Бренда Наварро

Пустые дома

Книга посвящается Нанчо Бенгоэчеа.

Благодарю Дану и Альбу за то, что они есть. Еще благодарю Юри Эрреру.

Brenda Navarro

Casas Vacias

© Brenda Navarro, 2018 © Скворцова-Ковальски Е., перевод на русский язык, 2023

© Livebook Publishing LTD, 2024

Часть первая

Солнечным утром дошло до того, что я уселась под деревом на берегу реки. Событие это мелкое и не войдет в историю.

Вислава Шимборская

Фрагмент из «Может быть без заглавия»[1]

Даниэль исчез через три месяца, два дня и восемь часов после дня рождения. Ему было три года. Моему сыну. Последний раз я его видела между качелями и горкой, в парке, куда мы ходили после обеда. Больше я ничего не помню. Хотя нет: помню, что я тогда переживала из-за Владимира – он меня бросил со словами «не хочу обесценивать все, что между нами было». Обесценивать, как когда что-то дорогое продаешь за гроши. Такой я была, когда лишилась сына, – женщиной, от которой раз в две недели делает ноги очередной любовник, предлагая ей на прощание утешительный секс, чтобы хоть как-то смягчить удар от своего ухода. Обманутая покупательница. Недомать. Та, что недоглядела.

Я мало что видела. А если и видела, то что? Я пытаюсь выцепить в спутанном клубке зрительных воспоминаний те ниточки, которые хоть на секунду приблизили бы меня к пониманию, в какой момент. В какой именно момент пропал Даниэль? В какой момент, в какой миг, во время которого из задорных вскриков моего трехлетнего мальчика забрали с площадки? Что с ним произошло? Я мало что видела. И хотя я ходила среди людей, выкрикивая его имя, сама я будто оглохла. Проезжали ли машины? Проходили ли люди? Что за машины? Что за люди? Моему сыну было три года, и с тех пор я его не видела.

Уроки у Наго́ре заканчивались в два, но я за ней не поехала. Я у нее так и не спросила, каким образом она в тот день добралась домой. Иногда я думаю, что в тот день никто из нас не вернулся домой и все мы пропали вслед за маленьким – четырнадцать килограмм всего – тельцем моего сына. На этот счет у меня в голове нет четкой картины, по крайней мере пока.

Потом я ждала: полулежала на грязном стуле в отделении прокуратуры, где меня позже нашел Фран. Потом мы ждали вместе и до сих пор так и сидим на этих стульях, даже если наши тела находятся совсем в других местах.

Не раз я желала, чтобы они оба умерли. Я смотрела на свое отражение в зеркале ванной и представляла, как плачу по ним. Только я не плакала, а сдерживала слезы – старалась сохранить спокойствие на случай, если актерский этюд не удастся. И вот я снова встаю к зеркалу и спрашиваю: В смысле, умерли? Как это умерли? Кто умерли? Оба умерли? А что они делали вместе? Они прямо умерли-умерли или ты это выдумала, чтобы пореветь? А ты вообще кто и откуда тебе известно, что они умерли? И кто все-таки из них умер? Никто не мог ответить на эти вопросы, кроме меня, а я стояла перед зеркалом и повторяла один и тот же вопрос: кто умер? Ну пусть уже выяснится, что кто-нибудь умер, я не могу больше чувствовать эту пустоту! И пред звенящей тишиной я отвечала: умерли они оба, и Даниэль, и Владимир. Я лишилась их одновременно, и оба они сейчас там, где меня нет, и оба они живы.

Я и в кошмарах не могла себе представить, что однажды проснусь, отягощенная пропажей ребенка. Что такое пропавший ребенок? Это призрак, который преследует тебя, как бред шизофреника.

Хоть мне и не хотелось быть одной из тех женщин, которых жалеют прохожие, я много раз возвращалась в тот парк – вернее сказать, почти каждый божий день. Я садилась на ту самую скамью и восстанавливала в памяти свои действия: телефон в руке, волосы падают на лицо, пара-тройка комаров, преследующих меня, чтобы укусить. Даниэль и его шажочки – один, два, три, – и улыбка до ушей. Два, три, четыре шага. Я опускаю глаза. Два, три, четыре, пять шагов. Да. Я бросаю взгляд в его сторону. Вижу его и опускаю глаза в телефон. Два, три, пять, семь. Шагов не слышно. Упал. Поднялся. У меня крутит живот из-за Владимира. Два, три, пять, шесть, восемь, девять шагов. Я ходила кругами, повторяя его шаги: два, три, четыре… И только когда Нагоре впивалась в меня смущенным взглядом, потому что я кружила по площадке, мешая детям играть, только тогда я приходила в себя и понимала: отныне я из тех женщин, которых прохожие жалеют и боятся.

В другие дни я высматривала его, тихо сидя на лавочке, а Нагоре устраивалась рядом, скрестив ножки, и молчала, словно ее голос – причина беды, словно она уже поняла, что я ее ненавижу. Нагоре была зеркалом моих пороков.

– Почему забрали его, а не тебя? – спросила я Нагоре в тот день, когда она крикнула мне из душа, чтобы я подала ей с полки полотенце. Она уставилась на меня своими голубыми глазищами, растерявшись от такого прямого вопроса. Я почти сразу же ее обняла и несколько раз поцеловала. Ее волосы намочили мне лицо и руки, я завернула ее в полотенце, прижала к себе, и мы обе разрыдались. Почему не забрали ее? Неужели моя жертва была напрасной?

– Лучше бы забрали меня, – сказала она несколькими днями позже по дороге в школу, а я проводила ее глазами, пока она не затерялась среди одноклассников, и поняла, что никогда больше не хочу ее видеть. Да, лучше бы забрали ее, но вышло иначе. Каждый день она исправно возвращалась в мой дом, каждый день, пока не выросла.

Не каждый день одинаково плох. Не каждое утро я просыпалась с гастритной болью на душе, но стоило произойти какой-нибудь ерунде, как я начинала инстинктивно глотать слюну и напоминать себе, что надо дышать. Дыхание – действие не механическое, но стабилизирующее; когда земля уходит из-под ног, для сохранения равновесия надо дышать. Жизнь просто живут, а дыханию учатся. Поэтому я заставляла себя выполнять несложные действия. Помойся. Причешись. Поешь. Помойся, причешись, поешь. Улыбнись. Хотя нет, какие улыбки. Не улыбайся. Дыши, дыши, дыши. Не плачь, не кричи, ну что ты? Дыши. Дыши, дыши. Возможно, завтра ты сможешь встать с кресла. Но завтра – это новый день, а я без конца проживала один и тот же, и следовательно, не было кресла, с которого я могла бы встать.

Иногда Фран звонил мне, чтобы напомнить: вообще-то, кроме сына, у нас есть дочь. Нет, Нагоре мне не дочь. Нет. Но мы ее удочерили, дали ей дом, говорил он. Нагоре мне не дочь. Нагоре мне не дочь. (Дыши. И приготовь им что-нибудь на обед.) Даниэль – мой единственный сын, и, когда я готовила, он играл в солдатиков на полу, а я давала ему морковку с лимоном и солью. (У него было сто сорок пять солдатиков, все из зеленого пластика.) Я спрашивала его, во что он играет, и он невнятно лепетал, что в солдатиков, и мы оба слушали, как торжественно они маршируют, уходя на великое сражение. (Масло кипит, макароны подгорают. В блендере нет воды.) Нагоре мне не дочь. А Даниэль больше не играет в солдатиков. Да здравствует война! Много раз мне звонили из школы и напоминали, что Нагоре меня ждет и что им надо закрываться. Простите, отвечала я, и то, что вообще-то Нагоре мне не дочь, застревало у меня на языке, и я вешала трубку, досадуя, что мне ставят в укор мое непрошенное материнство, и пыталась заплакать, но слезы не появлялись, поэтому я хватала ртом воздух и молила о том, чтобы стать Даниэлем и пропасть вместе с ним, но вместо этого наступал вечер, и Фран снова звонил мне, чтобы напомнить о моих обязанностях перед Нагоре, потому что, вообще-то, кроме сына, у нас есть дочь.

Владимир объявился всего один раз. Возможно, он сделал это из жалости, из чувства долга, из болезненного любопытства. Он спросил меня, чего я хочу. Я его поцеловала. В тот вечер он был заботлив, будто я для него что-то значу. Он прикасался ко мне так неуверенно, будто боялся испачкать стекло, которое только что побрызгали очистителем и протерли. Я отвела его в комнату Даниэля, и мы занялись сексом. Я хотела сказать: ударь меня, ударь изо всех сил. Но он только спрашивал, все ли хорошо, не нужно ли мне чего. Удобно ли мне. Не хочу ли я остановиться. Мне нужно, чтобы ты меня ударил, я хочу наказания за то, что потеряла Даниэля, ударь меня, ударь меня, ударь. Я этого не сказала. Потом он виноватым голосом сделал мне запоздалое предложение: мол, надо было нам пожениться. Потому что с ним… Ой, ладно. Потому что с ним у меня вообще сына бы не было, подсказала ему я, видя, как ему стыдно и страшно говорить вещи, за которые впоследствии с него могут спросить. Он бы нас с сыном не пустил ни в какой парк. Хотя нет, какой сын-то. Он бы дал мне жизнь, свободную от материнских страданий. Да, может, и так, сказал он в ответ и ушел со свойственной ему легкостью, а я опять осталась одна.

В тот день после работы Фран ушел укладывать Нагоре, а я хотела, чтобы он лег рядом и почувствовал, что моя вагина пахнет сексом. И ударил меня. Но Фран ничего не заметил. Мы уже давно не касались друг друга, даже случайно.

Перед сном Фран играл для Нагоре на гитаре. Я эту музыку не выносила, не могла ему простить, что он позволяет себе жить дальше как ни в чем не бывало. Он ходил на работу, оплачивал счета, изображал из себя хорошего мужа и отца. Но что хорошего в человеке, который, потеряв сына, не убивается днями напролет?

Нагоре приходила поцеловать меня перед сном каждый вечер в десять часов десять минут, я же прятала лицо в подушку и похлопывала ее по плечу. Что хорошего в человеке, который требует любви в ответ на любовь? Ничего.

Нагоре перестала говорить с испанским акцентом, стоило ей приземлиться в Мексике. Хотела мне подражать. Она, как дремлющее насекомое, ждала, чтобы на наших глазах выйти из спячки, расправить крылья и полететь. Она обрела окрас, будто кокон, сплетенный ее родителями, был лишь подготовкой к предстоящей жизни. Грустила она недолго – детство взяло свое. Я подрезала ей крылья, когда пропал Даниэль. Никто не должен затмевать моего сына и мою память о нем. Мы останемся фотографией счастливой семьи, которой ничего не будет, даже если ее смахнет на пол жалкое насекомое, бьющее крылышками, чтобы взлететь.

Фран приходился Нагоре дядей, его сестра родила ее в Барселоне. При том что родом оба из Утреры. И брат, и сестра улетели от дома подальше, прежде чем пустить корни и создать семью.

Сестру Франа убил муж, поэтому Фран решил, что мы обязаны забрать Нагоре себе. И вот Даниэль еще в утробе, а я уже мать шестилетней девчонки. Только проблема в том, что матерью я так и не стала. Еще одна проблема в том, что я вовремя не умерла.

Были моменты, когда я хотела быть матерью-героиней, преодолевать километры, едва волоча ноги. Ходить, расклеивать листовки с портретом Даниэля, день за днем, час за часом, неустанно подбирая слова. Еще я хотела – правда, намного реже – быть настоящей матерью Нагоре, хотела причесывать ей волосы, готовить завтрак, шутить. Вместо этого я зависла в вечном сне, и если когда и бодрствовала, то чисто инстинктивно. Но чаще я хотела быть Амарой, сестрой Франа: пусть бы на ней сейчас лежала необходимость заботиться о двух чужих жизнях, а не на мне. Родиться в дурацкой семье, прожить дурацкую жизнь, умереть дурацкой смертью. Не рожать. Не беременеть, не позволять животворящим клеткам плодиться. Не быть жизнью, не быть источником жизни, не быть частью материнского мифа. Обрубить будущее Даниэля на корню, перекрыть Нагоре кислород, и пусть задохнется. Быть подушкой, которая задушит ее во сне. Ослабить потуги, благодаря которым они оба появились на свет. Не рожать. (Дыши, дыши, дыши.) Не рожать, потому что, когда они родятся, материнство навсегда.

Если я когда-то и была ребенком и если правда стоит это вспоминать, то именно звуки скрипки возвращали меня в те моменты радости, которой я лишила Нагоре. Звуки скрипки. Скрипка в родительском доме и солнце, проникавшее в комнату сквозь окно и освещавшее гостиную, в которой я играла в игрушки. Скрипка, мелодия забавы. Однажды я проснулась, убежденная, что Нагоре надо научить играть на скрипке. Я собрала контакты преподавателей, и мы пошли в центр города, чтобы посмотреть на разные модели и прицениться. Спрашивали продавца, в чем разница, и в ответ кивали с умным видом, будто что-то понимаем. Воодушевленная Нагоре держала меня за руку и улыбалась – ребенок, что с нее взять. Да-да, скрипка – Фран, нахмурив брови, сказал, что пускай, и даже разрешил ей заниматься дома. Он дал мне лист с расписанием занятий и номером телефона, по которому нужно было подтвердить первую встречу. Я повесила его на холодильник. Никаких скрипок в нашем доме.

– Может, поедем в Утреру, в белый дом бабушки и дедушки? – спросила Нагоре. Уехать в Утреру после потери сына? Я отвесила ей пощечину. И говорила потом, что этого не было. Я никогда бы не подняла руки на ребенка.

Даниэль родился двадцать шестого февраля. Рыбы, подумала я. Фран не верил в гороскопы. У Рыб сложный характер: они много страдают и еще больше драматизируют. Лучше бы родился Овном. Я всегда хотела независимого ребенка. Даниэль весил два килограмма и девятьсот грамм, у него были хорошие легкие – 8/8 по шкале Апгар. (Дыши, дыши, дыши…) Даниэль родился под знаком Рыб, и у него была белая, почти прозрачная кожа. (Дыши, дыши, дыши!) Он родился под знаком Рыб, весил два килограмма, почти три, белая кожа, прозрачная кожа, но Рыбы, Рыбы – это не к добру… (Дыши, дыши, дыши.) Даниэль родился под знаком Рыб, и он был моим сыном, мной, моим сыном. Он до сих пор мой сын. (Дыши, ды… нет, нет, я не хочу дышать.) Даниэль до сих пор мой сын, и я хочу знать, где он.

У меня нет права дышать. Но я дышу. Дыхание – мой приговор.

Фран – как мало теперь между нами общего, какие-то хлебные крохи, вечно падающие изо рта на пол, когда пытаешься не проронить ни одной. Фран – как мало я знаю о нем, а он обо мне. Как мы решились стать родителями? Зачем? Фран – как недолго мы вместе и как велико наше горе. Фран – сильный, стойкий, непоколебимый, сверхточный, как хронометр, предсказуемый до чертиков. Предсказуемый. Идиот. Плохие родители, вроде нас с Франом, должны просто вымереть и все.

В порядке естественного отбора.

Когда Нагоре уехала, я поняла, что любила ее. До этого не понимала.

Фран не хотел детей. Или хотел, но позже. Куда спешить? Поэтому он кончал мне на ноги. Мне это нравилось. Его белая сперма красиво подсвечивала мою смуглую кожу. Владимир пользовался презервативом. Как тонок латекс, разделяющий нас, но какое сокрушительное «нет» он говорит потомству! Как велико желание возвести барьер между нашими телами. Поэтому моменты, когда Фран касался моей кожи влажной головкой своего члена, служили мне доказательством его любви. Ох уж эта любовь, такая жаркая, такая обманчивая, это из-за нее сперма вытекает из члена в чрево, а из чрева – в катастрофу. Некоторым женщинам не суждено стать хорошими матерями, поэтому нас нужно стерилизовать еще в утробе матери.

Я сделала тест на беременность. Когда я сообщила новость Франу, он меня обнял так, как подобает обнимать женщину в подобных случаях. Ты его любишь, ты хочешь этого ребенка, спрашивала его я. Да, сказал он. (Дыши, дыши…) Ты будешь о нем заботиться? А обо мне? Да, сказал он. У нас все будет хорошо, что бы ни случилось, да? Да, сказал он. Да, (дыши) сказал он. (Дышать, дышать, дышать, дышать!) Он сказал да. Что бы ни случилось, все будет хорошо, да? Да. Все будет хорошо, чтобы ни случилось, да или нет? Да. Все будет хорошо. Чтобы ни случилось? Так? Да. Все будет хорошо. Что бы ни случилось. Да. В тот день надо было сделать аборт.

Возможно, в надежде найти какую-нибудь зацепку Фран с Нагоре разглядывали фотографии Даниэля – они думали, что я не вижу. Ослепнете, сказала я им однажды. Оба промолчали. Что вы там ищете на этих фотографиях, лучше бы делом помогли! Но нет, они не велись на мои провокации. Что вы там хотите увидеть? Он вообще для вас не существовал. Пока он не пропал, вы его даже не замечали. Замечали, крикнула Нагоре. Замечали, еще как замечали, а теперь его нет, и все из-за тебя! Фран зажал ей ладонью рот, она заревела. Не замечали они его. И я не замечала. Это больнее всего: в глубине души мы втроем знали, что это не я одна недосмотрела, а мы все, но было проще во всем обвинить меня или переложить ответственность на судьбу, чем мы иногда и занимались. Впрочем, не все ли равно.

Куда пропал Даниэль?

Первую ночь без Даниэля я хотела спать, но не могла. Я взяла Франа за руку, мы лежали в тишине и слушали шум машин, проезжающих под окном. Позже к нам присоединилась Нагоре. Я лежала в позе эмбриона, а она свернулась калачиком и приткнулась в пустое пространство у моего живота. Несмотря на то, что ночь мы провели с открытыми глазами, друг друга мы не видели, разве что в коротких вспышках света от фар. Вот наши бренные тела, одеяло, сплетенные пальцы. Мы стали призраками. Пропавший без вести уносит с собой часть тебя, а именно – рассудок.

Дыши. Стряхни с себя землю. Держись. Встань. Дыши. Какой смысл дышать?

Я стала испытывать уважение к людям, способным выражать чувства и эмоции. Делиться, проявлять эмпатию. У меня же будто что-то застряло между легкими, трахеей и голосовыми связками. Желание говорить причиняло мне боль, словно чья-то рука вцепилась мне в глотку. Я не узнавала свое тело: оно стало хилым, хлипким, слабым. Даниэль, наверное, тоже сильно изменился. Я представляю, как он идет по улице, а за руку его держит миловидная женщина с седыми волосами. Я рисую себе его шаги и высчитываю, сколько ей требуется секунд, чтобы принести ему из парка мороженое или сладкую вату. Я смотрю, как он ест, со свойственной ему невозмутимостью. Я могу вечно наблюдать за их прогулкой: вот он смеется, вот он ест, вот слюнявит ее щеки поцелуями. Он меня не знает, не помнит. Он не знает, кто такая Нагоре, не знает, кто такой Фран, и даже если они пройдут совсем рядом, он продолжит целовать волосы своей седой спутницы, запуская пальцы в сладкую вату. Еще я представляю его спящим: вот он наелся и спит с набитым животиком, раскинув ручонки, и видно, как он легонечко дышит, а значит, жив. Жив. В горле навязла слюна, я впиваюсь ногтями в ладони и терплю, как женщина, которая все никак не состоится.

Нагоре быстро росла. Жизнь наполняла ее бедра, грудь и чувство собственного достоинства, с которым она говорила: я жива, несмотря ни на что. Она наметила дорогу и твердо шла по ней; не знаю, что она там о себе думала, но полагаю, что в школе она веселилась, шутила и позволяла себе дышать как ни в чем не бывало. Я представляла, как она гуляет, смеется и воображает себя живой, настоящей, уверенной в себе. Именно поэтому, стоило ей один раз закрыться в комнате, у меня так зажгло в животе, что я тут же подбежала и нараспашку раскрыла дверь: что за тайны, рявкнула я, а она молча посмотрела на меня с кровати. Ей ли не знать, что между нами не было ничего кроме тайн, и самая главная из них – наша глубокая и взаимная ненависть.

Если бы я не держала в руке телефон тогда в парке, Даниэль был бы со мной. Если бы я не решила выйти погулять, чтобы отвлечься от сообщения Владимира, Даниэль был бы со мной. Если бы я не вбила себе в голову, что любовь может быть осознанным выбором, и не принялась бы истово любить Франа, когда каждой фиброй изнывала по Владимиру, Даниэля бы со мной не было. Его бы вообще не было. Если бы я решила остаться с Владимиром, я была бы женщиной, которой только предстоит состояться. У меня не было бы семьи, мне не было бы так плохо, но любви не прикажешь, как, впрочем, и нелюбви, хотя сейчас мои слова выглядят как оправдание.

Пропавшего ищешь даже среди посуды. Мельчайший намек на его присутствие приносит облегчение. Даниэль был в тарелке супа, который он не доел перед уходом в парк; в одежде, которую мы положили в корзину для грязного белья тем утром. В неубранной постели, в игрушках. Даниэль был в каждом уголке дома: в том звуке, с которым трескаются нагретые на солнце кирпичи и с которым падали на пол его игрушки. Фран быстро понял, что к чему, поэтому в первые дни попытался убрать все, что можно, словно оборудуя пространство, в котором я не смогу бередить раны; например, вымыл тарелку, в которой к тому моменту уже выросла плесень. Я заметила ее случайно, когда меняла мусорный мешок. Она лежала среди объедков и молочных пакетов, я достала ее и так взбесилась, что подняла со стола чашку с кофе, которую он поставил, пока что-то говорил Нагоре, и швырнула в него, напрашиваясь на ссору. Но Фран давно перестал со мной ссориться, предпочитая держать меня в состоянии подвешенности – то ли плакать, то ли злиться. Со мной вообще больше не происходило ничего стоящего, и вожделенный катарсис очень долгое время не наступал.

Стоило понять, в какое болото превращается моя жизнь, когда я заметила, что Фран пытается трахать меня как можно тише. Он кончал, но сдерживал оргазмы, с силой сжимая губы, чтобы не выпустить случайного вскрика. Что-то я, конечно, слышала – его голова всегда была возле моего уха. Однако его оргазм был похож на попытку революции, задавленную еще где-то в горле. У него сокращались мышцы, он корчился и морщился, причем так наигранно, будто секс был проявлением глубоких чувств, а вовсе не актом, направленным на выживание человеческой расы. Я к этому привыкла, поэтому не удивилась, когда после исчезновения Даниэля мы вообще перестали разговаривать.

Я толком не знала сестру Франа. Я в принципе избегаю общения с родственниками. Знаю, что ее убил муж. Знаю, что люди не должны умирать от рук любимых, и знаю, что она не хотела умирать, потому что полиция нашла следы ее ногтей на лице и руках убийцы. Еще знаю, что от нее Нагоре унаследовала голубые глаза, хотя волосы у нее были светлые, как у отца. Знаю, что она была Франу хорошей сестрой и что он ее очень любил. Знаю, что Нагоре выросла в атмосфере любви и заботы. Это я знаю. Как и то, что Нагоре могла стать дочерью Франу, но не мне. Что она родилась не для меня. Что Нагоре всегда будет считать, что ее мать – Амара и никто иной. Это я знаю. Так зачем мне тратить время на заботу о чужой дочери, с какой стати я должна обеспечивать ей уют? С чего мне сочувствовать той, кого я толком не знаю?

Еще у меня появилась привычка мысленно ругаться с Владимиром; мне стало жизненно необходимо с кем-то ругаться, но ответом мне была лишь тишина. Ты хоть знаешь, что из-за твоего сообщения я лишилась сына? А ты… Ты что сделал? Ты обесценил – да – обесценил мою жизнь, превратил ее в пустяк, в ничто. Ты понимаешь это, да? Да что ты понимаешь? Ничего, ничего ты не понимаешь. Ты знал, что я завела сына, чтобы у меня был повод держаться от тебя подальше? Никто не станет заводить ребенка по такой нелепой причине. А я завела именно для этого. Вот дура, ведь в итоге ты сам меня бросил. Ты знал, что я думала о том, как тебя вернуть, когда Даниэля раз – и не стало? Его забрали не для того, чтобы ему навредить, а потому, что он заслуживает лучшей жизни, которую я, очевидно, ему дать не могу, потому что занята ссорами с любовником вместо поисков любимого сына.

Но бывает и по-другому: детей привязывают к стене, насилуют, расчленяют, обращают в рабство, снимают для порнографии. А может быть, Даниэль гниет в смердящем мусорном баке с тараканами, а изнутри его пожирают черви. Владимир, а Владимир, ты меня слышишь? Где Даниэль? Я не хочу дышать. Иди к черту, Владимир, пропади ты пропадом, но оставь мне моего сына. Или пусть лучше пропаду я, господи, дай мне пропасть!

Мы с Нагоре сели в самолет, Даниэля я несла на руках. Ему тогда было два месяца. Я не хотела возвращаться домой. Я знаю, что Фран сделал все, чтобы Нагоре отдали нам, хотя ее бабушка с дедушкой просили оставить ее им. Из Мексики я уезжала беременная Даниэлем и не успела вернуться до родов. В тот период я мало виделась с Нагоре, хоть жили мы через стенку, а двери наших спален выходили в один внутренний двор. Я боялась смотреть ей в глаза, чтобы не пришлось сопереживать ее утрате. Мне казалось, что горе можно подцепить, как вирус. Беременных хлебом не корми, дай чем-нибудь заразиться. Мы сели в самолет, и я даже думать не хотела о том, что Нагоре теперь на моем попечении; я понятия не имела, что буду делать с двумя детьми. Я никогда не хотела быть матерью, быть матерью – худший женский каприз.

Думая о будущем, как правило, рисуешь себя в хорошем свете. Мы обожаем будущее за перспективу однажды поумнеть. Моего будущего не существует, его забрал Даниэль.

Ты не станешь спрашивать у каждого встречного «где Даниэль?», «где, по-вашему, он может быть?». Но ты все время об этом думаешь. Разговаривая с кем-то, я до сих пор задаюсь вопросом: а вдруг, если я расскажу ей или ему, как все было, вдруг этот человек заметит какую-нибудь деталь, что-то такое, чего я раньше не упоминала, и тогда картинка сложится и станет ясно, где он и с кем… Может быть, этому человеку удастся ухватиться за подробность, которая ускользнула и от Франа, и от полиции, и от меня. Каждый новый человек – это возможность получить новый, более точный ответ. Но я ни у кого ничего не спрашиваю и просто думаю, что у него все хорошо. Он меня помнит? Помнит ли он меня? Какой он меня помнит, если помнит? О чем он думает? Дыши. Помнит ли он меня? Помнит? Дыши. А что Даниэль, он дышит?

