Гоэль Ноан

Бюро расследования судеб

Свидетелям – всем мужчинам и женщинам, благодаря которым память об исчезнувших остается живой

Тайю, моей бабушке

«И эти безмолвные слезы вещей, навсегда покинутых их владельцами. Униженных прикосновениями чужих рук, точно непогребенные тела, позаботиться о которых некому. Кто никогда не видел, как рыдают мертвые вещи, тот ничего не видел и не слышал о печали».

Рохл АУЭРБАХ

Из поэмы «Рыдания мертвых вещей», перевод с идиш (Архив Рингельблюма)

Gaëlle Nohant

LE BUREAU D’ECLAIRISSEMENT DES DESTINS

© Gaëlle Nohant, 2023 International Rights Management: Susanna Lea Associates

© Савосин Д. Л., перевод на русский язык, 2023

© Livebook Publishing LTD, 2024

* * *

Каждое утро она едет через лес. Пробираясь сквозь непроницаемость древесных стволов и ночной мрак, Ирен чувствует, как лес отдает ей что-то первобытное, возрождающееся снова и снова, прах призраков и перегноя. Она ведет машину, включив желтый луч фар, и понемногу выбирается из тьмы на свет.

В маленьком городе свежеперекрашенные ставни отворяются без скрипа, каминные трубы выдыхают дым в туманное утро. Ничто не ускользнет от неусыпного ока соседей, ничего от них не скроешь. Ирен замечает, как мясник поднимает железные жалюзи своей лавки. Когда она дружески машет ему рукой, он хмурится, во взгляде – мутная поволока недоверия. Она уже двадцать пять лет здесь, но для жителей Бад-Арользена до сих пор иностранка. Эта француженка – ах да, она всех их тайно осуждает. И вот повадилась с такими же, как сама, ворошить старые истории, которые пора бы отправить на покой.

Она резко тормозит, пропуская велосипедиста, потом едет по длинной аллее, которая змеится меж деревьев, вдоль рощи. Дальше, в парке, – современные здания, в них укрыты десятки километров архивных листов и папок, и можно часами ходить мимо них, так и не услышав таящихся внутри воплей или недосказанностей. Нужно иметь тонкий слух и терпеливые руки. Знать, что ищешь, и быть готовым найти то, чего совсем не искал.

Каждую скромную папочку Ирен всегда раскрывает с душевным трепетом. Впервые поднявшись по этим ступеням, она прочитала вывеску «Интернешнл Трейсинг Сервис», еще не понимая, что это значит.

Девчонка, покинувшая родину из стремления к независимости, обернувшегося любовью, – вот кем она была, когда сама решилась последовать за женихом в лесистый край, где от нее потребовалось немало желания и воли, чтобы прижиться, и у нее все равно до конца не получилось. В конце концов, это местечко все же не так уж далеко от того, что называют своим домом. Даже после того, как любовь оставила ее, когда она уехала на окраину города с ребенком, пытающимся жить на два дома, ей и в голову не пришло покинуть его. Потому что каждый раз, поднимаясь по этим ступеням, она чувствует себя на своем месте. Исполнительницей миссии, возвышающей и облагораживающей ее.

* * *

В первый день ее поразил запах. Плесени, старой бумаги, порошка для ксерокса и остывшего кофе. Еще не успев осознать, она уже вдохнула тайну, запертую в этих стенах, в этих бесчисленных ящичках, этих папках – стоило ей пройти мимо, как их торопливо закрывали.

Сегодня ее встречает музыкальная разноголосица всевозможных «Хеллоу, Ирен» и череда приветливых улыбок, когда она проходит первый коридор и поднимается по этажам. Она приросла к этому месту. Оно – улей, и пчелы к нему слетаются отовсюду понемножку. Их имена меняются – как в калейдоскопе: Микаэла, Хеннинг, Маргит, Арье, Кэтлин, Казимеж, Дорота, Констанца, Игорь, Ренцо, Франсуа, Диана, Гюнтер, Эльзеар, Кристиан…

Она раскладывает на рабочем столе папки с делами, раскрывает ежедневник на сегодняшней дате: 27 октября 2016 года. Поднимает рулонную штору. Сероватый свет падает на фотографию сына в серебристой рамке – единственную личную нотку в этой комнате, где громоздятся кучи книг и папок – и только она владеет ключом от этого кажущегося беспорядка. На снимке Ханно хохочет во все горло. Это было четыре года назад, на его шестнадцатилетие. Она все поддразнивала его, держа палец на спусковой кнопке фотоаппарата. Потом пообедали в пивной в центре города, она разрешила ему выпить немного игристого вина: «Только папе не говори». – «А знаешь, папа уже давно разрешает мне пить пиво», – улыбнулся Ханно. Он был так красив – кудрявые волосы и горделивый огонек в черных глазах. Как будто все дальше и дальше уходил в свою мужскую жизнь.

Ирен подумала: когда он совсем уйдет – что останется мне?

От этого ее бросило в краску. А сама-то она разве не ушла? И никому не позволила ее удержать. Не станет она настойчиво удерживать Ханно.

Сейчас он учится в Геттингене и приезжает на уикэнд, если не остается у отца или с друзьями. Она привыкает соблюдать дистанцию. Ее удел – одиночество, а деликатность – средство, чтобы от него это скрыть.

Она стучится в дверь кабинета Шарлотты Руссо.

– Здравствуйте, Ирен. Я ждала вас. Сделаю вам кофе?

– Не откажусь.

– Только свыкнешься с этим сырым гризайлем, как снегом засыплет, – кривится директриса центра, вставляя капсулу в кофемашину. – Отвратительные края.

Она родом из Тулузы, и климат этой дыры, затерянной где-то в Гессене, переносит с трудом. В пылком голосе нет-нет да и промелькнет акцент ее родного юго-запада, особенно если она говорит о чем-то с жаром. Мелодичные отпечатки непокорного края, который баюкает солнце и продувают бури. Здесь, на ее вкус, этого не хватает.

* * *

– Вас надо немного взбодрить, что-то вы бледненькая, – говорит она, пока обе потягивают эспрессо. – Я хочу доверить вам одно задание.

Ирен не в силах сдержать улыбку. Любимая фраза Шарлотты Руссо – с тех пор как директриса руководит «Интернешнл Трейсинг Сервис», она звучит по многу раз в день. Эта хрупкая женщина с нервным профилем, кажется, решила в кратчайшие сроки охватить все, что не удалось ее предшественникам, рискуя утомить работников: вот некоторые уже взяли на вооружение стратегию – поменьше пересекаться с ней в коридорах.

А у Ирен все наоборот – ее подстегивает энергия директрисы. Та как будто распахнула врата мавзолея, погрязшего в пыли. Кроме того, между ними существует почти тайное согласие: у обеих ностальгия по Франции.

– О чем же речь?

Директриса пристально разглядывает ее, отпивая кофе.

– Вчера вечером я думала о вещах, присланных из лагерей. Они нам не принадлежат. Их хранят здесь как реликвии из преисподней. Полагаю, пришло время возвратить их тем, кто имеет на них права.

– Кто имеет права? – спрашивает Ирен. – Но ведь их владельцы умерли. Во всяком случае, в абсолютном большинстве.

– У них могут быть дети, внуки. Вы представляете себе, какое значение в нынешней жизни может для них иметь получение этих вещей, вынырнувших из такого далека? Это как оставленный завет… Вот я и подумала о вас и вашей группе. Конечно, я предприму все, чтобы вам оказали необходимую помощь.

Ирен остается только сказать «да».

Пусть даже она и предчувствует: то, что ей удастся вытащить из небытия, может разбиться вдребезги. Она не уверена, что к такому готова. Возбуждение и смутный страх заполняют ее всю.

Она соглашается.

И вот тогда, в тусклом осеннем свете, все и начинается.

Эва

Там, в конце коридора, – комната, при виде которой у нее сжимается сердце. Это кабинет Эвы – пусть даже после ее ухода его занимали многие другие. Ирен еще долго потом приходила сюда, просто чтобы успокоиться. Она нуждалась в союзнице. Весьма серьезный запрос – но ведь Эва подарила ей еще больше. Ирен обязана ей тем, кем стала.

– Ты и понятия не имеешь, чем тут занимаются, правда ведь? – спросила ее тогда Эва строгим голосом, в котором сквозила улыбка.

Ирен часто вспоминает тот сентябрьский день 1990 года. Ей было двадцать три; новенькое обручальное кольцо на пальце; наивность молодых, уверенных в том, что их обаяния достаточно, чтобы мир прогнулся под них. И ощущение, что за спиной уже непростые свершения, достойные восхищения: бросить родную страну и порвать с привычной средой, выйти замуж за иностранца. Да, такая – а сегодня самодовольства поубавилось, а вот раздражения прибавилось. Ничего ты не понимала, а впереди были суровые житейские будни.

Эва Вольман при найме на работу провела с ней нечто вроде собеседования. С первой минуты стала ей «тыкать», как старый наставник своему ученику. В ее высохшем теле таилось ощущение силы. Нелегко было определить, сколько ей лет, нелегко вообразить, какой была ее жизнь. На изрытом глубокими морщинами лице горел взгляд серо-зеленых глаз, такой пронзительный, что вгонял в смущение. В черных волосах, собранных в пучок, мелькали борозды серебристых прядей. Тембр голоса глухой; мелодичность ему придавал польский акцент.

Ирен было неловко признаться, что она поддалась порыву, прочитав объявление в местной газете. «Интернешнл Трейсинг Сервис» искал сотрудника, который свободно говорил бы и писал по-французски, чтобы выполнять задания по поиску. Она не имела никакого понятия, что это за задания. Ее привлекло слово «международный».

– До тысяча девятьсот сорок восьмого года ИТС назывался «Центральным розыскным бюро», – объяснила ей Эва.

Это учреждение возникло благодаря предвидению союзнических властей. Когда Вторая мировая война завершалась, они поняли, что мир достигается не только ценой десятков миллионов жертв, но еще и миллионов перемещенных и пропавших без вести. Когда отзвучит последний выстрел, необходимо будет найти всех этих людей, помочь им вновь обрести себя. И выяснить судьбу тех, кого не удастся разыскать.

– Для того, кто потерял близкого, такие ответы жизненно важны. Иначе могила у него в душе так и останется разверстой. Понимаешь?

Ирен слушала, и ей казалось, что она возвращается во времени – к сумеречному пейзажу, где среди руин блуждают толпы растерянных душ человеческих.

Странно, что она опасалась реакции мужа. Они никогда не обсуждали нацизм. Почему же она так боялась, что такая ее работа придется ему не по душе? Может быть, потому, что однажды он просто пожал плечами – она уже не помнила повода: какой-то репортаж, передача о памятном событии? Он сделал именно так, и еще глубоко вздохнул. Она выключила телевизор.

– Когда я приехала сюда, – продолжала Эва, – этот город… это был город СС.

– Мне кажется, такое в те годы было повсюду.

– Нет, – возразила она. – В войну этот город жил только благодаря СС. На улицах, в окрестных лесах люди в черных мундирах встречались чаще гражданских. Можешь в такое поверить?

Ирен не понимала. Тогда Эва объяснила ей: перед войной городок Арользен был зажиточным местечком, на страже которого стоял внушительный барочный замок, окруженный хозяйственными постройками и тысячелетними деревьями, стоящими навытяжку, как часовые. Наследный принц Вальдек-Пирмонтский, Йозиас, был от Гитлера без ума. С фанатизмом неофита он пожаловал этой религии чистой крови частичку своего баснословного германского достоинства, заклеймив собственное потомство двумя руническими молниями эсэсовцев. Взамен он получил молниеносный карьерный взлет, став дивизионным генералом СС. Арользен вернул себе прежний статус военного городка. Размах у принца был поистине широк: у себя в замке он обустроил офицерскую школу для элитного корпуса СС; громадный комплекс включал учебную администрацию, казарму, в которой располагался второй полк дивизии «Германия» Ваффен-СС, и постройки для интендантских служб. Прекрасней нельзя было даже вообразить; город и его князь охмелели от собственной важности. Опьяняло все – военные парады, свадьбы, сыгранные с большой помпой. Первый в Германии город эсэсовцев, проросший в ее сердце красным и черным. Содрогнувшись под тяжестью ответственных должностей, Йозиас предпочел самую взыскательную – инспектировать лагерь в Бухенвальде, отданный под его власть эсэсовского генерала, к тому же вошедшего в полтора десятка высочайших офицерских чинов СС в Германии. Гиммлер был его близким другом и крестным его сына.

– Большинство жителей его поддерживало. Они всегда были верны своему хозяину.

Это стало чем-то вроде тайного клейма, следа, оставленного ожогом разгрома. Пусть даже низложенный принц был осужден в Нюрнберге и заключен в тюрьму в Ландсберге. Пусть даже они целыми днями прятались в норах, терзаемые унижением, ужасаясь при одной мысли, что им готовили победители.

Принца сослали подальше от замка. В опустевших залах теперь слышались только шаги американских пехотинцев. Чужеземцы курили, прислонившись к статуям, оскверняли тишину, разгружали картонные папки. Их не смущали ни обычаи, ни средневековые гербы.

– Поначалу американцы устроили Центральное розыскное бюро в хозяйственных пристройках.

– Из принципа? – спросила Ирен.

– Отнюдь нет, – улыбнулась Ева. – Для удобства. Город не бомбили. Здания пустовали. Места для размещения документов хватало, а ведь их свозили сюда грузовиками со всей Германии. Город стоял на пересечении четырех оккупационных зон страны. Какая все-таки в этом ирония… Создать именно здесь крупнейший центр документации о жертвах нацистских преследований!

– Местным, наверное, нелегко было с этим смириться.

– Это еще слишком мягко сказано… В конце концов они к нам привыкли. Центр – один из крупнейших работодателей в городке.

Поначалу Центральное розыскное бюро, позднее превратившееся в «Интернешнл Трейсинг Сервис», представляло нешуточную угрозу для населения.

– Они нас ненавидели. Мы их боялись до смерти.

Эва улыбалась. А Ирен думала: «Какую жизнь она прожила, почему у нее такие плохие зубы?»

– У них были для этого основания, но нас интересовали только жертвы. И те, кто по ним тосковал.

От этой первой встречи с Эвой у Ирен осталось в памяти чувство головокружения. Как в детстве – когда крутишься вокруг своей оси с завязанными глазами. Ну и город – здешний принц был нацистом; а теперь, в 1990-м, отсюда продолжали разыскивать пропавших во время войны. Разве так могло быть? Эва показала ей, какие стопки почты громоздились в секретариате. Каждый год сюда стекались десятки тысяч писем – и в каждом звучали разноязыкие голоса, рассказывающие о долгих поисках. Некоторые перерыли все что можно, но тщетно. Другие признавались: «Я ничего не знаю. Передо мной зияющая дыра».

Или так: «Моя мать унесла свои тайны в могилу. Не оставляйте меня наедине с этой тишиной».

У каждого письма была своя тяжесть – столько весила надежда. От этих слов перехватывало дыхание.

– Если согласишься здесь работать, будешь заниматься прошениями от французских граждан, – сказала Эва.

Какая тяжелая ноша. Ей захотелось сбежать.

– Не знаю, потяну ли, – прошептала она.

Эва окинула ее пронизывающим взглядом:

– Не потянешь – уйдешь. Не ты первая и не ты последняя. Сейчас слишком рано делать выводы. Следуй за мной.

Она повела ее по лабиринту коридоров и лестниц, кругом работали служащие – обложившись папками, они рассеянно здоровались с ней. Некоторые ненадолго отрывались и смотрели Ирен в лицо.

– Мы тут работаем полный рабочий день, нас около двухсот пятидесяти человек. Большинство начинавших в одно время со мной уже уволились. Новые сотрудники на них не похожи, – вскользь бросила Эва.

В последних ее словах мелькнула нотка осуждения. Она не укрылась от Ирен.

Бродя по этим суровым постройкам, она чувствовала, что робеет. Нечто среднее между тщетой и монументальностью: стеллажи со всевозможной пожелтевшей писаниной стопками до самого потолка, картотечные шкафчики и загадочные надписи на выдвижных ящичках, комнаты, заставленные этажерками, коридоры без конца. Они шли под шуршание бумажного лабиринта.

Вот они уже в холле, где стоят несколько кофемашин и скамейки, обитые искусственной кожей. Вокруг – надписи на фронтонах дверей: «Документы о концлагерях», «Документы военного времени», «Документы послевоенных лет», «Секция розыска детей», «Секция исторических документов»… Эва объяснила ей: в ИТС хранились разнообразные фонды. В первую очередь – архивы лагерей. По крайней мере, все то, что можно было спасти после исполнения приказа Гиммлера по уничтожению следов. Тощие корешки свидетельств нацистской одержимости бюрократией: списки, карточки личной регистрации и книги записей, спрятанные заключенными; также те, которые убийцы попросту не успели уничтожить. Наступление союзнических войск в Бухенвальде, Маутхаузене и Дахау застало их врасплох.

В последние месяцы войны союзники пустились в соревнование «кто быстрее»: обыскивали немецкие административные управления, больницы, тюрьмы, опорные пункты полиции, психушки или кладбища. Со временем к этим первоначальным находкам добавились данные, которые согласились отдать им немецкие предприятия – количество работников, согнанных туда насильно. Анкеты перемещенных лиц, корреспонденция официального нацистского руководства, список психически больных, умерщвленных в замке Хартхайм, подсчет количества вшей на голове узников Бухенвальда… Начиная с 1947-го фонды центра не прекращали расти, это была большая река, обновлявшаяся приливами мириад притоков. Первые следователи охотились за архивом по всей Европе, но иногда он прибывал путями окольными и неожиданными. Падение железного занавеса привело к обнародованию многих других тайн. Сегодня ценные сведения о войне можно было исчислять десятками километров текста.

Ирен как будто придавило этим бумажным мемориалом.

Глухой голос Эвы приободрил ее:

– Не слишком впечатляйся. Тут дело привычки. Секции довольно крупные, как сама видишь по надписям на дверях. Самое главное для тебя – помнить: все это сведено вместе с единственной целью – разыскать исчезнувших. Вот в чем особая важность этих архивов. А центральное помещение – это главная картотека. Пойдем, познакомишься.

В ней содержалось более семнадцати миллионов личных карточек. Тот, кто ее разработал, получил прозвище Мозг. Больше тридцати лет этот бывший венгерский летчик, упавший в Арользене после того, как его самолет был сбит, и решивший здесь остаться, заведовал картотекой. У него был ключ ко всему своду архивов.

– Он и алфавитный, и фонетический. Это гениальная мысль. Заключенных в лагерях регистрировали эсэсовцы или узники, которые записывали их имена неправильно. Иногда для быстроты переводили фамилии на немецкий. Многих не смогли найти именно потому, что их записали непривычным образом. Глянь-ка вот сюда: этот надолго затерялся в недрах картотеки, и только потому, что секретарь в Аушвице[1] записал его имя и фамилию в одно слово: Лейбаксельрад. Лейб Аксельрад.

Мозг привлек к активной работе свою группу полиглотов. Некоторые владели одиннадцатью языками, а то и больше. Месяцами они трудились без передышки, создавая огромную картотеку, которая учитывала все возможные вариации, на всех языках, все ошибки в произношении, сокращения. У некоторых имен могло быть до ста пятидесяти разных форм.

Пролистав эти списки, Ирен поняла, что ее бросает от сочувствия к возбуждению. Было бы весьма интересно. Искать, находить кого-нибудь. Это она поняла по характерному дрожанию пальцев. По желанию остаться наедине с океаном имен, разгадать море тайн.

– Все наши расследования начинаются здесь, – улыбнулась Эва. – Но чтобы они увенчались успехом, сперва надо освоить территорию.

– Территорию?

Она подвела ее к огромной карте, занимавшей всю стену кабинета. Сотни лагерей были обозначены красными точками. В подписях уточнялось, сколько каждый просуществовал и количество его жертв. Эта карта была рабочим инструментом. Гигантская паутина – соответственно размерам нацистской Европы.

– Судьба десятков миллионов людей разыгрывалась здесь. Те, кто смог бежать, кого схватили, или кому удалось скрыться, кто сопротивлялся, кого убили или спасли в самый последний момент… А потом еще и послевоенный период. Миллионы перемещенных лиц. Новые границы, соглашения об оккупации, квоты на иммиграцию, трудности холодной войны… Тебе предстоит освоить все это, стать ученой. Чем лучше овладеешь контекстом, тем быстрее будешь размышлять. Время, которые ты выиграешь, – это жизнь ожидающих ответа. И эта жизнь висит на хрупком волоске.

Осмотрев все, они почувствовали, что разговор хорошо бы продолжить. Большинство сотрудников уже ушли. Крыльцо и парк окутывало мягкое послеполуденное, предвечернее тепло. Эва угостила ее сигаретой, и обе закурили, прогуливаясь под деревьями.

– Если не сбежишь сразу же, придется тебе устроить окончательную встречу с директором. С середины пятидесятых годов ИТС управлял Международный комитет Красного Креста. В то время союзникам хотелось спихнуть с себя этот груз. Они воображали, что такой центр – структура временная. Но очень быстро поняли, что подобные миссии от завершения очень далеки, вот и решили доверить их «нейтральной» организации. Впрочем, это определение нейтралитета накладывалось на реалии холодной войны… Двадцать пять лет получалось неплохо. Было несколько директоров, соответствовавших высоте задачи, пока в семьдесят девятом не прибыл Макс Одерматт. Тут же стало понятно, что настала новая эра. Чтоб ты знала – все обязаны слушаться его беспрекословно, мизинцем ли он шевельнет, глазом ли моргнет. И вещи, и люди.

Эва затянулась сигаретой. Ирония придавала ее голосу резкие интонации.

– Он установил новые правила, которые не одну горячую голову тут остудили… Первое – ты не должна никому рассказывать о том, что здесь происходит. Даже в подушку плакаться. И не спрашивай почему. Знает только он. Может, он мечтал о карьере в ЦРУ, я не в курсе. Если тебя так и тянет обо всем рассказывать мужу, тогда советую подыскать другую работенку. Это было бы грустно, потому что у меня насчет тебя хорошие предчувствия.

Ирен облегченно вздохнула – совсем наоборот, ей как раз хотелось бы скрыть от мужа суть своей работы. Куда проще будет сказать: «Мой босс требует конфиденциальности». И всё, никаких недомолвок.

Только когда Эва засучила рукава, подставив руки последним лучам солнца, Ирен заметила на ее предплечье цифры. Она отвела глаза, чтобы не причинять ей боли. Но Эва уловила взгляд и ответила на немой вопрос:

– Аушвиц. Они все у меня забрали. Но шкуру так и не сняли.

Ирен, будто парализованная, не нашла что сказать. Да ее вожатая, наверное, и не ждала никакого ответа – ибо сделала последнюю затяжку, выдохнула облачко дыма и раздавила окурок. В последовавшие годы о прошлом Эвы не было ни единого упоминания.

Этого Ирен не может себе простить. Долго она убеждала себя, что ее подруга сама предпочитает молчать. А когда поняла, что Эва молчит не ради самой себя, стало слишком поздно.

И каждый раз, когда она думает о ней, когда ее так не хватает, уже слишком поздно.

Теодор

Ирен занимается инвентаризацией конвертов, разложенных по большим металлическим шкафам, – какие-то открывает, потом снова закрывает. У каждого свой номер и общее описание. Здесь, защищенные от солнечных лучей, хранятся более трех тысяч предметов. С ними обращаются бережно, сперва обязательно надев перчатки.

Они старые, потрепанные. Вот погнувшиеся циферблаты часов, чьи стрелки застыли утром 1942-го. А может быть, в дождливый день следующей весны, после полудня, или холодной зимней ночью 1944-го. Они показывают то время, в какое остановились, словно сердце, переставшее биться. То, что они символизировали для своих хозяев – владение собственным временем и своей жизнью, – давно утратило всякое значение.

В других ячейках – пустые бумажники. На странице записной книжки – несколько слов на иностранном языке, сегодня они отзываются, наверное, торопливой жаждой жизни и тоской. Ирен может попросить их перевести. Но никто не сможет рассказать ей, почему они были так важны для того, кого догола раздели у лагерных ворот. Строгие обручальные кольца – ни муж, ни жена не снимали их с безымянных пальцев со дня свадьбы. Перстни с печатками. Дешевые украшения, старомодное кокетство. Разбитая оправа от очков.

Эти вещи не имеют торговой стоимости. То, что можно было обратить в звонкую монету, украдено, исчезло без следа. А здесь – остатки, которыми пренебрегли убийцы, их незначительность ясно говорит о скромной жизни владельцев. В тот момент отправления в долгое путешествие в неизвестность они унесли с собой все то драгоценное, что не имеет веса. Удостоверения личности, несколько сентиментальных талисманов. Воспоминания о той жизни, которую они надеялись найти нетронутой, когда вернутся обратно – после ареста, застенка, пыток, опломбированного вагона.

Большинство вещей принадлежало узникам лагерей Нойенгамме или Дахау. Политикам, асоциальным элементам, гомосексуалам, принудительно угнанным рабочим. При помещении их в лагеря все это складировали в хранилище личных вещей.

Редко кто из евреев удостаивался такой привилегии. Большую часть евреев уничтожали сразу по прибытии в лагеря. Все, что у них было, расхищено и переработано военной нацистской машиной. Вплоть до волос, золотых зубов, жира, вытопленного из трупов.

В начале шестидесятых годов ИТС получил около четырех тысяч предметов. В те же годы тысячу из них возвратили.

О предмете, который еще ждет возвращения своему хозяину, говорят: он не востребован.

У Ирен чувство, будто они взывают к ней. Ей нужно выбрать из них какой-то один или позволить ему выбрать ее.

Она выносит маленькую марионетку с поблекшей, обтрепавшейся по краям тканью. Белый Пьеро, точнее – уже посеревший, в своем платье с гофрированным воротничком и пилотке, пришитой к голове. Ростом с человеческую ладонь, он выглядит чужеродным среди часов и обручальных колец. Уцелевший после детства.

Белые перчатки она натягивает словно вторую кожу. Аккуратно вынимает из ящичка Пьеро и кладет перед собой на стол, под молочно-белое освещение. Удачно – на конверте уточняется имя владельца: Теодор Мазурек. Вот и все, чем он владел, когда попал в лагерь Нойенгамме. Ирен представляет себе ребенка в слезах, у которого вырывают тряпичного товарища, утешавшего его в долгом и устрашающем путешествии. Он не такой уж большой. Можно спрятать в карман. Ирен вспоминает плюшевого кролика, с которым ее сын не расставался, когда был ребенком. О его вонючем и растрепавшемся ушке – он сосал его, если не получалось заснуть. После того как супруги расстались, ее бывший муж забыл положить его в сумку, и Ханно не мог спать.

Кем ты был, Теодор? Есть ли на свете тот, кто еще помнит о тебе? Существовало столько способов убить тебя – и мгновенных, и изобретательных. Того, кто подарил тебе этого Пьеро, давно уже нет. Но, быть может, есть кто-то, кому ты нужен. Младший братик, кузен.

Ирен начинает поиски в главной картотеке. С тех пор как в 2007 году фонды открыли для заинтересованных лиц, большая их часть оцифрована. Там значится более пятисот Мазуреков. Двое белорусов, все остальные – поляки. Но Теодор только один – родился 7 июня 1929 года. Выходит, когда его отправили в Бухенвальд в сентябре 1942-го, он только что отпраздновал свое тринадцатилетие. Мальчишка. На приемном листке секретарь лагеря уточнил причину его интернирования: «вор».

Ирен увеличивает фотографию – угловатый подросток, лицо худое, с легким загаром. Взгляд живой, волосы взлохмаченные. Причесаны кое-как. Рост – метр шестьдесят восемь. Особая примета: шрам под подбородком. Он указал свой адрес – польская деревня Изабелин. Ирен отыскивает ее на виртуальной карте – это в двадцати километрах от Варшавы. В документе указано и имя его матери – Эльжбета. Отца нет.

Он ведь мог раздобыть себе Пьеро уже в лагере? Его личная карточка сообщает, что, перед тем как его перевезли в Нойенгамме, он провел в ожидании восемнадцать месяцев.

В другой говорится, что Теодор был принят в военно-санитарную часть Бухенвальда за месяц до своего перемещения из-за скарлатины. В больничном листе врач на полях красноречивой температурной кривой написал: «сильная лихорадка». Санчасть лагеря была преддверием смерти. Несколько дней спустя подросток вышел оттуда. В каком состоянии? Не потому ли его и перевезли в другой лагерь, что он стал слишком слаб для работы?

Ирен протирает глаза; картинка так и просится на сетчатку. Медбрат из военсанчасти в полосатой робе заключенного протягивает трясущемуся в лихорадке мальчугану, которого вот-вот погрузят в вагон для скота, этого Пьеро, изъятого у какого-то умершего ребенка.

Эти видения не более чем предположения, которые ей предстоит сопоставить с реальностью. Искать доказательства.

Она выходит выкурить сигарету на террасу, нависающую над парком. На экране мобильника мигает сообщение от Ханно. Он у родителей Тоби и увидится с ней только в воскресенье утром: «Мне надо готовиться к промежуточным экзаменам. А с ним я лучше работаю. Тебя это не напрягает?» Тобиас – лучший друг ее сына еще с детского сада. Они вместе снимают квартирку-студию в университетском кампусе Геттингена. Десять лет назад, когда Ирен наконец смогла свободно рассказывать о своей работе друзьям, мать Тобиаса – Мириам Глэзер – от души удивилась. И вдруг призналась ей, что ее бабка по материнской линии, еврейка, эмигрировавшая в Палестину вскоре после вторжения в Чехословакию, однажды написала в «Интернешнл Трейсинг Сервис».

– У нее почти не оставалось больше надежд. Ответ пришел года через три. Все погибли: ее родители, их братья и сестры, их дети… Выжила только одна Дора.

Ее здоровье сразу дало резкий сбой. Следующей весной она угасла, успев увидеть, как внучка задувает на праздничном торте десять свечей.

Эта история восходит к периоду, когда Ирен еще не работала в ИТС, но и так ясно, что в те времена расследование могло тянуться годами. Когда следователи заканчивали и находили какой-то ответ, они просто посылали краткое изложение обнаруженных сведений – им не разрешалось прилагать даже копии документов. Теперь эти запреты уже давно ушли в историю. В одно июньское утро Ирен привела Мириам в ИТС, чтобы показать ей те немногие следы семьи ее матери, какие удалось найти. Когда та прочитала их имена в списке перевезенных в Терезиенштадт – ее слезы скрепили их дружбу.

Ирен набирает ответ: «А я-то надеялась, что ты приготовишь мне вкусный ужин. Обними за меня Мириам». Так они иногда подкалывали друг друга. Кулинарное мастерство ее сына исчерпывалось переваренными спагетти и заканчивалось заказом пиццы на дом.

Ответ скор: «Она тебе позвонит. Говорит, я слишком худой. Хочет меня откормить». Ирен улыбается. Фирменные блюда Мириам, особенно ее хамин, который надо несколько часов томить на медленном огне, уже давно у Ханно среди самых любимых.

Она изучает досье Теодора Мазурека. Пусть она больше не чувствует волнения от работы с бумажными архивами – но оцифровка все-таки позволяет сберечь драгоценное время и открывает всем служащим доступ к великому множеству документов. А ведь раньше залезать в них имели право только некоторые специальные архивисты.

Жизнь Теодора укладывается в несколько карточек, и в ней таятся сюрпризы. Ирен натыкается на письмо – его мать писала коменданту Бухенвальда. Ее ферма располагалась тогда в части Польши, не аннексированной рейхом, на территории Главного управления. Приемник принудительно свозимых сюда рабочих рук, зона бесправия, помойка для всех, кого Третий рейх не желал считать людьми. Нацисты грабили эту территорию и гнобили ее жителей. Польша отказывалась сотрудничать и дорого платила за это.

Эльжбета, наивно надеявшаяся, что комендант концентрационного лагеря способен проявить милосердие, написала ему по-немецки, пользуясь такими почтительными формулировками, что выглядят они весьма странно и свидетельствуют, до чего же она боялась далекой власти этого человека в ореоле его молний и эсэсовских черепов.

«Позволю себе рассчитывать на Вашу благосклонность, обращаясь со смиренной просьбой: я вдова, у меня ферма в девять гектаров земли. Как о том свидетельствует моя медицинская карта, на сегодняшний день я не в состоянии работать. А сынок мой Теодор сейчас находится в вашем концентрационном лагере, потому что совершил проступок, украв с нашего урожая несколько яблок, предназначенных Вашим солдатам. Он еще совсем юн, не осознал тяжести совершенного деяния. Клянусь своей жизнью, что он добрый мальчик и доселе не давал мне иных поводов, кроме как им гордиться. У меня никого нет, кроме него. Без моего мальчика я не в силах обрабатывать свою ферму. А ведь в наши времена каждый владелец фермы обязан стараться извлечь максимум из своей земли».

Маловероятно, что такое письмо она сочинила сама. Попросила помочь кого-то поученей себя – способного передать ее чувство безысходности в формулировке, пригодной для того, чтобы преодолеть лагерные врата: «А ведь в наши времена каждый владелец фермы обязан стараться извлечь максимум из своей земли». Прагматичный аргумент: это в интересах немцев, будет чем прокормить победителей, а то они вечно ходят голодные.

В конце она умоляет коменданта вернуть ей сына. Теодор означает «дар Господень». Что даровал Господь, то отняли люди Гитлера. Из-за нескольких яблок.

Через одиннадцать месяцев юношу перевозят в Нойенгамме. Совсем обессиленный, он несколько дней едет в тесном вагоне-скотовозе. Что за утешение находил он в этой тряпочной игрушке? Уже два года, как он потерял свободу. Еще через месяц ему исполнится пятнадцать. Она опять представляет себе Ханно в его возрасте. Под одеждой юноши еще угадывается ребенок. Но лагерным мальчуганам поневоле пришлось почувствовать себя в шкуре взрослых – еще не достигнут возраст первого налива силой, а тело уже разбито, простодушия как не бывало.

В 1946 году Эльжбета обращается в польский Красный Крест с просьбой разыскать ее сына. После войны, разрухи и пожаров, разгрома нацистского врага. Приходят их противники – русские. Годами она ждала своего мальчика. Для материнского сердца ему по-прежнему тринадцать, и шрам на подбородке еще свеж. Войди он в дверь, она не узнала бы его. Оцепенела бы от его чужой суровости. Пришлось бы забыть все, что она знала о нем, заново выяснять, какой он.

ИТС получает запрос на индивидуальный розыск и имя «Теодор». Неделями следователи роются в архивах Нойенгамме. В конце мая следствие было прекращено. Подросток упоминался в списке узников, чьи трупы были опознаны в заливе Любека и погребены в общей могиле. Эльжбете пришлось приехать издалека, чтобы попрощаться с сыном.

Весна 1945-го. Перед наступлением армии союзников тысячи заключенных Нойенгамме погружены в эшелоны, идущие в Ганновер, Берген-Бельзен и Зандбостель. Эти поезда с человеческим товаром то и дело сходили с рельсов. Пути бомбили. Сотни узников умирают под ударами союзников. Тех, кто еще шевелится, причем как раз в Любеке, сгоняют в трюмы четырех пакетботов СС, стоящих на якоре в заливе. Дни идут, людей в трюмах становится все больше. Однажды утром эсэсовцы выводят пакетботы в открытое море и поднимают флаги со свастикой. Отчалив с пакетботов на моторных лодках, эсэсовцы оставляют заключенных в плавучих гробах. Англичане бомбят корабли с нацистскими опознавательными знаками, отправляя их на дно. Семь тысяч узников заперты в чревах пакетботов, и только пятистам удается выбраться. Большинство погибает от изнеможения, доплывших до берега расстреливают эсэсовцы.

Теодор находился на борту «Кап Аркона». В документах нет сведений, удалось ли ему бежать, хватило ли сил плыть, был ли он убит, или его сердце просто не выдержало этого последнего испытания.

Маленькая жизнь, перемолотая смертоносными шестернями.

У Ирен еще есть время позвонить Янине Дабровской. Эта молодая женщина работает в варшавском Красном Кресте и бегло говорит по-немецки. Хотя она и никогда не видела ее в плоти и крови, после нескольких телефонных разговоров между ними установилось очень продуктивное сотрудничество.

Мало шансов застать мать Теодора в живых. Но Ирен просит ее проверить, есть ли потомки. Диктуя адрес фермы, она осматривает Пьеро, повинуясь внезапному порыву дотронуться до него. Пальцами в перчатках она машинально приподнимает края поблекшей белой одежды. И вдруг ее дыхание срывается.

На тряпочном животе кто-то написал цифры. Регистрационный номер.

Она переписывает его на отдельный лист бумаги. Нет, тут что-то не клеится. Ирен поворачивается к компьютеру, проверяет карту приема Теодора в Бухенвальде. Номер, написанный на Пьеро, не тот. Малышу-поляку его передали, им владел не он – кто-то другой. Перед глазами взволнованной Ирен снова встает видение. Должно быть, какой-то добрый самаритянин из милосердия отдал его мальчишке. Но тогда кому же он принадлежит по праву?

Ирен говорит себе: если мать еще в этом мире – она должна получить обратно то, что осталось от ее убитого ребенка.

Через две недели Янина Дабровская подтверждает: Эльжбета Мазурек умерла в пятидесятые годы в хосписе для неимущих, находившемся на содержании у монахинь. Ни одного потомка ей найти не удалось.

Здесь теряется след Теодора.

Теперь ей нужно разыскать того, кто дал ему Пьеро в Бухенвальде.

Ильзе

– А это что такое?

Ирен внимательно рассматривает пакет, заклеенный черной липкой лентой, – коллега только что положил его ей на стол.

– Без понятия. Это тебе.

Она не понимает и раздражена. Времени совсем нет, ей надо еще отыскать хозяина тряпичного Пьеро. И еще три тысячи предметов дожидаются своей очереди в шкафах, не говоря уж о других заданиях. Ей впору признаться себе: подобная реституция сродни подвигам Геракла, она способна поглотить целые годы их жизни.

Она и Хеннинг вот уже восемь лет работают вместе в отделе поиска и расследования судеб. Этот отдел, который называют «трейсинг», объединяет несколько групп следователей – они возвращают время вспять, собирают следы, помогающие определить судьбу жертв нацистского режима. У команды Ирен особое задание – воссоединение семей.

Хеннинг кропотлив, он способен неделями просидеть за определением местонахождения югославской деревушки, в сороковые годы несколько раз менявшей название. Он столь долготерпелив, что его легко представить проводящим все снежные уик-энды за складыванием пазлов из шести тысяч кусочков – и при этом ни один волос его рыжей бороды не дрогнет. Жена у него такая же выдержанная, а вот близнецы, по-видимому, совсем наоборот – буяны. Несмотря на годы совместной ежедневной тесной работы, она понятия не имеет, что сюда привело Хеннинга. Она знает о нем только то, что он сам пожелал ей продемонстрировать – безмятежную картину семейной жизни без шероховатостей. Вне работы у них не было задушевных бесед. И пусть даже они часто спорят о текущих расследованиях, что вдохновляет на дальнейшее, – их споры никогда не заходят в личное пространство. Такая сдержанность, свойственная прочим коллегам, долго устраивала ее. После бурного развода это ее успокаивало – не цепляться к уязвимости других, охранять свою собственную. Она сосредоточивалась на работе и сыне. Сегодня ей хотелось бы, чтобы этот ровный фасад дал трещину. Отважиться и рискнуть.

А он с обескураживающим спокойствием ждет, когда она его отпустит.

– Хочешь, чтобы этим занялся я? – спрашивает он своим ровным голосом. – Но это прислано лично тебе.

Она вздыхает. Пакет действительно адресован ей, с добрыми пожеланиями «Интернешнл Трейсинг Сервис». Прикончив второй стакан кофе, вспарывает пакет резаком для бумаг. Вынимает из него письмо на немецком, написанное торопливым почерком:

«Штутгарт, 7 ноября 2016

Дорогая мадам,

Меня зовут Фолькер Нойман, я адвокат. В прошлом году преподаватель истории в школе, где учится моя дочь, объяснил в классе, что самый крупный архив о нацистских репрессиях находится в Бад-Арользене и что он якобы помогает людям обнаруживать истории их близких, во время войны депортированных или убитых. Я вспомнил об этом совсем недавно.

В начале лета угасла жизнь моей бабушки по материнской линии. Все последние годы она все больше страдала от старческого слабоумия, и мы мало общались. Иногда, время от времени, мы с супругой привозили к ней малышей. Она часами могла смотреть, как они играют.

После ее смерти мы с моей матерью стали разбирать все, что от нее осталось, прежде чем выставить дом на продажу. Убирая на чердаке, я наткнулся на прелестный старомодный ларчик для украшений, запертый на ключ. Я подумал, что надо бы отдать его дочери в память о прабабушке. На крышке была записка: “Открыть только после моей смерти”. Мне не хотелось ломать замочек. Кончилось тем, что я отыскал ключ в ящичке ее ночного столика. К счастью, когда я открыл эту шкатулку, рядом никого не было. Я нашел там кулон, который посылаю вам, и несколько листочков, исписанных ее рукой.

Я долго колебался, прежде чем написать Вам. И все-таки решился – ибо этот медальон принадлежал убитой женщине. Эта история не дает мне уснуть. Я думаю о той незнакомке и о ее близких – может быть, они не знают, что с ней сталось. Будь я на их месте – я хотел бы знать. И наконец я взялся за перо, пусть даже трудно принять то, что любимая бабушка могла участвовать в таких кошмарах. Не прочитай я этого своими глазами – не поверил бы.

Прежде всего, дорогая мадам, мне приходится просить Вас сохранить в тайне все, что я Вам доверю. Я навел справки о Вас. Тетя одного моего друга благодаря Вам нашла своего сына, которого родила от французского солдата. Она сказала мне, что, хотя Вы даже не немка, но порядочны и достойны доверия. Сделайте что можете для этой несчастной женщины, но умоляю Вас, не предавайте мою семью боли и позору. Я хочу сам нести тяжкое бремя этой истории.

В 1943 году моей бабушке исполнилось двадцать лет. Ильзе предпочла бы продолжать учиться, однако ее отец был фермером в Дерентале, в Нижней Саксонии. Он хотел, чтобы она работала в хозяйстве. Война распорядилась иначе. Она прошла призыв на военную службу и была направлена охранницей в концентрационный лагерь в Равенсбрюке. Когда я изучал право, то обнаружил, что после войны ее осудили, и она отбывала наказание в тюрьме. Я расспрашивал мою мать. Она ответила, что Ильзе была жертвой Гитлера, как и множество людей, втянутых в эту войну. Объяснив, она рассудила, что вопрос исчерпан, и моя бабушка никогда больше при мне не упоминала об этом. Сейчас, спустя столько времени, я не могу понять, почему во мне оказалось так мало любопытства. Мне было бы совсем нетрудно просто пойти и поднять судебные архивы. Возможно, я боялся.

Прочитав исповедь Ильзе, Вы будете иметь все основания счесть ее чудовищем. Знайте же, что она была измучена, изъедена тоской, и ее конец был отнюдь не благостным. Когда я наблюдал за ней, лежавшей на смертном одре, мне казалось, что она как будто до конца боролась с незримым врагом.

Я не пытаюсь умалить ее ответственность. Но не могу не задаться вопросом – а как поступил бы я сам, если бы меня направили в такое отвратительное место. Да и была ли у нее свобода для маневра? Можно ли остаться человечным в тех рамках, где правилом является бесчеловечность? Эти вопросы не дают мне покоя. Я не узнаю в ней той простой женщины, которая плакала от гордости, когда я успешно сдал экзамен на адвоката. Как будто всегда были две Ильзе, которых никак не слить воедино. Та, что была запертой в шкатулке, в конце концов разрушила другую. Мне хотелось бы сохранить память о той, какую мы все любили в лоне нашей семьи.

Признаюсь Вам в этом иллюзорном желании, дорогая мадам. Я думаю о той убитой польке. Надеюсь, Вам удастся воздать ей по справедливости, не навлекая на мою семью бесчестия».

Ирен закуривает у окна. Этот человек взывает к ней словно к богине, высеченной из камня, способной не моргнув глазом взвесить – кто чего стоит. В едином порыве он и осуждает, и оправдывает, так и не сказав, кто убил эту женщину, ограничившись прошедшим временем: «убитой женщины», он умоляет не разрушать его семейство. Душераздирающая и хорошо знакомая песня.

Свершившие убийства – не его ответственность, но следы жертв высвечивают черные дыры, и запекшаяся кровь порочит потомков. Наследнику хочется избавиться от непосильного долга. Если ради этого ему приходится обращаться к француженке-архивистке – так она может его успокоить: Ильзе Вебер заплатила сполна – куда больше того, к чему приговорил ее военный трибунал, и она выплачивала свой долг до последнего вздоха.

Сигаретный дым тает на фоне омытого ливнем пейзажа. Силуэты и времена перепутываются, воскрешая в памяти то пасхальное воскресенье двадцатилетней давности. Семейный обед, которым они с мужем собирались отметить ее беременность, закончился катастрофой. Снова у нее перед глазами – лицо свекра, искаженное гримасой ненависти. Она не хотела никого осуждать, но высказалась вполне определенно. В тот день любовь мужа к ней надломилась. Она снова стала иностранкой у порога их общего дома.

Какой иронией отдаются в ее душе слова адвоката: «Она сказала мне, что, хотя вы даже не немка, но порядочны и достойны доверия». Знал бы он, что она натворила со своим браком. Хаос, который она устроила как раз к рождению сына.

Ее раздражают приглушенные звуки из соседних комнат. Жужжащий улей. Ирен необходимо отвлечься, прояснить поток своих мыслей.

Она подходит к двери, закрывает ее и приступает к чтению исповеди Ильзе Вебер, написанной в апреле 1975 года:

«Дочь моя, когда ты прочтешь это письмо, я буду в могиле. Люди станут нещадно ругать меня, не стесняясь в выражениях. Я не смогу больше ничего объяснить им. Вот почему я пишу тебе, чтобы ты знала.

Я смотрю на тебя и вспоминаю свою молодость. Как и ты, я хотела красивой жизни. Вырваться с отцовской фермы. Посмотреть страну. Мне нравилось учиться. Узнавать новое. Кое-кому из моих подруг по Лиге немецких девушек[2] повезло уехать на восток. Они участвовали в операциях по германизации в Вартеланде и присылали нам открытки. Мы мечтали быть с ними там, пережить такие же приключения. Мы были юными идеалистками! Я так и видела себя преподавательницей, помогающей маленьким крестьянским детям Судет стать истинными арийцами рейха… Отец не хотел и слышать об этом. Эта жесткость у меня от него. В то время Партия предлагала девушкам перспективы, а я была зажатой здесь, в грязи и среди коров. Ночью мне мечталось: гори она огнем, эта ферма, и пусть языки пламени полыхают до небес.

Осенью 1943-го меня направили послужить рейху в концентрационный лагерь. Я уехала с чувством облегчения. Конечно, это не восток. Ферма твоего дедушки располагалась всего в двух часах пути. Но мы носили красивую униформу и имели определенные преимущества. Я зарабатывала вдвое больше того, что мне могли предложить на заводе. Когда я приехала, условия жизни в лагере были очень приличные. Я, как и другие молодые призывницы, сняла квартирку с видом на озеро. Одна из девушек все время плакала по вечерам. Я же отличалась крепостью и умела переносить боль. Мы раз в неделю тренировались в тире и носили на поясе оружие, с которым я никогда не умела обращаться. Для поддержания дисциплины у меня был кнут и сторожевой пес – он слушался меня, стоило только мизинцем шевельнуть.

Эсэсовцы были высокие и красивые, мы все мечтали выйти замуж за кого-нибудь из них. Тогда я впервые увидела их так близко. Мы с ними работали. И все были молоды… Можешь сама догадаться – были и любовные истории! Ни один эсэсовец не имел права жениться без одобрения рейхсфюрера. Некоторые девушки были замечены в неприличном поведении. Очень мало кто из нас сумел сорвать большой куш.

После войны меня судил британский военный трибунал. Меня обвиняли в жестокости по отношению к заключенным. Я всего лишь исполняла приказы. Мы были воспитаны так, что надо проявлять строгость. Равенсбрюк был женским лагерем, не таким жестким как лагеря на востоке, но тамошние узницы отличались крайней недисциплинированностью. Особенно политические и цыганки. У шефа гестапо были шпионки в бараках – так выявлялись саботажницы и воровки. Польки и еврейки были грязными до отвращения. Француженки нас с ума сводили. А узницы из Красной Армии отказывались работать ради военных нужд. Были те, кто раньше убивал немецких солдат. Надо было сохранять бдительность, карать ленивицу, чтобы остальные ходили по струнке. В первый раз, ко-гда главная надзирательница заставила меня бить одну заключенную, пока та не упадет без сил, я несколько дней не могла проглотить пищу. А потом привыкла. Я гордилась тем, что делаю трудную работу, служу рейху. Увы, обстоятельства ужасно ухудшились под конец 1944 года.

Русские продвигались по линии фронта. Лагеря эвакуировали с востока – один за другим. Прибывали тысячи узниц, все в чудовищном состоянии. Непонятно было, где их размещать, всего не хватало. Осенью мы увидели, как выгружают толпу женщин и детей, привезенных из Варшавы. Там наши войска подавили организованное партизанами вооруженное восстание и стерли город до основания. Всех затолкали под один широкий тент, уже даже не регистрируя. Эти польки были грязны и все время плакали. Многие беременные. И днем и ночью случались потасовки. Их приходилось бить, чтобы они успокоились. После первых же дождей тент превратился в грязную лужу. Женщины и дети гнили заживо среди трупов. Однажды, придя туда, чтобы хоть немного навести порядок, я и увидела ту польку – она пришла поговорить с женщинами из Варшавы. Она созналась мне, что ищет сестру. Я приказала ей вернуться в свой барак, если она не хочет кончить в бункере. У нее были очень светлые голубые глаза и белокурые, почти седые волосы. Отощавшая, но все-таки еще красивая. Не будь на ней робы узницы, ее можно было бы принять за арийку.

В январе меня приписали к Молодежному лагерю[3] в Уккермарке. До этого он служил исправительным лагерем для подростков. В конце 1944-го дирекция освободила его, чтобы свозить туда самых ослабевших узниц. Он располагался поодаль, в двух километрах от главного лагеря. На тот момент заключенных женщин было более сорока пяти тысяч. Нужно было как-то разместить их – приказы шли из Берлина. Комендант готовился к эвакуации – ни одна заключенная не должна была попасть в руки врага. Лейтенанту в Аушвице он приказал уничтожить тех, кто не подлежал перевозке.

Как вспомню ту лютую зиму – до сих пор ноют кости. Едва подморозит так, что не справляется обогреватель, – и память о ней возвращается мучить меня. Я думаю об узницах, продрогших в лагерных хлопковых робах. Стоило им переступить с ноги на ногу, чтобы согреться в долгие часы переклички, и кому-нибудь сунуть руки в карманы – мы били их кнутом. Главная надзирательница спускала собаку. Сейчас мне стыдно вспоминать об этом. Ночами температура опускалась до минус тридцати. Все опасались бомбежек и спали одетыми. Заключенные видели в этом надежду на освобождение. Мы же чувствовали тревогу и унижение от поражения. Страх перед русскими. Ты читаешь меня и думаешь: “Himmel sei Dank! Это счастье, что с Гитлером и его кровавой баней было покончено!” Вот только всему, во что мы тогда верили, приходил конец. Я не могла представить, как можно будет жить после гибели рейха. Пусть даже жизнь пойдет себе дальше, с ее радостями и невзгодами.

На суде меня спросили, допускала ли я для себя возможность отказаться от должности в лагере для молодых женщин. А с чего бы мне отказываться? Я повиновалась приказам вышестоящих. Они лгали заключенным. Рассказывали, что их перевезут в Миттверду – такой санаторий, где они смогут отдохнуть и подождать дальнейшего распределения.

Миттверды никогда не существовало. Это слово означало смерть».

Ирен звонит Хеннингу и просит зайти на минуточку – проконсультировать.

Равенсбрюк был крупнейшим концентрационным лагерем для женщин, центром подготовки охранниц СС. В самые последние недели персонал сжег огромную кипу архивов. Списки и досье заключенных, смертные приговоры, производственные переписки десятков лагерей-сателлитов, вечно требовавших новых партий рабсилы, ибо уже присланные быстро утрачивали пригодность. Союзники почти ничего не нашли, за исключением кое-каких документов, которые хранились у русских вплоть до падения железного занавеса, или же их удалось спрятать заключенным, покидавшим лагерь. Название «Миттверда» ни о чем ей не говорило. А вот Хеннинг может и знать.

– Нравится тебе твой пакет-сюрприз? – входя, спрашивает он.

Он всегда кажется неестественным. Как будто сам не знает, что делать с этим вытянутым телом – оно как дерево, с которого ниспадают пучки порыжевшей листвы.

– Я в недоумении, – отвечает она, вынимая из пакета старинный медальон, завернутый в плотную желтоватую бумагу. – Не ожидала, что мне предстоит прочесть воспоминания надзирательницы из СС.

– Так это она тебе пишет? – удивляется Хеннинг, приподнимая брови. – Теперь мы должны возвращать еще и нацистские вещи?

– Она, видимо, украла это. А мне прислал ее внук. Его бабка работала в Равенсбрюке. Ты знаешь название «Миттверда»?

Он щурится с легкой улыбкой – тянет время, продлевая напряженное ожидание. Любит же он ей напомнить, что пришел сюда работать раньше нее. Эта легкая игра не так уж невинна. Может быть, он немного завидует, с тех пор как для руководства группой выбрали ее.

– И она об этом говорит?

– Она говорит, что Миттверда – это обман.

– Такая искренность делает ей честь.

– Так ты объяснишь?

Устроившись на работу в ИТС, Хеннинг был направлен в секцию документов по концлагерям. Как-то раз он разыскивал одну заключенную-австрийку, работавшую на заводе «Сименс», располагавшемся неподалеку от крепостных стен Равенсбрюка. В конце концов он нашел ее – в списке перемещенных в «лагерь отдыха "Миттверда"» в феврале 1945 года. Рядом с ее именем стояла уточняющая пометка: она страдала истерией. Другие женщины в этом списке были тяжело больны – у кого сильная слабость, у кого безумие или различные недуги: туберкулез, гангрена, сильная лихорадка, гнойные нарывы, дифтерия. Некоторые передвигались только на костылях или жили с протезами.

Тут впору было порадоваться, что этих ослабевших женщин отправили в санаторий. Но у него, хорошо знакомого с концлагерной вселенной, слова «лагерь отдыха» вызывают недоверие. Хеннинг знает, что скрывается за другими эвфемизмами: «дезинфекционный зал», «эвакуация», «специальное лечение». Он продолжает поиски. И натыкается на протокол допроса коменданта Равенсбрюка американцами. Допрошенный в рамках судебного следствия, тот нерешительно сообщает названия лагерей-сателлитов и их деловых партнеров. Перед ним кладут список тех, кого должны перевезти в лагерь отдыха «Миттверда». Это отдельная группа. Ее нет среди прежде им перечисленных. Стенографист упоминает о волнении, охватившем эсэсовца, когда он уверял, что никогда о таком не слышал. Его собеседник указывает, что под списком стоит его подпись. Комендант явно колеблется. О, все это так далеко от него. Но это было, было, да, он вспоминает. Этот лагерь находился в Силезии. Кончилось тем, что перевозка сорвалась, поскольку к этому числу регион уже заняли Советы.

Однако штемпель доказывает, что перевозка состоялась успешно. «Самое странное, – добавляет американец, – что в Силезии нет места с таким названием». Они продолжают искать. Что же сталось с этими женщинами, увезенными в 1945 году в несуществующий лагерь? Комендант, уже подскакивая как на угольях, стоит на своем: транспортировку аннулировали, а больше ему ничего не известно. Американцы чуют запах крови. Они проводят тщательное расследование судеб исчезнувших женщин и находят двух выживших.

Те свидетельствуют, что заключенные, отобранные для перевозки в лагерь отдыха «Миттверда», на самом деле были перевезены в Молодежный лагерь в Уккермарке для последующего уничтожения. Они же утверждают, что им чудесным образом удалось выжить, несмотря на многочисленные попытки убийств. Они не знают, как выдержали их организмы, и без того обессиленные. В Молодежном лагере содержали пожилых и больных женщин. Их били, морили голодом, травили. Часами им приходилось стоять на снегу в одних рубашках, а иногда и обнаженными, пока на стемнеет. Каждый день главная надзирательница отбирала среди них от пятидесяти до семидесяти женщин, и их на грузовиках везли в газовую камеру – деревянную постройку рядом с крематорием. Однажды вечером какая-то женщина сумела спрыгнуть, когда грузовик тронулся. Вопя во весь голос, она бегом пронеслась по всему лагерю Равенсбрюк с криком, что их умерщвляют газом. Эсэсовцы схватили ее. Но после этого все уже знали.

Хеннинг обнаруживает внутреннюю служебную записку ИТС, уведомлявшую персонал, что «Миттверда» – кодовое слово, означавшее уничтожение. Записка датирована январем 1975-го. Однако сколько он здесь работает – все это время коллеги много раз отказывались выдавать свидетельство о смерти одной из женщин, упомянутых в этом списке, наверное, по недоразумению. Получив в руки такой солидный козырь, Хеннинг посылает десятки писем и служебных записок, осаждает кабинет директора и наконец одерживает победу. Он лично пишет каждому из потомков, и прикладывает к свидетельству о смерти несколько слов, сухая сдержанность которых не вполне передает его истинные чувства: «С сожалением подтверждаю, что вашей матери/сестры/бабушки нет в живых. Пусть даже с того трагического момента утекло много воды, я все же хочу выразить вам мои искренние соболезнования».

Ему больше нечего добавить.

Теперь она знает, какая тьма там, куда зовет ее Ильзе.

