет разбито вдребезги после подобных новостей. И она кипела от гнева на тех, кто отмахивался от правды так долго, относя ее в раздел военных сплетен.

Вскоре после этого Гитлер положил в рот капсулу с цианидом и приставил пистолет к виску. Многие считали, что он поступил как трус. А Ава посчитала некоторым восстановлением справедливости тот факт, что Гитлер умер, корчась от ужаса, как и многие из его жертв.

И когда второго сентября 1945 года война, наконец, закончилась формальной сдачей Японии, Вашингтон выкинул карточки и отпраздновал от души. Ава не стала присоединяться в кипящим энтузиазмом толпам – победе предшествовали многие потери, а сколько было принесено в жертву, и вовсе подсчету не поддавалось.

Поэтому Ава устроила день памяти и почтила тех, кого она знала лично или только по прочитанным рассказам. От многих остались только эти письма и дневники, наспех заполненные, покрытые пятнами из-за того, что их постоянно прятали в укромных местах.

Еще несколько месяцев спустя Ава стояла на платформе «Юнион-Стейшн» в толпе других женщин, одетых в самые лучшие из сохранившихся платьев, выскребших остатки из тюбиков с губной помадой и украсивших подновленные завивки цветами и лентами.

Их отцы, братья и мужья возвращались домой.

Как только двери поезда открылись, толпа ринулась вперед, подхватив Аву. И тогда среди одетых в форму мужчин с чисто выбритыми, оживленными лицами впервые за пять прошедших лет Ава увидела брата. Он встретился с ней глазами и ответил своей привычной широкой, непринужденной улыбкой.

На глазах Авы вскипели слезы, но она даже не стала тратить время, чтобы их вытереть, а побежала вперед и кинулась в объятия Дэниела. Он непривычно пах – деревом, пережженным крахмалом и где-то на фоне этого – машинным маслом.

– Сестричка моя! – Он отстранился и взглянул на Аву с такой гордостью, что у нее защемило сердце. Годы войны прибавили ему возраста, углубив морщины вокруг глаз и на лбу, но в глазах сверкал прежний жизнерадостный огонек, а в улыбке не было надломленности, свойственной некоторым вернувшимся с фронта.

Он снова оказался дома, целый и невредимый.

Как бывает у близких людей, они потеряли счет времени, погрузившись в оживленную беседу и совместные воспоминания. Вечер застал их в квартире Авы за столиком с разложенным на нем «Эрудитом». Ава передвигала буквы Д, К, Х и С, пока ее не осенило, и в одно мгновение она выстроила на доске свое слово.

– Донкихотский, – прочитал Дэниел. – Ты серьезно? Есть такое слово?

Ава уперла руки в боки.

– Конечно есть. – Она замолчала на миг, подбирая определение. – Это значит нереалистичный или непрактичный.

– Да, сестренка, ты всегда была мастером в этой игре. – Дэниел откинулся в кресле и отпил пиво из бутылки. – Именно поэтому ты правильно сделала, что пошла в колледж.

При упоминании колледжа торжество Авы померкло. Дэниел всегда делал вид, что не переживает, что пришлось оставить мечту поступить в университет и послать Аву вместо себя.

– Если бы я знала, что ты уступил мне эту возможность, я бы отказалась, – сказала Ава, глядя на него с неизменным мучительным сознанием принесенной им жертвы.

Дэниел издал смешок.

– Именно поэтому я тебе и не сказал.

– Ты можешь пойти учиться теперь, когда война закончилась. – Воцарилось молчание, и Ава попробовала смягчить неловкость: – Многие мужчины пойдут учиться заново.

– Дело не в этом. – Дэниел поставил пиво на стол. – Я не хочу уходить из армии. Я теперь десантник с ног до головы, сестричка.

Ава уставилась на игральную доску, видя не буквы, а долгие одинокие месяцы ожидания.

– Но это значит, что вас снова дислоцируют.

– Я знаю, – мягко ответил Дэниел.

Ава подняла голову, чувствуя, как в горле встает комок.

– Я не знал, как тебе сказать, но я не из тех, кто любит учиться, как ты или папа. – Он пожал одним плечом. – Я хотел поступить в колледж, потому что он от меня этого ждал. А потом я увидел тебя и какая ты прилежная и любознательная. – Он положил на стол свои большие ладони, все в порезах, шрамах и мозолях. – Ава, в армии я нашел свое место. – Он подался вперед, озабоченно глядя на нее. – Надеюсь, ты не слишком расстроилась.

Ава пожевала нижнюю губу, пытаясь проанализировать неприятное чувство, гнездящееся где-то в глубине, и поняла, что расстроилась не из-за слов Дэниела, а из-за своей реакции. Медленно покачала головой.

– На самом деле, я испытала облегчение.

Дэниел удивленно вскинул брови.