У Нагоре всегда был нежный голос, годы его совсем не изменили. Она цеплялась за добро, несмотря на то, что ее отец убил ее мать. Еще у нее всегда блестят глаза, хоть родилась она под несчастливой звездой. Она цеплялась за оптимизм, хоть ей было суждено стать тенью: матери, отца, Франа, Даниэля. Даже я не замечала ее – она буквально сливалась с фоном. Она просто женщина, одна из, хоть и лезет из кожи вон, чтобы доказать обратное.

Я знаю, что у Франа не было других женщин, хотя мне очень хотелось, чтобы были. Тогда у меня появился бы повод его ненавидеть. Но он ничего не делает. Он похож на бревно. Я знаю, что по нему Даниэль не скучает. Не скучает, потому что он этого не заслуживает. Не заслуживает, и все. Фран мог бы быть хорошим отцом. Я дала ему эту возможность и тут же забрала. Возможно, он меня ненавидит, и его ненависти хватает на нас обоих. Мы оба не заслуживали Даниэля.

Пусть все закончится раз и навсегда. Пусть будет землетрясение, взрыв, война, выстрел пистолета, какие-нибудь разъяренные повстанцы, ядовитый паук, двадцатый этаж, один смелый шаг. Смелой я никогда не была, поэтому я до сих пор жива.

Фран сажал Даниэля на колени, и тот совал пальцы ему в глаза, будто хотел выковырять их, но делал это так невинно и неумело, что Фран почти ничего не чувствовал. У Даниэля были карие глаза, в остальном он совсем на меня не походил. Вроде бы карие – на самом деле, я не помню, но на фотографиях они выглядят карими. Я периодически вспоминаю, как у Даниэля впервые поднялась температура и мы побежали в больницу. Нагоре оставили дома и совсем про нее забыли. Должно быть, она уже тогда все поняла. Чтобы ее утешить, Фран взял ее к себе на колени и сказал, что мы сводим ее куда-нибудь на выходных. Сквозь слезы Нагоре сказала, что ладно. Даниэль смотрел на нее, не моргая, – он будто понимал, что это из-за него мы ее обидели, и когда она поцеловала его перед сном, он попытался поцеловать ее в ответ, но только обслюнявил ей лицо. Жизнь ставит нас в обстоятельства, о которых мы не просили. Чертова злодейка. Мне часто бывает жаль Нагоре, но ничего не поделаешь – пусть учится справляться сама.

Не всегда себя ненавидишь. Не всегда хочется плакать. Только изредка начинает колоть в печени, ни с того ни с сего. В какие-то дни получается верить в лучшее будущее, в какие-то – нет. Тогда ты прощаешься с надеждой и живешь с тяжестью в желудке, не имеющей ничего общего с пищеварением. В пищеводе застревает ком, вырастает препона, не дающая есть, даже если ты голодна, появляется рана, не дающая пить, потому что саднит. Не всегда себя ненавидишь. Не всегда хочется плакать – бывает даже, улыбаешься, сама того не осознавая, или мысленно хохочешь. Этот смех против воли – самое опасное, потому что такие всплески радости пробивают дыры в груди и легких, и тогда приходится повторять: «Дыши, дыши». Достаточно приоткрыть скороварку на пару миллиметров, чтобы обжечься паром. Паром можно обжечься, да, хоть и кажется, что нельзя, ведь пар же не огонь, у него нет раскаленной поверхности, но им можно обжечься, а смех – тот же пар, и, найдя выход, он распространяется и обжигает, и смех уступает место ненависти. Ненависти к себе за этот невольный смех.

Ешь давай, ну и что, что подгорело, ну и что, что невкусно, все равно ешь, говорила я Нагоре – хотела быть иголкой у нее в печени. Почему мне плохо, а другим нет? Они что, особенные? Что за счастливый билет такой они вытянули, почему они могут продолжать нормально жить? Ешь, неблагодарная, ешь, я же даже нарезала овощи кубиками, чтобы казалось, что я лезу из кожи вон! Ешь, чтобы никто не смог сказать, что я плохая мать, закрой рот и ешь, а потом иди к себе, и чтобы каждый кусок был тебе поперек горла, чтобы вся еда была тебе поперек горла, плачь со мной, плачь и будь слабой, как я. Ненависть – чувство преходящее, Нагоре, но это только пока. И я ставила перед ней тарелку и заставляла съесть все до последней крошки.

Куда уходит Даниэль каждое утро, пока я лежу в постели, воображая, что время остановилось, а он никуда не пропал? Где он бродит, кого видит? Называет ли кого-нибудь мамой?

Нагоре подходила к двери в мою комнату и стояла до тех пор, пока я не спрошу, чего ей надо. Ничего, отвечала она чаще всего. Иногда она приносила мне фрукты. И говорила: ешь. Иногда она предлагала расчесать мне волосы. Несколько раз я ей даже разрешала, просто чтобы она занялась делом и закрыла рот. И хотя я с подчеркнутым равнодушием сидела к ней спиной, это не мешало ей время от времени целовать мои волосы. Возможно, пару раз она поцеловала меня в щеку, а я в ответ погладила ее по руке. Были даже моменты, почти неуловимые, когда мне словно было до нее дело: я спрашивала, что у нее нового, и она выдавала такой подробный ответ, что я тут же переставала ее слушать. Его голос был посторонним шумом, который не вызывал у меня никаких эмоций, но зато разбавлял глухую тишину, наполнявшую лабиринт моих дней.

Если ты собираешься с духом, чтобы сказать мне, что в случившемся виновата я одна, то говори прямо сейчас, сказала я Франу, но он только хмурился и качал головой. (Дыши…) Я виновата, надо было быть внимательнее. Нет. (Дыши. Дыши.) Я пошла к нему. Его нигде не было. Нет. Его со мной не было. Его кто-то забрал? Как это произошло? Фран, ну что же это. (Дыши, дыши, дыши, дыши.) Если ты собираешься с духом… И он собрался: «Надо было быть внимательнее», – сказал он мне. (Укол в печень, еще и еще.) Надо было остаться дома, со мной, дома, со мной! Я дала ему пощечину. Он меня обнял. Нет, нет, нет. Я отталкивала его от себя ладонями, он ударялся спиной о стену и снова меня обнимал. Потом он погладил меня по голове, будто собаку, и ушел. Кто знает, какие адские муки пожирали его изнутри, – он не позволял себе ничего выпускать наружу. Таким я его помню – человеком, у которого есть чувства, но с тех пор он больше никогда – никогда – их не проявлял, по крайней мере до того дня, когда уехала Нагоре.

Порой, не так чтобы очень часто, мой лобок наливался кровью. Я скучала по тихим оргазмам Франа. По его белому семени на моих ногах. Все это казалось чем-то очень далеким. Однако мы оба знали негласный закон: родители, потерявшие детей, не могут испытывать страсть.

Даниэль не мог уснуть, если Нагоре не споет ему на ночь колыбельную. Я наблюдала за ней. У нее хорошо получалось. Она гладила Даниэлю лицо и брови, закрывала ему глаза и тихонько пела. Если бы кто-нибудь сфотографировал нас в тот момент, можно было бы решить, что я хорошая мать. Скорее всего, Нагоре и думала, что я хорошая мать. Но почему тогда я оставила сына без присмотра и уставилась в телефон? Что же я за мать такая?

Мозоли появляются, если много ходить. Я заметила, что стопы у меня мягкие, как у ребенка. Во мне мало веса, зато в моей жизни полно одежды, людей, времени. В какой момент мне захочется пойти и выброситься из окна? А может, пора уже признать: страдание мне к лицу, потому что я эгоистка.

* * *

Но разве возможно вдруг взять и отвыкнуть от себя, от порядка дня и ночи, от снега в будущем году, от румянца яблок, от печалей любви, которой вечно не хватает?

Вислава Шимборская,

фрагмент из «Минуты молчания»

Наша жизнь была бы лучше, не появись в ней Леонель. Ну почему он не заплакал, когда надо было, зачем ждал, когда мы сядем в машину? Это я та женщина с красным зонтиком, это я села в такси, когда в парке начался переполох. Я, конечно, обняла его, чтобы он не плакал, но он все никак не успокаивался; а через несколько недель нам сказали, что у него аутизм и, возможно, поэтому с ним так тяжело поладить. В тот момент я пожалела о своем желании стать матерью.

Я хотела от Рафаэля детей, а он, не знаю, что там с ним происходило, и хотя я его спрашивала, он мне ни черта не рассказывал, что весьма в его духе, говорил, что все якобы хорошо, а я говорила, что я же вижу, что что-то не так, не ври мне, а он хоть бы раз сказал: слушай, такое дело, такая вот фигня, ну или не переживай, у меня правда все нормально; думаю, что я из той категории женщин, которые будут жить с мужиком, даже если он их не любит, приговаривая, что утро вечера мудренее, типа делай хорошо и будет хорошо; не знаю, что это, оптимизм или идиотизм; поэтому мне казалось, что с появлением Леонеля у нас все наладится, но оказалось, что ребенок – не клей и отношения не склеит.

Ну и, на самом деле, я всегда хотела дочку: заплетать ей косички с ленточками, одевать в воздушные платья – из тех, что дети носят на праздники, смотреть, как она таскает мои туфли и красит лицо, причесывается там, не знаю, девочка же лучше мальчика, но потом я подумала, что Рафе больше подойдет Леонель, потому что он сможет играть с ним в футбол, в войнушки там и в прочие мужские забавы.

Ты что, его украла, дура херова, заорал он, когда я пришла домой и попыталась усадить ревущего Леонеля за стол. Тогда Рафа встал и врезал мне по голове. Ты совсем больная, что у тебя в башке, еб твою мать? Я старалась вести себя непринужденно. Я думала, нам нужно время, чтобы узнать друг друга поближе, ведь семьей не становятся за пару дней. Всему виной его аутизм, ну или я не умею выбирать спутников жизни – одно из двух. Выбрать спутника жизни – дело непростое, параметров-то много – например, чтобы было взаимоуважение, а мы вот подрались в первую же ночь после появления Леонеля, потому что он нас обоих достал. Мы не понимали, что с ним: он бросался на пол, бил себя по голове, а когда мы пытались его успокоить, брыкался и пинался. Один раз он зарядил мне так больно, что я схватила его за волосы, совсем легонько, но он взвыл, как резаный. Рафа не на шутку разозлился. Он хлопнул дверью и заперся в спальне. Я осталась с Леонелем в гостиной. И сказала ему: Леонель, а Леонель, что с тобой? Но он только совал пальцы в рот, а по лицу его текли слезы и сопли, и так продолжалось, пока он не уснул. У меня тогда пересохло в горле и так болел живот, что я даже не стала поднимать его с пола, а просто накрыла одеялом и пошла в спальню к Рафаэлю.

Не успела я войти, как он перевернулся на кровати лицом вниз, чтобы не встречаться со мной взглядом. Блин, Рафаэль, давай поговорим, но он не отвечал, поэтому я стала его тормошить. Рафаэль, давай поговорим, не притворяйся, что спишь, сказала я, но он продолжал притворяться, пока не психанул и не сказал, что хватит уже, а потом вскочил, схватил меня за волосы и припечатал к стене. Я тоже в долгу не осталась – дала ему сдачи, поцарапала и укусила. Не смей поднимать на меня руку, сволочь. Но он все равно продолжил меня колотить: больная, сука, дура, больная, говорил он мне между ударами, а я все ай да ой… Потом он устал и ушел спать на диван, чтобы Леонель был у него на виду. Я же в слезах легла в кровать, но продолжила следить за ними краешком глаза: боялась, что Рафаэль сделает глупость и отвезет его обратно, но он ничего такого не сделал. Жалела я только о том, что вовремя не заметила, что он аутист.

На следующий день я подала Рафаэлю на завтрак его любимую яичницу с сальсой и сказала, что ума не приложу, с чего он решил, что у нас все должно быть, как у всех. Мне кажется, что так, как у нас, тоже нормально, Рафаэль, просто мы этого пока не поняли. Он посмотрел на меня как на дуру. Ты считаешь, что я не думаю головой, а я думаю – просто не так, как тебе хотелось бы. Он проглотил яичницу, вытер рот рукой и, прежде чем уйти, постучал мне по виску. А ты не думай, не надо, сказал он. Я злилась на него несколько дней, но через какое-то время заметила, что делаю то же самое с Леонелем. Думай, мать твою, думай… Но Леонель лишь раскачивался на стуле и, когда я ему надоедала, начинал биться об стену, чтобы я оставила его в покое. Думай, мать твою, думай – и я тоже стучала ему по виску.

Потом, пытаясь найти ответ, я решила, что все началось, когда мои двоюродные сестры начали обзаводиться детьми и в их домах денно и нощно стали орать младенцы. Сначала я перестала к ним ходить – ну некомфортно мне было у них, – а потом мы стали встречаться с Рафаэлем, и через месяц отношений я ему сказала, что хочу девочку, и спросила, что он думает по этому поводу, ведь он такой красивый, и дочка у нас будет красавица. Рафаэль заржал, толкнул меня в бок – завязывай, типа, с приколами, не то поверю. Ну так поверь, потому что я серьезно. Он сказал, что подумает, но черта с два. Так он промурыжил меня целый год.

Ну так что, ты подумал о том, что я сказала? Все еще думаю, сказал он и поцеловал меня, чтобы заткнуть мне рот. Блин, Рафа, я на полном серьезе говорю – но он все ржал и либо целовал меня, либо лапал. Я злилась, конечно, но терпела, потому что мне было страшно от него уйти: вдруг он станет меня преследовать, как остальные, поэтому я просто ждала, что однажды он скажет мне да.

Он звал меня своей девушкой, только вот поначалу мы почти не виделись: он работал на юге города и поздно возвращался домой, а по пятницам ходил с собутыльниками резаться в бильярд. Сначала я думала, что фиг с ним, пусть развлекается, его жизнь, но мне все это быстро перестало нравиться, потому что зашибись он устроился – у него там жизнь бьет ключом, а я тут, как дура, в четырех стенах. Поэтому я тоже пошла в бильярд, и первые два раза дело обошлось шлепками по попе и уговорами, чтобы я по-хорошему вернулась домой, а на третий он психанул и выставил меня из бара. Ты чего приперлась опять? В бильярд поиграть. Иди домой, ночь на дворе. Ночь на дворе? А ты тогда что тут делаешь? А ты что, за мной следишь? Как можно, я просто пришла развеяться, как и ты. Он отвел меня к себе. Его мать сообразила нам на ужин сопе[2]. Он настаивал, что я не должна ходить по барам, я спрашивала, почему нет, а он отвечал, что по кочану. Я засмеялась, а он психанул. Опрокинул соседний стул и сказал, не провоцируй меня, а я ему сказала, что и не собиралась и незачем так нервничать, на что он ударил кулаком по столу. Я все ждала, что его мать за меня заступится, но она молчала, поглядывая на нас краем глаза, и прикидывалась ветошью, типа она ничего не видит. Только попробуй меня ударить, сказала я, тут же сядешь. Да где он тебя ударил, тут же активизировалась она, он по столу ударил, не выдумывай. И вообще, Рафаэль, отведи ее домой. Я сказала, что не надо, что я сама дойду, но Рафаэль накинул куртку и вывел меня на улицу. Не провоцируй меня перед матерью, сказал он, ведя меня за локоть по проспекту. Ты меня сам к ней привел. Думаешь, такая крутая? спросил он, а я ответила, что, может, и не крутая, но и не тупая, так что если я его так сильно достала, то на хер это все, Рафаэль, – засунь свой сраный кий себе в жопу и сам иди туда же, сказала я и пошла на трясущихся ногах дальше, не смея обернуться, но он меня догнал и, развернув за плечо, прижал к стене. От адреналина у меня горело все тело, но как реагировать, я не знала. Он сказал, что хватит уже, и подошел так близко, что я подумала, что он хочет меня ударить, поэтому я его поцеловала, чтобы успокоить, а он ответил. Мы стали целоваться, и я почувствовала, как его твердый член упирается мне в живот. Он меня целовал, хватал за задницу, потом засунул руку под блузку и ущипнул за сосок, и я почувствовала, как между ног разливается тепло. Я никогда не испытывала ничего подобного. Потом он задрал мне юбку и сказал, что сделает мне дочку прямо сейчас, и я поняла, что люблю его больше всех на свете и поцеловала горячо-горячо, но на этом все и закончилось, потому что я ему сказала, что у меня месячные, а он на меня как-то странно посмотрел, о чем-то подумал, поправил на себе одежду и проводил меня домой.

Вообще, бил он меня не так уж и часто, потому что говорил, что теперь сажают за малейший синячок, но однажды заметил, что на груди следов не остается. Тогда-то он и начал меня по ней бить: я те их сдую, говорил он, а я закрывалась, конечно, но он все равно попадал. Будут у тебя сдутые сиськи, дразнил меня он, а я боялась, что так и будет и что я не смогу кормить своих будущих детей. Рафаэль смеялся, и уж не знаю каким образом, но как-то мы умудрялись помириться.

Проблема в том, что я думала, будто с появлением Леонеля дела пойдут глаже, потому что материнству же учишься уже в полете, и, хотя на первых порах я от него на стенку лезла, я думала, что это только поначалу, просто он ко мне еще не привык. Но дела глаже не шли, и я чувствовала себя еще более одинокой, чем раньше, потому что Рафаэль стал приходить домой позже обычного, а я разрывалась между заботой о Леонеле, который в лучшем случае стучал ложками о стол, приговаривая «оре, оре, оре», и заказами на желе и шоколадные конфеты на палочке, которые я продавала в местные магазины. У меня не было ни свободного времени, ни дочки, с которой я могла бы обняться или поговорить, – один только Леонель, который никак не мог отучиться класть в штаны, и Рафаэль, который приходил домой только для того, чтобы вынуть мне мозг.

Хороший вопрос, почему я не ушла от него, не знаю. Начиналось-то все неплохо, он у меня, можно сказать, первый, поэтому, когда он полез мне в трусы, мне понравилось – у меня ни с кем не было такой близости; наш первый раз был у него в комнате, мы стали целоваться, а потом он взял в рот мой сосок, и я закрыла глаза, потому что не хотела, чтобы он понял, как мне хорошо, а он, продолжая посасывать мои соски, стал трогать меня там, внизу. В тот раз он так шустро работал пальцем, что порвал на мне трусы: сначала до маленькой дырочки, а потом до целой дырищи. Его это, видимо, очень возбудило, потому что когда он засунул палец глубже, то посмотрел на меня и сказал, что я намокла. Я не знала, хорошо это или плохо, поэтому просто поцеловала его. В любой непонятной ситуации я его целовала. Потом он расширил дыру в моих трусах и вошел в меня одним резким движением, наверное, потому что медленно было нельзя, я бы ему не дала, потому что было очень больно; потом он стал медленно двигаться и спросил, не больно ли мне, а я ответила, что нет, потому что боялась, что он достанет и опять будет больно. Тогда он задвигался быстрей, а я просто лежала, наблюдая за его движениями сквозь прикрытые веки. Ты сделаешь мне дочку, спросила я, а он приоткрыл глаза и хитро улыбнулся.

Дочку он мне не сделал: перед тем, как кончить, он из меня вышел, и вся его сперма оказалась у меня на животе. Затем он лег рядом и предложил мне вытереться простыней. Я так и сделала, я вообще плохо соображала, потому что сама я осталась на полдороге, но ему я об этом не сказала, ведь мне было грустно оттого, что он не захотел сделать мне дочку, – я-то думала, что с мужчинами спят только ради этого – для того, чтоб были дети. И с тех пор я накидывалась на него при любом удобном случае, а его это так заводило, что мы трахались везде, где только можно. Что интересно, в те времена мы даже не дрались, это у нас был типа счастливый период, сделал бы он мне еще дочку, и было бы совсем хорошо.

Я думала об этом всякий раз, когда смотрела на страдания Леонеля: ну что, Рафе правда так сложно было сделать мне дочку? И ничего бы этого не случилось. Я говорила себе, что раз уж я привыкла терпеть то, что мне не нравится, то и Леонель привыкнет, и походу я была права, ведь со временем он стал меньше плакать, реже бить себя по голове – ну правда реже, – и даже Рафаэль заметил перемену и стал спрашивать, как прошел наш день, купала ли я его и хорошо ли он покушал.

Назвалась матерью – ухаживай за пацаном как надо, ну и что, что он дебил, сказал он мне. Сам ты дебил неблагодарный. Неблагодарный – это я в том смысле, что как будто он не понимает, что я привела Леонеля, чтобы мы стали семьей, чтобы он полюбил его, чтобы разделил со мной заботу о нем; впрочем, может быть (почему нет), аутизм Леонеля – это ему наказание за то, что он не сделал мне дочку, когда ему это вообще ничего не стоило. Но я не смела ему ничего такого сказать, потому что Леонель пугался, когда мы повышали друг на друга голос, а когда мы дрались, принимался себя лупить, и успокоить его было ой как непросто, и в итоге в дополнение к тумакам Рафаэля я получала еще и от ребенка. Потом я, правда, брала свое: действовала ему на нервы, подавала холодный ужин, плевала тайком в его еду или нарочно громко мыла посуду и все такое прочее; в общем, если я страдаю, то пусть страдает и он. Потому что, на самом деле, меня предупреждали, что он подонок, но, что греха таить, женщинам нравятся подонки. Я уж не знаю, где нас этому учат, по телеку или еще где, но мне правда казалось милым, что на улице они бойцовские петухи, а наедине с девушкой – ручные песики с высунутыми языками, это давало мне ощущение власти. С пацанами он типа крутой, а дома пылиночки с меня сдувает, хихикали мы с подружками, потому что, ну правда, они же как котята необлизанные, когда им надо на тебя залезть.

Что до Рафаэля, меня еще София предупреждала, с которой он гулял в старших классах, но я ответила, что он бы никогда не поднял руки на женщину и что она распускает сплетни от обиды, что он ее бросил. Еще ходили слухи, что Ана от него залетела и ей пришлось сделать аборт, поэтому она уехала. В эту историю я тоже не слишком поверила, потому что кто же станет такое с собой делать – беременную ее бы на руках носили, жила бы на всем готовом, а она вместо этого сделала так, чтобы на нее все пальцем показывали. В общем, я не верила слухам, ну или верила, но не придавала им большого значения, потому что хотела быть с ним: теперь он был мой и спал в моей постели. Мне нравилось идти с ним рядом: он очень высокий и широкоплечий, и когда дружки на улице ему кричали всякую фигню, он в ответ крыл их матом, а со мной наедине был мил и любезен. Это потом уже мне хотелось сходить к родителям Аны и спросить, правда ли то, что рассказывают про Рафаэля и аборт. Но почему в нее он кончить не побоялся, а со мной осторожничает? Если кто и заслуживает этих сперматозоидов, то только я.

Может, потому что он подонок, а может, потому что, как я потом узнала, он с двумя дружками – думаю, с Болтом – якобы грабил девушек в переулках. Я расстраивалась очень: что с этого имел-то, какие-то крохи, да и еда на столе всегда была, зачем ловить что-то на стороне? На самом деле, я по этому поводу испытывала смешанные чувства: с одной стороны, мне было стыдно, а с другой, я гордилась – пусть знают, что с ним шутки плохи, пусть боятся, пусть попробуют хоть пальцем меня тронуть – тут же узнают, кто стоит за моей спиной, думала я.

Поэтому в первые дни, хоть я и боялась выйти с Леонелем из дома, потому что кто-нибудь может на меня донести, я все равно помаленьку выходила – сперва только за тортильями и молоком, – и когда у меня спрашивали, чего это он, я отвечала, что ничего, дайте мне уже мои тортильи, а то у меня горит заказ на желе, а я не могу готовить на пустой желудок, они на меня странно смотрели, но тортильи давали, потому что я всегда платила сразу и никогда не говорила, что отдам на неделе или что завтра мне должны выплатить зарплату, нет, – я платила наличными, на месте, по-честному. Это давало мне ощущение защищенности, я думала, что мне ничего не будет. Это, да Рафаэль. Но это если ходить недалеко – о том, чтобы поехать куда-то на автобусе, и речи быть не могло: во-первых, я не хотела, чтобы о Леонеле пронюхала мама или какая-нибудь из моих теток, а во-вторых, Рафаэль мне сказал, чтобы я не была дурой и внимательнее смотрела по сторонам, потому что ему все это совсем не нравится, и поэтому я несколько дней сидела дома, боясь, что он слетит с катушек и сдаст меня в полицию; думаю, он этого не сделал, потому что в ту ночь, когда я привела Леонеля домой, он оставил мне несколько синяков и ссадину от ботинка на лице, и могло так получиться, что он пойдет писать заявление на меня, а посадят его – всякое бывает. Потом, через несколько недель, пришла его маман: принесла одежду для Леонеля, подгузники и несколько пакетов риса. Ей кто-то сказал, что аутисты любят цветную еду, поэтому надо давать ему только белое. Она взяла Леонеля за подбородок, посмотрела ему в глаза и сказала, что да – у ребенка потерянный взгляд. Слюни пускает? Я покачала головой. Потом она опустила руку в сумку и выдала мне денег. Я молча их взяла. Она глубоко вздохнула и сказала, чтобы я всем говорила, что Леонеля мне отдала моя двоюродная сестра Росарио Морелиа, поскольку она сбежала в Штаты, и что раз я все равно для потомства не годна, поэтому почему бы мне не принять чужого ребенка. Я кивнула, но страшно разозлилась, потому что эта сволочь не смогла отказать себе в удовольствии в очередной раз сказать мне, что я, мол, не годна. Пусть лучше обследует своего сыночка – это у него молоко скисло и кран подтекает. Она посмотрела на меня с презрением и ушла. Я выдохнула, потому что теперь могла водить сына на улицу без прежнего стыда и беспокойства. Поэтому на следующий же день я отвела его к врачу, и мне сказали, что свекровь права: у ребенка аутизм.

То, что у меня до Рафаэля никого не было, – это не потому, что я так захотела, просто все парни, которые пялились на меня на улице, казались мне недоносками. Они либо двух слов связать не могли, либо слишком нервничали, либо не могли отлипнуть от юбки любимой мамочки. Мне маменькиных сынков не надо было – я хотела парня, с которым не стыдно пройтись по улице, который не как все. А как в трущобах выделиться из толпы подонков? Правильно – стать самым большим подонком, поэтому, насколько мне известно, никто из них даже школу не окончил, ну разве что Болт поступил в техникум, но и там его жопа потребовала приключений и он решил стать порро[3], даже типа был на зарплате у правительства и все такое. Так или иначе, мне не нравились его всклокоченные волосы, нечищеные зубы и тщедушное тельце. Я потом еще спрашивала у Рафаэля: почему он Болт – он же дрищ? А, ну он как-то вызвался помочь мне переобуть тачку и вместо гаек принес болты, дебил. И мы с ним засмеялись: ха-ха-ха, во Болт дает – мало того, что дрищ, так еще и дебил.