Вита

Ирен уверена: в ее библиотеке есть книга Жермен Тийон о Равенсбрюке. Теперь, когда они с Ханно остались одни, она снова полюбила свои книги. До развода она прятала свою внушительную библиотеку о нацистских репрессиях в каморке под лестницей, обустроив там себе рабочий кабинет. Мужу сказала, что разбирает дела архивных фондов военного времени. Он не проявил ни малейшего любопытства. Это хотя и облегчило жизнь, но все-таки задело ее. Должно быть, Вильгельм считал, что работа для женщины – дело второстепенное, средоточие ее жизни – домашнее хозяйство. Она опасалась, что, когда появится на свет их первый ребенок, он заполнит собою все, что еще оставалось от ее независимости. Ей понадобилось немало времени, чтобы решиться стать матерью. Работа занимала все больше и больше места и в жизни, и в мыслях. Ирен даже представить не могла, что откажется от нее. Втайне она читала все мыслимые документы о Второй мировой войне, пользуясь рабочими командировками Вильгельма, чтобы самой съездить в Кассель или Геттинген и запастись нужными трудами в библиотеках. Иногда ночевала в отелях, вечерами гуляя по улицам, подолгу стоя на террасах биргартена и наслаждаясь атмосферой студенческого городка. В ней снова оживала свобода поступать как ей вздумается, следуя своим порывам, не уступая желаниям другого. Шла на последний сеанс в кинотеатр, чтобы посмотреть итальянский фильм, читала при свете солнца, удобно усевшись на ступеньках музея. Ловила призывный взгляд незнакомца, и засыпала, возбужденная своим положением путешественницы-чужестранки, убаюканная городским гулом. На следующий день чувствовала легкий укор вины и тосковала по Вильгельму, прибавляя скорость, ведя машину обратно домой. Ее удивляло, что она может любить Вильгельма и при этом скрывать от него куски собственной жизни, свои тайные отдушины. При этом она не чувствовала, будто крадет у него что-то. Эта работа, ставшая призванием, помогала ей сопротивляться чему-то, не поддающемуся определению, чьи очертания она даже не могла представить. Какому-то скрытому давлению.

Ирен думает об Ильзе Вебер, так хотевшей сбежать от жизни, для которой она была рождена. Третий рейх предоставил ей такую возможность. Но пусть даже ее новый горизонт и был ограничен колючей проволокой и командующими мужчинами – она смогла и тут отстоять определенную независимость. Проявлять свою власть над женщинами, которых ее научили третировать как нелюдей. Даже если и попадались среди них кто пообразованней или повыше по социальной лестнице – все равно они не принадлежали к «Народному единству»[4]. Для нее это были всего лишь дикие животные – их требовалось подчинять и дрессировать. Все-таки, увидев ту польку, искавшую под тентом сестру, она была удивлена, насколько заключенная соответствует критериям «арийской» красоты. Прошло тридцать лет после денацификации, а ее картина мира по-прежнему пропитана теми же расовыми критериями, какие ей вдолбили в юности. Словно несколько десятилетий демократии не смогли стереть след тех лет, когда она чувствовала, что ее прямо-таки распирает от приливов гитлеровского энтузиазма.

Ирен снова берется за чтение отложенной было исповеди надзирательницы:

«На суде охранницы клялись, будто не знали предназначения грузовика, каждый вечер приезжавшего за узницами. Шофер утверждал, что ехал куда было велено, останавливаясь где прикажут. Что там погружали и разгружали, его не касалось. Как это могло быть правдой? Он стоял в пятидесяти метрах от газовой камеры и не выключал мотор, чтобы заглушить доносившиеся оттуда женские вопли. Очень скоро об этом узнали все. От евреев из Аушвица, сжигавших трупы, до заключенных, задыхавшихся в зловонном дыме крематория. В самые светлые ночи небо закрывал его густой черный дым.

Я не хочу лгать тебе, дорогая доченька. Мы доживали последние месяцы тотальной войны. Наша судьба решалась в нескольких сотнях километров, на линии фронта, где гибли тысячи наших солдат. С каждым днем приходили все более безнадежные новости, и тогда я сосредотачивалась на том, что мне надо делать здесь. Пусть даже я ненавидела нашу главную надзирательницу. Ее, кстати говоря, прозвали Королевой, потому что всем приходилось прогибаться под ее капризы. Она, суровая и порочная, вечно появлялась перед нами с неизменной парочкой охранников из гвардии СС – Верзилы и Меченого. Первый из них с утра до вечера ходил пьяный.

Те женщины, которых привозили к нам, в любом случае были обречены. Нас инструктировали не лечить заболевших и морить голодом всех остальных, устраивать долгие переклички на морозе. Самые слабые валились в снег. Иногда по ночам я снова вижу, как они беззвучно падают; их тела уже ничего не весили. В их положении смерть была избавлением. Каждый вечер грузовик увозил по пятьдесят узниц.

Однажды, в конце февраля, в группе заключенных, прибывших из Равенсбрюка, я опять увидела ту польку. Не поняла, почему она здесь – среди старух, больных и безумных. И подумала, что это ошибка. Эсэсовец, охранявший заключенных в бараках, перестарался. Поначалу я не обратила внимания на ребенка. А потом заметила – она ни на шаг не отпускала его от себя и держалась с ним так, будто была его матерью. Я навела справки – это был сирота, его привезли в эшелоне евреев из Бельгии. Маленькая мартышка, жалкая и неприятная, глаза в пол-лица, как у всех, кто был в лагере. Иногда эсэсовцы хватали кого-нибудь из таких. Самые слабые легко давали себя взять».

Ирен откладывает письмо, вздыхает. Ей отвратительна такая интонация в рассказе о заключенных и детях.

Она вдруг чувствует, что нужно позвонить сыну. Его голос на автоответчике наполняет душу теплотой и возвращает к реальности. Она оставляет сообщение, предлагая пригласить Тоби переночевать у них. В программе – пицца и просмотр фильма, но, уж пожалуйста, сегодня вечером без ужастиков. Она предпочла бы комедию, что-нибудь легкое.

Ирен отключается. Она готова вернуться в Уккермарк. Говорит себе, что слова Ильзе вполне соответствуют тому миру, которому она служила. Для такого описания ужасов нужно иметь внутри много мерзости, так что ее тон полностью адекватен.

«Зайдя в квартал СС, я спросила главную надзирательницу всего большого лагеря. Она объяснила мне, что у этой польки была возможность работать в столовой для эсэсовцев. Везение. Привилегия. И угораздило же ее прилепиться душой к этому еврейскому сиротке, которого должны отправить вместе с другими мальчишками в лагерь в Берген-Бельзен. Она спрятала его в своем бараке, воровала для него еду. Стукачка донесла на нее шефу гестапо, а тот вписал обоих в реестр на отправку в Миттверду. Нет, никакой ошибки нет. Она заслужила свою судьбу.

На следующий день я стала наблюдать за ней. Она кормила его прямо-таки с ложечки, разделяя с ним свой скудный паек. А он-то – кожа да кости, едва на ногах держался. Обтирала его грязное лицо, намочив свой платок в подтаявшем снегу, которым был засыпан барачный подоконник. Видеть ее такой было мне омерзительно. Хотелось трясти ее за плечо и кричать, что у этой маленькой мартышки будущего нет. Но я просто впустую потеряла бы время. И что бы я потом стала делать с этой полькой?

У меня была репутация жестокой надзирательницы. Но я никогда никого не била без причины. Увидев меня, заключенные даже иногда умоляли дать им кусочек хлеба или немного воды. Главная надзирательница могла бы убить их и за меньшую дерзость. Эта полька была слишком гордой, чтобы попрошайничать. Мальчишка тихо стонал, а она шептала ему что-то, давая пососать немного снега, чтобы утолить жажду.

Ближе к вечеру прозвучала сирена на перекличку. Я зашла в барак и разглядела в темноте, как полька сидит на корточках в самой глубине. Она прилаживала на место рейку в полу под последней койкой. Я отшвырнула ее и нашла медальон – его-то она и прятала. Поняла, что вещь ей очень дорога. Она обещала дать мне взамен все что угодно, если я оставлю ей медальон. Да ведь у нее ничегошеньки не было – что такого она могла предложить? Я расхохоталась ей в лицо и спокойно положила медальон себе в карман. Несколько секунд она смотрела на меня в упор, и ее глаза горели ненавистью. Мне следовало отвесить ей оплеуху. Сама не знаю, что меня тогда удержало».

Как-то странно выглядит такая притягательность заключенной для Ильзе. Ну, обычная полька, а дальше все ясно. Отребье для немца из Третьего рейха. По расовой шкале – чуть выше евреев. Стоит ли видеть в этом тайное запретное влечение? С точки зрения Ильзе белокурые волосы и голубые глаза – признак чистоты крови. Где бы ни было, даже пусть на вражеской территории, но самая мельчайшая капля этой крови должна была быть спасена, как вдалбливала ей нацистская пропаганда. Скорее всего, надзирательнице трудно было смириться с тем, что предмет ее вожделения унижает себя, привязавшись к еврейскому ребенку. В этой сцене кражи Ирен видится смесь насилия и смущения. Поднятая для так и не нанесенной пощечины рука, близость тел, хищная чувственность. Вырывая вещицу, Ильзе заставляет польку просто взглянуть на себя. Той приходится прогнуться перед ее властью.

Ирен надевает перчатки, разворачивает желтую бумагу, доставая медальон. Это старомодная безделушка, изящная и неброская. Ее умиляет незатейливая простота бронзовой цепочки, на которой висит овальная подвеска с изображением Богоматери с младенцем, выполненным в русском стиле на черненой эмали. Если заключенная работала при столовой для СС, она могла бы выменять медальон на какую-нибудь пищу.

Она снова принимается за чтение:

«На перекличке главная надзирательница заставила их раздеться. Полька прижимала мальчишку к себе, держа его на руках, чтобы согреть. Он наверняка немного весил, но за несколько часов на таком морозе и перышко станет тяжелым. У нее хватило хитрости встать в последних рядах. Но Меченый все-таки заметил это и заорал ей, чтобы она оставила мальчишку, щелкнув кнутом прямо в нескольких сантиметрах перед ее носом. Маленький еврей дрожал у нее на руках. Она осторожно опустила его, его ноги затряслись, коснувшись снега. Слишком поздно – их уже заметила Королева. У нее были свои церемониалы. Она как истукан стояла перед узницами, заставляя их ждать под сильной снежной метелью. Отыскивала самых слабых, кто едва стоял или у кого распухли ноги, или еще сумасшедших, у которых вот-вот случится нервный припадок. Это было ее время – грузовик приходил не раньше 18 часов. Она подошла к пареньку. С улыбкой спросила, любит ли он конфетки. Он смотрел на польку, как будто ждал, что та подскажет ему верный ответ. Королева проявляла нетерпение: «Ты что, язык проглотил?.. Не бойся. Пойдем со мной, я дам тебе конфет».

Она говорила с ним так, как говорят с ребенком, которого ведут в гости. А ему-то было не до игрушек – он походил на крольчонка, угодившего в западню. Она легко коснулась его плеча своим хлыстом. Серебряная рукоятка сверкнула в ее руке. Подарок эсэсовского офицера – она так любила напоминать нам об этом. Потом указала ею на него. Именно так она выбирала узниц для газовой камеры. Потом командовала: “Links!” – и женщины должны были построиться слева. Если они мешкали, она стегала их кнутом. В случае сопротивления ей на помощь всегда приходили охранники. У маленького еврея не было сил крикнуть, он только разевал рот, из которого не выходило ни звука. Самый крупный эсэсовец закинул его себе на плечо. В тот же миг полька вышла из строя. Ее исхудавшее тело еще выглядело мускулистым. Она держалась прямо, словно на невидимой пружине. Громким голосом, раздельно выговаривая слова, она произнесла по-немецки:

“Ich bleibe bei ihm”[5].

Помню наступившую тишину. Только слышно было, как завывал ветер.

– Ты еще можешь работать, – сказала главная надзирательница.

– Я хочу пойти туда, куда и он, – повторила полька.

Королева молча уставилась на нее.

Та поняла, что придется умолять. Было ясно, что это ей дорого обойдется. Она обладала гордостью чистокровной немки. Мне хотелось отстегать ее, крикнуть, что у нее на это нет права. Ее кожа на морозе казалась белой, как мрамор. Она сказала: “Очень прошу вас”. Я ощутила, как у меня во рту поток желчи смешивается со слюной.

Главная надзирательница наслаждалась моментом. Единственная узница, еще пригодная к труду в этом отстое увечных калек, просила разрешения умереть. Она позволила себе еще поразмыслить и наконец резким движением хлыста указала ей – иди, догоняй мальчишку и четырех женщин, уже стоявших поблизости.

Отбор прошел без неожиданностей, если не считать того, что женщины, которых строили слева, умоляли их пощадить. После переклички им велели одеться в летние робы. Этого было мало, чтобы согреться. Глаза у маленького еврея лихорадочно блестели. Он стучал зубами, стоя в хлопчатобумажной рубахе с черным крестом на спине. Я попросила отвести их в гимнастический зал – барак, служивший перевалочным пунктом. Еще раньше я договорилась, что не буду сопровождать заключенных в грузовике. Все, что я знала, мне рассказывали другие. Впрочем, из нас никто не заходил дальше того места, где останавливался шофер. Умерщвление газом было делом мужчин.

В гимнастическом зале я оказалась недалеко от польки и слышала, как она говорила по-французски с одной старухой. Казалось, что они знакомы. Эта заключенная, может, была не такой уж и старой. Тут были такие, кто седели за несколько дней, высыхая и бледнея со страшной скоростью. Я не понимала, что она ей говорила, но видела – они спорят. Француженка несколько раз повторила имя польки, чтобы заставить ее слушать. Вита. Я догадалась, что она старалась убедить ее. Она-де еще крепка. Может пожить. Полька положила руку ей на плечо. Маленький еврей с ног валился от усталости. Она взяла его на руки и запела колыбельную на своем языке, гладя его по волосам. Мне хотелось пойти поискать Королеву и попросить спасти ее – при условии, что мальчишку она бросит.

Я этого не сделала. Я знала, что она откажется.

Когда их вывели, был уже поздний вечер и наступил лютый мороз. Их снова выстроили в ряд, совсем голых. Там была “Доктор Вера”. Ее прозвали так, хотя она даже не была медсестрой. Она носила белый халат лишь потому, что получила неизвестно какое медицинское образование в Праге. За несколько послаблений, дарованных ей взамен, она травила заключенных ядом. Делала им смертельные инъекции, вырывала у трупов золотые зубы. Каждый вечер она писала номера заключенных у них на груди несмываемыми чернилами. Потом это облегчало опознание тел. Я в первый раз присутствовала на таком ритуале, и меня чуть не стошнило. Я вспомнила, как отец клеймил животных перед тем как отправить их на скотобойню. Полька протянула левую руку – она не хотела, чтобы цифры писали у нее на груди. На предплечье у нее красовался гадкий шрам. Вера написала цифры под ним. Затем женщинам дали снова одеться и велели ждать грузовик. Уже опускалась ночь.

Когда пришло время забираться внутрь, кое-кто из обреченных завопил и стал отбиваться с энергией отчаяния. Тем вечером я видела, как Меченый избил одноногую русскую бабу так, что она потеряла сознание, и ее, раскачав головой вперед, первую бросили в кузов. Полька шла среди последних. Она донесла мальчишку до самого кузова и взобралась уже после него. Я поднялась вслед за ней вместе с другой надзирательницей и еще двумя эсэсовцами – охранниками Королевы. Машина тронулась, и мы какое-то время ехали во тьме среди деревьев. Мальчуган все вертел головой, чтобы посмотреть на лес, его тревожил красный отсвет фар на снегу. Эсэсовец-верзила погладил его по головке. Он был пьян. Таких уже не вылечишь. Он с улыбкой сказал:

– Слыхал я, ты любишь путешествовать. Вот и чудесно – сейчас тебя ждет большое путешествие. Сразу туда. Ввысь. Видишь?

И показал ему на небеса.

Взгляд польки буквально пронзил меня насквозь.

Грузовик остановился в пятидесяти метрах от деревянной постройки рядом с крематорием. Эсэсовцы стали орать на заключенных, чтобы те поторапливались. Мотор шумел, продолжая работать, и тут полька, вылезая, бросила мне:

– Du, du bist nicht besser. Du wirst sie in der Hölle finden[6].

От ее слов у меня просто дух захватило. Она первой вошла в деревянный барак, ведя мальчишку. Грузовик ждал. Может быть, минут двадцать, но они показались мне вечностью. Обратно ехали по-прежнему молча.

Дорогая моя доченька, когда ты прочтешь это письмо, я буду в могиле, а тебе станет стыдно за свою мать. Но ты, по крайней мере, узнаешь, что я совершила, сможешь отделить правду от лжи. Период в Уккермарке был худшим из всех.

В первые послевоенные годы я и не думала об этом. Я бежала из Равенсбрюка до прихода русских и укрывалась у фермеров. Помогала по хозяйству; вот бы отец посмеялся, лежа в могиле-то. Я думала лишь о том, как мне выжить и не дать себя изнасиловать. Кошмары начались после суда. Я видела ее в снах. Иногда видела, как она горит, а ее светлые глаза пронзительно смотрят на меня сквозь дым. Иногда меня вели к тому дровяному сараю. Я вопила Верзиле и Меченому: “Пустите! Вы что, не узнаете меня?” А они насмехались надо мной и показывали на огненные языки, вздымавшиеся до самых небес.

Я сохранила медальон. Даже когда у меня ничего не оставалось, я не пыталась продать его. А могла бы выручить за него несколько марок. Как-то раз я надела его, но он жег мне шею.

По ночам я начала разговаривать с Витой. Я говорила ей: “Оставь меня в покое. Дай мне мира, я сполна заплатила свой долг”.

Я принималась рассказывать ей обо всяких мелочах, а потом и о серьезном. О твоем рождении. О смерти твоего отца. Иногда я говорю себе: она – единственная, кто по-настоящему знает, какая я. Ты решишь, что твоя старая мать сходит с ума. Да, я очень одинока. Я прекрасно вижу, что ты считаешь меня занудой. Ты торопишься жить своей жизнью, как и я в твои годы. Но каждый раз, глядя на твое красивое личико, я молюсь Небу, чтобы тебе никогда не пришлось пережить такого. Пусть жизнь твоя будет сладкой и счастливой, пусть она убережет тебя от скверного выбора и сожалений.

Оставляю медальон тебе. Закопай его где-нибудь вместе с этим письмом. Вспоминай о моей любви и забудь остальное».

Последние страницы Ирен дочитывает, затаив дыхание. Закончила – и горло перехватывает от сознания, что придется снова перечитывать все это, чтобы составить опись примет. Медальон должен быть возвращен потомкам этой польки, о которой она практически ничего не знает – только то, что она умерла и что ее звали Вита. И поступка, который навсегда возвеличил ее: она не оставила мальчишку одного лицом к лицу с ужасающей смертью. Бесконечная нежность этой Девы к Ребенку не могла не растрогать.

Остальное – узел тайн, который еще предстоит распутать.

Лазарь

Всю ночь в окно скреблась ветка старого бука, словно привидение стучалось в дом. Ирен попросит Ханно спилить ее, и в ближайший уик-энд они сожгут ветку в камине. Сегодня утром ветром принесло запах снега. Дни становятся короче, полыхание осени – скупее. Все выходные, болтая с друзьями Ханно или глядя, как он поглощает невероятное количество сосисок, она не могла отогнать мысли о Вите. Ханно с трудом выносит, что в ее жизни столько места отводится работе. Он упрекает ее – даже разговор поддержать не можешь: «Головой киваешь, а сама не слушаешь. Даже не поняла, что Трамп избран президентом». Вот же донимает ее. Он ошибается. Эта новость от нее не ускользнула. Она – лишнее свидетельство того, что мир мрачнеет и снова замыкается, что пробуждает в ней тайную тревогу.

Хеннинг разложил в своем кабинете копии нескольких списков заключенных женщин, «отправленных в Миттверду», – он нашел их в архивах. Тронутая таким вниманием, она с надеждой просматривает их и быстро разочаровывается: никаких следов Виты, даже с учетом неверной орфографии невнимательной секретарши, и ни слова о еврейском ребенке. Она пробегает глазами имена женщин, обреченных на умерщвление в газовой камере по той причине, что они были сумасшедшие, истерички, калеки или больные. Их, свезенных со всей Европы, звали Элен, Ядвига, Шарлотта, Магда или Татьяна. Самым молодым не было еще и двадцати, самым старым едва исполнилось шестьдесят. Истощились за несколько месяцев, самые выносливые – за несколько лет.

– Мы ведь располагаем только малой частью списков, – напоминает ей Хеннинг. – Заключенным удалось спасти только некоторые, а многих не хватает.

Пока они пьют безвкусный кофе из автомата, взгляд Хеннинга как будто блуждает в невесомости. Его близнецы-трехлетки вот уже месяц по очереди просыпаются по ночам. Он отвел их к педиатру, а тот после обследования вынес вердикт: «Дети совершенно нормальные. Просто они настоящие анархисты».

– А я-то, значит, старый папаша безо всякой власти, – улыбается, а вид огорченный.

– Я тобой просто восхищаюсь. А мне остается порадоваться тому, что у меня взрослый сын, который может и дерево спилить, и дрыхнуть до полудня.

Она не очень-то чистосердечна. В Ханно столько всего, что ускользает от ее понимания. Она не знает, что предпринять, когда он отстраняется от нее, надолго замолкает. Понимать его маленького, кажется, было полегче. Ей нравилось, с каким трудом он формулировал первые размышления о мире, а когда шепелявил – она попросту таяла. Ее бывший муж тревожился: «Его надо отвести к логопеду! С годами он станет посмешищем для всех». А Ирен про себя умоляла: еще чуть-чуть. Немножечко детства, неправильно произнесенных или вновь изобретенных словечек. Этой веселой поэзии, преображающей реальность. В первые годы после развода ей казалось, что он – только ее ребенок. Грех гордыни, который она скрепя сердце разделяла с его отцом, приняв на себя обязательство разлучаться с сыном на долгие дни. Возвращаясь, он казался ей другим. Держался как гость, принимая ее нежность с осторожной вежливостью. Ему был необходим этот переходный мостик из одного мира в другой, эта no man’s land[7] – немного бесхозного пространства, когда он и вправду уже не был ни ее сыном, ни Вильгельма. На следующий день он снова вел себя естественно.

Со временем Ханно начал ограничивать те области своей жизни, куда не хотел впускать ее. Ему достаточно просто облечь их умолчанием, чтобы они исчезли, слившись с терра инкогнита неопределенных границ. Когда он уклоняется от ее расспросов – она чувствует, что споткнулась о «долю Вильгельма». При этом в такие моменты он больше похож все-таки на нее. Ханно, как и его матери, необходимо оторваться, чтобы вырасти. Важно не то, что он прячет, а то, что он свободно отдает. Бывают дни, когда ей хочется, чтобы ей вернули ребенка, который не защищается ни от любви, ни от наносимых ею ран.

Ее мысли возвращаются к подопечному Виты – его босые ноги содрогаются, коснувшись снега.

– Моей польки и след простыл, – вздыхает она.

– Почему не поискать ее по имени? Если б ее звали Ядвигой, я посоветовал бы тебе бросить эту затею. В картотеке несколько тысяч Ядвиг. А вот Вита имя нечастое. Есть смысл попробовать.

– Ты думаешь?

От работенки такого рода Хеннинг без ума. Искать иголку в стоге сена. Под его личиной беспечного флегматика в случаях явно тупиковых поисков пробуждается настоящий Шерлок Холмс.

– Займусь-ка этим я, – говорит он, прицеливаясь пластиковым стаканчиком в мусорное ведро.

Ирен набирает цифры, написанные на животике Пьеро, в поисковик картотеки и открывает выскочившую карточку прибытия в Бухенвальд. В ней есть даже фотография молодого темноволосого человека. Его черные глаза, очень серьезные, устремлены в одну точку где-то над головой фотографа. Лицо Матиаса Барты, чехословацкого гражданина, обладает чертами древнейшей и печальной красоты. Арестованный в Польше в январе 1944-го, он был доставлен в варшавское отделение гестапо и уже через несколько дней перевезен в Бухенвальд. Ему еще не исполнилось двадцати пяти лет, он плотник и говорит, что у него не осталось семьи. Регистрируя его интернирование, секретарь лагеря отмечает: «Прибыл в Польшу с организацией Тодта[8]. Подозревается в нелегальной акции». Ему нашивают красный треугольник политических узников.

И снова ей видится тот силуэт в полосатой робе, склонившийся над Теодором, больным польским юношей, чтобы дать ему тряпичного Пьеро.

«Кем ты был, Матиас? Зачем писать свой номер на животе этой куклы, если ты хотел дать ее этому мальчугану? Чтобы он смог разыскать тебя после войны? В таком случае почему ты не написал свое имя?»

Доставленный в лагерь, он имел при себе только куртку, рубашку, брюки, сапоги, шапку и шейный платок. Но Пьеро было легко спрятать. В удостоверении на работу она читает, что Матиас Барта работал лесорубом. У эсэсовцев было чувство юмора: «Эй, так ты плотник. А ну-ка марш деревья рубить!» В любую погоду.

Весной 1944 года он поступил в медсанчасть с гнойной раной на правой ноге. Там его впервые и видит Теодор, сгорающий от лихорадки. Они точно познакомились именно там. В начале мая подросток возвращается в Нойенгамме с куклой Пьеро. Еще через год подпольная организация заключенных захватывает власть в Бухенвальде. Всего несколько часов – и бронетанковые войска генерала Паттона освобождают лагерь. След Матиаса теряется среди этих последних потрясений. Был ли он среди восставших? Или оказался в когортах изможденных узников, которых эсэсовцы угнали в бесконечные марши смерти, убивая по дороге падавших от усталости?

Есть способ это уточнить. При освобождении выживших размещали в лагерях для перемещенных лиц. Наспех устроенные в Германии, Австрии и Италии, они управлялись организациями союзников. По прибытии уцелевших и насильно угнанных рабочих подвергали допросу, дабы установить их личность, жизненный путь и планы на будущее. После этого им присваивали драгоценный статус DP – «deplaces», «перемещенные лица», – он давал возможность получать материальную помощь, а также рассчитывать на поддержку в возвращении домой или в эмиграцию. Но тут надо отделять зерна от плевел – то есть гонимых от соглашателей и военных преступников, пытающихся избежать правосудия. Тогда без передышки допрашивают уцелевших, которые пострадали за долгие годы лагерей и насилия. Многим нечем подтвердить показания – у них не осталось никаких документов. Они могут рассчитывать только на свою память, а она играет с ними скверные шутки. В приоритете – репатриация тех, кто хочет вернуться домой. В конце 1945-го более шести миллионов возвратились в страну, из которой были родом.

Остается еще два миллиона перемещенных, которые не хотят или не могут вернуться на родину. Ее или просто больше нет, или она лежит в руинах и там хозяйничают Советы. Потому что им невыносимо возвращаться в страну, где была убита их семья или соседи разграбили нажитое ими добро и живут в их домах. Прошлое – это кладбище. Будущее – едва теплящийся огонек – может состояться только под другим небом.

Стенограмма одного из таких допросов есть в досье Барты. Ирен зацепило, что там он фигурирует под другим именем: Лазарь Энгельман. Фамилия чешского еврея.

Возбужденная, она нажатием клавиши укрупняет его ответы, записанные карандашом. Некоторые уже почти невозможно разобрать. Дата и место рождения совпадают: 2 мая 1918 года. В Праге. На вопрос «другие имена» он добавляет еще и имя «Матиас Барта». Две личины одного человека.

Не участник ли Сопротивления, арестованный за фальшивые документы?

В графе «вероисповедание» он зачеркнул все предложенные опции твердой чертой и написал: «неверующий». О других членах семьи: «Alle tot». Никого не осталось в живых.

Сообщает, что до перемещения в гетто в Терезиенштадте жил в Праге. В сентябре 1942-го попал в Треблинку, в Польше. В 1944-м – в Бухенвальд. После освобождения его поместили на лечение в австрийский госпиталь. В январе 1946-го он находится в лагере для перемещенных лиц в Линце.

Она не в силах оторваться от экрана. Вырисовывается совсем другая картина. Исходная точка: невезучего работягу угоняют в Бухенвальд. Он депортирован как еврей – в Терезиенштадт и в Треблинку. Но как тогда он оказался в Бухенвальде? Беглец, угодивший в сети немецкой полиции?

Треблинка. Центр умерщвлений, построенный на ограниченное время и ради оптимальной производительности: за каких-нибудь тринадцать месяцев в газовых камерах было убито около миллиона евреев. Потом немцы закрыли лагерь, остававшихся «рабочих евреев» добили в Собиборе, разрушили постройки, утоптали почву. Над горой трупов посадили елки и люпин, из кирпичей от газовых камер построили ферму, заплатили фермеру-украинцу за то, чтобы хранил призраков и тайну. Василий Гроссман прибывший в это местечко осенью 1944 года в составе Красной Армии, вспоминает, какой жирной и черной была тамошняя земля, «вздымавшаяся, как море»; она выплевывала куски вещей, останки.

Мало кому из евреев удалось выжить, собрав всю храбрость для побега. Кое-кто ухитрился запрыгнуть в вагоны, уходившие с грузом из вещей жертв. Другие 2 августа 1943 года восстали против палачей. Несколько сотен узников, почти обессиленных, против СС и их присных, военных формирований, вооруженных пулеметами. Они одни во всем мире. Могут рассчитывать только на свои силы. Многих убили в ходе восстания. Эсэсовцы устраивают большую бойню, две трети бежавших ловят и расстреливают. К концу войны в живых остается разве что несколько десятков.

Если Лазарь Энгельман был зимой 1943/44 года еще жив, он, вероятно, участвовал в восстании. Герой отчаянной эпопеи. За эти полгода ему пришлось пережить устрашающие приключения на чужой земле, где его каждую минуту могли предать, убить – еще до того, как его под чужим именем арестовали в тридцати километрах от Варшавы и отправили в Бухенвальд.

Завороженная Ирен резюмирует: и у такого человека имелся малюсенький Пьеро. На его тряпочном животике он написал свой лагерный номер, отдавая его больному мальчонке.

Теперь остается лишь пойти по его следам.

Пробежав глазами его ответы, она пытается очертить контуры того человека, каким он был, и того, каким стал. До прихода нацистов он живет с родителями в старом пражском городе, в доме номер шесть по Капровой улице. Отец – педиатр, мать не работает. Должно быть, они живут безмятежной жизнью еврейской буржуазии – образованной, немецкоязычной, уже давным-давно ассимилированной. Получив степень бакалавра, Лазарь изучает право в Карловом университете. Но немцы в своем новом протекторате не потерпят неподчинения студентов и ряда преподавателей. Они закрывают университет. Да и новые расовые законы все равно не позволили бы Лазарю продолжать обучение. Он будет работать у дяди Якуба. Студент превратится в подмастерье плотника. Владение прикладным ремеслом, несомненно, сыграло роль в том, что ему удалось спасти свою жизнь.

Можно предположить, что в конце 1941-го всю семью депортировали в Терезиенштадт, а потом и в Треблинку.

На вопрос: «Имеете ли вы личные денежные средства или что-нибудь в вашей собственности?» он отвечает: «KEINE» – «Ничего». У него все отняли уже давно.

Он бегло говорит на чешском и немецком, умеет немного писать по-польски. На вопрос: «Хотите ли вы вернуться в страну вашего рождения?» отвечает: «НЕТ» – именно так, и не иначе: прописными буквами.

«По какой причине?»

«У меня там уже никого не осталось».

Его жизнь, людей, которых он любил, война стерла в порошок.

Он не собирается больше оставаться в Австрии. А чего же он хочет? Поехать в Палестину.

На последней странице он добавляет торопливым почерком, зачеркивая некоторые слова:

«Мы в Треблинке знали, что никому из нас не остаться в живых. Восстание вспыхнуло 2 августа 1943-го. Кому-то из нас удалось выкрасть из арсенала СС несколько пистолетов и гранат. Мы расстреляли охранников и подожгли лагерь. Немцы и украинцы били по нам из пулеметов. Многие из моих товарищей полегли тогда. Я бежал. Прятался в болотах и в лесу. У меня с собой были деньги. Прежде чем найти плотницкую работу, я порылся в личных вещах наших убитых братьев. Мы использовали их, чтобы передавать друг другу записки, прятать драгоценные камни в карманах и под подкладкой. Откладывали для нашего побега. Пока я прятался, не мог купить ничего поесть. Немцы и поляки прочесывали всю местность, повсюду висели плакаты о розыске. Я неделями не вылезал из своей норы. Питался всем, что попадалось под руку. Корешки, ягоды… Осенью погода стала куда хуже. Мне было холодно и голодно. Я был совсем один. Отряд польского Сопротивления наткнулся на мое убежище. Они забрали у меня все деньги, какие были. Взамен мне дали фальшивые документы.

Потом я жил в лесу с партизанами. Я принимал участие в их вылазках. Там был один такой, он не любил евреев и пытался убить меня. Я решил уходить. Днем спрятался, а вечером сбежал. Я хотел перейти Вислу, минуя Варшаву. Как-то вечером я переходил железнодорожные пути недалеко от деревни. С той стороны меня поджидали польские полицейские. Они передали меня варшавскому гестапо. При мне были фальшивые документы, и мне удалось скрыть, что я еврей. Они заподозрили, что я помогал партизанам, и отправили меня в Бухенвальд. Там меня определили в отряд по заготовке дров. Зима выдалась суровой. У меня не было сил. Я весил все меньше. Когда эсэсовцы эвакуировали лагерь, я лежал больной. У меня были поражены легкие. Американцы отправили меня на лечение в госпиталь Бад-Райхенхалль.

Сейчас я готов навсегда уехать в Палестину. Я еще молодой, и работы совсем не боюсь».

Он, кому еще даже нет тридцати лет, пишет: «Я еще молодой», словно хочет убедить в этом самого себя.

В базе документов упоминается о наличии не-оцифрованной переписки. Ирен надо будет запросить ее в архиве.

Последний документ – его свидетельство о прибытии в лагерь для перемещенных лиц в Линце. Ирен не сразу узнает его – на фотографии он улыбается. Но его глаза так же глубоко волнуют ее. Она замечает в них печаль с тех, сделанных в Бухенвальде, снимков.

Красная печать на свидетельстве уведомляет, что 17 июля 1946 года оно было аннулировано. Птичка упорхнула «в неизвестном направлении».

Здесь след обрывается.

Остаются глаза надломленного старика на прекрасном гордом лице, обращенном к наступившему миру.

И Пьеро – тряпичная загадка.

Лусия

Хеннинг взлохмачен, под глазами круги, зато очень доволен. Несколько дней порывшись в картотеке в поисках всех Вит, какие там есть, он протягивает Ирен краткий список. Он вычеркнул всех, кто умер или слишком рано, до этих событий, или слишком далеко от Равенсбрюка, или чей возраст не совпадает с возрастом разыскиваемой Виты.

– Я не ошибаюсь, смотри-ка: всего шесть могут оказаться той, кого ты ищешь.

Имея такую информацию, Ирен уже есть с чего начать работать.

– Я сделал тебе фотокопии документов, которые нашел о каждой: отчеты о перевозках, больничные листы, списки для групповых работ за пределами лагерей…

– Ты меня выручаешь. Без тебя я не могла ничегошеньки.

– Достаточно проявить методичность, – отмахивается Хеннинг, он ведь любит прикинуться скромником. – А владельца Пьеро ты нашла?

– Представь, он выжил в Треблинке! Чешский герой. Его след я теряю в Линце. В это же время там был Симон Визенталь. Я свяжусь с Центром еврейской документации в Вене.

– Да, правда, Визенталь уже помогал американцам собирать свидетельства для судов. Ты лучше позвони в Яд ва-Шем, он ведь отдал архивы тех лет именно им. Думаешь, найдут?

– Кто знает. По правде говоря, я-то думаю об организации, которая незаконно переправляла людей…

– О «Брихе»?[9] – перебивает Хеннинг, его усталые глаза вдруг загорелись.

– Именно. Я проверила, ее эмиссары были внедрены в лагерь в Линце. Они собирали в группы евреев с востока, пожелавших эмигрировать в Палестину. Англичане отказывались давать визы тем, кто уцелел; они сами заставляли их действовать подпольно. Визенталь оказывал логистическую помощь.

– И ты думаешь, что твой выживший – среди них?

Она улыбается Хеннингу, замечая помятый воротничок рубашки, рыжие пятна на щеках, которым не судьба загореть. На подбородке длинная царапина – следствие бритья спросонья.

– Думаю, что тип, которому удалось бежать из Треблинки, не даст себя задержать английским солдатам.

Ирен почти ничего не известно о Лазаре Энгельмане. И все-таки на полотне ее души тайно вырисовывается его силуэт. Она чувствует, что такой человек уже не будет зависеть от доброй воли – и неважно чьей. Каждый вырванный им клочок свободы принадлежит ему, и только ему. Никакой полиции, никакому таможеннику не задержать его в пути. Она так и видит его, съежившимся во мраке, ведь он умеет прятаться как никто другой. Безлунной ночью он тихо поднимается на палубу корабля. Опираясь на леер, ждет рассвета, устремив взгляд далеко-далеко за море, словно его притягивает крохотная точка среди пылающего горизонта. Солнце далеко от той земли, где он, наверное, сможет выжить. Не начать жизнь сначала, а продолжить ее на кучках праха.

Остаток утра она проводит за рассылкой запросов, отправляя их наугад, как бросают в море бутылку, вложив внутрь письмо. Связывается с Яд ва-Шем и спрашивает, нет ли в их архивах каких-нибудь следов Лазаря Энгельмана. Уточняет, что он с помощью «Брихи» мог эмигрировать в Палестину в 1946-м. Чем больше она размышляет, тем более многообещающим ей кажется этот след. Когда лагеря освободили, Симон Визенталь еще не был великим охотником за нацистами, до блеска отполировавшим легенду о самом себе, – он был только изможденным выжившим в бараке смертников Маутхаузена. Он очень скоро поступил на службу в американское Бюро по военным преступлениям[10], посвятив всю остававшуюся в нем энергию травле убийц. Он сразу же обнародовал все, что имелось в его распоряжении о тысячах заключенных в лагерях для перемещенных лиц. Пока они дожидались виз, ему удалось собрать их свидетельства. Действовать нужно было быстро, пока еще свежи воспоминания. В это же время он добывал для «Брихи» фальшивые документы, виды на жительство, находил способы перевозки. Для Лазаря он мог оказаться поистине посредником-чудотворцем на пути в Палестину.

По итогам контакта с израильским Красным Крестом она решила написать обращение к свидетелям, которые могли что-то сообщить о подпольных организациях. Выживший в Треблинке – личность заметная. Наверняка есть те, кто вспомнит его.

Обеденное время она проводит за инвентаризацией фотокопий, принесенных Хеннингом. Кажется, она с первого взгляда узнала бы ту, кого разыскивает, если бы хоть раз увидела ее лицо. Увы, никаких фотографий не сохранилось. Виту Яновскую депортировали из Варшавы в Берген-Бельзен в сентябре 1944-го. Вита Крыжек заболела в ноябре 1943-го на заводе, выпускавшем боеприпасы, в трехстах километрах от Бухенвальда. Вита Горчак интернирована в Майданек осенью 1942-го. Вита Собеская вышла из варшавской тюрьмы в феврале 1942-го и увезена в Аушвиц. Следующей весной Вита Новицка переведена из Аушвица в лагерь Гросс-Розен. Наконец, Вита Войцик была приписана в январе 1944-го к лагерю-сателлиту в Барте. Он входил в состав Равенсбрюка. Сердце Ирен лихорадочно застучало. Наконец-то – хоть какой-то зачаток следа!

И надо же было новой секретарше именно в такой момент постучать в дверь. Хрупкая, легко краснеющая блондинка – из тех, что вечно спотыкаются о ковер. Она извиняется, что побеспокоила, но в холле ждет посетительница.

– Я не принимаю посетителей. Вас что, не предупредили? – перебивает ее Ирен.

Она никогда не встречалась с потомками, приезжающими в Бад-Арользен. Доверяет другим сотрудникам позаботиться о тех, кто хотел бы знать, да трясутся – вдруг чего не то выяснится. О тех, кто вырос с этой пеленой на глазах, с тьмой внутри. Она защищается от их смятения, их признательности. Не ради нее она причиняет такую боль самой себе. Ирен вверяет себя более подспудному призванию. Она сшивает ниточки, перерезанные войной, факелом высвечивает темные углы. Когда задача выполнена, она устраняется. Ей не хочется ни вникать в их жизни, ни допускать их в свою. Только с умершими она не может держать дистанцию.

– Но эта дама приехала из Аргентины… Она ищет сведения об Эве Вольман.

Эва.

Ее сердце на миг замерло.

– …Мне сказали, что вы были с ней близко знакомы. Но если вам так угодно, я могу попросить кого-нибудь другого.

Передать все, что касается Эвы, Ирен не может никому. Она здесь единственная, кто действительно любил ее. Единственная, кто остался. А ведь ей кажется, что Мозг всегда неровно дышал к Эве. И пользовался взаимностью? В тот день, когда она позволила себе подтрунивать насчет этого над Эвой, та расхохоталась ей прямо в лицо: «Du bist a beheime! Ветреная девчонка! Да что ты знаешь о жизни?»

Она уже предполагала, что кто-нибудь может ее разыскивать, но ведь Эва была так одинока. Вечерами дома ее ждало единственное существо – старый облезлый кот. Его смерть за несколько месяцев до ее собственной была для Эвы страшным ударом. У нее было мало друзей – Ирен гордилась, что входила в их число. Эва ненавидела излияния чувств, сторонилась всяческого проявления слабости. Все работники ИТС побаивались ее иронии, начиная с директора. На Эву у него управы не было.

«Видала я и похуже этого опереточного тирана», – говорила она Ирен, и в глазах у нее плясало веселое девичье лукавство.

– Только посмотри на них. Они просто обожают трепетать перед ним. Этакое мнимое бряцание оружием.

Назначение Макса Одерматта в ИТС совпало с уходом на пенсию множества следователей первого призыва. Бывшие перемещенные лица, побывавшие в военное время узниками или выжившие в лагерях, были всецело преданы работе и не покладая рук занимались розысками. Им приносило удовлетворение, что они помогают другим. Понемногу продвигаясь, они обретали ясность видения, постигали разветвленную систему концлагерей, понимали, где разыгрывалась их личная трагедия, где она пересекалась с роковыми или счастливыми случайностями и что связывало их с безвестными людьми, чьих судеб, быть может, сами они невольно коснулись, не зная об этом. Они все отдали этой работе и сгорели на ней. Большинство таких увольняться не желало; их вежливо выпроваживали: «Пора уж на пенсию, столь вами заслуженную». Они не могли уйти на покой от того, что не давало им спать. Эта работа была для них вопросом жизни. Лишить их ее значило отдать во власть призраков.

Чтобы заменить их, директор привлек к работе местных жителей. Их точка зрения на прошлое ограничивалась тем, что у них украли мир. Они ничего не желали знать о преступлениях национал-социализма. Эти кошмары были порождены войной. Она же их все и оправдывала. А они здесь, просто чтобы зарабатывать на жизнь. Спали крепким сном праведников и не давали нарушать покой мертвецов.

Такая нерадивость устраивала Макса Одерматта, основавшего свое царствование на закрытости и контроле. Центр запер двери, став немым как могила. Ничто не должно было просочиться наружу. Историки и потомки жертв, желанные гости при старом директоре, теперь не имели права переступить порог центра. Архивы превратились в место, открытое только нескольким специальным служащим. Другим был разрешен доступ только в главную картотеку. Процедура поисков стала продолжительной и сложной, растягивалась на годы. Эва отказалась увольняться, но с тех пор всегда кипела от гнева. Десять лет спустя, выбрав Ирен, она превратила ее в центральную фигуру на шахматной доске. Она научила ее своей взыскательности. Ирен была ее оружием, ее союзницей, и, наконец, стала ее подругой.

– Предупредите эту даму, что я сейчас приму ее, – говорит она секретарше.

В большом кабинете для приема гостей ее ждет молодая брюнетка. Потоки света, заливающие помещение сквозь широкие оконные стекла, подчеркивают безупречность ее профиля. На ней черная шляпка, украшенная красным пером, дубленка, кожаные перчатки – она снимает их, чтобы пожать ей руку:

– Лусия Хеллер. Счастлива познакомиться с вами.

Удивленная, что с ней так хорошо говорят по-немецки, Ирен интересуется, откуда она приехала.

– Из Буэнос-Айреса. Как вы далеко оттуда, просто на краю света! Три самолета, автобус, такси… К счастью, я нашла комнату в двух шагах отсюда, в таверне.

– У вас безупречный немецкий.

– Мой дед по отцовской линии родился в Германии. Он заставлял нас учить уроки и, могу вас уверить, был в этом плане весьма жесток.

Ирен предлагает ей сесть, и молодая женщина снимает пальто и шляпку, встряхивая темными кудрями и распространяя резкий запах духов.

– Прошу извинить меня, что явилась вот так… Мне сказали, что вы ищете жертв гитлеровского режима.

– Так и есть.

За теплотой ее голоса Ирен угадывает нервозность.

– Мне известно кое-что из истории моей семьи. Что-то мне рассказали, а что-то сама расшифровала, скажем так. Сейчас мне этого не хватает; тревожит с тех пор, как родилась моя дочь. Я хочу знать, кем были эти люди. Как они жили, как умерли. Мне хотелось бы когда-нибудь рассказать о них дочери. По отцовской линии я знаю всего чуть-чуть. Насчет материнской – они были польскими евреями. Дедушке с материнской стороны удалось бежать, в аккурат перед тем как немцы оцепили варшавское гетто. Он с женой и детьми проехал всю Японию. Потом добрался до Аргентины. Его старший брат Медрес отказался поехать с ним, остался с родителями. Их отец передвигался в инвалидной коляске. Он был старым солдатом, пламеннейшим патриотом, и отказывался верить в то, что ему могут причинить зло. Так и не известно, что с ними произошло. Ни с Медресом, ни с его женой и тремя детьми. До сих пор думали, что все они погибли в Польше.

– Кроме одной, не так ли? – мягко подсказывает Ирен. – И это та, кого вы разыскиваете.

Лусия Хеллер улыбается ей.

– Это и привело меня к вам. Дедушка никогда ничего не рассказывал. Ему невыносимо было даже слышать о Польше. Но моей матери было семь лет, когда они покинули Европу. Она кое-что помнит. Когда я была маленькой, она рассказывала мне всякие занятные истории о моей старшей кузине Эве. Той, что умела драться не хуже парней и ненавидела свои длинные косы, которые приходилось заплетать каждое утро, чтобы пойти в школу. Как-то раз она взяла и отчекрыжила их ножницами. В наказание мать лишила ее книг. Они без конца выясняли отношения. Эва хотела быть как мальчишка, но у ее матери были устаревшие представления о воспитании девиц…

Ирен благодарит ее за рассказанные подробности – в них ей так легко узнать Эву. Как будто, становясь старше, она отточила до блеска все, с чего начинала.

– Она была образцом для моей матери. Мы – и я, и сестры – должны были сравнивать себя с ней. Мы до нее не дотягивали и по хитрости, и по храбрости… Когда я забеременела, то стала задаваться этими вопросами. Я поделилась ими со своим другом, потерявшим большую часть семьи во время Холокоста. Он показал мне письмо. Его прислали ему из Арользена в конце восьмидесятых годов. Он испрашивал у них свидетельство о смерти его родителей, сгинувших в Бельжеце. По прошествии почти двух лет дама из «Интернешнл Трейсинг Сервис» ответила ему, что от жертв-евреев, погибших в концлагерях, осталось очень мало следов. Людей привозили в поездах и сразу же отправляли в газовые камеры. Никого не регистрировали. Письмо было подписано Эвой Вольман. Для меня это было настоящим шоком! Я подумала, что тут простое совпадение имен, поскольку имя кузины моей матери писалось «Ева», на польский манер. Но хотелось убедиться окончательно, и, кроме того, появился повод съездить во Франкфурт – родной город деда по отцовской линии… В конце концов я решилась на поездку. И вот только что секретарша сказала мне, что Эва Вольман действительно работала здесь, но она уже умерла.

Печаль в ее голосе трогает Ирен, и она спрашивает, известна ли ей дата рождения Эвы. Молодая аргентинка заглядывает в свой ежедневник: 30 апреля 1930 года.

– Это действительно она, – отвечает Ирен.

Как-то раз она устроила в парке при ИТС небольшую вечеринку-сюрприз в честь дня рождения Эвы, пригласив тех немногих людей, которые понимали ее и которых понимала она. Тогда ее подруга казалась растроганной. Но после праздника потребовала пообещать больше так не делать.

– Курить здесь нельзя? – спрашивает Лусия Хеллер.

– Пойдемте, выкурим по сигаретке на воздухе.

Прогулка с этой молодой женщиной по вымокшим аллеям напомнила ей первый день в Арользене. Время года сейчас другое, обе ёжатся от ветра и моросящего дождика, и сейчас вместо Эвы – она.

– Я не знаю ничего о ее жизни, – говорит Лусия, прикрывая ладонями огонек зажигалки, – но я всегда видела ее борцом. С несправедливостью, с болезнью. Знаете, сильная личность. Когда она умерла? – спрашивает она, прикуривая длинную сигарету.

– Весной. Вот уж будет одиннадцать лет с тех пор. Злокачественный рак… Если бы еще бывал другой.

Ирен рассматривает солнечное лицо Лусии и пытается найти сходство. Лицо Эвы походило на высохший плод. Все сияние концентрировал в себе ее взгляд.

– Брат моего отца исчез при диктатуре, – говорит молодая женщина, выпуская дым. – Он был участником студенческой группы, издававшей подпольные листовки. Однажды вечером пришли и увели и его, и молодую жену с ребенком. Больше их никто никогда не видел.

Эти слова пробуждают совсем забытое воспоминание. Ирен было тогда, кажется, одиннадцать или двенадцать. Родители купили цветной телевизор, и он постоянно работал. В вечерних новостях она увидела толпу, в ней размахивали плакатами с фотографиями неизвестных ей людей. Ее поразила красота одной девушки. Манифестанты скандировали лозунги на незнакомом языке. Ирен спросила, зачем они показывают эти фото. Мать ответила: «У них отобрали детей, они требуют справедливости. И у них еще хватает терпения ждать! Ведь это военные забрали их ребятишек».

Она не понимала, как солдаты могут творить подобное. Искала Аргентину на своем глобусе с подсветкой. Провела пальцем от точки до точки – расстояние оказалось не таким уж большим. Потом несколько месяцев боялась, что ее так же похитят. Любая притормозившая рядом машина, казалось, таила в себе опасность.

– В год моего рождения, – продолжает Лусия, – они создали национальную комиссию по поиску исчезнувших. Восемь лет прошло без всяких новостей о моем дяде и его жене. Отец мой надеялся только узнать, где и как они умерли. Многие среди еврейской общины Буэнос-Айреса подвергались пыткам и погибли в борьбе за свободу. Правительство отвело комиссии девять месяцев. Так мало… Говорили, что следователи имели доступ ко всем архивам. Однако военные уничтожили улики и скрыли места пыток. Несмотря на это, удалось опознать дядю среди жертв. О его жене и малыше так ничего и не известно.

Ее голос дрожит от гнева. Она жадно вдыхает табачный дым, и ее красивые черные глаза осматривают компактный силуэт построек ИТС.

– Так вы этим здесь занимаетесь? Разыскиваете мертвых?

Ирен думает о ребенке, чьи босые ноги утопают в сугробе, о Вите и Лазаре. Затягиваясь сигаретой, она снова чувствует вкус первого разговора с Эвой под сенью этих же деревьев. Номер на ее предплечье, вопросы, не прозвучавшие из-за малодушия. Воспоминание разжигает угрызения и пробуждает сочный вкус лета – и тогдашней встречи.

– Да. Но бывает, что, разыскивая мертвецов, удается найти живых.

Мириам

Лусия Хеллер уехала – на сей раз по следам отцовской ветви своей семьи. Она вернется в конце месяца. С самого ее отъезда холодный дождь шлепает по выбоинам на дороге, и в них застревают колеса. Застряла и Ирен: продвижения никакого, а нетерпение все растет.

Ниточка к Вите Войцик закончилась ничем. Ей должны были ампутировать несколько обмороженных пальцев на ногах, она работала в отряде заключенных под Бартом[11]. Ей было крайне трудно ходить – такое увечье наверняка могло стоить ей отправки в Миттверду, и уж точно не укрылось бы от Ильзе. Та Вита, которую она разыскивает, может быть одной из оставшихся пятерых – если не считать того, что следы этих женщин потеряны и их, по-видимому, ничего не связывало с Равенсбрюком. Как будто след шагов на снегу в тот февральский день 1945-го оставил ее призрак.

Уик-энд Ханно проводит в Геттингене. Пусть даже она по нему скучает – Ирен в целом устраивает, что его не будет пару дней. Сегодня вечером лес укутан пеленой дождя и тумана. Она разводит огонь в камине, наливает себе стаканчик белого вина и звонит Антуану – возлюбленному ее юности, а ныне – лучшему другу. Его голос позволяет ей представить, что Париж не так уж далеко, достаточно просто закрыть глаза – и вот она уже садится верхом на его мотороллер и они мчатся через весь город на полной скорости, только бы не пропустить в синематеке фильм Брессона.

– О-о, призрачная леди! Я уж тут думал, немцы тебя насовсем украли. Когда вернешься к нам?

– Не знаю. Моя новая миссия очень меня занимает.

– Если бы каждый раз, когда я слышу от тебя эту фразу, мне платили бы по одному евро, я бы уже купил себе новый обогреватель. Старый совсем сломался. Мерзну так, что живу укутанный пледом, будто старый пес-паралитик.

О, эта улыбка в голосе Антуана. Она представляет себе, как он курит на балконе, беспечно поглядывая на прохожих на бульваре Инвалидов.

– Собор подсвечивают?

– Конечно! Он тебя ждет. С легким налетом меланхолии.

– Скажи ему, что я скоро приеду. Но сперва должна вернуть кое-какие предметы их получателям.

Она рассказывает ему о том, как протаптывает дорожки Мальчик-с-пальчик там, где в архивах вместо них белые камешки. О следах, ведущих в никуда, о своем нетерпении и неудовлетворенности.

– Если я правильно понимаю, ты должна искать заключенных, владевших этими вещицами, и по следу найти их потомков? А что делать, если их нет?

– Значит, мой труд окажется напрасным, – говорит она. – Но я надеюсь, что под конец поисков кто-нибудь да выявится. Дальний родственник или кто-то из друзей… Тот, для кого все это будет иметь смысл.

– И много таких поисков ведется?

– Необходимо вернуть тысячи вещей, поэтому каждый отрабатывает несколько следов, да плюс к этому еще много других поручений… В общем, работаем в поте лица!

– А предмет ты обязана возвращать потомкам лично? – спрашивает Антуан – он хорошо знает ее.

В ответ она помолчала.

– Полагается приглашать их в Арользен. Если они не в состоянии перемещаться – можно послать им предмет, но всегда предпочтительнее личная встреча. Для нас это большая разница. Обычно расследование начинается по ходатайству кого-то из близких. А тут они ни о чем не просили, мы сами с ними связываемся. Это может их сильно травмировать. Я стараюсь не задумываться лишний раз. Ты и представить не можешь, как это меня мучает.

– Прежний шеф избавил бы тебя от этого испытания, – лукаво поддразнивает он.

Она любуется тем, как огонь играет золотом в бокале красного.

– Ах, вот ты про что… При нем предметы ржавели в шкафах. Представляю, какую рожу он состроил бы, если бы сейчас вернулся в ИТС. Архивы оцифрованы, доступны каждому. Мы развиваем десятки проектов – с лицеями, мемориалами, историками… К нам приезжают со всего света, чтобы отыскать следы своего дедушки, сгинувшего в Доре[12]. Одерматт грохнулся бы в обморок! Сбылся его наихудший кошмар.

Она закрывает глаза и сквозь потрескивание поленьев в камине ей слышится смех Эвы, чуть хрипловатый из-за зажатого в зубах окурка. Вот бы кто насладился таким блистательным реваншем!

– Фонды архивов, – замечает Антуан, – как коллекция гранат с вынутой чекой. Оцифровать их для всеобщего пользования – это замечательная победа демократии.

И эта победа совпала с приездом в центральную дирекцию новой специалистки по истории. Ирен в этом видится счастливое стечение обстоятельств.

– Насчет твоего выжившего в Треблинке: тебе стоило бы еще раз посмотреть фильм Ланцманна, – подсказывает Антуан. – Помнишь, там, где про восстание в Собиборе?

Она помнит тот ранний вечерок дождливой осени. Ханно было, кажется, четыре или пять лет. Она оставила его у матери, чтобы сходить с Антуаном в киноклуб на улице де л’Эпе. «Собибор, 14 октября 1943 года, 16 часов». Вышли они потрясенные улыбкой того выжившего, кто совершил невозможное. В тот день он сломя голову бежал к лесу. Кругом свистели пули. Падали его товарищи, бежавшие рядом. Добежав до темной лесной чащи, он рухнул на землю и заснул. Словно после такого подвига не жалко и умереть.

– Иегуда Лернер, – срывается шепот с ее губ.

До восстания ему не приходилось убивать. И вот предстоит нанести смертельный удар выросшему прямо перед ним эсэсовцу, на две головы выше его самого, настоящему великану из «Храброго портняжки» братьев Гримм. Пальцы сжали рукоятку топора. Последний шанс, последняя надежда. В долю секунды невероятное стало возможным. Пролитая кровь – не его, и не его брата. Тело палача рухнуло на усыпанный опилками пол, обагрив кровью мундир.

Научился ли Лазарь убивать тогда, 2 августа 1943-го? Ослабел ли от усталости в болотах, доверив собственную жизнь илистой воде, смывшей запах его кожи? Видел ли, как поднимается в небо черный дым подожженного лагеря?

– Не забывай, что в Евангелии от Иоанна Лазарь – тот, кого Христос воскресил из мертвых. С этого момента его жизнь – тайна… Если твой Лазарь уничтожил следы, тебе трудно будет его отыскать.

Уже ночь, а они все разговаривают. Так всегда бывает – когда глаза у Антуана уже совсем слипаются, он забывает о своей стыдливости и соглашается поговорить о нем самом. О его стареющей матери, которая заставила его дорого расплатиться за ту любовь, которую к нему питает. Из ее шестерых детей только он один предал ее. Она вдалбливала ему христианские принципы, учила ценить положение в обществе. А он отвернулся от семьи и стал ее позором. И все же она не в силах раз и навсегда отречься от него. Если он не появляется несколько недель, она звонит ему.