– Я сделаю вид, что не обиделся, – заметил он, но знакомая веселая усмешка дала Аве понять, что он не всерьез. На самом деле, на его лице тоже читалось облегчение.

– Я пыталась вернуться к нормальной жизни, – произнесла Ава, после некоторого размышления сложив детали происходящего воедино. – Но поняла, что здесь, в Вашингтоне, для меня теперь нет места, потому что я теперь – другой человек.

– Звучит прямо по-донкихотски, – подмигнул Дэниел.

– Похоже на то.

– И куда ты собираешься двинуться дальше?

– В Англию, – не раздумывая, откликнулась Ава, – узнаю, нет ли вакансии в Лондонской библиотеке.

– Всегда хотел посмотреть Лондон, – одобрительно кивнул Дэниел. – Надо будет внести в планы.

Ава заулыбалась.

– Я только за.

Дэниел пригляделся к оставшимся у него буквам и повернул доску так, чтобы они оказались перед Авой.

– Ну-ка, Ава, что ты можешь сложить из этого безумного набора?

Она тоже вгляделась в фишки, потом на доску, пытаясь понять, в какие слова их можно встроить. И потом, использовав И из «донкихотский» и Ы из «зримый» сложила слово «сбывшийся».

Идеальное слово для описания того, что подарило им настоящее и каким они собирались сделать свое будущее.

Эпилог

Элейн

В тот день, когда Этьен убил Вернера, нацисты бежали из города. Взрывы сотрясли Лион, когда взлетели на воздух мосты – нацисты хотели отрезать Союзникам путь к преследованию. Трусы.

Сам генерал де Голль прибыл две недели спустя и воздал Лиону почести, объявив его столицей Сопротивления. Для Элейн этот день стал днем огромной победы, потому что вся страна склонила головы перед величием принесенных Лионом жертв: перед теми, у кого хватило сил молчать под пытками; перед теми, кто отдал свои жизни; перед теми, у кого отняли близких, оставив незаживающую рану на месте сердца.

Наконец до Элейн дошли известия от родителей: как она и надеялась, им пришлось не так туго, как большинству французов – их спасением стало то, что они жили в маленьком провинциальном городке и смогли сносно прокормиться тем, что выращивали сами. А она-то в юности презирала их скучный захолустный быт.

Пленные начали возвращаться в начале 1945 года, и Франция пришла в ужас при виде похожих на скелеты фигур, от которых остались одни кости, с огромными настороженными глазами на лицах, похожих на черепа – так плотно их обтягивала кожа. Продукты все еще выдавали по карточкам, хотя нормы стали заметно больше, чем во время оккупации, но не было во Франции человека, который не поделился бы своим пайком с теми, кто прибыл из лагерей.

Через месяц после начала освобождения пленных вернулась Дениз – как и прочие, похожая на скелет, лишившаяся нескольких зубов, но со знакомым огнем в глазах.

Именно тогда Элейн нашла себе новое занятие – так много людей искали пропавших членов семьи, что она стала печатать списки выживших. Она перетащила тяжелый станок на новое место – в комнату с широким окном, выходящим на улицу, так что в него свободно лился солнечный свет, а прохожие могли узнать, каким делом она занимается. В эти дни «Минерва» открыла силу слов заново и с другой стороны, потому что теперь она призывала не сражаться с врагом, а помогала воссоединяться друзьям, семьям и любимым. С помощью этих списков Элейн нашла Оливье, отца Николь, высоченного мужчину с точно такой же родинкой в виде сердечка на тощей руке. Со слезами на глазах он выслушал рассказ об отваге, которую проявила его дочь, и подтвердил, что они с сыном смогли выжить только благодаря посылкам, которые получали от Николь, а потом от Элейн. Сестра и зять Николь тоже выдержали ужасы плена, и каждый вечер они вчетвером возносили молитву, адресуя ее пустому месту за столом.

Жозетта так и не оправилась полностью – ее хрупкая психика не выдержала длительного напряжения. Элейн однажды пришла навестить ее, и все это время мать Жозетты буравила ее осуждающим взглядом, потому что винила в случившемся Сопротивление. И хотя Элейн хотела прийти снова, мать Жозетты категорически это запретила.

Люси во Францию не вернулась, так же как и ее муж – оба сгинули в Польше, в лагере под названием Аушвиц. Каждый раз, видя фотографии этого жуткого места, Элейн вспоминала подругу, всегда искрившуюся оптимизмом, и ее сердце сжималось от боли, когда она представляла, что ей пришлось пережить.

Элейн в итоге вернулась в свою квартиру на улице дю Пла. Она вошла не сразу, пытаясь собраться с духом, – ее пугало не запустение, а воспоминания, наполнявшие этот дом, но принадлежавшие словно бы другому человеку.