Что особенного было в Рафаэле? Ну, он высокий, классно выглядел, у него были красивые ровные зубы и каждый день свежая рубашка. Еще он первый поцеловал меня с языком. О-о-о, этот чувак знает, чего хочет, подумала я, и раз он хочет меня, то пусть берет. Не хотела ли я найти кого-нибудь получше? Ну, может, и хотела, но где же его взять. Я тоже не дура и понимаю, как на меня смотрят люди из других районов: если на тебе нет брендовой одежды, ты никто; нет машины – ты никто; есть машина, но не последней модели – увы и ах. С одной стороны, тебе говорят: не тупи, не рожай от кого попало, иначе всю жизнь проживешь в нищете, но стоит начать искать не кого попало, как тебя тут же называют заносчивой сукой, которая брезгует своими; но если остаться со своими, то очень скоро у тебя на лбу будет написано, что ты отребье и шваль, которая либо кесадильи на улице жарит, либо продает овощи на развес. А если у тебя еще и кожа смуглая, то дело совсем дрянь и место твое под дверью, где об тебя будут ноги вытирать, – таков закон жизни. Все это я прокручивала в голове, когда злилась на Рафаэля: если не с ним и не здесь, то где?

И несколько раз я говорила себе: и не с ним, и не здесь, вот только где… Я собиралась его бросить перед тем, как мы съехались. Я рассказала о своем решении двоюродной сестре, но лучше бы не рассказывала: она недавно родила девочку и сидела дома, злющая на весь белый свет. Из нее как будто жизнь ушла – такая безнадега, что туши свет. Ну, если ты больше его не любишь, уходи, а то не успеешь оглянуться, как окажешься увешана его сраными детьми, вяло сказала она мне. Но я подумала, что у нее не все в порядке с головой: в смысле, «увешана сраными детьми»? Я так хочу дочку, а она тут жалуется. Раз идеальных семей не бывает, то и я останусь с Рафаэлем, решила я, все равно лучше не найду.

Главным минусом наших отношений с Рафаэлем было то, что мы трахались днями напролет, но он никогда в меня не кончал. Я спрашивала, а как же дочка, но он огрызался, что надо подождать, когда выгорит одно дельце, и тогда будет мне такая дочка, что мало не покажется никому. Но хера с два была мне дочка, и хера с два выгорело его дельце – сплошная лапша на уши. Моя двоюродная сестра, например, вообще сказала, что нефиг ждать его милости, не будь дурой, еще не хватало спрашивать разрешения забеременеть у какого-то козла. Скажи ему, что возбуждаешься, когда он в тебя кончает, или отсоси у него и не проглатывай, потом сама все сделаешь шприцем в ванной, ну голову-то включи. А я подумала, что действительно, и как-то раз решила, что чем черт не шутит, и сказала ему: хочу кончить, как актрисы в порно. А ты что, не кончаешь у меня, что ли? Я сказала, что нет. Ну, он стал целовать меня везде и трогать, потом засунул мне руку в трусы, сперва один палец, потом два, сначала легонько, почти не касаясь, а я принялась двигать бедрами вверх и вниз, типа мне очень хочется, но он перестал. Еще, попросила я, и он вошел и начал меня трахать, да так рьяно, что мне показалось, будто у меня внутри есть кнопка и он на нее жмет, и я стала говорить «да, еще, быстрее» и повторять его движения и закричала, а он зажал мне рот рукой, потому что мы были у его матери и он боялся, что она нас услышит. И тогда у меня пробежала типа как судорога по ногам, а потом я вся обмякла у него на руках и только после поняла, что он кончил вместе со мной и не успел вынуть, и почти расплакалась от переизбытка чувств. Потому что я поверила, что теперь-то мы оба хотим дочку и забыла, что еще совсем недавно я знать его не хотела, а через две недели я предложила ему съехаться, и он сказал, что непременно, как только выгорит дельце, но потом случилось несчастье с моим братом, и я поставила ему ультиматум: либо съезжаемся сейчас, либо не съезжаемся никогда. Ну, мы и переехали в дом с двориками, где позже появится Леонель.

Домик был маленький и нуждался в ремонте, но мне он нравился, потому что к нему прилагалось два больших дворика – спереди и сзади. Можно было повесить белье, и к полудню оно высыхало, а можно расставить перед домом кашпо или посадить цветы – здорово же. Еще мне нравилась встроенная кухня с духовкой и вытяжкой – это прямо роскошь, особенно для меня, потому что я много готовлю. Плита была, конечно, не новая, и из четырех конфорок работали только две, но тут уж надо брать, что дают, – от добра добра не ищут.

Домик был маленький, и, хотя я не то чтобы чистюля, мне все же нравилось жить в чистоте, а Леонель – он постоянно все пачкал: писался, какался, оставлял пятна на стенах. Я весь день ходила за ним с тряпкой. Если ты так сильно хочешь жить в говне, живи в говне, говорила я ему, а он доканывал меня своими раскачиваниями на стуле, и повторял только «оре оре», и совал пальцы в рот, и дергал себя за губу, и качался туда-сюда, туда-сюда. Оре-хуере, сказала я ему как-то, отмывая его от какашек, а он бог знает когда успел ухватиться за попу, испачкал пальцы и, как свинота последняя, сунул их себе в рот. Ох, как у меня тогда подгорело, будто чили в жопу засунули! Оре-хуере, сказала я, схватила его за волосы и сунула под холодную воду, а он стал кричать «оре тита оре оре оре тита тита тита оре-е-е-е…» Он будто звал кого-то на помощь и горько плакал, захлебываясь соплями и водой, и вдруг схватил меня ручками за волосы, и мне стало мерзко от самой себя, а еще я подумала, что он зовет кого-то на помощь, потому что подсознательно понимает, какая я гадина и мерзавка, и поэтому он так истошно вопит, чтобы пришла уже эта гребаная Оре, и я тогда страшно заревновала, расстроилась и встала под душ, чтобы помыть его как следует, и принялась гладить его мягкие курчавые волосики, и обняла, и хотела было попросить у него прощения за все, но не попросила.

В тот день Леонель рано лег спать. Я его уложила в кроватку, купленную специально для него, и долго не уходила. Леонель был красивым мальчиком, думаю, что, когда я его забрала, ему было два или три года: пухлые щечки, огромные глазищи с длинными кудрявыми ресницами и малюсенькие ручки. Кажется, глядя на него в тот день, я влюбилась в него заново, потому что, по правде говоря, у нас с Рафаэлем никогда не получился бы такой красивый ребенок, даже если взять от нас самые лучшие гены.

Я смотрела на свой домишко: такой маленький, такой некрасивый, такой обшарпанный, но мой. А еще этот дом так много для меня значил, потому что мне пришлось за него побороться. Я сказала Рафаэлю, что если мы будем жить вместе, то точно не у его матери. Он взбрыкнул: типа, а почему не у нее, и вообще на хера он тогда надстраивал дополнительный этаж с двумя комнатами… Ну, комнаты отличные, и руки у тебя золотые, но я не буду там жить хотя бы потому, что ты меня даже не спросил, сказала я, и вообще, ты как себе это представляешь: твоя мать и я в одном доме? А он типа не должен был меня спрашивать, потому что это его деньги, его дом и его мать. А, ну раз это твои деньги, твой дом и твоя мать, то сам там и живи, потому что я не собираюсь жить приживалкой у твоей чокнутой мамаши, не-а. Не смей оскорблять маму, сказал он, угрожающе сжимая лапу в кулак. Но я не испугалась: давай, говорю, ударь меня, сволочь, заступись за мамочку, тогда я тут же ее навещу и сломаю ей что-нибудь на хер, а когда она спросит, за что, отвечу, что раз ее любимый сынок меня бьет, а она типа не при делах, так отчего же и мне ей не врезать, фиг ли. Он опустил кулак и сказал: ого, да ты, блядь, совсем больная, – а я, поскольку давно уже мечтала послать свекровь на три буквы, с облегчением ответила: как и ты, милый, как и ты. Вот тогда-то я и сказала ему про домик с двориками, недалеко от автобусной остановки, откуда я смогу пешком дойти до одного из магазинов, куда я доставляла порционное желе, а он сказал «окей», типа не против, но что за аренду буду платить я, потому что у него денег нет, и вообще, с чего ему тратиться, когда у него пустуют две чудесные комнаты. Я согласилась, пусть все траты будут на мне, он раздраженно цокнул языком, и скоро мы переехали в наш новый домик.

Перед тем, как мы перевезли вещи, я, конечно, засомневалась: ты правда хочешь жить с этим подонком в одном доме и видеть его физиономию с утра до вечера? Но я еще не оправилась после того, что произошло с моим братом, и поэтому решила, что хочу. Кроме того, я к нему прониклась: в постели он был так хорош, что я буквально кричала от удовольствия, такое нечасто встретишь, поэтому я верила, что у нас с ним особенная связь – и дело не только в сексе. Когда я рассказывала об этом сестрам, они отвечали, что ну да, конечно, всяк кулик свое болото хвалит, но я им говорила, что все так и есть, и мы смеялись как идиотки. Ну а у вас как с этим делом? Они хохотали и говорили, что раздвигают ноги перед мужем только ради того, чтобы он быстрее отстал; и тогда я вовсе надулась от гордости и решила, что у нас с Рафаэлем все просто волшебно и мне с ним очень крупно повезло.

Но счастье длилось недолго, потому что помимо секса надо еще кушать, пить, ходить на гребаную работу; я вот, например, пахала как лошадь и до сих пор пашу: каждый день, каждый, даже когда болею, готовлю желе, пироги и шоколадные конфеты на палочке. Дел, словом, навалом, только денег вечно не хватает. Но мне казалось, что все ничего: у меня есть заказы, у Рафаэля есть работа, на которой ему даже страховку оплачивают, – что еще ему нужно, чтобы создать со мной семью, чтобы дать мне то, что мне нужно?

– Сделай мне уже дочку, чего ты ждешь?

– Куда ты, блядь, вечно торопишься? Не понимаешь, сколько времени будет требовать ребенок? Ты ничего не будешь успевать.

– Ну и что мне делать?

– Что хочешь.

– Я хочу дочку, а ты сказал «хорошо», ты обещал, что у меня будет дочка.

– Ни хера я тебе не обещал.

– Гребаное брехло, – сказала я, набросилась на него и, застав врасплох, повалила на пол.

Ему нравилось таскать меня за волосы – почему бы не вцепиться бабе в шевелюру и не протащить по комнате, а потом обернуть к себе лицом и, не выпуская шевелюры из рук, пинать ногами, как футбольный мяч. Он бил меня по животу, по лицу, по груди. Я могла кричать и царапаться сколько угодно, но перевес всегда был в его пользу. В этот раз, например, он врезал мне по лицу, да так, что у меня закружилась голова, а тело обмякло и рухнуло, будто не мое. Открыв глаза, я поняла, что лежу на полу, а он пытается меня поднять. Усадив меня на стул, он заплакал горючими слезами.

– По какому поводу истерика? – спросила я. – Не знаешь, как сообщить мне о своем бесплодии?

Рафа лишь рассмеялся и утер нос.

– Сука.

– Дебил.

Я тихо встала и подошла к зеркалу. У меня заплыл глаз и опухла щека.

– Гребаное животное.

А Рафаэль тем временем высморкался в руку и вытер ладонь о брюки. Куда-то намылился. Что поделать, если мы оба заводимся с пол-оборота. Хлопнув дверью, он наконец ушел. Я тоже хотела уйти, я правда всерьез об этом подумала – хотела собрать вещи, и чтоб глаза мои его больше не видели. Но зачем-то я осталась, сама не знаю зачем.

Когда в доме появился Леонель, я стала стараться ссориться с ним поменьше. Ему действительно становилось хуже от наших скандалов и драк. На это правда тяжело смотреть, зачем так поступать с собственным ребенком? Я, конечно, продолжала поддразнивать Рафаэля, потому что мы друг друга бесили, но, если рядом был Леонель, я предпочитала промолчать. Наверное, это и значит идти на жертвы ради детей – переставать при них собачиться, не знаю.

Потому что мне так хотелось семью, что я со своей стороны была готова ради этого на все, чтобы потом мне было не в чем себя упрекнуть. Как говорил Рафа, сама кашу заварила, сама и расхлебывай. Поэтому я навела уют, и хоть и боялась неприятностей, но все же позвала в гости двоюродных сестер, и одна из них даже пришла: та, у которой две дочки. Но потом я пожалела, что пригласила ее, потому что она пришла только для того, чтобы пронюхать, как я живу, и растрепать подробности по всей округе, змеюка подколодная, и даже сказала мне, что я хреново выгляжу.

– У тебя руки, как у бабы-молочницы, и лицо опухло, – сказала она, одновременно протягивая мне каталоги «Эйвон». Ну естественно, а то я уже было поверила, что она искренне захотела со мной повидаться.

Я цокнула языком, типа мне наплевать на ее мнение.

– Серьезно, тебя совсем разнесло.

Я швырнула в нее каталог, и мы замолчали. Леонель хотел было подойти к ее дочери, но она быстро взяла ту на руки, чтобы он не дай бог к ней не прикоснулся.

– Он ей ничего не сделает.

Она засмеялась и стала ее укачивать, типа ей пора спать.

– Даже в говне мой Леонель красивее твоей пигалицы.

Она опять засмеялась, на этот раз недобро. Стала придирчиво рассматривать моего сына, будто ища, за что зацепиться, а Леонель пукнул, глупо хихикнул и выдал свое привычное «оре», и я увидела, что в ее взгляде мелькнула жалость – жалость ко мне. Я, значит, вытерла ему мордашку и сказала: ай-яй, Леонель, опять ты обкакался. Взяла его на руки и понесла в ванную. Бросила сестре, что раз она уже уходит, то пусть закроет за собой получше, а то соседские собаки забегут. И хлопнула дверью. Я переодела Леонеля в два счета, но все равно осталась в ванной – хотела убедиться, что сестра точно ушла. Потом я увидела себя в зеркале и поняла, что она права – выгляжу я хреново. И мало того, что хреново, так еще и уныло – сказывалась скучность моих дней. Леонель стал менее реактивным, но любви ко мне не проявлял, и напрасно я уговаривала его что-нибудь сказать, ответить на вопрос или хотя бы посмотреть мне в глаза.

– Скажи «мама».

Но его взгляд задерживался на моем лице всего на пару секунд, и самое худшее – я различала в этом взгляде тоску и понимала, что эти огромные глаза хотят видеть не меня, а кого-то другого, и от этого мне становилось очень гадко. А потом я смотрела, как он сует пальцы в рот, как пускает слюни, как бегает, заливаясь этим своим чудны́м смехом, и думала, что нет ничего страшного в том, что он не называет меня мамой, и, если у меня не было работы, всегда садилась рядом, когда он спит. Какой же он сладкий, когда спит! Постепенно я смирилась с мыслью, что так тоже хорошо и что я никому и никогда не буду матерью, а только буду всю жизнь заботиться о любимых мужчинах.

Но заботиться – это ведь тоже достает: весь день обслуживать Леонеля, а потом еще клиентки и Рафаэль по вечерам. Я вообще не отдыхала и срывалась по каждому пустяку. Леонель швырял в меня едой или отворачивался, когда я пыталась его покормить; клиентки говорили, что они просили клубничный, а не шоколадный, хотя в заказе было черным по белому написано, что шоколадный, а не клубничный; а Рафаэль пил не просыхая и ни черта не делал по дому, и на Леонеля ему было наплевать. Это все достает.

– Пей воду, сукин ты сын, тебе надо пить воду!

Я на него орала по малейшему поводу, иногда давала подзатыльники и почти всегда шлепала по попе, когда он гадил в штаны, а Леонель рыдал и рыдал, и я чувствовала, как у меня внутри все переворачивается, и представляла, как господь смотрит на каждый день моей жизни и угорает со смеху, иначе я вообще не понимала, что происходит. Ничего не клеилось.

Поэтому я решила выбрать Леонелю день рожденья методом тыка. Я взяла календарь и с закрытыми глазами ткнула в месяц – январь. Потом день – первое января. И подумала: ну и хорошо, будем начинать год с праздника, и сказала Рафаэлю, что отныне в декабре мы будем собирать деньги не только на новогодние подарки, но и на день рожденья Леонеля, и расписала ему, какой я по такому случаю сделаю торт, и показала, как хочу развесить шарики во дворе и как я сделаю мешочки с шоколадными конфетами, и пусть он своих тоже позовет, и пусть они тоже приходят отмечать, потому что мы теперь семья, а семья проводит праздники вместе. Кажется, он промолчал, но потом, увидев, что я жду какой-то реакции, сказал, что я могу делать все, что придет в мою больную голову, но платить за все буду сама, потому что у него денег нет, а я ответила, что конечно, иначе зачем я столько работаю, и пусть думает что хочет, но празднику в любом случае быть.

На первой неделе Гуадалупе-Рейес[4] Рафаэль стал где-то пропадать по ночам, особенно по выходным, когда он играл в бильярд и напивался в стельку. Потом ему ударила моча в голову – он решил участвовать в паломничестве к святой деве и что мы с Леонелем тоже должны пойти: мол, поблагодарить ее за все, что она для нас сделала, но я отказалась, потому что мне показалось рискованным вести ребенка в место, где будет такая толпа, – а вдруг его украдут? – и тут Рафа рассмеялся. В итоге он никуда не пошел, зато стал пропадать на поса́дах[5] (читай: пьянках) сначала у Болта, потом у Рамона, потом у Нето, потом у Бомболочи.

– Тебе ко всем надо сходить?

– Ну да.

– А нас почему с собой не берешь?

– Потому что этот даун всех достанет.

– Этот даун – твой сын, придурок.

– Да пошла ты, он твой сын, а не мой.

И он опять уходил, не давая мне возразить, и я оставалась с горечью на душе и, пока Леонель что-то там себе бубнил, с досадой смотрела в окно, где все праздновали посады, а я была одна, совсем одна. Но я терпела, потому что на день рожденья Леонеля он обещал быть дома, ну правда. Однако в Сочельник он помылся, взял рюкзак с вещами и сказал, что несколько дней поживет у мамы. И что зайдет за мной перед новогодним ужином. И что мне же все равно не нравятся эти посиделки, да и брат его совсем плох.

– Так всем лучше будет, у тебя и без того забот по горло, посидишь тут одна, отдохнешь, а я буду тебя навещать.

Сперва я даже обрадовалась, что он сам вызвался ухаживать за братом вместо того, чтобы попросить об этом меня; брат у него умирал от рака – кажется, поджелудочной железы. Только он ушел и не вернулся. Я отправила ему сообщение, что нам надо поговорить, а он ответил, что на праздник придет, вместе с мамой и всеми остальными. Но он не пришел. Он оставил меня одну в доме, полном воздушных шаров, с Леонелем в костюме морячка, с десятикилограммовым тортом, который я готовила, пока он сам вовсю встречал Новый год, с разноцветными желе и свисающим с потолка серпантином. Мы остались одни – мой сын и я. Леонель совал шарики в рот, и веселился, и был, кажется, счастлив, а я вытирала слезы, которые все текли и текли по моим щекам. Так начался мой год: я проклинала тот день, когда мне взбрело в голову раскрыть красный зонтик, пройти по парку как ни в чем не бывало и похитить самого красивого ребенка, которого я когда-либо видела в жизни.

Часть вторая

Женщина, как тебя звать? – Не знаю.

Сколько тебе лет, откуда ты родом? – Не знаю.

Для чего копала эту нору? – Не знаю.

От кого прячешься? – Не знаю.

Почему кусаешь меня за палец? – Не знаю.

Ты ведь знаешь, что мы тебя не обидим? – Не знаю.

На чьей ты стороне? – Не знаю.

Война идет, должна бы знать. – Не знаю.

Что твоя деревня? Цела? – Не знаю.

Это твои дети? – Мои.

Вислава Шимборская

«Вьетнам»[6]

Как три стервятника, кружащих над полумертвой добычей, мы с матерью Франа и Нагоре тихонько бдели над Даниэлем в нашу первую ночь в белом доме в Утрере. Всё присматривались к мерным подъемам его животика. Амара, его бы звали Амара, если бы он родился девочкой, да? – прошептала бабушка достаточно громко, чтобы мы ее услышали, но достаточно тихо, чтобы можно было притвориться, что ничего подобного она не говорила, и в мыслях не было. Как в честь моей мамы, Амара, спросила Нагоре. Я поджала губы, что выглядело как утверждение, но на самом деле не значило ничего конкретного. Мать Франа положила руку мне на предплечье и велела идти спать. Я и не думала с ней спорить. Сейчас заплачет, сказала она, когда я ушла в противоположный угол комнаты и легла на кровать. У меня болели кости. Послеродовые схватки еще не прекратились, поэтому я никак не могла найти удобное положение. Нагоре выключила свет и ушла в свою комнату. Мать Франа, наоборот, уходить не собиралась и самозабвенно наблюдала за моим сыном. Она переживет нас обоих, подумала я. Будь мой сын куском мяса, брошенным на съедение, она бы первая его сожрала.

Я опустила голову на прохладную подушку и закрыла глаза, зная, что не усну. Так и вышло – пять или шесть раз Даниэль просыпался и начинал плакать, я давала ему грудь, но он ее не брал, а я все прижимала его к себе и придерживала за голову, двигала левее, правее, выше, ниже, и говорила про себя то, что не смела произнести вслух: «Замолчи и дай мне поспать».

А Даниэль плакал, поскольку знал, что может есть, спать и плакать, когда ему вздумается, потому что мы, какими бы измотанными ни были, все равно будем у его ног. В конце концов, реальность заключалась в том, что стервятником стал Даниэль: он пожирал наше время, и, когда к концу дня мы совсем выбивались из сил, он, почуяв трупный запах смертельно уставшего человека, снова принимался нас есть.

У Франа была манера, которая меня безумно раздражала, – он все стремился делать аккуратно: одеваться, ходить, жить. Я хотела сначала вывести его на чистую воду, а потом запачкать. Чтобы у него тоже был дефект. Отколоть уголок, сломать рейку, чтобы она торчала сквозь дыру в коже. Выдернуть нитку, оставить вмятину, проткнуть, чтобы выпустить гной, который, я не сомневалась, копился у него внутри. Он не может быть идеален, что-то должно быть не так. Но это оказалось непросто. Ну что ты, не переживай, все пройдет, говорил он мне и включал телевизор вместо того, чтобы поговорить со мной. Ну что ты, все образуется, и на нашей улице будет праздник. На моей. Мы думаем, что в современном мире женщина слишком свободна, но не замечаем, с какой легкостью заточаем себя в тюрьму своими же собственными руками. Мы отбиваемся от косяка и выбираем не лететь на юг. Не успев выйти из родительской клетки и не научившись толком ходить, мы неуклюже бьем крыльями и принимаемся вить гнездо из всего, что попадет под руку. Мы кричим: посадите меня в клетку, кто-нибудь, вот ты – посади меня в клетку! Я заточила себя в клетке сама, когда вместо того, чтобы продолжать пить контрацептивы, стала шептать Франу в его аккуратно вычищенное ухо: кончи в меня, я хочу испачкаться, сильнее, да, вот так, наполни меня собой, испачкай меня, вот так!.. Ну, я и испачкалась, одна. Он остался нетронут, как эскиз статуи, которую так никто и не слепил: пара легких штрихов, вдохновение для новых набросков. Аккуратный, правильный, ответственный, непроницаемый, неспособный сказать «нет» тому, что праведно. Спустя два месяца наших неправедных любовных игр я забеременела.

В нашу первую встречу они показались мне обычными людьми, которые прерывают беседу, едва заслышав скрип открывающейся двери: родители Франа сидели к нам вполоборота и напоминали супружескую пару за обсуждением списка покупок на грядущую неделю. После двух стыковочных рейсов и четырех международных ссор мы прибыли в Утреру раньше, чем тело Амары предали андалусской земле. Нагоре сидела во дворе и играла с деревянной машинкой, с которой потом будет играть Даниэль. Фран поставил чемоданы на пол и подошел к матери, чтобы ее обнять. Вблизи стало очевидно, что его отец пьет. Он сидел в кресле и не хотел вставать. Было заметно, как он потяжелел. Фран не удостоился ни улыбки, ни объятий – отец лишь похлопал его по спине. Мать Франа тем временем ушла за графином с водой и стаканами. Воцарилась тишина. Я стояла практически на пороге и сверлила взглядом Франа, который, опомнившись, представил меня родителям и сказал, что нам нужно поспать. Его родители посмотрели на меня без всякого интереса. Они сказали, что да, конечно, и, перейдя внутренний двор, мы стали подниматься в спальню. Тогда мы с Нагоре впервые пересеклись взглядами. Такая хорошая девочка, сдавленно сказал Фран. Услышав «девочка», я почуяла такой гадкий запах, будто слово могло пахнуть само по себе; тогда я припала к кашпо в отсеченном солнцем уголке двора, и меня стошнило. Знаю, что беспристрастный наблюдатель может решить, что меня вырвало от знакомства с Нагоре, точно я предвидела беду. Так мы поняли, что я беременна – чуть позже диагноз подтвердит врач.

Маковку напечет, взвизгнула мать Франа, увидев меня на террасе ее белого дома. Потом, уже более ровным тоном, она принялась рассказывать мне историю квартала: раньше этот китайский магазин был жилым домом, а вот по этой улице, что ведет на площадь, мы в детстве носились, как угорелые, чтобы вызвать побольше эха. Я ответила, что не знаю, что такое маковка. Как ты перенесла поездку? Не очень, да? Иди внутрь, тут слишком жарко. Я кивнула. Каждый день в пять вечера я слышу, как по этой улице идут дети, непонятно только, что они тут делают – до школы вроде далеко, – но знаешь, что я тебе скажу? Вроде бы отсюда не должно быть слышно, но тем не менее звук долетает. Вы уже знаете дату похорон, спросила я. А она скривилась, точно как Фран, и помотала головой. Скоро. А где Нагоре, спросила она, отмахиваясь от неминуемого прибытия трупа дочери, как от стаи приставучих мух. И ушла. Очень скоро пробило пять часов, и я услышала то самое эхо, создаваемое беготней исполненных жизни детей, – не то что Нагоре, которая ходила тихо, как мышь, и чтобы ее найти, нужно было кричать на весь дом.

Ты знаешь, что птицы разбиваются о небоскребы? Куда падают их тела, кто их собирает, спросила Нагоре Франа. Надо же, Нагоре, как интересно. Ага, но неужели они не видят, куда летят? Они что, летают с закрытыми глазами? Вряд ли, думаю, что они летят на слишком высокой скорости, чтобы вовремя остановиться. Ага, но кто их собирает? Их же должен кто-то собирать. (Я слушала их разговор сквозь тошноту.) Их собирают дворники. С черными мешками, как полицейские у нас дома? Мы с Франом переглянулись. Нет, никаких мешков и полицейских, все гораздо проще. Но все равно ведь, их собирают в мешки? Я закрыла рот рукой, чтобы меня не вырвало. Да, в мешки. Птички, наверное, плачут, когда их друзья разбиваются о небоскребы? Да, плачут, ответил Фран. Не надо было так высоко взлетать, надо было жить вечно. (Я хотела провести рукой по ее спутанным светлым волосам, но приступ рвоты заставил меня дернуться в противоположную сторону, будто Даниэль еще в зародыше был против того, чтобы мы с Нагоре сближались.)