– А знаешь, что она мне тут выдала на днях? «Ей-богу, я уж думаю, лучше б ты женился на той малышке. Напомни, как ее звали? Ах да, Ирен. Она была не нашего круга, но… В сущности, ее можно было бы воспитать».

– Меня воспитать? – с иронией перебивает его Ирен. – Это на нее похоже.

Она подозревает, что он подсластил пилюлю от матушки. В те времена она отзывалась о ней как о «деревенской простушке без манер, обезоруживающей своей покладистостью».

Несколько лет назад старая дама наконец примирилась с гомосексуальностью Антуана, все равно продолжая молиться о его выздоровлении и не желая ничего знать о его личной жизни. Одного она не прощает ему – он «жук-навозник», любитель покопаться в дерьме. Он отринул все связи их семейства с режимом Виши – как экономические, так и дружеские, от которых его тошнит. Отягчающее обстоятельство – Антуан опубликовал свои откровения, к тому же замечен в сотрудничестве с влиятельными французскими кругами. Дяди и кузены перестали с ним разговаривать, он не ладит с братьями и сестрами, за исключением младшенькой – Алисы. Она-то всегда была самой нежной из всех. И единственной, кто знаком с Пьером – мужчиной, которого он любит.

– А у тебя как? – мягко интересуется Антуан.

– У меня? Да ничего. Работаю, – отвечает она, поправляя в камине последнее полено.

– Приезжай в Париж. Я скучаю по тебе.

– Скоро. Вот скажи мне, как добрый католик, – зачем Иисус воскресил Лазаря.

– Гм… Думаю, чтобы набить себе цену.

– По катехизису у тебя была двойка, да?

Она слышит его смех.

Отключившись, она смотрит, как догорает огонь. Спрашивает себя: а не знакомству ли с Антуаном она обязана своим призванием следовательницы. Она ведь и сама «навозница» – разве нет? Ее бывшая свекровь была бы такого мнения.

Она включает компьютер, ищет место в Евангелии от Иоанна, где говорится о воскрешении Лазаря. Комментатор подчеркивает, что Христос плачет. Он явился слишком поздно, чтобы спасти Лазаря. Это на его совести. Его другу пришлось умереть для того, чтобы он смог вытащить его из могилы, дабы слава его воссияла над всей толпой. И все-таки он плачет, ибо знает, что из этого путешествия не возвращаются.

Он велит открыть пещеру. Громким голосом взывает: «Иди вон!» Пошатывающийся Лазарь выходит на свет. Его тело по рукам и ногам обвито погребальными пеленами. Христос приказывает собравшимся: «Развяжите его, и пусть идет». Он вырывает его у смерти, но это отравленный подарок. Привидение, наводящее ужас на живых. Некоторые призывают убить его. Ему приходится оставить этот край, свою родную землю. Он больше нигде не будет у себя дома.

Что он содеял со своей второй жизнью? Дожил ее как шанс или как проклятие?

Громоздя одну гипотезу на другую, она засыпает. Ветка все стучит в окно спальни – настойчиво, будто напоминает, что она забыла о чем-то или о ком-то.

У Мириам и Бенжамена Глэзеров – родителей Тоби – царит вечный и веселый беспорядок. В это воскресенье по всей кухне разносится стойкий аромат еды, а младшие дети свирепо выколачивают из пианино прелюдию Шопена.

– Угомонитесь хоть на минутку, дайте нормально встретить гостью! – рычит Мириам. – У нее из-за вас перепонки лопнут. Слишком уж много фальшивишь, Сигалит. Пойдите поздоровайтесь с Ирен.

К ней бегут обниматься трое взлохмаченных детей, и не хватало еще, чтобы ее со всего разбегу повалил большой лабрадор с медового цвета шерстью. Сигалит – она самая непосредственная – сразу ведет ее за ручку в гостиную. После долгой одинокой дороги по вымокшему лесу она просто тает от такой нежности. С того дня как она познакомилась с Мириам в детском саду, куда обе привели детей, Глэзеры – ее любимая семья. Она видится с ними почти каждую неделю. Ханно иногда остается у них на выходные и сопровождает Мириам с детьми в синагогу. Когда ему было семь лет, выпавшая из его ранца кипа вызвала дипломатический скандал с родителями Вильгельма. Они заподозрили, что Ирен задумала обратить их внука в другую веру. Ханно в этой психодраме ничего не понял, но урок для себя извлек: в семье отца о Глэзерах лучше не упоминать. С тех пор он разделяет две своих жизни. Ей совершенно неизвестно, какой он там, у Вильгельма. Может, совсем другой?

Она смотрит на этих детей, что галдят и шумно ссорятся, не зная стратегий избегания тем и конфликтов лояльности. Ее сыну не суждено было познать райского быта счастливых родителей, живущих под одной крышей. От этого он становится слабее или сильнее?

Ей нравится взгляд, которым Бенжамен смотрит на Мириам. Нежность ее прикосновений к нему. Веселый хохот, которым они встречают взаимные капризы. Они очень разные – и по характеру, и по культуре. Мириам – уроженка Средиземноморья и глубоко верующая, она привязана к ритуалам и атрибутике. Бенжамен, пламенный сторонник Европы и светскости, охотно принимает религиозность и фанатичную веру. Сам он не обрезанный, хотя и позволил подвергнуть обряду сыновей. Разрешает Мириам водить их в синагогу, но каждую неделю вспыхивает настоящая битва, чтобы заставить его соблюдать шаббат.

– Живет, вечно уставившись в ноутбук, – стонет его жена. – Хорошенький пример для детей! А ведь шаббат – это так прекрасно. Побыть целиком и полностью с теми, кого любишь, принять этот день как праздник…

– Да, но ведь разрешается его не соблюдать, если речь о спасении жизней, – отвечает Бенжамен, наполняя бокалы.

– Так ты жизни спасаешь, сидя в Твиттере? А вообще, это я бы поняла, – подтрунивает Мириам. – Вот, Ирен, уж тебе-то тут нечего объяснять. Жизненно необходимо время от времени отключаться.

Какое счастье, что Ханно здесь нет – он бы сразу встрепенулся: «Это вы про мою мать – отключаться? Да она и слова такого не знает…»

– Признаюсь, что мне трудновато отрываться от расследований…

– Конечно, так и должно быть. Ты чувствуешь ответственность перед всеми этими людьми, знаешь, что они ждут ответа, и понимаешь, насколько это для них важно. Все те трагедии, которые ты раскрываешь… На твоем месте я бы сна лишилась. Мне и так кошмаров хватает!

– Если я правильно понимаю, ты восхищаешься тем, что Ирен надрывается, возвращая сломанные старинные часы, давно утратившие гарантию. А то, что меня полностью занимают мои онкологические пациенты, уже неприемлемо, – посмеивается Бенжамен.

– Не сравнивай.

– Бен прав, – возражает Ирен. – Его работа куда важнее моей.

Большинство людей, фигурирующих в ее расследованиях, давно умерли. Если позволять себе просто жить – разве они что-то потеряют? Или она нарочно так всецело отдается работе, чтобы заполнить пустоту?

– Видишь, что наделал? – Мириам расстреливает мужа взглядом. – Ты вселил в нее сомнения.

– Прости, Ирен, – извиняется Бенжамен. – По-моему, твоя работа достойна восхищения. Я хотел только укрепить свои позиции в споре с женой – она мечтает затащить меня в синагогу. Ее отец ведь ее предупреждал, что во мне она не найдет ничего положительного! Но тогда ее обольстил мой имидж bad guy, плохого парня. А теперь ей хочется наставить меня на путь истинный. Но знаешь ли, милая, ничего у тебя не выйдет.

– А я тебя переупрямлю, – улыбается Мириам. – Не хочешь взглянуть, как там мясо?

Он исчезает на кухне, и дети пользуются этим, налетая на предобеденную закуску – миндальные орешки, оливки и финики для аперитива. Мириам со смехом отгоняет их:

– Ну-ка, брысь, налетели, чайки! Лучше помогите расставить все на столе.

Она доверительно сообщает Ирен: у нее есть подозрение, что Тоби с Ханно остались в Геттингене, чтобы провести время с девчонками.

– Тоби угодил под каблук этой Лени, – вздыхает она. – Нет чтобы зубрить на своем филфаке, ведь первый курс только, – а у нее в голове одни вечеринки… Как бы Тоби экзамены не завалил.

– Мириам из принципа не доверяет ни одной девушке, которая только посмела подойти к Тоби, – замечает Бен, доливая им остатки шампанского.

– А вот ты-то везучая, – говорит Мириам Ирен. – У Ханно вкус что надо. Тоби тут говорил, что его Гермина прелестная. И вот она-то вкалывает! И его сможет подтянуть.

Ирен не хочет показывать вида, но ее это неприятно удивляет. Она никогда и слышать не слышала ничего об этой Гермине. Неужели Ханно так мало ей доверяет? От того, что Мириам в курсе, к уязвленной гордости прибавляется еще и укол ревности.

– Думаешь? – спрашивает она непринужденным тоном. – Я с ней еще не познакомилась. Ты ее знаешь?

– Ханно показал мне фотографию. Миниатюрная такая девочка. За твоего сына я не беспокоюсь, у него голова на плечах есть. Чего не скажешь о Тоби – этот легко дает водить себя за нос…

– Как тут не сказать, что он прошел хорошую школу со своей матерью, – дразнит ее Бен. – Может, оставишь его в покое – пусть приобретает опыт и меняется?

Ирен рассеяно слушает их перепалку, гадая про себя, как убедить сына рассказать ей об этой девушке. Она поневоле думает, как это несправедливо – ведь Мириам мать-наседка, иногда со склонностью к подавлению, а она при этом по-свойски шушукается с Ханно о том, из чего ее, Ирен, исключили.

Домой она возвращается уже поздним вечером. Кладет на буфетную стойку пакет свежесобранных орехов – его дал ей Бен, – ищет в кухонных ящиках орехокол, походя ругнувшись на Ханно – никогда не кладет вещи на место. Схватив первый попавшийся под руку нож, она накладывает его поверх и пытается так расколоть орех, тот сопротивляется и ломает лезвие, резанув ее по пальцу. У нее вырывается ругательство, она ищет чем перевязать. Ей приходит в голову, что Ханно ведь может и влюбиться. Если так – она не понимает, почему он скрывает это от нее. Опасается ее встревожить? Чтобы она не чувствовала себя покинутой?

Откопав в ящике старый деревенский складной нож, она просовывает лезвие в середину скорлупы, пробивает в ней брешь и наконец пальцами раскрывает орех.

Внимательно рассматривает вспоротый плод, обнажившиеся в лунках ядрышки.

И думает о медальоне Виты.

Вита

Утро понедельника – перед ней еще дымится чашка с горячим кофе, когда она раскрывает его. Ларчик так долго оставался закрытым, что ей приходится приложить усилие – перчатки мешают, а волнение придает неловкости. Внутри – сложенный вчетверо тоненький лист бумаги. Ее сердце бьется быстрее при виде нарисованного на нем лица ребенка. Точность линий поражает ее. Видно все – от ямочек на щеках до ресниц. На волосах карандашные штрихи становятся чуть легче – так передается их белокурость. Автору рисунка удалось изобразить взгляд и выражение лица мальчика. Портрет подписан: «Кароль Собеский, 5 нояб. 1938».

Она сразу же думает о еврейском мальчике. Взгляд обращается к собранным Хеннингом документам и фамилиям женщин по имени Вита: Яновская, Крыжек, Горчак, Новицкая, Собеская.

Вита Собеская.

Кароль Собеский.

Ее сын?

Пятое ноября 1938 года могло быть днем его рождения.

В феврале 1942 года Виту Собескую перевезли из варшавской тюрьмы в Аушвиц. Могли ли ее потом отправить в Равенсбрюк, где она и погибла в газовой камере вместе с ребенком, не приходившимся ей сыном? Когда она набирает в поисковике ИТС «Кароль Собеский», пальцы немного дрожат.

В картотеке двадцать человек с такими именем и фамилией, но все родились до 1921-го. В 1938-м они были уже слишком взрослыми, чтобы походить на мальчика с рисунка.

Она открывает окно, закуривает.

Теперь ей предстоит найти троих, и это начало настоящих поисков.

После обеденного перерыва она отправляется в хранилище. Дитер Беренс, один из тамошних архивистов, соглашается вместе с ней посмотреть корреспонденцию, хранящуюся в досье Лазаря Энгельмана. Он так же сух и неприветлив, как и хранитель пыльных залежей Би-би-си. Она идет за ним вдоль лабиринта этажерок, слушая гул вентиляторов. Архивы, как вино, хранятся при определенной температуре. Как только окончилась война, Германия финансировала их сохранение. Оцифровав фонды, архивисты признали, что следы представляют ценность сами по себе. Теперь с ними обращаются с величайшей осторожностью.

Когда оба надевают перчатки, Ирен просит показать ей два фотоснимка Лазаря Энгельмана. То, бухенвальдское, и его фотографию после освобождения. Беренс настороженно протягивает их. Ей требуется время, чтобы рассмотреть их как следует. На оригиналах все еще нагляднее – печаль первого снимка отражается на втором, послевоенном. Уже не столь изможденное лицо озарено улыбкой, но взгляд выдает, сколько пришлось пережить.

Корреспонденция – она не была оцифрована – доверена ИТС архивистом из Яд ва-Шем в мае 1978 года. Беренс читает ей это голосом, который скорей подошел бы работнику морга. Израильский чиновник объясняет, что некая мадам Торрес прислала им из Парижа конверт на имя Лазаря Энгельмана. Она не знала, как найти его самого, но слышала, что он давно проживает в Эрец-Исраэле, и выражала надежду, что там конверт можно передать ему лично.

Израиль. Ирен не ошиблась.

Что касается выжившего в Треблинке, покинувшего страну в конце пятидесятых годов, – израильский архивист предположил, что когда-нибудь этот человек обратится в ИТС с просьбой взглянуть на его досье. Письмо мадам Торрес разрешалось вернуть адресату.

Ирен удивляет, что конверт до сих пор запечатан.

– За тридцать лет никому не пришло в голову его вскрыть?

– Это частная переписка, – поджав губы, отвечает архивист.

И Ирен вспоминает: да, его ведь брал на работу Макс Одерматт. Для него святы внутренние правила: никакой самодеятельности без санкции вышестоящих.

– И никто не подумал, что этого человека хорошо бы разыскать?

– Надо полагать, никто у нас этого и не требовал.

– Мне необходимо узнать, что написано в этом письме.

– И речи быть не может, – повторяет Беренс, высокомерно, будто разговаривает со стажеркой.

Она чуть приподнимается на каблуках своих лодочек, чтобы смерить его пренебрежительным взглядом; его одеколон отвратителен:

– Я разыскиваю Лазаря Энгельмана. Эту миссию на меня возложила директриса. Письмо может помочь мне в поисках. Так что извольте принять на себя непосильную для вас ответственность вскрыть его при мне.

Они обмениваются непримиримыми взглядами, но Ирен сказала волшебное слово. Дитер Беренс – примерный служащий, пожелания директрисы для него – закон. Ножом для разрезания бумаг он вскрывает конверт, в котором – несколько страниц на испанском языке с необычной орфографией. Письмо начинается как обычно: вот только «Mi querido» написано как «Mi kerido»[13]. Они оба не владеют испанским. У Ирен идея: привлечь Монце Трабаль, французскую специалистку по истории, каталонку по происхождению, – она уже несколько месяцев работает в центре. Стоит ей только продиктовать по буквам первые слова из письма, как молодая женщина без колебаний отвечает:

– Это на сефардском. На этом языке говорили евреи-сефарды. В пятнадцатом веке их изгнали из Испании, и они увезли с собой язык – смесь кастильского наречия с ивритом и словами, заимствованными из идиом других стран региона: турецкого, болгарского, итальянского, французского… На этом языке сейчас очень мало кто говорит. Мне повезло – я учила его в Сорбонне. У меня тут много текущих документов, и все-таки я могу попытаться перевести вам это где-нибудь к концу недели.

Завершив разговор, Ирен размышляет – что могло связывать сефардку из Парижа с чешским ашкенази, нашедшим убежище в Израиле. К несчастью, если уж Аллегра Торрес не знала в 1978-м, куда писать Лазарю, то Ирен, скорее всего, упрется в такой же тупик. Антуан был прав. Этот Лазарь, подобно евангельскому, кажется тоже обладал даром исчезать бесследно.

В столовой она встречается с остальными работниками своей группы. Хеннинг совсем потухший. Они с женой весь дождливый уик-энд пытались усыпить близнецов бесконечной игрой в «Мемори» и массированным просмотром документальных фильмов про животных. Полный провал – когда близнецов стали укладывать, они подняли такой громовой крик, что родители дошли до мысли капнуть в их детские бутылочки шнапса.

– Говорили же мне о желании детей убить отца. Но я думал, что это в фигуральном смысле, – вздыхает Хеннинг. – И что это начинается позже.

– А если сбагрить их твоим родителям? – подсказывает Констанца, коллега из Германии.

– Они уж старые. Это может их совсем добить.

– Разлучи их, – подсказывает Ирен. – Вместе они – банда.

Хеннинг задумчиво качает головой.

– Нашла ты свою польку? – спрашивает он.

– Ищу.

Раскрыв тайну медальона, она созвала гостей – и каждый выдвинул по гипотезе. Вита поочередно оказалась участницей Сопротивления во Внутренней польской армии[14], рабочей, насильно оторванной от семьи, проституткой с благородным сердцем, шпионкой…

– Меня больше всего удивляет, что она предпочла умереть с еврейским ребенком, – замечает Констанца. – Польский антисемитизм ведь отнюдь не миф…

Ирен оборачивается: нет, Дорота, их польская коллега, этого не слышала.

– Да, там это даже вошло в традицию, – иронизирует Микаэла.

– Давайте-ка не обобщать, – перебивает ее раздраженный Хеннинг. – Нацисты по всей Европе нашли себе помощников, с усердием прислуживавших делу избавления от евреев, и алчных соседей, позарившихся на их добро и начинания. Антисемитизм не был исключительно немецкой или польской чертой. Он был повсюду.

Констанца предпочитает сменить тему:

– Ирен, тебе стоило бы поинтересоваться в музее Аушвица. Они могут что-нибудь знать о ней.

– Хорошая идея. А еще я свяжусь с польским Красным Крестом.

Она спрашивает, как продвигаются другие расследования. Большинство так же медленно, как и ее собственные. Один только Ренцо, два года назад приехавший сюда из Милана и усиливший группу Ирен, сумел легко найти владельца женского перстня с камнем. Он полагает, что в Норвегии найдется и его дочь.

– Вот тебе и повод съездить к фьордам на рождественские каникулы, – советует Микаэла.

Зимой там наверняка очень красиво. Да и – как знать? – может быть, он встретит там прелестную норвежку и они вместе полюбуются снегопадом…

Ренцо бросила невеста. Она не поняла, зачем он сменил желанную должность при Миланском университете на какой-то мрачный немецкий архивный центр, и не сочла возможным уехать из родной страны в гессенскую глухомань.

Ирен смотрит на них, смеющихся и праздно болтающих, им нет еще и тридцати. Перед ними иные горизонты. Но объединяет их то, что канцлер Коль назвал «удачей запоздало родиться» – то есть уже после войны. И эта страстная увлеченность работой, нащупывание связей между миром живых и миром мертвых. Ей вспоминаются слова Эвы: в ИТС не попадают случайно. Зачем они пришли, что хотят здесь найти или искупить? Она ведь и сама не понимает, что привело ее в такое место. Зато твердо знает, почему решила здесь остаться.

В телефонной трубке эхом отдается веселый смех Янины Дабровской:

– Мы все никак не расстанемся, дорогая Ирена! Кончится тем, что станем считать вас своей. Не хотите перебраться в Варшаву? Вам бы подыскали неплохую должность в Красном Кресте!

Ирен приятна и ее живость, и эта манера называть ее на польский лад – «Ирена».

– Поправьте меня, если я ошибусь. Вы разыскиваете Виту Собескую, которая могла быть заключена в тюрьму Павяк и отправлена в Аушвиц в феврале сорок второго, а потом в Равенсбрюк, где три года спустя погибла. И еще мальчика, который мог быть ее сыном, по имени Кароль Собеский, предполагаемая дата рождения – пятое ноября тысяча девятьсот тридцать восьмого года. Все так?

– Точно так. А насчет приглашения в Варшаву – настанет день, и я подумаю – а почему бы нет.

Затем она звонит в музей Аушвица. Ее долго переключают с одного голоса на другой. Она терпеливо ждет, пока собеседник, говорящий по-немецки, про нее вспомнит:

– У меня тут есть одна Вита Собеская. Дата прибытия в лагерь примерно совпадает. А вот о мальчике – наоборот, ничего не известно.

Сердце Ирен бьется громче. Ее собеседник извиняется, что так мало может ей сообщить. Немцы и тут позаботились о том, чтобы уничтожить следы своих преступлений. Имя Виты упоминается в одном из списков прибывших в медсанчасть в апреле 1942-го. Еще в музее нашлись фотографии из личного дела – польский узник Вильгельм Брассе был обязан сделать снимок каждого новоприбывшего в лагерь. Это не касалось ни евреев, ни цыган – и тех и других отправляли прямо в газовые камеры, отбирая сразу на платформе; он снимал в фас и в профиль только тех, кого потом угоняли в лагерь. Для фотографий в профиль слева мужчинам предписывалось надеть на голову пилотку, а женщинам – головной платок.

Собеседник упоминает об акциях неповиновения со стороны фотографа. Двадцатидвухлетний Брассе отказался подписать «фолькслист»[15], что подтвердило бы его немецкие корни. Это возмущение стоило ему просто отправки в Аушвиц. Четыре года ему приходилось снимать на пленку лица тех, кто входил во врата ада. Его заставляли увековечивать детей, замученных доктором Менгеле, перед их истерзанными телами эсэсовцы позировали для памятных фотографий. В январе 1945-го немцы приказали ему сжечь эти компрометирующие снимки. Часть из них он спас, подвергнув опасности свою жизнь. Сейчас около сорока тысяч фотографий хранятся в музее Аушвица. Среди них и фотопортрет Виты.

Эмоции захлестывают ее при виде лица на экране. Она уверена – это та самая женщина, так возбуждавшая Ильзе, та, что неотступно преследовала ее до самой смерти. Фото раскрасили. Светлый взгляд устремлен куда-то далеко-далеко. Белокурые, необычно светлые кудри на фоне уродливой полосатой робы. Вита с ее чувственной красотой кажется случайно попавшей в этот мрачный фарс. Наверное, тот молодой фотограф сумел хоть чем-то успокоить ее, ибо вид у нее не слишком затравленный. Но на последнем снимке, где она в профиль и с покрытой головой, в запавших глазах читаются только печаль и изможденность.

Она не понимала, что это место для обреченных на смерть. Как вопли, удары хлыста могли сосуществовать с этими фотокарточками. Или в ней воскресла надежда при виде проявления подобия нормальной жизни? А потом он попросил ее повернуться в профиль, как на фото для судебных дел. Ее должно было как молнией озарить – и вот она уже понимает, что отныне ее жизнь свободной женщины закончена. От мысли о своей утрате у нее перехватывает горло, но при них она плакать не желает.

Как и фотографии Лазаря, Ирен распечатывает фото Виты и уносит домой. В тот вечер, перед сном, она рассматривает их лица при свете вспыхивающих каминных угольков. Хранитель доверительно сообщил ей, что после Аушвица Вильгельм Брассе уже не мог фотографировать живых. Слишком много умерших запечатлелось его глазами. Наводя резкость, он встречался взглядом с незнакомцами, у них еще было лицо, округлые щеки. Были и такие, кто улыбался ему – только потому, что он сохранил человеческий облик. А он ничего не мог сделать для них. Он был фотографом, а стал свидетелем.

В последующие дни Ирен решается поинтересоваться прошлым Эвы. Потребовался приезд Лусии Хеллер, чтобы она наконец преодолела свою нерешительность. Она видела, как ее подруга боролась с раком, как отказалась умирать в больнице, – и теперь самое время поинтересоваться, какие испытания выпали на ее долю выжившей.

В опросном листе, заполненном ею в лагере для перемещенных лиц в Берген-Бельзене уже после освобождения, девушка-подросток еще называет себя Евой, на польский манер. Она указывает имена отца и матери – Медрес и Эстер. Имена братьев – Яцек и Юрек. Уточняет их последнее известное место жительства – в варшавском гетто. С конца 1940-го до января 1943-го ее семья переезжала несколько раз. Это удивляет Ирен, и она ищет польский сайт с картой гетто. Она понимает, что немцы не прекращали менять его планировку, частично уничтожая или добавляя улицы, не обращая внимания на население, которое они переселяли внутри уже и так перенаселенного периметра. В 1940-м Вольманы проживали еще в границах маленького гетто, соединенного с большим деревянными мостками. Электоральная улица, где они позднее скрывались, располагалась в границах гетто накануне крупных депортаций летом 1942-го, однако потом была оттуда исключена. Немцы ужимали еврейский квартал, по мере того как отправляли его жителей в Треблинку. До того, как восстание остановило депортации, немцы с методичной яростью стерли в пыль все гетто, чтобы наказать еврейских повстанцев за бунт. Все во прах – меблированные комнаты, улочки, площади, на которых торговцы мирно уживались с побирушками.

Эва не принимала участия в этих последних боях. Весной 1943-го она, по ее показаниям, пряталась у одной католички, в пригороде Варшавы. В июле того же года она меняет тайное убежище. В феврале 1944-го арестована и отправлена в Аушвиц. Ее кто-то выдал?

Когда лагерь эвакуировали, ее бросили в ряды колонн марша смерти, гнавшего полумертвых узников до лагеря в Берген-Бельзене. Она указывает, что после освобождения британскими войсками лечилась в госпитале. У нее нашли тиф и дизентерию.

Когда у нее спрашивают, хотелось бы ей вернуться на родину, она отвечает: «Ich weiss nicht» – «Я не знаю». Ей всего пятнадцать, она только что пережила одиссею концлагерей. Каким ей могло видеться будущее?

В конце опросного листа чиновник союзников приписал: «Хрупкая молодая девица, с последствиями скверного питания и тифа. Врач отмечает замедление роста. Первые месячные у нее были две недели назад и привели ее в настоящий ужас. Привезенная в Аушвиц, она прибавила себе два года возраста, последовав советам человека, забиравшего в вагонах личные вещи. Еще он предупредил ее, чтобы она не садилась в грузовики, на которых нарисован красный крест. Позднее она поняла, что они “везли травить людей газом”. Ум живой, склонность к вызывающему поведению. Одной только Эрин о’Салливан, сотруднице британского Красного Креста, удалось завоевать ее доверие. Она передает, что девушка очень тревожится за своих родителей и братьев. С трудом отговорила ее ехать на их поиски. Я бы сказал, что лучше охранять ее и оставить здесь, до окончательного выяснения, живы ли они. Если они погибли, чего можно опасаться, тогда надо будет передать ее польскому отделению Красного Креста».

В этих нескольких строках она узнает одну Эву – решительную, проницательную во всем, что касалось человеческой природы. Но открывает для себя и другую – чье смятение переворачивает ей всю душу. Как она хотела бы крепко-крепко сжать в объятиях эту несчастную девочку с искалеченной душой и телом.

Она рассчитывала разыскать своих близких. Она еще не знала, какой одинокой была на этом послевоенном перепутье.

Аллегра

«Mi kerido,

Когда я пишу эти слова, любовь бьется в моих пальцах, она нежная, как птица. Пусть ты теперь всего лишь помысел, шрам – столько времени минуло, как будто ты был в другой жизни. Случай, сотканный из солнца и ветра.

Ты не был моей первой любовью. До тебя я любила и потеряла родителей, дядюшек и тетушек, свою любимую бабушку. Ты не был первым, кто своим уходом разбил мне сердце. Вот только ты вселил в меня иллюзию, что меня можно утешить. Оставшаяся после тебя пустота научила меня чему-то главному. Я поняла, что от меня зависел выбор – жизнь или смерть.

Уже двадцать лет я безмолвствую, но сегодня мне надо выговориться.

Помнишь ли ты, как мы впервые взглянули друг другу в лицо? Я-то помню – это был апрельский денек 1958-го. Близился вечер, холодный ветер задул с Вардара, и море нахмурилось. На берег возвращались последние рыбаки, а несколько посетителей дрожали от холода на террасе. Я протирала стаканчики за стойкой, когда ты прошел по набережной прямо передо мной. Рядом с тобой – я узнала его – шел Ставрос, один из рыбаков, привозивших рыбу моей матери-гречанке. Он говорил с тобой, оживленно жестикулируя, а ты изо всех сил старался понять его. Вдруг ты заметил меня и ненадолго остановился. Скажу смело, я не была дурнушкой, да еще во цвете своих двадцати двух годков! Ставрос вошел поздороваться со мной. Он сказал, что я выросла. Для него я была Алтеей, дочкой Анастасии Мавридис. Он и не помнил, что когда-то меня звали по-другому. Да я и сама, быть может, забыла. До знакомства с тобой я предпочитала быть девчонкой без памяти о прошлом. Так было легче, и это всех устраивало.

Когда я принесла вам графин вина, Ставрос объяснил мне, что ты – корабельный плотник и приехал из Кавалы, а до этого жил в Израиле. И еще он со смехом добавил, что ты не говоришь по-гречески, а он ни в зуб ногой по-еврейски, так что разговор ваш – сплошное приключение. Но после стаканчика-другого, увидев, как весело вы оба смеетесь, я поняла, что вы нашли общий язык. Я то и дело чувствовала, как твой взгляд задерживается на мне. Он меня волновал.

Чуть позже, когда бутылка почти опустела, Ставрос с жестами, которым хмель придавал столько театральности, принялся рассказывать тебе о своем корабле – тогда я и услышала, как ты произнес на этом наречии несколько слов, которые перевернули мне всю душу. Иногда старые рыбаки с кожей, выдубленной морем и ветрами, кричали друг другу что-то на таком же языке, и тогда слезы подступали к моему горлу стремительнее налетавших морских волн.

У меня перехватило дыхание, и я подошла к вам и спросила тебя, откуда ты знаешь джудьо. Одарив меня первой улыбкой, ты ответил, что тебя научили портовые грузчики Хайфы, приехавшие из Салоник еще до того, как город вернул себе греческое название. Ошеломленный Ставрос потерял дар речи и несколько минут молча смотрел на нас. А потом спохватился: ведь и я тоже говорила по-еврейски, хоть ему и не хотелось вспоминать про это. Смутившись, он в конце концов предпочел уйти. Я вернулась к обслуживанию посетителей. Но было уже слишком поздно – я чувствовала, сколько всего пробудил во мне джудьо. Во мне зазвучала душераздирающая мелодия слов. Как мне ее не хватало, этой музыки детства! Это был язык моего нутра, въевшийся в кожу, язык колыбельных и материнской любви. С того первого вечера он для меня стал неотделим от тебя – чужестранца, который приехал из такого далека, чтобы вернуть меня самой себе.

Mi kerido, позволь мне шептать, как будто ты здесь, передо мною. Ты не знаешь, что с тех пор, как узнала тебя, я потеряла сон. Еще до нашего любовного щебета. До того, как я познала каждую пору твоей кожи, услышала, как у самого моего уха бьется твое сердце. Встав у окна, я вслушивалась в нетвердую походку ночных гуляк, в коптские колокольные перезвоны византийских церквей. Я уже ждала тебя.

Все следующие дни я искала тебя в порту. И нашла в мастерской Деметриоса – ты осматривал корпус рыболовецкого судна. Ты гладил древесину, хмуря брови. Корпус был шероховатый и изъеденный солью. Стоявший рядом рыбак с трепетом ждал твоего решения. Отворяя мне дверь, ты спросил, сумею ли я приободрить его по-гречески. Его корабль был построен с любовью. А любовь, добавил ты, никогда не проходит бесследно. Помню, как заблестели от облегчения глаза рыбака. Он боялся, что потеряет свой корабль. Он дорожил им больше, чем женой.

Ты удивлялся, отчего это я так часто попадаюсь тебе навстречу. Ты не спрашивал, как вышло, что греческая девушка говорит на языке убитого народа. Ты не задал ни одного вопроса. Меня тянуло к тебе, словно магнитом, пусть даже ты был вдвое старше. Я чувствовала, что готова покорить тебя. А ты – ты держался на расстоянии. Но за твоей сдержанностью я замечала, что небезразлична тебе.

А помнишь ту нашу прогулку по верхнему городу? Это было как раз перед началом Великой седмицы. Мы вместе искали, что осталось от старых оттоманских домов, любовались зарешеченными окошками. Ты, чужестранец, впервые причаливший в Фессалониках, рассказывал мне о турецком городе, еврейском городе, том золотом веке, который кончился задолго до моего рождения. Ты, ашкенази, нежным голосом говорил о воспоминаниях грузчиков-сефардов, эмигрировавших в Палестину после большого пожара, испепелившего старый город. И пока я, возбужденная, слушала тебя, перед моими глазами все яснее вставал совсем другой город, полный ароматов и разноголосицы, весь в остриях минаретов, синагог и мачт парусных кораблей. Я представляла себе, как мои родители спешат по этим переулкам, мимо торговцев пряностями и женщин, чьи жемчужные косы выбиваются из-под разноцветных чепчиков. Город, которого уже не было на свете, о котором я и знать не знала, – но ты подарил мне его в сверкающем свете солнца, как свергнутой королеве возвращают ее корону.

Прогулка получилась такой прекрасной, что я набралась смелости и поцеловала тебя. Ты мягко отстранился. Ты сказал – “я слишком старый”. Я спаслась бегством.

Всю Великую седмицу мы избегали друг друга. Для Анастасии, моей греческой мамы, это время в году было самым важным. Она повертела меня туда-сюда, рассмотрев и решив, что я изменилась. Ставрос рассказал ей о мужчине по имени Лазарь, приехавшем из страны евреев. Она не очень-то поверила и удивилась, почему мне так легко далась неделя поста. Я же направила все силы, еще остававшиеся во мне, на молитву – я молила икону с изображением Христа, который должен воскреснуть всего через несколько дней, даровать мне тебя. В безмолвии бдений моих я готовилась любить тебя. Какой переворот! До тебя меня никогда не била такая лихорадка возбуждения. За улыбками мужчин и их ласковым обхождением я всегда умела разглядеть клетку. А о тебе я догадывалась – ты меня не запрешь. Ты был свободным. И к тому же сам от меня защищался.

Больше всех праздников я любила Пасху – может быть, потому, что она напоминала мне Песах и веселые приготовления к нему, возню тетушек и сестер моих родителей на кухне. Я помогала Анастасии готовить кулураки на апельсинах, как вдруг одно воспоминание пронзило меня насквозь. Я сидела на коленях у матушки, а она помогала моим крошечным неловким ручонкам делать дырочки в тесте для борекитас. Я дырявила тесто, а она ободряла меня, целуя мои щечки жадно и страстно.

Ощущение было таким явственным, что мои испачканные в муке руки затряслись. Анастасия поняла все по выражению моего лица, но ничего не сказала.

В субботнюю полночь, когда свет воскресшего Христа воссиял в базилике Святого Деметриоса, я почувствовала, как он жжет мне и тело, и душу, пожирая внутри всю ту ложь, которую я впустила в свою жизнь. Я не вытирала слез, и меня несла куда-то густая толпа.

После празднества, когда мы пешком возвращались домой в ночи, я заявила Анастасии, что отныне буду носить то имя, каким меня назвала моя мать.

Она гневно перебила меня: это все он, да? Знаю, что он. Он вскружил тебе голову.

Ты не понимаешь, ответила ей я. Это мое имя.

Она взбесилась: я запрещаю тебе встречаться с ним. Этот мужик не для тебя.

В этом вы с ней оказались едины.

Я крикнула ей, что уже совершеннолетняя. Она больше не вправе запрещать мне что бы то ни было.

Стремглав я пробежала весь сверкающий огнями город, люди танцевали на улицах, с площади Аристотеля доносился звонкий смех. В освещенных тавернах звучали песенки, обрывки мелодий. Я повсюду искала тебя. В два часа ночи я нашла тебя в дальнем углу прокуренной харчевни. Ты, закрыв глаза, слушал какую-то старую ребетику[16]. Я сжала твои руки в своих и прошептала тебе: “Посмотри на меня. Не надо ничего страшиться. Ведь я тебя не боюсь”.

На сей раз ты не оттолкнул меня. Мне захотелось поделиться с тобой своим именем. Ты удивленно повторил его. Аллегра. Радость.

В тот вечер радость стала твоей.

Ничто в тебе не пугало меня. Даже твои шрамы. Ими было испещрено все твое тело. Увидев их при свечах, я содрогнулась. Позднее осмелилась коснуться их выступов пальцами, губами. Я не знала, что этой печальной истории, высеченной на твоем теле, суждено будет навсегда разлучить нас. С самой первой ночи я наталкивалась на этот мрак.

Кусочки твоего сна состояли из кошмаров и дрожи. По твоему лицу текли слезы, ты стенал на незнакомом языке.

Однажды в летний денек, во время сиесты, мы поехали купаться в Халдики. Я смотрела, как ты уплываешь далеко-далеко в море, все тело было скрыто под водой. Твоих ран не было видно под искрившейся синей волной. Я задремала на солнце. Ты разбудил меня, брызнув мне на сгоревший живот прохладными каплями морской воды.

Мы полакомились кулурико, сыром и оливками, купленными на рынке Модиано, выпили вина – ты охладил его, немного подержав в морской воде.

Я спросила, кто причинил тебе столько зла. В Треблинке, шепотом ответил ты. Эсэсовцы, украинцы. Каждый день, четыре года подряд.

Я повторила это название, в котором улавливался грохот. Я никогда его не слышала. Где это?

В Польше, ответил ты с каменным лицом.

А потом долго-долго молчал.

Mi kerido, думаю, ты никогда не был моим. Но в твоих объятиях я чувствовала себя обновленной. С тех пор как я рассталась с семьей, я скрывала Аллегру в самой глубине себя. Ты разбудил ее – а вместе с ней и мою радость жизни. Мир раскрылся передо мной. У него не было границ. И мне казалось, что я смогла бы жить без них.

А ты – ты как будто увез войну с собой, и она держала тебя в тюрьме.

И все-таки ты был способен порадоваться празднику, умел дружить. Всего нескольких дней тебе хватило, чтобы и Деметриос, и другие рыбаки приняли тебя за своего. В тот вечер, когда ты сел за стол вместе со всей этой компанией, я смотрела, как ты рассказывал им всякую всячину на смеси джудьо и греческого, смеялся, хмелел вместе с ними. И я спрашивала саму себя – неужели одна я вижу в твоих глазах эту печаль.

Я надеялась, что смогу излечить тебя от нее.

Анастасия вообще перестала разговаривать со мной – только приказывала, что надо сделать в доме или таверне. Любой пустяк выводил ее из себя, и она отправляла меня спать, как ребенка. Стоило ей уйти куда-нибудь, как я тут же вылезала в окно и бежала к тебе. Однажды ночью ее сын увидел, как я возвращаюсь в свою комнату еще до зари. Он обозвал меня шлюхой и злобно процедил: “Ты меня опозоришь”.

После того как мы подали завтрак, Анастасия позвала меня и сказала, что я обесчестила себя, ни один грек не захочет после этого жениться на мне.

Оно и к лучшему, ответила я. Не хочу в мужья грека.

Она взорвалась: “Да он совсем вскружил тебе голову! Этот чужестранец, этот еврей!”

“Да ведь и я, я тоже еврейка! – крикнула я в ответ. – Ты что, забыла?”

Она со всей силы отвесила мне оплеуху. Потом, изумленная, вперилась в меня взглядом. Щека у меня горела. Я разрывалась между яростью и жалостью. Она сказала совсем-совсем тихо: “Ты моя дочь. Я не хочу, чтобы ты доставалась ему”.

Я прошептала, что не уеду.

Выговаривая эти слова, я впервые осознала, что подумываю о том, как бы выбраться отсюда».

– Потрясающе, не правда ли? Как она любила этого мужчину.

Голос Монце Трабаль прерывает чтение Ирен.

Та возвращается к реальности, еще в замешательстве от столь бесцеремонного вторжения в интимную жизнь этой незнакомки.

– Так вы разыскиваете ее или его? – интересуется Монце.

Молодой специалист по истории – она в пиджаке из разноцветных ярких лоскутов и широких брючках – встает зажечь лампу. Небо набухло тяжелыми тучами, как будто в этот послеполуденный час внезапно наступила ночь.

– Его. Я потеряла след в Австрии и вот теперь встречаю его влюбленным в Фессалониках.

– Его совсем сломали, – замечает каталонка. – Когда переводила, мне было за них так грустно. Их история напоминает греческую трагедию. Еще и проходит в этом городе… Вы уже бывали там?

– Никогда.

– Он построен в форме амфитеатра, нависшего над морем. Камень с водой как будто непрерывном спорят друг с другом.

– Мне бы очень хотелось побывать. Там ведь укрывалась значительная еврейская община?

– Значительная и цветущая! – восклицает Монце. – Во времена оттоманской империи Салоники были «балканским Иерусалимом». Столетиями там жили в мире и покое евреи, мусульмане и православные. Это тот самый золотой век, о котором Лазарь рассказывает Аллегре, когда они прогуливаются по по Ано Поли – Верхнему городу, старинному турецкому кварталу. Удивительно – ашкенази пробуждает в сефардке воспоминания о ее предках! К несчастью, греческие Фессалоники стерли следы еврейского прошлого. Вообразите… кампус университета Аристотеля построили на месте еврейского кладбища! Самого крупного во всем сефардском мире… Нынешний мэр, кажется, очень озабочен тем, чтобы должным образом подчеркнуть все богатство мультикультурной истории города. Надеюсь, он сдержит слово.

– Как, должно быть, больно было этой молодой девушке жить в месте, уничтожившем следы всех ее родственников.

– На иудео-испанском это двойственное отношение прочитывается явно, – отвечает Монце. – Не знаю, чувствуется ли в переводе. Если Аллегре удалось выжить, то лишь благодаря этой гречанке, рискнувшей собственной жизнью, чтобы ее спрятать. Она удочерила ее и, по всей видимости, любила как родную дочь. Но малышке пришлось заплатить за жизнь молчанием о своих еврейских корнях. Называться греческим именем, жить как православная. Возможно, Аллегре думалось, что она предала родителей.

– И вот ее встреча с Лазарем пробудила все, что было так глубоко запрятано.

– Я бы сказала греческим словом: эта любовь – эпифания[17], – улыбается каталонка. – Но любовные отношения нередко заставляют нас посмотреть вглубь самих себя. Вы не находите?

– Может быть, – отвечает Ирен, думая о Вильгельме.

– Полагаете, это письмо может помочь вам найти его? – спрашивает ее Монце.

– Хотя бы след, – говорит она. – Я сомневаюсь, что он еще жив.

До этого Лазарь виделся ей силуэтом, притаившимся за деревьями. Благодаря Аллегре он обрел тело. Хоть и израненное, все в шрамах, оно страдает, дышит, плавает и занимается любовью. Оказывается, он любит компанейские посиделки и жизнь в ее упоительных проявлениях. Как будто ему была необходима такая чрезмерность – дабы превозмочь то, что догоняло его каждую ночь. Ее удивило, что такая молодая девушка хорошо поняла дуализм его души – пусть даже теперь уже нелегко распознать, сколько в ней от уже зрелой женщины, семнадцать лет спустя обращающейся к мужчине, все еще любимому ею.

Став корабельным плотником, он перестал строить места, в которых люди пускают корни, и начал ремонтировать корабли, чтобы они могли пуститься в свободное плавание. Он предпочел жить в портах, среди тех, кто выбрал море, а не берег.

– А разыскать его вас попросила дочь?

– Его дочь?..

– Вы еще не дочитали до этого места, – улыбается специалистка по истории. – Я еще дам вам возможность ознакомиться. Это письмо – настоящая одиссея. Известите меня, если найдете Лазаря. Мне бы очень хотелось узнать, что с ними сталось, со всеми тремя, – говорит Монце Трабаль, провожая Ирен до дверей.

Эльвира

Ирен снова в своем кабинете, отключает телефон, чтобы ее не беспокоили, и принимается за чтение.

«…впервые осознала, что подумываю, как бы выбраться отсюда.

И все-таки эта земля связывала меня с теми, кого я потеряла. Я цеплялась за воспоминания, утратившие яркость. Празднества в ночи, полной всевозможных благоуханий, игры в прятки с подружками по учебе в школе “Альянс”, долгие застолья на шаббат, затылок матери, сидящей за пианино. Да вправду ли я была той девочкой, беззаботной и нежно любимой?

Годами я ждала, что они вернутся. Иногда мне казалось, что так прошло все мое детство – в ожидании выхода пассажиров прибывшего восточного экспресса “Венеция – Симплон”. На этом поезде столько лет ездил мой отец – продавать свои ткани в европейских столицах. Когда я была еще маленькой, мы с матерью ходили его встречать, и я бросалась ему на шею, вдыхая запах кожи и табака, так и оставшийся для меня запахом путешествия. После войны прибытия восточного экспресса “Венеция – Симплон” стали реже. Мир раскололся надвое, и появились страны, отказавшиеся пропускать его через свои земли. Его прибытие в Фессалоники всегда становилось маленьким событием.

Когда он въезжал в здание вокзала, у меня заходилось сердце. Из вагонов выходили приезжие из Парижа, Венеции, Вены или Белграда. Я всматривалась в этих деловых господ или туристов, в молодых новобрачных, отправившихся в медовый месяц. Меня очаровывала их элегантность, их фирменные чемоданы. Но там не было их. Люди шли мимо, даже не взглянув на меня.

Как-то зимним вечером Анастасия нашла меня на перроне, сгоравшую в лихорадке. Она укутала меня в свое пальто и привела к себе в дом. Вымыла, уложила в кровать и сидела рядом до тех пор, пока лихорадка не прошла. Мне было тогда двенадцать лет.

Наутро она спросила меня: “Теперь ты уже большая, и я могу сказать тебе правду. Помнишь ли ты день, когда твоя мать поручила тебя мне?”

Это было в год моего семилетия, весной. Моя мать только что провела с ней урок игры на пианино. Она уже не имела права преподавать, но оставались ученики, продолжавшие ходить к ней тайком. После урока они долго разговаривали полушепотом, потом моя мать сказала, что мне придется какое-то время пожить у Анастасии, в Верхнем городе. Я должна во всем слушаться ее и не слишком унывать.

Я наспех собрала несколько своих сокровищ: старенького плюшевого медведя, тетрадку, ручку, подаренную отцом на день рождения. Я с недовольной гримаской дала себя поцеловать, не понимая, почему мать так крепко прижала меня к себе.

В тот же вечер моих родителей насильно выселили из дома и вместе с сотнями других евреев погнали в оцепленный и охраняемый немцами квартал рядом с вокзалом. В то время у Анастасии был свой рыбный развал на рынке Капани. Через несколько дней какой-то подросток сунул ей в руку сложенный листок бумаги. Он у нее еще хранился, и она показала его мне. Моя мать написала по-гречески: “Завтра мы уезжаем. Раввин Коретц говорит, что нас отвезут в Польшу, в Краков. Перед отправкой мне необходимо, чтобы вы вернули мне то, что я вам доверила. Не знаю, сколько времени мы пробудем там, и поэтому хочу увезти ее с собой”.

Помню, как я читала и перечитывала эти строчки, не понимая, в чем их суть. Анастасия объяснила мне: мама спохватилась. Ввиду неизбежности депортации ей показалось невыносимым оставлять меня здесь. Она хотела, чтобы Анастасия привела ее дочь.

Та, охваченная недобрым предчувствием, не смогла решиться. Она предпочла рискнуть собственной жизнью и жизнью сына, только чтобы укрыть меня. А к родителям меня отправит, когда сама успокоится насчет их судьбы.

После войны вернулась горстка выживших – таких истощенных и потерянных, что никто не смел встретиться с ними взглядом. Большинство потом отправились на поиски краев более гостеприимных. До того как уехать, они успели рассказать о том, как убивали их братьев и сестер в лагере в Польше, который назывался Аушвиц. Стариков, матерей и детей – прямо сразу, как только их выгружали из поезда.

“Они уже не вернутся”, – все повторяла мне Анастасия до тех пор, пока я не услышала ее.

Они не вернутся.

Отныне у меня не оставалось никого, кроме нее. Она не выбирала меня. Она приняла опасную ношу и приютила сироту. Она спасла меня.

С тех пор я каждый день с разбитым сердцем представляла себе, как мама ждала меня на том вокзале. И как легко ей было подумать, будто я о ней забыла. Каждый день одна часть меня испытывала облегчение, что я осталась жива, – а другая часть мечтала повернуть время вспять, догнать их и вместе с ними умереть.

Когда я встретила тебя – меня всю заполонили эти подспудные, невыразимые потоки.

Однажды ночью, когда ты был во мне, двигался внутри меня, я почувствовала, как это биение вдруг стихло, подобно остановленному метроному, и всю меня, до слез, затопило чувство покоя.

Лето одарило нас колдовскими зорями, утренней рыбалкой в тихом покое, который нарушали только резкие крики чаек. Когда приплывали обратно, меня неприятно кололо в сердце от вида рыбьей крови и волн, разбивавшихся о берег. Но и на суше ты знал, куда меня повести. Бывало, мы шли на приступ крепостных стен, чтобы сверху полюбоваться городскими крышами – черные коты проскальзывали по ним, словно тени.

С той пощечины мы с Анастасией обменивались только ничего не значащими фразами. Зной наступал уже в 10 утра. Все замирало в ожидании облегчения, а оно все не приходило.

Однажды вечером я нашла тебя в таверне неподалеку от Белой башни. Мне хотелось рюмочку узо, но не в одиночестве. Ты был уставший и счастливый, ты только что закончил ремонтировать корабль Ставроса. И потащил меня на танцпол, тебе хотелось танцевать. Я поддалась. Помню, что подумала тогда: есть Лазарь дневной и Лазарь ночной, и тут вдруг у меня закружилась голова, кровь застучала в висках, ноги подкосились. Ты вынес меня из таверны – вдохнуть прохладный ночной воздух. Мягко опустил, подложив горячую руку мне под голову. Я слышала, как ты шепчешь: “Ninia”[18], слышала, сколько тревоги в твоем голосе – но я была слишком далеко, чтобы ответить тебе. Шум прилива укачивал меня. Долго я тогда приходила в себя. А когда снова открыла глаза, твое склонившееся надо мной лицо озарилось радостью.

Ты нежно спросил меня: “Ninyeta, что с тобой?”

Я уже давно чувствовала усталость. После долгих дней тяжелой работы я разделяла с тобой твой рваный сон, твои ночные пробуждения.

Я улыбнулась тебе, чтобы успокоить.

Анастасия надеялась, что ты скоро уедешь и наша жизнь снова пойдет своим чередом. Поскольку ты задержался здесь и к тому же завел себе друзей из числа греков, она в конце концов сказала себе, что лучше уж зять-еврей, чем позор семьи. Она решилась поговорить с тобой с той суровостью, какая граничит с надменностью. Ты не делился подробностями вашей встречи, но могу представить, что она тебе наговорила. Что я упрямей тех коз, которых она девчонкой пасла в горах. Что она уступила бы, если б ты женился на мне и устроился жить в Фессалониках. Не знаю, что ты ей ответил. Оставил ли ты ей надежду?

Потом, когда мы вдвоем ужинали, ты посмеивался, изображая ее категоричные интонации. Ты не мог отвести от меня озабоченного взгляда; я прочла в нем немой вопрос.

Я была слишком пьяна, чтобы сгладить неловкость.

Я сказала тебе: если ты уезжаешь, я хочу уехать с тобой.

“Правда?” – мягко спросил ты.

Я повторила еще раз и осушила свой стакан.

С тобой я чувствовала, что мне по плечу искать приключений в далеких краях. Я устала от Фессалоник. Я не была уверена, что этот город любит меня.

Еще я прибавила: я хочу, чтобы ты показал мне мир.

Это тебя рассмешило, и ты улыбнулся.

Что ж, ладно, ответил ты, снова наполняя стаканы. Куда же ты хотела бы отправиться?

Я хочу увидеть Стамбул, Венецию… Париж.

Застыдившись, я осознала, что мой кругозор ограничивается теми городами, где останавливался “Восточный экспресс”. Теми, о которых мне рассказывал отец, привозивший из поездок экзотические побрякушки, воспламенявшие мое воображение.

Мне так хотелось бы увидеть еще и Израиль, добавила я чуть поспешней. А еще… я хотела бы, чтобы ты сделал мне ребенка.

Я покраснела от собственной смелости и отвела взгляд. Вдалеке, на набережной, какая-то пара в обнимку удалялась к Белой башне.

Когда я осмелилась взглянуть в глаза твоему молчанию, у тебя на ресницах блестели слезы. Твоя печаль потрясла меня.

Ninia, умоляюще выдохнул ты, не проси меня об этом. Я не могу, понимаешь ты? Это выше моих сил.

У меня с июля не было кровотечений. Я не нашла в себе смелости признаться тебе.

После такого печаль уже не покидала нас обоих, набросив темную вуаль на конец лета, на долгие вечера, пропахшие жасмином и смоковницами. И если тебе случалось еще смеяться за столом в дружеской компании, смех твой звучал фальшиво.

А потом была еще та последняя ночь. Помнишь слова, которые ты всадил мне прямо в сердце?

Я уезжаю, Ninyeta. У тебя вся жизнь впереди. Ты полюбишь другого. Он подарит тебе жизнь, которой ты заслуживаешь.

На следующий день ты уехал.

Твои слова – я все повторяла и повторяла их про себя, чтобы они смертельно ранили меня. Чтобы вызвали отвращение к тебе. Иногда мне казалось, что так и произошло. Но потом передо мной снова вставало твое бледное лицо побежденного. Я слышала твой голос, признавшийся: это выше моих сил.

Ты не был моей первой любовью. Но ты был первым в моей женской судьбе. После тебя я никому не дала залечить эту рану.

И сейчас я пишу тебе лишь потому, что ребенка я оставила. Сперва – от отчаяния. У меня не было никого, кому я могла бы довериться, и я не знала, как поступить. Когда малыш начал шевелиться, я была потрясена его сильной волей к жизни. С самого начала она сопротивлялась мне. Как будто, суча ножками, говорила: отныне надо считаться со мной.

Твой отъезд только укрепил предубеждения Анастасии. Она с облегчением встретила мое возвращение домой. Но быстро поняла, что со мной в дом проник и незаконный пассажир, и мира между нами как не бывало.

В один сентябрьский день ярость Вардара обрушилась на гулявших по набережной. Я взбиралась в крепость, часто останавливаясь перевести дух. Ребенок во мне противился. С твоего отъезда я не поднималась на самый верх. У крепостных стен мне поневоле пришлось укрываться от ветра, хватаясь за арки. Поговаривают, что здесь он омывает сердца и выбивает пыль из душ. Им тебя вынесло на этот берег, и им же унесло отсюда. Глядя на белые крыши, спускавшиеся к самому морю, я поняла, что этот миг и есть мой kairos[19]. Греки изображают его маленьким крылатым божком с одной только прядкой волос. Получилось ли у меня схватить его за эту прядку и прыгнуть ему на спину? Не сделай я тогда этого – город стал бы моей тюрьмой.

Вернувшись, я раскопала тетрадку, которую вынесла из дома родителей. Я вклеивала туда почтовые открытки, когда еще их коллекционировала. За несколько лет открытка с видом Эйфелевой башни отклеилась. Я прочитала несколько строк, написанных на обороте:

“Preziada mia[20],

Ко дню твоего рождения посылаю тебе прекрасную куклу из Парижа. Когда приедешь меня повидать, я отведу тебя на самый верх Эйфелевой башни. Твоя матушка написала мне, что ты делаешь успехи в игре на пианино. Наверняка ты играешь как ангел.

Вся семья работает на schmatès[21], как тут говорят, и дела процветают. Я купил большую квартиру. Кузен Сальтиель живет напротив!

Обними за меня семью, и передай родителям приглашение приехать на летние каникулы”.

Открытка была подписана: твой дядя Рафо; и датирована 7 апреля 1920 года. Имя отправителя было мне знакомо. Мать иногда вспоминала при мне про милого дядюшку, в семнадцатилетнем возрасте, после большого пожара, уехавшего жить во Францию. Мне больно было представить, что этой малышкой была мама. Я сунула открытку обратно в тетрадку и нашла ей место.

Пора было снова открыть ее.

Наверняка ты играешь как ангел.

Эти слова опять разбили мне сердце. Я бы все отдала, чтобы только услышать их вновь. Я вижу, как ее пальцы касаются клавиш, но слышу одну лишь тишину.

Внизу дядюшка приписал свой адрес:

“Рафаэль Ферелли, 31, улица Сен-Лазар, Париж, VIII округ”.

Набравшись отчаянной смелости, я сказала Анастасии о своей беременности и своем решении. Ожидала воплей и слез – но она молча уставилась на мой живот, будто всегда знала, что этот момент придет. Погладила его рукой, мягко и терпеливо. Дождалась того мгновения, когда ребенок шевельнется, и улыбнулась.

Узнав о сроках, она проявила поразительные здравый смысл и хладнокровие. Помогла мне выбрать одежду на все времена года. Я думала, что она на меня разъярится; нет, она приняла мой выбор. Открытка дяди Рафо убедила ее окончательно. Может быть, она сочла справедливым вернуть меня семье, коль скоро от нее хоть что-нибудь осталось. Она попросила меня сообщить ей, когда я благополучно прибуду. Если все пойдет не так, как мы рассчитали, я должна буду вернуться первым же поездом.

Я обещала ей. На перроне я крепко обняла ее и сказала: я вернусь повидаться с тобой уже с ребенком.

Она не стала затягивать прощание.

Вот так, mi kerido, я и дождалась, когда придет мой черед отправиться в путь на восточном экспрессе “Венеция – Симплон”. В окне я видела, как из поля зрения исчезает город, в котором я родилась, где моя жизнь раскололась надвое. Возбуждение переполняло меня пополам со страхом. И все-таки я наслаждалась каждой секундой этого путешествия. Мне казалось, что оно приближает меня к тебе.