Наконец она открыла дверь и сразу за порогом обнаружила конверт – за ним тянулась полоса в пыли, там, где его толкнула внутрь чья-то рука. Сжав конверт в пальцах, Элейн прошла через некогда знакомые комнаты: мимо солнечной кухни, где она зачитывалась выпусками «Комба» – тогда она еще не знала, как выглядит печатный станок, и уж тем более не имела представления, как на нем работать; мимо кресла в гостиной, в котором Жозеф сидел, занимаясь своей научной работой и делая расчеты, отчего его теплые карие глаза приобретали отсутствующее выражение; мимо спальни, где они отдыхали в объятиях друг друга до тех пор, пока, опасаясь за ее безопасность, Жозеф не вбил между ними клин отчуждения – и она ему это позволила.

Слезы обожгли Элейн глаза. Она все отдала бы, чтобы вернуть те дни, чтобы отбросить гнев и позволить себе купаться в их любви.

Она вошла в ванную, где, спустя два года, все еще чувствовался слабый аромат одеколона Жозефа. И тогда наконец колени у нее подогнулись, и она осела на пол, захлебываясь рыданиями, оплакивая мужчину, которого она любила и который никогда уже не вернется.

Когда слезы иссякли, Элейн вспомнила про письмо, которое так и сжимала в руке. Открыв конверт, она обнаружила записку – и удостоверение личности на имя Элен Беланже. Это имя некогда было для нее таким же привычным, как доски пола, на котором она сейчас сидела, обессилев от слез.

Дрожащими руками Элейн развернула записку.

«Я прождала несколько часов, но, боюсь, вы здесь больше не проживаете. Надеюсь, вы найдете этот конверт, поскольку я не знаю других способов найти вас. Я хочу поблагодарить вас за возможность все это время пользоваться вашим именем, хотя эти слова не в силах выразить глубину моей признательности. Ваше самопожертвование спасло мне жизнь. Мне показалось правильным вернуть эту вещь вам».

Элейн снова взглянула на удостоверение личности. Ей не приходило в голову, что когда-нибудь она сможет вернуть себе свое имя. За два прошедших года Элен осталась где-то в прошлом, это была какая-то другая женщина, которая эгоистично требовала, чтобы ее желания исполнялись, которая считала, что может управлять обстоятельствами по своему желанию, и которая позволила своему дурному характеру испортить последние драгоценные дни, остававшиеся у них с Жозефом.

Но фамилия… да, она вернет ее себе, чтобы хранить и лелеять непреходящий дар, оставленный мужчиной, которого она всегда будет любить.

Через неделю, когда Элейн пришла на свое рабочее место, чтобы напечатать свежие списки выживших, она обнаружила, что ее ожидает Этьен в компании душераздирающе худого мужчины, в слишком просторной для его иссохшей фигуры одежде. Плечи незнакомца горбились, руки он сложил перед собой в жесте покорности, но голову держал прямо и с интересом смотрел на Элейн.

Не в первый раз Этьен приводил к ней бывших узников лагерей – он тоже проводил большую часть времени, помогая несправедливо осужденным воссоединиться со своими семьями. Возможно, причина крылась в его военном прошлом, но Элейн полагала, что таким образом он пытался искупить свою вину перед Жозефом и прочими, кого не сумел спасти.

– Рада тебя видеть, Этьен, – сказала Элейн и расцеловала его в обе щеки, ощутив привычный запах сигарет – вместе с прочими французами (и даже некоторыми француженками) он был рад снова получить доступ к нормальному табаку.

Элейн переключила внимание на посетителя.

– Это Саул, – сказал Этьен, положив руку тому на плечо жестом дружеским и одновременно полным какого-то благоговения.

– Bonjour, Саул, – улыбнулась Элейн, стараясь говорить негромко и мягко – многие узники лагерей до сих пор подскакивали, стоило с ними заговорить, потому что в их памяти еще слишком живы были воспоминания о лающих окриках и приказах и бессмысленных, беспричинных наказаниях. – Я могу вам чем-то помочь?

– Это я могу помочь вам, – ответил он тонким голосом; дыхание вырывалось из его груди со свистом. Он протянул сжатый кулак, и Элейн подставила под него открытую ладонь. – Простите за ее состояние, – извинился он, разгибая длинные пальцы, из которых выпал клочок бумаги, – мне несколько месяцев пришлось хранить ее в ботинке.

Элейн осторожно развернула его двумя пальцами и мгновенно узнала свой собственный почерк, а разобрав знакомые слова, издала дрожащий вздох.

«Дорогой Жозеф!

Я жалею обо всем, что наговорила. Я всегда буду любить тебя.

Элен»

– Жозеф получил ее, – произнес Этьен.

– Как? – хрипло вытолкнула Элейн из перехваченного горла.