Я не знаю, может, я беременна, сообщила я Франу на его настойчивый вопрос, все ли у меня хорошо. Фран поменялся в лице. Вернусь домой, будет видно. Его лицо показалось мне таким кислым, что у меня даже в горле запершило. Возможно, ложная тревога, сказала я, как бы извиняясь. Он старался держаться, поэтому молчал, поджав губы. Мне нужно помочь родителям с похоронами, можно тебя попросить поехать домой без меня? Теперь скривилась я: мы были как два кислых лимона с бугристой, толстой кожей, прикидывающие, как себя вести перед лицом смерти, которая, нависнув над нами, заявляла, что ничего важнее нее быть не должно.

Они думают, раз у них есть деньги, им все можно, сказала мать Франа, входя в комнату, которая хоть и была частью белого, залитого утрерским солнцем дома, всегда оставалась темной и прохладной, будто в ней хранилось что-то такое, что запрещалось выносить во двор: семья, голоса, жизнь.

Они думают, раз у них есть деньги, им ничего не будет. Фран положил руку ей на плечо. Мы только что узнали, что Хави, мужа Амары, выпустят на волю до суда. Мать Франа боялась, что он сбежит. Мы даже не смогли съездить на вечер памяти, который соседки Амары организовали в ее честь. Они зажгли свечи у ее двери, украсили дом. Три девушки. Говорят, там ее показали по новостям, а тут тишина: я искала и на Первом, и на Шестом, ни слова о моей дочери. Фран попросил ее успокоиться, будто она может успокоиться по нажатию кнопки; однако, прежде чем замолчать, она выжидающе посмотрела на меня, тщетно ища в моих глазах хоть каплю сочувствия: в твоей стране тоже убивают женщин? Фран взял ее за плечо – мол, достаточно, – но я-то понимала, что безрассудство помогает ей оставаться живой. Он вывел ее из комнаты. Я глубоко вздохнула. У меня в животе рос эмбрион, я была в этом уверена, и ровно так же я была уверена в том, что не хочу, чтобы он рос. Я хотела сделать аборт, правда хотела, так что если кто и виноват в произошедшем, то только я, ведь именно я отбросила единственную здравую мысль, которая могла бы всех нас спасти. Просто так взяла и отбросила. А все ведь могло сложиться совсем иначе.

Больше двигайся. Ходи гулять. Только недолго. Без крайней необходимости лучше вообще не вставай. Даниэль рос медленно, но занимал меня всю. Я сжималась от страха перед его неминуемым появлением на свет. Как ты, спрашивали меня знакомые, а я отвечала, что ужасно. Беременность высокого риска? Любая беременность – беременность высокого риска, отвечала я, ведь кто-то же должен говорить об обратной стороне материнского счастья: риск выйти в окно, потому что нет сил; риск убить Франа за то, что на каждую мою жалобу о недомогании он отвечает пошлостью вроде «до свадьбы заживет»; риск выковырять его из себя – руками, ножом, крюком – и умереть от вины и печали.

По утрам я пила апельсиновый сок и чаще всего возвращала его обратно, прежде чем он успевал попасть в пищевод. Кто придумал, что беременность – самое счастливое время в жизни женщины? Ты же сама хотела забеременеть, говорил Фран, – потом, правда, целовал меня и добавлял, что пошутил, что это шутка такая, но я-то очень хорошо понимала, сколько в этой шутке правды. Будь проклято семя с привкусом металла, которое попало куда нужно и сделало свое дело.

Нагоре единственная не удивлялась моему унынию – она приходила обниматься, носила мне салфетки и пекла для меня печенье по рецепту Амары.

Больше двигайся, ходи гулять, это полезно для ребенка. А что полезно для меня? Меня не волновало горе в семье Франа. Я сражалась со своим собственным адом – инфантильным, дурацким, бессмысленным, но адом. Невозможно жить, когда чужой организм высасывает из тебя все соки. Еще невозможно жить, когда в тебе живут образы каких-то других женщин, это называется человеческая индивидуальность. Мы не смогли вернуться в Мексику, потому что за право перевезти Нагоре Франу пришлось судиться с родителями Хави и процесс получился весьма затяжной. Даниэль родился в Барселоне.

Помню, какая-то голливудская актриса публично попросила о помощи, потому что в твоей стране убивали женщин, сказала мне мама Франа. Ага, ответила я. Их посадили? Нет, их не посадили. То есть правосудие не свершилось? Для убийц нет правосудия, ответила я. Хави всю жизнь проведет в тюрьме, сказала она, будто пыталась саму себя убедить, что так и будет, будто зачитывала миру пока еще не вынесенный приговор. Нагоре смотрела на нас молча. Вы тоже в тюрьме, сказала я. Сама ты в тюрьме, вступилась за бабушку Нагоре. И я в тюрьме. Даниэль заплакал, и я, угнетенная собственной правотой, пошла дать ему грудь, которая набухла и болела так сильно, что у меня опять поднялась температура; впрочем, все говорили, что это нормально и скоро пройдет, и нет, никакая это не тюрьма, хотя мне было очевидно, что это именно тюрьма и ничто иное. Что меня заставило сказать такое матери Франа? Ясность ума, помутневшая со временем.

Стоило матери Франа выйти на солнце, как складок на ее лице становилось втрое больше. Я увидела их по дороге в пекарню – ее муж наконец-то изъявил желание поесть. Тик левого глаза усиливал образ пожилой женщины, скрывающей за морщинами и тонкой ниточкой губ непостижимую мне боль. Была ли она когда-нибудь счастлива или, может, теперь, когда Амара умерла, она осознает, что потратила жизнь впустую? Я подумала спросить ее об этом. Она же сунула мне пакет с хлебом, чтобы освободить руки для подноса, полного булочек и слоек. Я изобразила на лице улыбку. Нагоре понравятся булочки с шоколадом, сказала она, улыбаясь мне в ответ, однако лицо ее от этого не смягчилось, а стало гротескным, как у скалящегося примата: мы вечно думаем, что обезьяне смешно, тогда как на самом деле она умирает от страха. А у нее дочь умерла, подумала я, и ее горе показалось мне преувеличенным, ведь у нее остались сын, муж, внучка и будущий внук, который, хоть и будет жить далеко, но все же не может не стать для нее отдушиной. Когда мы шли домой, наши шаги не отдавались эхом даже на знаменитой улице у китайского магазина: мать Франа волочилась по земле неуклюжей тенью, а я, как выяснилось годы спустя, была ее отражением.

Скоро я обнаружила, что Даниэль не желает жить в моем теле. Все в этой истории было противоречиво: не хотеть детей, но пытаться забеременеть. Не хотеть беременеть, но искать одобрения у Франа. (Правда же, что все будет хорошо? Правда же, что ты уже любишь этого ребенка?) Не хотеть беременеть, но пугаться малейшего пятнышка крови на трусах. Фран, я потеряю ребенка! (Ах, предчувствие.) Однако угрозы выкидыша у меня ни разу не было. Просто мне сказали поменьше двигаться – вы же мама – и побольше заботиться о себе. Тогда мы и решили (Фран решил) остаться в Испании, тем более что он вознамерился во что бы то ни стало добиться разрешения на вывоз Нагоре из страны. Мы втроем уехали в Барселону и в какой-то мере вздохнули спокойно, потому что нам уже не нужно было каждый день лицезреть убитых горем стариков.

Даже Нагоре обрадовалась. Она возвращалась домой. Как бесконечно далеко это было от правды! Это была точка невозврата.

Что такое дом, в чем он состоит? С какой поры мы становимся родителями и детьми? Когда Нагоре прислонила ко мне голову и обняла живот, который ответил ей легкими толчками, будто с той стороны кто-то пытался открыть дверь, или когда из меня вышел Даниэль, такой безжизненный, что пришлось дать ему кислород и целую неделю держать в особой палате? Что такое дом, в чем он состоит?

Из полупрозрачных стенограмм, отпечатанных на допотопной машинке в зале суда, мы узнали, что Хави убил Амару во время ссоры, которая длилась пять лет из тех двенадцати, что они состояли в браке. Мы прочитали, что в ту ночь он таскал ее за волосы, оскорблял, швырял об стену. Нам представилось, что Нагоре проснулась, затаила дыхание и так и осталась лежать, не моргая, пугаясь шороха собственных ресниц. Хави приложил Амару об стену еще раз. Она выкрикнула что-то нечленораздельное. Пока Хави избивал жену, Нагоре прислушивалась к голосам и звукам, пыталась сквозь стену распознать направление движений и определить, что так глухо падает на пол – предметы или все-таки человек. Уверена она была в одном – ее мама плачет. Потом она расскажет, что не могла решить, нужно ли звонить в полицию, и что очень хотела заплакать, но боялась: отец услышит и ей тоже достанется. Наконец Амара резко вскрикнула, и этот вскрик еще долго будет звенеть в ушах ее дочери на фоне воцарившейся на время тишины. Нагоре прижалась головой к стене так, будто хотела пройти сквозь нее. Тихо. Она чувствовала, что так резко оборвавшийся крик – это не к добру. Она задрожала. Нужно встать и пойти посмотреть, что там с мамой. На цыпочках она подошла к двери. Либо она так сказала, либо так было написано в бумагах. И вот она уже занесла руку над ручкой двери, как услышала, что отец вышел в гостиную, чтобы потом, по его собственным показаниям, пойти на кухню. Тогда она подкралась к кухне и осторожно заглянула внутрь в надежде, что темнота скроет ее от отцовских глаз, а он, как в отупении, включил воду над раковиной, прошелся туда-сюда, вернулся в гостиную и высунулся в окно. Тишина. «Что с мамой?» – спросила она, по показаниям их обоих. Хави посмотрел на нее и ничего не ответил. Повесив голову, он прижал ее к себе. Нагоре чувствовала себя в объятиях отца неловко, и Хави, осознав, что она все поняла, отпустил ее. Он вернулся в гостиную, взял телефон и позвонил в полицию. И сказал, что его жена умерла. Нагоре, услышав то, что ей и так уже было известно, почувствовала холод в животе, но не могла заставить себя пойти посмотреть. Хави заплакал, и тогда, как будто его плач был спусковым крючком для всех последующих событий, Нагоре поняла, что жизнь ее изменилась безвозвратно и подбежала к телу матери, лежащей на полу ничком, будто она спит. Нагоре не искала улик, не задавала вопросов, а просто склонилась над холодной ногой мамы и, поцеловав ее, тихонько заплакала, чтобы не разбудить покойницу своими прикосновениями, а потом стала целовать еще и еще, понимая, что видит эту ногу в последний раз. Она все понимала, но не могла произнести ужасной правды вслух. Скоро пришла полиция, Нагоре оторвали от матери и закутали в одеяло. Полицейский взял ее за руку и увел из комнаты, проведя через гостиную, где Хави сидел как ни в чем не бывало, с видом человека, намеренного если не уйти от судьбы, то хотя бы подчинить ее своей воле. Полицейский оставил Нагоре на попечение фельдшера. Тогда она обернулась и посмотрела на отца в последний раз.

Все это Нагоре пересказала в мельчайших деталях полицейскому; мы же узнали о подробностях произошедшего из бумаг. Фран держался молодцом, но выглядел так, словно вот-вот сорвется. Он лишь попросил меня по возможности ничего не рассказывать его матери – зачем ей об этом знать. Я удовлетворила его просьбу и ничего ей не сказала. Думаю, тогда я в первый раз посмотрела на Нагоре с уважением – она была такой сильной для своего возраста. Мне всегда не хватало твердости характера, даже в самые простые времена.

Иногда Фран говорил: что же это за проклятие такое – все во внешности Нагоре было от Хави, а от Амары почти ничего. И да, иногда время действительно расставляет все по местам.

Даниэль в моем набухшем животе, трущиеся друг о друга раздавшиеся бедра, влажный и душный климат Барселоны – все это заставляло меня завидовать покойной Амаре. Не только потому, что ей уже не приходилось ухаживать за собой, но еще и потому, что ее смерть в одно мгновение сделала ее святой: в ней все было прекрасно, она была таким добрым человеком, такой хорошей мамой; а я тут пыхчу и не могу ни встать, ни разогнуться, ни посмотреть на собственный лобок, ни дойти до дивана без приключений – какая из меня мать.

Возможно, Фран согласился кончить в меня, потому что какая-то его часть – головка, мошонка, яички – решила, что во мне все равно ничего не задержится. Я же была без царя в голове, юла и непоседа, поэтому, вероятно, создавала впечатление патологически бесплодной и совершенно не годной на роль матери.

Какое заблуждение – достаточно посмотреть вокруг, чтобы понять, что в жизни нет ничего проще, чем оплодотворить и оплодотвориться. Я же почему завидовала Амаре? Ей уже не нужно было отвечать ни за то, что она не ушла вовремя из супружеской спальни, ни за Нагоре, ни за Даниэля… Ее запомнят жертвой, меня – злодейкой.

Мне было так себя жаль, что я бросалась на подушку и кляла судьбу за то, что вынуждена спать в комнате без окон – руки бы этому архитектору оторвать. Жара и влажность убивали, и, когда никто не видел, я давала сдачи Даниэлю, который все время пинал меня изнутри. В этом сражении я всегда проигрывала. Нагоре шумела игрушками у окна, единственного в темной квартире, где мы проводили лето, прежде чем вернуться в Мексику; неоднократно я слышала, как она разговаривает с куклой по-каталонски, полагая, что ее никто не слышит. А Фран тем временем сражался с бюрократией, осматривая, обнюхивая и пробуя на зуб мир, в который ему нет хода. Наши досадные проблемы лишали нас значимости в их глазах и, что еще обиднее, в глазах друг друга. Уже тогда надо было понять, что чем больше себя жалеешь, тем более жалким тебя видит мир. Впрочем, внутри мы себя такими и считали.

Раздувшаяся талия, сгустки крови, испещряющие стенки моего чрева, и воспаленные от недосыпа глаза – первые дни с Даниэлем не просто не были счастьем, они были адской мукой. Замолчи, приказывала я ему одним взглядом, чтобы никто не догадался, как меня бесит существо, неспособное выжить в этом мире самостоятельно. Если во время беременности – унылой, затхлой, тяжелой – я жалела, что у меня вообще есть матка, гормоны и материнский инстинкт, то теперь засевший у меня в мозгу детский плач заставлял меня в этом буквально раскаиваться.

Рядом со мной не было человека, родного или близкого, который мог бы меня убедить, что в совершенной мной ошибке нет ничего страшного. Даниэль причинял мне дискомфорт, с которым у меня не получалось мириться. Я брала его на руки и с помощью «ш-ш-ш, ш-ш-ш-ш, ш-ш-ш», коими я заодно успокаивала и себя, заставляла его взять в рот сосок, но не для того, чтобы он поел, а для того, чтобы отвлекся и перестал мотать мне нервы своим невыносимым ревом. Лактация – это рефлекс матери, которая хочет задушить своего ребенка ввиду невозможности его съесть. Мы даем им грудь не столько из инстинкта, сколько из потаенного желания разделаться с потомством, пока не поздно. Непростительная ошибка в любом случае.

Мы увидели тело Амары, только когда его привезли в похоронное бюро, да и тогда не смогли подойти к нему близко. Его перенесли в какое-то особое помещение, закрытое для посетителей, поэтому мы видели гроб лишь через стекло. Точно так же разглядывают манекен в витрине. Амара – манекен. Все шло спокойно, пока не пришла семья Хави – тогда все забегали, захлопали дверьми, зашептались. Мать Франа застыла возле витрины как истукан, будто защищала тело Амары от повторного нападения. Потом кто-то что-то крикнул, и мать Хави попыталась оправдаться: но я ведь тоже ее любила! Нагоре и моя внучка тоже, я не воспитывала убийцу! Ах, если бы. Нам всем известно, что именно мать в ответе за существо, которое она вскормила в своем брюхе. (Что может получиться из создания, которое ради выживания вынуждено питаться телом другого человека?) Смерть твоей дочери – потеря и для меня, крикнула мать Хави матери Франа, прошу тебя, прости меня! Но мать Франа так и не сдвинулась с места, а только сжимала пальцы и повторяла: нет, нет, нет…

Одна мать виновата в том, что родила убийцу, вторая – в том, что ее дочь умерла, и голос, который смог в миг избавить их от чувства вины, чтобы оно тут же накатило снова, принадлежал Нагоре: мама, я люблю тебя! И обеих бабушек, виноватых и в каждой слезинке, пролитой в этом похоронном зале, и в судьбе манекена по имени Амара, олицетворявшего в некотором смысле всех преждевременно умерших женщин, задушили слезы.

Мужчины, в свою очередь, постепенно перестали обращать на женщин внимание. Их пререкания, крики, толкотня и топот на парковке, где они спешили завести машины, чтобы оставить позади этот бабий переполох, были громче любых слез. Мужчины всегда будут звучать громче и убедительнее женского плача.

Хави и его преступление; Фран, который держится, потому что надо держаться, – и ничего, что перед ним лежит труп его сестры; и их отец, уже слишком старый, чтобы вступать в перебранку, но еще достаточно сильный, чтобы притянуть Нагоре к себе и не дать бабушке со стороны отца с ней попрощаться. Все, все они болтали без умолку и ничего не слышали, кроме собственных голосов, а мы молча переглядывались, отупевшие и сбитые с толку, потому что таков женский удел: мы, как пустые дома, впускаем в себя жизнь или смерть, но в конечном счете все равно остаемся пустыми.

Я раздвинула колени и села на унитаз. Когда я почти освободила мочевой пузырь, мой таз, все еще состоящий из двух половин, разделенных телом Даниэля, вдруг хрустнул, а из матки выскользнул шарик и шлепнулся в воду; я увидела кровь. Ее ниточки тянулись от шарика к основанию моих половых губ. Потом это произошло снова, и тут же, совсем некстати, в глубине квартиры заплакал Даниэль. Я попыталась встать, но не смогла. Даниэль плакал, и скоро Нагоре постучалась ко мне в туалет, сказать, что Даниэль плачет. А где Фран? Он вышел, сказала Нагоре. Хочешь, я его укачаю? Нет, подожди, я сейчас выйду. Вранье: никуда я не вышла, а нити крови к тому моменту уже свились в плотную ткань. Прошло около часа, прежде чем я смогла подняться, но мне показалось, что за то время, пока я сидела в туалете, Даниэль успел прожить целую жизнь.

Уже в кровати, когда мне удалось наконец, спустя несколько часов, прилечь, меня разбудил Фран; я открыла глаза, и, не спросив даже, как я себя чувствую, он повел меня кормить Даниэля. Тебе нужно беречь себя ради ребенка. Я кивнула, но отвела взгляд. Нагоре взяла меня за руку; думаю, она ко мне так привязалась, потому что боялась оставаться одна. Ты должна научиться быть самостоятельной, говорила я. Да, я не буду как мама, я буду жить. Ее б слова да богу в уши. Нагоре и Даниэль служили мне обещанием, что послеродовые осложнения можно пережить.

Еще я думаю, что Фран не слишком упрекал меня в пропаже Даниэля, потому что так и не смог впустить его в свою жизнь. Я понимаю это сейчас и я понимала это раньше: инстинкт самосохранения хитрее гнева – я, например, должна была сказать своей матери спасибо за страдания и исчезнуть, пока мне не успели придумать имя. Нужно иметь достаточно смелости, чтобы убить человека, и столько же, чтобы убить себя, ведь придется пойти против инстинкта.

– Мы родом из Эрмуа. Боевики ЭТА похитили молодого члена Народной партии, его звали Мигель Анхель Бланко, запомни это имя. Ему дали сорок восемь часов, чтобы нужных им людей выпустили из тюрьмы и передали в Страну Басков; иначе его убьют. В стране все встало. По телевизору показывали голубые ленточки, знак солидарности, люди выходили на улицы – я тебе этого никогда не рассказывал, но это было большое горе для нас всех, потому что парня в итоге убили. Мы тогда поняли, что́ за люди вступают в ЭТА. Трусы и подлые убийцы. По большому счету, они сами за диктатуру, и, как тебе известно, этих же идеалов придерживался подонок, убивший мою дочь: на словах борец за независимость, то-сё, а на деле – обычный убийца. И ты считаешь себя вправе рассказывать мне про либерализм просто потому, что ты женился на мексиканке и в кои-то веки приехал нас навестить? Ты приехал, чтобы отнять у меня внучку несмотря на то, что у меня только что отняли дочь, но я все равно сижу с тобой за одним столом, – сказал отец Франа, водя по воздуху вилкой.

На самом деле, Франа не интересовала ни борьба за независимость, ни свержение диктатур, просто это были излюбленные темы его отца, который от нечего делать заполнял бесконечную пустоту своих дней нравоучениями и тирадами.

– Я скучаю по папе, хоть вы и говорите, что он убийца.

– Конечно скучаешь, – сказала мать Франа, протягивая руку, чтобы погладить ее по голове.

– Jo parlo en català perquè no m’entenguis, això també m’ho va ensenyar el meu papa, sempre va dir que vostès no entenieu res[7], – Нагоре увернулась от ее руки и продолжила есть, уставившись в тарелку и шмыгая носом. Никто ей ничего не ответил. Это были слова ребенка, не более, но я погладила Нагоре по руке и улыбнулась. Тогда я впервые прикоснулась к ней и впервые отвела ее спать, и впервые она спела Даниэлю колыбельную, и Даниэль сладко уснул. Меня разрывало от любви к ним обоим, и даже к себе.

После рождения Даниэля я почувствовала себя слепой паралитичкой: я шарила руками в воздухе, чтобы не упасть, хваталась за стены в поисках опоры, шла на ощупь, сама не зная куда. Но бывало также, что кисло-молочный запах, собиравшийся у Даниэля на шее, и утраченная невинность Нагоре давали мне надежду на лучшее будущее. Эту надежду я тоже считаю проявлением инстинкта самосохранения, будь он неладен.

Вали рожать на родину, как-то раз крикнули мне на улице Жироны. Я не стала придавать этому значения и продолжила путь. Нагоре крепче взяла меня за руку. No els facis cas, jo t’estimo, сказала она. Что? Не обращай на них внимания, я тебя люблю. Нет, Нагоре, это ты не обращай на них внимания. Эти люди глупые. Да, ответила она, как будто я их оскорбила с целью ее развеселить. Да, некоторые люди глупые-преглупые, сказала я, смеясь в ответ. Да, очень глупые! Глупые-преглупые, глупые-преглупые, весело повторяла она, будто словом «глупые» она проклинала все, что с ней происходило. Глупые, глупые, глупые-преглупые, заливалась она. Кажется, ей стало легче.

Я решила, что пришло время заняться ее воспитанием.

За пятнадцать часов до рождения Даниэля мне показалось, что его тело готовится разломить меня на куски: нечто, похожее на вибрацию, зарождалось у меня в спине и переходило в подвздошный гребень. В этом ощущении не было ничего романтичного. Даниэль – эпицентр, я – землетрясение. Меня знобило, колотило, а Фран твердил, что я молодец. Пятнадцать часов меня разрывало между желанием побыстрее родить и не рожать вовсе. Я всегда боялась Даниэля. Какого уровня бессознательности надо достичь, чтобы не бояться незнакомого существа? Он вышел из моих складок молча. На наших с Франом глазах его унесли, не позволив нам даже на него взглянуть. Уже тогда можно было понять, что он никогда не будет принадлежать нам полностью.

Даниэль родился в девять утра двадцать шестого февраля. Даниэль родился не для того, чтобы принести нам счастье.

* * *

А вдруг бы я вызывала страх, или отвращение, или всего лишь жалость? А вдруг бы появилась не в каком надо племени и закрылись бы передо мной дороги? Судьба пока была ко мне расположена.

Вислава Шимборская

Фрагмент из «В переизбытке»[8]

Открыв глаза, я поняла, что нахожусь у мамы, и расплакалась. Мне было очень обидно. Почему я у мамы, а не дома? В тот день я убедилась, что Рафаэль – подлец. Почему его нет, как он мог бросить меня на маму? Я поняла, что беременна, когда из меня полилась кровь. Сначала все было как всегда, но через пару часов из меня уже хлестало, как из ведра. Я решила, что так быть не должно, и пошла в аптеку спросить, есть ли у них таблетка, которая остановит кровотечение, но аптекарша сказала, что нет и что это ненормально, и спросила, не беременна ли я. Нет, как такое может быть, подумала я, но пока мы с ней беседовали, кровь стала стекать по моим ногам на пол; тогда аптекарша сильно испугалась и позвала врача, но врач схватился за голову и велел, чтобы меня немедленно отвезли в больницу, и кто-то быстро поймал мне такси, а я стала кричать аптекарше, чтобы она предупредила Рафаэля – вы же знаете его, да? Ну, который вечно стоит на углу и бухает у киоска с тако, вы же знаете его? Впрочем, мне уже настолько поплохело, что я так и не поняла, знает она его или не знает. Я села в такси и помню только, что шофер велел мне подложить под себя вон тот дырявый пакет, не то я испачкаю ему сиденье и он не сможет работать, а я ответила, что хорошо, простите, пожалуйста, и у меня потекли слезы, потому что я не знала, что со мной будет, и все думала: неужели я залетела и не заметила? Но как такое может быть?!

В больнице мне велели немножко подождать, хотя у меня уже и юбка изрядно намокла, и ноги, и туфли, так что я села на пол в отделении экстренной помощи и стала ждать, когда меня позовут, а потом я опомниться не успела, как уже лежала на кушетке под капельницей рядом с другими женщинами. Ты не знаешь, что со мной, спросила я у соседки, но она сделала такое лицо, мол, отстань от меня, что я решила: ну и пожалуйста, и стала ждать доктора, но доктор так и не пришел; вместо него пришла медсестра, которая только проверила капельницу и сказала, чтобы во время следующего обхода я напомнила другой медсестре, что у меня кеторолак, и я ответила, что хорошо, и спросила, что со мной, но она на меня так странно посмотрела, будто я и без нее все знаю, но зачем-то прикидываюсь.

Я, конечно, заметила, что Рафаэль кончает в меня, когда мы делаем это в месячные, потому что в месячные залететь невозможно, но кто же мог подумать, что я все-таки залечу. И, хоть я и знала, что он у меня немного того, меня пугало, когда он говорил, что ему нравится запах моей крови, что он его заводит. Я ему говорила, что это ненормально, но все равно давала, потому что мне тоже нравилось делать это в месячные: член скользил так легко, что я кончала очень быстро, а потом Рафаэль ложился рядом и вымазывался в крови, которая оставалась у него на руках и на лобке, и эта подсохшая кровь меня почему-то так заводила, что я снова начинала на него лезть, и мы шли на второй круг, и он говорил, что хочет разорвать меня пополам, а я говорила: разорви, – и от мысли, как это могло бы быть, я кричала и впивалась в него ногтями, но потом, когда мы засыпали, когда все уже было позади, я очень хорошо понимала, что он все это делает с одной целью – чтобы я перестала трахать ему мозг на тему того, что он в меня не кончает.