Дядя Рафо чудесным образом выжил во время войны. Перебираться из одного тайного убежища в другое по всей Франции, чтобы избежать облав, – это стоило ему тех немногих средств, какими он еще располагал, но он остался жив. Кузену Сальтиелю не повезло совсем. В Аушвице он догнал своих родителей, кузенов и племянницу из Фессалоник. Рафо не хотел вспоминать об этих страшных годах. Он загонял себя работой, чтобы не думать о них. Вернувшись в Париж, возобновил торговлю тканями и владел тремя ателье по пошиву одежды в районе Сантье. Когда я приехала в Париж, он только что серьезными тяжбами вернул себе квартиру на улице Сен-Лазар. Люди, въехавшие туда в годы оккупации, прежде чем освободить помещение, сорвали всю деревянную обшивку стен и плинтусы.

Дядюшка с распростертыми объятиями встретил дочь своей preziada ermana[22] и готового появиться на свет ребенка. Он воспринимал это не как позор, а как надежду.

Дружил он в основном с семьей выживших из их довоенной сефардской общины. Они приняли меня как свою, не задавая лишних вопросов, с ободряющей теплотой.

И здесь я тоже столкнулась с молчанием. Исчезнувших не вспоминали. Главным было много работать и жить поскромнее. Время от времени мы все садились за стол, чтобы справить шаббат, готовили борекитас и пастеллитос. Если в разговоре проскальзывала пара слов на джудьо, по чьей-нибудь щеке катилась слеза. Именно его вырвала из нас война – наш секрет. Заговори мы на этом языке – кто бы услышал нас?

Как-то в воскресенье я вышла пройтись, и вдруг донесшийся до меня мужской хор заставил меня остановиться прямо посреди улицы. Врата большого дома были открыты, и я вошла. Среди двора я увидела маленький деревянный храм, возведенный вокруг ствола живого дуба, чьи ветви вздымались высоко в небо. Стены внутри храма были уставлены иконами, под ними горели свечи, с каждой стороны ствола стоя молились несколько верующих, точно в лесу. Мне показалось, что я сплю и вижу сон. Я закрыла глаза, позволив их низким грудным голосам перенести меня в Фессалоники.

Когда я вышла оттуда, от тоски перехватило горло. Я вдруг почувствовала, как мне не хватает Анастасии. Мне захотелось, чтобы она была здесь. Положить голову ей на колени и слушать, как она говорит мне: поезжай, и смотри мне, будь сильной.

На следующий день я заказала на центральном телефонном узле разговор, дав номер таверны. Я услышала голос Анастасии, такой далекий и тихий. Я сказала ей: мама, ребенку уже не терпится выйти. Мне страшно.

Она приехала накануне родов.

Mi kerido, наша дочь родилась в Париже 12 марта 1959 года под переменчивым небом. Я крестила ее Эльвирой, и были дни, когда освещение подсказывало мне, что она похожа на мою мать.

Вчера ей исполнилось девятнадцать. Она такая же темноволосая, как и ты. Как и ты, любит смеяться и устраивать праздники. Любит поддразнивать дядю Рафо – он очень постарел и все ищет очки, а у самого они висят на носу. Она блестящая студентка, и все мы ею гордимся.

И если сегодня я отважилась сесть и написать тебе, разворошив память о прошедшем, – то лишь потому, что вот уже немало времени я с удивлением вижу в ее глазах печаль, которая беспокоит меня.

Все эти годы я уважала твою волю. Она ничего о тебе не знает, кроме одного – что мы любили друг друга и что она – плод нашей любви. Она без устали расспрашивала меня, но я ей не поддалась.

А сейчас я вижу, что ей не хватает тебя. Что она тебя разыскивает. И этим она изводит меня, mi kerido. Я хотела бы знать, где ты живешь, думаешь ли еще обо мне. А если тебе хорошо – захочешь ли, чтобы было еще лучше.

Я знаю, что у тебя не было сил воспитывать ребенка. Но, быть может, у тебя возникало когда-нибудь желание увидеть свою дочь, которая на тебя похожа. Скоро она уже сможет сама о себе позаботиться. Она крепко стоит на ногах, ей вполне хватает любви. Думаю, если б ты увидел ее, она понравилась бы тебе.

А мне очень хотелось бы снова увидеть тебя. Сесть рядом, послушать твои рассказы о новых путешествиях, новых кораблях. Я не хочу ни к чему тебя принуждать. Но наши жизни проходят так быстро. Я хотела написать тебе до того, как состарюсь. Сказать, что у меня не получается не думать о тебе. Поблагодарить за то, что ты избавил меня от пустых слов и лживых обещаний. Ты не покалечил меня, я хочу, чтобы ты знал об этом. Ты подарил мне Эльвиру, а Эльвира стала якорем всей моей жизни.

Я не знаю, куда тебе писать. Вот почему я посылаю это письмо в Яд ва-Шем – надеюсь, его перешлют тебе.

Mi kerido, каким бы ни было твое решение, знай, что я не стану обижаться на тебя. То, что мы уже дали друг другу, – наше достояние навсегда.

Аллегра».

Внимание Ирен приковывает высохшее чернильное пятно у слова «дали». У нее сжимается сердце от мысли, что письмо так и не дошло до адресата. От мысли об этих жизнях, разбитых на кусочки, которые они склеивают сознательно растраченной любовью.

Она вписывает в записную книжку имя Аллегры Торрес рядом с именем Лазаря Энгельмана. Строчкой ниже: Эльвира Торрес. Родилась 12 марта 1959 года в Париже.

Она спрашивает себя, жива ли еще Аллегра и что делать с этим письмом и его откровениями. Подсчитывает: весной ее дочери исполнилось пятьдесят семь. Есть ли связь, пусть и символическая, между тряпичным Пьеро и нежеланием Лазаря иметь детей?

Чтобы ответить на эти вопросы, она должна снова выйти на его след.

Кароль

– Простите, Ирен, я заставила вас ждать, – говорит Шарлотта Руссо. – Открыли рождественский базар, и в центре сплошные пробки. С утра гололедица! В четыре часа, в такое время между собакой и волком, я готова провалиться в сезонную депрессию… Не случайно Гессен называют маленькой Сибирью!

Снег в этом году выпал поздно. На всех улицах развешивают яркие и безвкусные украшения.

– Как продвигается возврат предметов? Вы удовлетворены? – спрашивает ее директриса, протягивая чашечку чаю.

– Расследования ставят нас перед некоторыми дилеммами.

– Рассказывайте. И берите пирожные, они домашней выпечки. У моей старшей дочери кондитерский припадок.

Ирен говорит ей о Лазаре. С тех самых пор, с прочитанного ею письма Аллегры, она не может не думать о них. Упоминает и о тряпичном Пьеро, и порядковом номере, написанном у него на животе, который и привел ее к выжившему чеху с двойным именем: Матиас Барта и Лазарь Энгельман. Этого молодого пражанина из буржуазной семьи, стремившегося изучать право, наверное, очень встревожило то, как съехавшиеся в Мюнхен дипломаты приносят его страну в жертву временному примирению? После вторжения в Чехословакию нацисты изгнали молодого человека с факультета, он становится плотником. С принятием законов против евреев процесс деклассирования ускоряется. Вскоре его депортируют в гетто в Терезиенштадте, а потом в лагерь в Треблинке.

– Он там умер? – перебивает директриса, фаталистически подняв брови.

Название «Треблинка» гасит все живое, что еще осталось от его тени.

– Нет, он принимал участие в восстании заключенных, и ему удалось бежать. Неделями он скрывался в лесах, пока его не выгнали оттуда бойцы польского Сопротивления.

– Ах вот что, – замечает Шарлотта. – Есть свидетельства выживших, что некоторые из них не гнушались доносить на евреев или попросту сами их убивали…

– Одни помогали евреям, другие их предавали. Те, что нашли Лазаря Энгельмана, снабдили его фальшивыми документами и несомненно спасли ему жизнь. Польские полицейские, арестовавшие его через несколько дней, не поняли его настоящей национальности. Ему повезло. Беглецов из Треблинки, которых выдавали немцам, тут же расстреливали. А его отправили в Бухенвальд.

– В каждой из таких историй выживания есть свои чудесные случайности. Он мог ведь погибнуть и в Бухенвальде, или в каком-нибудь из маршей смерти…

– Почти. Ему не хватило малого. Освобождение он встретил с совсем больными легкими. В Австрии его вылечили. Оттуда он тайными путями перебрался в Израиль. Полагаю, там и оставался до тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года.

– Почему?

– Потому что в пятьдесят восьмом он влюбляется в еврейскую девушку на острове в Фессалониках, – объясняет Ирен, улыбаясь удивлению директрисы.

Она упоминает о письме, обнаруженном в архивах, и своей первой стычке с Дитером Беренсом.

– У Беренса остаточные рефлексы времен Одерматта, – кривится Шарлотта Руссо. – Я ему скажу, чтобы предоставил вам карт-бланш. А теперь объясните мне, что выживший в Треблинке делал в Греции.

Этого Ирен не знает. Все, что ей известно, – в Израиле он стал корабельным плотником и проживал в Хайфе, где выучился иудео-испанскому языку, общаясь с грузчиками из Салоник.

– И потом, оказавшись в Фессалониках, он встречает эту девушку и женится на ней?

– Точно неизвестно.

Она рассказывает об этой любви и ее разрыве, бегстве Лазаря, беременности и отъезде Аллегры.

– Он так и не узнал, что у него есть дочь?

– Скорее всего, умер, так и не узнав.

– Но тогда вы ведь можете найти его дочь и возвратить ей предмет.

Ирен возражает: Эльвира может ничего не знать о своем отце. Обязана ли она открывать ей все тайны этого письма? У нее недостаточно сведений о Лазаре, чтобы считать расследование законченным.

– Ирен, – говорит директриса, накрывая ее руку своей, – мне кажется, вы объединяете сразу много вопросов в один-единственный. Должны ли мы докладывать потомкам обо всем, что становится известно нам самим? Те, кто связывается с нами, рассчитывают на ответы, даже если им придется пересмотреть все, что они доселе знали об исчезнувшем. Нередки случаи, когда ребенок депортированного обнаруживает, что у его отца была другая женщина, или другие дети, о которых он и слыхом не слыхивал, а они сгинули в лагерях. Сколько лет дочери Лазаря?

– Пятьдесят шесть.

– Она достаточно взрослая, чтобы посмотреть правде в глаза. Доверьтесь ей. Новые поколения хотят обо всем знать.

– Да, но как раз она-то ни о чем не спрашивала.

– Разве она не забрасывала свою мать вопросами?

Это Ирен приходится признать.

– Вы упорная, у вас замечательные интуитивные озарения. Но ваш перфекционизм подталкивает вас к превышению миссии. У вас есть владелец предмета, и у вас есть его дочь. Чего же вам еще? Разыщите ее и отдайте ей Пьеро.

– Я не знаю, какое значение он имел для этого человека, – возражает Ирен.

– Вы не получите всех ответов. Примите это. Вы вернете дочери отца. Вам этого мало?

Ирен молчит, ей нечего возразить. Завершить вот так расследование для нее все равно что бросить Лазаря.

– Вам предстоит вернуть три тысячи предметов, а у вас только одна жизнь, – улыбается директриса. – Придется научиться отказываться. Хотите обговорить со мной еще какие-нибудь дилеммы?

Скрывая неудовлетворенность, она вспоминает исповедь Ильзе, присланную ее внуком, выбор Виты, медальон с Богородицей и карандашный набросок детского лица.

– А эту Виту вы нашли только по имени? – перебивает ее тронутая Шарлотта Руссо.

– Благодаря Хеннингу.

– Если ребенок на рисунке и есть сын этой заключенной, сколько ему сейчас лет?

– Семьдесят восемь. Если он еще жив.

– Как круто – то, что она совершила, – ее собеседница переходит на шепот. – Умереть вместе с этим сиротой. Напоминает историю педиатра из варшавского гетто, Януша Корчака. У него были связи в верхах, там ходатайствовали о его спасении. Он отказался бросить детей из своего приюта, его умертвили вместе с ними. Но у вашей польки ведь был сын, это должно было ее удержать… Может быть, он уже умер, и ей нечего было терять?

Ирен качает головой, она-то уверена, что Вите хотелось жить. Этот набросок был поводом, чтобы спасти свою шкуру. Еврейский ребенок заставил ее отказаться от своей цели. Она не смогла решиться и бросить его.

– Над сколькими предметами сейчас работает ваша группа? – спрашивает директриса.

– Над двадцатью.

Директриса довольна, это хорошее начало. Ей бы очень хотелось побыстрее вникать в работу, побольше открытости могло бы помочь в розысках. Почему бы не кинуть клич добровольцам, общественникам? Надо поискать хештег, легко отображающийся в социальных сетях.

– Спасибо, – завершает она разговор, – ваш небольшой отчет меня впечатлил.

– Вы позволите мне изучить досье Эвы Вольман в личных архивах? – спрашивает Ирен уже у выхода. – Тут совсем недавно одна молодая особа приехала из Буэнос-Айреса, чтобы разыскать ее. Она придет снова. Мне хотелось бы до этого собрать воедино максимум информации.

– Напомните мне, когда Эва Вольман пришла работать в ИТС?

– В сорок восьмом.

– Ах, ну да. Она же одна из наших исторических достопримечательностей – из бывших перемещенных лиц! – восклицает директриса с загоревшимся взглядом. – А я как раз сейчас интересуюсь первыми годами работы центра. Вы свободны ближе к вечеру? Можем вместе взглянуть на ее досье.

От каждой встречи с Шарлоттой Руссо у нее остается чувство, будто ее подключили к генератору электроэнергии. Но идея покончить со следом Лазаря огорчает Ирен. Разумеется, она может представить, почему он не хотел ребенка. Но ей неизвестно, что привело его в Фессалоники, кем он стал, после того как бросил Аллегру. Она надеется, что его дочь попросит ее продолжить расследование.

Янина Дабровская звонит ей после завтрака. У нее хорошие новости – в их картотеке она обнаружила след Виты Собеской. Муж Виты в 1945 году обратился в польский Красный Крест с просьбой разыскать ее. Ему ответили: погибла в Равенсбрюке. Одна из выживших из Люблина смогла это подтвердить.

Янина раскопала информацию о ее муже – Мареке Собеском. До войны он владел фермой под Люблином. В годы оккупации нацисты выгнали польских крестьян из их угодий, чтобы расселить там коренных немцев. Чтобы избежать депортации, тысячи поляков ушли в леса к партизанам. Марек вступил во Внутреннюю армию. Летом 1944-го Люблин стал первым освобожденным большим польским городом. Сразу же после этого власть захватили коммунисты. Для Сталина бойцы Армии Крайовой были только потенциальной добычей для отправки в Сибирь. Марек посидел в тюрьме, его обвиняли в сотрудничестве с немцами. Аргумент известный – Советы использовали его, чтобы очернять бойцов Сопротивления. Его только что освободили, когда Красный Крест оповестил его о кончине жены.

– Есть одна странность, – говорит Янина. – Через три недели после известий о ее смерти он снова женился.

Ирен думает о Вите. Недолго же он ее оплакивал. Прагматичный мужчина – или торопился перевернуть страницу пятилетних кошмаров?

– А ребенок? – спрашивает она.

Янина подтверждает: у них родился малыш, но в войну он исчез. Сестра Виты приступила к его поискам в 1949-м.

– По ее мнению, мальчика похитили эсэсовцы.

– В рамках программы германизации?

– Видимо, так. Но следствие не закончено. Ваш отдел по розыску детей кончил тем, что закрыл дело. Такое часто случалось с детьми, похищенными на оккупированных территориях.

– Думаете, в Германии его усыновили?

– Скорее всего. Ему было года два, максимум три.

– Почему же в наших архивах я об этом расследовании никакого следа не нашла?

– Может быть, досье просто потерялось? – отважно предполагает Янина. – Я поищу, не осталось ли членов семьи. И уж теперь, после такого-то, дорогая Ирена, вы просто обязаны приехать сюда!

Закончив разговор, Ирен внимательно рассматривает карандашный портрет ребенка, гармонию черт лица, белокурые пряди. От матери он унаследовал критерии красоты «истинного арийца». Для них обоих то, что казалось преимуществом, обернулось проклятием. Она задумчиво смотрит на подпись: «Кароль Собеский, 5 нояб. 1938». Увидев рисунок впервые, она подумала, что это веха в поисках.

По мере того как продвигается расследование, Вита обрастает плотью и становится все ближе. У этой женщины грубо отняли ребенка – а саму ее потом бросили в тюрьму, депортировали в Аушвиц и Равенсбрюк. Ирен видит ее перед собой. Она словно бережет силы, старается не высовываться. В полутьме барака она рисует лицо сына. Пишет его имя, дату рождения. После лагеря обязательно хочет разыскать его.

Она встречает еврейского мальчика, который по возрасту сходится с ее ребенком. Он один здесь. Вопреки себе, она привязывается к нему, пытается спасти – но безуспешно. Их вместе отправляют в Молодежный лагерь. Во время переклички хладнокровная главная надзирательница выбирает мальчугана. Вита не может бросить его. Этого ребенка у нее уже не отнять.

Дважды ее короткую жизнь изменил материнский инстинкт. В ней было нечто от сказочных принцесс – их красота, благородное сердце. И в конце концов эти дары фей стали орудиями ее погибели.

Ирен всматривается в портрет ребенка с ощущением, что ей выпала обязанность найти его. Связать порвавшуюся нить, воздать справедливость Вите.

Эва

Когда Ирен заходит в общий зал, за окнами уже темно. Шарлотта Руссо, взлохмаченная и то и дело поправляющая съезжающие со лба очки, походит на спелеолога, только что выбравшегося из пещеры на свежий воздух. Между тем она выбрала целую кучу скоросшивателей и папок – они лежат на столе стопкой.

– Думаю вот, не будут ли они полезны нам, чтобы прояснить дела с документами Эвы Вольман. Недавно я провела инвентаризацию архивов, касающихся истории всего центра. Мне нравится мысль устроить постоянную экспозицию. Сами знаете, между городом и нами всегда была невидимая стена. Пришло время ее снести. Мне хочется, чтобы местные жители поняли – мы принадлежим их истории, это и везение, и богатство. Я работаю над этим проектом со специалисткой по истории, которая выросла в этих местах. Ее дядя десять лет работал в ИТС, но она – вообразите себе – пока не выбрала эту тему для своей диссертации, она и понятия не имела о нашей деятельности!

Это не удивляет Ирен. За двадцать семь лет обязательство о неразглашении, наложенное Максом Одерматтом, окутало их работу флером таинственности, устраивавшим всех, кто отказывался взглянуть прямо в глаза прошлому.

– Держите. Это свидетельство о приеме Эвы на работу.

Ирен высматривает знакомые черты подруги в этой мордочке насторожившейся мышки. Зелень глаз тут светлее, черные и коротко подстриженные волосы придают ей вид школьницы, а вот проницательный взгляд явно диссонирует. Свидетельство датировано февралем 1947-го. Ей нет еще и семнадцати, и ирония, наверное, – последняя опора в ее разбитой жизни.

На другом снимке Эва позирует с подругами у центрального входа в ИТС. Она смотрит прямо в объектив. Остальные все в скромных юбках, сдержанно улыбаются, но одна из четверки показывает язык. Они похожи на всех девушек послевоенной поры, к которым вернулась их беззаботность. И все же у Ирен эта фотография вызывает чувство неловкости. Наверное, из-за формы баннера, висящего над воротами, на котором можно разобрать: «Allied High Commission for Germany, International Tracing Service»[23] – он своей полуокружностью странно напоминает «Arbeit macht frei»[24] на фронтоне Аушвица. Такое эхо ее смущает.

– Где в то время располагался ИТС? – интересуется она.

Шарлотта Руссо объясняет ей, что американская армия реквизировала много зданий в городе. Их главная казарма была устроена в бывшей резиденции князя-нациста. В первые годы ИТС – тогда ее называли Центральным розыскным бюро – располагался там же. А в тех бараках, где размещались гарнизоны СС, жили сотни перемещенных лиц, заброшенных сюда хаосом войны. Большинство рассчитывало эмигрировать. Они учили иностранные языки и овладевали ремеслами, которые позволили бы получить визу в выбранную ими страну. Они составляли международный анклав внутри города. Недружелюбное население считало их паразитами, жировавшими за счет щедрости оккупантов. Некоторых взяли работать в Центральное розыскное бюро – особенно полиглотов. Так вышло с Мозгом. В ходе последних боев его самолет рухнул совсем близко отсюда. Два года он пролежал в госпитале, переваливаясь от одной операции к другой в успокоительном неведении. Вышел он одноногим, но получил место, соответствовавшее его лингвистическим талантам.

Эва приехала однажды утром вместе с Эрин О’Салливан – молодой особой из британского Красного Креста, сумевшей ее приручить. И осталась, обретя в этих военных бараках теплую компанию выживших, которые все были похожи на нее. Вместе они пытались возродиться к жизни, устраивали балы, спортивные соревнования, рождественские праздники, пикники на берегах озер. В этой хрупкой обособленности возникали пары, рождались дети.

– Очевидно, комната Эвы находилась в блоке F.

Директриса разворачивает план казармы. Каждое утро молодая женщина проходила по бывшей территории эсэсовских зверств. Ей виделась в этом усмешка судьбы? Символическая победа над палачами?

– Она уже занималась розыском, – уточняет Шарлотта Руссо. – И сразу такие хвалебные оценки ее работы! Начальник отмечает, что она участвует в расследованиях на местности и проявляет «недюжинную рассудительность при анализе документов». Невзирая на молодость, она всегда стремилась брать на себя больше ответственности. А это признак, который не лжет.

Она высовывает нос из-за Эвиного досье:

– Взгляните, Ирен.

В письме, адресованном тогдашнему американскому директору, Эва объясняет, что хотела бы провести расследования в Польше, но опасается – сможет ли ее защитить ее статус апатрида. Тот в ответном письме подтверждает, что коммунистическое правительство может не выпустить ее обратно, и советует дождаться серьезного повода, чтобы решиться на такую поездку.

С самого конца войны союзники западных стран противодействовали насильственному возвращению перемещенных лиц в страны новоиспеченного советского блока. Эти дипломатические трения уже предвещали холодную войну и ее высокие ставки. Эва, должно быть, разрывалась между желанием разыскать родных и страхом остаться пленницей страны, с которой отнюдь не собиралась связывать собственное будущее.

– Должно быть, она передумала, – замечает директриса. – Я не нахожу ни единого упоминания о ее поездке на восток в последовавшие годы. Зато я тут нашла ее переписку с заведующей кадрами. Ирен, вы ведь знали Йоханну?

– Нет, но Эва отзывалась о ней с большим уважением. Если я правильно поняла, она уволилась, как только в должность вступил Макс Одерматт?

– У них оказались непримиримые взгляды. Она была одной из первых немок, которых сюда взяли, сперва машинисткой. Ей было всего двадцать лет, она не знала о всех зверствах нацистов. Эти молоденькие немки были глубоко травмированы содержанием тех документов, какие им приходилось печатать. Иоханна влюбилась в одного из перемещенных лиц, поляка, который хотел эмигрировать в Канаду. В то время ей пришлось отречься от своей национальности, чтобы выйти за него замуж. Вы представляете себе такое? Ей это дорого обошлось, весь город ее бойкотировал… В конце концов они все-таки остались здесь, и она более тридцати лет блестяще заведовала отделом кадров, полностью посвятив себя служащим. Как бы мне хотелось сейчас с ней встретиться.

И мне тоже, думает Ирен. Все эти годы она подавляла стремление узнать побольше о прошлом Эвы и лишалась драгоценных бесед со свидетелями этого прошлого. А ведь они были еще живы.

– Сожалею, но мне пора удирать, – криво улыбается Шарлотта Руссо, бросив быстрый взгляд на часы. – Оставляю вам досье Эвы, верните мне его, когда подробно ознакомитесь.

Захватившая такую добычу, Ирен скользит на обледеневших полосах, проделанных шинами на снежном полу паркинга.

Когда она входит к себе в дом, темная прихожая пахнет остывшим пеплом. Повесив на крючок промокшую куртку, она зажигает тусклые нижние лампы, разводит в камине огонь. Каждый вечер, и сегодня тоже, у нее чувство, что дом рад ей и укрывает от всего. Детские рисунки Ханно, развешанные на стенах, добавляют в убранство квартиры веселую нотку. Кресло-развалюха, обитое зеленым бархатом, только ее и ждет. Ирен наливает себе бокал вина, ставит диск с джазовой музыкой и съедает кусок пиццы, прежде чем погрузиться в переписку Эвы.

Неделю за неделей молодая девушка, выжившая в лагере, говорит о борьбе с сильной усталостью, ее преследуют боли в суставах, невыносимые мигрени и приступы бессонницы. Несмотря на режим белкового питания, она с трудом набирает нормальный вес, и отныне ей предстоит жить с иссохшей плотью, как дереву без жизненных соков. Летом она заставляет себя несколько раз в неделю посещать бассейн или плавать в окрестных озерах. Она вновь обретает то счастье, какое имела маленькой девочкой, – искупаться в Висле. Ответы заведующей по кадрам полны теплоты и внимания. Она поощряет ее согласовать свое расписание с пляжным отдыхом, чтобы скрасить долгие рабочие дни. В другом письме упоминается о стычке Эвы с немкой, которая оскорбила ее в булочной. Слово за слово – и, наконец, Эва отвесила ей пощечину. Иоханна уверяет, что, если дойдет до суда, дирекция будет на ее стороне.

Ирен совсем нетрудно вообразить эту сцену. Эва всегда умела постоять за себя.

Звонок смартфона отрывает ее от чтения. Нежный голосок Ханно спрашивает: «Ну как ты там, мамулик?»

Смущенная, она осознает, что не звонила ему с тех самых пор, как Мириам проговорилась о существовании Гермины.

Она успокаивает его:

– Как раз по уши в работе. Сам знаешь, как я в таких случаях…

– Не расположена к общению, – поддевает он.

– До такой степени?

– Даже хуже.

– Много же тебе пришлось вынести, сын мой, – говорит она.

Ханно со смехом соглашается и объявляет ей, что приедет на выходные.

– Мне было бы очень хорошо, если бы мы провели немного времени только вдвоем. И больше ни с кем. Тебя это не напряжет?

Она радуется – тихо, молча. Все последние месяцы он чуть не молился только на Глэзеров.

Уютно усевшись у огня, Ирен снова перечитывает начало письма, адресованного Эвой в мае 1951 года Мартину Толботу, руководившему ИТС в должности представителя Верховной союзной комиссии.

Она не верит глазам своим.

Уцелевшая после лагерей девушка пишет, что подозревает одного из немецких коллег, Хольгера С., в том, что он служил в СС.

Как-то утром она застала его на выходе из хранилища архивных документов. Она знала, что он не из тех служащих, кому разрешен доступ к фондам. С того дня она потихоньку следила за ним. Он не встречался с бывшими заключенными, держался подальше от своей же группы служащих-немцев. Еще через десять дней она плыла с ним на одной дорожке в бассейне. Там она и заметила татуировку – букву у него в подмышке. Ей известно, что эсэсовцы обязаны были наносить татуировки со своей группой крови. Это называлось «каиновой меткой». С тех пор она лишилась сна – ее мучает мысль, что в лоне ИТС может скрываться бывший эсэсовец.

Она просит разрешения провести расследование.

«По ночам я опять оказываюсь в лагере. Пока я не проясню для себя этот вопрос, мне просто не заснуть спокойно».

Ответа Толбота нет в досье, но письмо, написанное ему Эвой три недели спустя, позволяет предположить, что он согласился с ней встретиться и разрешил доступ к некоторым документам:

«Я не понимаю, как чиновники организации союзников могли проявить такую небрежность. Вы говорите, что это не те же самые люди, которые освобождали нас из лагерей. Что они якобы не знают, на что способны нацисты. Но как они могли принять на работу немцев, не проведя необходимых проверок? Я болею при одной мысли, что этот убийца месяцы – нет, годы – скрывался здесь, что он мог успеть уничтожить доказательства своих преступлений. Знаю, вы понимаете мои чувства.

Я очень боюсь, что могут быть и другие. Дайте мне побольше времени, мсье, и я изгоню всех».

Ответы директора отсутствуют. Может быть, он разрешил провести конфиденциальное расследование, дабы избежать публичного скандала, который мог очернить ИТС? Ирен всматривается в текст с таким недоверием, что буквы дрожат перед глазами. Как можно было нанимать бывших эсэсовцев для охраны архивных документов о нацистских преступлениях? Или им помогли какие-нибудь соучастники внутри самого центра?

Она подключается по Интернету к главной картотеке и набирает в поисковике имя Мартина Толбота. Американец, руководивший ИТС в то самое время, когда Верховная союзная комиссия вздохнула с облегчением, сбросив с себя тяжелую ношу, передав ее в другие руки, пришел с целью обеспечить этот переход.

«Мы здесь для того, чтобы служить миллионам жертв той войны. Мы служим им, какими бы ни были истории их жизней, стран, где они родились, их политические или религиозные взгляды. Мы служим и мертвым, и живым – таков наш долг и почетная обязанность», – заявил он в торжественной речи на открытии новых фондов. Он не производил впечатление человека, легкомысленно относившегося к своей миссии.

«Знаю, что вы понимаете мои чувства», – написала ему Эва. Она, не доверявшая никому, доверилась этому немецкоговорящему еврею, беженцу из Чехословакии, эмигрировавшему из Центральной Европы в 1928 году, чтобы в американских войсках сражаться с нацистами.

Ирен увеличивает текст письма, которое он направил вышестоящим органам зимой 1952-го. Оно озаглавлено так: «Будущее ИТС». Она, остолбенев, обнаруживает, что американцы предполагали передать управление центром немецкому правительству. Ослепленные предпочтениями холодной войны, западные союзники готовы были доверить Федеративной Республике Аденауэра, отнюдь не денацифицированной, доказательства преступлений Третьего рейха и судьбу его жертв.

С первых же строк Толбот стремится доказать вышестоящим начальникам, что весь этот проект – ересь. Он развенчивает его пункт за пунктом, с холодной расчетливостью. Если позволить немцам управлять ИТС, они могут уничтожить все следы и объявить недействительным вердикт Нюрнбергского процесса. Они бы потихоньку выжили бывших перемещенных лиц и заменили их менее надежным немецким персоналом. Какая ирония, думает Ирен. Этот, последний аргумент предвидит все, что тридцать лет спустя наделал Макс Одерматт, с благословения Международного комитета Красного Креста.

«Недавно я обнаружил, что сорок пять наших работников в прошлом занимали высокие посты в СС или гестапо, – пишет Толбот. – Следствием установлено, что один из них пытался поджечь архивы. Все они были приняты на работу в ИТС представителями союзнических организаций, вопреки всем правилам предосторожности и законам о денацификации. Я немедленно распорядился их уволить, и все-таки не в силах уберечь вас от опасности допуска военных преступников к хранилищам архивов. Если это дело станет достоянием общественности, репутации Верховной союзной комиссии и “Интернешнл Трейсинг Сервис” навсегда окажутся запятнанными. Поэтому я советую перевести архивы под ведомство международной комиссии, которая будет контролировать и персонал, и его задачи».

Ирен делает глоток вина. Хорошо же хранился этот секрет. Или Толбот предложил Эве свое содействие в обмен на ее молчание?

Ей приходит на память один разговор с Эвой – через несколько месяцев после того, как Ирен начала работать в центре. Они только что позавтракали вместе с Мозгом, который вволю попотчевал их своими смешными историйками. Ирен была очарована, а Эва отметила:

– Чудо что за человек – и скромный, и храбрый. Нас мало здесь осталось от первой команды. Большинство предпочли уехать из Германии, когда отсюда ушли войска союзников.

– А вы-то оба почему остались? – спросила она.

– Я не могу отвечать за него. А я… у меня больше ничего не было. Здесь я хотя бы чувствовала себя нужной. И потом, надо же кому-то следить за архивами. Слышала небось про Цербера – пса, сторожившего у врат преисподней?

– Да, а при чем здесь он?

– Как думаешь, я на него похожа? – спросила Эва, и ее прокуренный смех прозвенел на весь коридор.

Она и сейчас его слышит.

Кароль

Присев в коридоре, Ирен отчаянно трет виски. В эту ночь ей приснилось, что Эва предупреждает ее: они снова возвращаются. После такого глаз уже не сомкнешь. От застарелой тревоги сжалось сердце. Страх, что сделают больно Ханно. Мгновение она боролась с желанием позвонить ему – в три часа ночи. «Успокойся. Все в порядке», – повторяет она самой себе, только чтобы разжались тиски в ее грудной клетке. Она представляет себе тихие аллеи кампуса, болтающих под деревьями студентов. Уютный и умиротворяющий мирок, он не мог дать трещину.

Наконец ей становится полегче. Она подбрасывает в очаг полено и включает новые серии «Дряни» – пусть идет до рассвета. Ей очень нравится эта героиня – откровенная до душевной наготы и с глумливым юморком. Проснувшись, она обнаруживает, что ее машину занесло снегом. Расчищая лопатой смерзшиеся ледяные корки, она чувствует, как воздух снова заполняет ее легкие, прогоняя черные мысли. Лес, весь припудренный белым снежком, сверкает в лучах солнца. Когда Ханно жил здесь, вся тяжелая работа доставалась ему. Все заканчивалось игрой в снежки и сумасшедшим хохотом. Она думает, что надо бы завести собачку. Та, у Глэзеров, показалась ей очень ласковой.

Сильке Бауэр пунктуальна. Вот уже два года, как она влилась в команду отдела по розыску детей. До этого преподавала современную историю в Берлине. Ее специальность – программа германизации в нацистской Германии. Чтобы написать эссе на эту тему, она и пришла в ИТС. Все свои отпуска за последние несколько лет – восемнадцать месяцев вкупе – она просидела в архивах, описывая фонды. Когда ее книга была закончена, Шарлотта Руссо уговорила ее остаться.

Она принимает Ирен в тщательно убранном кабинете. Здесь нет ни сложенных шаткими стопками папок, ни кружек с остатками холодного кофе на донышке, забытых на этажерке. На самом видном месте красуется рождественский венок – вспоминания о ее берлинском детстве. Ей не хватает столичного размаха. Здесь все слишком маленькое, говорит она, в такие вот деревеньки с разноцветными деревянными домами уезжают провести канун Рождества. Ей пятьдесят, короткая стрижка, потускневший блонд, под глазами круги, говорящие о бессоннице, и всегда под рукой электронная сигарета – утеха курильщицы, расставшейся с вредной привычкой. Она посвящает все свое время «беспризорным детям», перемещенным малым сим, которые находились в оккупированных Германией зонах. После освобождения союзники столкнулись с миллионами потерявшихся детей. Сироты, те, кому удалось выжить в лагерях, юные, насильно угнанные как рабочий скот. Благотворительным организациям предстояло позаботиться о них, идентифицировать и устроить возвращение на родину. Большинство из них были истощены от голода, травмированы, отказывались разговаривать. Волонтеры, прибывавшие из США или Соединенного Королевства, зачастую имели о войне весьма отдаленное представление. Они быстро сообразили, что эта миссия потребует полной самоотдачи. Больше времени им понадобилось, чтобы осознать, что они – всего лишь пешки на громадной шахматной доске, и оценить всю меру собственного бессилия.

– Я разыскиваю польского мальчика, – объясняет она Сильке Бауэр. – Он был похищен в конце сорок первого или в начале сорок второго. Польский Красный Крест открыл следствие, которое закончилось провалом.

– Вы хотите опять открыть дело? У вас появились новые сведения?

– Так сказать было бы еще рановато. Его мать погибла в Равенсбрюке.

– Ее депортировали как участницу Сопротивления?

– Априори нет. Я не знаю, почему немецкая полиция ее арестовала.

– Может быть, они просто от нее избавились, – предполагает Сильке Бауэр.

– А как следователи обнаружили программу по германизации?

– В самом начале это было на уровне упорных слухов. Детей, подходивших под «правильные расовые критерии», нацисты могли похищать в оккупированных странах, чтобы передавать их на воспитание в немецкие семьи. Это как в сказках про страшного великана… А потом тысячи детских фотографий стекались из стран Восточной Европы и Балтии, и пришлось признать очевидность. Сегодня предполагаемое количество похищенных детей – около двухсот тысяч.

– Двести тысяч! – восклицает Ирен.

– Головокружительная цифра, правда? Гиммлер приказал войскам СС увозить «чистую кровь» отовсюду, где она могла найтись. Они разыскивали детей от двух до двенадцати лет с признаками истинных арийцев. Потом привлекли на помощь нацистских санитарок, которых называли «темные сестры», и хватали мальчишек и девчонок в школах, сиротских приютах, иногда прямо на улицах.

Ирен вдруг захватывает картина: Вита идет по заснеженному тротуару. Маленький Кароль, белокурый и смеющийся, бежит рядом. Она строго выговаривает ему: не следует бегать так близко к дороге. Черный «Траксьон Аван» притормаживает в нескольких метрах от них, из него выходит санитарка. Она улыбается малышу, спрашивает, сколько ему лет, гладит его по головке. Вита берет ребенка на руки. Женщина оборачивается к машине и делает знак головой. Из нее сразу же выскакивают два эсэсовца, они вырывают ребенка из объятий матери. Она отчаянно сопротивляется, прижимая его к себе, вопит. Они бьют ее, бегут обратно к машине, передают мальчика санитарке и быстро уезжают.

Она никогда не узнает, так ли это было на самом деле.

– Кто они были, это темные сестры? – шепотом спрашивает она.

– Ревностные нацистки, волонтерки «восточной службы». Они выслеживали детей и заговаривали зубы матерям – что те должны пройти медицинские обследования. Если это не срабатывало, рядом всегда был спецотряд СС.

– И детей сразу же переправляли в Германию?

– Сперва их показывали «экспертам по расовому вопросу», которые скрупулезно исследовали все их показатели: расстояние между глаз, форму носа, пропорции тела, поиск родимых пятен, возможных заболеваний или генетических пороков… Тех, кого признавали негодными быть арийцами, возвращали или отправляли в лагеря на принудительные работы. Других увозили в специальные центры на «перевоспитание». Несколько таких работало в Польше. Там из них готовили маленьких немцев. Если им случалось заговорить на родном языке, их сурово наказывали. Самых юных поручали общежитиям Лебенсборна[25], чтобы потом их принимали в семьи нацистов. Остальные поступали на службу рейху.

Ирен впечатляет педантичная отлаженность процесса. Эта цепочка ответственных функционеров, где каждый, от грубых эсэсовцев до санитарок и заблудших врачей, играет свою роль, не задавая себе никаких вопросов, всецело поглощенный выполнением задачи. Все убеждены, что действуют во благо этих детей. Они не крадут их. Нет, они возвращают им их истинную судьбу.

Поскольку Гиммлер приказал уничтожить следы преступлений, гражданский статус похищенных систематически подвергался фальсификации, что затрудняло работу следователей. У подростков могли быть свои воспоминания, хотя самые юные успели забыть и своих родителей, и родной язык. Они уже не узнавали тех фотографий, где были сняты во младенчестве, – а если и помнили, то так смутно, что это не могло служить доказательствами.

В первое послевоенное время военные власти союзников дали разрешение разыскивавшим детей досматривать немецкие семьи в том случае, если возникало сомнение в законности удочерения или усыновления. Объявления напоминали населению: они обязаны отвечать на любые вопросы. Немцы ненавидели этих иностранцев, вторгавшихся в их личное пространство. Грозный ореол окружал англичанок или американок, нежданно являвшихся с плитками шоколада и наигранным простодушием. Предчувствие близкого несчастья, новых несправедливостей после бомбардировок, изнасилований, обнищания. Бывало, что заявившийся гость говорил и по-немецки. Семьи делили с ним свой скудный паек, атмосферу разряжали пиво и шнапс. Тогда вспоминали, какие тяжелые были времена, говорили о руинах, среди которых приходилось играть детям. Наступал момент, когда родители расслаблялись и соглашались поговорить о малыше. Он вернул отцу способность улыбаться. Ребятишки – это жизнь, она перевесит любые трудности.

Тогда пришедший задавал неудобные вопросы. Родители не хотели ни о чем слышать, убежденные, что приняли в семью немецкого сироту, и сбить их с этого было невозможно. Члены партии не могли им лгать. Если у следователя были какие-то сомнения в происхождении ребенка, он мог изъять его из приемной семьи и сдать в союзнический центр, в ожидании, когда его вернут в его родную страну. Но очень скоро американская военная администрация потребовала предоставлять доказательства национальности, прежде чем разрешать перемещение. В большинстве случаев это оказывалось невозможным, и военные власти все реже и реже соглашались возвращать детей в страны советского блока.

Ирен задается вопросом, по какой причине американцы могли препятствовать расследованиям.

– …Из-за холодной войны? – предполагает она.

– Конечно.

После окончания этой неслыханно кровавой войны дети оказались очень спорным трофеем. Боролись даже за тех, кто появился на свет от связей военнопленных с немками. Французские солдаты увозили их с собой, возвращаясь на родину. И только самых истощенных депортированных малышей принудили просить, чтобы их приняли. Швейцария сквозь зубы согласилась приютить еврейских детей, выживших в Бухенвальде, но при условии, что они останутся не более нескольких месяцев. Только подышать свежим альпийским воздухом.

– Украденные дети были ставкой в жестокой борьбе между немцами, военной американской администрацией и представителями тех стран, откуда они происходили, – заключает дама-историк. – Проще говоря, немцы не хотели их возвращать. Многие родители привязались к этим ребятишкам. Для других это были бесплатные рабочие руки. Американцы же не хотели раздражать Федеративную Германию, ставшую их новым союзником в холодной войне. Для них было неприемлемо отправлять этих детей укреплять ряды Восточного блока.

Те, кто занимался розыском детей, оказались зажаты в клещи – между военной властью и необходимостью самим сделать выбор. В чем состоял интерес их подопечных? Забрать их у приемных родителей означало подвергнуть новым страданиям, вырвать с корнем ради забытой родины. А оставить – все равно что поддержать нацистские преступления, признать законным похищение как способ усыновления. Надо ли было оставить их бывшим врагам? Или обречь их на нищету в стране, попавшей под контроль Советов?

– После войны журналистка Гитта Серени разыскивала похищенных детей, – говорит ей Сильке. – В одном интервью она упоминает официальную директиву военной американской администрации, предписывавшую переправлять в Соединенные Штаты, Канаду или Австралию детей, чьи родители были найдены в странах Восточной Европы.

– Родители ждали их на родине, а их снова услали так далеко?.. Лишь бы не возвращать в советский блок?

– Да. Она пишет: «Как можно было отдать приказ, чтобы эти дети, уже дважды пострадавшие и травмированные утратой родителей, семьи, языка, перевозились, как кульки, в заморские территории и оказывались брошены там в новой незнакомой обстановке?»

Они выходят на балкон покурить. Снег подтаивает, то там, то здесь обнажается шифер крыш.

– Это бесчеловечно – то, что сотворили над этими детьми, – вырывается у Ирен. – Думаете, такое могло случиться и с Каролем?

– Возможно. По крайней мере, следствие ведь на самом деле не назовешь неудавшимся. Что известно точно – из двухсот тысяч пропавших только около двадцати пяти тысяч были возвращены в страны происхождения. И в сорок девятом очень многих устраивало, что их не нашли. Может быть, ваш остался у приемных родителей. А польскому Красному Кресту сказали, что он пропал без вести, и досье уничтожили.

– Поговорить бы со служащими, работавшими в те годы…

– Я кое с кем из таких встречалась, когда писала книгу. Дам вам их координаты, – говорит дама-историк, провожая Ирен.

Распрощавшись с ней, Ирен доезжает до Касселя, откапывает в библиотеке центра книгу Гитты Серени. Название – цитата из Джозефа Конрада, «Into That Darkness»[26], – зовет ее в путешествие к самому сердцу тьмы Треблинки. Там она отыщет след Лазаря.

Она ужинает одна в маленьком греческом ресторанчике, подальше от гомона, царящего в пивных. Заказывает стаканчик узо, думая об Аллегре – ей все никак не удается вообразить ее старой.

Всплывающее уведомление на экране смартфона сообщает о новом письме.

Янина Дабровская нашла потомков мужа Виты. Она прикрепляет и адрес – это недалеко от Люблина.

«Ирена, надеюсь, Вы разделите со мной радостное удивление. Мне нелегко было это найти, сведения затерялись в другой папке. Остается потерпеть до Вашего приезда в Польшу!»

К письму приложена и фотография, которую она увеличивает нетерпеливым взмахом пальца. Здесь Вита еще моложе – она держит на руках белокурого малыша. Ее губы – у самого уха ребенка, она шепчет ему что-то секретное. А он смеется, ее дыхание приятно щекочет его, и он забывает о большом черном оке объектива. Ему не больше полутора лет. Белокурая прядь падает на правый глаз Виты, которая смотрит прямо на фотографа нежно и непокорно. Она вся сияет. Ирен осознает, сколько всего угасло в ней за период от этого мгновения до фотоснимка в Аушвице.

Пухленькой ручонкой младенец обнимает маму за шею, и эта деталь разрывает Ирен сердце. Такая вот спокойная уверенность – быть любимым и защищенным.

Она осмеливается дать им обоим слово, которое рассчитывает сдержать.

Эва

Они безмолвно смотрят друг другу в глаза, магнитофон смущает их. На мини-кассете наклеенная надпись: «Эва Вольман, 7 ноября 1978».

– О таком путешествии я и не мечтала, – признается Лусия Хеллер.

С той, первой их встречи ее лицо заметно посуровело. На нее давят незримые судьбы, чей отпечаток она искала под крытой галереей школьного двора, на задворках, у витрины ювелира, что еще так недавно была кошерной бакалейной лавкой, или у надгробных плит кладбища, заросшего колючими кустами.

– И мы вправду сейчас услышим ее голос? – опять спрашивает она, и Ирен кивает: да.

Ей так и не хватило смелости прослушать запись до приезда Лусии.

Приехав утром на работу, она еще опасалась расстроить молодую аргентинку. То, что удалось собрать, ограничивалось послевоенными годами. Не густо – фотографии, счета, несколько писем. Через пару часов директриса положила ей на стол кассету, походя бросив информацию к размышлению:

– Марк Эпштейн.

– Простите, но?..

– Американский автор немецкого происхождения. В семьдесят восьмом году он приехал в ИТС. Писал роман, и ему понадобилась информация о маршах смерти.

– И его в центре приняли? – удивляется Ирен.

– Это было еще до прихода Макса Одерматта. Тогдашний директор еще верил в партнерские отношения, во взаимообмен энергиями… Короче, Эпштейн встречался кое с кем из наших бывших перемещенных лиц, и пришла ему мысль записать их слова на магнитофон. В те годы это никого не интересовало. Кассеты так и пролежали в глубине шкафа в общем кабинете персонала. Так что инвентаризации не без пользы…

– Эва? – вся напрягшись, выдыхает Ирен.

– Не знаю, как он этого добился, но она согласилась с ним поговорить.

И вот они сидят рядом, глядя на старый магнитофон со стрекочущей лентой. Из-за потрескивающего фона голос Эвы кажется замогильным, не таким хриплым, как в памяти Ирен, искаженным, слегка настороженным. Но это действительно она, ее ироническая фразировка, ее неподражаемая манера выбивать собеседника из седла. Разговор идет по-немецки.

Э. В. Что, я и вправду должна это говорить? Можно подумать, мы на суде! Мне еще и на Библии поклясться, нет?.. Меня зовут Эва Вольман. Я родилась в Варшаве тридцатого апреля одна тысяча девятьсот тридцатого года. Здесь работаю с сорок седьмого.

М. Э. Что же вас привело в ИТС?

В этом голосе слышится мягкость. Протянутая рука – можно ее пожать, а можно и оттолкнуть.

Э. В. Я хотела снова найти свою семью. Для меня это было наваждением. Я убеждала себя, что здесь мне могли бы подсказать способы ее разыскать. Сперва они не хотели даже и слышать об этом. Говорили, что я слишком молода.

М. Э. Сколько же лет вам было?

Э. В. Семнадцать. Но это чепуха. Такой возраст мне приписали, все равно что накидали на спину кучу тряпья. Единственное, что тогда было важно для меня, – это найти их.

М. Э. А как же вы добились, чтобы вас оставили здесь?

Э. В. А что ты думаешь? У меня перед носом попытались захлопнуть дверь, а я успела просунуть туда ногу!

Смех Эвы отдается эхом в просторном конференц-зале – и внезапно звучит где-то рядом, как будто она тоже сидит здесь, с ними. Иллюзия такая живая, что у Ирен на глазах выступают слезы.

Э. В. Насколько я была упрямей их всех, ты даже представить не можешь.

Теперь и Эпштейн тихонько посмеивается вместе с ней.

М. Э. Но они за вас держались. Мне кажется, вы быстро стали одной из лучших следовательниц. Разве нет?

В голосе Эвы Ирен слышится гордость.

Э. В. Что ж, и правда – я была неплоха. Можно сказать, горела на работе. Но приходилось выдерживать конкуренцию. Помню одного парня из Кракова. В Бухенвальде он срывал «медицинские опыты» и этим спас шкуры немалого числа заключенных. В расследованиях он был весьма силен. Мы вместе работали, и я многому научилась, просто наблюдая за ним.

М. Э. Что с ним сталось потом?

Э. В. В начале пятидесятых он эмигрировал в Америку. В то время многие уезжали. Оккупационные войска уходили из Германии, они закрывали последние лагеря для перемещенных лиц. Нас всех тогда собрали на площади у церкви. Весь город пришел. Представь только, как мы разделились: они по одну сторону, а мы – по другую! [Она смеется. ] Американские офицеры объявили, что с настоящего момента статуса перемещенного лица больше не существует. Можно было остаться или эмигрировать. Федеративная Республика Германия с ее неподражаемым великодушием предложила нам статус «иностранцев-апатридов» – он давал нам право проживать в Германии, работать здесь, но мы никогда не станем в полной мере ее гражданами. Ты сейчас скажешь мне, что и это уже сдвиг по сравнению с «недочеловеками»! А вот местные жители, между прочим, впали в настоящую ярость. Они разорались и подняли страшный скандал. Нам, паразитам, нечего тут делать, на их родине, до блеска вылизанной на деньги от плана Маршалла.

М. Э. И при этом каждый из вас остался и работал здесь с тех пор долгие годы?

Э. В. Они воспринимали нашу работу как стремление вытащить на свет всю ту грязь, в которой они извалялись за последние двенадцать лет. Они надеялись, что американцы все это сольют.

М. Э. А вы-то, вы чего хотели?

Э. В. Большинство не собиралось жить в Германии под защитой союзников. Все прекрасно видели, что бывшие нацисты по-прежнему здесь. Некоторые даже не скрывались. В соседней деревне бывшие офицеры Ваффен-СС устраивали политические митинги. Они хотели свергнуть республику и установить четвертый рейх! Представляешь, какие мечты?.. Перемещенные лица предпочитали начать новую жизнь подальше от таких.

М. Э. А вот вы остались…

Э. В. Я никогда не верила, что где-то далеко моя жизнь сложится лучше. Знала, что это ничего бы не изменило. Кроме того, я любила свою работу. Другие выбрали остаться здесь, как Мозг. Можно было понять. Притворяться не было никакой необходимости.

М. Э. А свою семью вам удалось найти?

Этот вопрос Эпштейн задает равнодушным голосом, хотя точно знает, какой он жгуче болезненный.

Повисает долгое молчание, насыщенное помехами.

Э. В. Ничего нет. Их как будто и не было вовсе. Тебе известно, что не осталось даже списков тех, кого из варшавского гетто отправили в Треблинку? Их просто уничтожили, даже не довезя до места.

М. Э. И их нет ни в каком списке?

Э. В. Нет. Когда они начали депортировать всех, мой отец с друзьями устроили тайник для бабушки с дедушкой, на чердаке, над их квартиркой. Ему поручили приносить им съестное, даже если все кругом умирали с голоду. Однажды утром, поднявшись к ним туда, он увидел, что фальшивая перегородка вырвана, а инвалидное кресло опрокинуто… Соседка рассказала ему, что заявился еврей-полицай из юденрата, а с ним «травники»[27], знавшие, где искать. Они закинули моих бабушку и дедушку в колымагу для «нетранспортабельных» и убили их на еврейском кладбище. Мой отец не хотел, чтобы мы узнали, но ведь все жили в одной комнате. Я слышала, как он рассказывал об этом матери.

Лусия Хеллер сидит не мигая. Она слушает, и каждое слово падает ей в душу, как в глубину колодца.

М. Э. Ваши родители избежали депортации?

Э. В. Их убили во время восстания в гетто. Как и моих братьев. Мне не известно ни где, ни как… Простите, я не могу продолжать.

От скорби в голосе Эвы Ирен становится больно.

Теперь и Марк Эпштейн в свою очередь приносит ей извинения. Лента останавливается с глухим щелчком. Немного позже запись возобновляется.

М. Э. Как же вам удалось уйти из гетто?

Э. В. У родителей была подруга по другую сторону разделительной стены. Она имела связь подпольной организацией, которая переправляла детей с арийской внешностью. Вывезя их оттуда, организация прятала детей у кого-нибудь или в монастыре. Необходимо было говорить по-польски, знать католические молитвы и быть не слишком еврейкой с виду. Мои братья говорили только на идиш. Двое очень курчавых брюнетов, их наружность никак бы не подошла. А вот я могла сойти за арийку. С нами в гетто жила одна еврейка из Дрездена, она давала мне уроки немецкого, и я бегло разговаривала на польском. Неделями мать заставляла меня учить молитвы, отрабатывать движения, принятые во время мессы. Я это ненавидела, мне не хотелось уходить жить с гоями.

М. Э. Вы понимали, что это было вопросом жизни или смерти?

Э. В. А сам-то как думаешь?..

Вопрос бьет как пощечина. Ирен легко вообразить, каким взглядом он сопровождается.

Э. В. Мы жили рядом со смертью. Изо дня в день. Трупы валялись на лестничных клетках, во дворе, напротив дома на тротуаре. Нельзя было даже выйти из дома – на улице слишком опасно. Когда начались депортации, приходилось сидеть не шелохнувшись по несколько часов, скорчившись, как акробаты в цирке. Не дай бог заплакать, даже дышать надо было беззвучно. Вздрагивали от звука шагов, собачьего лая. Кругом всегда был страх. Мне было двенадцать лет. Я слышала, о чем говорили взрослые. Я знала, что если выйти на Умшлагплац – это верная смерть. Знала, да, но не хотела от них уходить. Мать не оставила мне выбора. Однажды ночью за мной пришел человек. Это было в начале сорок третьего, он вывел меня через канализационные тоннели. Мы много часов шли в полной темноте. Иногда приходилось ползти в черной воде, тогда я цеплялась за его пальто. Наконец мы вылезли в другом конце города. Я вымокла до нитки и вся продрогла. Кто-то укутал меня широким плащом и спрятал в багажнике машины. Помню только страх и острое чувство голода. Меня вместе с другими детьми передали какой-то незнакомке. Она меня помыла. Делала все что могла, чтобы нас утешить. Все мальчишки плакали, это было мрачно.

М. Э. И сколько времени вы у нее оставались?

Э. В. Не знаю. Может, пару недель. Однажды утром одна девушка увела меня с собой. Я звала ее Касей, она была из подпольного сопротивления. Она дала мне свидетельство о рождении на имя Ренаты Слива и кенкарту[28]. Без удостоверения личности я не могла вообще никуда пойти. Она заставила меня повторить подробности биографии настоящей Ренаты, которая давным-давно лежала в могиле, и привела меня к хозяйке меблированных комнат.

М. Э. А где та жила?

Э. В. В Воле, на западе Варшавы. Та еще сволочь, орала на меня днем и ночью. Боялась, что заметят соседи, и поэтому заставляла просиживать в своей комнате весь день, прикрыв ставни. Я вызывала у нее живую неприязнь, но ей нужны были деньги, а их ей платило подпольное сопротивление. Для меня это было хуже гетто. Однажды в воскресенье она отправилась к мессе на пасхальную службу. Я воспользовалась этим и сбежала. И вышла к центру города.

М. Э. Вы хотели вернуться в гетто?

Э. В. Да. Я говорила себе, что надо добраться до устья канализации. Вдалеке заметила поднимавшийся в небо дым. Приблизившись, я поняла, что началось восстание. Повсюду бронетранспортеры, вооруженные до зубов солдаты. Что хуже всего – на улицы толпой высыпали поляки просто поглазеть. Некоторые ликовали, что Гитлер избавляет их от рыжих с пейсиками. Другие посмеивались над вермахтом: надо же, отправляет танки и армию для усмирения горстки оголодавших жидов. А я… мне хотелось перелезть стену и драться вместе с ними.

М Э. Ваш отец среди них был?

Э. В. Нет, он был неспособен драться. Он интеллектуал, гуманист. Устраивал в гетто культурные вечеринки, концерты, подпольные лекции… Моя мать была суровее. Для меня она была воплощением порядка! Я ненавидела прогибаться под установленные правила. Отец всегда меня защищал. Когда приступили к депортации людей, это его сломало. Всю молодежь из домового комитета отправили в Треблинку. Всех наших соседей, друзей, одного за другим. Отец утратил все надежды, он превратился в собственную тень. А мать – наоборот: гнев выпрямил ее. Она стала главой семьи. Продала последние украшения и купила немного еды. Продала даже свое подвенечное платье тем полякам, что обсчитывали без зазрения совести. Кончилось тем, что она вступила в Еврейскую боевую организацию. Пока старалась переправить меня, принимала участие в подпольных собраниях, готовивших восстание.

М. Э. Она была очень отважной…

Э. В. Да. Это выглядело странно. Ее будто подменили, она стала совсем другой, что от меня не укрылось. Действовать – вот что придавало ей сил. Она больше не испытывала страха. Даже пыталась убедить меня, что они могут победить, что потом она найдет меня, только бы я согласилась уйти. Она знала, что у них не было ни единого шанса…

Ее голос надламывается.

Запись прерывается.

Ирен с Лусией выходят в парк покурить. Без пальто они дрожат от холода. Промокшие туфли увязают в свежем снегу. Обе думают: в одиночестве я бы не выдержала. Потом возвращаются в конференц-зал, туда, где, как в склепе, звучит эхом голос Эвы, голос уничтоженного мира.

Лусия

Запись снова включена. Голос Эвы звучит потверже, и теперь вопросы задает она – как будто перехватила власть.

Э. В. Почему вы этим занимаетесь? Чему это служит? Польша – кладбище, которое никого не интересует.

Теперь уже писатель с трудом подыскивает слова для ответа.