– Мы вместе сидели в Аушвице, – ответил Саул. – Через несколько дней после того, как меня туда привезли, я серьезно заболел и выжил только благодаря вашему мужу. Он помогал мне держаться на ногах во время работы и трудился за нас двоих. Не знаю, откуда он черпал силы, возможно, в вас. – Он указал на записку. – Он часто смотрел на нее, пряча в ладони, а остальное время хранил в каблуке ботинка. Однажды офицер застал его за кражей картофельных очисток, которые он хотел отдать другому заключенному, который от слабости не мог встать с постели. Я был рядом в тот момент… Офицер застрелил Жозефа, и он умер, сжимая в руке вашу записку. – Голос Саула прервался, а на глазах выступили слезы. – И я подумал, что обязан сохранить ее ради него и вернуть вам его самое драгоценное сокровище.

Элейн стиснула зубы, чтобы не разрыдаться, чтобы найти слова благодарности за такой бесценный подарок. Все это время она пыталась выкинуть эту записку из головы, чтобы не терзаться страхом, что Жозеф умер, так и не узнав, как сильно она сожалеет о произошедшем и как искренне его любит.

Все-таки из ее груди вырвался приглушенный всхлип.

– Я так его люблю.

Слезы побежали по щекам Саула, и он открыл ей свои объятия.

– И он любил вас. – Человек, от которого остались только кожа да кости, который прошел через непредставимые муки, утешил и успокоил Элейн так, как не удавалось никому за долгое время. Он был рядом с Жозефом эти последние месяцы, в его последние мгновения…

– Спасибо вам, – прошептала она от всего сердца. – Спасибо вам за этот подарок.

Саул улыбнулся сквозь собственные слезы и нежно погладил ее по щеке.

Но не только он заслуживал ее благодарности, и Элейн протянула руку и сжала пальцы Этьена, ощущая, как ее переполняет признательность.

– Тебе все-таки удалось передать ему эту записку.

– Я же сказал тебе, что сделал все, что мог.

* * *

Этьен и Саул стали не единственными гостями Элейн на той неделе. Солнечным днем в пятницу, когда колокола прозвонили полчаса пополудни, кто-то негромко постучал в дверь. Ожидая увидеть еще одного посетителя, который пришел в поисках близких людей, Элейн открыла и обнаружила перед собой миловидную молодую женщину с темными волосами, уложенными в «завитки победы», и умными ясными зелеными глазами.

– Вы Элейн Руссо? – спросила она с акцентом, который Элейн не удалось определить.

– Беланже, – поправила она. – Но некогда я носила фамилию Руссо, верно. Чем могу вам помочь?

Женщина полезла в висящую на сгибе локтя маленькую сумочку, в которой явно не поместились бы все продуктовые карточки, которые по-прежнему требовались в обыденной жизни лионцев, извлекла черно-белую фотографию и вручила Элейн.

– Меня зовут Ава Харпер, и это я увидела шифровку в «Комба» с просьбой помочь переправить в Америку Сару и Ноя Коэнов.

Дыхание у Элейн перехватило. На снимке Сара стояла во дворике около средних размеров светлого дома с темными ставнями. Рядом с ней сиял улыбкой темноволосый широкоплечий мужчина. Оба положили руки на плечи мальчика с глазами, обрамленными длиннющими ресницами; Элейн знала, что глаза эти – карие. Пухлые щеки мальчика свидетельствовали о пышущем здоровье, рот приоткрылся, а рука указывала куда-то вдаль, как будто он восторженно щебетал о том, что увидел, – как и положено детям.

Сара и Ной доплыли до Америки и воссоединились с отцом их семейства. Усилия Элейн не попали даром. Она боролась не зря.

Может, Жозеф и не хотел, чтобы она занималась таким опасным делом, но она знала своего мужа и знала, что он гордился бы ею.

Ава

Ава прекрасно помнила, когда сделала это фото – стоял прекрасный апрельский день, и легкий ветерок перебирал молодые зеленые стебли травы. Сосед Сары недавно купил щенка – белый меховой шарик с розовым языком, всегда готовым кого-нибудь облизать, – и Ной не мог сдержать восторгов и хоть несколько секунд посидеть спокойно, чтобы Ава могла их сфотографировать.

Любые страхи Сары потерять любовь Льюиса оказались необоснованны – на памяти Авы ни один мужчина не смотрел на свою жену с такой нежностью, как Льюис на Сару. А признательность, с которой Сара отзывалась об Элейн, побудила Аву прежде, чем отправиться в Англию, съездить в Лион – чтобы встретиться с той, кто рисковала жизнью ради печатного слова, призванного разгромить ложные нацистские заявления. Чтобы встретиться с женщиной, которая помогла Коэнам обрести свободу и благодаря которой они стали частью жизни самой Авы.

Несколько дней она искала Элейн по всему Лиону, руководствуясь списком имен, которые смогла упомнить Сара. Время уже подходило к концу, и Аве пора было улетать, когда ей наконец удалось разузнать местоположение женщины, так много сделавшей для других.