В другие дни он успевал достать перед самым оргазмом и кончал мне на грудь или на живот, и мне было очень обидно. Как будто со мной не считались. Но я все равно ему давала и шла на всякие ухищрения, потому что мне нужно было чтобы один, всего один сперматозоид оказался достаточно шустрым, чтобы меня оплодотворить… И план сработал: я залетела, но узнала об этом только во время очередного обхода в шесть утра, когда докторша сказала, что она надеется, что я не пыталась вызвать выкидыш нарочно, потому что за такое можно и в тюрьму сесть, а я сделала такое лицо, что она сразу поняла: я и знать ни о чем не знала, и тогда она положила мне руку на плечо, кивнула и ушла. А я расплакалась, конечно, потому что ну как же я проглядела – его же наверняка можно было спасти, ведь кровотечение началось намного раньше, вечером предыдущего дня; я велела Рафаэлю встать с кровати, сказала, что запачкала простыню и это на меня не похоже, что как-то многовато крови в этот раз, а он сказал, чтобы я не делала из мухи слона, что так бывает, что я у него как девочка, ей-богу, и тут же лег и уснул; да и утром тоже, когда он пошел на работу, я попросила его сходить на рынок за мятой, потому что у меня очень болел живот и хотелось выпить чего-нибудь горяченького, и он мне сказал, что хорошо, сходит, но в итоге засиделся до вечера и так никуда и не сходил. Тебе лень жопу поднять, даже чтобы мне чай сделать, сказала я, а он сказал, что если я собираюсь всю ночь выносить ему мозг, то лучше он вообще уйдет. И ушел.

В больнице мне искололи все руки, потому что у меня очень тонкие вены, а медсестры обсуждали меня, как будто меня с ними нет, говорили: боже, зачем мы на них время тратим: раздвигают ноги, беременеют по дурости и ревут потом в кулачок, хотя ведь знают, на что идут, убийцы – потому что аборт это убийство; а я хотела им сказать, чтобы они не совали нос не в свой вопрос, но они еще возились с моей рукой, поэтому я решила промолчать. И так было все время, пока я лежала в больнице: мне в лицо говорили, что, мол, вот же шлюшки малолетние, не научились толком жопу подтирать, а уже на хер лезут, и я думала о Рафаэле, который сидит себе спокойненько дома и не слушает всю эту фигню. Поэтому, когда я очнулась у мамы и узнала, что он попросил ее за мной присмотреть, сославшись на какие-то неотложные дела, я очень огорчилась, потому что в жизни женщины есть важные моменты, в которые мужик либо присутствует, либо отсутствует, и Рафаэль, очевидно, отсутствовал.

Так или иначе, я и до этого случая от него прилично натерпелась. Моя двоюродная сестра рассказала мне, что Рафаэль гуляет с Сильвией, сестрой его невестки. Типа забирает ее из школы и куда-то водит. Пока ты там на кухне лепишь тортики-конфетки. Я почувствовала жжение в животе, но виду не подала. И как она, эта Сильвия, ничего? Сестра сказала, что ничего, но не то чтобы. Не успокаивай меня, дорогая, я прекрасно понимаю, что не молодею.

Но какое право он имеет, говорила она, а я кивала: мол, да, никакого, но рано или поздно ему это выйдет боком.

Я не стала требовать с него объяснений, потому что боялась выйти из берегов. Поговаривают, что некоторые женщины за такое отрезают мужьям причиндалы, и я не хотела становиться одной из них. Я сдерживалась, потому что понимала, что, случись разборка, я тут же возьмусь за нож и вряд ли смогу вовремя остановиться; поэтому я глубоко дышала, наступала себе на горло и убеждала себя, что он нагуляется и придет, потому что если бы он меня разлюбил, если бы я ему надоела, то он бы меня уже сто раз бросил. Стало быть, думала я, это просто кризис, который бывает, когда проходит первая страсть, и скоро он прибежит обратно, виновато поджав хвост. Однако надо признать, что, как бы я ни страшилась самой себя, его я страшилась еще больше, потому что с каждой ссорой он становился все агрессивнее, и я боялась, что он меня побьет и люди будут говорить: мало ей было рогов, теперь еще и синяки прибавились. Поэтому я решила, что лучше уж так. Перебесится, думала я. Но на нервы ему действовать не переставала, как, например, когда он в очередной раз приперся с Бомболочей и взбесился, потому что я отказалась подать им пиво.

– Подай-ка пиво.

– Я подай? У самого, что ли, ног нету?

– Ты не залупайся, а подай…

– Сам возьмешь, – сказала я и продолжила разливать горячий шоколад по формочкам для срочного заказа.

Рафаэль промолчал, но взгляд у него был бешеный, тем более что Бомболоча стал его подкалывать: мол, его даже в собственном доме не уважают, обкорнали петушку гребешок. Я делала вид, что не слышу. Потом матч закончился, и мы остались одни. Ко мне должен был прийти курьер из кондитерской, забрать конфеты, поэтому я пошла в ванную умыться – там-то меня и настиг разъяренный Рафаэль. Сначала он бросил меня об стену, а потом взял бутылку, разбил и стал угрожать оставшейся от нее розочкой.

– Ты хочешь, чтобы я научил тебя приносить пиво по команде?

Я смотрела на него, как затравленный мышонок, даже пикнуть не смела.

– Может, тебе бутылку в жопу засунуть, может, тогда поумнеешь, а?

Он плюнул в меня. И вот тогда я разозлилась. Чего он там мне засунет? Бутылку? Совсем, что ли, дебил, подумала я и оттолкнула его в сторону. Выходя из ванной, я чуть было не наступила на осколки на полу, но каким-то чудом пронесло. Потом пришел курьер и все улеглось: я даже поболтала с ним, пока он отсчитывал мне сдачу, спросила, как часто будут заказы, мол, раз в неделю или чаще, и что там говорит его начальница, нравятся ли ей мои конфеты. Когда Рафаэль пришел на кухню за метлой и совком, я все еще трещала с курьером, который говорил, что начальница, мол, заколачивает нехилые бабки и надо просить с нее больше денег, а я думала: ох, пожалуйста, не уходи, а то черт знает, чем все это закончится, – и мы болтали до посинения, пока темы не закончились и он не ушел. Когда я вернулась в дом, то увидела, что Рафаэль лежит на кровати поверх одеял. Тогда я прошла на кухню и заплакала, потому что да, он чокнутый и хотел меня избить, но все-таки мы семья, и я даже хотела сказать ему, что когда у нас родится дочка, я буду делать ей конфеты из шоколада, и из ванили, и из клубники, и из грецкого ореха, а он будет хвалить меня и обнимать; но я, понятное дело, ничего такого не сказала, ведь эта сволочь гуляла по бабам, а мне приходилось молчать, потому что он всегда был сильнее меня.

Но мы все же правда были семьей: я так хотела семью и именно с ним, о чем я ему и сообщила, когда сбежала от мамы. А сбежала я потому, что перед тем, как мой брат ушел и не вернулся, мама его ударила. Я никак не могу этого забыть, почему-то не могу, не знаю, – мне так больно, что она его ударила, ведь я понимаю, что он умер несчастным, и не могу ей этого простить.

Мы завтракали, и он пролил на стол молоко. Скатерть намокла, но мы с ним быстро все вытерли. Мама даже не стала смотреть, что пятна не осталось, – она у нас та еще любительница руки распускать, поэтому она залепила ему подзатыльник, отчего он чуть не выбил себе зубы стаканом с молоком. Из его губы потекла кровь. Я сказала маме, чтобы она перестала его бить и посмотрела на то, что наделала, но она ответила, чтобы я не лезла, куда не просят. Брат пошел умыть лицо, а мама продолжила есть как ни в чем не бывало. Я очень разозлилась и ушла к себе в комнату. Через пару минут он постучал ко мне в дверь и сказал, что уходит. Я ответила: ладно. Это последнее, что я сказала моему брату, – «ладно».

Вечером он не вернулся. Мы особо не волновались, потому что он и раньше мог остаться у кого-нибудь на ночь без предупреждения. Но прошло три дня, а он так и не вернулся. Тогда мама послала меня к Нето, узнать, что там о себе возомнил мой брат. Но Нето стал меня избегать, и вот тогда я по-настоящему испугалась. Поэтому на пятый день я проснулась очень рано и пошла на остановку, с которой Нето ездил на работу. Когда он меня увидел, то очень занервничал, ускорил шаг и быстро-быстро запрыгнул в автобус. Но я догнала его и запрыгнула следом. Он сидел, отвернувшись к окну. Я села рядом.

– Где носит моего брата?

– Откуда я знаю, он даже на работу не выходит.

– Скажи, где он, мать твою, не надо мне тут…

– Да я правда не знаю…

– Хватит заливать, говнюк, у меня там мама места себе не находит! Он у нас, конечно, не самый образцовый пацан, но спать предпочитает дома. Короче, все ты знаешь, колись давай!

– Нет, ну правда…

И тут он стал всхлипывать, и у меня забурлило в кишках. Он еще ничего не сказал, но спустя секунду мы оба ревели на глазах у всего автобуса. Мы вышли на пару остановок раньше, чтобы проветриться и поговорить с глазу на глаз.

– Что с ним случилось?

Ну, ничего особенного. В цементе утонул. В общем, в тот день, когда он собрался уходить со стройки, ему пообещали двойную ставку и сверхурочные, если он останется на ночную смену, он согласился. И вот работали они, работали, но вдруг в яму, которую брат копал с напарником, что-то упало и на них вылилась целая машина цемента. Все, конечно, засуетились, но потом один сказал, что хватит, все равно из этого ничего хорошего не выйдет, они уже небось задохнулись, и даже если их достать, то все равно уже не спасти, а потом цемент стал затвердевать, ну и, короче, они просто продолжили работать, типа ничего не произошло.

– Что ты мне втираешь, придурок, так не бывает! – сказала я, нервно смеясь.

Но так и было. Мама несколько раз ходила на стройку, встречалась с прорабом и с дирекцией фирмы, но все отмалчивались – типа, нет, что вы, он вообще на работе не появляется, поэтому, если мы продолжим совать нос куда не следует, они подадут на него в суд за нарушение контракта. «Но ведь Нето все может подтвердить!» – настаивала мама, но, когда они позвали Нето, этот гад заартачился и сказал, что ничего не знает.

Вот тогда-то мне и стало невмоготу видеться с мамой. Я ее буквально возненавидела. Зачем она ударила моего брата – ну пролил он молоко, ну и что? Поэтому я сказала Рафаэлю, что больше не могу, что хочу уехать из этого дома. А потом пошла и внесла депозит за дом с двумя двориками и молча съехала. Мы, в общем-то, и не контактировали с ней совсем, пока я не потеряла ребенка и она не взялась за мной ухаживать по мере сил.

У нас с мамой была такая проблема – мы ни по одному вопросу не могли договориться. Не знаю, где я научилась делать конфеты, желе и пирожные, но мне это всегда нравилось и деньги приносило неплохие. Конечно, верно говорят, что в этом деле важна удача, но, если хочешь расположить к себе магазинных хозяек, очень важно, чтобы было не просто красиво, но и вкусно, да, а у меня в этом плане всегда был порядок. И вот, значит, я носила им на пробу пироги и конфеты: берите, в подарок, за так, пальчики оближете и еще попросите, – а потом зубы им заговаривала: а дочка как? Такая красотка, видела ее на днях, а как ваши боли, не прошли? Берите-берите, я вот тут еще другие вкусы принесла, кушайте, только из духовки вынула, бежала к вам со всех ног, чтобы не остыли. А они смеялись, отвечали, что это очень мило с моей стороны, и вот я уже загоняю им леденцы, конфеты, фаршированные яблоки, тарталетки, пироги, разноцветное желе. И когда я поняла, что мне, в общем-то, на жизнь хватает, тогда я и бросила школу, и это стало для мамы последней каплей. Сначала, чтобы ее умаслить, я отдавала ей часть заработка, но мама такой человек, что если уж она злится, то по полной программе, поэтому она перекрывала мне газ, мешала готовить, и мне приходилось готовить у тети или двоюродной сестры, но потом я всегда возвращалась домой с деньгами и говорила: вот тебе на газ – он же так быстро у тебя заканчивается, – а она деньги брала, но добрее не становилась: никак не могла мне простить, что я бросила школу.

Только просиживать штаны в школе – не для меня, спасибо. Я своими глазами видела: вот, например, моя двоюродная сестра Ирене – училась-училась, а на работу устроиться так и не смогла, в итоге вышла замуж и родила двоих, то бишь пустая трата времени – зачем она училась, если все равно сидит в четырех стенах с двумя дочерьми? Кармела тоже: читала-читала, училась-училась, а по факту работает кассиршей, потому что только туда ее и взяли. Я же зарабатывала больше мамы, но ей все равно все было не так. Понятно, что я могла бы выбрать другой путь – ну да, могла, только мое мнение такое, что у каждой женщины свое место в этом мире, хоть ты тресни.

Когда мы уже съехались с Рафаэлем, в одну кондитерскую из тех, куда я привозила желатин и конфеты на палочке, пришла покупательница – явно из богатых – и, попробовав мои конфеты на палочке, сказала хозяйке, что хотела бы заказать штук двести, не меньше. Тогда хозяйка дала ей мой телефон, и она заказала реально очень много, а я нервничала, конечно, но взялась, и попросила много денег, и она мне их заплатила. Конфеты были нужны ко дню рожденья ее дочери, и доставить их надо было куда-то аж за Ломас-де-Чапультепек[9]; я ответила, что окей, нет проблем – и правильно сделала, потому что после этого дня рождения заработало сарафанное радио, а одна женщина, которая тоже была на празднике, связала меня с бутиком, где продают элитный шоколад, и мне даже пришлось нанять бухгалтера, чтобы он зарегистрировал меня в налоговой и все дела. Так все и завертелось: я отвозила ящики с конфетами на склад, и там удивлялись, почему я не куплю себе малолитражку, а я отвечала, что скоро куплю целый джип, но так и не купила, потому что, хоть деньги и были, большую их часть я отдавала тогда Рафе и мне ни на что уже не хватало.

Теперь, если бы у меня спросили, жил ли Рафаэль на мои деньги, я бы ответила, что нет. Дом был на мне, это да, но пиво же я ему не покупала. Да, он никогда не давал мне денег, это правда, но мне от него хотелось не денег, а детей. Если бы вдобавок у меня спросили, любила ли я его, я бы сказала, что да. Я его любила, как любят сувениры из прошлого: новогодние письма волхвам, фотографии с дней рожденья, любимые шмотки и все такое прочее. Смогла бы я жить без него? Ну, ясное дело, что смогла бы – жила же я как-то без отца, без брата, без матери. Вот без чего я бы не смогла жить, так это без материнства. Откуда у меня эта идея фикс? Ну как откуда. А что плохого в том, чтобы хотеть стать матерью, что плохого в желании делиться теплом? Я мечтала вырастить дочку, которая отличалась бы от меня, от моей матери, от матери Рафаэля, от моих сестер. Она была бы другой, она бы никому не давала себя в обиду, но при этом притягивала бы к себе людей – ну что в этом плохого? Поэтому, когда Рафаэль не пролил ни слезинки по поводу моего выкидыша, я стала смотреть на него иначе, думала: окей, он не виноват, врачи сказали, что так бывает, что это нормально, что не нужно домысливать, но я-то все равно убивалась, а ему хоть бы хны.

На самом деле, мне просто было невмоготу после выкидыша оставаться у мамы: во-первых, из-за того, что она – это она, а во-вторых, я не могла спокойно смотреть на дверь в комнату брата, я боялась даже проходить мимо, потому что воображала: открою ее, а он там; я, в общем-то, так и думала все время: ой, брат у себя, не буду его беспокоить. И вот я себе все это воображала, а по ночам подходила к стене, смежной с его комнатой, и разговаривала с ним: знаешь, братик, ты мог бы стать дядей, но увы. А потом я вспомнила, что, когда мне было пять, а ему двенадцать, мы сидели в гостиной, и он вдруг ни с того ни с сего поцеловал меня в губы, а я так растерялась, что пулей выскочила на улицу, не зная, что делать и как реагировать. Помню, я хотела рассказать маме, но испугалась, что она его побьет. Я не знала, хорошо он сделал или плохо, и зачем он это сделал, я тоже не знала. Словом, у меня скрутило живот, к горлу подступила тошнота. Тогда я позвонила Рафаэлю и сказала, что хватит валять дурака, пусть уже забирает меня домой.

В общем, в первые дни, как я вернулась, мы почти не разговаривали, типа не хотели ругаться и поэтому игнорировали друг друга, ну и, короче, никто не додумался купить газ, и одним утром он закончился, прямо когда заказ был в духовке, а Рафаэль пошел в душ, так что ему пришлось мыться холодной водой. Он взбесился, крикнул, что я нехозяйственная или что-то типа того, а я ему ответила, что ну конечно, пять минут пузо под душем погреть – это важнее, чем целый заказ, который теперь пропадет. Я послала его посмотреть, не едет ли машина, что развозит баллоны. А сама села за стол и уже собралась было отнести противни к тетке, но забоялась, что, пока несу, заказ испортится, и тут заходит он и смотрит на меня, как баран на новые ворота, и я думаю – ну все, сейчас опять начнет воспитывать, что, мол, будь я практичнее, то приучилась бы по весу определять, сколько в баллоне газа; но он ничего такого не сказал, а только смотрел на меня не мигая, пока у него не заслезились глаза.

– Чего? – спросила я.

– Ничего.

– Тебе плохо?

– Нет.

– Что случилось?

– Ничего.

– М-м.

И тут он взял и разревелся. Я встала, чтобы обнять его, и, к моему удивлению, он меня тоже обнял, рыдая в три ручья. У него все тело ходило ходуном: и спина его широченная, и ручищи – он все плакал и плакал, плакал и плакал. Я обняла его крепче. Приехали, думаю. И обнимаю его. А он плачет и плачет, я даже пожурила его, чего, мол, нюни распустил. Потом мы услышали машину, и я сказала ему бежать ее ловить. Он тут же пришел в себя, вытер лицо и ушел за баллоном. Вернувшись, он помог мне включить бойлер, схватил булочку и сунул в карман, чтобы позавтракать по дороге. Прежде чем уйти, он заглянул на кухню и опять на меня уставился, а я стала потешаться над тем, какой он плакса. Я изобразила, как он плакал, а он засмеялся и сказал мне идти куда подальше. Потом надел рюкзак и теплую шапку.

– Ну и напугала же ты меня, дура, ну не дано тебе быть матерью, вот те знак, – сказал он, указывая пальцем на небо, на бога.

Послал мне воздушный поцелуй и ушел. Я выключила воду и уставилась в пустоту. Его слова подействовали на меня, как ведро холодной воды.

На полное выздоровление после выкидыша у меня ушло несколько месяцев. А Рафаэль – это мне двоюродная сестра рассказала – все это время бегал к своей Сильвии и просто выбешивал меня. Не то чтобы я ревновала – просто мне было мерзко, что он там кувыркается с какой-то пигалицей, но еще хуже было то, что он такой зависимый и недалекий, будто до сих пор от сиськи не отлип; короче, вместо мужика я стала видеть в нем ребенка, ну или максимум друга. И тем не менее мне было обидно, что я столько в него вложила: столько времени, столько сил – и ради чего? Чтобы однажды «прошла любовь, завяли помидоры»? Поэтому я стала клевать его в темечко.

– Мы с тобой больше не трахаемся не из-за Сильвии, а потому что ты меня больше не возбуждаешь – это я тебе говорю, чтобы ты не обманывался.

– Ты о чем вообще?

– О том, что мы с тобой больше не трахаемся не потому, что ты ходишь налево, а потому что меня от тебя тошнит.

– Че ты мелешь, сука, ты себе любовника завела, что ли?

– Придурок, ты меня не слу…

– Шлюха!

– Придурок!

– Шлюха!

– Придурок!

Началась перебранка. Потом я подошла к креслу, на котором он сидел, и сняла трусы. Взяла его руку и сунула себе между ног. Судя по его лицу, он офигел.

– Ну? Давай, убедись, что ты меня больше не возбуждаешь.

Сказала я и тут же потекла. Он встал и пристроился так, чтобы можно было засунуть в меня пальцы.

– Совсем нет?

– Нет.

Ну он расстегнул штаны и, массируя мне клитор, вошел. Я подыграла, но потом оттолкнула его, а он опять вошел, но я опять его оттолкнула, и так мы какое-то время с ним боролись, пока ему не надоело и он не опрокинул меня на пол, не схватил за волосы и не отымел на карачках. Я сжала губы, потому что, с одной стороны, я кайфовала, хоть я его и не хотела, а с другой, мне надо было, чтобы он в меня кончил, и он в меня кончил, и я подумала, что так просто не сдамся и на все пойду, чтобы стать матерью, и пусть он со своим богом заткнется.

В общем, не знаю, заметил он или нет, но моя любовь к нему постепенно превратилась в злость, и мне самой это совсем не нравилось. Потому что возненавидеть человека легко, гораздо сложнее эту ненависть преодолеть; к тому же мне хватило истории с мамой и братом, где я была как между двух огней, так что последнее, чего я хотела, – это плодить ненависть в собственном доме; поэтому, когда посыпались заказы от богатых клиенток, я обрадовалась не столько из-за денег, сколько из-за того, что у меня появился предлог уходить из дома по субботам, чтобы не ссориться с Рафаэлем, который вечно возвращался под утро пьяный и, как мне казалось, насквозь пропахший Сильвией, – короче, прогулки помогали мне отвлечься.

Конечно, едва ли их можно назвать прогулками – я же уходила с гигантскими свертками конфет, и приходилось следить, чтобы содержимое не слиплось и доехало в целости и сохранности; поэтому в метро я была на стреме, а вот в такси – там да: я расслаблялась, смотрела на красивые дома и сады и чувствовала умиротворение, словно попала в другой мир.

Однажды я поехала отвозить заказ в Десьерто-де-лос-Леонес[10], в огромный домище посреди леса, куда можно было добраться только на такси, не иначе, и таксист никак не мог припарковаться, потому что все было заставлено джипами. Ну нет места, слушайте, говорил он мне. А я ему: нет-нет-нет, подвезите меня максимально близко, не оставлю же я сумки на асфальте, вы разве не видите, что там еда? Короче, мы с ним в четыре глаза смотрели, как бы втиснуть его развалюху между других машин, чтобы и мне с сумками выйти, и ему кого не задеть.

Меня не пустили дальше бассейна; ох, ну и угодья, подумала я. Я чувствовала себя нелепо в этой старой одежде, в этих изношенных резиновых тапках, в то время как остальные были во всем новом, с бокалами вина в руках, с чистыми головами, с белыми ровными зубами. Если вы ждете хозяйку, сказала мне девушка, то она разговаривает по телефону, поэтому давайте мы с вами разложим конфеты вон там, рядом с клубникой и шоколадным фонтаном, так будет красиво. А, ну да, ответила я, действительно прекрасное место для конфет – моих конфет. И я стала их раскладывать, думая, что так даже лучше, пусть все видят, кто их сделал, пусть знают, что я не поглазеть пришла, а принесла те самые конфеты – мои конфеты, – которые будут за обе щеки уплетать дети. Их дети.

Я разглядывала гостей, и мое внимание привлекла женщина с двумя светленькими детьми – девочкой и мальчиком, на вид не старше трех лет. Я не поняла тогда, кто она им, нянька? Не похоже – слишком хорошо одета, расслаблена, рядом – высокий красавец-мужчина с серьезным лицом. В общем, мне стало любопытно, кто она, тем более что девочка все время подходила ее обнять или поцеловать. Потом они повели мальчика к бассейну. Я чуть не поперхнулась, потому что никогда не видела такого красивого ребенка. Весь курчавенький, с глазищами на пол-лица. Тогда-то я и увидела Леонеля впервые. Скоро пришла хозяйка, заплатила мне и сказала, что, мол, спасибо, можете идти. Я прошла близко от детей. Прошла очень близко и заметила, что та женщина даже не смотрит в мою сторону, будто меня нет, хотя, может быть, она, как и я, просто не могла отвести глаз от своего мальчика. С того дня его лицо не выходило у меня из головы, честное слово.

Как же они смогли заделать такого мальчика? Такой светленький, такой симпатичный, такой ангелочек, такой бриллиантик – просто загляденье. Мне снова безумно захотелось дочку, но я уже не верила, что у меня получится. Ну и, в общем, однажды Рафаэль пришел домой с Нето и Бомболочей, и они мне рассказали, что дядя Луиса надоумил их нелегально перебраться через границу. Я цокнула языком. Нето сказал, что я ничего не понимаю, что мне невдомек, какие перед ними откроются возможности. Возможности для чего? Для того чтобы поднять реальное бабло, потому что тут он горбатится на стройке за три гроша, а там ему за ту же работу заплатят намного больше. В десять раз больше, поддакнул Рафаэль. Глядя на их серьезные лица, я достала пластиковые пакеты и сказала, чтобы они помогли мне расфасовать конфеты, а они все не унимались: мол, дядя Луиса знает человека, который не первый год возит нелегалов в Америку, и гарантия сто процентов, что все будет тип-топ.

– Там ничего сложного. Только стена и река.

– Там много людей погибло.

– Еще больше людей теперь живет в Америке, – ответил Рафаэль.

– Тут как повезет, но кто не рискует, тот не пьет шампанское.

По-моему, они так загорелись вовсе не из-за денег, а потому что их достало жить в этом болоте.

– Ты боишься за Рафу, да? – спросил Нето.

– Не боюсь, у него своя голова на плечах, – ответила я.

Они стали над ним потешаться: мол, они уедут, а он останется со своей бабой и будет из-за забора наблюдать, как они там гребут бабло, пока он перебивается с хлеба на воду. Рафаэль сперва тоже смеялся, но потом на полном серьезе меня спросил, что я думаю насчет этой идеи. Я сказала: пусть делает, что хочет, и если ему кажется, что это хорошая возможность, то пусть попробует, конечно, только вот сколько денег берут за все про все и какие гарантии, что по дороге с ними ничего не случится? Они ответили, что с человека сорок пять тысяч. Наличными, без рассрочек, все в одни руки, все в один день: сегодня заплатил, сегодня уехал.

– Но где вы возьмете деньги? Это же очень много, – сказала я.

– Деньги не главное, главное – ненадолго перебраться на ту сторону, именно что ненадолго: подзаработаем деньжат, вернемся и замутим тут какой-нибудь бизнес, – ответил Нето.

Я поняла. Нето, например, с тех пор как погиб мой брат, твердо вознамерился уйти со стройки, чтобы найти работу получше, и даже написал заявление, но скоро вернулся, потому что больше его никуда не взяли.

– А если я тоже хочу? – спросила я.

– Нет, ты не поедешь – слишком опасно, – спешно ответил Рафа.

– Очень интересно: тебе не опасно, а мне опасно.

– Слушай, ну дай ты мужику подзаработать, он там годик повкалывает, скопите на тачку, будешь на ней свои сласти развозить, и духовку тебе нормальную подарит, внесет, так ска-ать, лепту в семейный бюджет, не все же быть нахлебником, – сказал Бомболоча с этим своим издевательским видом.

– И на детей будущих деньги нужны, пора мне уже остепениться, – добавил Рафаэль, беря меня за руку.