М. Э. Может быть… Чтобы не дать им исчезнуть. Благодаря вашим свидетельствам они будут жить.

Э. В. Вы так думаете?..

М. Э. Надеюсь.

Он возвращает ее в ту весну 1943-го, в день, объятый пламенем и страхом.

М. Э. Как вы поступили, увидев гетто?

Э. В. Я не могла подойти ближе, вокруг все кишмя кишело полицейскими и немецкой солдатней. Кася предупреждала меня, что у стен гетто оставались стукачи, они высматривали евреев. Почувствовав опасность, я должна была дойти до галантерейной лавки на Мостовой улице и спросить там голубую ленту, заказанную моей матерью. Продавщица оставила меня на несколько часов в прихожей, пока наконец Кася не пришла за мной. Несколько дней она прятала меня у себя в комнате под самой крышей, но это было слишком рискованно. Она отвезла меня в Прагу, на другой берег Вислы. Одна вдова согласилась приютить меня, ее звали Филомена. Поскольку окна ее дома выходили не на улицу, она позволяла поработать в саду. Она была очень набожной, надеялась и меня обратить. Все повторяла мне: «Господь посылает тебе испытания, чтобы спасти твою душу».

Она смеется.

М. Э. И ей это удалось?

Э. В. Нет, безнадежная затея! Одна была польза – она давала мне почитать газету. Вот так я и узнала об уничтожении гетто. Немецкая пресса утверждала, что все повстанцы убиты. По словам Филомены, некоторым удалось бежать через канализацию. Я надеялась, что моя семья смогла спрятаться где-нибудь на арийской стороне. Время от времени заявлялась Кася – поднять мой моральный дух. Осенью сорок третьего она перестала приходить. Филомена уже не получала денег от подпольной организации, но все-таки держала меня у себя.

М. Э. Вам известно, почему Кася больше не пришла?

Э. В. Я узнала об этом десять лет назад, я ведь хотела ее найти. Однажды утром за ней пришли. По доносу. Гестапо казнило ее прямо на развалинах гетто. Вот так они убивали людей. Ей было девятнадцать лет. До войны она была активисткой скаутской организации. Бедная девчоночка.

М. Э. Вы долго оставались у Филомены?

Э. В. Почти год. В феврале сорок четвертого я снова сбежала.

М. Э. Она больше не хотела давать вам пристанище?

Э. В. Хотела, но я год с лишним пряталась в норе. Больше не могла. Я была уверена, что мои родители живы. Я вылезла через окно. Стоял такой мороз, что у меня зубы стучали. Помню черные облака над замерзшей Вислой. Я прошла по речному льду и незаметным улочкам до самого старого города. Свернула на Кролевскую улицу. Там мы жили до войны, недалеко от университета.

М. Э. Это так рискованно!

Э. В. Опасно и глупо. Я убеждала себя, что родители, скорее всего, вернулись сюда, чтобы тут спрятаться. Я не смела позвонить в дверь. В окне у соседки чуть шевельнулась занавеска, и тут я осознала, что сошла с ума. Мне надо было вернуться к Филомене. Я помню, что старалась не бежать. На углу мне навстречу попался один паренек. До войны мы с ним учились в одной школе. Он стал вопить: «Арестуйте ее, она еврейка!» Я вмазала ему по щеке. Он позвал других шпанят из своего двора, они погнались за мной и сдали немецкой полиции. Потом была тюрьма Павяк и Аушвиц.

М. Э. Вы хотите поговорить об этом?

Э. В. Нет. Я устала.

М. Э. Давайте остановимся на сегодня. Последний вопрос: нашли ли вы выживших из вашей семьи?

Э. В. Брату моего отца посчастливилось уехать в сороковом, вместе с женой и детьми. Они живут в Буэнос-Айресе.

Лусия Хеллер округляет черные глаза. Ирен знала: этот миг настанет. Следовательница такой закалки, как Эва, обязательно нашла то, что осталось от ее семьи. Она опасается, как бы следующие прояснения не причинили боли Лусии.

М Э. Вы пытались с ними связаться?

Эва молчит, видимо колеблясь.

Э. В. Я хотела, но у меня не вышло. Они уехали еще до закрытия гетто… Мы тогда верили, что достаточно просто сжать зубы, помогать друг другу. Что все это насилие уйдет так же, как пришло. Как подумаю, какой девчонкой была сама… У нас дома вечно были бесконечные споры, ругань. Меня это иногда подавляло, мне хотелось жить своей жизнью. Сам видишь, какая тут ирония. Вот сегодня я своей жизнью живу. Только она пуста – ведь их у меня нет. И та девчонка умерла. Так что не могу я сейчас видеться с ними. Если они не захотят узнать – это меня убьет. А если захотят – мои ответы уничтожат их. Лучше уж так, как есть.

М. Э. Здесь вы чувствуете себя дома?

Э. В. Дома – что значит «дома»? Дом – это детство. Я уже нигде не буду у себя дома.

М. Э. Спасибо, Эва, за доверительную беседу. За вашу искренность.

Ирен смотрит в покрасневшие глаза Лусии Хеллер. Она останавливает кассету, ищет слова утешения. «Новые поколения желают знать», – сказала ей Шарлотта Руссо. Но истина груба. Эва порвала скрепы, снова связавшие ее с прошлым. Она сделала выбор – осталась в Арользене, вместе с горсткой тех перемещенных лиц, которые так и останутся ими навсегда. Оторванные от всего, что любили, приютившиеся на выжженной земле, что травила их своим ядом, была от них неотделима. И они обрели в своей миссии смысл жизни.

Лусии вдруг становится холодно. Она набрасывает пальто и говорит:

– Спасибо, Ирен. Вашими стараниями у меня ощущение, что я снова с ними встретилась. Мне так жаль, что она не захотела с нами знакомиться. Знаете, ведь мы приняли бы ее с радостью. Она не стала бы бременем для нас, совсем наоборот. В теплом лоне семьи она могла бы восстановиться…

– Вы ее слышали. Это было выше ее сил.

– Понимаю. Но мне грустно. Нас ведь так мало… Мы полюбили бы ее всей душой. А вы могли бы сделать мне копию этой записи? Я хочу, чтобы ее прослушали мои дети, когда они вырастут.

– Конечно. Пойдемте, у меня для вас еще кое-что.

– Вы ведь знали ее лично – какой она была? – спрашивает молодая женщина, когда они только всходят на длинную лестницу.

Дикая – вот слово, первым пришедшее ей на ум. Она выговаривает его с нежностью.

– Мне очень нравится, как вы о ней говорите, – отвечает Лусия. – Вы ведь были близкими подругами?

– Настолько близкими, насколько она меня к себе подпускала. Она очень мало кому доверялась, знаете ли. И соблюдала дистанцию. Со всеми, кроме своего кота!

Сказав это, она вспоминает фотографию, которую буквально урвал ее сын в тот воскресный денек, когда Эва пригласила их пообедать. При их появлении старая полосатая кошка стремглав куда-то скрылась. Потом она вернулась и спрыгнула с подоконника прямо на колени хозяйке. Ханно обессмертил этот момент с помощью фотоаппарата. Этот снимок она держит в ящике своего рабочего стола. Она любит этот фотопортрет – потому что животное вызывает на лице Эвы непрошеную мягкость.

Она говорит: «Вот, смотрите».

После лагеря. Еще до болезни. Такой она ее помнит, так она отпечаталась внутри.

– Какая красивая, – шепчет Лусия.

Кот мурлычет у нее на коленях, это его завоеванная территория. Эва сдается – это видно по едва наметившейся улыбке.

Ирен ставит на стол другие фотографии, сепию совсем других годов, загадочные, предательски выдающие нечто скрытое. Юные цветущие девушки сидят на ступеньках, в их взглядах – щемящая хрупкость. Пары танцуют на рождественском балу 1947 года, рядом мужчина на костылях. Эва, стоя под флагом «Интернешнл Трейсинг Сервис», вздернула подбородок, словно спрашивая: «Эй, там, ну что вам еще?» На другом снимке она только что победила в соревнованиях по плаванию. Купальник подчеркивает невероятную худобу, ноги кузнечика. На всех фотографиях – смесь радости напоказ и смутной грусти, как хромота, которую изо всех сил стараешься скрыть. Дальше – Эва позирует рядом с коллегами на рождественском ужине 1965-го. Ей тридцать пять, подсчитывает Ирен, но выглядит она намного моложе. И намного старше.

Лусия напряженно всматривается в ее лицо.

– А те, кто вокруг нее, – тоже бывшие перемещенные лица?

– Не все, – отвечает Ирен. – Но общее у них – что они потеряли все, что имели. Вот этот человек справа от нее – бывший летчик. Его прозвали Мозг. Мне всегда казалось, что он в нее влюблен.

Лусии он кажется очень привлекательным.

– Эти люди хоть немного были для нее чем-то вроде семьи? – задумавшись, спрашивает она.

Ирен размышляет, могло ли это слово обидеть Эву.

– Не знаю.

– Я счастлива, что она закончила свою жизнь не в одиночестве.

– Она не была одинокой, – успокаивает ее Ирен, хотя сама знает, что это ложь.

Когда они идут по парку, Лусия признается, что действовала из внутреннего порыва. Вопреки молчанию семьи, особенно дедушки. Эта стена молчания складывалась из ужаса и неизъяснимой печали. Она не собиралась рушить ее, говорит Лусия, а только установить связь с теми, кого не было рядом с ними, выслушать их. Она знает, что это изменит ее, хотя и боится, что ее накроет полосой тьмы этих разбитых жизней. Опасается, что теперь будет любить своих детей только из страха их потерять.

– Когда мой сынишка родился, – отвечает Ирен, – мне снился его крошечный трупик, и я просыпалась в слезах. Сейчас мне страшно, что его ранят, причинят ему боль. Я просыпаюсь ночами от этих мыслей. Любовь делает нас и сильными, и хрупкими. Эва ограждала себя от любой привязанности, а вот перед любовью своего кота оказалась беззащитной. На что годились бы наши жизни без любви?

– Они бы иссякли, – вторит ей Лусия.

– Вот поэтому вы и устремились им навстречу. Отныне они – это часть вас самих. Не позволяйте их смерти затмить вашу жизнь.

Ирен слышит собственный голос, произносящий эти слова, – она как будто говорит их самой себе. Она чувствует, какой редкой удачей было узнать Эву. И вместе с той фотографией с котом она сохранит и другие – снимок девушки-подростка из варшавского гетто, и щуплой молодой девчонки, преследовавшей бывших нацистов. Той, что никому не позволяла сбить себя с верного пути, а вот о маленьких братишках говорить не могла без того, чтобы ее душевная рана не кровила.

Она смотрит, как молодая аргентинка уходит к воротам. Вечерний ветерок колышет перо на ее шляпке. Прежде чем исчезнуть, Лусия оборачивается и улыбается ей.

Петр

– Ты попробовал их разлучить?

Хеннинг устало и безнадежно качает головой.

– Полтора часа мы их убаюкиваем, они ненадолго засыпают, а потом просыпаются и голосят. Это посреди ночи, и я не могу снова заснуть. Думаю о потеплении климата, вымирании видов, выборах Трампа… Обмозговав все как следует, я предпочитаю, чтобы близнецы бодрствовали в полное удовольствие с двадцати одного до двух ночи.

– Иди сделай себе еще кофейку, – говорит она с сочувствием.

Они потягивают пойло с послевкусием супового порошка, изучая психоделические блики, которые солнце рисует на гобеленах в коридоре.

– Ну а как дела с твоим расследованием?

Уже несколько недель Хеннинг ищет след с обручальным кольцом, на которое нанесена гравировка кириллицей.

– Кольцо принадлежало одному болгарскому заключенному, – отвечает он. – Он умер в медсанчасти в Дахау. Думаю съездить навестить его дочь в Габрово, в центральную Болгарию. Надо проверить кое-какие сведения, переданные Красным Крестом, прежде чем ей написать.

В принципе, Хеннинг должен предложить родственнице самой приехать в Бад-Арользен или послать ей предмет почтой, но ему нравится мысль взять несколько дней командировки, чтобы побывать там лично.

– С виду вполне прелестное местечко, я посмотрел: город прямо-таки жмется к Балканским горам. Но увы, если я оставлю жену одну с близнецами, она бросит меня.

– Бери ее с собой. Малышей оставьте под дверью твоих родителей, а сами нежданно-негаданно умчитесь, как вихрь!

Взгляд у Хеннинга рассеянный, но, кажется, в нем мелькает искушение так и сделать.

– А от Виты нет новостей? – спрашивает он так, словно само собой разумеется ждать известий от женщины, умершей семьдесят один год назад.

Ирен показывает ему фотографии из Аушвица, а еще фотку с сыном.

– Какая трагедия, – тихо бормочет он. – А какой-нибудь след мальчонки у тебя есть?

Она обзвонила нескольких человек, с которыми встречалась Сильке Бауэр, когда писала книгу. Одна в прошлом году умерла. Другая после войны работала в центре для беспризорников. Она помнит малышей, насильно вырванных из приемных семей, и они ночи напролет плакали, снова начинали мочиться в постель. Она стала сомневаться в обоснованности их миссии. Поляки там были, да. Фамилий она уже не помнила, это было так давно, да ведь в любом случае имена у них всех были немецкие. Одного малыша возвратили его биологической матери, жившей где-то под Данцигом. Через несколько дней он сбежал и разыскал приемную мать. «Такие истории – просто горе горькое, – заключила она. – В конце концов сочли за лучшее оставлять их на месте, если им там было хорошо. Но Петр с этим не согласился. Он все вверх дном переворачивал, только чтобы разыскать родителей малышей». А это кто такой? Петр Валиньский. Поляк, помогавший союзническим организациям на месте. Упертый до невозможности. Те же эпитеты слышит она и от последней собеседницы, с которой накануне созвонилась, – та живет в лондонском районе Челси. Эту воспоминание об «ах, это о том неутомимом зануде» позабавило. Его от души ненавидели и американские военные, и немецкие организации по защите детства. Петр не давал убаюкать себя обещаниями, он не оставлял попыток добиться своего. Они прозвали его «Bull» – «Бык». Он сопоставлял разные свидетельства, сам вскрывал обильную корреспонденцию, ежедневно приходившую в центральный офис организаций союзнической помощи. Очень скоро доверять ему самые щекотливые дела вошло в привычку.

– Бык. Вот бы тебе кого, – резюмирует Хеннинг.

– Он уехал в Штаты. Скорее всего, уже умер, – вздыхает Ирен.

Хеннинг с сомнением качает головой; как знать, настырные злыдни много знают и долго живут.

Через пару дней Ирен дарит ему предмет в форме раковины:

– Подключаешь ее в спальне близнецов, и они засыпают под шум моря, пение китов, посвист ветра в бамбуковой роще. Есть даже звуки материнской утробы. Я испробовала, действует гипнотически.

– Где ты разыскала это чудо?

– В Геттингене.

– Благодетельница моя. А у меня для тебя тоже есть сюрприз.

Он протягивает ей почтовую открытку с изображением Золотого моста в лучах заходящего солнца. На обороте несколько слов размашистым почерком:

«Всем моим друзьям по Чайлд Черч Бранч, с дружеским приветом из Сан-Франциско, где пологие улочки ведут мое сердце и мысли прямо к вам. Я живу в небольшом красном доме с видом на крыши. Жду вас.

С наилучшими воспоминаниями, Bull».

Открытка отправлена 11 апреля 1965 года, и адрес есть.

Из Интернета она выныривает с добычей – неким Петром Валиньским из Сан-Франциско. Если это тот самый, то он переквалифицировался и теперь работает в анархистской книжной лавке. Она находит несколько его фотографий семидесятых годов: рубаха нараспашку, красная бандана, усы и длинные волосы, тип скорее богемный, нежели быковатый. Он позирует рядом с Томом Вулфом по случаю выхода «Костров амбиций». А вот с Леонардом Коэном – на фоне старых книг. Есть фото посвежее – загорелое лицо и ежик седых волос, куртка летчика и шикарные джинсы, тут он скорее похож на старого вояку, не привыкшего распаковывать чемоданы. Его книжная лавка – «Сказка о парочке хиппи» – до сих пор существует на углу Хейт-Эшбери, в самом центре бывшего квартала битников. Сливового цвета фасад, разрисованный граффити и обклеенный разноцветными плакатами. Это храм контркультуры, место паломничества для славных старых панков и всех ностальгирующих по проигранным революциям.

Она звонит ему тем же вечером. Там десять утра. Магазинчик только что открылся. Молодая женщина извиняется за посторонние шумы – это проверяют акустику для сегодняшнего музыкального вечера. Она просит повторить польское имя. «Oh, you mean Peter!»[29] – радостно восклицает она. Это бывший владелец. Два года назад он продал им книжную лавку, но продолжает здесь появляться. Ирен думает, как прав оказался Хеннинг. Он до сих пор живет в том самом красном домике? «Of course!»[30] – отвечает собеседница. Он никогда и не хотел уезжать из него. При том, что для ревматиков это настоящий ад: узкий, вытянутый в высоту, внутри сплошь лестницы. Ирен записывает номер телефона Питера. У мужчины есть свои ритуалы. Каждое утро он пьет кофе у Пабло, на Кастро-стрит. Потом обходит квартал с Диггером – так зовут его пса. А сейчас, размышляет сотрудница книжной лавки, вы вполне можете застать его дома.

Ирен прижимается лбом к холодному стеклу, за окном с хрустом и вихрем проносится ночь. Ей представляется залитое солнечным светом маленькое бистро, звон трамвая, съезжающего по пологой улице, устремленный в небо дом викторианского стиля, его потертое годами красное дерево, крики чаек, пролетающих над самыми крышами к океану.

– Gee. The Inernational Tracing Service… You’re the ghost of Christmas past![31] – восклицает Петр Валиньский, как только она называет себя.

У него приветливый голос, а в его американском английском немного чувствуется польский акцент. Его забавляет, что он – разыскиваемый искатель, все равно что политый поливальщик. За шутливой интонацией она угадывает потрясение, оттого что этот пласт жизни снова настиг его, со своими хорошими и скверными воспоминаниями. Он предпочел отделиться от него океаном. Нагромоздил сверху пятьдесят лет изгнания, много встреч и марихуаны. И вот хватило одного звонка из Германии, чтобы пробудить память о послевоенном времени и о его молодости.

«Я много слышала о вас, Bull. Так вас прозвали?» – поддразнивает его Ирен, стараясь растопить ледок. Он смеется, сам забыл свое старое прозвище. Он вспоминает немецкие города, ощетинившиеся стройплощадками, штаб-квартиры, устроенные в разбомбленных кинотеатрах, очереди за всем и часто впустую. А потом – Ширли, Ди, Джанет или Эллис, приехавшие из Кента или Бостона восстанавливать мирную жизнь и так быстро выдохшиеся из-за бытовых трудностей и слишком строгих правил. А дети? Дети, ну да, конечно. Грустные, потерянные, одичалые, беззащитные. Свезенные в лагеря временного содержания как товары без маркировки, ни происхождение, ни назначение которых неизвестно. Все больше молчали, а если роняли словечко – то все, на что оно намекало, лишало сна. Для него розыск украденных детей стал наваждением. Американские вояки, которых он осаждал, раздраженно ворчали: «Что вы к нам пристаете с этими? Есть те, кому было и похуже!»

Это выводило Быка из себя: «Да их же похитили, черт вас всех возьми! Вам что, этого мало?»

У них украли имя и судьбу, а теперь надо было еще и оставить их ворам? Порадоваться тому, как с ними хорошо обращаются? Некоторых эксплуатировали в хвост и в гриву, других в одно прекрасное утро вели обратно к союзным чиновникам под предлогом, что с ними становится трудно. Или просто потому, что в такое голодное время ребенок – лишний рот.

– Приемные родители сами тоже были введены в заблуждение, – подчеркивает Ирен.

– Конечно, – говорит Петр.

И большинство из них искренне любили этих детей. Так же, как своих родных, тех, кого партия отправила сражаться на руинах, кто погибал в военной форме, великоватой по размеру, роняя винтовку, которую толком не научился держать. Но во всеобъемлющей трагедии не надо сваливать все горести в одну кучу. Как и репарации тоже. Тогда он часами просиживал за изучением негативов Красного Креста, и опять возвращался, и стучался во все двери. Он подсчитывал возраст детей, сравнивал их лица со старыми фотографиями более поздних лет. Свидетельство о рождении, выданное в Познани или Данциге, документы об усыновлении или удочерении, где упоминался центр в Лебенсборне, чаще всего означали, что ребенок украден. Эсэсовцы очень часто меняли их имена на немецкие, похожие на данные при рождении. Франтишек становился Францем, Томек – Томасом, Бригида – Бригиттой, Ядвига – Хедвигой…

– А Кароль? – перебивает Ирен.

– Кароль… Надо поискать Карла. Я посмотрю свои записные книжки тех лет. Но тут у меня такой бардак… Если что найду, обязательно дам вам знать!

День проходит, а на следующее утро она собирается уходить, когда он звонит. В Сан-Франциско поздний вечер. Пока его пес мирно храпел, сам он перерыл дом снизу доверху, взяв себе в компанию добрый старый виски, признается Петр. В его голосе Ирен распознает гордость удачливого следопыта:

– Гертруда Фишер. Она написала нам в сорок седьмом. В те годы почту вскрывал я. По большей части из нее невозможно было извлечь ничего полезного. Но с Гертрудой мне подфартило. В конце войны ее выслали из Восточной Пруссии и отвезли в лагерь для беженцев. Она видела большие плакаты с фотографиями похищенных детей. Уж наверное говорила себе, что предоставить нам тайком такие сведения – это могло стоить ей некоторых поблажек. Гертруда писала, что во время войны в Кёнигсберге с ней по соседству жила семья Винтер. По ее словам – убежденные нацисты. Отто, муж, служил офицером в вермахте. Его жена Ирма занималась благотворительными делами партии. В сорок третьем в их жизни подозрительно быстро возник маленький мальчонка. Ему было не больше трех или четырех лет. Гертруда, как примерная соседка, иногда присматривала за ним. Это был вежливый мальчик, он играл один, ни к кому не приставал. Как-то вечером, когда Ирма зашла за ним к ней, Гертруда с удивлением заметила, что малыш знает песенки по-польски. Та смертельно побледнела, пробормотав, что в начале войны он жил в семье польских фермеров. Больше она никогда парня ей не оставляла. А весной сорок четвертого они переехали, не сообщив, куда именно.

Я сразу смекнул, что напал на след! Попросил одного приятеля из ИТС разыскать Отто Винтера. В два счета: военная администрация отправила запрос в Мюнхен в управление комиссии по денацификации. Среди опасных нацистов он не числился. Это еще ничего не значило: прошла обширная операция по их обелению, они все покрывали друг друга! Тогда я сам поехал в Мюнхен. В то время Бавария ввела ограничения на доступ к информации, но я их всех перебодал. Кончилось тем, что я нашел Винтеров и позвонил к ним в дверь. Их социальное положение теперь сильно оставляло желать лучшего, но при этом они неплохо выкарабкивались. Мальчишке было лет десять. Выглядел он старше своего возраста и с виду был всем доволен. Они к нему привязались, это было заметно. Ни разу не оставили меня с ним наедине. Чтобы понять, я произнес несколько фраз по-польски. Отца сразу прямо-таки скорежило, он стал заливать мне обычную болтовню: Карл был бедным немецким сироткой, его нашли на восточных территориях, документы об усыновлении в полном порядке. Я отправил его фотографию в польский Красный Крест, да только им не удалось его идентифицировать. Я хотел, чтобы его взяли в один из наших центров. Но американцы воспротивились – под тем предлогом, что все это только мои предположения.

– Запрос о расследовании судьбы маленького Кароля был направлен в сорок девятом году в варшавский Красный Крест, – с забившимся сердцем перебивает его Ирен.

– Да, милочка моя. Я написал это себе в записную книжку. Тогда я был почти уверен, что это и есть маленький Винтер, но фотография была слишком старой, чтобы служить доказательством. Не так легко найти сходство между ребенком восемнадцати месяцев от роду и подростком. Я не переставал копать в этом направлении, неделями еще отравлял жизнь американцам. Все повторял им: достаточно и подозрений, чтобы отобрать у них паренька. Наконец, четырехглазый майор посмотрел на меня поверх очков и объяснил, что мои расследования признаны неубедительными. А в то время военные были всему хозяева. В бильярде у них были все три борта… Он посоветовал мне бросить свое занятие, если я не хочу, чтобы меня пинком под зад отправили обратно в Польшу. Туда я возвращаться не собирался. Советам я не верил так же, как и немцам. Но я заткнулся, и дело прекратили.

– Понимаю, – говорит Ирен.

– Я этим не горжусь. Такое случалось частенько. Они закрыли часть дел, особенно если детишки были из восточных стран. Вот поэтому я и начал все записывать. Имена, даты. Я говорил себе: кто-нибудь из них в один прекрасный день придет и постучит ко мне в дом. Я часто думаю об этом. Задаю себе вопрос, что с ними сталось. А малыш Карл – было видно, что он хороший мальчик. Вы сейчас скажете мне: его хотя бы любили. Так и есть. Но вы-то, вы сами, как считаете – можно качать права на отравленной кровью земле? Думаете, любви хватит, чтобы искупить преступление и ложь? Я вот думаю, что все рано или поздно рухнет. Хорошо, если ошибаюсь. Вы поедете его разыскивать?

– Благодаря вам у меня есть первый настоящий след. Продиктуете мне его тогдашний адрес?

В ежедневнике она записывает: Карл Винтер. Приемный сын Отто и Ирмы Винтер. В 1949-м жил в Мюнхене. Дом номер 11 по Розенштрассе.

Ханно

Он как будто изменился; это ее тревожит. Что-то почти неуловимое, прибавилось уверенности в себе. Малышом он поглядывал на нее с уморительным простодушием. Предлагал вложить свои карманные деньги в покупку нового обогревателя, беспокоился о ее планах, когда сам уезжал к отцу. Он не был уверен, что она сможет без него выжить. Даже сегодня она замечает, что его нежность скорее похожа на щепетильность. Она предпочла бы, чтобы так не было, чтобы он был посвободнее. Никогда не собиралась внушать ему чувство, будто ее жизни не существует вне его жизни, даже если, говоря по правде, очень долго именно так и было.

В первые годы после развода ей было больно, что он то и дело переезжает. Как будто своего дома у него нигде не было, только бесконечная дорога. Это чувство вины добавлялось к другому – за то, что она сама разрушила свой брак. Она устраивала праздничные ритуалы, участвовала в школьных экскурсиях, организовывала утомительные дни рождения, проявляла буйную энергию, стараясь быть хорошей матерью. Очень скоро они приняли в свой круг – или скорей уж наоборот? – семью Глэзер, и Ирен стала чувствовать себя не такой одинокой и разбитой. В те уик-энды, что Ханно проводил у отца, она снова наслаждалась тем, что засыпала с рассветом, часами болтала по телефону, читала в пижаме у камина. Принимала приглашения поужинать или пропустить по стаканчику, было несколько совсем непродолжительных связей. Она покровительствовала сыну и соблюдала хрупкое равновесие их отношений. Ханно знал лишь одного из ее любовников и ненавидел его, отвечая на его попытки заигрывания прусской мрачной холодностью. В итоге никто из них особо не настаивал, чтобы она представила их друг другу. Это сподвигло ее разграничить свою жизнь. Больше не рисковать, влюбившись в кого-нибудь не из своей тусовки.

Работа держала ее, словно второй позвоночник, вселяя веру в себя и придавая определенный вес. Теперь, когда Ханно жил в Геттингене, ей становилось все труднее отключаться. Искать, нащупывать истертые следы – все это страстно увлекает ее, и прочим составляющим жизни трудно соперничать с этим. Ханно иногда ревнует ее к работе. Но в ближайшие выходные она целиком принадлежит ему. Неделями, зарывшись носом в свои расследования, она предвкушает радость вновь повидаться с сыном.

Долго проходив по лесу, они греются, лакомясь глинтвейном на рождественском базаре. В воздухе плывут запахи корицы, пива и сосисок-гриль.

– И когда ты в итоге уезжаешь? – спрашивает Ханно.

Ее ответа не слышно из-за громкого хохота где-то рядом. Она повторяет:

– В первую неделю каникул!

– Мрачно как-то одной туда ехать. Хочешь, я с тобой?

В его голосе так мало уверенности, что она от души смеется. Польша для него – это Аушвиц, в котором он один раз побывал вместе с классом и второй раз – с ней. Это было два года назад, в ноябре. Посетив лагерь, они несколько дней провели в Кракове. Но Ханно помнит только смог – выбросы затмевали красоту памятников, утонченную роскошь архитектуры. Желтый туман отравил весь город зловонием, так что прохожие даже прикрывали лица масками.

– Не переживай. На сей раз я в Люблин и в Варшаву.

Кажется, такая перспектива его немного успокаивает. Ему хотелось бы для нее работы полегче. Чтобы ИТС не заставлял ее часами просиживать в кабинете.

Когда они загружают в машину елку и едут по лесной дороге, он говорит: «Я тут кое-кого встретил» – с неуклюжей поспешностью, которая трогает ее. Ему очень хотелось преподнести эту новость как ничего не значащую, но у него не выходит. И он ни с того ни с сего, зажатый дорогой и ночной тьмой, спрашивает, любила ли она его отца.

Она колеблется, понимая, что он ждет от нее разговора по-взрослому. Она мало знала саму себя, когда познакомилась с Вильгельмом. Он был почти вдвое старше. Мужчина зрелый, твердо знал, чего хочет. Польщенная, она позволила ухаживать за собой. Парк, где они встречались, был под стать ему самому: такой же элегантный, романтический и слегка старомодный. Ее влечение к Вильгельму было тем пианиссимо, которое она сделала тихим аккомпанементом к серьезной жизни, в конце концов вырвавшей ее из узкого мирка. Страсть виделась ей незрелым горением, она предпочитала фундамент посолиднее. Она любила интимность супружеской жизни. Это была любовь без риска – он сам занимал немного места в ее жизни и ей давал свободное пространство. Она могла бы превратиться в мадам Бовари, подвергнутую остракизму, в какую-нибудь гессенскую леди Чаттерлей. Вместо этого она всецело посвятила себя миссии, в конце концов разрушившей ее брак. Не успели оглянуться, как все распалось, словно иллюзии просто наигрались с ними обоими.

Думая о бывшем муже, она вспоминает сказку о Синей Бороде. Вильгельм был согласен на все при условии, что и она будет соблюдать молчание и позволит ему хранить все свои тайны. Связку ключей дала ей Эва. Там были архивы, книги, которые она прятала на чердаке. В конце концов ее любопытство взяло верх надо всем остальным. Предала ли она мужа? Разумеется, растоптав их молчаливое соглашение, она показала, что никогда не была своей. Что замуж она выходила не за их семейный клан. Они любили друг друга, пока соблюдалось молчание, с нежностью, которая с годами имела все шансы превратиться в вялую теплоту. Их связующим звеном был ребенок. Ради его защиты она, возможно, и предпочла бы молчание.

Она любила Вильгельма, отвечает она сыну. Она чувствует, что ему нужно было услышать это. Неизвестно только, доверял ли ей его отец, поскольку он переписал историю их отношений в свете их развязки.

Ханно было одиннадцать, когда умер его дедушка. Она помогала ему надеть черный свитер с воротником под горло, когда он вдруг настойчиво вперился в нее:

– Почему папа так хочет, чтобы ты приехала?

Бывает, что похороны примиряют врагов, ставят крест на старых ссорах. Она знала, что Вильгельм никогда ее не простит.

– Ты ведь знаешь, я больше не член семьи. Мы – я и твой дедушка – не очень-то ладили. А вот тебя он очень любил, и тебе должно быть важно приехать попрощаться с ним.

– А Ома говорит, что ты плетешь небылицы, будто Опа[32] когда-то был нацистом.

– Я никогда такого не говорила, – ответила она, сдерживая гнев.

Она сердилась на старуху, упорно впутывавшую ее сына в эту историю. Призывавшую его в свидетели претензий, которые выше ее понимания. Дедушка с бабушкой говорили с ним о ней, не видя, как ему больно выслушивать их намеки. В тот миг она осознала, что когда он вырастет, то почувствует необходимость узнать правду о случае, разрушившем их семью. Настанет день, говорила она себе, и он захочет узнать. Только пусть этот день настанет как можно позже.

– Как понять, влюблен ты или нет? – спрашивает он в тот момент, когда она выключает зажигание.

Ее ответ – довериться своим чувствам. С Герминой никогда ничего не бывает запросто, признается он со смехом. Она то сильная, то уязвимая, подтрунивает над его рыцарскими порывами, но звонит ему посреди ночи, охваченная паникой из-за скорого конца мира. Он не знает, как вести себя, чтобы не подавлять ее.

– Само собой утрясется, не переживай. Тебе важно держать себя по-прежнему естественно. Быть полностью самим собой. Ты счастлив?

Он с улыбкой кивает. Они могут спорить часами. Гермина призывает его быть взыскательным, смотреть вглубь, не скользить по поверхности.

– Слушай, вот, например: весь мир хочет сажать деревья. Когда ты наливаешь себе полный бак бензина, да еще платишь сверху тридцать сантимов, – тебе объясняют, что ты финансируешь целую плантацию. И у тебя ощущение, что ты помогаешь экологии. Спасают планету – и частично благодаря твоей машине! Но это работает, только если забыть, что какие-то допотопные производства тебя используют, чтобы преспокойно продолжать отравлять воздух. Чтобы отвлечь внимание от скважин, которые бурят в Африке, они сажают деревья. Поскольку на биоразнообразие им плевать – они и высаживают дрянные виды в дрянных местах. Это уродует экосистемы и усугубляет экологическую катастрофу. Природе от этого пользы никакой, зато они покупают себе спокойную совесть, заодно садясь тебе на шею.

– Это подло, – бросает Ирен, думая о тех минутах своей жизни, когда она втайне тешилась тем, что вносит лепту в большое движение за экологию. О своих фантазиях насчет лесовосстановления на берегах Амазонки.

– Сегодня самые крупные загрязнители окружающей среды бахвалятся тем, что производят «зеленую» энергию. Маркетинговая обманка. Нужно быть хитрее их, создать инструменты, чтобы их подловить. Установить новые нормы. Вот чего мы хотим с Герминой. У нас тонны проектов!

Она слушает его, помешивая горячие угли в камине, поджаривая каштаны, украшая елочку. Когда разговор касается тем, вдохновляющих Ханно, он становится говорливым, то и дело жестикулируя в подтверждение сказанного. У него красивые мужские руки – впервые отмечает она. Экология, говорит он, это борьба их поколения. Здесь все разыгрывается и все гибнет. Он осознает, что им придется отстаивать свое видение перед людьми, цепляющимися за собственное всемогущество и устаревшие смертоносные схемы. Это его не пугает – он горит от нетерпения ввязаться в драку. В этой порывистости она узнает ту девушку, какой была сама. И ту же безграничную веру в свои силы.

С тех пор как в их разговорах возникла Гермина, кажется, что она повсюду, направляет порывы Ханно в прагматическое русло. Мириам права – она подталкивает его к росту, но Ирен предпочла бы, чтобы он созревал в естественном, своем ритме. Эту тайную мысль она держит про себя, ведь сын так редко говорит с ней по душам. Она спрашивает:

– Когда же ты наконец представишь мне ее?

Он смеется, на щечках ямочки. Всего на несколько секунд Ирен пугается его красоты. Если от нее он унаследовал большие черные глаза и длинные ресницы, то от отца – кудри пастуха итальянского Возрождения.

– Мы часто о тебе говорим. Гермина восхищена тем, что ты воспитала меня одна, при этом работая вовсю. Ее мать более… обыкновенная, знаешь ли. Это женщина у очага, как Ома. Я рассказал ей, чем ты занимаешься в центре. Ее это впечатляет.

Польщенная, она отвечает, что торопиться не обязательно. Она будет счастлива познакомиться с ней, когда они сами сочтут, что подходящий момент наступил.

А пока нужно решить, какие планы на Рождество. Ей хочется съездить в Париж, она мечтает о долгих прогулках, киноклубе и неистовых спорах с Антуаном, а потом, как обычно, поглазеть на витрины больших магазинов бульвара Осман. Ханно аплодирует ее плану, он очень привязался к Антуану.

– А ночевать где будем? У бабушки?

Вырвавшееся словцо тут же омрачает радужную картинку каникул.

Одна мысль о ее спаленке с выцветшими обоями вызывает у Ирен такое чувство, будто придется надеть что-то неподходящее по размеру, до боли тесное.

– Не в этом году, – решает она. – Так мы избавимся от торжественного рождественского ужина в обществе твоих дядюшек.

Обменявшись взглядами, они скрепляют эту договоренность.

В понедельник утром она выходит из дома, когда еще не рассвело. Шея обмотана толстым шарфом из мягкой шерсти – это подарок Ханно, он согреет ее, когда придется много ходить пешком по землям восточных стран.

Накануне ей пришло письмо от архивиста из Яд ва-Шем: тот сообщил, что Лазарь Энгельман выступал как свидетель на первом процессе по делу Треблинки в 1964-м. Прежде чем встретиться с Эльвирой – девочкой, о которой он так никогда и не узнал, – она разыщет полный отчет об этом в архивах.

Самолет не очень большой. Когда он выруливает на взлетно-посадочную полосу аэропорта Дюссельдорфа, она чувствует, что увозит их всех с собой. Виту, Лазаря и Эву. Она рассчитывает на них: там они помогут ей понять, что делать дальше.

Агата

Первое впечатление от Варшавы неприятное – холодный город под свинцовым небом. Сразу на выходе из аэропорта – сильные порывы ледяного пронизывающего ветра. К счастью, у нее длинный шарф, и она может обмотать его в три слоя. Она садится не на тот автобус, блуждает по улицам, спускается в метро и выходит на Центральном вокзале, где наконец разыскивает поезд на станцию Всходня – это на другом берегу Вислы. Из него выскакивает всего за несколько минут до отхода междугородней электрички до Люблина и, вся в поту, измотавшись до предела, стремглав несется на перрон. Янина Дабровская, которая предложила съездить с ней в Люблин, уже ждет у вагона. Ее замерзшее лицо расплывается в улыбке, а из-под красной шапочки выбивается несколько платиновых прядей: «Добро пожаловать в Польшу, Ирена. Наконец-то мы встретились! Я представляла вас блондинкой строгих правил. Вроде героини Хичкока. А вы оказались прелестной брюнеткой. Все наоборот!» Ирен пожимает ей руку, отмечая, что губная помада у Янины такая же ярко-красная, как и ее шапочка.

Они запрыгивают в желтый поезд. Отопление в нем не работает, и они, не снимая пальто, покупают у идущего с тележкой по вагону проводника чай и сэндвичи. Когда отъезжают от варшавских пригородов, Ирен видит проносящиеся за окнами сосновые леса – их красные стволы, кажется, собираются на приступ небес. На опушке леса, как на страже, серебрится несколько березок. Иногда мелькает крыша фермы – ее черепицы блестят как в конструкции лего-домика – и сразу же исчезает за другими деревьями, словно возникла из сновидения. Из-за того, что вагон почти пуст, кажется, что время летит быстро. Обрадованная и словоохотливая Янина рассказывает ей про Марека, мужа Виты; завтра они увидят его семейство.

– После войны, – вспоминает она, – Сталин в Ялте потребовал Польшу и получил ее. Союзники принесли польское правительство в изгнании и Сопротивление на алтарь хрупкого примирения. Предательство – для тех, кто отчаянно боролся с нацистами. Как можно забыть, что Сталин с Гитлером в начале войны разделили Польшу? Что Красная армия с другого берега Вислы наблюдала, как пылает Варшава, ожидая, когда весь город рассыплется в прах, а его население будет вырезано или депортировано, и только тогда перешла реку? Бойцы Внутренней польской армии просили вернуть их в строй. Сталин даровал им амнистию. Тех, кто ему поверил, запытали, бросили в тюрьмы или отправили в Сибирь. Другие предпочли снова укрываться в лесах для продолжения подпольной борьбы. Марек вступил в Национальные вооруженные силы, с их ожесточенным антикоммунизмом[33]. Много лет эти «проклятые солдаты» вели партизанскую войну с советским режимом в Польше. Летом сорок пятого Марека посадили в застенки Люблинского замка. К счастью, его будущий тесть имел неплохие связи с коммунистической интеллигенцией города. Это позволило Мареку избежать отправки в ГУЛАГ.

– Его будущий тесть поддерживал коммунистов? – удивляется Ирен.

– Скажем так: нужные связи позволили ему сохранить свой лесопильный завод. После войны страну надо было восстанавливать. Его дела тогда процветали. И у него была только одна дочь. Марек потерял все. Для него этот брак был нежданной удачей. Взамен он позволял тестю вести дела с коммунистами, не ссорясь при этом с его друзьями-консерваторами. Он вытащил партизана из тюрьмы и сделал своим наследником… Он этим не хвастался, но люди-то знали. Польское некоммунистическое Сопротивление было вычеркнуто из официальной истории. Сейчас все наоборот! Теперь царит настоящий культ «проклятых солдат». Особенно среди сторонников правительства.

– Их здесь много?

– Регион разделился, – Янина кривит губы. – Управляет областью тот, кого назначило правительство, а вот мэр в оппозиции.

С тех пор как в 2015 году победила партия «Право и справедливость», две Польши противостоят друг другу. Два непримиримых взгляда на историю и будущее страны. Янина признается: ее очень беспокоит, что дальше будет с демократией.

– Нельзя договариваться с реакционерами, – добавляет она. – Давайте не будем обсуждать эту тему, Ирен! Я вся киплю.

Ирен возвращает разговор к Мареку. А его дети знают, зачем она хочет с ними встретиться?

– Я сказала его старшему сыну, что вы разыскиваете информацию об его отце и его первой жене. Он рад, что вы приедете.

На следующее утро Ирен любуется видом из окна своего номера в отеле, наслаждаясь перерывом в работе со вкусом маленького отпуска. Замок утопает в переливах утреннего солнца, блестят ренессансные фасады и барочные колокольни. Она звонит Ханно – тот только проснулся, – чтобы похвастаться, какой красивый пейзаж и какой комфортный отель.

Негромкий стук в дверь – это Янина:

– Машина ждет.

Такси здесь стоят недорого, зато шоферы болтливы. Этот не переставая тараторит по-польски. Насмешливые глаза изучающе разглядывают Ирен в зеркале заднего вида. Они выехали из города в сельскую местность; здесь осень растеряла свои краски. Под низким небом стелются бескрайние снежные поля. На горизонте тянется темная и призрачная линия лесов. Лесопилка братьев Собеских – к югу от Люблина, в получасе езды. Ирен воображает в этих пейзажах Виту с маленьким Каролем.

Подъезжая, она сразу видит низкие кирпичные постройки и сборные домики в конце неасфальтированной дороги, кучи кряжей у грузовиков, груженных бревнами. Поодаль, в окружении цветников, которые в хорошую погоду наверняка выглядят роскошно, с нарочито хвастливым изяществом высится белый дом с колоннадой, увенчанный овальным окном. Такси высаживает их прямо у входа. Здесь их встречает Януш, сын Марека, очень приветливый. Ему около семидесяти, но держится молодцом. Пышной седой шевелюрой и усами он напоминает Ирен Леха Валенсу. Зычный голос, крепкое рукопожатие. Он говорит: «Не часто выпадает случай поговорить о моем отце». Из глубины дома доносятся громкие голоса. При входе Ян Собеский показывает им фото-сепию деревянного здания. Его прадедушка по матери, горделиво объясняет он, построил здесь первую лесопилку в 1910 году. Сейчас у обоих сыновей производства в трех местах и сто сорок работников, они снабжают древесиной главные строительные предприятия по всей стране, оптовые фирмы и столярные мастерские. Сегодня утром его младший сын должен был отправиться в далекий филиал, но старший, Владек, позвал нескольких друзей – их отцы воевали вместе с Мареком. Смущенная Янина переводит все это Ирен. Они предпочли бы побеседовать с собранием бывших бойцов с глазу на глаз. Что ж, теперь придется совместить.

Их десятеро в бревенчатой столовой с большими застекленными окнами, выходящими прямо в лес. Мужики в джинсах и рубахах лесорубов, один подросток в свободном спортивном свитере с капюшоном, на груди гордо красуется эмблема Польши – белый орел на черном фоне, над которым буквы NSZ[34]. На стенах рядом с охотничьими трофеями и гравюрами с рыцарями в латах – дешевый китч: большая картина с польским флагом – на нем разгневанный орел навис над kotwica – котвицей – якорем, символизирующим польское подпольное государство.

Обстановка жизнерадостная, каждый подходит представиться, и Ирен запоминает только череду мелодично звучащих имен – Милош, Тадеуш, Михал, Бронислав или Владек. Проходя сквозь мужскую компанию, хозяйка дома раздает всем бисквиты и улыбки. Януш по-хозяйски заставляет только что пришедших выпить «штрафную». Пора всем чокнуться в память о тех, кого он называет «наши неукротимые солдаты». Разволновавшись, он произносит несколько слов, которые Янина переводит очень тихо: «Сегодня утром я думаю о своем отце, чья храбрость – пример для всех нас. Марек с товарищами боролся, иногда рискуя жизнью, чтобы защитить независимость Польши от немецких и советских оккупантов. Сегодня заветы наших дедов снова под угрозой. Еще жестче, чем раньше, мы обязаны отстаивать их наследие», – завершает он в сосредоточенной тишине. Все поднимают стаканы и осушают их залпом. Ирен тоже – от крепкой водки на глаза наворачиваются слезы. Ее сосед по столу, высокий молодцеватый весельчак со славянской красотой, не сводит с нее насмешливых глаз. Это Владек, старший хозяйский сын.

– Ирена, – объявляет Януш, – приехала из Германии, чтобы узнать историю жизни моего отца.

В ответ – восклицания, кто-то смеется. Ирен уточняет: она – француженка и разыскивает сведения о Вите, первой жене Марека. Это имя не пробуждает даже малой искорки интереса ни у кого из присутствующих. Зато у каждого наготове анекдот об отваге и преданности Марека. Щеки Янины раскраснелись от водки, она не знает, где приклонить голову. Владек с гордостью показывает Ирен красно-белую нарукавную повязку – ее носил его дед – с аббревиатурой внутренней польской армии – АК, Армия Крайова. Ткань по краям обтрепалась. Он обращает ее внимание на высохшее пятно крови на пожелтевшей белой половине. В этих местах бойцов преследовали до конца пятидесятых годов. Распиливая в мастерской бревна, они до сих пор находят пули, застрявшие в древесине.

Ирен пробегает глазами альбом с фотографиями, надеясь найти снимки Виты и мальчика. Но здесь только воспоминания о партизанской жизни – молодые подпольщики в военной форме курят или позируют с оружием, улыбаясь во весь рот. Задержав взгляд на лице Марека, она представляет себе, как Вита влюбилась в этот решительный взгляд, чувственные губы, и осталась с ним, несмотря на истощение от такой опасной жизни.

Она спрашивает у Януша, как его воспитывал отец, и Янина переводит ответ:

– Строго. Война ожесточила его. Я боялся его злить! Он научил меня быть отважным. И любить природу, животных. Он хотел, чтобы я умел выживать и в лесу. Это был человек старого закала. Герой. Я никогда не видел, чтобы он плакал, даже когда умерла моя мать. Коммунисты его пытали. У него остались шрамы. Он все повторял мне: «Будь мужчиной, и оставайся им в любых обстоятельствах». И я говорю своим детям то же самое.

Ирен закусывает галетами, спиртное ударило ей в голову. Вокруг стаканчики наполняются и опустошаются с завидной ритмичностью, а разговоры то и дело прерываются звучным хохотом. Гости забыли о том, что она здесь. Она пользуется этим, чтобы спросить, нет ли фотографий Виты, воспоминаний об их свадьбе.

Януш никогда их не видел. Возможно, отец унес их с собой, уходя в лес к партизанам. После войны уже ничего не осталось. Марек не вспоминал о своей первой жене. Он избегал всего, что вновь напоминало ему о войне и о тех, кого он потерял. Лучше было сосредоточиться на настоящем.

– Да и мать была очень ревнива. Так что он осторожничал, – уточняет он, подмигнув.

– И он никогда не упоминал о ребенке? – настаивает Ирен.

Янина, которая имела неосторожность пропустить еще один стаканчик, с трудом переводит вопрос их хозяину, который хмурит брови.

– Ta dziewczynka?[35] – спрашивает он.

– Nie[36], – отвечает Янина.

Они спорят о чем-то и, кажется, не понимают друг друга. Ирен мысленно проклинает Янину – та напилась и в решающий момент подводит ее.

– Он все говорит, что это была девочка, – воздевая глаза к небу, вздыхает Янина.

– Наверное, путает, – раздраженно бросает Ирен.

Янина переводит ее реплику собеседнику, который явно разозлился. Следует длинная тирада – на сей раз в ней нет и следа от радушия семейного старейшины, зато проявляется вздорный характер, по-видимому, унаследованный от отца.

– Он говорит, что пока еще не маразматик. Это была девочка. Девка-недоросль, белобрысенькая. Он только раз ее и видел-то, ей было четыре или пять годков. Потом отец ездил в Варшаву ее проведывать. Он очень хорошо это помнит. Потому что вечерами тот поздно возвращался и запирался в конторе. Мать оставляла отцу ужин под дверью. Он вспоминает, как она кричала: «Если такой приезжаешь, так зачем вообще туда ездишь? Кому от этого лучше?»

Тут Ирен вдруг осеняет:

– Эта девушка – она была дочерью Виты и Марека?

Янина с озадаченным видом переводит.

– Так! – восклицает Януш. – Агата.

– Где она жила? Кто ее воспитывал?

Он отвечает чуть помягче, и Янина переводит:

– Он не знает, кто ею занимался. Помнит только, что жила она в Варшаве. Он видел ее только раз. Думает, что это неважнецки сладилось с его матерью. Он был маленьким, но говорит, что родители ругались по этому поводу. Потому его отец и начал ездить в Варшаву.

– Не упоминал ли он о другом ребенке? О мальчике?

Он выслушивает перевод и качает головой: nie.

Ирен показывает ему в своем смартфоне фотографию Виты и маленького Кароля. Nie, повторяет он уже потише, пристально уставившись на ребенка на руках у матери. Он кажется обескураженным, снова обращается к Янине.

– Он спрашивает, умер ли он вместе с ней.

До Ирен вдруг доходит, что все разговоры мгновенно стихли. Их напряженный диалог обострил атмосферу. Мужчины пододвинулись ближе, чтобы лучше слышать. Она окидывает всех взглядом, пока Янина переводит ее ответ:

– Нет, она была убита в Равенсбрюке вместе с еврейским малышом.

В их взглядах она читает смесь остолбенения и ярости. Из уст в уста по всему столу пробегает слово Żyd – жид.

Когда Януш наконец отвечает, его голос срывается от гнева.

– Он говорит, что она не была еврейкой. Это ложь.

– Она – нет, а вот маленький мальчик да, – поспешно уточняет Ирен. – Она опекала его в лагере. Пыталась его спасти. Они были убиты вместе.

Он весь трясется, и от его резкого ответа Янина становится белой как полотно.

– Он вообще меня понял? – ошеломленно спрашивает Ирен.

Полька нехотя переводит ей:

– Он говорит, это все клеветнические измышления. Он не потерпит осквернения памяти его отца под крышей его дома. Требует, чтобы мы ушли. Говорит, что в его семье никто никогда не был холуем у жидов.

Ирен молчит, пораженная.

Изменившийся настрой Януша, кажется, передается остальным. Они наперебой галдят, в голосах слышится агрессия. То и дело повторяется какое-то слово, но Ирен не может понять его смысла.

Янина, чувствуя себя все более неловко, знаком показывает ей: нам придется уйти.

Смущенный красавец Владек провожает их до дверей и вызывает такси. Он просит извинить их отца. У него под старость характер стал тяжелый: «Война – чувствительная тема. Пробуждает слишком много дурных воспоминаний».

– Не пойму, с чего его вдруг так разобрало, – шепотом говорит Ирен, когда такси едет обратно по той же гравиевой дорожке.

– Очень сожалею, Ирена. Иногда мне стыдно за своих соотечественников.

– И эта юная девушка, Агата. Я даже и не могла предположить, что у Виты был еще один ребенок. Сколько ей сейчас может быть лет?

– Восемьдесят уже исполнилось, – подсчитывает Янина.

– Если она еще жива, ее надо найти.

Стефан

Шокированные произошедшим, они долго бродят по старому Люблину, воспользовавшись недолгим проблеском солнечного света. День уже клонится к вечеру, когда налетевший ливень со снегом загоняет их обратно в отель. Пока Янина отдыхает у себя в номере, Ирен позволяет себе сеанс спа. Размякшей в горячей ванне, ей бешенство старика Януша уже видится скорее характерным, нежели пугающим. Она хочет понять, чувствовал ли Марек все эти годы, что ему не хватает Виты. Запрещал ли самому себе думать о ней и маленьком Кароле. Боролся, чтобы дверь в прошлое оставалась на замке. Его жесткость, может быть, была не чем иным, как слабостью, которую нужно любой ценой скрыть. Она думает о том, как Вильгельм буквально на следующий же день вычеркнул ее из своей жизни, оставляя младенца у ее дверей или на лестничной клетке яслей и ограничиваясь коротенькими сообщениями – о сделанной прививке или о кори. А вот Ирен не стирает из памяти ничего и никого: она идет вперед, таща на плечах собственное прошлое, а ее ошибки и удачи весят одинаково. В душе остается только борозда от неверного порыва, может быть, просто колебания в обычном течении жизни.

Янина забронировала столик на троих. На стенах среди изображений хасидов в темных одеждах приплясывают, как тени китайского театра, силуэты раввинов. Официантки с распущенными густыми волосами до пояса приносят меню. Ресторан рекомендуют туристические путеводители. Вокруг слышна литовская, русская, американская речь.

Пришедший по приглашению Янины приносит извинения за свое опоздание. Крупный человек, с лицом открытым и почти юношеским. Ирен не дала бы ему больше сорока. Мягкие волосы, каштановые с золотым отливом, падают на глаза. Он представляется по-английски, его зовут Стефан и работает он в Центре «Гродские ворота – Театр НН».

– Работа у Стефана просто замечательная, – добавляет Янина; с его приходом глаза у нее заблестели.

Он старается сохранить память о еврейском городе. Люблинское гетто было уничтожено одним из первых, весной 1942-го. После войны насчитывалось едва ли три сотни выживших.

Вот уже полтора десятка лет Стефан с коллегами собирают свидетельства уцелевших и их соседей из арийского квартала. Магнитофонные записи хранятся в центре, и там, между прочим, есть и бесценное сокровище: тысячи фотографий гетто и его обитателей.

– Откуда они взялись? – спрашивает Ирен.

Глаза Стефана вспыхивают радостным огоньком.

– А я знал, что это вас заинтересует! Сперва нашлись цветные снимки, сделанные немецким солдатом. Удивительно, кстати, потому что взгляд, которым он видит этих людей, полон человечности.

– Как бы мне хотелось на них посмотреть.

– Я покажу. Но и это еще не все! Подновляя старинный дом, под крышей нашли около трех тысяч негативов фотографий на стеклянных пластинах, завернутых в ветхие тряпки. Сцены из жизни еврейского квартала до войны. Портреты, бытовые эпизоды повседневной жизни… Чудо и только! Нам не удалось установить личность того, кто сделал эти снимки. Он несомненно был членом общины, так как фотографировал частные события, религиозные церемонии. Мы много лет искали этого загадочного фотографа. Безрезультатно.

Заметив ее нетерпеливое любопытство, он с улыбкой наслаждается напряженным ожиданием.

– И наконец нашли его, тщательно изучив перепись населения. Там он числится плотником. Его звали Абрам Зильберберг.

– Вот необыкновенная история! – восклицает Ирен.

Подошедшая официантка советует им меню на шаббат, такие блюда можно отведать только в этот вечер. Они готовы попробовать.

– Их чолнт из гуся – просто чудо. Настоящий рецепт ашкенази. А готовят и подают гои! – посмеивается Стефан.

– А я-то думала, это еврейский ресторан.

– В Польше больше не осталось евреев, Ирена. В Люблине их сейчас не больше тридцати. И они не высовываются.

– Так мало?

С лица Стефана исчезает улыбка. К сожалению, антисемитизм не умер вместе с Аушвицем. Чтобы в этом убедиться, достаточно ознакомиться с архивами Еврейского комитета Польши, помогающего выжившим после войны. Их приняли обратно очень плохо, им угрожали, были случаи, когда вернувшихся убивали. На коммунистов нечего было и рассчитывать. Полицейские и государственные чиновники участвовали в погромах в Кельце и Кракове. Большинство евреев, выживших после Холокоста, потом уехали из этой страны. Они боялись. В 1968-м правительство выслало оставшихся после клеветнической кампании в прессе.

Ирен рассказывает Стефану, как бурно закончилась ее встреча со старым Янушем.

– Что за словцо такое они все повторяли так часто в конце? – спрашивает она у Янины.

– «Жидокоммуна». Это оскорбительное слово, означает «жидокоммунистический заговор». Эти люди – националисты. Для них евреи и коммунисты – одно и то же.

Ирен не в силах поверить, что этот старый миф дожил до нынешних времен.

– Знаете, это может показаться безумным, но до сих пор есть люди, верящие, что евреи режут христианских младенцев, чтобы замешать на их крови мацу, – вмешивается Стефан.

– Тем более что антисемитизм поддерживает часть польского духовенства, – подхватывает Янина. – Их позиции двусмысленны даже после погромов.

Дискуссию нарушает появление блюд. Ирен пробует чолнт – почти такой же вкусный, как и у Мириам.

– Я все никак не могу понять, – признается Янина, – люди действительно верят в такие бредни, или это ширма, за которой скрывается что-то другое?

– Что вы хотите этим сказать? – спрашивает Ирен.

– Уничтожение польских элит и Холокост высвободили места для поляков среднего класса. Они захватывали дома и квартиры евреев, со всем их имуществом и предприятиями.

– Такое хищническое паразитирование имело место во всех странах, оккупированных нацистами, – замечает Ирен. – Во Франции, в Германии, в Австрии…

Она смущается, увидев, что сидящие за соседним столиком американцы прислушиваются к их разговору.