Элейн подняла голову от фотографии, и Ава увидела слезы в ее темных глазах.

– Они счастливы?

Ава не удержалась от улыбки.

– Очень. И они выжили в этой войне благодаря вам.

– Ну что вы. – Элейн покачала головой, разметав по плечам густые светлые волосы. Скулы у нее остро выступали над впалыми щеками, а запястья, выглядывавшие из рукавов красного свитера, поражали своей хрупкостью. – Я всего лишь вставила послание в статью.

– Да, но так хитро его спрятали, – возразила Ава. – Я заметила его исключительно потому, что обычно все статьи в «Комба» отличались безупречной редактурой. Человек, незнакомый с газетой, ничего бы не понял.

– Мы всегда гордились качеством наших текстов. – Элейн грустно улыбнулась. – Но стольких людей не удалось спасти.

Ава почувствовала тяжесть ее переживаний всем сердцем и кивнула в знак понимания.

– Я находилась в Лиссабоне, но видела многих беженцев и слышала их рассказы. И даже в этом городе, вроде бы безопасном, выжить удалось не всем. – Ее снова пронзила горечь потери, и Ава знала, что так всегда будет при воспоминании об Отто. – Я слышала о нападении на вашу типографию. – Она узнала об этом из письма Джеймса и была потрясена. – Я так соболезную вашей утрате.

Элейн слегка вздернула подбородок, этим гордым жестом словно пытаясь приструнить свое горе.

– Нам выпала опасная роль, но мы все сознавали, чем рискуем.

Взгляд Авы упал на большую машину в углу комнаты.

– Это печатный станок?

– Oui, – ответила Элейн, кивнув. – Хотите взглянуть?

– Конечно. – Ава подошла ближе и принялась разглядывать рычаги, платы и ролики, ощущая запах металла и смазки, который смешивался в воздухе с пудровым ароматом чернил. Назначение некоторых деталей она поняла, другие оставались интригующей загадкой.

Печатное слово неизменно играло в жизни Авы огромную роль. Книги стали утешением, когда ее мир рухнул; персонажи составляли ей компанию, когда она оставалась одна; на страницах она находила нужные ответы – и многое, многое другое. Во время войны книги научили ее пониманию и мудрости, научили быть благодарной. Она удостоилась чести прочитать личные письма и дневники, ей доверили сохранить истории этих людей, и теперь они, благодаря письменному и печатному слову, обрели бессмертие.

– Он прекрасен, – прошептала Ава.

Элейн внимательно на нее посмотрела.

– Вы так думаете?

– Абсолютно, – мгновенно откликнулась Ава. – Без таких машин у нас не было бы книг. – Она бережно коснулась холодного рычага. – А слова обладают такой огромной силой.

Элейн еще несколько мгновений вглядывалась в лицо Авы, а потом вдруг ее собственное лицо совершенно расслабилось, и стало видно, что она на самом деле еще молода.

– Oui, это правда.

Остаток дня они провели вдвоем; Элейн показала Аве, как работает станок, и даже разрешила самой сделать несколько оттисков. То, как ловко она управлялась с «Минервой», как она ее называла, вызывало зависть – тонкие пальцы Элейн, как у опытного музыканта, выполняли несколько задач сразу.

Звон колоколов возвестил, что Аве пора собираться на самолет, и перед тем, как уйти, она вытащила из сумочки еще два предмета – запечатанное письмо от Сары и сложенный лист бумаги, на котором Ной нарисовал себя с банкой чего-то красного в руках. Развернув рисунок, Элейн то ли вздохнула, то ли всхлипнула.

– Клубничное варенье, – сказала она и с нежной улыбкой провела пальцем по изображению.

– Так вот что это.

– Во время войны оно было на вес золота. – Элейн прикусила губу, чтобы справиться с волнением. – Ной обожал его.

– Тогда понятно, почему он до сих пор от него без ума, – улыбнулась Ава. По щеке Элейн скатилась слеза, и она поспешно смахнула ее.

– И вы приехали в такую даль, чтобы встретиться со мной?

– Да. И чтобы сказать вам, что я восхищаюсь вашим умом и храбростью и рассказать, как ваш отважный поступок изменил судьбы людей.

В какой-то момент Ава задумалась, стоило ли ей вообще приезжать в Лион, сможет ли она найти Элейн. Но теперь, глядя на эту худенькую женщину, чье лицо сияло от гордости, Ава понимала, что все сделала правильно.

Элейн раскинула руки и порывисто обняла Аву.

– Воистину, вы сделали мне бесценный подарок. – Она отступила и улыбнулась сквозь слезы. – Спасибо вам.

* * *

Наконец, Ава спустилась по трапу самолета, прилетевшего в Лондон. Джеймс должен был встретить ее, его игральные кубики побрякивали у Авы в кармане, а в груди расцветало предвкушение нового приключения.