Я сказала: выкладывайте подробности – что, где, как. Стали строить планы. Всем показалось, что лучше уезжать до Рождества, чтобы не накрыла тоска по родине, ну и потом – в декабре в пустыне будет не так жарко, ведь лучше немного померзнуть, чем сдохнуть от жары. Они были полны надежды, и даже я поверила, что Рафаэль это все серьезно про детей. Ночью, когда ребята ушли, я ему сказала, что, если он правда хочет заработать денег на детей, я на его стороне, и мы стали пересчитывать мои накопления: не хватало всего пятнадцать тысяч песо. Мы решили, что он уедет на один год, а потом мы сразу поженимся и заведем ребеночка. Я сладко уснула.

Но радость длилась недолго, потому что через два дня все сделали вид, что ни при чем, но я-то знаю, что кто-то из них двоих украл мои деньги. Я даже подумала, что Рафаэль им помог, но отмела эту мысль, когда увидела, как он переменился в лице и побежал к ним с разборками. Прояснить ничего не удалось, но не испарились же они, мои деньги?

Даже без денег Рафаэль не терял надежду попасть в Америку: мол, он уже настроился, поэтому он злился, конечно, что деньги пропали, и даже обвинял меня в том, что я их спрятала, но в то же время ходил по знакомым и просил дать в долг. Какой-то из братьев его поддержал, и через две недели он скопил сорок пять тысяч. Перед отъездом его маман пришла ко мне и сказала, что я должна запретить ему уезжать, а я ответила: дудки – ваш сынуля уже достаточно взрослый и может сам отвечать за свои поступки, а лишние деньги никому не помешают, и вам в том числе – я была абсолютно уверена, что ее Рафаэль точно не обидит. Она обозвала меня меркантильной сукой. Тогда я впервые подняла на нее голос – меркантильной?! – да это ваш сын живет из кармана в рот, а я, если вы не заметили, тащу на себе весь дом! А она прицепилась к словам: если я такая на хер богатая, то какого черта я отпускаю ее сына непонятно куда? Я честно хотела ей высказать все, что наболело, и расставить все точки над «ё», но подумала, что передо мной как-никак будущая бабушка моей дочки, поэтому я просто попросила ее успокоиться, и если ей есть что сказать, то пусть она все это скажет Рафаэлю, а не мне.

Ну и вот, во вторник они втроем отчалили в Матаморос, где их должен был ждать дядя Луиса. Рафаэль и Бомболоча вернулись на третий день. Они не сказали, что конкретно произошло, – сказали только, что ничего не вышло.

– Но почему получилось у Эрнесто? – спрашивали все мы.

– Ну потому что Эрнесто говнюк, – отвечали они.

– И что теперь делать, когда мы по уши в долгах?

– Выплатим, – отвечали они.

– А дети? – спросила я, чуть не плача.

– Какие дети? – спросил Рафаэль.

– Которых ты обещал со мной завести, когда вернешься с мешком денег! – закричала я сквозь слезы.

– Не будем мы никого заводить, ты мне уже всю плешь проела со своими детьми, только сопливого спиногрыза мне не хватало, хочешь ребенка – вперед, а меня оставь в покое! – проорал он и ушел.

Его маман сказала: черт знает, что у них там произошло, но слава богу, хоть с Рафаэлем ничего не случилось, а то на севере страны ужас что творится. Говорят, там нашли семьдесят два трупа на каком-то ранчо в Тамаулипасе. Все они ехали на заработки. А Рафаэль, видимо, почуял неладное и вовремя вернулся. Я ничего не ответила, но да – я тоже по новостям видела про семьдесят два трупа, и есть мнение, что в телеке замалчивают правду и что на самом деле погибших гораздо больше. Семьдесят два человека, которые сперва пропали без вести, а потом их нашли мертвыми и сваленными в кучу, как мусор. А у людей ноль реакции.

Поэтому я даже обрадовалась, когда Нето мне позвонил. Он сказал, что он в Хьюстоне, что у него все хорошо, и засмеялся. Сказал, что на той стороне одни придурки. Как и тут, ответила я. Но он сказал: нет, там хуже.

– Ну и как, много накопил? – спросила я.

– Да, и еще накоплю, и скоро пришлю тебе на тачку, – ответил он.

– Ничего себе. С чего это? Ты мне не муж.

– Как будто твой муж тебе что-то дает.

– Сдается мне, ты стырил мои деньги и теперь тебя мучает совесть, – поддела его я.

– Ой, да перестань ты, я просто хочу помочь тебе купить машину, чтобы ты на ней возила свои сласти, и помогу – вот увидишь! – мы оба засмеялись.

– Всего хорошего, Эрнесто, – сказала я и положила трубку.

Больше от него новостей не было. Хочется верить, что он счастлив и у него все хорошо. Однако кто знает.

Дома тоже все разладилось: брат Рафаэля заболел, а страховки у него не было. Сначала на лечение хватало, но через шесть месяцев в семье закончились деньги, а где их возьмешь, когда мы еще долг Рафаэля не выплатили. После долгих обсуждений было решено, что раз смерти ему все равно не избежать, так пусть хотя бы помрет в родном доме.

Что касается меня, я много раз вызывала Рафаэля на разговор о том, что же все-таки случилось на границе, но он мне так ничего и не сказал. Только вскакивал ночью весь в поту и долго не мог уснуть – очевидно, снились кошмары.

– Ты мне так и не расскажешь, что случилось?

– Ничего со мной не случилось, просто не вышло и все.

– Враки-враки у собаки…

Он сильно изменился, я тоже. Мы мало виделись, потому что он почти все время проводил с мамой и родственниками. Он ушел в себя, философ хренов. Сексом мы, понятное дело, не занимались. Один раз, когда у меня начались месячные, я предложила ему вспомнить былые времена, но он только улыбнулся и поцеловал меня в лоб. Скоро я тоже стала хандрить: вспоминать свою беременность и все дела. И думать, что бы такого сделать, чтобы стать счастливой. В голову все время лезли голубоглазая девочка и ее младший брат, и мне как будто хотелось быть ей: красивой девочкой, у которой есть мама и младший брат. Я все думала: ведь можно жить по-другому, есть же другие парни, другие мужчины, от которых можно залететь, – вот Нето, например, почему я не обращала внимания на Нето?

В тот день – день икс – я выглянула на улицу и поняла, что будет дождь, но дома было так душно, что я взяла с вешалки мой красный зонтик и все равно пошла гулять. Я села в автобус буквально на автопилоте, будто меня вела неведомая сила. Заприметив из окна парк, я вышла и, сев на лавочку, стала наблюдать, как дети играют на горке, на качелях, на лесенке. Так я просидела какое-то время.

Потом я увидела женщину с ребенком и узнала ее. Это была мать Леонеля – та самая, с праздника, у которой светленькие дети, и теперь я точно знала, что она его мама, потому что она несколько раз сказала ему «сынок». Между нами было порядка десяти метров. Я вытянула шею, чтобы не упустить их из виду: если это правда они, то где же девочка? Я услышала, как Леонель смеется, и чуть не заплакала. Я поправила волосы и вскочила со скамьи, как будто во мне сработала пружина. Мать Леонеля время от времени что-то ему кричала, но в основном смотрела в телефон. Леонель направился к песочнице. Я подошла ближе. Стало накрапывать.

Затем Леонель вернулся к качелям, и мама сказала ему кататься осторожнее или что-то типа того. Я подошла еще ближе. Будто хотела его понюхать. Затем раскрыла зонт и, не знаю, что на меня нашло и откуда во мне взялось столько сил, – словом, я схватила его и быстрым шагом пошла к проспекту, где поймала первое попавшееся такси и поехала домой, прижимая к груди малыша, который уже начал хныкать. Я всю дорогу оборачивалась, но за нами никто не гнался. Тогда все и началось.

Часть третья

Случиться могло.

Случиться должно было.

Случилось раньше.

Позже. Ближе. Дальше.

Случилось – да не с тобой.

Вислава Шимборская

фрагмент из «Всякий случай»[11]

Почему мы плачем после рождения?

Потому что мы зря пришли в этот мир.

Будучи уверенной, что тело должно отражать состояние моей души, я ждала, что его тоже начнут одолевать болезни, однако не могла заставить себя на него посмотреть. Даже сейчас я избегаю зеркал – настолько я себе ненавистна. Правда, я уже тогда поняла, что, на самом деле, не я обитаю в своем теле – нет, оно скорее вместилище или, если угодно, пустой двор, где собираются отдаленные звуки города. Пустой мрачный дом, в котором никто никогда не жил, на совесть построенный, но никому не нужный. Деньги на ветер. Может, оттого Даниэль и родился аутистом, что боялся со мной взаимодействовать; может, оттого Владимир и сбежал куда подальше – прочь от моей пустоты. Может, Фран никогда меня и не любил, но ввиду обстоятельств не мог себе позволить уйти, и, может, именно поэтому Нагоре однажды пришла к нам в спальню и объявила, что уезжает обратно в Испанию. В ее теле, в отличие от моего, обитала женщина, которая с вызовом смотрела смерти в лицо.

Нам раздали листовки с фотографией Даниэля и подробным описанием его внешности – их надо было расклеить на стенах города. Сказали обязательно повесить несколько штук у станций метро и пообещали разослать ориентировки по всей Мексике. Последнего они так и не сделали. Еще нам дали направление к психологу и номер телефона, по которому нужно звонить, если возникнут вопросы, – Фран пару раз звонил, но все без толку.

У ребенка аутизм, а вы оставили его одного, спросила меня строгая женщина. Записала в раздел «Особые приметы»: аутист, что вкупе с моей тупостью делало его исчезновение логичным. Чем вы были заняты? Мы были в парке. Ага, и, значит, кто-то его похитил? Нет, я этого не знаю. Вы никого рядом с ним не видели? Нет. Или да – там было очень много людей. Но вы не заметили ничего подозрительного? Нет. А мальчик – он кричал? Нет, не кричал. Вы уверены? Нет. Вы на что-то отвлеклись? Потому что раз меня не было с ребенком, значит, я на что-то отвлеклась. Нет, я сидела рядом, но он играл… С кем? Один, он играл один. Ага, хм… Вы проводили с ним много времени, скажите, вы любили своего сына? О чем вы говорите? Это же мой сын! Ага, хм… Ожидайте вон там.

Нам объяснили, что делать дальше, но не стали обнадеживать, что его когда-либо найдут.

А что, если он вернулся, а меня там уже не было? Нет, это невозможно, потому что он никуда не уходил. Ты идешь в комнату, где его нет, и гладишь матрас на его кроватке: сейчас, сейчас он появится, но чуда не происходит, тогда ты закрываешь глаза, и не важно через сколько – через две минуты или тридцать – поднимаешь веки и думаешь, что это был страшный сон, просто кошмар и все. Но твоего ребенка нет и не будет. Быть – глагол, который делает нас людьми. А кошмар мой вечен.

Я развесила несколько объявлений у дома и возле парка, где пропал Даниэль. Каждый встречный считал своим долгом приобщиться к скорби, с которой я отрывала себя от каждого его портрета. Они смотрели, но не видели, ведь смотрели они с целью в очередной раз убедиться, что у них все хорошо. Беда ближнего кренит нашу собственную ось. Однажды я услышала, что́ одна женщина сказала по поводу расстройства Даниэля. «Бедный ребенок, даст бог, не выживет», – были ее слова. А я сжала губы и кулаки, потому что она озвучила то, что я сама хотела сказать, но не смела.

Кто бы что ни говорил: мертвый ребенок лучше, чем пропавший. Пропавшие дети – братские могилы, разверстые внутри наших измученных тел, и единственный способ облегчить страдания – дать нам возможность их похоронить. Перестать раздирать себя на волокна и жилки, на струйки крови и желчи, потому что каждая капля вызывает мучения.

Я сама не заметила, как начала оставлять себе шрамы на руках: то покусывая кожу между указательным пальцем и безымянным, то впиваясь ногтями в ладонь. Еще я обдирала заусенцы, но узнавала об этом только во время мытья рук, когда щипалось мыло, при этом я никогда не помнила, как и когда успела их ободрать. Раны словно появлялись и проходили сами собой. Ты как будто с кем-то боролась, говорил Фран при виде их. Как ты борешься с тем, что Нагоре не твоя дочь, спрашивала я, провоцируя его на ссору или хотя бы на разговор. Нагоре – наша дочь, отвечал он. Я борюсь за ваше с ней счастье. А за Даниэля? – цеплялась я за слова. За Даниэля мы не боролись. Он канул, пропал, растворился. Может, его и не было вовсе?

Нагоре сказала, что хочет уехать в Испанию, повидаться с отцом, бабушкой и дедушкой. То есть с моими бабушкой с дедушкой. С моими родителями, спросил Фран. Да, с моими бабушкой и дедушкой, ну, и с теми, другими, тоже. Но ведь твоя семья здесь, возразил Фран. Да, но там у меня тоже есть семья. Я хочу поговорить с папой. Твой отец – Фран, Нагоре, подала голос я, потому что мне стало за него обидно. Да, но у меня еще есть другой отец, и я хочу с ним поговорить. Если тебе хочется поговорить с отцом, он перед тобой, так что говори со мной, уперся Фран. Нагоре посмотрела на нас с вызовом и сочувствием. Что же мы за родители, если нас и родителями назвать нельзя?

Чем вы занимались, когда мальчик пропал, спросил потный мужчина с внушительным пузом. Я ответила, что мы сидели в парке. Опишите, во что он был одет. Синие брюки, красная рубашка, синие ботинки, синий свитер. Волосы короткие? Да. Во сколько вы вышли из дома? Вы не заметили никого подозрительного? Нам поможет любая информация. Можете точно вспомнить время, когда вы видели сына в последний раз? Особые приметы? (Особой приметой Даниэля была я – мать, которой не следовало становиться матерью.)

У него аутизм, сказала я.

Я произвела на свет ребенка, неприспособленного для жизни в обществе. Да, его особая примета – это я.

С тех пор как Даниэль пропал, я не позволяла ничего выносить из дома. Как ощенившаяся сучка, я сидела в углу спальни в обнимку с одеяльцами, которые никому не давала трогать, потому что на них еще держался запах моего сына. Я только и делала, что нюхала их, в то время как за дверью росли горы вещей – тех, что нужно было постирать, и тех, что покупал для меня Фран, надеясь поднять мне настроение. Там же валялась грязная посуда, которую я забывала помыть, и прочие неодушевленные предметы, возникавшие, я клянусь, неизвестно откуда. Моя пещера. Окоп, в котором я готовилась к нападению врага.

Лежа в кровати, я разглядывала волевое и одновременно с этим беспомощное лицо Франа, который отныне жил в отдельном измерении и никак не влиял на мои будни; да и Нагоре чем больше увеличивалась в бедрах и груди, тем меньше подстраивалась под перепады моего настроения, предпочитая близости дистанцию – по крайней мере, мысленную. Мы стали такими же чужими, как в наши первые встречи в Утрере. Мы пересекались чисто случайно. Не знаю, может, дело в молодости или в невинности, утраченной столь рано, но что-то сыграло свою роль, и из-за своих баррикад я видела женщину, которая выбралась из-под обломков на волю.

В здешних краях не звонят колокола. Город – он такой, безликий. Меня не удивило, когда все потонули в шумной суете – кто-то раньше, кто-то позже. Тут нет ни детей, играющих на улице без присмотра, ни женщин с корзинами и свежей зеленью. Соседи не общаются друг с другом, машины давят пешеходов, мы все – серая масса. И всех все устраивает. Тут нет колоколов, призывающих к молитве, потому что город – он такой, тесный, неудобный, душный; поэтому я понимаю, что на месте Даниэля мог оказаться вообще кто угодно, ведь в городах селятся одни идиоты. И поэтому я думаю, что Даниэль сейчас в лучшем месте, где колокола означают покой: тишину и покой. Да будет ему покой, да будет нам всем покой.

Человек за шатким письменным столом из серого металла высморкался в бумажный платок. Он положил платок на стол, и я не могла думать ни о чем, кроме терпкого пота у него на лбу и в подмышках, из-за которого я едва дышала. Он стал что-то печатать на клавиатуре, не смея поднять на меня глаз. Потом отпил кофе из кружки и повернулся к коллегам, которые выглядели рахитичными на фоне его полноты. Он вздохнул с тошнотворным зловонием, какое бывает только от несбалансированного питания. Новостей нет, но дети, даже трехлетние аутисты, – те еще искатели приключений, сказал он, да и потом: случается, что их находят и сперва ведут к себе домой, а потом уже в полицию. Я покачала головой. Не волнуйтесь, объявится. Затем он распечатал документы и, встав со стула, постарался натянуть мятые брюки на пузо – впрочем, выше тазовых костей они не налезли – и дал понять, что время моего визита истекло. У него аутизм, он не сможет ни поесть, ни сходить в туалет без моей помощи, сказала я, ища сочувствия. Объявится, ответил он и указал пальцем на дверь.

Несколько секунд я ждала, надеясь, что он пошутил, что новости все же есть, но слышала только слаженные щелчки шестеренок на службе у бюрократии.

Я была в полной растерянности, и вместо того, чтобы подняться на третий этаж, где меня ждал психолог, вышла прямиком на улицу и пешком отправилась домой, по дороге высматривая красную рубашку Даниэля на сером полотне шоссе. Если бы я поднялась на третий этаж, то что тогда? Тогда бы моя боль стала настоящей, меня заставили бы облечь в слова то, чего не существует. Нет слова для матери, у которой пропал сын; я не бездетная, потому что уже родила, и не похоронившая ребенка, потому что Даниэль еще жив, – я нечто гораздо хуже, нечто несуразное, неосмысленное, нечто такое, что только молчанию по зубам.

Какой он хорошенький, ну просто прелесть! Ой, какие мы серьезные, ты смотри, говорила мама Франа Даниэлю в аэропорту, откуда мы улетали обратно в Мехико. Ну какой славный малыш, какой хорошенький, как на Франа похож! И волосы светленькие, и кожа потом посветлеет, правда же, прибавляла она, целуя его в макушку, на которой только-только проклюнулись первые пряди. Приезжайте, когда захотите, сказала она мне, а я, которая уже несколько дней тряслась от ужаса перед перспективой воспитывать сразу двух детей, ответила, что да, разумеется, скоро приедем. Мы не приехали. До вылета оставалось всего ничего, когда отец Франа сказал: никогда тебе не прощу, что ты оставил меня без дочки и без внучки. Оставь ее, разве ты не видишь, как она не хочет уезжать, говорил он, пытаясь обнять Нагоре, которая намертво вцепилась в бабушкину ногу. Фран решительно покачал головой, потом взял Нагоре на руки и отправил воздушный поцелуй матери, которая на глазах уменьшалась и бледнела, сутулилась и сохла. Потом я потянулась за Даниэлем, и она сказала: у меня забрали дочку и внучку, а тебе жизнь подарила сразу двух детей, так что заботься о них как следует. А я лишь улыбнулась ей – мне не хватило сил сказать, что никто мне ничего не дарил, и что не надо меня этим попрекать, и что не надо мне подарков, за которые придется расплачиваться всю жизнь. Как можно не ужасаться перед такой ответственностью? Мы с ней больше не виделись, хотя они и порывались приехать в Мехико, когда пропал Даниэль, но Фран попросил их не приезжать, потому что между делом его отец все-таки припомнил ему, что на чужом несчастье счастья не построишь.

Ты хочешь, чтобы я уехала, и я тоже этого хочу, поэтому скажи Франу, чтобы он меня отпустил. Я посмотрела на Нагоре с полным равнодушием. Я не могу повлиять на Франа, ответила я и перевела взгляд обратно на телевизор. Скажи ему, что я хочу жить с бабушкой и дедушкой, что мне не нравится этот дом. А, ну в таком случае уезжать – не очень хорошая идея, Нагоре, не знаю, что ты себе навоображала, но там тебе ловить нечего. Как и здесь, сказала она. Я не стала спорить. Ну да, но там еще хуже, причем ты даже не представляешь насколько, сказала я. Мне тут плохо, я тебя не люблю и не хочу тут жить. Я тоже, и что с того, ответила я. Посмотри вокруг, это же не дом, а вонючий свинарник! Я в курсе, сказала я. Зачем я вам? Я не хочу с вами жить, ты грязная и противная, ты не моешься, никуда не ходишь, ты только ешь и разводишь свинарник! Я в курсе, повторила я. Ну ладно, а там ты что будешь делать? Искать встреч с убийцей матери? Нагоре сверкнула глазами и перешла в нападение: ты убила Даниэля, а мы с ним даже попрощаться не успели, так что ты еще хуже; из-за тебя его нет, из-за тебя мы не смогли с ним попрощаться; ты еще хуже! Я почувствовала, как в печень возвращается острая боль. (Дыши, дыши, дыши, дыши.) Я хотела встать и залепить ей пощечину, но все, на что меня хватило, – это назвать ее малолетней идиоткой. («Убила», «убила» – можно подумать, я кому-то заплатила, чтобы его украли.) Никуда ты не поедешь, точка. Нагоре села передо мной на кровать и посмотрела на меня с отвращением. Цокнув языком, я велела ей подвинуться и не загораживать телевизор. Как же так получилось-то, а? Как же ты не заметила, что твоего сына уводят с площадки? Она ткнула меня в ногу, которая лежала под одеялом. Замолчи, Нагоре. Я пыталась разглядеть, что происходит на экране. Отпусти меня домой, повторила она и легонько ударила меня рядом с коленом, отчего моя нога дернулась. Я сделала вид, что не замечаю ее. Отпустите меня домой, не сдавалась она, теребя мою ногу из стороны в сторону. Когда дело дошло до второй ноги, я влепила ей пощечину, чтобы она прекратила канючить, но Нагоре была уже не та задорная и златовласая девчушка, что любила расчесывать мне волосы: передо мной сидела крепкая девица, которая, глазом не моргнув, врезала мне в ответ. Чувствуя боль в щеке, я собралась было дать ей сдачи, но она схватила меня за запястья и посмотрела прямо в глаза. Отпустите меня! Я попыталась вырваться, но безуспешно. Давай, убей меня, как твой отец убил твою мать, яблоко от яблони недалеко падает, ты, как и он, только кулаками махать умеешь! Нагоре зарделась, фыркнула и влепила мне еще одну пощечину. Я хотела встать, но не смогла, а она воспользовалась моей слабостью, уселась на меня сверху и схватила за волосы; я истерически захохотала, в смысле сначала захохотала, а потом заплакала. Бей меня, сиротка, бей сильнее! И она лупила меня что есть сил, лупила и впивалась мне в руки. Я хохотала и говорила: бей меня, давай, – а она вонзалась в меня ногтями и наслаждалась своей ненавистью, я же позволяла ей наслаждаться. Бей, бей, просила я, пока она не опомнилась и не заметила, что я в истерике и вся мокрая от слез; тогда она убрала с моего – и со своего – лица волосы, вытерла мне слезы, а я все не могла успокоиться и, водя руками в воздухе, просила, чтобы она не останавливалась; тогда она обняла меня, и положила мою голову себе на грудь, и поцеловала в макушку, а я обняла ее крепко-крепко, и пока она гладила меня и целовала, я все просила: ударь меня, ударь меня, ударь меня… Но Нагоре лишь обнимала меня и говорила «ш-ш-ш, ш-ш-ш», как когда укладывала Даниэля, укачивая его и баюкая, чтобы он быстрее уснул, и я тоже ее обнимала, и мне тоже захотелось уснуть, чтобы не думать о том, что она уже выросла и хочет уехать.

Нагоре сидела со мной, пока я не успокоилась, а потом кое-как уложила меня на кровать, подпихнула мне под голову подушку и, закрыв мне глаза, стала гладить меня по щеке, повторяя свои «ш-ш-ш, ш-ш-ш», под которые когда-то засыпал мой Даниэль.

Прежде чем мы вернулись в Мехико, мама Франа опустилась передо мной на колени и стала умолять, чтобы мы остались. Поговори с Франом, убеди его остаться, я помогу тебе с детьми, я не буду мешаться, я буду помогать, убеди Франа не уезжать, – но я говорила нет, хоть мне и хотелось сказать да, а она просила, чтобы я не оставляла ее одну в этом огромном доме, белом и опустевшем, потому что не вынесет одиночества, потому что без дочки… что же ей делать целыми днями без дочки и без внучки, и чтобы я не уезжала, и чтобы поговорила с Франом, но я качала головой, поскольку уезжала не потому, что не хотела остаться, а потому что надеялась, что сама смогу позаботиться о своей семье. Я не знаю, откуда во мне взялась эта надежда и какой социальный дискурс вселил в меня это желание, которое, по правде говоря, никогда не было искренне моим. Кроме того, признаю, я боялась, что его мать станет для меня обузой. Я боялась утратить легкость, держа на руках самый тяжелый груз, который можно представить в жизни.

Мы не надеялись, что дело Даниэля раскроют. Просвета не было, все наши вопросы оставались без ответа. Тьма вопросов и полное отсутствие ответов; отсутствие не только пропавших – отсутствие вердиктов, приговоров, решений суда – змея заглатывала собственный хвост. Несколько раз Фран чуть не вцепился в глотку очередному чиновнику, который не посчитал нужным посвятить нас в детали расследования. Расследования, которого нет. Почему мы не переставали ходить по кабинетам, на что рассчитывали? Потому что Фран всегда считал, что лучше постучать в дверь, чем сидеть, сложа руки.

Когда Хави посадили, его родители не стали оспаривать решение суда, а просто смирились с вынесенным приговором. Прозвучало предложение, что неплохо бы им время от времени видеться с Нагоре, но сильно они не настаивали. В конце концов, у них на груди сверкала медаль за особые страдания. Они стали тенями, ненавязчивыми, но вездесущими. Еще одна пара блуждающих призраков. Может, поэтому Нагоре так хотелось пролить свет и заглянуть им в глаза – может, она хотела дать им умереть спокойно, не знаю, или сказать, что они не в ответе за сына-убийцу. Нагоре, наша добрая Нагоре, упорно верила в светлое будущее и не желала оставаться в кругу людей, предпочитающих мрак. Я всегда ее уважала.

Владимир оставил мне телефон знакомого из генеральной прокуратуры. Тот, в свою очередь, дал нам номер организации, помогающей матерям пропавших детей.

Я сходила на первую встречу. У всех толстые папки под мышками, заношенная до дыр обувь на ногах, рюкзаки за спинами – кто знает, где придется спать сегодня. Там был целый батальон женщин, и все – с боевым настроем. Они организовались в отряды и искали детей по всей стране. Мне рассказали про одну маму, которая нашла сына спустя восемь лет поисков, – оказалось, он все это время сидел в иммиграционной тюрьме. Они подбадривали друг друга и носили на шее фотографии детей, как носят иконку или крестик. Я хотела провалиться сквозь землю. А с твоим сыном что случилось, спросила одна из них, и я, понимая, как на фоне их душещипательных историй будет звучать то, что мой сын пропал из-за тупости и халатности своей матери, пробормотала, что не хочу отвечать. Ничего, потом расскажешь, сказали они, а я кивнула, но так ничего и не рассказала, а когда мы собрались в актовом зале старинного здания, и вовсе забилась на задний ряд, чтобы меня не было ни слышно, ни видно. При первой же возможности я сбежала. Что я могла им рассказать? Что я проворонила сына-аутиста, потому что думала о любовнике? Я почувствовала себя ничтожеством. И решила больше не приходить.