– Да, так и было, – понизив голос, отвечает полька. – Но во Франции могли не знать всей правды о заключенных концлагерей. А здесь все происходило на наших глазах, в наших деревнях. Когда немцы устраивали облавы на евреев, соседи участвовали в убийствах прямо на улицах. Младенцев выкидывали из окон. Были поляки, лично принимавшие участие в облавах. Остальные вваливались в опустевшие дома и грабили их. Об этом знали все, а многие видели своими глазами.

Ее голос немного дрожит. Она делает глоток вина:

– За коллективной травмой таится скрытое чувство вины. И ненависть ко всему, что стремится его пробудить.

Она отмечает и щекотливое положение праведников. Они рисковали своей жизнью и жизнью близких, пряча евреев, которых приходилось защищать не только от немцев, но и от соседей-поляков – те без зазрения совести выдавали их. Большинство таких благодетелей и по сей день предпочитают держаться в тени, опасаясь репрессий. Многим после войны пришлось уехать за границу.

– Вот парадокс, – размышляет Стефан. – А сейчас правительство делает из праведников символ Польши. Нам твердят, что тем самым покончат с «педагогикой стыда». Что эта страна состояла только из героев и мучеников.

– Польша выстрадала мученический венец, – возражает Ирен. – У вас оккупация сопровождалась неслыханным насилием. Таким, что число участников Сопротивления превышало сотни тысяч! Во Франции сразу после войны предпочли забыть о режиме Виши и утешать себя тем, что были только участники Сопротивления…

Стефан согласен – у каждой страны свой национальный миф. Выбор его героев и его жертв всегда обусловлен политикой. А поскольку в мифе много несправедливого и он душит голоса несогласных, то этот нарратив не помогает людям взглянуть своей истории прямо в глаза.

Уж кому знать это лучше Ирен. В послевоенные годы ИТС присоединился к разнообразию национального немецкого мифа. После войны ущерб компенсировали только определенным категориям жертв-евреев. Понадобились годы, чтобы в политику «искупления» включили и участников Сопротивления, и много десятилетий – чтобы туда внесли насильно угнанных на работы. Память – тоже экономическая ставка. Каждая жертва – дополнительный расход в государственном бюджете.

Пара американцев ушла. Остальные посетители углубились в свои разговоры. Атмосфера стала задушевнее, голоса поутихли.

Янина, кашлянув, говорит:

– Я как-то раз нашла в глубине шкафа у моей бабушки кубок.

Ей было одиннадцать или двенадцать лет. На оловянных боках была выгравирована надпись незнакомыми буквами. В те годы она читала Толкиена, и кубок казался сошедшим прямо со страниц о Средиземье. Она побежала показать такое сокровище бабушке, но та вырвала кубок у нее из рук и запретила его трогать. Потом Янина тщетно перерыла весь бабушкин шкаф. После смерти babcia[37] она обнаружила этот кубок в шляпной коробке. Тогда она уже работала в Красном Кресте. В ту пору она уже знала, что надписи сделаны на иврите, и ей было от этого неловко. Она передала предмет в Еврейский исторический институт. Как ее бабушка смогла его раздобыть? Этот вопрос продолжает терзать ее.

– Я любила бабушку, но она очень жестко отзывалась о евреях. Странно – при этом обожала музыку клезмеров. И она же научила меня кухне ашкенази. Сейчас эта история поколебала мою любовь к ней…

Тронутая этим доверчивым признанием, Ирен хочет понять, что думает Ханно о своем дедушке по отцовской линии. Оценивает ли он по-новому их счастливые воспоминания, отыскивая в них следы угрызений совести или попыток искупления.

– Люди часто спрашивают меня: «Почему вы посвятили себя памяти о евреях? Ведь сами вы не еврей!» – говорит Стефан. – Я отвечаю им, что евреи не только умирали на нашей земле. Почти тысячу лет они жили в этой стране, проливали кровь во всех наших битвах, наших неудавшихся восстаниях. Они часть нашей истории. Их музыка, их мысль, их кухня, их фольклор… После их отъезда осталась брешь, пустота в каждом из нас. Можно заменить ее умолчанием, лживыми фантазиями или ненавистью… но всем этим ее не заполнить.

После ужина они неспешно гуляют по старому городу. Янина отвечает на звонок из Варшавы. У ее мужа внезапно защемило спину, он не может встать с постели. Придется возвращаться первым же поездом. Ей тяжело расставаться с Ирен. Завтра утром они собирались встретиться с Сабиной Марчак – она выжила в Равенсбрюке и после войны засвидетельствовала, что Вита погибла.

– Я могу сходить к ней одна или мне понадобится переводчица? – спрашивает Ирен.

Прямо перед ними в темноте вырисовываются очертания замка. Ирен пытается закурить, заслоняя огонек от ветра. Стефан накрывает ее руки своими, чтобы пламя не гасло. Их пальцы соприкасаются.

– Она говорит по-немецки и по-французски, – говорит Янина.

– Тогда все в порядке, – отвечает Ирен легкомысленным тоном, стараясь скрыть замешательство.

Выжившая в лагере живет рядом с парком. Она ждет ее у себя в десять утра.

– Завтракаю я у родителей, – вмешивается Стефан. – Но к вечеру могу присоединиться и поужинать с вами.

Предложение успокаивает Янину, и волнует Ирен.

Она убеждает себя, что после такой встречи лучше будет поужинать не в одиночестве.

Эрвин

Сна по-прежнему нет как нет. Несколько фраз никак не выходят из головы, накатывая мутным потоком: жидокоммуна, для них евреи и коммунисты – одно и то же.

Перед ее глазами – Ханно в тот ноябрьский день, пять лет назад. Вопрошающий взгляд. Она сразу поняла: на сей раз ей этого не пресечь, вот оно – наступило. Он пришел из колледжа. Они проходили тему Третьего рейха. Он хрустнул яблоком, отложил его на кухонный стол:

– А Опа – он что делал в войну?

Чтобы выиграть время, она пожелала узнать, как на это ответил его отец.

– Сказал, что воевал, но нацистом не был. Это был его долг, его призвали.

Она кивает головой, у нее искушение так это и оставить, пусть даже она знает, что такое объяснение его не устроит.

– Почему ты поссорилась с Опа? – настаивает Ханно.

Он инстинктивно объединил оба вопроса в один. Пятнадцать лет. Неужели он вырос так быстро? Ирен задолжала ему правду. Она не была уверена, что ему по силам взглянуть ей прямо в глаза. Лгать недопустимо. Если уж колледж счел его достаточно взрослым, ей увиливать негоже. Она собралась с духом.

Познакомившись с ними, она подумала, что они старые. Вильгельм был на шестнадцать лет старше ее. Ее свекор родился в 1920-м. Ей, тогда молодой женщине, он внушал робость густыми усами и очками, делавшими его взгляд совиным. Она не осмеливалась называть его Эрвин, первое время обращалась «герр Мейер». Его жена, приветливая и тучная, казалась помягче. Ирен быстро разочаровалась – Магда не была ее союзницей. По ее мнению, место женщины исключительно у домашнего очага, а работа Ирен так утомительна, что грозит ей бесплодием. Пять лет, а все еще ничего. Ирен стоически сносила ее выпады, ее напускное благодушие.

Эрвин был откровеннее. Женился он поздно и сделал карьеру в сфере автомобилестроения. Наслаждался заслуженной пенсией в прелестном домике с фахверковыми стенами. Катался на велосипеде и ходил пешком, хотя война напоминала о себе до сих пор – ревматическими болями и шумом в ушах. Эрвин бичевал индивидуализм современного мира. Он плакал, глядя на снимки крушения Берлинской стены, и организовывал сборы пожертвований в помощь восточным немцам, пожелавшим осесть в этом регионе. Невестку-француженку он принял с распростертыми объятиями. Иногда Ирен смущало, что он с пониманием отзывался о нацистской Германии. Когда началась война, ему было двадцать и он пошел воевать, но она не знала в точности, что это значило для него. Только после свадьбы она осмелилась спросить Вильгельма. Тот ответил, что отцу не в чем себя упрекнуть. Эрвин воевал в пехотной дивизии и его молодость была разбита из-за войны, вот и все, что можно сказать.

Больше они никогда не заговаривали об этом – до того самого пасхального завтрака, который начался как нельзя лучше – под жареного ягненка объявили о ее беременности. Ну наконец-то! Будущие дедушка с бабушкой просто вне себя от радости – хотя Магда и не понимала, с чего это Ирен так упорно держится за свою работу. Хроническая усталость бывает причиной преждевременных родов, так зачем подвергать себя такому риску? Ирен вдруг ужасно захотелось выпить стаканчик. Она убеждала саму себя: подругами им не стать, но Магда будет доброй бабушкой, а это главное. Беременность сделала Ирен более тонкокожей. Она острее чувствовала свое отчуждение от семьи и потому с признательностью принимала симпатию свекра и свекрови. Сидевший напротив нее Вильгельм взволнованно улыбался. Он казался ей таким красивым в ярко-синей рубашке. Расчувствовавшись, она заметила седину, пробивавшуюся на висках его пышной черной шевелюры. Он сжал ее пальцы. Она надеялась, что их ребенок унаследует его руки.

– Вот и станешь старым папашей, как твой отец, – пошутила Магда, чокаясь за здоровье ребенка.

– У меня-то выбора не было. Мне пришлось дожидаться, пока русские меня выпустят. А у тебя что за оправдание? – хохотнул Эрвин.

Сквозь хрустальные перезвоны Ирен подумала: «Он воевал на Восточном фронте». Ее улыбка застыла. Она отпила глоток вина у Вильгельма. Представила, как ребенок резвится в этом саду, украшая деревья раскрашенными яйцами, как готовит норки для пасхального зайца, обкладывая их травой и мхом. А там через годик-другой не пора ли привести в мир и маленького братика или сестренку? Эта мысль ее немного встревожила. У нее есть время на раздумья. В конце концов, ей всего двадцать восемь.

Или это пришло воспоминание о заключенных? Тон разговора изменился. Навострив ушки, она поняла, что свекор рассказывал о выставке, уже несколько месяцев проходившей в Германии: «Война на истребление. Преступления вермахта, 1941–1945». Она вызвала неслыханный раскол мнений, пламенные дебаты, докатившиеся до бундестага. Объединения бывших бойцов организовывали манифестации. Эрвин с другими ветеранами участвовал в них и все еще кипел от гнева. Он ругался, утверждая, что им надо добиться запрета этой низости. Ведь у них была политическая поддержка.

Ей бы тогда помолчать, дать грозе утихнуть. Но в тот день в нее как будто вселилась Эва. В ней вспыхнуло желание драться, сцепиться с этим человеком, так долго молчавшим о войне.

– Не понимаю, что вас возмущает, – сказала она тихо.

Изумленный свекор ответил ей, что вся эта выставка соткана из лжи, что она позорит вермахт, что она очерняет их всех.

Вильгельм посылал ей немые знаки, которые она предпочла не замечать:

– Мне кажется, с вами трудно согласиться. Там полторы тысячи фотографий, писем, распоряжений, отчетов о казнях… И это только выборочно.

Эрвин перебил ее, побагровев от негодования:

– Все это собрали из каких-то обрывков, чтобы облить грязью вермахт! Осквернить могилы погибших! Думаешь, французы оплевали бы собственную армию? Выставили бы все, что натворили в Алжире?

Она возражает: эти преступления широко задокументированы самими же солдатами. Такие снимки – весело улыбающиеся пехотинцы позируют на фоне повешенных или у рвов, заваленных трупами, – делались на память, их хранили в бумажниках или посылали невесте. Понятно, что трудно принять за них ответственность, когда они выставлены на всеобщее обозрение.

– Да что ты об этом знаешь? – закричал он.

– Это моя работа, Эрвин. Я целыми днями сижу в таких вот архивах.

Вот признание и сорвалось у нее с языка. Они уставились на нее так остолбенело, будто она сказала, что работает в спецслужбах и они уже много лет на прослушке.

– Ты ничего не знаешь, – отрезал свекор, смерив ее презрительным взглядом. – Ты всего лишь девчонка. Ты не знаешь, какой она была, эта проклятущая война.

– И то правда. Не знаю. Так расскажите мне. Вы воевали на Восточном фронте? В каком году?

Вильгельм насквозь прожег ее взглядом. Она уже была не молодой женой, робкой невесткой – нет, она искала виновных, разоблачала обман. Надо наконец покончить с этим мифом о честном вермахте. О его бедненьких солдатиках, которые только в 1945 году обнаружили ужасы, а так-то ничего не знали. Она не понимала, почему эта легенда продолжает жить после десятилетий исторических изысканий. За те шесть лет, что она работала в ИТС, ей открылся истинный размах преступлений и соучастия в них. Согласие на разграбления, депортации, насильственный угон в рабство. Сколько было бессонных ночей после прочтения подобных документов? Сухой язык административных рапортов. Человеческие тела исчислялись количеством единиц, убийство называлось ликвидацией, окончательным решением.

– Если уж хочешь знать – с весны сорок первого до конца сорок второго, – ответил старик. – Девятнадцать месяцев на фронте. Я его не украл, мой железный крест. Знаешь, с чем мы воевали? Когда высадились на востоке, люди плакали от радости, потому что их пришли освободить от Сталина. Что ты знаешь про большевиков? Ты видела, что они там натворили? Тебе интересны их гнусности? Да, эта война была страшной. Как и все войны. Она разбила мою молодость. Gott sei dank[38], моему сыну не пришлось испытать такого. СС работала грубо, что есть, то есть. У этих типов руки в крови. Но вермахт всегда действовал корректно.

– Нет, Эрвин. Армию, соучаствовавшую в уничтожении евреев, убивавшую мирных граждан, нельзя назвать действовавшей корректно. Тут просится совсем другое слово. Вы же их видели, эти фотографии.

– Это ложь, – шепчет он с остановившимся взглядом. – Боролись с партизанами. Выбора не было – или мы их, или они нас.

– Там были дети. Матери. Старики. Безоружные, беззащитные люди. Вы их видели, – настаивает она, словно хочет заставить его посмотреть вниз, туда, в ров.

Внезапно Магда вскакивает, опрокидывая бутылку. По белой скатерти расползается алое пятно. Она истошно орет, требует убираться вон с ее жилплощади, преследуя воплями аж до самых дверей. Когда Вильгельм пытается ее утихомирить, она взрывается рыданиями. «Не хочу больше видеть ее, никогда, – отчеканивает она. – Никогда. Слышишь? Хватит, твой несчастный отец и без того достаточно настрадался».

На тротуаре Ирен впервые чувствует, как внутри шевельнулся ребенок. Она гладит себя по животу, чтобы защитить его, даже если уже слишком поздно. Гнев поутих, теперь ее обуревают противоречивые чувства. Ей хотелось бы, чтобы Вильгельм понял и простил ее, чтобы долго плакать в его объятиях. Но он только распахивает перед ней дверь пассажирского места – от такого проявления вежливости он не способен отказаться. Когда проезжают щит с названием деревни, он спрашивает: «Что на тебя нашло?» Он выглядит подавленным.

Она не смогла объяснить ему. Беременность придала ей чрезмерной восприимчивости, ее стала раздражать даже малейшая неприятность. Она ждала слов утешения, но их не последовало. Она уж хотела было признать, что зашла слишком далеко, но его мать вскипела такой яростью…

– Она не выносит нападок на отца, – ответил он в качестве оправдания того, что беременную невестку можно выставить за дверь.

Его взгляд по-прежнему был прикован к дороге.

Она помнит, как потом тесно прижалась к нему, с порывистостью, насквозь пронизанной тоской. Она хотела заняться любовью, чтобы он как-то приободрил ее. Он мягко оттолкнул ее и отвернулся – устал. В последовавшие дни – отговаривался множеством забот, избытком работы. Проходили недели, а у него все не было влечения. Он больше не хотел ее, отверг. Шесть лет ему необходимо было, едва переступив порог дома, крепко обнимать ее, поддерживать, дышать ею. А сейчас он сторонился ее тела, вынашивающего его ребенка. Он следил, чтобы она ни в чем не нуждалась, проявлял предупредительность, беспокоился о необъяснимой боли, знал на память телефон акушерки. Но молчание с каждым днем поглощало все больше того, что еще оставалось от их любви, с жадностью Ничто из «Бесконечной истории». У нее постепенно замерзало все внутри. Ее полневшее тело расцветало на выжженной земле. Она предпочла бы, чтобы Вильгельм осыпал ее упреками, бил тарелки. Его вежливое равнодушие измотало ее.

Она надеялась, что рождение ребенка снова соединит их. Ханно появился на свет 4 сентября. На первый взгляд Вильгельм был без ума от радости. Он благодарил ее за такой подарок, но и пальцем не пошевелил ради нее самой, и в его взгляде так и не появилось теплоты. Она не смогла с этим смириться, стремительно сдавая с тех пор, как он покинул супружескую спальню. Акушерка сказала, что у нее послеродовая депрессия. И живот, и сердце у нее опустели. Тот пасхальный обед оказался трещиной, после которой распалось все, что казалось таким крепким.

В тот день, когда он привез ее из больницы, она, еще входя в подъезд, поняла, что не способна делить этот дом с чужим человеком. Ночью она сказала ему, что хочет уйти. Вильгельм возразил: младенец еще совсем маленький, да и сама она не оправилась после родов. Она не могла больше ждать. Он противился недолго. Она хочет развестись – ну что ж. Вся ответственность ляжет на нее.

Было невозможно рассказать об этом крушении сыну. Пятнадцать лет спустя она удовольствовалась лишь описанием основных тем их спора с свекром, и признанием, что Вильгельм так и не простил ее.

– Значит, Опа был сволочью! Он убивал невинных!

На его лице, в его голосе – боль.

– Я не знаю, мой дорогой. Может, твой дедушка и не совершал ничего такого. Некоторые отказываются признаться в своих преступлениях, а другие никогда не были в них замешаны. Есть еще солдаты, которые дезертировали, и тогда их расстреливали или отправляли в штрафные батальоны.

– Но тех, кто отказывался стрелять в людей, – их расстреливали?

Нет, если они отказывались убивать гражданских. Их не наказывали за это.

– Тогда почему же они это делали? – спрашивал Ханно.

Пальцы в чернилах, красные очки и взлохмаченные кудри – он выглядел таким ранимым. Ей так хотелось сказать ему: «Да не нервничай ты так, все ведь понарошку. В конце людоед умирает, а Мальчик-с-пальчик сбегает вместе с братьями».

– Потому что ослушаться приказа – это трудно. Особенно солдату. А еще труднее размежеваться во взглядах с отрядом. Потому что им вдалбливали, что это все не люди, а недочеловеки, что их жизнь ничего не стоит. Что все евреи партизаны, коммунисты. И если не убить их детей, те вырастут и будут мстить.

Ханно поразмышлял.

– Почему папа не защитил тебя?

– Я оскорбила его, затеяв спор с твоим дедушкой.

– Но ты говорила правду!

– Даже говоря правду, можно оказаться неправым, – ответила она с печальной улыбкой.

Она вспоминает невзгоды, последовавшие за этим решением. На следующий день она собрала чемоданы и коробки с книгами, но чувствовала себя изможденной и не знала, куда пойти. Тем утром Эва зашла ее навестить и нашла на кухне, всю в слезах, с грудным малышом на руках. Через час она сама погрузила их пожитки к себе в машину, отмахиваясь от щепетильных причитаний Ирен. У нее была спальня для друзей, которую никто никогда не занимал, и кот-мизантроп. Но это было уже ее проблемой.

Три месяца Ирен с сыном не давали ей покоя, а Эва опекала их на свой лад. Хоть и отнекивалась, а все-таки привязалась к Ханно. В хорошем настроении говорила с ним на идиш, называла его «тателе» – малыш. Она задержала бы их и подольше, но Ирен не хотела злоупотреблять ее дружбой. В конце концов ей удалось снять студию в центре города.

И тогда ее, предоставленную самой себе, настигло уныние. Неделями она хандрила, машинально, точно во сне ухаживая за младенцем. И мало-помалу Ханно удалось вернуть ее к жизни. Она до сих пор помнит пристальность его близорукого взгляда, силу миниатюрных пальчиков. Она отвоевала его, как отвоевывают территорию. С его горькими рыданиями и ангельскими улыбками, запахом молока и нежной кожи. Она была не одна. Наступало время взглянуть этой жизни прямо в лицо, попробовать ее на вкус.

В начале следующего года она вернулась к работе. Каждое расследование становилось интеллектуальным вызовом, позволявшим ей забывать о неприятностях, о чувстве вины. Ей становилось лучше. Иногда ее удивляло, что она не страдает. Чувство утраты смягчилось, как-то ушло в песок. График повседневной жизни стал плотным и утомительным, и ей больше некогда было думать; тогда и пришло облегчение.

Однажды вечером, в поздний час, она включила телевизор. Сразу попала на передачу в прямом эфире. Ведущая с безукоризненно уложенной прической беседовала с ветераном вермахта. Выставка по-прежнему заставляла говорить о себе. В каждом городе, где она проходила, вооруженные толпы крайне правых устраивали шествия с плакатами: «Честь и слава немецкой армии!», «Сегодня, как и вчера, – Германия превыше всего!» Бывшие вояки самовыражались в газетах, разглагольствовали перед камерами. В ту ночь какой-то старик трясся под жесткими лучами юпитеров.

– Какие ощущения у вас после посещения выставки? – спрашивала его журналистка с непроницаемой улыбкой.

Она то ли переборщила с тональным кремом, то ли вернулась с зимнего курорта.

– Стоит перед глазами, будто вчера было. Все это правда, понимаете? – признался он, тяжело дыша. – Все правда. Однажды я вошел в церковь. В деревне какой-то, близ Тернополя. Люди смотрели на меня. Их глаза горели ненавистью. Они были правы. Что мы там натворили, мне никогда не забыть. Нам твердили, что нами можно гордиться, что мы исполняем наш солдатский долг. Если это такой долг… Мне стыдно за немецкого солдата. Мне стыдно за самого себя…

Разрыдавшись, он весь обмяк, подарив ведущей тот самый потрясающий кадр, на который она и рассчитывала.

Ирен плакала перед экраном.

Она испытывала к этому человеку сострадание. После войны солдат, совершавших эти преступления, освободили от всякого чувства вины. И все то время, пока прославляли вермахт, его отвагу и ценности, – их оставляли один на один с тем, во что их превратил нацизм. С тем, что они позволили с собой сделать.

Она думала об Эрвине. О той плотине, какую он возвел, чтобы защититься от своей памяти. Она обрушила ее, не зная, что там, за ней. Ей никогда не узнать. Как не знала она и того, что так неотступно преследовало Вильгельма, что он всеми силами отталкивал. В своем крестовом походе против несправедливостей она об этом забыла.

Вот что она попыталась в тот день объяснить Ханно. Она не уверена, что он ее понял.

Этой ночью, глядя, как снег бесшумно укутывает пеленой старый город, она боится непроницаемости тишины.

Сабина

Квартира выжившей в лагере – на третьем этаже новой многоэтажки, окнами в парк. Она встречает ее с настороженной вежливостью. На ней лиловая шелковая блузка, черные брючки, она аккуратно подкрашена и внимательно, по-птичьи остро вглядывается в Ирен. Очень старая и хрупкая. Будто вот-вот рассыплется. Опираясь на костыли, она ведет ее в залитую светом гостиную.

Целую стену комнаты занимает обширная библиотека. На других развешаны старые театральные афиши. Поколебавшись, Сабина спрашивает по-немецки, можно ли предложить гостье чаю или кофе. Ирен помогает ей расставить на блюде две тарелки с шарлоткой – разновидностью штруделя. Сабина осторожно опускается в кресло, обитое фиолетовым бархатом, а Ирен садится напротив на софу, откинувшись на вышитые подушки. Они еще не сказали друг другу даже пары слов.

– Дама из Красного Креста предупредила, что не придет, – говорит ей старая дама. – Вы немка?

– Француженка.

От такого ответа у нее словно гора с плеч.

– Тем лучше. Мне всегда так трудно разговаривать по-немецки.

– А где вы учились французскому? – с любопытством спрашивает Ирен.

– В Равенсбрюке, – отвечает старая дама. – Говорила с заключенными. С политическими. Помню одну молодую француженку, Аниз, она учила меня спрягать слова. Я говорю: какой же он трудный, французский. А она мне: уж не труднее польского!

Голос немного дрожит, но произношение твердое и четкое.

– Вы прекрасно на нем говорите, – хвалит ее Ирен, отпивая глоток чаю, слишком крепкого для нее.

Она откусывает кусок пирога, чтобы немного смягчить им горечь.

– Я делала успехи, – улыбается Сабина. – После войны поступила в католический университет. Хотела учиться. Это было для меня очень важно.

Она запинается, подыскивая французское слово.

– Когда оккупация, образование было… запрещено, под страхом смерти. Преподаватели давали нам уроки подпольно. Так я и получила степень бакалавра в семнадцать лет. Но потом меня арестовали.

– Вы были очень молоды…

– Да ведь не только я. Другие были тоже. Самой молодой – кажется, пятнадцать. Там были и мои подруги, из засекреченной группы проводников. Мы вместе с родителями помогали Внутренней армии. Тогда ее еще не называли так. Нас немцы арестовали, а вот наших родителей так и не нашли. Зима стояла, я помню снег…

Она вспоминает, волнуется:

– Наверное, в сорок первом… Нет, в сороковом. Очень морозно было. Я их не всех знала. Это уж потом, в тюрьме. И допросы в гестапо…

– Где вас держали?

– В замке, – отвечает старая дама, отодвигая чашку с чаем. – Думали, они нас расстреляют. Боялись, конечно, очень. Но готовы были умереть. Для нас смерть была… абстрактной. Знали, что родители будут нами гордиться. Не думали о своих сломанных жизнях.

Она подбирает слова долго и тщательно.

– А потом – нет, – с улыбкой прибавляет она. – Нас отправили в Равенсбрюк.

Ирен сразу, с самого начала потрясло это «нас». Будто ее устами говорят они все вместе.

– Я слишком разговорчивая, – извиняется Сабина. – Расскажите о вас.

Ирен описывает свою работу следовательницы.

– Вы раскрываете ужасные вещи. Трудно это, не так ли?

– Работа не из тех, о которых забываешь, уходя вечером домой.

– Зачем выбирать такое дело жизни? У вас какая-то личная причина? – спрашивает старая дама, внимательно заглядывая ей в глаза.

– Случайность, – отвечает Ирен. – Я прочла небольшое объявление. Только что вышла замуж. Я искала работу.

– Случайность… вы верите, что они бывают? – шепчет Сабина. – Знаете, я думаю, нас что-то тянет совершать определенные поступки. Как железо тянет к огню… А ваш муж – немец?

– Бывший муж.

– Вы задавались вопросом, что его семья делала во время войны?

– Бывало, – смутившись, отвечает Ирен. – Они никогда не упоминали о тех временах.

– Да, но ведь это ваша работа! Вы не говорили с ним об этом? Вот странно.

Ирен хотелось бы ответить, что это умолчание нисколько ее не беспокоило. Что она сворачивалась в нем клубочком, точно в тайном саду. Случалось ей и думать о тех годах как о потерянном рае.

– Мой муж умер, – признается старая дама. – Он не хотел, чтобы я говорила про лагерь. Сразу же меня обрывал: «Ты выжила, ты вернулась. И сейчас не нужно больше думать про все это». И тогда я больше ничего не говорила. Видела, что он не понимает.

– Чего именно он не понимает?

– …Я так и не вернулась из лагеря. Я там навсегда.

Ирен думает – а не так же ли чувствовала себя и Эва? Все ли побывавшие в лагере так и остаются его узницами, как в гравитационном поле черной дыры.

Они молча потягивают чай.

– Вы ведь пришли, потому что ищете кого-то, да? – спрашивает Сабина.

Кивнув головой, Ирен показывает ей фотографию Виты с малышом:

– Вита Собеская. Вы засвидетельствовали ее гибель в Равенсбрюке.

Острое волнующее воспоминание прочитывается во взгляде старой дамы:

– Ох, Вита… На этом фото я ее и не узнала. Она такая прелестная… В лагере совсем исхудала, но еще держала лицо. У многих лицо уже стерлось. Вот от этого нам было очень страшно. А малыш – это ее ребенок?

– Да. И его я тоже ищу. Его похитили эсэсовцы.

– Ах да, и правда, знаю про это. Она думала, что разыщет его после лагеря.

– А вы как ее узнали?

– О, это… – шепчет Сабина, взгляд ее замирает.

Мягкое солнце светит в оконное стекло. В их беседе есть неторопливость, нарушать которую Ирен не хочет. Она молчит, как-то по-особому взволнованная тем, что перед ней человек, знавший Виту. Тем, что с ее помощью, через нее она может стать к ней ближе, почти прикоснуться. Между нею и Витой больше никого, только Сабина. Ее руки с прозрачной кожей, сквозь которую видно переплетение голубых вен. Ее голос, ее память.

– Чтобы вы могли понять, мне придется рассказать все, что с нами случилось, – говорит она, как будто извиняясь.

Сабина надевает очки и с трудом поднимается, чтобы взять записную книгу с библиотечной полки. «Мои памятные заметки», – говорит она. Сразу, как вернулась из Равенсбрюка, она заставила себя записать свои воспоминания. Она настолько же хотела забвения, насколько и боялась его.

Тем летом они уже не были новенькими. Со времени их прибытия в это место, где пышность природы была такой жестокой, прошел целый год. Озеро блестело, безразличное к их страданиям. Лес был недостижимым убежищем. Местные жили как всегда, будто ничего не видя и не слыша. Их словно выкинули из реальности, они были всеми брошены. Они исхудали, со временем поседели. Лица покрывались странным налетом, некоторые падали от хвороб. Другие ходили, распухшие от гнойников. Юных участниц люблинского Сопротивления распределили в Verfügbaren[39] – таких узниц можно было использовать как заблагорассудится. Они разгружали тяжелые камни, которые им подвозили на кораблях, возили на тележках песок. Их руки были содраны в кровь, песок забивался под полосатые робы, в глаза и в ноздри. Их шатало от усталости и на вечерних, и на утренних перекличках. Самые крепкие поддерживали самых слабых – ведь если кто-то падал, то сразу же исчезал в зеве черного фургона, одно упоминание о котором леденило кровь. Так проходили годы, и они научились выживать. Уже понимали, кто из надзирательниц – настоящие садистки, кто из заключенных – стукачки гестапо, что означает утренний вызов. Некоторых из их подруг казнили с рассветом. Они не сомневались, что придет и их черед. Ждали и держались. Бывало, какая-нибудь спрашивала у всех, охваченная ужасом: «У меня еще есть лицо?» Им всем казалось, что они перестали существовать, что они – пугала в одинаковых робах. И все-таки в них еще теплились желания, мечты, аппетит к жизни и к миру. Иногда они меняли свои скудные ежедневные порции хлеба на книги. Кажется безумием – но эти украденные мгновения чтения придавали им сил. Рухнув еле живыми на тюфяки, они, пока не вырубали свет, рассказывали друг другу истории, раздвигавшие стены. Что-то глубинное в них не позволяло спасовать. Это было летом 1942-го. До конца июня стоял лютый холод, а потом на бараки и песчаные карьеры обрушился зной.

Однажды в конце июля шесть таких девушек отконвоировали в медсанчасть, в том числе Сабину. Медосмотр часто устраивали перед казнями – расстреливали, травили ядом или увозили в черном фургоне. Сабине запомнилась мягкая сладость воздуха, небо в сиреневых лучах от радуги. Она подумала: это мое последнее утро – и почувствовала почти облегчение.

В бараках медсанчасти их заставили принять ванну. С горячей водой, с мылом. Неслыханная, пугающая роскошь. Медсестра – тоже из заключенных – принесла им чистые сорочки. Сабина подумала о последней трапезе обреченного на смерть. Эсэсовцы не заморачивались такими церемониями. Она спросила у заключенной, что все это значит. «Вы больны. Вас будут оперировать», – отвечала ей та. Она избегала встречаться с ней взглядом, в котором стоял ужас. «Мы? Да мы все здоровы», – возразила Сабина. И та вдруг убежала, словно ее спугнули, ничего не сказав. Медсестра, служившая в СС, провела их в помещение и приказала ложиться. От вида белых кроватей, выглядевших так неуместно в этом бараке, кровь заледенела. Но разлечься на белоснежных простынях было так благостно, будто во сне. Она так устала. Швестерша[40] сделала ей укол. Когда она поняла, что уже не в силах двигаться, ее охватила паника. В голове вертелись вопросы, один ужаснее другого. Наконец она отключилась.

Когда очнулись, у всех был жар и смертельно хотелось пить. У каждой нога была в гипсе. В первые часы Сабина чувствовала сильную головную боль и невыносимую слабость. Настоящая боль появилась ночью. «Что они с нами сделали?» – стонала Бася. Ей не было еще и шестнадцати. Они бредили в лихорадке. Швестерша иногда приоткрывала дверь – присмотреть за ними. «Ждет, когда мы сдохнем», – думала Сабина. За окном она видела колючую проволоку. Только дотронься до нее – и боль прекратится. Она тянула руки в пустоту.

На следующий день ноги у них так побагровели и распухли, что гипс впивался в плоть. Врач-эсэсовец пришел осмотреть их.

– Он издевался над нами, – говорит Сабина. – Я слышу его! «Seid brav, Kleine Kaninchen… Seid brav…»[41] – и смеялся. Глаза нам часто завязывали. Врачи из СС снимают гипс. Они выскабливают рану и накладывают сверху всякой дряни, а потом снова в гипс. Такая боль… Мне никогда ее не забыть.

– А зачем завязывали глаза? – в ужасе спрашивает Ирен.

Напрасно ей так хотелось побольше узнать об экспериментах, которые проводили врачи-эсэсовцы; как же это невыносимо мучительно.

– Им не хотелось иметь свидетелей.

Целую вечность пробыли они в медсанчасти, слишком истощенные, чтобы встать или проглотить вонючий суп, который приносила им швестерша. Из-под гипсовых повязок сочилась смрадная жидкость.

– На второй день подруги собрались у нашего окна, чтобы узнать о нас хоть что-нибудь. Так всем стало известно, что с нами случилось.

Заключенных охватил порыв сострадания. Такие нечеловеческие условия были в этих местах – а людей тревожило, что с юными девушками обращаются как с подопытными кроликами. Их товарки поочередно подходили к окну, чтобы принести сокровища: несколько четвертинок яблока, горсточку смородины, кусочек сахарного печенья.

– Вита их воровала в столовой, где питались эсэсовцы, – с улыбкой уточняет Сабина. – Она нас и не знала-то, а вот делала же это опасное дело! Умереть могла за такое. Понимаете, чего стоили эти яблоки? Никогда не забуду их вкуса.

– Вы не были с ней знакомы? – спрашивает Ирен.

– Нет, мы только знали, что она из Люблина. Когда наступила осень, я смогла выйти из медсанчасти, опираясь на свои первые костыли… Товарки мои умирали, но операции продолжались. Как-то вечером Вите удалось прийти навестить нас. Потому что Blockova[42] была полькой.

Девушкам хотелось сделать ей подарок, но у них ничего не было. В то время те, кого не отобрали для опытов, работали в швейной мастерской при лагере. Целыми неделями они под носом у немца-портного тайком подбирали кусочки ткани. Оперированным, слишком ослабевшим для полноценной работы, разрешили оставаться в бараке и заниматься там вязанием. Из обрезков ткани они смастерили платок для Виты. Каждая из Kaninchen вышила на нем свое имя.

– Вас так и называли? Кроликами? – удивляется Ирен.

– Сперва мы ненавидели это словцо. А потом – куда деваться. Ведь нас все узнали именно под этим словом… Минуточку. Я сейчас.

Сабина отказывается от протянутой Ирен руки и поднимается сама, опираясь на костыли. Ирен жутко даже представить себе, как выглядят ее ноги.

Она возвращается с платком в руке.

Это сшитый из лоскутных треугольников многоцветный платок, выцветший от времени. Вышитые на нем имена – целое созвездие: Сабина, Бася, Ванда, Гражина, Вероника… В центре – несколько слов по-польски. Она не может прочесть их.

– Тут вышито: «Вите, такой отважной и великодушной», – говорит ей Сабина.

– Как это красиво, – шепчет Ирен.

До чего же такие слова – «отважная и великодушная» – соответствуют смерти, выбранной ею.

– Вы знаете, как она погибла? – спрашивает ее Сабина. – Эсэсовцы отправили ее в Молодежный лагерь. Там рядом с крематорием Равенсбрюка была газовая камера. Вот наступает ночь, и немцы привозят туда Виту. Одна из наших работает в лагерной прачечной. На следующее утро она находит в куче тряпья для стирки ее робу. А в кармане был платок. Вот так мы и узнали.

Ирен думает о письме Ильзе, которое она перечитала раз десять. И о том месте, где надзирательница описывает, как Вита утешала мальчугана. Она собрала немножко снега с барачного подоконника и вытерла ему лицо своим платком.

– Вы не торопитесь? – беспокоится старая дама. – Тем лучше. Сейчас заварю вам еще чайку.

Леон

Сабина прислоняет костыли к библиотечному шкафу и снова осторожно садится.

– А знаете, – говорит она, – я не чувствую себя жертвой.

Ирен кивает, она разрывается между состраданием и восхищением.

– Вы любите театр? – спрашивает она, показывая на афиши на стенах гостиной.

– О да. До войны я танцевала. Хотела выступать в кордебалете. Мои родители не считали подобный образ жизни подходящим для молоденькой девушки… А после медсанчасти я поняла, что танцевать уже никогда не смогу. Когда вы молоды, вам кажется, что смерти нет. А я в свои восемнадцать лет понимала, что моя жизнь коротка. Меня оперировали одиннадцать раз. Та боль – она всегда со мной, до сих пор. Стоит мне заговорить про лагерь, и нога снова болит. Я просыпаюсь от дурных воспоминаний. После Равенсбрюка, вернувшись, я познакомилась со своим мужем. Он руководил театральной труппой. Сперва я только наблюдала, а потом захотелось попробовать самой. Настоящий восторг. Когда я играю, то владею своим телом, при всей его слабости. Я становлюсь персонажем, забывая об остальном. На сцене я могу делать все что угодно. Быть калекой, роковой женщиной, ведьмой…

Ирен старается не смотреть на ноги Сабины, скрытые под темной тканью брюк. Как ей удалось выжить в том месте, где малейшая уязвимость могла стать смертным приговором? Набравшись смелости, она спрашивает об этом.

– Знаете, что спасало нас там? – отвечает старая дама. – Солидарность и бунт.

Слух об их несчастье сделал их известными. В то время польки отвоевали заметные должности в лагере. Кое-кто стал старшей по бараку, другие работали в медсанчасти или в администрации. Те, у кого было хоть немного власти, защищали остальных, и в первую очередь Kaninchen (крольчаток), вызывавших жалость. Благодаря им Сабина с подругами сберегали силы.

Как-то раз эсэсовцы пришли отбирать девушек для солдатского борделя. Тех, кто пойдет добровольно, обещали отпустить пораньше. Они знали, чего стоят обещания СС. Их искалечили – этого что, недостаточно? Теперь хотели еще и сделать из них проституток? Сперва вам придется нас убить – таков был их ответ. Одна из них перевела его на немецкий – это был плевок в лицо охранникам. Этот миг стал их Рубиконом. Они не хотели выживать любой ценой. И не пали так низко. Осознание этого вернуло их самим себе.

– В начале зимы, кажется, в сорок третьем, может, в феврале… они начали убивать наших товарок.

Нацистские врачи уничтожали следы собственных преступлений. До них дошло, что они обречены.

– Мы оказались в западне, – говорит Сабина. – Что делать? Мы не знали, это было ужасно. И вот однажды одна узница сказала нам: вы трусихи. Вы позволяете над собой издеваться. От этого нам стало стыдно, потому что она говорила правду.

– Но что же вы могли сделать?

– Сопротивляться, – в глазах Сабины сверкнула молния. – Даже если расплатой была бы смерть.

В начале марта одну девушку из их группы вызвали в медсанчасть. Она отказалась туда отправляться. За этим первым «нет» последовало много других. Они наконец осознали свою коллективную силу.

– Комендант приказал, чтобы нас силой отволокли в медсанчасть. Тогда мы написали петицию.

Она листает записную книжку, находит там текст. Они, будучи политическими заключенными, выражали протест против операций на женщинах с нормальным здоровьем; результатом таких операций были физические недостатки, увечья и смерти. Международное законодательство запрещало насильственные эксперименты над людьми. Они требовали у коменданта положить этому конец. У них не было ни малейшей надежды быть услышанными. Им важно было во что бы то ни стало удержать позицию.

– Однажды в воскресный день мы устроили манифестацию на центральной аллее, – с горящими глазами вспоминает Сабина. – Весь лагерь смотрел, как мы идем, опираясь на костыли. Никогда никто не видел ничего подобного в Равенсбрюке!

Комендант приказал ответить им, что все эти мнимые операции – бред истеричек.

В наказание их отправили на принудительные работы. Изможденные калеки грузили кирпичи и камни. Они воспользовались этим, чтобы рассказать о своих мучениях другим заключенным. На следующий день эсэсовцы заперли их в бараке. Такая победа вдохновила их дать свидетельские показания. Если во внешнем мире узнают, что с ними тут делают, – эсэсовцы, возможно, трижды подумают, прежде чем убивать их. Одной из женщин пришла мысль – вложить послание в цензурируемые письма, которые она отправляла своим родителям, использовав мочу вместо симпатических чернил. Ее мать передала через Внутреннюю армию сведения польскому правительству в изгнании в Лондон. И вот наступил вечер, когда Би-би-си рассказала о мученичестве молодых участниц люблинского Сопротивления в ежедневной сводке новостей.

Их целыми днями держали взаперти без воды и пищи. Комендант, обезумев от ярости, грозил стереть в порошок весь барак. Как эти калеки вообще посмели ему противостоять? В Равенсбрюке на всех языках говорили о восстании «крольчат». Их сопротивление подстегивало заключенных.

По мере того как Сабина вспоминает историю их мятежа, ее голос оживляется и в нем проскальзывают нотки жестокого юмора. Ирен, захваченная рассказом, не понимает, как она еще совсем недавно могла казаться ей такой хрупкой.

– Где же вы черпали столько сил? – спрашивает она.

Сабина отвечает: самое трудное – первый раз сказать «нет». Потом становится легче. Лагерь научил ее тому, что свобода начинается с самих себя. Надо избавиться от чувства бессилия, отвергнуть страх. Свобода пробивает самые толстые стены, но она обязывает дотягиваться до ее высокого уровня. Единожды вступив на этот путь, отступать уже нельзя.

– СС просто не знали, что с нами делать, – усмехается старая дама. – Они были в бешенстве.

В следующие месяцы их продолжали изводить, изобретая все новые наказания. Так и не сумев сломить, их объявили сумасшедшими и перевели в самый крайний лагерный барак – тридцать второй.

– В нашем бараке собралось замечательное общество, – говорит Сабина. – Участницы французского Сопротивления, узницы из Красной армии, польки… И Вита.

– Расскажите мне о ней.

– Она очень мало рассказывала о своей жизни, – задумчиво говорит старая дама, снимая очки. – До этого побывала в Аушвице, там было еще жутче Равенсбрюка. Она проявляла осторожность, боялась шпионок. Но ей можно было доверять.

В начале зимы сорок четвертого Сабину сразила неожиданная лихорадка. Она не знала, чем ее заразили эсэсовские медики, и боялась умереть. Снова попадать в медсанчасть было слишком рискованно. Вита ночами напролет ухаживала за ней, поила отваром, который припрятывала. Лихорадка наконец пошла на убыль. И эти тревожные часы сблизили их. Однажды Вита рассказала ей о своем сыне. Немцы увели его, сославшись на обязательность медицинского обследования. Не имея о нем больше никаких известий, она добралась до Варшавы в его поисках. Обивала пороги разных кабинетов, натыкалась только на каменные лица. Кончилось тем, что немецкая полиция посадила ее в тюрьму. Недели унижений в застенках – пока однажды на рассвете ее не увезли в неизвестном направлении. В Павяке одна из узниц видела, как группу детей сажали в поезд, чтобы отправить в Германию. Она ухватилась за эту надежду, что ее ребенок жив. Если б только вышла оттуда, попыталась бы обязательно найти его.

– А про дочь она говорила вам?

– Да, но особенно она тревожилась о мальчике. Дочь-то была под защитой, у ее сестры.

– В Варшаве? Вы уверены?

– Это уж старые дела, знаете… Я не записала. Думаю, что да. У ее сестры.

– Простите, мне нужно позвонить.

Ирен выходит на балкон, закуривает сигарету и звонит Янине в Варшаву. Да как же звали сестру Виты?

Янина роется в документах. Легко – ведь та как раз и добивалась розысков маленького Кароля. Ах, вот. Мария Козлова. Она дает адрес в Воле. Это недалеко, может и заскочить к ней.

– Как там дела с мадам Марчак? – беспокоится Янина. – Кажется, трудновато…

– Она просто чудо, – шепотом отвечает Ирен.

– Вы заговорили о Варшаве. Это мне кое-что напомнило, – говорит Сабина, когда она возвращается в гостиную. – Той, последней весной мы видели, как привезли толпу женщин и детей из Варшавы. Город немцы сожгли, людей депортировали. Их всех высадили, загнали под тент, не давали ни есть, ни пить. Вита боялась за свою сестру и за малыша. Повсюду спрашивала, но никто их не видел.

Вита умерла, так и не узнав о судьбе обоих своих детей, думает Ирен. Реальным было только одно – тот еврейский мальчик, которого случай подбросил ей на жизненном пути. Умереть вместе с ним означало и отказаться от химер и чаяний, живших в ней до тех пор.

– Ее убили вместе с малышом, – говорит она. – Вы знаете его имя?

– Я не помню. Может быть, у меня записано, – отвечает старая дама, перелистывая страницы. – В конце сорок четвертого в Равенсбрюк отправляли всех этих заключенных из других лагерей. В лагере появилось полно ребятишек. Господи боже мой, в каком виде…

Как раз тогда «крольчата» охраняли новые противовоздушные траншеи. Этот стратегический пост давал им возможность свободно передвигаться и укреплять сеть солидарности. СС понимали, что проигрывают войну. Они все больше нервничали, вели себя непредсказуемо. Стремительно нарастали хаос и насилие. Надо было защитить детей. И женщины привлекли к этому девушек, вызывавшихся добровольцами.

Эти узницы взяли на себя уход за сиротами. Малыши звали их «лагерными мамами». Вита говорила, что с нее хватит своих, но была согласна помогать. Им разрешили устроить детям праздник Рождества. Неделями они старались, мастеря подарки, даже придумали костюмированный спектакль! Вита умудрилась украсть немного хлеба и маргарина, чтобы каждому досталась тартинка. Увы, рождественский ужин обернулся полным кошмаром. От маскарадных костюмов ребятишки пришли в ужас. Они так исхудали, что ни кусочка не могли проглотить. Мрачное зрелище… А девушкам, ожидавшим от этого Рождества большой пользы для всех, оно просто разбило сердца. Сабина помнит, как Вита стояла, прижавшись спиной к стене. Она смотрела на одного мальчонку, не притронувшегося к своей тарелке. Его черные глаза так и впивались в ее лицо. Он сидел тихо-тихо, не двигаясь. Она опустилась на колени, чтобы поговорить с ним. Совсем скоро он протянул ей руки, и она ушла с ним к себе. Когда она работала, то доверяла его остававшимся в бараке. А когда возвращалась в барак – он не отходил от нее ни на шаг. Он был такой миниатюрный, его прятали под одеялами.

А ведь она не хотела обременять себя еще одним ребенком, подумала Ирен.

– Откуда он прибыл? – спрашивает она.

Пока Сабина сосредоточенно пробегает глазами страницы записной книжки, Ирен задерживает взгляд на фотографии в рамке – группа женщин позирует на фоне памятника заключенной концлагеря.

– Это фото сделано в пятьдесят девятом, – уточняет старая дама. – Была целая церемония. Мы первый раз опять приехали в Равенсбрюк… Готово. Я нашла его. Леон Гартнер. Он прибыл с матерью, в эшелоне с бельгийскими еврейками. Она недолго продержалась, бедняжка.

– Вы знаете, почему его отправили в Молодежный лагерь?

Сабина снимает очки и протирает глаза.

– Он заболел. Один эсэсовец все высматривал узниц в бараках. Ходил с хлыстом. Он и забрал малыша вместе с самыми старыми женщинами из нашего барака. Меня там не было. В то время нам ведь тоже приходилось прятаться, – говорит она.

Весной сорок пятого Восточный фронт все больше сужался. Аушвиц эвакуировали. Длинные колонны изголодавшихся заключенных шли сотни километров почти нагишом, под снегом и ветром, до Равенсбрюка. Впереди на машине ехали эсэсовские командиры. Они с любопытством и отвращением смотрели на широко раскинутый, покрытый грязью тент, под которым подыхали женщины и дети, чьи имена даже не потрудились переписать. Объехали вокруг бараков, вырулив к аллеям, и обнаружили настоящий двор чудес, переполненный цыганами, калеками, полубезумными попрошайками и одичавшими детьми… Опасаясь, что в Бранденбурге им станет скучно, они решили провести общую уборку. Зачистили весь Молодежный лагерь, создав на его месте зону, куда складывали трупы после истребления, построили газовую камеру. И расстреливали – расстреливали, все чаще и чаще. Если место зачищено, дальше ведь можно пойти налегке. А порешив на этом, остается только выбрать. И расстрельный список начинался с «крольчат», вызывавших особую ненависть коменданта.

Первой казнили Галину. Ярость переполняла ее подруг. Они не могли позволить себе умереть, когда свобода была так близка. К счастью, о них уже многие знали. Их отвага принесла им сочувствие немецких проституток, воительниц Красной армии, участниц французского Сопротивления, чешских медсестер, гадалок и английских шпионок. Заключенные решились спрятать их. Был составлен грандиозный план, в котором у каждой была своя роль. Их нужно было спрятать не на час, даже не на день – нет, скрывать от палачей неделями, месяцами, до тех пор, пока лагерь не освободят.

– И они это… сделали? – потрясенно спрашивает Ирен.

– Да, – улыбается Сабина. – Они прятали нас повсюду. Даже в постели заразных больных! И убежище то и дело приходилось менять.

Некоторым наносили татуировки с номерами погибших в Аушвице. Другие переодевались в цыганок или побирух.

– Они спасли нас. Своей смелостью и своим воображением.

– Это великолепно, – шепчет Ирен.

За двадцать шесть лет работы в ИТС она встречалась с разными примерами выживания, солидарности и жертвенности. Но ее потрясло, что эти женщины-призраки нашли способ спасти юных изуродованных девушек. И то, что Вита, такая закаленная, целеустремленная, оказалась обезоружена одиночеством ребенка.

– Но детей спасти не удалось, – шепотом произносит Сабина. – Ни Леона, ни Виту. И сколько еще умерло… Мы их всех там бросили.

Ирен молчит. У нее перехватило горло. Она знает – никакое участие не в силах смягчить чувство вины от того, что выжил.

Прежде чем распрощаться, Сабина настаивает, чтобы Ирен приняла знак доверия – платок с вышитыми именами:

– Мне он уже принес удачу, да. А в последнем путешествии он мне не понадобится. Надо передать его детям Виты. Ее дочери, если вы сможете. От всех нас. Вы сделаете?

Ирен обещает. Повинуясь порыву, крепко и долго сжимает ее руки своими. Она даже не знает, как ее отблагодарить.

– Я буду думать о вас. Надеюсь, вы разыщете ее детей, – говорит старая дама, закрывая за ней дверь.

Она долго шла пешком, щеки намокли от талого снега и слез. Сердце горестно стучало в груди. Она чувствовала себя ненужной и бездарной. Кто дал ей право снова заштопывать эти разорванные жизни? Ей не дано ничего исправить. Даже тот вред, какой она нанесла своей собственной.

Стефан ждал ее у замка. Сквозь хлопья снега проглядывал ночной мрак. Подойдя к нему совсем близко, она расплакалась. Все случившееся сокрушило ее. Словно где-то глубоко внутри прорвался шлюз, и она не могла больше сдерживаться.

Он посмотрел на нее, ничего не сказав, потом привлек к себе и очень крепко обнял.

Яцек и Юрек

Ее первое утро в Варшаве начинается небом такой белизны, что кажется бесконечным. От мороза трудно дышать. С минуту она думает о Стефане. О той непосредственности, с какой он обнял ее, словно удерживая на краю пропасти. Этот порыв запомнится ей вместе с вереницей раввинов, приплясывающих на стенах ресторана, улыбкой Сабины, отзвуками рождественского гимна в ночи далекого города. Долго они стояли, обнявшись вот так, а их задевали группы туристов в теплых куртках. Его губы искали ее губы, объятие немного возбуждало обоих. В ней желание пробивалось сквозь бесконечную усталость. Оно искушало ее передышкой без последствий, одним из самых верных способов позабыть о смерти. Едва не превратившись в ледышки, они ушли греться в маленькую квартирку Стефана, за несколько улиц от Гродских ворот. Выпили местного белого вина. Она честно сказала ему: он ей нравится, но они не будут спать вместе. В этот вечер ей необходимо другое. Они курили и разговаривали до рассвета. Он признался, что уже испытывал такое чувство внутреннего опустошения. Иногда, прочитав и прослушав свидетельства, сам ходил как выпотрошенный. Сомневался – есть ли смысл во всем, что они делают. Столько усилий, чтобы спасти уцелевшие следы убитого народа – в мире, который не перестает сеять смерть и разрушение, который учит не уважать человеческую жизнь, а наоборот – восходить на высшие ступени варварства, безразличия. Некоторое время он всерьез подумывал уехать, попутешествовать где-нибудь подальше отсюда. А потом это прошло так же, как и пришло. Музей посещало много людей. Из Израиля приезжали целыми семьями, опасаясь ничего не найти, а уезжали, потрясенные выставкой. Даже если всего один человек уйдет потрясенным – это уже награда за его работу.

Рано-рано, на рассвете, Ирен воспользовалась правом на частное посещение. Стефан рассказал ей историю Хенио – его портрет был вывешен на стене музея. Этот малыш в коротких штанишках, с челкой набок и улыбкой послушного ребенка, родился здесь и погиб в девять лет в газовой камере Майданека. Каждый год местные дети пишут ему письма и шлют рисунки, и все это музей тщательно хранит. В ответ всем приходит сообщение: «Адресат выбыл с этого адреса».

Прощаясь с ней, Стефан говорит: чувства, которыми они поделились друг с другом, крепче, чем если бы они занимались любовью.

Подняв глаза к надписи на иврите, выгравированной на фасаде Еврейского исторического института, она звонит ему и опять благодарит за то, что он поддержал ее, когда она готова была рухнуть без сил.

– Где ты? – спрашивает Стефан.

– Уже внутри бывшего гетто. Морозец-то казацкий.

– Ты уже так далеко, – шепчет он.

В ожидании встречи она обходит часть музейного здания. Во время войны в этих стенах была большая еврейская библиотека Варшавы. Здесь была создана «Онег Шабат»[43]. «Радости Шаббата»: под таким кодовым названием скрывалась подпольная группировка, созданная историком Эмануэлем Рингельблюмом, занимавшаяся опасным делом – сбором тайных архивов гетто. Личные дневники, театральные программки, немецкие распоряжения, нарукавные повязки с желтой звездой, детские рисунки, народные анекдоты или страницы из подпольно издававшихся газет… Рингельблюм с друзьями собирал самые ничтожные следы, сознавая, что этот материал засвидетельствует все пережитое ими здесь. Все их чаяния, трезвость ума и стойкость. Им приходилось держать все в строгой тайне. Только трое знали, где находится коллекция. Если бы остальных членов группировки арестовали и пытали – они все равно не смогли бы ничего выдать.

Они надеялись выжить на войне, и хотели рассказать о ней по-своему. Если бы они не выжили – от них остались бы только пропагандистские фильмы, снятые их убийцами в гетто, – доказывающие, что евреи грязные и бесчувственные к чужим страданиям. Члены группировки «Онег Шабат» пожертвовали жизнями, чтобы сохранить сокровище – последние проблески этого мира и его угасание.

Стоя у стены, она вдумывается в последние слова Давида Грабера, девятнадцатилетнего парня: «То, что нам не удалось выкрикнуть миру в лицо, мы спрятали под землей».

Зарыть документы они решили летом 1942-го. После большой депортации гетто опустело. К этому времени почти всех участников группировки отправили в Треблинку. Оставшиеся уже не строили иллюзий о своей участи. Они понимали, что эти архивы были их завещанием.

Из трех людей, знавших местонахождение тайника, выжил по крайней мере один. Молитва была услышана. После войны уцелевший вернулся в Варшаву. В разрушенном городе легко воссоздали периметр гетто, выкорчеванного немцами до основания. Среди этой каменной пустыни высилась уцелевшая церковь Святого Августина. Благодаря ей выжившему из «Онег Шабат» и удалось отыскать укрытие. Воспользовавшись фотографиями с воздуха, сделанными до войны, он высчитал расстояние от церкви до подвала дома номер 68 по улице Новолипки. И начал раскопки.

Третью часть архивов так и не нашли, зато две остальных были спасены.

Ирен подолгу стоит у каждого выставочного стенда, разглядывая рисунки, отрывки из текстов. Ее внимание привлекают несколько слов Эмануэля Рингельблюма: «Не было ни единого значительного события в жизни евреев, не упомянутого в “Онег Шабат”. А жизнь каждого еврея в этой войне была миром, замкнутым в себе самом».

Окно кабинета выходит на улицу. Напротив – самая большая варшавская синагога. Прежнюю немцы взорвали во время восстания в гетто.

– Не каждый день к нам приезжает архивистка из Арользена, – улыбается хранительница.

Она говорит по-английски почти без акцента, а собранными в хвостик волосами и свитером-водолазкой напоминает студентку. На шее блестит маленький золотой крестик.

– Вы присылали нам запрос о выжившей польской еврейке.

Ирен кивает и вкратце излагает ей историю Эвы – с варшавского гетто и до работы в ИТС.

– Ваша подруга писала нам в пятидесятые годы. Она разыскивала сведения о своих родителях – Медресе и Эстер Вольман. В ее письме упоминалось также о двух ее братьях. В то время ей направили ответ, что никто из них не фигурировал в списке выживших жителей гетто.