Перед ней расстилалась Британия, целый мир, открытый для исследования. Здесь родился Джеффри Чосер, который запечатлел английский язык в литературной форме; здесь когда-то театр Шекспира развлекал толпу, и его сюжеты пересказывали из века в век; здесь происходило действие многих книг Чарльза Диккенса, который не поучал читателя, но вызывал сопереживание героям и приглашал в увлекательное путешествие. Здесь Томас Мор описал идеальное мироустройство Утопии, основанное на монашеском укладе, и здесь же прогуливались героини Джейн Остин, преследуя матримониальные устремления.

История Британии таила неисчерпаемые богатства, Ава могла годами упиваться ими, и ей все равно было бы мало.

Она всю жизнь читала о том, как на героев сваливалось подобное счастье, и теперь готовилась испытать его сама. И, возможно, даже поймать за хвост удачу в любви.

В любом случае, она горячо ждала момента, когда начнет работать в Лондонской библиотеке, когда снова окажется в окружении томов, перекинувших мостик между столетиями, и продолжит сохранять историю для грядущих поколений. В конце концов, больше, чем запах старых книг, Ава любила только силу печатного слова.

От автора

На эту книгу меня вдохновила статья о библиотекарях, которых во время Второй мировой войны посылали в Лиссабон, чтобы они собирали там газеты и книги, которые позволили бы получить разведданные о планах врага. Этот эпизод особенно заинтересовал меня после того, как я узнала, что библиотекарей частенько бросали на эту работу практически без подготовки, а Лиссабон тогда кишел приезжими со всего мира, как агентами разных организаций, так и беженцами. Шпионаж в этом городе в то время был в порядке вещей, власть и деньги служили фишками в опытных руках, а разные страны вели подпольную деятельность на грани фола – учитывая нейтральный статус Португалии, – под носом секретной полиции.

МВК (Межведомственный комитет по сбору информации из иностранной прессы) на самом деле не посылал в Лиссабон сотрудников женского пола, но я решила, что мой библиотекарь будет женщиной, и так появилась Ава Харпер, которая чувствовала себя как рыба в воде на работе в Библиотеке Конгресса, но, оказавшись на новом месте, обнаружила больше вопросов, чем ответов. Мне посчастливилось познакомиться с несколькими библиотекарями, которые позволили мне получить представление о том, как выстроить характер Авы. Мне также удалось съездить в Вашингтон, в Библиотеку Конгресса, где я провела целый день в читальном зале и гуляя по окрестностям.

Португалия оставалась последним нейтральным уголком Европы, откуда беженцы могли уехать в Южную или Северную Америку или Африку, чтобы спастись от ярости нацистов. И хотя беженцы находились в относительной безопасности под защитой закона о нейтралитете, над ними постоянно висела угроза, что какая-то из виз истечет, что повлечет арест тайной португальской полицией. К тому же неизменно присутствовал страх, что Германия нападет на Португалию и беженцы снова окажутся во власти нацистов. В ожидании виз и возможности сесть на корабль эти люди проводили в Лиссабоне мучительные месяцы и даже годы, даже те, кто умудрился сохранить свое состояние, хотя большинство приезжали, не имея ничего, кроме надетой на них одежды.

Шпионы кишели в этом человеческом котле, куда свозили газеты и новости со всех уголков мира. Они втайне платили местным жителям и полиции за подслушивание и доносы, налаживали отношения с богачами, проживавшими в роскошных отелях, чтобы получать различные сведения, и вбрасывали дезинформацию, чтобы та распространялась, как лесной пожар, и мешала врагу угадать следующий шаг. Так что картина складывалась захватывающая.

В 2021 году, несмотря на пандемию, мне повезло доехать до Лиссабона – я никогда не бывала в Португалии, и мне было очень важно вживую познакомиться с культурой, о которой я узнала так много за время своих исследований. Город оказался именно таким, как его описывали: с прекрасной архитектурой и кухней и населенным добрыми и щедрыми людьми. Меня знакомила с ним Ракель Эстевенс, потрясающий гид, а ее 101-летняя бабушка поделилась со мной подробностями о том, как жилось беженцам в тогдашнем Лиссабоне. Ракель не только строила маршруты в соответствии со спецификой моих интересов, но и всегда терпеливо отвечала на все мои вопросы. Я бесконечно благодарна им с бабушкой.