Мы сели в самолет, и родители Франа сначала превратились в две крошечные фигурки, а потом и вовсе исчезли, стоило нам взлететь и подняться выше зданий и облаков. Неужели и Даниэль видел меня такой – ничтожно маленькой фигуркой, ради которой он не смог даже обернуться и сказать «прощай»?

Все говорили о войне, а о нас, безутешных матерях, не говорил никто. Владимир сказал, что мы как та плакальщица из легенды[12]: нас не видно, но вопль наш оглушителен. Тем не менее о нас никто не говорил. Все говорили о крови, об убийствах, о жертвах, а о нас – никто. Наши дети были вдвойне пропавшими: сначала они пропадали физически, потом о них забывало общество. Я перестала ходить в прокуратуру, не посещала собраний, не участвовала в маршах справедливости, поскольку не хотела отдавать образ Даниэля на съедение оппортунистам, которые из чего угодно сделают аргумент в пользу той или иной политической партии. Я хотела сохранить память о нем незапятнанной. Даниэль был не такой, как все: может быть, другие дети заслужили, чтобы их похитили, может быть, каждая потерявшая ребенка мать, включая меня, заслуживает наказания. Может даже, мы изобрели плач, чтобы не говорить всей правды, ибо кто же станет подозревать в неискренности рыдающую мать? Никто: от нее можно отвернуться, на нее можно не обращать внимания, но подозревать в неискренности – никогда.

У Даниэля были огромные глаза и самые густые ресницы, которые я когда-либо видела в жизни, но взгляд его оставался пустым и отстраненным. Я понимала, что он отличается от сверстников, поскольку он почти не улыбался и редко интересовался окружающими. Порой я думала, что он гений, потому что лучше уж гений, чем идиот. Но Нагоре настаивала, что с ним что-то не так – он слишком туго соображает, и, хотя она говорила это любя, он и правда туго соображал, и мы с Франом, каюсь, не сразу, но повели Даниэля к специалисту, когда ему было уже два с половиной года. Нам сказали, что аутизм – не инвалидность, просто таким детям требуется больше внимания. И денег, заметил Фран. И денег, согласился врач. Мне стало стыдно. Я понимала, что ничего страшного не произошло – подумаешь, уделять ребенку чуть больше внимания, – но все равно почувствовала себя виноватой, потому что не смогла родить здорового, нормального ребенка, который играл бы с Франом в мяч, с которым они валялись бы в траве и возвращались бы домой все перепачканные. Мне было стыдно за нас обоих, потому что, как и следовало ожидать, Фран выстроил между собой и Даниэлем непроницаемый барьер. Я же с леденящим ужасом поняла, что вообще не хочу детей, хотя у меня их уже двое. Зато Нагоре взялась ухаживать за ним с еще большим рвением, чем раньше: научилась говорить на его языке, шутить с ним и всегда давала себя обнять, когда он тянул к ней ручки.

А Бога, Бога ты попросила, спрашивали меня родные. Какой бог, о чем вы говорите? Обман ваш бог – наглый, наглый, наглый обман.

У слова «пропадать» много форм, они меняются в зависимости от лица и времени: Даниэль пропал, Фран пропадает, я пропаду. В итоге мы есть, но нас нет – мы исчезнувшие, исчезающие, обреченные исчезнуть. Мы пропали: скрылись, ушли, потерялись, затаились, растворились, испарились, сгинули, канули, улетучились, позорно сбежали от страха перед собственным существованием. У слова «пропадать» много значений – Фран, например, пропадал, находясь с нами в одной комнате. Он заботился о нас, следил, чтобы в холодильнике была еда, оплачивал счета, но мысленно он отсутствовал. Нам было страшно представить, что однажды, да хоть завтра, нас обрадует солнце, утро или кофе на завтрак. Мы не могли быть счастливыми без Даниэля. Поэтому наш мрачный домишко прятался за стопками вещей: одна состояла из нестиранного белья и немытой посуды, а вторая, еще грязнее и вонючее, выросла на полке книжного шкафа в гостиной. Там же лежала тарелка Даниэля, из которой он съел свой последний обед, – она покоилась посреди пыли и плесени, как распятие в доме католика. Даниэль не играл никакой роли в нашем настоящем, однако был необходим для того, чтобы поддерживать в нас нежелание жить.

Когда я уже призна́ю, что своим исчезновением Даниэль избавил меня от необходимости ухаживать за ребенком-аутистом? Может, в глубине души я хотела, чтобы его украли. Может, в моих силах было встать и остановить время, просто я не захотела.

Любители громких новостей зачастили к нам домой, как только узнали об исчезновении Даниэля. Все они приходили и предлагали помощь, все без исключения – не было ни одного знакомого или друга, который бы не пришел выразить соболезнования. Они не спрашивали, в чем состояла моя ошибка, даже вскользь, хотя и ждали, что я покаюсь сама. Ты знаешь, что птицы, когда летят высоко, разбиваются о небоскребы, спрашивала я, особенно во время долгих пауз. Я научилась этому у Нагоре, которая будто бы понимала, что у нас с ней одна стратегия избегания на двоих, и поэтому подыгрывала: да, представляешь, целые стаи врезаются в здания и умирают. Люди не знали, что сказать, и в итоге говорили, что да, так с любым желанием: с вершины есть только один путь – вниз. И их желание помогать постепенно иссякло, и вскоре не было уже ни звонков поддержки, ни визитов сочувствия. Зачем смотреть на женщину, которая не плачет навзрыд? Очевидно, что незачем – гораздо интереснее остаться дома и посмотреть телевизор.

Непросто было уговорить Франа сходить в институт, где нас обучат, как адекватно ввести в общество такого ребенка, как Даниэль: ввести, как войска на территорию, где их никто не ждет, агрессивно вторгнуться в нормальность чужих будней. Ввести, как иглу под воспаленную кожу. Ввести, как смертоносный нож.

Родители Франа предложили дать нам денег на лечение. Но Даниэль ничем не болен, ответил им Фран. Хорошо, но он мальчик особенный, а в мире жить непросто, сказал отец. Засада в том, что вы вбили себе в голову, что ваш внук – больной, заявил Фран. Настоящая засада в том, сынок, что тебе нужна наша помощь, но ты делаешь все возможное, чтобы от нас отдалиться. Нет, папа, настоящая засада в том, что от тебя нет отбоя. А, ну да, ты же у нас гребаный борец за независимость, – так заканчивался каждый их телефонный разговор.

Фран всегда оставался собой, за исключением случаев, когда речь шла о Даниэле; например, он ходил со мной на занятия, внимательно слушал и даже записывал, но полюбить его так и не смог, мне это было очень хорошо видно – возможно, поэтому он души не чаял в Нагоре.

Моя мамочка всегда верила в справедливость. А ты веришь в справедливость, мам, спросила Нагоре. Да, я верю в справедливость, ответила я. Мама мне рассказала, что в Испании есть место под названием Касас-Вьехас, где-то в Кадисе, кажется, недалеко от дома бабушки и дедушки, – ты бывала в Кадисе, мам? Да, бывала. Так вот, крестьяне из Касас-Вьехас не хотели, чтобы ими кто-либо управлял, поэтому они давали отпор всем, кто пытался взять над ними власть, и так они сражались долгие годы, потому что верили в свободу, все-все-все сражались – и женщины, и дети – все выходили на улицы драться, но потом те, кто хотел ими управлять, их убили, и остались только мы, и теперь наш долг – передавать эту историю из уст в уста, чтобы восстановить справедливость, рассказала Нагоре, расчесывая мне волосы. Ой, какой кошмар, Нагоре, какая грустная история. Может, так же поступим и с Даниэлем – расскажем всем, каким он был хорошим мальчиком и что он пропал не потому, что с ним было что-то не так, а потому, что он был очень-очень хорошим? Это будет наша справедливость, мама, давай восстановим справедливость.

Однажды нам позвонили, чтобы сказать, что полиция нашла тело мальчика, подходящего под описание Даниэля. У меня затряслись конечности, я не могла поверить, что это на самом деле со мной происходит, хотя, не скрою, мысль о том, что его местонахождение наконец определено, придала уверенности моим шагам. И хоть мои тяжелые ноги меня и не слушались, я все равно несла свое содрогающееся в спазмах и конвульсиях тело на встречу с определенностью. На опознание отправился Фран. Перед тем, как он зашел в морг, мы взялись за руки, так крепко, будто мы снова пара влюбленных, будто мы снова поддерживаем и опекаем друг друга. Затем наши пальцы разъединились в надежде сплестись вновь, когда мы будем оплакивать наше общее горе, но плакать не пришлось, потому что это был не Даниэль и горе было не наше, а чужое. Горе было не наше, и поэтому нам ничего не оставалось, кроме как и дальше сгорать от нетерпения в ожидании, когда мы уже разбежимся.

Это не Даниэль, сказал Фран. А кто же тогда?.. Мальчик, которого держали в подвале и насиловали на камеру, какое зверство, ответил он. (Дыши, дыши, дыши.) Может ли аутизм быть сексуальной фантазией, может ли он возбуждать? Надеюсь, что нет. Надежда еще есть, сказала женщина рядом с нами. Надежда на что?

Надежда на что?

Хоть нам и сказали, что аутизм – не инвалидность, а просто особый способ взаимодействия с миром, мне всегда казалось, что мы – посмешище для наших друзей. Долгое время я боялась, что Даниэль поведет себя как аутист и люди будут смотреть на нас с жалостью. Еще я боялась представить его взрослым: что из него вырастет, как он будет жить, когда нас не станет? Я никак не думала, что именно этот вопрос окажется главным, когда не станет его самого. Как он будет жить, если вдруг выживет? Ведь он же жив, правда?

Не страшно встретиться лицом к лицу с отцом, спросила я у Нагоре за несколько дней до ее отъезда. Почему мне должно быть страшно, не убьет же он меня, ответила она. Я пожала плечами. Пусть он меня боится, сказала она. Я никогда не встречала такой смелой женщины. Казалось, еще немного – и я ее полюблю.

Что происходит с делами без вести пропавших? Со временем нераскрытые дела отправляют в архив. Там их копится так много – прибавить сюда еще количество смертей, – что из бумаг они превращаются в бумажки; истории живых людей становятся целлюлозой, которую потом в лучшем случае сдадут в макулатуру. Я узнала, что коробки с делами просто сжигают, а полицейские участки закрывают, потому что следователи только и могут, что приставать к матерям с вопросом «что вам известно?», ведь им самим неизвестно ничего. У нас никогда не было надежды, ибо есть вещи, которые знаешь наперед, – я сейчас говорю не про Даниэля, а про них. Им до нас нет дела – никому ни до кого нет дела, давайте уже признаем это раз и навсегда. Это правило должен зарубить себе на носу каждый живущий: никому до тебя нет дела.

Я вижу белый гроб, белые цветы, слезы. Я представляю Даниэля и Амару. Я не заслужила Даниэля, поскольку хотела убить его еще в животе. Я не заслужила Даниэля, поскольку позволила ему родиться.

За день до нашего возвращения в Мехико Фран сказал, что любит меня. Я поведала ему о своих опасениях, но он всегда смотрел только в будущее, а потому ничего не смыслил в страхах и кошмарах. Дело сделано, пути назад нет, сказал он. Фран погладил меня по щеке и пообещал, что все будет хорошо, а я закрыла глаза и постаралась ему поверить. Потом мы прилетели в Мехико и стали разыгрывать семейную идиллию, в которой нам принадлежала роль идеальных родителей: причеши Нагоре вот так, покорми Даниэля вот тем. Не сдавайся несмотря на то, что Нагоре – сирота, которая, когда сердится, ругается по-каталонски; не опускай руки несмотря на то, что Даниэль – аутист и мы его совсем не понимаем. Спектакль с треском провалился, но свое поражение мы признали уже под занавес, что немного поздновато, на мой вкус. Лучше бы мы с Франом вообще не встречались.

Нагоре уговорила нас пойти на день рождения к ее подруге. Будет вечеринка у бассейна, сказала она. Мы с Франом не хотели идти, но разве ребенку откажешь? Одноклассница Нагоре праздновала с размахом: загородный дом в лесу, парковка, полная шикарных машин. Нам с Франом показалось странным, что такая девочка ходит в одну школу с Нагоре – они же очевидно друг другу не ровня. В любом случае нас если и допускали в такие круги, то не из-за денег, а из-за национальности Франа и Нагоре. Надо быть либо белым, либо богатым – третьего не дано. В общем, пока мы изучали дом, в котором отсутствовала мебель, но зато был бассейн, полный конфет и воздушных шаров, мы, к своему ужасу, поняли, что праздником руководит вовсе не мама девочки, а смуглый коренастый парень на службе у серьезного дяди. Фран не смог сдержать замешательства. Он дал Нагоре и Даниэлю немного поиграть, но вскоре мы ушли, потому что слепо верили, что от таких домов, как и от потенциальных связей с грязными деньгами, стоит держаться подальше, и даже намекнули Нагоре, что с этой девочкой лучше больше не дружить. Время отпечатало это избегание на наших лицах: зло, печаль, опасность, тревога преследуют повсюду – достаточно просто выйти в парк, и однажды, когда совсем не ждешь, у тебя заберут сына. И зло воплотится в тебе.

Как дым воспоминаний, Владимир выветрился из моей жизни, и, оглядываясь назад, я понимаю, что его регулярные звонки – ни что иное, как попытки меня утешить; но в водовороте событий этого нельзя было разглядеть – настолько все замутилось и запуталось. После того, что произошло, я не видела дальше собственного носа, и страсть сменилась раздражением. Владимир меня раздражал, потому что как можно испытывать любовь или желание, когда твоя жизнь теряет цвет? Как вернуться в точку, где два плюс два еще дает четыре? Как вожделеть то, что больше не вкусно? Владимир был таким нелепым объектом любви, что без слезне взглянешь. Я перестала упоминать его имя, перестала им интересоваться, и если бы я знала, как легко мне дастся это равнодушие, пошла бы я в тот злосчастный парк? Исключить эту возможность – вот что позволит мне обрести покой, и под покоем я не имею в виду смерть, потому что как я могу умереть, пока Даниэль требует, чтобы я жила – на случай, если он вернется? И кто вернется, если не тот, кто никуда не уходил?

Из того дня рождения у бассейна, куда мы ходили с Нагоре, мы извлекли два урока, которые изменили нашу жизнь: во-первых, перестали воспринимать наше горе как горе и поняли, что на самом деле наш Даниэль никому не мешал, просто мир – в принципе не самое приятное место. Даже наоборот, он в этом мире был лучом света, особенно для Нагоре, которой так нравилось играть с ним в догонялки. В том заключался ее удел – веселить моего сына. Уделом Даниэля было затмевать ее в моих глазах. Наблюдая, с каким упоением они резвятся с незнакомыми детьми, мы решили устроить праздник в честь трехлетия Даниэля. Погуляем с размахом, да, мама, спросила Нагоре. Да, погуляем с размахом, ответила я. Тогда Нагоре, еще под впечатлением от дня рождения одноклассницы, попросила у нее телефон девушки, у которой они заказывали шоколадные конфеты на палочке. Она передала его мне, и мы заказали сто конфет, чтобы в нашем доме был праздник. И праздник был, вспыхнул огоньком на мрачном полотне нашей никчемной жизни: Даниэль и Нагоре – мимолетное счастье, которое мы не смогли удержать.

Ты всегда будешь моей мамой, заверила меня Нагоре, прежде чем уехать. Ты почти никогда меня так не называла, ответила я, сдержанно улыбаясь, чтобы не показать лишней радости, но и чтобы это не прозвучало как упрек. А как тебя называл Даниэль, спросила она. Не знаю, он не мог выговорить моего имени, ответила я и прикусила язык, чтобы ненароком не попросить ее остаться. (Дыши, дыши, дыши.) Потом она ушла, и мы с Франом превратились в два старых дома, в которых больше никто и никогда не будет жить.

Где Даниэль? Я зову его, а он не слышит. Куда он пропал и какими дорогами ходит? Что стало с ребенком, который родился из моего живота, и что стало со мной? Где ты, Даниэль, как мне встретиться с тобой?

Фран, еще такой молодой – какие мы с ним еще молодые! – заметно постарел, когда уехала Нагоре: те же морщины, что и у его матери, тот же круглый живот, что у его отца, та же седина в волосах. Иногда я задаюсь вопросом: возможно ли, что однажды он не выдержит, войдет в комнату и, прорвавшись сквозь горы наваленных вещей, обнимется со мной и заплачет? Заплачем ли мы когда-нибудь по нашему сыну или так и будем сдерживать слезы, выбирая отрицание?

И что нам остается, кроме как избегать смерти? Как попросить – и, главное, у кого, – чтобы нам разрешили не двигаться с места? Как обрести вечный покой, когда наш сын безвозвратно пропал? Как? Кто продолжит бороться за него, если мы его не найдем? Кто его похоронит? Я не хочу противостоять смерти, но и вечным огнем гореть тоже не хочу. Я молю о лишнем дне жизни и тут же прошу забрать его назад. Мои метания поймет только тот, кому знакома горечь пропажи.

Когда они вернутся, они расскажут, как все было на самом деле, сказала одна из матерей на той встрече, с которой я сбежала. Расскажут. Интересно, Даниэль научился говорить? Даниэлю будет, что мне рассказать?

Почему их называют пропавшими без вести, а не погибшими? Потому что погибшие – это мы, те, кто ищет, а пропавшие навсегда остаются живыми.

* * *

Когда произношу слово Будущее, первый слог уже отходит в прошлое.

Когда произношу слово Тишина, уничтожаю ее. Когда произношу слово Ничто, создаю нечто отличное от небытия.

Вислава Шимборская

«Три самых удивительных слова»[13]

Не верь даже родной матери. Эту мысль мама вдалбливала мне и моему брату. Но если нельзя верить родной матери, кому же тогда можно? Никому, говорила она, никому не надо верить, и даже если ты будешь помирать, никто к тебе на помощь не придет. Брат мой был того же мнения, а мне не нравилось думать, что никому на этом свете нельзя доверять; впрочем, я всегда умела держать язык за зубами. Много ли мне приходилось скрывать? Да не то чтобы – просто я никогда не имела обыкновения всем рассказывать, как у меня дела, – зачем? Потом все твои боли и радости могут быть использованы против тебя.

Когда в нашем доме появился Леонель, мне было тяжко – ни с того ни с сего я осталась совсем одна. Сначала от меня отвернулся Рафаэль, потом сестры и тетки. Им казалось странным, что сын Росарио – седьмая вода на киселе – оставил мне ребенка, притом что Рафаэль со мной уже не живет. Что-то тут нечисто, говорили они, а я отвечала, что, кажется, я их мнения не спрашивала. Они говорили, мол, нет проблем, дело твое, только смотри – останешься одна-одинешенька. Но я только цокала языком, мол, я уже одна; и, хотя потом я переводила все в шутку и спрашивала, какие на районе сплетни, отношения были уже не те, потому что, во-первых, они чуяли неладное, а во-вторых, с Леонелем всем было непросто. Ну не приходите больше, говорила я им, раз вам не по душе самый красивый ребенок на свете, чего вы пришли? И тогда они перестали приходить, а я все думала: как же так – такой дом, такие дворики – целых два! – и никому это не нужно, даже мне.

Поскольку я осталась одна и толком не могла ни с кем поговорить, я совсем раскисла. У меня пропало желание любезничать с курьерами, которые приезжали за желе и конфетами, мне больше не нравилось развозить заказы по магазинам, я уже не спрашивала у хозяек, как себя чувствуют их дети и прошло ли больное колено, ведь мне и раньше-то было все равно, а после последних событий и подавно. Мои прогулки с Леонелем стали совсем коротенькими, во-первых, потому что он не умел себя вести, а во-вторых, потому что я все время боялась. Поэтому из дома мы выходили разве что по воскресеньям, чтобы пойти в церковь. Я не верила в бога, не верила в себя – просто мне хотелось побыть среди людей и хотя бы на время почувствовать себя менее одиноко. Мы приходили на службу и садились на заднем ряду, чтобы, если Леонель опять примется за свое, можно было быстро встать и уйти. Я сажала его на колени, давала ему игрушку, которую он тут же засовывал в рот, и мы с ним просто сидели и ловили ворон; честно говоря, я никогда не слушала священника – что там слушать? Его слова казались мне пустыми и напыщенными. С чего богу так разговаривать? Если бы он правда существовал, он был бы ближе к людям, он бы не использовал пафосные словечки и не разговаривал бы с нами через посредника, который все время говорит, какие мы все плохие, и клянчит деньги. Но я все равно там сидела и следовала всем указаниям священника, и даже открывала рот, когда надо было петь, чтобы никто ненароком не подумал, что я слов не знаю. Больше всего я любила приветствие мира – или как там это называется, когда надо повернуться к соседу и улыбнуться, – потому что тогда люди пожимали мне руку, и болтали с Леонелем, и говорили, какой он у меня красивый, а потом спокойно расходились, каждый своей дорогой.

После службы мы с Леонелем съедали одно тамале[14] на двоих. Вообще-то, он плохо ел, но тамале уплетал за обе щеки. Еще ему нравился атоле[15], поэтому я всегда брала два стакана, а то, что не допьет, ставила в морозилку, чтобы потом сделать ему мороженое, ведь мама всегда говорила, что в атоле много белка и витаминов и что он очень полезный, и я тоже так думала, потому что Леонель был хоть и отсталым, но здоровым.

В один из таких дней я увидела маму Рафаэля с хозяйственной сумкой, полной пластиковых контейнеров, – думаю, она несла своим детям завтрак, такая у нее была традиция; это среди недели они питались фасолью, рисом и тортильями с сальсой, а по воскресеньям она покупала консоме, барбакоа, чичаррон[16] с авокадо и все садились за стол; я и сама не раз приходила, потому что барбакоа она брала из Идальго[17], а я его очень люблю. Ну и вот, я ее увидела и решила, что раз я с ними часто завтракала, то я как бы одна из них, поэтому я, совершенно не задумавшись, подняла руку и помахала, и собиралась даже перейти улицу, чтобы поговорить с ней, но она ускорила шаг и притворилась, будто не заметила меня. Унеслась, сверкая пятками, а я так и осталась стоять с поднятой рукой. Ну и пошла ты, подумала я, больно надо, проживу как-нибудь без тебя и твоей чокнутой семейки.

Но как же обидно осознавать, что тебе нигде нет места! А в моем случае так и было – мне нигде не нашлось места, именно поэтому в тот день я взяла свой красный зонтик и поехала в тот парк, ведь он такой ухоженный, такой красивый, и так там чисто, что можно даже сесть на скамью. В районе, где я жила, таких парков не было; нет, выдвигались, конечно, инициативы оборудовать для детей парк на каком-нибудь лысом пустыре, но его тут же расписывала граффити местная шпана, и в итоге там все было зассано и закидано битыми бутылками из-под пива. Это во-первых, а во-вторых, каждая взрослая девушка знает, что в наших краях и по улице-то спокойно не пройдешь – все тебе будут свистеть вслед и кричать непотребства. Рафаэль и Нето, например, никогда мне ничего такого не говорили, но я-то видела, как они смотрят на мою задницу, потому что сисек у меня никогда не было. Но другие – вот они были конкретные уроды. В красивом не ходи – тут же повылезают всякие говнюки, но и с немытой головой тоже не ходи – обязательно кто-нибудь пригласит в гости помыться или что-то типа того. Я сперва молчала, но потом они меня достали, и я стала показывать им средний палец и слать куда подальше, но они только гоготали и обзывали меня по-всякому. Так что лучше по этим улицам вообще не ходить. Поэтому в тот день, когда меня все совсем достало – Рафаэль со своей молчанкой, жизнь моя никчемная и все остальное, – я просто взяла и пошла в тот парк подумать и отвлечься на что-нибудь хорошее. Потому-то я и решила, что наша встреча не может быть совпадением и неслучайно именно в тот день Леонель гулял в том парке со своей матерью. Если бог есть – а мне хотелось думать, что он есть, – он дал мне знак; это был именно знак и не что иное, по-другому просто не может быть.

Эта мысль до сих пор не дает мне покоя, и, когда пришла мама, именно это я хотела ей сказать: если бог есть, он дал мне знак. Но она пришла не для того, чтобы слушать про знаки, а потому что ей рассказали, что меня бросил Рафаэль, и до Леонеля ей дела не было – о нем она вообще, судя по всему, ничего не знала. Сначала я не хотела ей открывать: думала, поговорим через окно и ладно, а то мало ли что.

– Зачем пришла?

– Открой! – крикнула она.

– Сначала скажи, зачем пришла.

– Повидаться, зачем еще? Открывай давай!

Леонель начал тянуть меня за блузку, и, когда я отвернулась, чтобы сказать ему «перестань», мама заглянула внутрь и увидела его. Пришлось ей открыть. Она вошла и села за стол. Едва увидев ее, Леонель прибежал в комнату. Ну и пускай, подумала я, что она ему сделает. Я решила, что она пришла за подробностями, поэтому, опередив ее вопрос, сказала, что, мол, утешать меня не надо, ушел – и слава богу.

– Почему ты мне ничего не рассказываешь, почему я должна все узнавать от посторонних людей?

– Я как-то не думала, что должна перед тобой отчитываться…

– Но я же твоя мать…

Это прозвучало так, будто я не в курсе, поэтому я рассмеялась. Тогда она сказала, что знает про Рафаэля с Сильвией и что эти двое распускают про меня гнусные сплетни, впрочем, теперь она и сама все видит: тут она многозначительно посмотрела на Леонеля. Я немножко разозлилась, но промолчала. Я стала убеждать ее, что у меня все в порядке, что на работе дела идут хорошо, поэтому я по-прежнему могу содержать дом сама, а остальное ее не касается. Она цокнула языком и, подойдя к холодильнику, достала оттуда апельсин. Поделив его на две половины, она обратилась к Леонелю, мол, хочешь апельсин, а он взял половинку у нее из рук и, усевшись на кресле, принялся ее обсасывать. Потом мама стала жаловаться на жизнь, как ей, мол, одиноко, как у нее болят ноги, как доктор поставил ей остеопороз. И что ей и без того несладко, поэтому мне стоило бы подумать о здоровье матери и не доставлять лишних хлопот, а не то хуже будет. Я сказала, что хуже уже не будет. Она ответила, что ничего нельзя знать наверняка.

Поскольку я понимала, что этот разговор нас ни к чему не приведет, я сказала, что мне надо печь пироги и заливать шоколад. К моему удивлению, она вызвалась помочь и даже осталась на ночь. Я обрадовалась, ведь раньше она никогда мне не помогала и мы сто лет ничего не делали вместе. Даже Леонель вел себя спокойно и скоро уснул неподалеку от нас. В какой-то момент мне даже показалось, что у меня снова есть семья. Когда стемнело, я совсем разоткровенничалась и на радостях рассказала ей, как на днях встретила Рафаэля и нарочно приосанилась, тогда как он, наоборот, прятал глаза.

– Приветики… – сказала я, но он мне не ответил. – Когда зайдешь за вещами?