И что – ее удовлетворили эти несколько строк? Вот уж едва ли – ибо ее собеседница категорически утверждает: Эва приезжала к ним сама после краха коммунистического режима, за несколько недель до того, как с ней познакомилась Ирен. Целый месяц она приходила изучать архивы «Онег Шабат» – изо дня в день. Курировавший ее тогда архивист упомянул в отчете, что Эва была потрясена некоторыми обнаруженными ею документами.

– Я сделаю вам их копии и переведу на английский. Они написаны на идиш, – говорит ей молодая женщина.

Хранительница вводит ее в кабинет со спартанской обстановкой. Деревянный стол, стул. Она включает лампу – падающие с неба хлопья снега пропускают слишком мало дневного света. От городского шума здесь остается только далекий отголосок.

– Первый документ – выдержка из свидетельства человека, участвовавшего в восстании гетто, – говорит она. – Он уцелел и после войны эмигрировал в Израиль. А во время мятежа участвовал в Еврейской боевой организации.

– Эва говорила, что и ее мать тоже.

– Точно, наш свидетель упоминает в числе бойцов некую Эстер. Мы полагаем, что речь именно о ней. Видимо, того же мнения придерживалась и ваша подруга.

Гетто восстало девятнадцатого апреля сорок третьего года, напоминает она. Праздник Песах. Командиру мятежников, Мордехаю Анелевичу, было всего двадцать четыре года. У них было несколько пистолетов и жалкая горстка взрывчатки, предоставленных Внутренней армией. А против них – солдаты, вооруженные до зубов, танки, артиллерия, огнеметы. На третий же день эсэсовцы начинают сравнивать еврейский квартал с землей. Они поджигают одно здание за другим.

Ирен помнит рассказы, фотографии. Несмирившиеся защищают каждую позицию, стоят насмерть. Родители выбрасываются с четвертого этажа горящих домов, прижимая к груди детей, влюбленные прыгают в пустоту, взявшись за руки. Множество людей сгорели или задохнулись. Неделями в небе Варшавы стоял черный дым. Тех, кого схватили, расстреливали на месте или отправляли в лагеря смерти. Выжившие укрывались в подземельях, внутри заблаговременно вырытых бункеров. Генерал СС поклялся подавить восстание за три дня. Среди этого вселенского хаоса еврейским бойцам удавалось четыре недели удерживать позиции против армии. Несколько раз они отбивали наступление врага. «То, что произошло, превосходило наши самые смелые мечты», – пишет Мордехай Анелевич. Через несколько дней немцы берут в окружение центральный квартал Еврейской боевой организации. Ее молодой предводитель кончает жизнь самоубийством.

– В то время еще активно действовали сети Сопротивления, – говорит специалистка по истории. – Благодаря этому израильтянину, который тогда выжил, мы знаем, что Вольманы пытались попасть в арийскую зону. И знаем, как они погибли.

Вот она наедине с текстом. В первом документе свидетель бежит с группой выживших через канализацию. Он знает, что немцы приказали взорвать спуски в сточные канавы, заливают их или пускают туда газ. Вереницы изможденных людей безнадежно бродят во тьме этих каменных кишок, запутавшись в лабиринте.

Той ночью их десять человек, ведомых проводником. Рассказывающий бредет вслед за парой с двумя детьми. Вода доходит взрослым до икр, детям – до самых коленок. Мать внимательно следит за светом лампы, пляшущей в руке ведущего. Отец замыкает шествие. Вот уже много часов они бредут во тьме. Один из малышей начинает плакать. Мать умоляет его замолчать, ведь эсэсовцы прослушивают канализацию. «Медрес, успокой его», – шепчет она. Беглец сражался рядом с этой женщиной. Он называет ее по имени – Эстер. Напоминает: у нее за поясом есть револьвер. Но способна ли тяжесть оружия успокоить ее? Разве она может не думать о своей дочери, шедшей по тому же пути несколько месяцев назад? Их мучает жажда. Чтобы дети не плакали, отец дает им попить зловонной воды. Часы текут за часами, они утратили представление о времени.

Наконец они добираются до неповрежденного выхода из сточных канав. Проводник колеблется. Он не уверен, что можно идти дальше, опасается, что эта развилка – ловушка. Наконец решает вскарабкаться по ржавым поперечинам. Вольманы сразу следом за ним. Эстер подсаживает одного сына, Медрес – второго. Рассказывающий вместе с остальными ждет позади, он слышит скрежет – это отодвинули крышку люка. Вольманы выбираются один за другим. Остальная процессия терпеливо ждет, притаившись во тьме.

Сперва – полная тишина, в которую напряженно вслушивается группа, ждущая сигнала, что путь свободен. Внезапно ее разрывает выстрел, сразу же перекрытый автоматной очередью. Они не вскакивают, они затаили дыхание. Они не помнят, когда опять очнулись, они осторожно спускаются обратно, идут назад, сворачивают в трубе на другую развилку. Они долго идут вслепую. В ночном мраке им везет больше, чем Вольманам. Они набредают на другой люк. На сей раз все безопасно. Снаружи их ждут товарищи, они встретили их с машиной.

Эта история, закончившаяся спасением рассказчика, должна была разбить сердце Эвы. Может быть, она гордилась матерью – потому что та, увидев, что они окружены, погибла первой. Матерью, которую она считала такой не похожей на себя – а она вдруг наверстала образ, даже предвосхитила его. Матерью, которая так часто повторяла ей, что девочке драться негоже. А осознав, что они обречены, взялась за оружие.

О втором документе Ирен знает только, что он поступил из архивов «Онег Шабат». Поначалу она даже не очень-то и понимает, что у нее в руках. В замешательстве ищет глазами вариант, написанный на идиш. Видит прилежный, еще детский почерк. Разлинованная бумага.

«Мой отец.

Мой отец – человек, которым я восхищаюсь больше всего на свете. Он очень ученый и редко сердится. Вместо того чтобы накричать на нас, он находит время объяснить нам важные вещи. До войны он работал преподавателем в университете. Когда нам пришлось переехать жить в гетто, он потерял работу. И всегда был грустный и усталый. А потом к нам пришли соседи – просить его встать во главе домового комитета. С тех пор он устраивает спектакли, культурные вечера и сборы пожертвований для бедных. И уже почти не бывает грустный. Рассказывает нам невероятные истории о еврейском народе и знает очень смешные анекдоты. Даже Яцек уже не может дуться, потому что ему трудно сдерживать смех.

Мой отец всегда говорит, что хочет, чтобы мы росли прямыми, даже если мир вокруг кривобокий. Если везет больше, чем другим, тогда надо показывать пример. Яцек не понимает, почему он не имеет права попрошайничать вместе с другими ребятишками. Он обожает шпанят, ворующих хлеб у богатых дамочек, когда те возвращаются с рынка. А отец объясняет нам, что тех, кто сейчас попрошайничает на улице, выгнали из дома. Они жили в других частях Польши. У них все отняли, и у них больше ничего нет. Вот им и приходится побираться, и находятся такие, кто теряет всякие жизненные принципы. Надо пожалеть их и не судить строго, потому что нам повезло – у нас есть и крыша над головой, и родители, и едим мы больше одного раза в день. Он прибавляет: “Знаю, вы голодные. Я тоже. Я вам дам совет: если заняться чем-нибудь интересным, час обеда придет поскорее”. Яцек поверил ему с трудом, потому что он вечно голодный и ни о чем другом и думать не может. Даже если рассказывать ему смешные анекдоты.

Сейчас опять открыли школу в Новолипках, и мои младшие братья ходят туда вместе со мной. Юреку очень нравится его учительница, она такая вежливая и каждое утро дает ему тартинку. Они выращивают в горшочках фасоль, чтобы украшать классную комнату. А еще они в мае сыграют в спектакле про четыре времени года. Юрек будет снежинкой, а Яцек – желтым нарциссом, и это ему совсем не по душе. Бабуля шьет им костюмы из старых лоскутков, а я должна заставлять их репетировать, только они ничего не слушают. Как-то они играли с немцами в соседском дворе. Яцек кричал: “Jude, raus, sofort!”[44] – а остальным надо было вскинуть руки вперед. Юрек принялся плакать. Сказал, что не хочет изображать еврея. Я успокоила его и наказала Яцека, потому что он старше его и обязан подавать пример.

Янкеле, живущий под крышей, несколько раз в неделю пробирается сквозь дыру в стене, чтобы принести нам еду. Он обещал мне в следующий раз забрать меня с собой. Мне так этого хотелось, но я очень боялась. И рассказала обо всем папе. Он ответил, что Янкеле такой же отважный, как и Ройткеле – малиновка из стишка. Потому что всякий раз, когда он вылетает с той стороны стены, его может застрелить любой охотник. У отца было такое грустное лицо. Он сказал мне: “Бубеле, если ты станешь убиваться за кусочек хлеба, я этого не вынесу”.

Он разъяснил мне, что у каждого есть свой неповторимый талант и он должен делиться им с другими. Говорит, что, если поделишься талантом, станешь счастливей. Он рассказал мне о Шане, которая поет на вечерах в домовом комитете. Ее голос до того прекрасен, что утешает несчастных. Я поразмыслила о Шане и сказала отцу, что, кажется, нету у меня таланта, который делал бы меня неповторимой. Конечно, я умею драться и сильнее некоторых мальчишек. На прошлой неделе я отбила Яцека, когда на него напала уличная шпана. Но мама говорит, что на самом-то деле девочке тут гордиться нечем.

Мой отец подумал. Он ответил, что мой талант скрыт в моем имени. “Ева. По-еврейски это означает – живая. В тебе, бубеле, горит маленький огонек жизни. Видишь, благодаря тебе он сверкает для всех нас”.

Послушать его, так можно подумать, будто он пытается что-то разгадать. Мой гнев улетучивается, и я уже не грущу больше».

Здесь текст заканчивается. Ниже последней фразы специалист по истории дописала от руки: «Сочинение Эвы Вольман. Апрель 1942-го. Тема была: “Напишите портрет человека, которого вы любите”».

Агата

Выйдя из Института, она еще долго бродит по территории бывшего гетто под хлестким ветром и снегом. Ей не хочется так сразу расставаться с этой двенадцатилетней Эвой. Ей необходимо пройти там, где ступали ее ноги.

После войны эти улицы восстановили не такими, какими они были в старом городе. Здесь нет ощущения помпезной и обманчивой иллюзии. Городской пейзаж квартала Муранов носит явный отпечаток социалистического реализма. Хранительница, прощаясь, предупредила: многих улиц уже давно нет или они называются по-другому. Были и подвергшиеся перепланировке. Придется искать редкие остатки, долго петлять, чтобы набрести на кусок стены гетто, плитку, памятник. Бывший дворец правосудия и здание юденрата все еще на своих местах. Вокруг церкви Святого Августина уже нет куч строительного мусора – она гордо смотрит в небо, окруженная тихими улочками и заснеженными скверами. Вольманы жили чуть подальше – в Новолипках. Эва с братьями ходила в школьную столовую под номером шестьдесят восемь. Там и была зарыта часть тайных архивов в металлических бидонах[45].

Здесь кончилось детство Эвы. Шквальный ветер хлещет прямо в лицо Ирен, идущей мимо закутанных прохожих, выгуливающих своих собачек. Кто помнит тот спектакль о временах года, детей в костюмах снежинок и желтых нарциссов? Кто помнит лица выживших обитателей этих улиц? Этот роскошный квартал – их кладбище. Его построили на руинах; бетон здесь перемешан с погребальной землей и останками погибших. Все меняется, ничто не уходит бесследно. Она ступает по ним, и задумчивая меланхолия, разъедающая ее так же, как влага точит стену, приносит призрачный образ уничтоженных улиц, и тех, кто был их душою. Являются ли они нынешним жителям квартала? Хранительница поведала ей, что некоторые по ночам слышат, как в их квартирах кто-то тихо наигрывает на скрипке. Другие просыпаются оттого, что услышали детский плач. Ирен сейчас – всего лишь прохожая, но ее чувства так сильны, что она ощущает острую необходимость поговорить с Эвой. Перед нею маленькой она робеет еще больше, чем перед взрослой и выжившей. Она говорит ей: «Я была малодушной. Меня страшили твои тайны. Но – сама видишь, я здесь».

Совсем замерзшая, она проходит площадь Иоанна Павла II до бывшей тюрьмы Павяк, и переходит от Эвы к Вите – это ведь сближает их разбитые жизни. Когда Виту бросили в этот застенок, Эва с семьей пытались выжить буквально в нескольких сотнях метров отсюда. Музей закрыт, она идет дальше, до Умшлагплац[46]. Памятник словно дышит в морозном воздухе, он стоит на углу уродливой улицы с насыщенным автодвижением. Сюда много часов подряд сгоняли евреев; здесь их заталкивали в поезда, в суматошной разноголосице плача и крика. Простота мемориала – в изображении капкана в виде захлопывающихся стен, бессилия и тоски. Безмолвная пустота, насквозь продуваемая ветром. Бегущая по стене черная черта напоминает о черных полосах на ткани талеса[47]. Лес порубленных деревьев символизирует истребление. Ирен долго смотрит на высеченные в камне имена.

У нее в кармане звонит смартфон. На том конце – голос Янины: «Ирен, я ее нашла».

Жизнь снова резко возвращается на круги своя.

Это неподалеку, в квартале Воля. Они обедают в молочном баре, и Янина ей обо всем рассказывает. За эти несколько дней выхаживания супруга она успела разыскать сестру Виты – Марию Козлову.

Ее муж погиб во время Варшавского восстания. В 1944-м он работал хирургом в Вольской больнице, принимавшей раненых партизан. Немцы казнили его вместе с персоналом и больными пациентами. В первые дни мятежа они вырезали в западных кварталах десятки тысяч мирных жителей. Памятные дощечки повсюду напоминают об их мученической смерти. Марии с детьми повезло. Арестованные несколько дней спустя, они были отправлены в лагерь на принудительные работы. Все лучше, чем попасть в Аушвиц или валяться под тентом в Равенсбрюке. Как только город освободили, Мария с тремя детьми и малышкой Агатой вернулись домой. Домой – это очень мягко сказано. Дома на ее улице походили на ракушки, чье нутро разворочено огнем. А те, что еще не рухнули, были варварски изуродованы и разграблены. Как и множество варшавян, Мария Козлова вместе с четырьмя малышами ютилась в подвалах – без воды, электричества и отопления. Она работала в социальных службах города, перегруженных обширностью задач. Когда она попросила Красный Крест поискать маленького Кароля, то все еще проживала по тому же адресу. Там и умерла в 1976-м, больше не выйдя замуж. На ее похоронах представитель от партии произнес проникновенную хвалебную речь. Ее очень уважали в квартале. Янина разыскала фотографию в ежедневной коммунистической газете: толпа людей в черном стоит вокруг могилы, покрытой цветами и горящими свечами. Разволновавшись, Ирен внимательно рассматривает женщину на втором плане – блондинку, стоящую чуть в глубине. Ее грустный взгляд напоминает ей взгляд Виты на фотографии из Аушвица. Какой-то брюнет с бородой положил руку ей на плечо. В подписи упоминаются имена детей покойной. Среди них – Агата Новик.

– Когда прочла ее имя, даже не сразу поверила, – говорит Янина. – Представьте, она же была моим педиатром!

– Невероятно! Да сколько же вам лет? – изумляется Ирен.

– Сорок шесть, – краснея, отвечает Янина.

С ухоженным подтянутым лицом, платиновыми прядями и в переливающихся радужных мохеровых свитерах она выглядит значительно моложе.

– Такая обходительная, мадам Новик. И глаза у нее были замечательные. Я влюбилась в ее сына – тогда красивого как бог. Они жили в доме напротив. Я видела их балкон из окна своей комнаты. Ее мужа посадили в тюрьму в восемьдесят первом, когда ввели военное положение. А я как-то встретила его на улице – его только что выпустили. С отросшей черной бородой он выглядел как Распутин.

– Он был активистом Солидарности?

– Сотрудничал с подпольной прессой. Умер лет десять назад. А вот она еще жива. И живет отсюда в двух шагах. Сходим?

Ирен становится не по себе. Дочь Виты смогла пережить войну, лагерь для принудительных работ и две диктатуры. Можно ли разговаривать с ней без опасения разбередить старые раны?

– Пошли, – говорит она, чтобы заставить себя.

Домик на тихой и обсаженной деревьями улице, в котором живет Агата Новик, ничем не отличается от домов ее соседей – кремового цвета прямоугольных строений в окружении аллей, недавно посыпанных солью. Вот они уже на пороге и пешком поднимаются целых четыре этажа. Янина звонит в дверь.

Сначала Ирен слышит только тишину и ускоряющийся стук своего сердца. Стараясь дышать тише, она, наконец, различает скрип. Кто-то рассматривает их в глазок. Потом отодвигает щеколду, и за открывшейся дверью возникает пожилая дама со славянским лицом, голубыми и нежными глазами:

– Янина Тарновска!

Следует тирада по-польски, потом Янина смеется, и Агата приглашает их войти.

Обстановка простая и уютная: коричневый диван, потертое кресло с подушечками, полные книг этажерки, на старом буфете – фотографии и горшечные растения. Агата предлагает им по чашечке чаю. Он очень крепкий. Видимо, это в польских обычаях. Ирен кладет еще сахару. Янина с Агатой болтают – они давно не виделись, им много чего нужно наверстать. Поневоле исключенная из беседы Ирен робеет. Как заговорить с ней о Вите, с чего начать? Углубившись в свои мысли, она вдруг ловит взгляд старой дамы и читает в нем вопрос. Тон Янины становится серьезней, Ирен догадывается: говорят о ней.

Агата обращается к ней на неважнецком английском:

– Дорогая мадам, Янина мне говорит, что вы приезжаете из Германии и имеете сведения о моей матери.

В ее взгляде Ирен читает надежду вместе с опасением.

– Счастлива познакомиться с вами, – отвечает она. – Можно продолжить по-английски?

– Я много лет переводила статьи моего мужа для западных пресс-агентств. Сейчас это древние дела. Если я чего не пойму, Янина поможет мне.

Ирен колеблется, тянет время, подыскивая слова. Она набрасывает портрет Виты в заключении. От месяцев, проведенных ею в Аушвице, у нее только фотографии в анфас и профиль. Под лохмотьями узницы еще угадывается та женщина, какой она была до ареста. В Равенсбрюке она стала сильнее, жестче. Ирен вспоминает образ, придуманный Сабиной, – металл, закалившийся в огне. Лагерь по-своему, глубоко и окончательно, выковал Виту. Какой она стала, что убила в себе или сохранила, чтобы выжить, – это останется ее тайной. Ирен может разделить с ней только следы, которые она оставила в жизни других. В жизни нацистки-надзирательницы или участницы польского Сопротивления. И это все, что она может предложить. Итог недель расследования и одержимости: несколько фрагментов, вопросы, и платок.

Она начинает с истязаний «крольчат» и долек яблока, украденных из столовой СС. Подчеркивает благородство и отвагу Виты. Рассказывает о зловещем детском празднике Рождества, о бунте подопытных кроликов и об их спасении. В конце вспоминает о беззащитности маленького Леона, покровительственном порыве Виты, предпочитая скрыть, что ее мать выбрала гибель вместе с ребенком. Говорит только, что та взяла под крыло сироту, и что их вместе отправили в Молодежный лагерь и отобрали для казни.

– Газом, – шепчет старая дама. – А я думала, его предназначали для евреев.

Ирен объясняет ей, что истребление по принципу расовой теории касалось евреев и цыган, но в Германии начали травить газом и калек, и психически больных. В Равенсбрюке так избавлялись от заболевших или ослабевших узниц. Газовая камера в лагере просуществовала всего несколько месяцев, но работала до самых последних дней. Для СС она была приоритетом.

Агата задает вопрос, которого она боялась. Если бы Вита не попыталась спасти маленького Леона, у нее было бы больше шансов выжить?

Ирен отвечает, что знать это наверняка невозможно. Выносливые люди умирали за несколько недель, а те, кто послабей, – выживали. Невозможно даже строить догадки, чтобы пробиться сквозь окутывавший лагерь густой туман. Разве что Сабина подтвердила ей – Вита жила с надеждой разыскать своих детей. Это желание помогало ей держаться.

Агата, очень взволнованная, отвечает по-польски:

– В тот день, когда я их оставила, поезд на Люблин опоздал. Повсюду ходили люди, немецкие солдаты. Мне было страшно. Мой маленький братишка закричал на руках у матери. Она обняла меня и сказала: «Повеселись там хорошенько, Адзя». Мы разлучались всего на несколько дней… И я больше никогда ее не увидела.

Ирен думает о сыне, которого оставила с такой легкостью в душе, уверенная, что скоро встретится с ним в Париже. Ее обжигает мысль, что она может его потерять. Она отмахивается от порыва позвонить ему, убедиться, что с ним все в порядке.

– Она, моя мать, была нежной. Даже после того, как пришли немцы, когда наша жизнь стала такой жестокой и страшной, все равно случались радостные минутки. Однажды я вдруг поняла, что забыла ее голос. Я почувствовала неизбывную горечь. Стала слушать тетю Марию. Их тембры схожи, но у моей матери был мелодичнее. Она пела нам колыбельные. Как я могла стереть ее из своей памяти? На улице я оборачивалась, если видела похожий силуэт. Боялась, что забуду ее лицо. К счастью, тетя подарила мне ее фотографии. Я храню их под подушкой.

В ее интонациях Ирен слышится неприкрытая боль сироты. Если детство прошло под грохот войны, о его ранах приходилось молчать. Потому что все тогда чуть не обделались от страха. В 1945-м не только город – его жители тоже пережили опустошение. И пришлось закрашивать свои горести, сдерживать свой гнев. Новые хозяева требовали покорности, энтузиазма строителей. Ярость, боль предательства, скорбь по погибшим не поддавались описанию. Тетя Мария верила в социализм – но сталинисты быстро заставили ее почувствовать настоящий вкус этих утопий. С тех пор она доверилась только одному – своему желанию творить добро. Посвятила все силы заботе о шлюшках-развалюшках – совсем юных девчонках, торговавших своим телом среди развалин, и о сиротах.

Мария воспитывала Агату как собственных детей, с такой же требовательностью и своеобразной суровостью. По вечерам, когда старшие готовили ужин, она рассказывала им историю Польши. Она научила их дорожить призрачной независимостью, расшифровывать пропагандистские сочинения. Жить под сапогом Сталина значило выставлять напоказ одну личину, пряча глубинные чаяния и жажду истины. До того дня, когда Польша снова станет свободной и они смогут жить в согласии с собой.

– Она готовила нас к диссидентству, – переводит Янина. – Научила скрывать свои чувства. И обычно мне это удается.

– Она говорила вам о вашем маленьком братике? – интересуется Ирен.

Она напряженно вглядывается в очень светлую голубизну ее глаз, ища там подобие взгляда Виты.

– Никогда. Никто не произносил его имени. Он как будто умер. Его как будто никогда и не было.

– Вы знали, что она пыталась разыскать его через Красный Крест?

На лице старой дамы – изумление. Ее потрясла новость, что тетя на такое решилась.

– Раз они его так и не нашли – значит, он мертв? – спрашивает она.

– Не обязательно. Тетя рассказывала вам о похищениях в те времена?

– Она объяснила мне, что мать не могла сразу же начать разыскивать меня. Я не очень-то помню это… Должно быть, она говорила, что с моим братом проблема. Думаю, он был болен. Это, скорее всего, был ноябрь или декабрь, поскольку я рассчитывала вернуться домой к Рождеству. Потом она призналась, что мою мать арестовали.

После войны жизнь худо-бедно налаживалась. Как-то вечером Мария вернулась очень поздно. У нее был усталый вид. Она сказала Агате, что ее мать погибла в лагере, в Германии.

– Она суровой была, моя тетушка. Война отняла у нее родителей, мужа, сестру… Она сказала: «Придется тебя удочерить, потому что твой отец рискует провести всю жизнь в тюрьме». Это было ужасно. Меня как будто вырвали из родной семьи.

Ирен поражена тем, какие слова она выбирает. Как будто говорит еще и о своем брате или от его лица.

– И все-таки скажу вам: Марию мне послало провидение. Она заботилась обо мне, заставила пойти учиться. Я стала врачом, встретила своего мужа, у меня есть сын… А сейчас еще и две чудесные внучки.

Чай в чашечках стынет, кое-что проясняется, иногда они обмениваются улыбками. Время от времени Агата задает вопросы или просит уточнить – таким тихим голосом, что ее едва слышно. Наконец Ирен отдает ей платок с вышитыми именами всех «крольчат».

Старая дама аккуратно разворачивает его, внимательно и долго вчитываясь в польские имена. Встает и приносит водку. Свою стопку осушает залпом, с увлажнившимися глазами.

– Как-то по-дурацки в мои-то годы оплакивать собственную мать…

Она вытирает глаза вышитым платком.

Вдруг осекается и просит ее извинить, как будто осквернила реликвию.

– Платок для этого и предназначен, – улыбается в ответ Ирен. – Теперь он ваш. Если хотите, можете хоть высморкаться в него.

Хоть этим ее удается рассмешить.

Она снова наполняет стопки, и ни у кого не хватает духу отказаться. Здесь водкой отгоняют смерть. И еще – печаль.

Выйдя от старой дамы, Ирен на ходу звонит сыну. Они долго разговаривают; его голос рассеивает тревогу и обостряет чувство, что ей его не хватает. Морозная ночь, освещение до самого горизонта – все это странно отзывается в ней. Она слышит пульсацию города – шум автомобилей, вой полицейских сирен, ритмичные ударные звуки, вырывающиеся из опущенных стекол машин. Прежде чем отключиться, она говорит Ханно, что любит его, что ей не терпится снова с ним увидеться.

– А что такое происходит? Умирать собралась? – поддразнивает он. – И мне тоже не терпится, мамуль. Наверняка будет грандиозно – Рождество в Париже. В следующие выходные заскочим в Берлин, с Герминой и Тоби. Я куплю для Антуана что-нибудь прикольное на рождественском базаре.

Успокоившись, она завершает звонок и спешит к Янине – та ждет на углу бульвара.

Перед ними, купаясь в радужной подсветке, вырастает сумрачный силуэт Дворца культуры. В пятидесятые годы Сталин подарил его польскому народу. В соперничестве с американскими небоскребами за ценой не стояли. Он приказал снести до основания сто шестьдесят домов в разрушенном городе, где тысячам людей было негде голову преклонить. Его стройка стоила жизни тринадцати рабочим.

– Отравленный дар, – говорит Янина. – Его называют «Палец Сталина». После краха коммунизма многие варшавяне призывали его разрушить.

– Если бы пришлось разрушить все символы деспотизма, немного же памятников осталось бы на свете! – иронизирует Ирен.

– Твоя правда. В конце концов к нему привыкли, его очень любят.

Янина удивляется, что Ирен во время беседы не упомянула о медальоне.

– А потому что я его в Германии оставила. Да и… думаю, он все-таки причитается Каролю.

– Веришь, что он жив?

– Надеюсь. Хотелось бы мне преподнести Агате такой подарок.

Юлька

Сын Агаты пригласил их на семейный ужин. По такому случаю Янина сменила привычный мохеровый свитер на выходное черное платье и замшевые сапожки. Когда Ирен, подтрунивая, упрекает ее в излишних тратах ради старого мимолетного увлечения, та отвечает: эта страсть ушла безвозвратно. А вот если бы Ирен видела Романа тогда… От него исходило ощущение свободы и чувственности – как от поэта и хулигана. Обаяние героя фильма Вайды «Человек из мрамора». В тюрьме он оказался, поскольку участвовал в подпольных сходках. Для юной и сентиментальной толстушки в коммунистической Польше он являлся воплощением архетипа бунтаря, опасного соблазнителя. По вечерам, ложась в кроватку, она мечтала о том, как он вырвет ее из скучной повседневности. Только вот ее-то для него не существовало вовсе – так, девчонка, строившая наполеоновские планы в надежде привлечь его внимание.

Пятнадцать лет назад она увидела его на одном благотворительном коктейле – уже цветущая, красивая, под ручку с будущим мужем. И все-таки не посмела заговорить. Как будто опять превратилась в ту закомплексованную девчонку.

Сейчас Роман – преуспевающий адвокат, собственник просторной двухэтажной квартиры в той части Воли, где небоскребы и самые престижные резиденции соседствуют с фитнес-клубами и аюрведическими центрами. Он тепло принимает их, растроганный встречей с той, которая помнит его юность. Ирен нелегко вообразить поэта-диссидента в этом пятидесятилетнем холеном мужике, на котором запонки и английские туфли. Редкие волосы седеют, живой взгляд придает энергичность лицу, когда-то, наверное, красивому, а теперь довольно невыразительному. Он расслаблен и бегло говорит по-английски. Когда он видел Янину в последний раз, она перекрасилась в рыжую, а Польша еще была коммунистической.

Она в ответ хохочет, ах да, та блажь насчет волос, я и забыла. Знакомит его с Иреной, рассказывает об их долгом сотрудничестве по переписке. А теперь вот наконец сдружились и говорят друг другу «ты».

В ожидании Агаты выходят покурить на балкон с видом на город. Терраса нависает над стеклянными башнями и заснеженными верхушками голых деревьев. Он доверительно сообщает Ирен, что давно уже не видел мать такой взволнованной. Не только из-за того, что она узнала о Вите, – а еще и потому, что ее брат, может быть, остался жив. Нельзя ли возобновить расследование?

– Чем-то в этом роде я и занимаюсь, – отвечает Ирен. – Если удастся напасть на серьезный след, я с вами свяжусь. Не хочу слишком вас обнадеживать…

– Надежда всегда умирает последней, – вздыхает Роман.

По крайней мере, один человек точно подтвердил, что мать Агаты погибла в немецком лагере. А вот насчет ее брата – ни разумного объяснения, ни могилы. Она так и не смогла убить в себе тоненький внутренний голосок, нашептывавший ей, что он в конце концов найдется. К этому неизбывному трауру добавлялась еще и тоска по отцу, создавшему новую семью, чтобы забыть о первой. Поначалу он навещал их в Варшаве. Они проводили день вместе, всегда обедали в одном и том же ресторане. Но Агата мешала ему перевернуть эту страницу жизни. И тогда Марек стал наезжать все реже, и их связи ослабли задолго до его смерти. Эта глубокая рана осталась у нее до сих пор.

– Когда я развелся, – добавляет Марк, – ей было очень тяжело принять это. Она посвятила себя заботам о моей дочке. Однажды я сказал ей: «Не беспокойся больше. Юлька всегда будет центром моей жизни, даже если я снова женюсь». Я женился на Эдите пятнадцать лет назад, через год у нас родилась малышка, и мы все друг с дружкой прекрасно ладим. Но мать до сих пор боится, что Юльке не хватает семейного тепла, – завершает он с улыбкой. – Это сильнее ее.

Агата с внучкой приходят, держась за руки, румяные от мороза. От дома старой дамы пешком недалеко, всего несколько улиц. Но для нее такое путешествие – как скачок во времени. Это веселит ее, и все чокаются. Поглядывая на хрупкую белокурость Юльки, ее высокий лоб и ясные глаза, Ирен ловит себя на волнующем чувстве, что перед ней более нервное и свободное воплощение Виты в кедах и черных джинсах. Высокие скулы и стянутые в тощий пучок волосы – ей двадцать семь, она преподает в лицее английский. Закидывает вопросами о ее ремесле. Как называют тех, кто разыскивает людей, умерших так давно, – следовательницы или архивистки?

– И так и эдак, – отвечает Ирен. – В пятидесятые годы одна американская статья про ИТС называлась «Полицейский роман наоборот». Вот чуть-чуть похоже.

– Вы преследуете и бывших нацистов? – интересуется молодая женщина.

– Нет, это работа Центрального офиса в Людвигсбурге. Хотя наши архивы часто предоставляют улики против военных преступников.

Ей вдруг вспоминается тот день, когда Эва рассказала, что Макс Одерматт, едва вступив в должность, распорядился, чтобы ИТС больше не передавал никаких документов прокурорам в Людвигсбург.

– Но почему? – озадаченно спросила она.

– А вот это вопрос, – отвечала Эва. – С чего бы это ему отказывать в помощи правосудию в поимке палачей Третьего рейха?

Тревога, которую она почувствовала тогда, снова возвращается, она так и не рассеялась.

– А брата моей babcia разыскивать будете? – интересуется у нее Юлька.

– Отследить похищенного ребенка уже после войны было маловероятным делом, – объясняет Ирен. – А сейчас предстоит искать семидесятивосьмилетнего человека с другим именем. К тому же большую часть сознательной жизни прожившего немцем.

Иметь кузенов в другой стране – эта мысль Юльке по душе. В ее семье чувствуют себя настолько же европейцами, насколько и поляками. К тому же у Романа много немецких клиентов. Агата молчит, у нее, несомненно, ощущения более противоречивые. Для нее Германия – еще и исторический враг, укравший ее детство.

Она очень осторожно вытаскивает из бархатного мешочка платок и протягивает его внучке. Юлька, пораженная таким созвездием имен, громко читает надпись, посвященную Вите.

Прабабка, доселе знакомая ей лишь по стареньким фотокарточкам, воплощается теперь в этом лоскутке: она подвергалась смертельной опасности, чтобы принести истязаемым девушкам что-нибудь поесть.

– Меня прямо гордость распирает, – шепотом говорит Юлька, глаза ее блестят. – Я никогда не слышала об этих девушках из люблинского Сопротивления. Думаю, никто из них не выжил?

Ирен ободряет ее – большинство выжило. Они нашли силы вместе восстать. Каждый шаг мятежа подтверждал, что они не сдавались своим палачам. Комендант лагеря, обезумев от бешенства, окрестил их барак «блоком бандитов». Наказания не сломили, а еще сильнее сплотили их. Они на костылях пришли митинговать к бюро комендатуры.

– Невероятно! – восклицает девушка. – Надо бы рассказать эту историю манифестантам черного марша.

– Юлька, не станешь же ты сравнивать сопротивление этих узниц с вашим шествием за право на аборты, – перебивает шокированный Роман.

– Думаешь, я так глупа, чтобы поставить в один ряд «Право и справедливость» и Равенсбрюк? – отвечает она, живо перескакивая на польский. – По контексту ничего общего нет, конечно. Но одно то, что этим девушкам из Сопротивления достало храбрости подняться в таком месте, где у них было только одно право – погибнуть, – по-моему, вдохновляет. Я внушаю себе, что сегодня у нас нет права быть трусихами. Необходимо защитить наши права, если они подвергаются нападкам.

Слушая перевод Янины, Ирен вспоминает кадры с толпами женщин, одетых в черное, шествующих под зонтиками.

– Марш называется черным, – объясняет ей Янина, – из-за отсылки к тем временам, когда соседние страны поделили Польшу, и тогда женщины надели траур по своей стране. Это превратилось в символ присоединения к черному маршу наряду с красной молнией – символом гнева полек.

– И ты тоже ходила на манифестацию? – удивляется Роман.

– Конечно! – улыбается Янина. – И срочно купила эту черную парку.

Международные неправительственные организации внесли законопроект о запрете абортов в Польше. Эти католики-фундаменталисты, очень близкие к правительству, якобы хотят защитить страну от упадка моральных ценностей. Из-за них самое радикальное меньшинство в Церкви получает доступ во власть.

– Это ксенофобы, женоненавистники и гомофобы, – по-английски резюмирует Юлька. – Вы замечали, что все это часто неотделимо одно от другого?

Она помнит охватившее ее чувство при виде этого океана черных зонтов на улицах Варшавы. Никогда еще ей не приходилось видеть вместе столько женщин всех возрастов. В тот октябрьский понедельник она вышла на манифестацию впервые. Юлька не слишком интересуется политикой. Но с момента победы консерваторов два лагеря противоборствуют на уровне символов, оспаривая друг у друга национальное знамя, наследие Варшавского восстания и Солидарности. В том лицее, где она преподает, навязывают новые педагогические методички и призывают бороться с «гендерной идеологией». Правительство выплачивает по пятьсот злотых за второго ребенка в семье; эта популистская мера дает ему возможность продвигать свою программу, консервативную и удушающую свободы. Едва начав работу, оно тут же взяло под контроль все государственные средства массовой информации, покусилось на Конституционный суд и репродуктивные права. Тогда Юлька с подругами облачились в черное и вышли на улицу.

В социальных сетях десятки тысяч женщин разместили свои селфи в трауре, под хэштегом #czarnyprotest. По всей Польше вышли на манифестации около двухсот тысяч человек. Такой мобилизации страна не знала со времен Солидарности. С ними вышла на митинги даже ее babcia. Их было так много, ярость вскипала. Казалось, что такую волну не остановит никто. Девушка, шедшая рядом с ней, отпустила ввысь два воздушных шара с портретами президента Дуды и Ярослава Качиньского. Она смотрела, как оба улетают в небеса, гримасничающие и потешные, сдуваясь и наконец совсем исчезнув из виду. В тот день она почувствовала, что стоит у истоков революции. Что эта толпа пробудилась от долгого сна и вспомнила: она – мощная сила. Ее опьянили песни, хохот, боевые плакаты.

Позднее какой-то журналист сунул ей микрофон, и Юлька сказала: «Я прихожу на манифестации, чтобы по-прежнему жить в той стране, где родилась. Потому что мое тело принадлежит только мне. А не Церкви и не пану Качиньскому».

Ее ответ передали по сети частного телевещания.

– Отца это рассердило, – улыбается Юлька. – Он нас упрекает в недостаточной дипломатичности.

– Я считаю, что необязательно провоцировать людей, – отвечает Роман. – Ты забываешь уточнить, что вы на своих манифестах извращаете лозунги Солидарности и символ Внутренней армии…

Разговор продолжается на английском, на котором оба говорят весьма бегло. А вот Агате, кажется, иногда трудно ухватить смысл реплик. Янина время от времени наклоняется к ее уху и переводит ту или иную фразу.

– Это тоже наша история, насколько мне известно. В этой стране всегда все сводят к прошлому. Но если к нему обращаются женщины – все, сразу скандал.

– Ты что, и впрямь думаешь, что для защиты права на аборты тебе необходимо созвать Внутреннюю армию? – раздраженно перебивает отец. – Какая тут связь?

– Связь в том, чтобы отвергнуть контроль других над собственной жизнью, будь то нацисты, коммунисты или приходские священники. Вот ты почему-то не вынес того, чтобы твоей жизнью распоряжались другие. И мы хотим такой же свободы.

– Ты не должна сводить все это к проблеме свободы, – возражает отец. – Если Церковь против абортов – то по причине священного значения каждой жизни. В этом ее роль, и несправедливо упрекать ее. Я-то, между прочим, вырос при коммунистах. И знаю, сколько задолжал Церкви. Твое поколение забывает об этом.

– Папа, Церковь, о которой ты сейчас говоришь, защищала людей от произвола государственной власти. Сейчас она поддерживает власть! – кричит девушка.

– Ирена не за тем сюда пришла, чтобы слушать наши споры. И, между прочим, вы своего добились. Правительство сдало назад. Чего ты еще хочешь? А теперь я предлагаю нам подкрепиться!

Они рассаживаются в современной столовой с минималистичной меблировкой. Солнце играет на белых стенах и больших ярких абстрактных картинах.

В теплом освещении лицо Агаты кажется задумчивым.

Когда ужин заканчивается, она по-английски обращается к сыну:

– Ты несправедлив к Юльке. Просите меня, Ирена. Дальше мне легче будет говорить по-польски.

Янина тут же придвигается, чтобы переводить Ирен:

– Когда смотрю на фотографии Солидарности, то вижу одних мужчин. А ведь многие из нас поддерживали профсоюз! Не будь нас, кто находил бы укрытия и приносил туда еду? Кто бы вычитывал и перепечатывал статьи, чтобы передавать их иностранной прессе? Но вот ведь сама видишь – нас вычеркнули из истории. В Юлькином возрасте я гордилась, что живу в стране, где женщины борются наравне с мужчинами. Меня ничуть не расстраивало, что я на втором плане. Но, возможно, из-за того, что мы предпочли быть в тени, нас привыкли не брать в расчет. И мужчины привыкли игнорировать наши нужды, наши желания. Роман, если бы ты туда пошел вместе с нами – ты увидел бы там бывших участниц Сопротивления, у них вся грудь в медалях. И услышал бы, как они кричат: «Мы сражались не за то, чтобы наших внучек лишали их законных прав».

В ее голосе Ирен слышится мятежность Сабины. Ее нежность к новым поколениям, ее зоркость.

Уворачиваясь от нападок, Роман отправляется за десертом. Юлька пользуется этим, чтобы крепко обнять бабушку.

– Я не могу иметь детей. Это печалит меня больше всего, – шепотом говорит Янина. – Но считаю, что никакую женщину нельзя принуждать матерью.

Ирен тронута ее прямотой, той стыдливостью, с какой она признается в своей боли.

Она не в силах представить своей жизни без Ханно.

Она смотрит на этих трех женщин разных поколений, которые любят свою страну с одинаковой страстью, с надеждой. И представляет, что рядом сидят Вита и Сабина.

Лазарь

В купе Ирен обращает внимание на одну пожилую путешественницу, на ней серое подпоясанное пальто и черная фетровая шляпка. Они встречаются взглядами; незнакомка напоминает ей старенькую Одри Хепбёрн. Может, обе едут в одно и то же место? За окном пробегают сельские пейзажи, заснеженные поля, тусклые туманы. После варшавского гомона эта безлюдная дорога ведет ее к последней встрече на польской земле.

Что за странное чувство – катить по тому же пути, по которому в 1942-м конвоировали Лазаря, – сквозь те пейзажи, которые наверняка не особо изменились.

Путешественница в шляпке выходит следом за ней на вокзале в Малкиня-Гурна. Обе оборачиваются, чтобы взглянуть на стоящий на соседних путях товарный поезд с проржавевшими вагонами. Дедушка Ирен работал железнодорожником. Маленькой девочкой ей нравилось играть с братьями у рельсов. Сегодня их вид кажется ей мрачным.

С лета 1942-го до осени 1943-го здесь проезжали составы с заключенными. Иногда они простаивали на вокзале всю ночь. А бывали периоды, когда эшелоны шли непрестанной чередой, набитые битком, и через несколько часов возвращались пустыми. Нацистским администраторам требовалась сеть железных дорог, чтобы легче было подвозить тех, кого они называли грузом. И пейзаж, скрывавший поезда от любопытных глаз. В этом регионе узкоколейка окружена лесами, болотистыми почвами. Попадаются лишь маленькие деревушки да редкие фермы.

В паркинге даму в шляпке ожидает такси.

– Вы в лагерь? – по-английски спрашивает она у Ирен. – Поедемте!

В теплоте ее голоса слышится акцент. Ирен с благодарностью отказывается – предпочитает пройтись пешком.

– Очень холодно, – беспокоится незнакомка.

Ирен с улыбкой указывает на свою черную парку – ее одолжила Янина. Такси уезжает без нее.

Навигатор на ее телефоне показывает, что до мемориала менее восьми километров.

В Малкине конвои двигались на юг. Дальше поезд сворачивал к железнодорожному узлу, несуществующему в наши дни, и углублялся в лес. Деревья росли так близко к путям, что матери поднимали малышей их рассмотреть. Просовывая пальцы в отверстия в зазубринах слуховых окошек вагона, они почти дотрагивались до веток. Маленькие дети из гетто никогда не видели леса.

Она идет долго-долго. Снег скрипит под ногами, а дыхание обжигает легкие. Взглядом она охватывает весь снежный грязный горизонт, ряды нагих деревьев. Пройдя мост над Бугом, она отдаляется от дороги. Потрясенная, смотрит на табличку с указателем: «Треблинка». Оказывается, деревня с таким названием существует до сих пор, люди все еще живут здесь, как всегда жили. Деревянные избы такие же, как тогда. Мимо проходит старуха, закутанная в бесформенное пальто. Она, без сомнения, была еще ребенком, когда комендант лагеря распорядился доставить сюда пару землечерпалок, приказав рабам-евреям уложить в ряд трупы на решетки, чтобы их сжечь. В ветреные дни зловоние от таких костров разносилось на километры вокруг. Старуха поглядывает на нее сурово: должно быть, понимает ход ее мыслей.

До мемориала уже не больше четырех километров.

Она не знает, когда снесли вокзал в Треблинке. В конце семидесятых, когда Клод Ланцман приехал для съемок «Шоа», он еще стоял на месте. В той книге, что лежит у нее в сумочке, начальник вокзала рассказывает Гитте Серени: он подсчитывал эшелоны с депортированными, чтобы сообщать сведения Внутренней армии, тщательно отмечая количество заключенных – оно было выведено мелом на каждом вагоне. Он насчитал более миллиона жертв. Цыган было несколько тысяч, все остальные – евреи. Каждый состав – от тридцати до шестидесяти вагонов. На пандусе лагеря могло разместиться не более пятнадцати или двадцати человек. Остальные ждали на вокзале, заключенные умирали от жажды, зноя или мороза, в зависимости от времени года. Поначалу некоторые из жен железнодорожных служащих приходили со своими ребятишками, чтобы принести узникам воды. Но вскоре вспомогательные литовские бригады – их прозвали «кровавыми псами» – стали, свесившись с крыш вагонов, открывать огонь, чтобы их отгонять. Она воображает, как среди всего этого вырастали дети. Детство, сломанное невообразимой реальностью. Тела попытавшихся сбежать, сваленные на вокзале. Страх. Запах и отвратительный туман, в которых утопал лагерь. Начальник вокзала вспоминает, что люди буквально заболевали от этих миазмов. Она думает о своем дедушке – ведь он в эти самые годы работал на железной дороге. Отважился бы он послать детей отнести попить заключенным? Он никогда не упоминал об оккупации.

По мере того как она подходит все ближе, горизонт заслоняет черная стена деревьев. Она зажата их мрачной тьмой. Небольшой отрезок дороги, проложенный нацистами, – всего лишь тропинка посреди леса. Она идет по ней, вдыхая запах затхлой земли и смолы. Сапоги давят сосновую хвою, скользят по насту. Скребут безмолвие. Вершины высоких сосен чуть-чуть покачиваются. От их красных стволов весь лес кажется объятым огнем, будто свет исходит откуда-то из-под земли. В этих местах живут люди, их сила пугает. Рядом с деревьями, срубленными для построек бараков и сторожевых вышек, бойко пробиваются крепкие саженцы. Лес крепнет на останках лагеря. Он – саван для погубленных.

Подальше – гранитные перекладины, они изображают шпалы призрачных железнодорожных путей. Все было разрушено убийцами. Каменные плиты – здесь был пандус. Она говорит себе, что пары и семьи тут еще были вместе. Оставалось несколько метров. Пройдя в ворота, они разлучались навеки.

Мужчины раздевались во дворе, женщины и дети – в строении налево. Когда все полностью обнажались, немцы отбирали несколько молодых и крепких мужчин. Тут должен был быть выбран Лазарь. Содрогнулся ли он от страха, когда немцы приказали ему снова одеться и следовать за ними? Он не знал, что ему сейчас дадут отсрочку. Не осознавал, какую цену ему придется заплатить, чтобы остаться в живых. Его уже отрывали от своих. Она думает об этом узнике – как он рассказывает товарищам о моменте разлуки с женой и маленьким сыном. Через много месяцев, в барачной тьме, он вспоминает, как боялся, что его малыш подхватит насморк. Насморк, ошалело повторяет он.

Лазаря с семьей привезли сюда с запада, их, наверное, встретили ободряющими словами: после бани вам дадут работу. Поторапливайтесь, а то вода остынет. Не беспокойтесь, ваши проблемы скоро решатся. Им раздали по полотенцу и кусочку мыла, чтобы они доверчиво шагнули прямо в ловушку. Позже Лазарь понял, какую судьбу готовили для уцелевших голодных обитателей польских гетто, полных дурных предчувствий. Чтобы не оставлять им времени на раздумья, эсэсовцы начинали терроризировать их сразу после выгрузки из эшелона. Они бежали, уворачиваясь от ударов, от псов, и так до газовых камер.

Но приехавшие оттуда, те, кто ступил на этот пандус еще живыми, через два часа уже были мертвы.

Пройдя лагерные ворота, Ирен направляется к мемориалу из камня на месте бывших газовых камер. В то время полого спускавшаяся туда дорога была полностью огорожена высокой колючей проволокой и еловыми ветвями с густой хвоей. Эсэсовцы называли ее «дорогой в небеса». Она изгибалась в конце – так, что жертвы лишь в последний момент замечали строение, на котором красовалась звезда Давида, замаскированное под ритуальное еврейское место омовения. Она прочитала, что первыми убивали мужчин. Обнаженные женщины и дети дожидались снаружи. Зимой у малышей леденели ноги. Матерям приходилось брать их на руки.

Вокруг мемориала, среди заснеженного поля, громоздится бесчисленное количество камней. Каждый из них символизирует один «штетл», или городок, еврейские жители которого были здесь убиты. Подальше она узнает женщину в шляпке – та стоит неподвижно, слегка наклонив голову. Ни единого шороха. Они одни в этом пронзительном покое.

Площадь лагеря – двадцать пять гектаров. Почва песчаная, земля разграничена только оградой из листьев, военными рогатками и сторожевыми вышками. Со стороны можно различить разве что зеленые шлагбаумы и наблюдательные вышки, крыши деревянных бараков. Она изучает план, стараясь представить себе реальные размеры, но безуспешно. Кругом стена соснового леса; деревья здесь так похожи на караульных, несущих службу.

Ирен думает о двинувшемся лесе из «Макбета» – отомстившем за убийства невинных.

Холод пронизывает ее до костей.

Сквозь тишину она ощущает содрогания человеческих существ, для которых это место стало могилой. Их одиночество и ужас. И обращает к ним свою молитву.

Потом она доходит до паркинга. В маленьком музее поблизости она видит фотографию под статьей из местной газеты – на ней красивый старик. Спрашивает охранника, кто это?

– Самуэль Вилленберг. Последний выживший в восстании! – отвечает он по-английски с раскатистым «р».

– Последний?.. – спрашивает она.

Охранник кивает. Он часто сюда приезжал. Большой был человек, художник.

У нее сжимается сердце при мысли, что последние свидетели умерли. Восставшие герои. Лазарь унес свои тайны в могилу.

Центральную витрину занимает макет. Им лагерь обязан Янкелю Вернику, выжившему поляку. Она задерживается взглядом на его портрете: седина, уши торчком и пронизывающий взгляд черных глаз, казацкие усы. Ему было пятьдесят три, когда его схватили и отправили в варшавском гетто. То, что он выжил, равносильно чуду. К счастью для него, эсэсовцам понадобился умелый плотник. Он без передышки мастерил сторожевые вышки. Бараки. Зоопарк. Лазаря, сперва приписанного к группе сортировщиком, позже должны были перевести в его команду. Верник, как старший столяр, был единственным работником-евреем, которому разрешалось перемещаться по всей лагерной территории. Он и стал главной пружиной восстания.

Этот макет – копия того, который он сделал для процесса над Эйхманом. Ирен видит кучи тряпья во дворе. Она читала их описания, представляя, как согбенный Лазарь, уворачиваясь от ударов хлыстом, перебегает от одной кучи к другой, сквозь брань раскладывая предметы по категориям, разрывая подшивки, выворачивая карманы, снова захлопывая чемоданы и связывая узлами тюки – все это без единой мысли в голове, ибо даже подумать об этих кучах значило умереть. Теперь она представляет нагромождение одежды, всех размеров и сортов, поставленные парами ботинки, трости, костыли, шляпы и карманные часы, кухонную утварь, менору и молитвенные шали, игрушки…

Игрушки.

Она видит его склонившимся над тряпочным Пьеро.

Ни один ребенок не выжил в Треблинке. Их последние сокровища отдали маленьким немчикам. Но Лазарь спас своего Пьеро. Он спрятал его от убийц.

Она открывает книгу Серени, находит страницу, которую загнула для памяти. Один выживший чех признается журналистке, что в конце зимы 1943-го поезда приходили все реже: «…и однажды не осталось вообще ничего. Вы не можете вообразить, что мы почувствовали, когда уже больше ничего не оставалось. Понимаете, только эти вещи были причиной того, что мы продолжали жить. А если вещей больше не осталось – зачем нам было цепляться за жизнь?»

Ирен думает, что для Лазаря Пьеро, возможно, был талисманом.

Она догоняет даму в шляпке у тех витрин, где выставлены предметы, найденные после раскопок. Два года назад группа британских археологов обнаружила фундаменты старых газовых камер, несколько фаянсовых плиток, покрывавших стены. Скелеты, волосы. Перстень в форме цветка, ржавый кулон, гребень с поломанными зубьями.

– Они хотели стереть их с лица земли, – говорит ей незнакомка. – Им это совершенно не удалось.

Когда они выходят, падают крупные хлопья снега. На сей раз Ирен соглашается, чтобы ее подвезли. Дорога позволяет им познакомиться. Незнакомку зовут Руфь Гринберг, она живет в Тель-Авиве. Ее мать выросла неподалеку от этих мест и потеряла всю семью в Треблинке. Каждый год приезжала сюда. Иногда ее сопровождала Руфь. Два года как мать умерла, и тогда Руфь решила приехать одна. Это облегчило ей душу – прочесть кадиш – поминальную молитву по погибшим.

– А вы, дорогая, кого здесь потеряли? – спрашивает она, накрывая ее руку своей.

Потом она вспомнит, как Руфь Гринберг записывала имя Лазаря Энгельмана в маленький ежедневник в черном кожаном переплете. Как они обменивались адресами и дама приглашала ее когда-нибудь посетить Израиль.

Она будет вспоминать, что должна была найти Янину в ресторане за площадью Пилсудского и как та опаздывала. По дороге пришла эсэмэска от Ханно с вопросом, нравится ли ей деревянная пирамидка – он тут присмотрел ее в подарок Антуану на рождественском базаре в Берлине. Она рассеянно посмотрела на фотографию, набрала «Wunderschön»[48] и положила телефон на дно сумочки. Он с утра стоял на вибрации.

Она будет вспоминать, как печалилась Янина, что она уезжает, но как при этом была счастлива, что они вместе пережили столько важных, иногда ужасных, минут. Она говорила: все это быстро проходит, но Ирен, даже если и была согласна, все-таки с облегчением покидала эту изрубцованную, но еще живую страну. Ей необходимо было осмыслить ощущения последних дней, дать себе немного продыху с Антуаном и Ханно. Душой она была уже там. Ее охватывало возбуждение, оно прогоняло печаль, заполнявшую ее в Треблинке. Они выпили по коктейлю. Поболтали о чем-то незначительном. Может быть, алкоголь помог ей вспомнить и о Стефане. Насчет этого она бы не поручилась.

– Ты еще приедешь? – спросила Янина, когда выходили из ресторана.

Она пообещала, у нее было чувство, что она только в самом начале путешествия. Чтобы отсрочить минуту прощания, они прошли пешком до могилы Неизвестного солдата. Несколько туристов выжидали, когда на непроницаемых лицах часовых промелькнет скука. Янина спросила, в котором часу у нее самолет. Ирен вынула телефон, с изумлением увидев, сколько на нем неотвеченных вызовов. Ее старший брат, никогда ей не звонивший, Мириам и Антуан – все пытались дозвониться ей по многу раз. В 20 часов 30 минут Антуан прислал эсэмэску: «Только что слушал новости. Как вы там?»

Кровь застыла у нее в жилах, она перезвонила Антуану.

Буквально только что грузовик протаранил все световые инсталляции на берлинском рождественском базаре, сметая все на своем пути. На этот час – по меньшей мере двенадцать погибших и пятьдесят раненых. У черного грузовика были польские номера – как будто подмигнул висельник.

Она пытается связаться с Ханно, его телефон не отвечает. Десятки раз, все больше сходя с ума от страха. Вокруг все ее успокаивают, Янина говорит что-то, но она не слышит. Все смешалось в красном тумане. Она просила отвезти ее на вокзал, в аэропорт. В Берлин больше не ходят поезда, нет авиарейсов. Она курит сигарету за сигаретой, звонит Мириам, Вильгельму и Ханно, попадает на их автоответчики.

Янина предлагает зайти в «Софитель» – это совсем рядом, они могут переждать в тепле. Но тот самый страх, появившийся в ней с той минуты, как родился ее ребенок, вот-вот пожрет ее всю целиком. Вокруг некому поддержать, не за что ухватиться. Антуан старается утешить: будь Ханно среди жертв, тебе бы уже сообщили. Телефонная сеть перегружена. Надо подождать.

Она беспрерывно обновляет новостную ленту в смартфоне. Ни словечка о погибших, о раненых. Английская студентка рассказывает в микрофон, как пила с подругами глинтвейн у деревянной ярмарочной избушки и вдруг они услышали глухие удары, крики. От невозможности поверить в произошедшее у нее дрожит голос.

Шофер-поляк, оказавшись в заложниках у террориста, попытался задержать нападавшего. Его тело нашли в кабине. Убийца словно растворился во тьме Тиргартена. Объявлена облава.

Ей никогда не забыть то бесконечное ожидание в холле «Софителя», свою прикованность к телефону, как к маяку с сигналом бедствия. Эсэмэска от Мириам прилетает в 22 часа 35 минут: «Они добрались, сейчас в Шёнеберге, у кузины Гермины. Бенжамен на пути в Берлин. Линия перегружена, можешь писать ему в мессенджер».

Он у нее был, аккаунт в Facebook[49], но она никогда туда не заходила, даже не скачала приложение на свой смартфон. Она забыла свой пароль. Когда ей наконец удается открыть мессенджер, она читает сообщения от сына: «Мама все хорошо, не беспокойся. Пытаюсь дозвониться, но не получается. Тоби, Лени и Гермина со мной. Мы у кузины Гермины».

«Не могу до тебя дозвониться, перегружена сеть. Надеюсь, ты не слишком беспокоишься. Обнимаю».

«Надеюсь, с тобой все в порядке. Послал эсэмэски, но что-то похоже, ты их не получила. Мы все еще у Лотты, переночуем здесь».

От облегчения она плачет, не попадая по клавишам. Янина бросает вопросительный взгляд. Она улыбается сквозь слезы: у него все нормально.

– Думаю, пропустить стаканчик тебе не помешает.

Полька заказывает две рюмки водки, которые они опрокидывают залпом; способ Агаты – им она отпугивает несчастья.

– Ты полетишь другим рейсом?

Она качает головой. Сядет на первый же самолет до Берлина.

– Что ужасно с детьми, – говорит она шепотом, – это то, что их нельзя от всего защитить.