К сожалению, в книге не упоминается один человек, который, на мой взгляд, заслуживает особого внимания, – Соуза Мендеш, португальский консул, работавший в Бордо, во Франции. В июне 1940 года, когда Германия вторглась во Францию, нацисты захватывали города, а жители бежали в панике, он нарушил строгий запрет о выдаче виз. По мере того как португальское консульство заполняли толпы отчаявшихся людей, он послушал голос сердца и совести и поклялся подписать столько виз, сколько сможет, невзирая на национальность или вероисповедание соискателей, и выполнил свое обещание и не взял за это ни гроша. В течение трех дней он только и делал, что подписывал визы, в итоге ограничившись только фамилией – Мендеш, – но консульской печати на документах было достаточно, чтобы поток беженцев беспрепятственно пересекал границу. Прежде чем его вынудили остановиться, он подписал как минимум 3800 виз – это то количество, которое было официально подтверждено «Фондом имени Соузы Мендеша», основанного людьми, которых он спас, и их потомками, хотя общее число, предположительно, колеблется от десяти до тридцати тысяч. За противозаконные действия он навсегда был лишен звания, потерял доверие президента Салазара, который впоследствии еще и издал приказ, запрещающий предоставлять Мендешу работу в Португалии. Известно, что тот сказал: «Я не мог поступить иначе, а потому принимаю все последствия с любовью».

Хотя я провела обширное исследование Лиссабона времен Второй мировой войны, любые ошибки в повествовании остаются исключительно на моей совести.

А отсюда я перехожу ко второй сюжетной линии, линии Элейн. Будучи во Франции и собирая информацию для книги, я, на свое счастье, наткнулась на женщину по имени Люсьен Гуженец. Отважная, честная, полная достоинства, именно она вдохновила меня на образ Элейн. Она отдала одной еврейке свое удостоверение личности, чтобы спасти ее, вступила в Сопротивление и стала подмастерьем в подпольной типографии. Она оказалась единственной выжившей после того, как типографию накрыли нацисты, и выступила в защиту женщин, которым в конце войны обрили головы в качестве позорного наказания за сотрудничество с нацистами. Впрочем, Элейн – не ее отражение, хотя переняла многие ее черты и элементы биографии.

Антуан, Жан и Марсель тоже отчасти списаны с реальных коллег Люсьен по типографии: Марсель – с Андре Больера, Антуан – с Франциска Ваше, а Жан – с Поля Желье.

Еще один важный персонаж французской части повествования – командир Вернер. Я скомбинировала его образ на основе биографий реальных немецких офицеров, близких к Клаусу Барби – человека настолько жестокого, что его прозвали Лионским мясником. Не буду вдаваться в подробности неописуемых зверств, которыми он заслужил подобное имя, скажу только, что за свои чудовищные преступления он попал на скамью подсудимых только в старости, да и тогда ему назначили всего лишь тюремное заключение, в котором через четыре года он и скончался. Подобной милости его жертвам не выпало. Признаюсь, я люблю видеть, как злодей получает свое наказание, поэтому я придумала Вернера.

Многие персонажи моей книги также были вдохновлены рассказами о реальных людях, например, Манон. В той книге, где упоминалась душераздирающая история о том, как она потеряла ребенка, имя женщины не приводилось, а также не раскрывалось, что с ней стало дальше. Поэтому я взяла на себя смелость привести ее в Сопротивление, чтобы она могла, по мере своих сил, отомстить нацистам.

Мне сказочно повезло, что я смогла доехать до Лиона уже в процессе написания этой книги. Я не только гуляла по улицам и трабулям, впитывая красоту и атмосферу столицы французского Сопротивления времен Второй мировой, но я также провела бессчетное количество времени в Музее Сопротивления (Centre d’histoire de la résistance et de la deportation) и Музее тюрьмы Монлюк. В обоих представлены производящие неизгладимое впечатление экспозиции о том, что пережили французы за время нацистской оккупации, и о подвигах тех, кто сопротивлялся захватчикам. К тому же мне повезло встретить еще одного невероятного гида, Жана Мартинеса, который представляет собой неистощимый источник знаний о Сопротивлении и Франции времен Второй мировой и который любезно отвечал на все вопросы, возникавшие у меня в процессе написания этого романа.

Как и в случае с Лиссабоном, я столько прочитала о Лионе и французском Сопротивлении, что где-то могла ошибиться, и эти ошибки всецело на моей совести.

В этом примечании я также хочу коснуться такого важного элемента повествования, как шифр, с помощью которого Ава получила послание от Элейн. В то время как шифровки являлись важной составляющей деятельности Сопротивления, мне не удалось найти конкретной информации о кодах, которые оно использовало, так что я, с небольшими изменениями, описала принцип кодировки с помощью поэм, который в какой-то момент находился на вооружении спецслужб.

Я чрезвычайно благодарна всем специалистам, которые помогали мне выстраивать этот роман, от гидов и музейных работников до авторов документальных материалов и свидетелей событий, которые доверили мне свои истории. Я надеюсь, что воздала должное прекрасным странам, которые я посетила, и отважным мужчинам и женщинам, чьи судьбы раскрылись передо мной во время этого исследования. Пусть память о них не потускнеет в сердцах грядущих поколений.