– Ну, давай в выходной, щас у меня дела.

– Хорошо, только предупреди заранее и захвати свой комплект ключей.

– Я верну тебе деньги, – сказал он, почесывая затылок.

– Ой, не стоит, я сама тебе их дала.

– Я верну…

– Короче, позвони мне насчет субботы и постарайся забрать все за один раз.

И пошла дальше по своим делам. Когда я вспоминаю нашу встречу, я думаю, что стоило послать его намного раньше и не заморачиваться, было бы из-за чего. Сколько нервов и сил псу под хвост.

И хотя мама ничего не сказала, я чувствовала, что она на моей стороне. Я была благодарна ей за то, что она в кои-то веки пришла не для того, чтобы меня воспитывать. Потом мы легли немного поспать, потому что в восемь утра мне нужно было отдать заказ. Проснулась я в отличном настроении – с радостью, что я больше не одна; будильник показывал шесть, и я собралась включить газ, чтобы помыться. Леонель остался в кровати, я поцеловала его в лоб и ушла.

Включив воду, я стала раздеваться. Скоро я услышала шум в гостиной и подумала, что это мама решила проведать Леонеля, пока меня нет. Пускай, решила я. Но, когда вода нагрелась и я одной ногой вошла под душ, хлопнула входная дверь. У меня скрутило живот. Вода уже попала мне на волосы, поэтому одна половина головы у меня намокла, а другая осталась сухой. Я наспех замоталась в полотенце и вышла из ванной: в комнате горел свет, Леонеля в кровати не было. Мама его забрала. Думаю, тогда я и начала сходить с ума.

Я уже один раз чуть не сошла с ума, ну или мне казалось, что лучше сойти с ума, чем смотреть на вещи здраво. Например, в детстве, когда я спрашивала, где мой папа, мне никто не отвечал, а потом, когда я подросла и мне было около десяти, до меня дошли слухи, что отец на самом деле приходится мне дядей. Мой брат подтвердил: так и есть.

– В смысле – дядей?

– В прямом – дядя оприходовал мамулю, и получилась ты, – сказал он, не отрываясь от телевизора.

– Но как такое может быть? Мой дядя? Который дядя?

– У тебя их много, что ли?

– А твой папа тогда кто?

– Я откуда знаю…

– Тоже мой дядя?

– Не, не, этот только твой. У меня типа настоящего отца ваще нет.

– Но так же не бывает.

– Еще как бывает, отвали, достала.

– Тогда уж лучше быть сиротой, – сказала я.

– Ну, будь сиротой, кто мешает… – сказал он и переключил на другой канал как ни в чем не бывало.

Лучше бы я была сиротой, подумала я, такого отца врагу не пожелаешь. Я расстроилась, конечно, но с ума не сошла, потому что… ну узнала я неприятную правду, ну и что с того? Или когда Рафаэль пришел за вещами с Бомболочей. Тогда тоже впору было сойти с ума, наверное, поэтому Бомболоча не смел посмотреть мне в глаза. Он даже не поздоровался. Ах ты ж сукин ты сын, подумала я, но промолчала. Я только поторопила Рафаэля, сказав, что мне надо уйти. Я соврала – просто мне было обидно, что он уходит вот так, будто мы друг другу чужие. В тот день, я это очень хорошо помню, Леонель даже попросился к нему на ручки. Рафаэль нервно улыбнулся и потрепал его по голове, как собаку. Чтобы занять его, он подал ему с пола игрушку. Я смотрела, как он распихивает вещи по мусорным мешкам и как они с Бомболочей выносят из дома его компьютерный стол и кресло. Уже во дворе Рафаэль помахал мне рукой на прощание. Я улыбнулась ему и закрыла дверь, и, хоть внутренне мне и хотелось плакать, я решила, что этот придурок не заслуживает моих слез, и только сделала несколько глубоких вдохов у двери, и все.

Об этих моментах, когда я чуть не сошла с ума, я думала, натягивая на себя старую толстовку и штаны, чтобы пойти искать маму. Еще не рассвело, поэтому было темно и на улицах никого. Я не знала, в какую сторону бежать. Уже на проспекте до меня дошло, что бросаться абы куда смысла нет. Я не понимала, как все могло произойти так быстро и почему я растерялась, почему не защитила Леонеля, не выхватила его вовремя из ее рук. У меня помутнело в глазах, я вернулась домой и набрала Рафаэля.

– Мама забрала Леонеля! – завизжала я в трубку.

– Куда?

– Откуда мне знать!

– Ну и забей, – ответил он хриплым голосом спросонья.

– В смысле – забей?! Придурок!

– Ой, ладно, дело твое…

– Гребаный урод, гори в аду вместе со своей мамашей!..

Я швырнула телефон о пол.

Как я могла забить? Я собрала волосы, с которых все еще капала вода, и пошла к маме, но ее дома не оказалось. Как что нужно – так ее никогда нет, и никогда не знаешь, что от нее ожидать. Как тогда – ударила меня ни за что ни про что, а мне было всего-то восемь лет, и я всего лишь сказала ей, что мой брат разбил чашку, когда мы с ним мыли посуду. Она сидела в гостиной и красила ногти. Ну и вот, я ей сказала, что брат разбил чашку, а она спросила, чего я от нее хочу, то есть сделала меня крайней.

– Накажи его…

– Хорошо…

– Прямо сейчас накажи… – сказала я.

Тогда она встала и влепила мне тапком по руке. Я заплакала.

– Ябеды мне тут еще не хватало, не смей ябедничать, мерзавка!..

Но пока я шла на остановку, с которой планировала сесть на автобус, чтобы доехать до ее дома и посмотреть, там ли Леонель, я думала – ну а как с ними по-другому? И хотела даже пойти в участок и рассказать, что она сделала, но это было невозможно, и я это хорошо понимала.

Беда была в том, что я никак не могла успокоиться; с каждой минутой я дышала все чаще и все больше у меня крутило живот. Наверное, из-за адреналина я вошла в состояние предельной концентрации, потому что я очень быстро шла к остановке, ничего не замечая вокруг, и моей единственной целью было: сесть в автобус, приехать, найти. И даже несмотря на то, что я ненавидела ездить к бабушке, ведь там жил мой дядя, в этот раз мне ничего не стоило поехать к ней и меня даже не тошнило оттого, что он в любой момент может войти в комнату – ничего такого. Я чувствовала себя сильной и готовой на все – только бы нашелся мой сын. Я позвонила в дверь, вышла бабушка, уже старая и плохая, и сказала, что мамы нет.

– Правда нет?

– Нет, нету, – ответила она и загородила собой проход.

– Дай тогда войти, я хочу проверить, что ее правда нет.

– Нету ее, – уперлась она.

– А дядя?

– И его нет.

– Тогда дай войти.

– Не дам, нету тут никого.

Я посмотрела на нее с ненавистью. Я всегда ее ненавидела. Не надо было ей никого рожать – ни маму, ни дядю. Не надо было разрешать моей матери рожать, особенно меня. Я думала настоять, чтобы она пустила меня внутрь, но, видимо, в глубине души я сама боялась этой встречи. Поэтому я стала медленно уходить.

– Если я узнаю, что она была тут, а ты мне соврала, я проломлю голову и тебе, и твоему сыну-уроду, поняла?

– Дочери всегда вырастают неблагодарными, я всегда это говорила.

– В смысле?

– Жертвуешь собой ради детей, а в ответ сплошная неблагодарность.

– Это только когда мать – уродина, – огрызнулась я, уходя.

Потом я еще раз зашла к маме и подождала ее на ступеньках, но наступила ночь, а она так и не объявилась. Я пыталась отвлечься, но в голову неизбежно лезла мать Леонеля. Я думала о ней до самого дома. Мне было так больно, что словами не описать, и ничего не помогало, и в итоге я бросилась в кровать и стала просить брата, чтобы он забрал меня к себе и чтобы меня тоже утопили в цементе, но будем реалистами – никто не станет марать руки о такое ничтожество, как я.

Я мало спала, постоянно просыпалась, ночь казалось мне бесконечной. Я пошла в церковь, чтобы навести порядок в голове. По моим щекам текли слезы, болтовню священника я не слушала. Я вспоминала Леонеля: как мы с ним сидели на этой скамье совсем недавно. И ревела в три ручья. Только тут, в церкви, Леонель радовался органной музыке: я брала его на руки, а он говорил «оре, оре», и хлопал в ладоши, и целовал меня в щеку. Мы были счастливы. Поэтому я думаю, что, если бы бог существовал, он бы видел, как нам хорошо вместе, и не позволил бы никому нас разлучить, а наоборот, дал бы мне его по-настоящему родить, вырастить из маленького эмбриончика – кто знает, может, у меня бы он родился без аутизма. Но бога нет, как бы красиво ни играл органист.

По пути домой я все гадала: что за черт, зачем мама забрала Леонеля, какая была необходимость, что она собралась с ним делать? Теперь, когда она забрала у меня сына, у меня не осталось сомнений в том, что она меня никогда не любила, – я и раньше это подозревала, но своим поступком она все окончательно подтвердила. Я опять заплакала. Утирая слезы, вспомнила, как она пыталась меня утопить. Она говорит, что ничего такого не было, но я-то знаю, что не вру. Я очень хорошо помню, как она набрала полную ванну и велела мне туда залезть, а потом она – пошутить, может, хотела, кто ее знает, – в общем, я поскользнулась и упала в воду, а она положила руку мне на голову и не давала вынырнуть. Я стала барахтаться и бить руками, но она все не позволяла мне поднять голову. Когда она наконец меня отпустила, я жадно вдохнула ртом, потому что в носу у меня все распухло, и, едва придя в себя, громко заревела, а она, вместо того, чтобы хоть как-то оправдаться, взяла и захохотала. По какому поводу истерика? Ну ты и слабачка, сказала она. Я даже не знала, что ей ответить, поэтому просто дала ей намылить себя, но в этот раз уже крепко держалась за бортик, чтобы она опять не выкинула чего-нибудь подобного. Я всю жизнь держусь за бортик и жду от нее подставы. Держусь за саму себя, чтобы в случае чего не поскользнуться и не дать ей форы.

Вот чего я не ожидала, так это того, что мне позвонит родня Рафаэля. Зайди-ка к нам, сказали они. Я пришла и встретилась лицом к лицу с мамой, они там были в полном сборе: братья Рафаэля, моя тетя, моя двоюродная сестра с двумя дочерями и даже брат Рафаэля – ходячий труп, который все время притворялся, что смотрит телевизор, хотя на самом деле смотрел на меня.

Мама сидела за одним столом с матерью Рафаэля, мне тоже указали на стул. Я стала высматривать, нет ли среди них Леонеля, но, не найдя его, подошла к столу и села. Они сказали, что волнуются за меня. Я рассмеялась. Нет, правда, они очень волнуются и поэтому считают, что всем будет лучше, если я уеду. Куда уеду?

Куда угодно – хоть к родственникам Рафаэля в Мичоакан, хоть к родственникам моей мамы в Гуанахуато. Я сказала, что никуда не поеду. Тогда племянник Рафаэля положил передо мной листок, на котором была напечатана фотография Леонеля. Его ищут родные. Я схватила листок и, изучив фотографию, скомкала в руке. Медленно выдохнула и сглотнула.

– Но я даже не знаю, где он… Если у кого и будут проблемы, так это у вас – вы же его похитили.

Мама Рафаэля положила на стол несколько купюр и сказала, что племянник Рафаэля сходит со мной за вещами, а потом проводит на вокзал – они уже обо всем договорились. Я сказала, что никуда не поеду. После этого моя мама резко встала и залепила мне громкую пощечину. Тогда я тоже встала и направилась к выходу, на прощание бросив, что сдам в полицию их всех до единого, а потом хлопнула их ветхой деревянной дверью и ушла. До меня тут же донеслись всхлипывания и причитания моей мамы. Я шагала прочь с гордо поднятой головой, полагая, что первый раз в жизни вышла из ссоры победительницей и теперь-то они увидят мою непоколебимость и скажут, где Леонель. Почему они не отдадут его мне, раз так боятся? Ничего, мне просто нужно время, я вычислю, где они его держат, и заберу домой.

Однако все совсем разладилось, потому что, когда мама забрала Леонеля, я забыла о заказе на пирожные и конфеты. Исправлять что-либо было уже поздно, да и в кондитерской мне сказали, что мои услуги им больше не нужны. Я разозлилась, конечно, но близко к сердцу не приняла – только сказала «простите-извините», но голова моя думала совсем не о том. В другие магазины мне тоже идти не хотелось, поскольку там меня обязательно начали бы расспрашивать про Рафу или Леонеля. И что я им скажу? Мою боль словами не описать.

Я могла и хотела думать только о том, где может быть мой ребенок. Однако проблем становилось все больше, потому что у меня никак не получалось успокоиться: стоило услышать сирену скорой помощи или полицейской машины, как я начинала бояться, что приехали за мной. Я заперлась дома, опустила шторы и перекрыла газ, чтобы не было видно, что кто-то им пользуется. Я закрывалась изнутри и оставляла ключи в замках. При малейшем шуме пряталась чуть ли не под кровать и сидела там, пока шум не прекратится. Вскоре я начала испытывать к Леонелю ненависть. Мне стало казаться, что он меня предал. Почему его фотография напечатана на листовках, будто он без вести пропал? Никуда он не пропадал: он жил со мной, я заботилась о нем, пыталась стать ему матерью. Пропавший – это человек, которого больше нет, а он все еще есть. Зачем он так со мной?

Хуже всего было то, что время шло, а мне никто не звонил – ни родня Рафаэля, ни мама, – и каждая секунда казалась мне вечностью. Что, если они сходили в полицию и Леонеля уже вернули обратно в его белую семью, а я сижу тут на измене и жду, когда за мной придут? Я места себе не находила, потому что чем дольше от мамы не было новостей, тем больше мыслей лезло мне в голову.

И не напрасно, потому что я вспомнила, как мой брат однажды привел домой собаку. Мама сказала, что не хочет в доме собаку и чтобы он вернул чертову псину туда, откуда взял. Брат ее не послушался и, привязав бедное животное во внутреннем дворе, положил ей в миску еды и ушел на работу. Я видела, как мама смотрит на нее за мытьем посуды. Собака лаяла и скулила. Мама облила ее водой, чтобы она замолчала, но та продолжила скулить. Я огорчилась – ну что ей сделала эта собака? Так прошло два или три дня, и мама, хоть уже ничего и не говорила брату, мучила бедняжку по-всякому: отбирала у нее еду, клала ей в миску какашки – в общем, измывалась как могла. Я сказала об этом брату, и он попросил ее так не делать, но мама ответила, что, если он не избавится от собаки, будут последствия. Брат не стал обращать внимания на ее слова. Какие могут быть последствия? Короче, она ее отравила. Она это отрицает, клянется, что это не она, но мы-то с братом все поняли. Он тогда плакал, а мама сказала, что собаке на том свете лучше. Мы не стали с ней спорить, и с тех пор домашних животных в доме не было.

Ну и стоило мне об этом вспомнить, как я снова пошла к маме. Она забрала моего любимого сына. Будут последствия, думала я. Когда я пришла к ней и увидела, как она моет плитку во дворе, я нервно сглотнула, потому что первым делом подумала, что она избавляется от следов, хотя я и не понимала, от каких именно. Я вошла и закрыла за собой калитку. Увидев меня, она побледнела. Потом сделала радио потише, убрала с лица волосы и стала выжидающе на меня смотреть.

– Где Леонель? – спросила я, и в моем голосе была почти угроза.

– Кто?

– Леонель, не придуривайся!

– Что за Леонель? О ком ты?

Она опять стала возить шваброй по плитке. Пены было так много, что она чуть не поскользнулась.

– Скажи мне, где Леонель…

Она молчала, поэтому я набросилась на нее, тогда мы обе поскользнулись и грохнулись. Я упала лицом ей на грудь и хотела укусить ее, но она меня поборола и опрокинула на спину. С горем пополам она поднялась. И велела мне убираться из ее дома.

– Вали отсюда, мерзавка, потаскуха, кому сказала, вали!

Она хрустнула пальцами, но я так и осталась лежать.

– Вали отсюда, сволочь, гадина, ты мне больше не дочь, катись отсюда с глаз моих!

Я лежала и вспоминала собаку, но задать страшный вопрос не решалась, поэтому просто лежала и пыталась понять, хочу я знать правду или нет. Однако она не дала мне разобраться с мыслями – набросилась на меня и, схватив за волосы, потащила к калитке. Я попыталась высвободиться, но на скользкой поверхности это было непросто. Тогда я решила не сопротивляться. Она отходила меня по полной программе – думаю, что мне влетело за все ее невзгоды: за моего дядю, который ее изнасиловал, за ее одиночество и уродство, за то, что мой брат так внезапно умер – она хотела отыграться за все и поэтому лупила меня, как бешеная.

– Где Леонель? – спрашивала я, громко рыдая.

Она швырнула меня на калитку.

– Либо ты сейчас уйдешь и больше никогда не вернешься, либо я звоню в полицию и рассказываю им о том, что ты сделала, катись отсюда, мерзавка, прочь!

Она открыла калитку и подождала, пока я выползу на улицу. Затем повернула ключ в замке, включила радио и продолжила мыть двор, скользя намыленной шваброй вправо-влево, вправо-влево, в такт музыке. Она никогда не драила пол с таким усердием. Больше она ко мне не повернулась. Я стояла там всего несколько минут, но этого времени было достаточно, чтобы понять, что она отвернулась от меня навсегда. Эта женщина ради собственного спокойствия принесет в жертву кого угодно – собаку, сына, меня.

С того дня, когда мы с мамой виделись в последний раз, я ежечасно, ежеминутно, ежесекундно ждала, что за мной приедет полиция. Я успокаивала себя тем, что меня уже не в чем обвинить: мальчика у меня нет, живу я одна, скрывать мне больше нечего. За объяснениями – к маме. Может, хотя бы им она расскажет правду.

Впрочем, мне уже было все равно. Хотя хотелось, конечно, чтобы кошмар закончился, потому что со временем у меня началась паранойя. Я включала телевизор, чтобы отвлечься, но всякий раз, когда речь заходила о полиции или правосудии, я думала, что говорят обо мне. Они меня подслушивают, они за мной наблюдают, они ждут, когда я сделаю ошибку, чтобы меня арестовать. Поэтому я проверяла, что в доме нет подозрительных проводов и что за окнами нет незнакомцев и всякое такое. Однажды я услышала стук в дверь, и у меня чуть сердце не выпрыгнуло из груди. Я выглянула в окно кухни и увидела двоюродного брата Рафаэля. Он поздоровался со мной взглядом. Я не стала открывать ему дверь.

– Что тебе нужно? – спросила я сквозь приоткрытое окно.

– Я это… принес тут тебе… – сказал он, протягивая мне пластиковый пакет.

Я не хотела брать, но, взглянув на его поникшее лицо, взяла.

– Что это?

– Увидишь. Только не говори никому, что это я тебе принес.

Он накинул капюшон толстовки, сунул руки в карманы и быстро зашагал прочь. Я смотрела ему вслед. Со спины он был похож на Рафаэля. Мне стало его жаль. Ему тоже не выбраться из этого болота, он никогда не сможет отсюда уехать и вечно будет несчастен, как все мы. Я в очередной раз подумала, что все мы родились непонятно зачем.

В пакете лежали кроссовочки Леонеля. Шнурки были грязные, с отметинами в местах переплетений. Я поднесла кроссовки к лицу в надежде взять след, но они ничем не пахли. Вот тогда-то я и сломалась. Я швырнула пакет об стену и заплакала. Затем я пошла в комнату и стала собирать вещи Леонеля на выброс. Чертов Леонель, чертов Леонель, черт бы тебя побрал вместе с твоими кудряшками, поделом тебе, поделом! Еще я посылала к черту маму – преступницу эту хренову, хренову преступницу! Вместе с ее братом-дебилом, ее обрюхатившим, престарелую эту дуру, которая дала себя изнасиловать, сука, сволочь, кретин, насильник, будь ты проклят, будь ты проклят, гребаный урод, из-за тебя я появилась на свет! Все вы идиоты, все, и Рафаэль – идиот, и брат мой – бесхребетный идиот, и этот, который только что принес мне дурные вести! Что случилось с Леонелем, где Леонель? Я не виновата, думала я, не виновата. Я жертва, моя жизнь – гребаный кошмар, но разве это делает меня плохим человеком? Леонель!

Но Леонеля не было, больше не было – ни со мной, ни с его родной матерью, ни здесь, ни в другой жизни. Где Леонель, что они с ним сделали, что с ним стало? Плакать не было смысла, потому что такую боль не выплачешь. Моя боль навсегда со мной, в отличие от Леонеля, и последнее, что я сделала – это поцеловала его, пока он спал. Я не попрощалась с ним, он не знает, что я его поцеловала и как сильно я его люблю. Леонель ничего не понимает, он и представить себе не может, сколько любви я ему отдала и как много он для меня значил. Леонель пропал. Леонель пропал.

Так проходили мои дни, пока однажды я не проснулась от яркого солнца, бьющего сквозь жалюзи, и не поняла, что нужно избавиться от всех его вещей, поэтому я положила их в пакет, хорошенько его завязала и заклеила скотчем, вышла на задний двор и стала копать сухую землю ложкой; выкопав уже достаточно глубоко, сходила за кухонной лопаткой и копала до тех пор, пока пакет с вещами Леонеля не поместился в яму полностью. Потом я засыпала его землей. Так я его похоронила. Я не знала, что еще делать. После я приняла ледяной душ, будто наказывая себя, но легче мне не стало. Я прибрала дом, отмыла плиту и прошлась шваброй по полу. Навела чистоту. Полила водой с моющим средством землю на заднем дворе, чтобы никто не заметил, что там копали. Потом закрыла на ключ домик с двумя двориками – мою мечту – и ушла.

В тот час на станции «Индиос Вердес» было не протолкнуться, и, когда я спустилась в метро, меня чуть не задавили. Везде стояли толпы людей, которые не давали мне ни пройти дальше, ни выйти на улицу. Я оказалась в ловушке; все куда-то спешили и пихались локтями. Я уже не понимала, в какой мне вагон, но каким-то чудом сделала пересадку на станции «Герреро» и села на поезд до Буэнависты. Потом, сама не знаю как – видимо, люди помогли, – я добралась до главного управления полиции. Там тоже было людно, и я не знала, в какую мне дверь. Я подошла к какому-то киоску, но на стекле висело объявление: «Справок не даем». Тогда я поднялась по длиннющей лестнице и оказалась у главного входа. Охранник спросил, к кому я пришла. Я не знала, что ему ответить. Я махнула рукой и пошла прочь. Сбежала вниз по лестнице. Потом я стала ходить кругами в поисках дружелюбного лица, которому не страшно будет задать вопрос. Мне сказали, где приемная, и я пошла туда, едва переставляя ноги. В кармане моего пальто лежал кроссовок Леонеля, и я было подумала, что зря его с собой взяла, но потом вцепилась в него так сильно, будто это не кроссовок, а мальчик, который его когда-то носил. Я спросила, как пройти в прокуратуру.

– По какому вопросу? – равнодушно спросила девушка с осветленными волосами.

Я замешкалась. Она записала что-то в тетрадь и протянула ее мне.

– По какому вы вопросу? Запишите здесь свое имя и этаж, на который…

Я страшно перепугалась. Я хотела сказать, что я соврала, я неслучайно оказалась в том парке. Что в тот день, когда я вышла на улицу, я прекрасно знала, что этот парк находится рядом с домом Леонеля, потому что доставляла ему на день рожденья конфеты. И что я знала, что мама водит его в парк каждый день примерно в одно и то же время. И что я иногда ходила наблюдать за ними и думала, что этой женщиной могла бы быть я и что на самом деле я могла быть какой угодно женщиной, но больше всего на свете я хотела быть мамой. И еще я хотела сказать, что моя мама причинила Леонелю зло, только я не знаю, как именно, да и какая уже разница. Что я пришла сюда рассказать все про всех, и про себя особенно. И что я готова к последствиям, но тут мне стало очень-очень страшно, и я смогла из себя выдавить только это:

– Э… ну… не знаю, – пробормотала я, едва размыкая губы.

Я прикусила язык. Не смогла произнести ни звука. И сказала только, что женщина с красным зонтиком – это я, и вспомнила мальчика, который смеялся, убегая от своей светленькой сестры. Это я – та женщина с красным зонтиком, повторила я, утирая слезы; тогда девушка забрала у меня тетрадь и сделала знак охране. Я опустила руку в карман и с силой сжала кроссовок. Охранник преградил мне путь.

– Ваше имя… – сказал он, взглядом указывая на тетрадь.

Я резко развернулась. Увернувшись от охранника, я быстро пошла на выход, обливаясь слезами, как чокнутая дура, которой я, в общем-то, и была.

– Нет у меня имени, – ответила я, но он вряд ли меня услышал, потому что я все шла и шла, пока не скрылась из виду, будто я просто одна из многих, и не затерялась в толпе.

Об авторе

Источник фото: Centroamérica Cuenta

Бренда Наварро (1982 г. р.) – мексиканская писательница, поэтесса, социолог и экономист. Родилась в Мехико, училась в Национальном автономном университете Мексики и Университете Барселоны. Живет в Мадриде. В 2016 году она основала #EnjambreLiterario, группу писателей, которые продвигают творчество женщин. Автор романов «Пустые дома», «Пепел во рту». Лауреат премий English Pen Translation Award, Premio Tigre Juan.

Примечания

1

Пер. Глеба Ходорковского. – Здесь и далее примеч. пер.

2

Сопе – бутерброды на толстой мексиканской лепешке.

3

Порро – студент под прикрытием, работающий на Мексиканское правительство. Основная задача порро – мешать студентам проводить митинги, в основном при помощи насилия.

4

Гуадалупе-Рейес – период новогодних празднований в Мексике, проходит с 12 декабря по 6 января.

5

Посады – девятидневный период, во время которого мексиканцы отдают дань библейскому сюжету о поиске приюта Иосифом и Марией: устраивают дома праздник и принимают гостей.

6

Пер. Асара Эппеля.

7

Я говорю по-каталонски, вот вы меня и не понимаете, меня этому папа научил, он всегда говорил, что вы ничего не понимаете (кат.).

8

Пер. Ксении Старосельской.

9

Ломас-де-Чапультепек – элитный район в Мехико.

10

Десьерто-де-лос-Леонес – национальный парк в Мехико, старейший заповедник в стране.

11

Пер. Асара Эппеля.

12

Ла Йоро́на, или Плакальщица – персонаж мексиканского фольклора; неупокоенная душа матери, утопившей собственных детей.

13

Пер. Асара Эппеля.

14

Тамале – завернутое в кукурузный лист тесто с мясной начинкой.

15

Атоле – горячий сладкий напиток из кукурузной муки со специями.

16

Консоме – крепкий бульон из мяса или дичи; барбакоа – тушеная говядина с пряностями; чичаррон – чипсы из свиной кожи.

17

Идальго – штат в Мексике.

Content

Бренда Наварро
Пустые дома

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Об авторе

Примечания