Благодарности

Для меня большой честью является возможность написать еще один исторический роман о Второй мировой войне. Я безмерно благодарна замечательной команде Hanover Square Press не только за то, что они дали мне шанс с головой уйти в исследования и сделать еще один срез исторических событий, но и за душевное отношение и поддержку на этом пути. Спасибо Питеру Джозефу и Грейс Тауэри за ваш тяжелый труд, благодаря которому мой роман засиял. Благодарю Иден Чёрч, Лию Морс и Кэтлин Картер за блестящую рекламную работу, которая помогла этой книге разойтись по всему миру. Какое удовольствие работать с каждым из вас.

Огромное спасибо также моему агенту Кевану Лайону за то, что сопровождал меня на каждом этапе работы над этой книгой, а также за исключительно важные и полезные советы и рекомендации.

Большую часть информации об этом периоде времени я не смогла бы добыть без помощи профессионалов. Спасибо Жану Мартинесу за все знания, которыми вы поделились во время тура по Лиону, за рассказ о подвигах французского Сопротивления и подробное описание жизни во время нацистской оккупации. Спасибо Ракель Эстевенс за то, что открыла мне красоту Лиссабона, и за то, что углубилась в дополнительные материалы, которые помогли облечь мою книгу живой плотью. Спасибо Джуди Ганн и Маргарет Мюррей-Эванс за то, что позволили мне покопаться в ваших мозгах, чтобы узнать, как думают библиотекари. Спасибо авторам научно-популярных книг, чье бесконечное стремление к истине является неотъемлемой частью создания всех моих книг. И огромное спасибо мужчинам и женщинам, которые неустанно работают над созданием и поддержанием музеев по всему миру, которые оживляют историю перед нашими глазами и запечатлевают в нашей памяти навсегда.

Во время написания этой книги меня окружала любовь и поддержка моей семьи и друзей. Спасибо моим родителям за то, что вы всегда так гордитесь мною, и отдельно моей матери, самой придирчивой из моих читателей. Спасибо моему мужу, который поддерживает меня, даже когда я не осознаю, что мне это нужно, и моим детям, которые являются моими самыми большими поклонниками и которые не против время от времени поужинать раменом, когда я теряю представление о времени. Спасибо моим лучшим подругам Лори Энн Бэйли, Элизе Найт и Бренне Эш – вы, дамы, позволяете мне сохранить рассудок и знаете, как заставить улыбаться. Серьезно, я не знаю, что бы делала без вас. Спасибо Элизе Найт за то, что была рядом со мной в этом путешествии, и за ее замечательную помощь. Спасибо моей дорогой подруге Трейси Эмро за помощь с каждой книгой, которую я пишу, начиная с идеи и заканчивая финальной вычиткой – твои предложения и примечания всегда актуальны. Спасибо *****, чей коллективный талант, руководство и поддержку я всегда принимаю с куда большей признательностью, чем способны выразить слова. И спасибо моему читательскому клубу, который всегда готов оказать мне поддержку, предложить замечательные идеи и информацию.

Спасибо библиотекарям и книготорговцам, которые не только вручили мою книгу читателям, но и рассказали об ее существовании. И спасибо за все книги, которые благодаря вам попали мне в мои руки и остались в моем сердце. Не знаю, где бы я была без любви к книгам.

Всем книжным блогерам, рецензентам и букстаграммерам спасибо за все, что вы делаете – не только для этого романа, но и для писательского сообщества в целом. Ваша страсть и любовь к чтению, а также ваше умение делиться прочитанным помогают читателям находить новые книги, о которых они иначе могли бы не узнать.

И невыразимое спасибо моим читателям. Спасибо за время, которое вы посвятили моей книге, за то, что прикоснулись к миру, который я исследовала и подробно описала на этих страницах, и за любовь к персонажам, в которых я вложила всю душу.

Content

Маделин Мартин
Библиотечный шпион

Cписок часто употребляемых в тексте аббревиатур:

Глава первая Ава

Глава вторая Элен

Глава третья Ава

Глава четвертая Элен превращается в элейн

Глава пятая Ава

Глава шестая Элейн

Глава седьмая Ава

Глава восьмая Элейн

Глава девятая Ава

Глава десятая Элейн

Глава одиннадцатая Ава

Глава двенадцатая Элейн

Глава тринадцатая Ава

Глава четырнадцатая Элейн

Глава пятнадцатая Ава

Глава шестнадцатая Элейн

Глава семнадцатая Ава

Глава восемнадцатая Элейн

Глава девятнадцатая Ава

Глава двадцатая Элейн

Глава двадцать первая Ава

Глава двадцать вторая Элейн

Глава двадцать третья Ава

Глава двадцать четвертая Элейн

Глава двадцать пятая Ава

Глава двадцать шестая Элейн

Глава двадцать седьмая Ава

Эпилог Элейн

От автора

Благодарности