Ей думается – он мог погибнуть в этот вечер. А ты провела бы его на вечеринке и ничего не узнала бы, не почувствовала. И даже если бы сердце-вещун предупредило тебя, ты не смогла бы ничего изменить.

Аллегра

В Берлине они провели только двое суток. Этот город, который они любили, синоним свободы и пространства, был ранен в самое сердце. Повсюду депрессия. Когда Ирен позвонила в дверь кузины Гермины на тихой улочке в квартале Шёнеберг, она осознала, с каким облегчением пятеро совсем юных людей поняли, что теперь они уже не одни здесь. Бенжамен и она вместе ходили за покупками, стряпали, утешали, попутно успокаивая Мириам, звонившую каждые полчаса. Девочки ночью глаз не могли сомкнуть от мысли, что убийца еще на свободе. Гермина показалась ей еще совсем ребенком, то и дело нервно теребившим прядь своих длинных каштановых волос. Под глазами круги, и под пуловером Ханно ее совсем не видно. Ирен позволила себе растрогаться. Она никогда еще не видела сына влюбленным – не считая ранних детских лет, когда он питал ревнивую страсть к своей училке. Она подумала: любить для него – значит присматривать за кем-то. Быть крепкой опорой.

– Так выходит, приглянулась она тебе, малышка эта? – спрашивает Антуан, у которого они остановились, приехав в Париж.

– Она мне приглянулась.

Ханно исчез в кабинете, чтобы позвонить ей.

– А выглядит-то он неплохо, – замечает Антуан.

– Трудно понять. Он меня всегда обманывает. Еще малышом был, а ему уже приходилось меня успокаивать. А шепелявил-то как: «Сицяс, мама, подозьди, я помогу». Ага, как же, поможет он – исправит потоп в квартире пластмассовым гаечным ключиком.

– Он знает, что ты самая тревожная мать во всей Европе.

– Твоя правда, но я ведь так стараюсь, чтобы он этого не заметил! Все беспокоюсь, как бы он не почувствовал, до какой степени.

– Как актриса ты ничто, – улыбается Антуан. – Копайся лучше в архивах.

Он ставит на проигрыватель диск с джазовой музыкой, наливает им в миниатюрные хрустальные стаканчики ароматный ром. Подарок от мужчины, которого он любит. Они не живут вместе. Антуан не смог бы жить в паре. У него есть свои привычки и нет никакого желания с кем бы то ни было их делить – как мытье посуды, так и дурное настроение. Кое-кто из друзей Пьера раздражает его, а кроме того, и сам он – этакий сладкий дядюшка. Каждую среду, а иногда и по выходным он присматривает за своими племянниками, водит их на футбол и в консерваторию. Самый младший начинает учиться играть на альте, но делает это так душераздирающе скрипуче, что перепонки лопаются. Тогда Антуан скрывается в своей берлоге. Иногда он чувствует себя виноватым перед Пьером за то, что ему необходимо побыть одному. Подозревает, что тот мечтает о жизни в паре – якобы до того сентиментален, что грезит о браке. Они познакомились на университетском семинаре.

– Так романтично, – фыркает Ирен.

– Именно.

Среди седобородых ученых мужей и прыщавых студентов он сразу обратил внимание только на Пьера, излучавшего обаяние и непосредственность.

– А ты разве не мечтаешь ни о чем таком? Я уж думала тогда, ты вот-вот скажешь мне, что остаешься в Силезии с твоим молчуном-поляком…

– Послушать тебя, я обречен все время повторять одни и те же ошибки?

– Нисколько, ведь я верю в твои способности наделать много других.

Она хохочет, закрепляя пирамидку с горящими свечами – они могли бы так дорого им обойтись. Эту упаковку привез Ханно, он уже сидел вместе с приятелями в баре на Курфюрстендамм, когда черный грузовик протаранил рождественские ларьки.

С момента приезда сюда она чувствует, как разжимаются внутри тиски тревоги. Она любит эту квартирку вечного студента-эрудита: стопки пластинок на тридцать три оборота и книги, покрывшиеся пылью, пожелтевшие томики «Черной серии» на каминном колпаке, кресла в стиле директории, покрытые шотландскими пледами и соседствующие с китайским фонариком, комод Людовика XVI и выцветшие восточные ковры. Ночами она оставляет ставни полуоткрытыми и засыпает в золотистом свечении, исходящем от купола Дома инвалидов. Ее убаюкивает шум уличного движения. Здесь она дома. Она выросла под этот тихий городской шумок.

Проснувшись, они гуляют по берегу Сены, шатаются туда-сюда по улицам Монпарнаса и Латинского квартала. Многолюдные проспекты, эта беспечная и лихорадочная толпа, привлеченная витринами под Рождество, вселяет в них тревогу. Прошло немногим больше года с тех пор, как теракты 13 ноября обагрили кровью Париж. В последовавшие недели, вспоминает Антуан, парижане сочли делом чести вернуться на террасы кафе. Выпить чашечку кофе с приятелем – это превратилось в боевую акцию. При первой же хлопушке все стремительно забивались под столики. Но невозможно вечно жить в страхе.

Ирен кивает. До сих пор она чувствует приступы паники, когда нужно спуститься в метро, зайти в крупный магазин. И вот они стерли все подметки, только бы избежать слишком людных мест. Когда наконец присели в кафе, она краем глаза видит молодого бородача – тот в одиночестве сидит за столиком в глубине. Он как будто тихо молится, на коленях сумка. Когда они вдруг встречаются взглядами, ей становится стыдно собственных мыслей.

Тот подозреваемый тунисец, у которого нашли поддельный паспорт под шоферским креслом грузовика-убийцы, значился в списке опасных персон, он был соискателем убежища. «Убитые им – это жертвы Меркель», – обвиняют крайне правые, требуя, чтобы фрау канцлерин, впустившая в страну более миллиона мигрантов, уходила в отставку.

Ирен была среди добровольцев, принимавших тысячи людей, приезжавших в Гессен. Весной 2015 года гостеприимный жест Ангелы Меркель привел к появлению обширного движения Солидарности в Германии. Этот оптимизм поутих к концу года после серии нападений в День святого Сильвестра в Кёльне. С тех пор крайне правые поднимают головы, и никто не пресекает их расистских выступлений, а места размещения беженцев то и дело поджигают. После Кёльна фрау канцлерин сократила право на получение убежища, но придерживается того же курса. Ирен надеется, что она устоит в этой новой буре.

– Немцы нашли в себе смелость взглянуть в лицо своей истории, – подчеркивает Антуан. – У нас же крайне правые навязывают свои бредовые идеи всему политическому классу. Вы принимаете около двух миллионов беженцев – а наши заставляют умолять принять сто тысяч и еще и сияют от собственного великодушия! Истина в том, что Германию оставили справляться с этим миграционным кризисом одну-одинешеньку.

Ирен приводит слова канцлерин: «Я вырослаза колючей проволокой и не хочу создавать новые».

– Запрос террориста об убежище был отклонен, – вмешивается Ханно. – Проблема в том, что он все еще в Германии. Если власти не в силах выгнать опасные элементы, то они не заслуживают доверия.

– Это правда, – соглашается она. – Но знаешь, даже если отслеживать очень тщательно – кто-нибудь нет-нет да проскочит сквозь ячейки невода. После войны преступники смешались с перемещенными лицами и обманывали бдительность следователей. Даже в ИТС брали на работу бывших нацистов!

У Ханно округляются глаза.

– Сорок пять офицеров СС и гестапо. Можешь представить себе такое? Один из них пытался поджечь архивы. Когда принимают беженцев, показатель опасности никогда не стоит на нуле. Вот почему некоторые требуют закрытия границ. Уж если помогаешь людям – как сам-то думаешь, – их потом просто предоставить судьбе?

У себя на факультете Ханно и Тоби сталкивались с теми, кто запрашивал убежища, – они помогали им с административными формальностями и изучением немецкого языка.

– Нет, – шепчет он.

Те, кого он видит, прошли через ад, чтобы бежать из страны, разоренной диктатурой, военными конфликтами или нищетой. Здесь их ремесло и дипломы гроша ломаного не стоят. Приходится начинать с нуля, соглашаться на мизерные подработки, годами трястись от страха, что твоя просьба об убежище будет отклонена.

– Если моя работа и научила меня чему-нибудь, – добавляет Ирен, – так это тому, что подобное может случиться с каждым.

Двадцать четвертого декабря у Ирен и Антуана – визит вежливости к их матерям, большим мастерицам в области эмоционального шантажа. У Ирен положение получше – ее матушка без ума от внука и вовсю его хвалит. Когда он приходит, она едва осмеливается заикнуться, что они слишком редко ее навещают.

– Я по тебе скучал, бабуля! – кричит Ханно.

Она крепко его обнимает:

– Как ты красив! И еще вырос, или это я усохла. Как жаль, что вы не останетесь. Это так огорчит твоих кузенов.

Чтобы отвлечь ее, он показывает фотографию Гермины. Бабушка тут же оживляется, хочет знать, как он с ней познакомился и кто сделал первый шаг. Она обожает любовные истории и страстно увлекается частной жизнью звезд и аристократических особ. Они мило болтают и жуют эклеры – их принесла Ирен.

– Почему бы вам не пожить здесь?.. – спрашивает она у дочери. – Тебе уж если что втемяшилось… А ведь места здесь навалом! Знаешь, твои братья заставили за себя побеспокоиться из-за этого теракта. А вы-то после такого где ночуете? Ах вот как?.. Ты с этим типом еще в дружбе? Не злопамятна!

Ее мать никогда не понимала, что до сих пор связывает ее с Антуаном. Считает, что именно после знакомства Ирен с Антуаном она и потеряла дочь, не подозревая о том, что Ирен задыхалась уже давно. Антуан дал ей возможность сбежать от жизни без будущего, без перспектив. Он приносил ей книги, после которых она могла дышать полной грудью. Она путала любовь с таким вот опьянением – от погружения в слова и мысли другого. Его душа оказалась сестрой ее души, той, что поддерживала ее в стремлении эмансипироваться.

Кончилось его признанием: он-де не может любить ее любовью, которой она от него ждет. Он очень этим удручен, но его желания лежат совсем в другой плоскости. Она обиделась на него, долго страдала. Когда боль утихла, возникла крепкая дружба-партнерство. И еще нежность. Антуан позволил себе любить так, как ему казалось правильным. Она нашла силы уехать, пусть даже ее отбытие в Германию сопровождалось горьким послевкусием брошенности.

В семье Ирен ее причуд не понимал никто: переехать в Германию и развестись сразу после рождения ребенка, упорно воспитывать его одной среди чужих. Посвятить жизнь ужасам Аушвица. Все эти зловещие поминовения, эти плачущие старики. Разве недостаточно повседневных мелких гадостей, чтобы еще и вечно пережевывать эти истории? Если бы ее братьям сказали, что Ирен подменили еще в роддоме, они вздохнули бы с облегчением. Стоит ей появиться – и где их хваленая непринужденность, они становятся неловкими, точно пришла гостья. Забывают, что обдирали когда-то коленки об одни и те же колючки, и позволяют себе отпускать вообще-то несвойственные им грубые насмешки. В этом году такое испытание – мимо нее.

Когда они добираются до Антуана, он уже открывает шампанское. На проигрывателе вовсю наяривает диск группы «Клэш».

– На мою мать Рождество действует разрушительно, – объясняет он.

Он-то готовился пережить с ней одной благостные мгновения счастья, ведь его присутствие на семейном рождественском ужине нежелательно. А она предпочла выкопать зарытый топор войны. Ее иногда как разберет. Такое ощущение, что Антуан не книгу написал, а совершил смертный грех. Книга не то чтобы бестселлер, но она же существует. И о ней упомянули в «Фигаро», которую она с благоговением разворачивает каждое утро. Видеть, как его отца и дядьев полощут чуть ли не как коллаборационистов на страницах, посвященных культуре, – только из-за пары-тройки компрометирующих дружеских связей, – вот что ей до сих пор поперек горла. Во времена разгрома они сохранили и семью, и своих служащих. Да как он смеет их осуждать – он, никогда ни в чем не нуждавшийся?

Антуан ответил, что воспользовался своим правом инвентаризации[50]. Она пригрозила лишить его наследства. Это уже входит в привычку.

Желаю вам процветания, только и ответил он с поклоном. Поставил на стол бутылку шампанского и дал деру.

– Не хочу больше ее видеть, – говорит Антуан. – Хватит с меня.

Ирен кивает, хотя и знает, что он туда вернется. Слишком ее любит, чтобы не простить.

Он улыбается:

– Я так рад вас видеть! Ну а вот и шампанское.

Они снимают момент, когда все чокаются, и посылают видео Гермине и Пьеру – возлюбленному Антуана, который проводит Рождество в Турени. Антуан с Ханно поют во все горло, отчаянно фальшивя; Ирен хохочет до слез.

Потом мимо купола Дома инвалидов они идут на сияющий огнями проспект, пересекают эспланаду и мост Александра III и оказываются на площади Согласия. С площади хорошо видна Эйфелева башня – она мигает разноцветной подсветкой, будто только их и ждала. «Счастливого Рождества», – говорит Антуан.

В этот миг в городе – колыбели самой первой своей любви Ирен чувствует, что ее сердце отныне разделилось надвое – у него две родины. Германия уже не ничейный край изгнания. Это родина ее сына, принявшая ее земля, в которой она прижилась. Она, как и Эва, чувствует себя востребованной там.

Она нерешительно останавливается под козырьком парадного. Антуана и Ханно оставила в Музее Гюстава Моро. Она вдруг вспомнила, что улица Сен-Лазар в двух шагах. Подумала об Аллегре, дядюшке Рафо. И еще о кайросе – боге случае, крылатом малыше, которого надо успеть схватить за прядку волос.

Подняв взгляд, она рассматривает свежевычищенный фасад здания в османском стиле. Над узкими окнами в стрельчатых арках – фриз с резьбой по камню: цветы и головы животных. Деревянная дверь полуоткрыта, она заходит.

– Чем могу помочь? – неприветливо интересуется чей-то хриплый голос.

Консьержка спускается к ней по ступенькам, которые как раз отдраивает. Она в серой юбке и черном переднике – словно только что сошла с фотографии Эжена Атже, из мира апашей и уличных фонарщиков. Упрямый взгляд, шиньон.

– Я интересуюсь господином, проживавшим в этом доме. Рафаэль Ферелли.

В глазках-щелочках мелькает огонек любопытства.

– Ох и древние делишки, – говорит она в ответ. – Он давно уж помер, мсье Рафо.

– Мне нужна его племянница. Аллегра Торрес. Вы ее знаете?

Она смотрит на нее изучающе, с любопытством:

– А чего вам от нее надо, от мадам Аллегры?

Ирен старается изобразить хитроватую улыбку:

– У меня для нее кое-что есть.

– И она умерла, – бросает консьержка. – Да это уж, поди, двадцать лет. Сразу после того случая с леди Ди. В туннеле.

Диана Спенсер погибла в конце девяностых. подсчитывает Ирен. Аллегре должно было быть не больше шестидесяти.

– Такая молодая… – с грустью шепчет она.

– Разрыв сердца. Для меня самой это был такой удар. Любила я ее очень, мадам Аллегру-то. Не гордячкой была, как некоторые тут. Сколько раз зазывала меня к себе, и мы с ней разговоры разговаривали.

– На каком этаже она жила? – спрашивает Ирен.

– На четвертом, левая сторона, окна во двор. Когда тут жил мсье Рафо, квартирка была двухэтажная. Мадам Аллегра продала целый этаж, как дочка ее замуж вышла. Она говорила, что для нее одной места слишком много. А после ее смерти дочка сдала итальянцам. Они приезжали-то по разу в год. Ставни вечно закрыты были. Смотреть тошно, такая прекрасная квартира. К счастью, вернулась мадам Эльвира после развода.

– Дочь мадам Торрес живет здесь? – выдыхает Ирен.

Сердце у нее так и подпрыгнуло.

– А то. Она ж на моих глазах выросла-то. Мне пятнадцать было, я жила на первом, у семьи Пеллетье. Присматривала за детьми, убиралась, за покупками ходила, шила немного. И бывало, мадам Аллегра просила меня присмотреть за ее малышкой.

Ирен пытается угадать возраст этой сухонькой женщины, которая с пятнадцати лет вся в трудах и заботах. Она идет следом за ней в дворик, где несколько нагих деревьев ждут весны. Консьержка показывает два угловых окна, освещенных ярким солнцем.

– Можете подняться, коль желаете, – говорит она. – Сейчас каникулы, у нее дети гостят.

Ирен не может оторвать взгляд от красных штор на окнах. Она представляет, как взберется по этим ступенькам. Позвонит в дверь, увидит эту незнакомую женщину в семейном кругу. Что она сможет рассказать ей? Она-то рассчитывала начать с Аллегры. Ее смерть смешала все карты. Если Эльвире ничего не известно об ее отце – Ирен придется открыть ей истину. Она не может явиться с пустыми руками, не обдумав все как следует, не подготовившись к такому визиту.

И спохватывается.

– Я еще вернусь, – говорит она.

У выхода из музея она догоняет Антуана и Ханно.

– Где это ты была? – удивляется ее сын, увидев, что она вся вспотела от быстрой ходьбы.

– Я ее нашла, – с заблестевшими глазами говорит она.

– Кого это?

– Дочь Лазаря.

Карл

– Вот он! – восклицает Хеннинг.

На экране компьютера – лавирующий между автомобилями молодой блондин, он бежит по берлинской улице, размахивая красным флагом. На нем кожаная куртка и расклешенные брюки. Мягкие волосы вовсю треплет ветер, в прищуре светлых глаз – лучезарная улыбка. Ему нет еще и тридцати, прикид юношеский.

Взволнованная, Ирен внимательно смотрит, как он вручает знамя другому демонстранту и исчезает из кадра, будто передав эстафету. Она не может опомниться. Что, если это и впрямь он, сын Виты, тот украденный ребенок, что столько месяцев преследовал ее как наваждение?

Хеннингу было нелегко раздобыть фотографии Карла Винтера. Обычно тот сам держал камеру. После нескольких дней бесплодных поисков его изображение наконец обнаружилось на каком-то малоизвестном сайте киноманов, где тот выложил свою короткометражку конца шестидесятых, названную «Красное знамя».

– Ты гений, – говорит она.

В середине января почта, пришедшая из немецкого Красного Креста, известила ее, что Отто и Ирма Винтер скончались в начале восьмидесятых годов. Их мюнхенский домик продан, в Баварии нет никаких следов Карла Винтера. Тут следовало бы разыскать нотариуса, составлявшего акт, но их службы перегружены, для успешного расследования могли понадобиться месяцы. Да и Ирен в это самое время застигло срочное задание: разыскать потомков угнанных на принудительные работы – одно из предприятий Гессена пожелало возместить им ущерб.

Шарлотта Руссо посоветовала ей обзвонить волонтеров. На сайте ИТС центр только что создал страницу, посвященную возврату вещей, под хэштегом #StolenMemory. Кое-кто из служащих команды уже обработал данные, первые результаты обнадеживали. С ними связывались люди из разных стран, привлеченные возможностью сыграть в детективов-любителей. Ирен выложила последний известный адрес проживания Карла Винтера, имена его приемных родителей и дату его рождения.

Через два месяца среди весьма расплывчатых или совсем ошибочных откликов ей попалось на глаза сообщение от врача-пенсионера из Гамбурга: «В Берлине в шестидесятые годы я знавал одного кинематографиста с этим именем. Ему было лет тридцать. Вроде бы сходится». Она отправила ему мейл. В 1966 году, в студенческую свою пору, он участвовал в выступлении против войны во Вьетнаме. Какой-то незнакомец заснял их на камеру. После манифестации они заспорили в пивной. Этот тип сказал, что снимает кино, стараясь пробудить совесть в тех, у кого она есть. Больше он никогда не видел его. Прошли годы, и вот один киноклуб в центре города прокатывал фильм Карла Винтера. Увидев имя на афише, он вспомнил о нем.

Пошел посмотреть фильм с тогдашней подружкой. Кино показалось им бессвязным и скучным. «Мне приятно его вспоминать, потому что мы весь сеанс процеловались. Молодые были…» – закончил он.

Она подумала про себя, что отыскать безвестного режиссера-авангардиста шестидесятых годов – вот уж поистине работенка для Хеннинга.

– Да не особо и трудно было, – возражает ее коллега. – Я ведь дитя бунтарей шестьдесят восьмого, в контркультуре для меня секретов нет. Я вырос в дымке фимиама и марихуаны.

– Ах вот откуда в тебе столько безмятежности и брахманского спокойствия, – подкалывает его Ирен.

– А может, и так, но тогда это реакция от обратного. Мои родители в те годы были людьми такого плана, что хотели все кругом взорвать. Они познакомились, обучаясь изготовлению коктейля Молотова! Между прочим, я тут подумываю, не передалась ли такая пламенность всему роду… Сегодня ночью близнецы устроили истошный ор в гостиной. Они требовали соску и мультик.

– Твои родители еще не впали в маразм от этих маленьких будущих активистов?

– Мать больше двух часов с ними не выдерживает, и то если на свежем воздухе. Знаешь, мои родители очень изменились. Теперь они образцовые граждане, сортируют мусор и критикуют меня за поощрение вседозволенности. Вернемся к твоему парню. Сейчас его немножечко подзабыли. Но в те времена он был довольно известен в леворадикальной среде. И был среди подписавших Оберхаузенский манифест[51].

– Это мне ни о чем не говорит, – сознается Ирен.

– Акт зарождения нового немецкого кино. Если я назову тебе Александра Клюге, Фолькера Шлёндорфа, Фассбиндера, Маргарете фон Тротта?

Ирен кивает: уж этих-то она знает.

– Поначалу это был боевой и экспериментальный кинематограф, вдохновленный «новой волной». Они соединяли документальное кино с игровым. Много закадрового голоса, крупных планов и агитпропа, – улыбается Хеннинг.

– Если я понимаю правильно, Карл стремился изменить мир?

– Утопия, весьма распространенная в шестьдесят восьмом. Но в Германии было еще невыносимое наследие нацизма. Родители потеряли все доверие собственных детей, поскольку поддержали Гитлера…

Для этого поколения, родившегося в период войны, откровением стали преступления поколения предыдущего, вскрывшиеся на процессе Аушвица. Ужас и ошеломление вызвали глубинную ярость. Они требовали платить по счетам. Но родители уклонялись, страна отказывалась противостоять собственному прошлому. Следует сказать, что бывшие нацисты встречались во всех слоях общества, вплоть до бундестага. Они прекрасно встроились в то экономическое чудо, в котором студенты видели только меркантильность и отчуждение, последнюю линьку непотопляемого фашизма.

– В шестидесятые годы большинство полицейских были из бывших активных нацистов, – напоминает Хеннинг. – Как и половина судей. Стоило ли рассчитывать на их беспристрастность в осуждении военных преступников…

Медиа и пресса Дома Шпрингера призывали к беспощадным репрессиям против манифестантов. Часть студентов радикализовалась до такой степени, что выбирала вооруженное насилие.

– Если Карл и есть наш похищенный ребенок, у него были веские причины прийти в ярость, – шепчет Ирен. – Даже если он забыл Польшу и вытеснил остальное.

– Да, но ведь он был художником, а не закладывал бомбы. Симпатизант – так их называли в те годы, – он продолжал снимать кино. Фильмы демонстрировались в клубных кинотеатрах и экспериментальных кинозалах, на зарубежных фестивалях… Залы не лопались. Сборы не превышали средних цифр. Потом он преподавал киноведение в Берлине.

Это впечатляет Ирен.

– Думаешь, он еще жив?

– Точно сказать невозможно. Вот последняя инфа, какую я нарыл, – он протягивает ей лист бумаги с какой-то копией. – Это за две тысячи восьмой год.

Вырезка из газеты «Юго-Запад» о фестивале независимого кино в Бордо. На фотографии – семидесятилетний старик рядом с высоким, весьма длинноволосым раскованным брюнетом. Серые глаза улыбаются за стеклами тонких очков. Фотография подписана: «Карл Винтер, приглашенный на ретроспективный показ его творчества. Здесь он со своим сыном, документалистом Руди Винтером».

Она смотрит на них – отца и сына.

Ей хочется снова увидеть тот момент, когда Карл бежит со знаменем в руках, выплескивая на серый гризайль пейзажа свой неуемный восторг бунтаря.

– Не знаю, что бы я без тебя делала, – говорит она Хеннингу.

Вечером она едет через лес по скользким дорогам в густом тумане, желтый луч фар едва рассеивает его. С трудом верится, что всего через две недели распустятся первые почки. Хитрая уловка зимы – она хочет заставить нас поверить, что еще долго не кончится.

Как ей приятно вновь оказаться под уютным кровом собственного дома, где на стенах развешаны рисунки сына – смешные человечки с несоразмерными плечами и улыбками. Она разводит в камине огонь, ставит диск Дафне Критарас – Антуан с Ханно преподнесли его ей на Рождество. Некоторые песни певица исполняет на иудео-испанском. Убаюканная ее мелодичным голосом, она представляет себе белокаменный город, залитый ослепительно ярким солнцем, молодую девушку на крепостной стене. Приходит мысль – а думала ли Аллегра о Фессалониках, когда покидала этот мир?

Мечтательная задумчивость понемногу возвращает ее к украденному ребенку. Когда она позвонила в Немецкую академию кино и телевидения в Берлине, собеседница спросила ее, какой Винтер ей нужен. Карл Винтер ушел на пенсию еще в начале 2000-х. Он уже много лет не приходит на церемонию вручения премий за лучший немецкий фильм, и поговаривают, что он серьезно болен. Его сын Руди преподает в академии, она продиктовала его рабочий адрес.

Ирен раскапывает в Интернете статьи о его последних документалках, несколько рекламных трейлеров. Его фильмы регулярно показывают по федеральным каналам. Она сама видела как минимум один – о Грете Тунберг. Все последние годы он вслушивается в тревожные сигналы немецкого общества. Экология, иммиграция, трудности социализации жителей бывшей ГДР.

«Дорогой мсье, – пишет она ему, – я работаю в “Интернешнл Трейсинг Сервис”, и моя задача – разыскивать потомков бывших заключенных концлагерей. Одно из моих текущих расследований может касаться вашего отца. Не могли бы Вы уделить мне немного Вашего времени? Это было бы весьма драгоценно. Я могу сама приехать к Вам».

Дописывает все вежливые формулировки и отправляет письмо.

В дождливый и холодный вечер пасхальной недели она ждет его в кафе на Фризенштрассе, к югу от берлинского квартала Кройцберг. Документалист занят на съемках неподалеку отсюда, в том месте, где раньше был аэропорт Темпельхоф, уже несколько лет служащий пунктом приема беженцев. Договориться о встрече удалось не сразу. Его первый ответ был лаконичен: такое расследование заинтриговало его, однако он целиком занят работой и у него нет времени. Мысли о том, что Агата с каждым днем все больше стареет, а Карл Винтер, скорее всего, борется с раком, придали ей убедительности, и в конце концов она своего добилась. Вот уже час с четвертью она дожидается его в этом кафе, среди сквозняков. Может подтвердить, что в Берлине весна еще совсем не чувствуется. С террористического акта прошло несколько месяцев, и город снова кажется спокойным. Во всяком случае на поверхностный взгляд. Она заказывает еще один чай с мятой. За окнами сумерки заваривают глубокую голубизну в серости небес. На мокрых тротуарах отражается свет уличных фонарей.

И вот, когда она уже уверена, что Руди Винтер ее продинамил и не придет, на пороге кафе отфыркивается бесформенный силуэт в дождевике. Когда он снимает непромокаемую накидку и сваливает со спины рюкзак, она узнает то самое лицо с фотографии – разве что морщин слегка прибавилось, волосы начали седеть и на щеках трехдневная борода. Замечает, что он теперь не носит очки. С таким заполярным видом и нелепым прикидом он похож на туриста-любителя, только что вернувшегося из пешего похода.

– Ирен Мартен? – спрашивает он, подавая ей руку. – Мне очень жаль, я закончил позднее, чем думал, из-за этого чертова дождя.

– Вы снимали в центре для беженцев?

– Документальный репортаж для телевидения, – кивает он. – Сразу после теракта полиция явилась туда с обыском, искали какого-то пакистанца. Через несколько часов его освободили. Беженцы не спокойны. Банды неофашистов рыщут вокруг центра. Да еще сегодня утром они тут бродили. От некоторых несет спиртным метров за двадцать. Приходят просто подраться, играют в поджигателей. Вот такое у них представление о гостеприимстве.

Ирен сожалеет, что бесконечные дебаты о праве на убежище, всячески инициируемые крайне правыми, подпитывают тошнотворный общественный климат после теракта.

– Вы пришли не для того, чтобы выслушивать мое мнение о просителях убежища, – с деловой поспешностью перебивает ее Руди Винтер. – Я не слышал об «Интернешнл Трейсинг Сервис». И не совсем понимаю, как мой отец мог попасть в ваше расследование о заключенных концлагерей.

Она чувствует, что ему хочется отделаться от нее поскорее, не особо вдумываясь, – но ведь у нее-то выбора почти нет. Не для того она проделала такой путь, чтобы вернуться ни с чем.

Ирен разворачивает на столике бумажную салфетку, вынимает из футляра медальон и аккуратно кладет перед ним.

Он разглядывает Богоматерь с младенцем в эмалированном овале, синеву ее одежд и поблекшее золото нимбов, почерневшую бронзовую цепочку.

– Этот кулон принадлежал Вите Собеской, польской узнице Равенсбрюка, – говорит она. – Прежде чем отправить ее туда, немцы украли у нее малыша. Ему не было еще и трех лет. Полагаю, его отдали в приют Лебенсборн, и усыновили в Германии.

Теперь она чувствует, что он слушает ее очень внимательно.

Она очень аккуратно открывает медальон, показывает ему портрет ребенка:

– Мать нарисовала его лицо. Видите? Она вписала и имя, и дату его рождения. К несчастью, ее убили, и она не успела его найти.

– Все это трогательно, но не вижу, как может касаться меня, – отвечает он.

– Очень вероятно, что этим ребенком был ваш отец, – она не чувствует своего сердца, оно запрыгало в груди.

– Нет, – решительно перебивает он. – Вы ищете не того. Мой отец немец.

– Но он был усыновлен, не так ли? – настаивает она. – Отто и Ирмой Винтер. В то время они проживали в Восточной Пруссии. В сорок четвертом перебрались в Мюнхен.

В его глазах – изумление:

– Откуда вы это знаете?

– После войны ими интересовался разыскивавший детей человек, работавший на организацию союзников. Их бывшая соседка засвидетельствовала, что малыш пел по-польски.

– Нет, – повторяет он. – Мой отец – немецкий сирота. Я сам видел документы об усыновлении. Там так и сказано.

– Эсэсовцы лгали усыновляющим родителям, – говорит она. – Они фальсифицировали гражданское состояние детей. Есть и хорошая новость – у Виты Собеской была еще и дочка, и она выжила в Польше. Если ваш отец согласится, можно будет сделать анализ ДНК. Тогда доказательство будет неоспоримым. Следователь в те годы не имел возможности сделать такие анализы.

– Не может быть и речи. Я запрещаю вам докучать моему отцу этой вашей небылицей, слышите, вы?

Он вдруг резко отпихивает к ней медальон.

Его враждебность застает ее врасплох. Кровь бросается ей в лицо, и она теряет самообладание:

– А вам не кажется, что вашему отцу лучше решить это самому? А если ему необходимо узнать, откуда он взялся? А если это очень давно не дает ему покоя? Нужно хотя бы у него спросить.

– Если вам так хочется знать, мой отец очень плох, – глухо произносит он. – У него болезнь Альцгеймера. Он живет в клинике, и передряги такого рода – последнее, что ему сейчас надо! Так что вам лучше всего забыть этот ваш детективный роман, вернуться к вашим архивам и оставить нас в покое.

Ирен поднимается так, будто он влепил ей пощечину. Это полный провал. Она надевает пальто, горло перехватило. Собираясь забрать и обратно упаковать кулон, она передумывает и смотрит ему в лицо:

– Мне очень жаль, что с вашим отцом случилось такое. Нелегко говорить это, несомненно, я бестактна. Но это еще и ваша жизнь, ваше наследие. Если ваш отец действительно был похищен – это преступление, разбившее несколько жизней. В Варшаве живет женщина, и она уже семьдесят лет ждет своего брата. Она отдала бы все на свете, только чтобы разыскать его. Я просто прошу вас подумать об этом.

Она уходит, оставив медальон на столе.

Ганка

Проходит день за днем, а Руди Винтер не подает никаких признаков жизни. Это молчание подтачивает Ирен. Не выдержав, она рассказывает обо всем Мириам.

– Знаешь, а я его понимаю, – отвечает ей подруга. – Это сильный удар – обнаружить, что основы, на которых все построено, могут оказаться ложью. Он хочет защитить собственного отца. Дай ему время все переварить.

– А если он откажется признавать правду? – спрашивает Ирен.

– Его право. Ты должна быть готова это понять.

– Да, но отказываясь, он лишает Агату возможности снова обрести брата. Это несправедливо.

– Несправедливость – то, что заставили пережить этих детей. А твой парень справляется как может. Каждый вырабатывает свой план действий, чтобы преодолеть травму. Двоюродная бабушка Бенжамена выжила в Аушвице. Когда их освободили, она убавила себе пару лет. Те два года в лагере – она взяла и стерла их из жизни, просто и подчистую. Поступила так, будто их никогда и не бывало. И больше с ней про это не заговаривали, уважали ее выбор. Отдавали себе отчет, что для нее это, несомненно, вопрос выживания.

Ирен знает, что она права. Даже мечтая воссоединить Агату с ее братом – она здесь не для того, чтобы залечивать их раны, только чтобы вернуть остатки истории, от которых наследники вправе и отказаться.

Той ночью в кошмаре ей снится Руди Винтер – он больше не хочет с ней видеться и запрещает ей подходить к его отцу. Следит за ней тусклым, леденящим взглядом, пока она упорно пытается застегнуть неподдающиеся пуговицы пальто. Она никак не может застегнуть их, потому что у нее, беременной, уже слишком толстый живот. Просыпается она внезапно.

Приехав в центр, она снимает копию с письма Аллегры вместе с переводом Монце Трабаль и вкладывает оба документа в один конверт, адресованный Эльвире Торрес. Пишет ей, что нашла это послание в их архивах. Предлагает Эльвире познакомиться с этим текстом, надеясь, что он ее не слишком потрясет, и подтверждает: она в полном ее распоряжении, если та захочет его обсудить. Еще добавляет, что «Интернешнл Трейсинг Сервис» тоже всегда к ее услугам, и еще – здесь есть предмет, принадлежавший Лазарю Энгельману.

Она долго колеблется. Наверное, это малодушие – но на сей раз она не хочет ничего форсировать. Пусть уж Эльвира дойдет сама.

В тот же день она получает новости от Лусии Хеллер:

«Дорогая Ирен,

Не знаю, как выразить Вам нашу признательность. Нас так взволновали присланные Вами документы.

Вы приносите извинения за то, что разыскали в Варшаве так мало, но даже не представляете себе, как ценны для нас эти следы. Только представьте сами. Ведь у нас от них не осталось вообще ничего. Нет даже могилы, чтобы собраться вместе.

Прочитав текст Эвы, моя мать словно снова увидела своего дядюшку Медреса, он там такой же нежный и мудрый, каким остался в ее памяти. Она сожалеет, что ее отец умер, не успев прочесть этого, ибо каждый день его жизни ему не хватало дорогого брата. В их братских отношениях мой дедушка был предпринимателем, а Медрес – интеллектуалом. Они обожали друг друга и постоянно ссорились.

Моя мать вспоминает, что Эва своей мамы не слушалась. Эстер она помнит женщиной сдержанной, соблюдавшей все приличия. Тот факт, что в гетто она взялась за оружие, просто потряс ее! В те трагические часы Эстер и Эва выказали подлинную храбрость. Надеюсь, это запомнят моя дочь и мои племянницы, и такой пример сделает их еще сильнее.

Строки, в которых Эва пишет о своих братьях, глубоко взволновали нас. Когда моя мать видела их в последний раз, младший даже не умел ходить. Она сочла важным собрать и детей, и внуков и прочесть им сочинение. В конце все расплакались, и получилась как будто церемония ее памяти.

Я часто думаю о том, что Вы сказали мне. Не позволять их смерти затмевать их жизнь.

Благодаря Вам частичка этой жизни к нам вернулась.

Я заказала рамки для фотографий Эвы, пусть она займет свое место среди нас всех. Я много рассказывала моей семье о Вас и о Вашей работе. Они все здесь хотят Вас повидать! Для нас было бы большой честью, если бы Вы согласились приехать к нам в Буэнос-Айрес».

Она отвечает ей:

«Дорогая Лусия,

в тот день, когда мы слушали запись Эвы, я подыскивала слова, способные утешить Вас, облегчить Ваше путешествие к умершим родственникам. А сегодня Вы возвращаете мне то же утешение, и как раз когда я в нем очень нуждаюсь. Спасибо, что напомнили мне с Вашей великодушной эмоциональностью суть моей задачи – то, что воспитала во мне ваша тетя.

В ваших корнях соединяются храбрость Эстер, духовная сила Эвы и нежность Медреса. Вам досталось прекрасное наследство. Уверена, что Вашим детям, когда они вырастут, будет из чего черпать вдохновение. Что касается приглашения – я приеду с радостью, как только моя работа оставит мне хоть немного свободного времени».

На следующий день она еще до рассвета выезжает в Людвигсбург.

Через четыре часа она уже звонит в дверь совсем неприметного здания, ничем не отличающегося от других. Извне никому бы и в голову не пришло, ни что двери внутри бронированные, а обшивка стен из стали, ни что здесь хранится свыше двух миллионов досье на нацистских преступников. Центральное управление по расследованию преступлений национал-социализма было создано в 1958-м. В то время большое число виновных преспокойно жили, не скрываясь, ими никто не интересовался, или же они были амнистированы, отсидев в тюрьме всего несколько лет. Они вернули себе общественное положение, требовали выплат пенсионных задолженностей. Немецкое население больше не желало суда над нацистами. К Центральному управлению, как его здесь называют, отнеслись так же прохладно, как и к «Интернешнл Трейсинг Сервис». Молодые прокуроры, которых туда направляли, приезжали во враждебно настроенный город, каждый день приносил им все новые оскорбления и угрозы. Все было против них, чтобы отбить у них охоту работать, заставить убедиться, что их труд останется символическим. Но их молодость оказалась обоюдоострым оружием. Они свежим глазом взглянули на преступления, неслыханные по сути и размаху. Были потрясенные до такой степени, что в первые же недели испрашивали возвращения на родину. А вот оставшиеся продемонстрировали удивительно боевой настрой.

До начала восьмидесятых ИТС помогал им собирать доказательства и находить свидетелей. Макс Одерматт в одночасье решил запретить им доступ к самым полным архивам о нацистских репрессиях. Стоит Ирен только подумать об этом, и ее переполняет гнев. С отставки бывшего директора прошло больше десяти лет, но она все помнит. Центральное управление продолжает преследовать нацистов по всему миру, перелопачивать тысячи страниц досье в поисках пропущенного имени, улики. Почти все нацистские преступники скончались – большинство в своих постелях. Умерли многие свидетели. Те, кто выжил, уже в преклонном возрасте, их память слаба. Нет другого места, признается она себе, где так ощущалось бы несовершенство правосудия, его бессилие, и благородство его миссии. Ибо людвигсбургские прокуроры так и не сдали позиций.

Сегодня Центральное управление объединяет юристов, историков и архивистов. Оно создавалось как временная структура, чье закрытие без конца откладывалось, пока наконец не стало институцией демократической Германии. Это место – вместилище памяти, живой и не дающей покоя. Необходимо спуститься во тьму, прозондировать преисподнюю.

Ирен здесь ради Лазаря.

Ее сажают в зале, где другие исследователи работают в монастырской тишине. Она надевает рабочие перчатки. В ее распоряжении – несколько ячеек. В них – свидетельства с процесса над Куртом Францем, который начался в октябре 1964-го в Дюссельдорфе. Там около года судили десять эсэсовцев из центра умерщвления в Треблинке. Одиннадцатый обвиняемый умер до начала процесса. Самой крупной рыбой был Курт Франц – бывший комендант лагеря. Тогда он был таким жеманным, что узники прозвали его «Лялькой» – «куклой». Лялька выдумывал все новые пытки, чтобы причинять узникам побольше страданий. После войны Лялька снова стал поваром, как и раньше, и безмятежно жил в Дюссельдорфе, пока за ним не пришли. У него дома полицейские нашли альбом с фотографиями из Треблинки с надписью на обложке «Schöne Zeiten» – «Доброе времечко». Да он и старался продлить его, пока его не отправили охотиться на партизан на побережье Триеста.

Из тех мужчин, что сидели на скамье подсудимых, в одном или двух иногда просыпалось что-то человеческое. Они били заключенных – но без усердия или против воли. Эта подробность позволяла им сидеть с видом агнцев среди волков. Они просто слушались приказов, рассчитывая прятаться там подольше, дабы избежать отправки на фронт. Центр умерщвления функционировал до октября 1943-го. Пятнадцать месяцев правилом здесь была зверская жестокость, а аномалией – человечность. Засвидетельствовать это собрались несколько десятков свидетелей, среди которых был и Лазарь.

Читая эти свидетельства, написанные по-немецки, Ирен чувствует, что как будто вглядывается в непроницаемую для глаз поверхность мутных вод. Сквозь пелену она различает, как там движется что-то темное, мрачное. Еще ниже, под ней, – бездна, постичь которую она не в силах. Лазарь извлекает свои признания из этой пучины. Они не трепетные, нет – они сверкают как клинки, обнаженные над молчанием без ответа.

Он рассказывает о толпе с прибывавших поездов. Он снова видит себя в этой толпе. Оторопевшего, запомнившего лишь картинку – кучи тряпья во дворе, – не осознавшего ее сути. Быстроту, с которой все совершалось, – разделение на мужчин и женщин, раздевание. Отобранный как «еврей для работы» в нижнем лагере, он никогда не выходил за границы изгороди. Но крики до него доносились. Потом он увидел большие землечерпалки, вздымавшие в небо зевы, набитые трупами. Он дышал вонью горевших тел человеческих.

И запах иногда возвращается, как призрак.

Он говорит: «Нас всех обрекли на смерть».

Их восстание родилось из такой вот достоверности.

В первый месяц его отправили в группу сортировщиков, царство Ляльки и его приспешников. Каждый из них в любой момент мог появиться и наброситься на первого попавшегося. После этого вместо человека оставался кровавый комок.

Позже Лазаря перевели в отряд плотников. Он строил пыточную для развлечения эсэсовцев, врата, имитировавшие вход в вокзал, с ведущими внутрь нарядными дорожками, под вывеской «Обермайдан», – «обманку» для жертв. Над входом даже повесили часы с неподвижными стрелками. Бывало, его подряжали и в «тарнунгкоммандо» – Tarnung Kommando, «камуфляжные отряды», – они подновляли маскировку оград. Зимой 1942/43 года число эшелонов резко уменьшилось. Они превратились в «лишние рты». Эсэсовцы заставили их голодать, что вызвало эпидемию тифа. Тех, кто не выполнял норму, просто убивали. Они потеряли сотни товарищей. Если бы в марте эшелоны не стали снова прибывать, они не дожили бы до восстания.

Точно, с подробностями он рассказывает о всех деталях пыток, казней. Каждому палачу возвращает ту долю пролитой крови, какая ему причитается. Называет их лагерными прозвищами: Лялька, Киве, Франкенштейн, Американец, Ангел смерти.

Они утратили все человеческие чувства.

Как-то осенним утром Лялька отправил их к пандусу как подкрепление. Только что прибыл большой эшелон. Им приказали присоединиться к отряду «евреев для работы», встречавших поезд. Тех называли «синими», потому что они носили синие нарукавники. Они выгружали умерших и всю поклажу, и полчаса им отводилось на отдраивание вагонов для скота, прежде чем те освободят пути для следующих поездов.

Эсэсовцы и «травники» ожидали на пандусе с кнутами и револьверами. Рычали собаки. Нерешительная толпа бросала на них испуганные взгляды. Лазарь помогал запоздавшим спрыгнуть на перрон.

Он увидел, как один эсэсовец подошел к женщине, прижимавшей к себе маленькую девочку. Он был худой и мускулистый, с розовым лицом младенца, с выгоревшими на солнце бровями. Поляки прозвали его Келев. На иврите это значит «Похотливый пес».

В руках девочки была тряпичная игрушка – Пьеро. Он уже видел такие в Праге. Пьеро был облеплен грязью, но она крепко-крепко прижимала его к себе. Он видел, что она боялась мужчин и собак.

Ирен замирает при упоминании о Пьеро. Она так хотела раскрыть эту тайну, но теперь боится ее. Предчувствует, что именно это добило Лазаря. Буквально на секунду она жалеет, что сюда приехала.

Слишком поздно.

Келев занес руку, чтобы вырвать игрушку, но ребенок ухватился за нее. Он помнит, как она все повторяла: «Neyn! Neyn!»[52] И еще ее большие черные глаза – в них пылал гнев.

Тогда Келев вынул пистолет и пустил пулю в голову матери. Та рухнула, как подкошенная. Малышка, падая вместе с ней, выпустила Пьеро из рук. Эсэсовец с ухмылкой поднял его.

Прокурор спрашивает свидетеля, сидит ли Келев на скамье подсудимых.

Тот отвечает, что не опознает его среди обвиняемых. Его имени он не знает, зато лица никогда не забудет.

В тот день Келев обратил внимание, как он смотрел на девчушку, рыдавшую на теле матери. Он приказал ему: «А ну-ка доставь мне это в лазарет».

Прокурор просит свидетеля объяснить, что такое лазарет.

Тот отвечает: так называлось строение без крыши, окруженное живой изгородью из хвороста. Широкое знамя с красным крестом при входе – привычный символ медпункта. Туда уводили стариков, калек и больных, детей, прибывших без родителей. Всех, кто замедлял конвейер смерти. Лазарет был единственным будущим, ожидавшим «евреев, отобранных для работы». Именно там эсэсовцы избавлялись от всех, кого хотели покарать или считали отработавшими свое.

– Если я правильно понимаю, вы должны были отвести этого ребенка к месту казни? – настаивает прокурор.

– Именно так, – отвечает Лазарь.

Он знал, что за этими стенами есть ров и огонь в нем поддерживается днем и ночью. Иногда эсэсовцы отправляли кого-нибудь туда – сжечь ворох фотографий и документов убитых. Он видел, как поступали с евреями. Ангел смерти приказывал жертвам сесть на край ямы. Франкенштейн в белой рубашке проходил сзади и стрелял всем в затылок. Их тела опрокидывались прямо в пекло.

С этого признания он начинает выражаться рублеными фразами, часто запинается. Владение собой рушится от взрывного воспоминания.

Он взял малышку на руки и донес до лазарета. Он говорит, что она почуяла запах страха. Волосы у нее были черненькие и курчавые, по лицу размазаны сопли и слезы. Он утешал ее и чувствовал, что с ним ей спокойнее.

Он говорит: «А что я мог сделать?..»

Его руки крепко держали ее, но они были бесполезны. Они были не в силах спасти ее.

Ее имя впечаталось в его память. Ганка.

Он говорит, что тогда еще подумал: когда я окажусь под землей – кто вспомнит о ней?

Он не мог даже представить, что выживет в Треблинке.

Когда они дошли, вход в лазарет охранял Ангел смерти. Перед ними вырос Франкенштейн в белой рубашке и с ухмылкой на уродливой роже.

Он хотел забрать у него малышку, но та вцепилась в Лазаря. Этот своим взглядом убийцы внушал ей ужас. Она снова принялась плакать. Франкенштейн ударил ее в затылок рукояткой пистолета. Черные кудряшки слиплись от крови. Он скривился: «Еще пули тратить на мразь такую».

Он уволок Ганку за ограду, на ту сторону.

Лазарь окаменел.

Тут Ангел смерти ввернул своим писклявым голоском:

– Исчезни с глаз, если не хочешь отправиться следом за ней в ваш рай для Абрамов.

Ирен закрывает глаза, едва сдерживая крик. Она видит его, сокрушенного. Его руки – пустые и еще теплые.

Он говорит: каждую ночь я слышу ее. Она вопиет во мне.

Значит, ради нее он здесь, ради нее решил снова вынести это. Взглянуть в лицо их убийцам.

По судебному решению Ангел смерти и Франкенштейн были приговорены к пожизненному заключению. Первый умер в тюрьме. Второго освободили, когда он отсидел четырнадцать лет.

На следующее утро, в первых лучах рассвета, Пьеро с поблекшими слезами и стершимся ртом кажется ей таким печальным. Может быть, оттого, что теперь она знает, какой призрак таится за ним.

Она вопиет во мне.

Руди

– А слово-то какое странное – «лазарет», – звучит в телефонной трубке голос Антуана. – Ты знаешь, что так называли место, где запирали прокаженных? Их покровитель – евангельский Лазарь.

– Тот самый, которого Иисус воскресил, чтобы набить себе цену?

– Именно он. К прокаженным относились как к живым трупам. Назначить их святыми покровителями типа, вернувшегося из мира мертвых, – не лишено юмора.

– Разве что черного, – поправляет она, глядя на уголок сада, в котором лунный свет обрисовывает смутные тени.

После откровений Лазаря ей так и не удается прийти в себя. При том что она каких только ужасов ни начиталась, пока работает в ИТС, – это, наверное, все-таки чересчур. Сколько преступлений и массовых побоищ способен впитать в себя дух человеческий, прежде чем весь пропитается ядом? Бывает, она боится утратить даже искорку веры в своих собратьев по человечеству. Видеть их только сквозь призму социологов геноцида: как будущих убийц, будущих участников Сопротивления, а остальных – как сторонних наблюдателей: тех, кто смотрел и колебался между страхом и активным участием в кражах и убийствах. Интересно, в какую же категорию записать ее соседей? «Больше никогда» насчет Треблинки – это псалмодия, которую глухие гнусавят слепым. Стоит ли вообще выбиваться из сил, чтобы вернуть жертве имя, если люди повсеместно продолжают расправляться с себе подобными, эксплуатировать их, разрушать все, к чему прикасаются? Тут ей вспоминается Стефан – тогда, в Люблине, во мраке холодной ночи, он произнес нечто подобное.

– Ты можешь сказать мне, чему я служу? – спрашивает она, закуривая.

– А это не так уж трудно. Чему ты служишь? Сама прекрасно знаешь. Ты помогаешь людям восстановить связи, оборванные войной. Возвращаешь им то, что принадлежит им по праву. Что-то очень важное, даже если сами они этого еще не понимают.

– Что-то такое, что способно искалечить им жизнь, – парирует она. – Думаешь, моему старику-киношнику с Альцгеймером лучше станет, если я открою ему, что эсэсовцы, укравшие его, отправили его мать подыхать в Равенсбрюк?

– А что ж… может быть, – размышляет он. – Потому что так он поймет, что мать его не бросила. И у него не было необходимости мстить за это всем женщинам, встречавшимся в его жизни!

Она смеется, выдыхая сигаретный дым:

– Умеешь ты поднять мой моральный дух. А вот насчет его бывших… увы, немного поздновато. Если он на них вообще отыгрывался.

– Стать не таким мудаком, как был, никогда не поздно, – отвечает Антуан. – Поэтому я и надеюсь, что мою мать ждет ее личный путь в Дамаск[53] или размышления о неизбежности смерти. Говорят, после такого оттаивают.

– Предпочтительно до того, как она лишит тебя наследства.

– Разумеется. А что с твоим несговорчивым документалистом – все сложилось?

– Дальнейшее – молчанье.

– Вот мужчина для тебя, – издевается Антуан.

– Ай, как смешно. Я было пустилась на хитрость – оставила ему медальон… Надо будет его забрать.

– Здравая мысль. Тебя-то он может послать куда подальше. А вот с вещицей уже сложнее. Тем более что от твоих так просто не отделаешься.

Закончив телефонный разговор, она смотрит фильм Руди Винтера – скачала его с видеоплатформы. Ее внимание привлек титр: «Vergissmeinnicht» – «Не забывай меня», по-немецки «незабудка». Документалка снималась в Дрездене, в клинике для страдающих болезнью Альцгеймера, где воссоздали обстановку ГДР – оклеенные обоями стены и соответствующую меблировку. Директор объясняет: эти ориентиры прошлого успокаивают пациентов. В окружении знакомой домашней утвари они вспоминают хоть что-то из своей жизни. Руди Винтер снимает лица этих мужчин и женщин, чья память искрошилась в прах. Его взгляд задерживается на старике – он так захвачен историей, которую ему рассказывает внучка. На упрямом выражении на лице дамы, ни за что не желающей покидать собственную спальню. На слезах жительницы пансиона, слушающей мелодию Шопена. Ирен чувствует, как он силится понять, что эта болезнь творит с людьми, что она в них размывает, а что – выволакивает на свет. Некоторые кадры прокомментированы его голосом: «Они похожи на острова, постепенно отрывающиеся от материка. До того мига, когда оборвут все связи. Нам, может быть, стоило бы пересмотреть все, что мы знаем о них. Заново понять их, как-то иначе любить. В их наготе, в их слабости, в их жестокости, в их тоске. Увидеть во взмахе рукой удельный вес мгновения».

Ирен догадывается, что этот фильм с его душераздирающей красотой – признание в любви, адресованное отцу in absentia[54]. Он оживляет в ней ощущение неотложности действовать. Внутри снова неотступно звучат слова Эвы: «Потерянное тобой время – жизнь тех, кто ждет ответа. И эта жизнь держится на хрупком волоске».

Она не может бросить Карла и Агату. Она должна попытаться снова. Она сочиняет послание Руди Винтеру, теряется в многословии доводов, стирает и уже в который раз начинает все заново. Ей кажется, что слова получаются вымученными, она уже воображает, как он повернет каждое против нее. Наконец выбрасывает все в корзину и довольствуется всего парой совсем простых строк. Она пишет, что ее тронул его фильм. Что ей понятно, почему он тревожится за отца. Боится вновь пробудить в нем боль, уже столько лет как утихшую.

«Мне же, со своей стороны, очень хотелось бы дополнить Ваш документальный фильм. Один из его главных персонажей несколько лет назад позвонил в наш центр. К сожалению, мы не смогли дать ему ответы, на которые он так надеялся».

Фильм напоминает о судьбе многих детей, похищенных нацистами. Один из таких, украденный в 1941-м, в литовском городе, признается, что ни от чего в жизни не страдал так, как от неведения – откуда он и от кого произошел. Время не исцелило его ран. Он хотел бы узнать, прежде чем умрет.

Проходит два дня, и он ей звонит.

– Вы настырная, – говорит он, и она слышит, что угрюмый лед в его голосе наконец дал трещину.

Она слушает его.

– Три года назад мой отец стал невменяемым. К нему никто даже подойти не мог. Медсестер из комнаты вышвыривал. Сейчас немного поутих, как будто что-то внутри просело. Он в клинике, за ним хороший уход. Он тихо угасает. Не хочу я возмущать его уравновешенность.

– Понимаю.

– Может, вы и правы. Хотя мне ваша гипотеза кажется безумной. Но для него по-любому уже слишком поздно. Он иногда даже не помнит, что у него есть сын.

Он сознается, что хотел отослать ей медальон.

Аккуратно упаковав его, он отправился в районное почтовое отделение. Оплатил отправление, решил вернуться домой пешком. Не прошел и пятисот метров, как растревожился. Повернул обратно. Почтовый служащий ничего не понял, и он сам тоже.

Он говорит: я рассмотрел рисунок. Это мог быть как мой отец, так и любой другой белокурый малыш в его возрасте.

Он говорит: хватит с меня таких заморочек.

– …Вы свободны в пятницу вечером? – добавляет он после паузы.

– Смотря для чего.

– Я в тот раз был с вами невежлив. А так получил бы шанс исправиться.

– Да неужели? – спрашивает она. – Я не езжу поужинать, потратив четыре часа на дорогу без минимальных гарантий.

– Обязуюсь вести себя прилично. Мне было бы интересно услышать от вас рассказ о той польке.

На следующий день она выходит встретить Ханно и Гермину на автобусной остановке. После промежуточных экзаменов они месяц проработали в пивной, копя на поездку в Австрию и Италию. Они появляются без опоздания и собираются провести последние дни каникул в Бад-Арользене перед началом второго университетского семестра. Чтобы это отметить, Ирен организовала званый обед с семейством Глэзер и несколькими друзьями сына.

С того теракта Ханно присылает ей сообщения каждый вечер. Помнит о ее тревоге. Не отступал от этого ритуала и во время их поездки. Она получала сообщения из Вены, Зальцбурга, Бад-Ишля, Больцано и Падуи. Из Вероны и Венеции. Вот и спасибо им за это – каждую ночь она засыпала в другом городе. Ее сны были одеты в чистые цвета неба и гор, в рыжеватый солнечный свет над лагуной.

Они загорелые, воодушевленные и говорливые. Их рюкзаки забиты итальянским сыром пекорино и копченой колбасой с трюфелями. Глядя, как ловко Гермина управляется на кухне, как встречает гостей, Ирен удивляется тому, как естественно она нашла свое место в их узком семейном кругу. Кажется, она давно стала здесь своей – эта хрупкая решительная девчонка, обезоруживающе непосредственная. На вокзале она сразу же бросилась обниматься. Ирен приходится сознаться себе, что она начинает привязываться к ней. Когда она здесь, Ханно выглядит почти смущенным собственным счастьем. Как будто опасается вызвать недовольство Ирен – этакой матушки Кураж, которая замужем за своей работой, живет тоскливой монашеской жизнью. Он воспринимает ее лишь поверхностно. А ведь она – полная противоположность этому образу. Свободолюбивая, порывистая. В последние годы она пожертвовала некоторыми сторонами своей натуры ради того, чтобы послужить опорой сыну. А сама начала превращаться в какую-то замшелую бабку.

Потом, уже за столом, она обводит взглядом веселое сборище друзей и детей, в котором так вольготно бегать лабрадору семейства Глэзер, белошерстному торнадо. Бенжамен подливает ей шампанского. Она чуть-чуть опьянела.

Все хорошо у Ханно. Может, и настала пора позволить себе пожить.

Она взбирается по крутым ступеням, сознавая, что все ее старания сделать прическу пошли насмарку из-за грозового ливня, окатившего ее с головы до ног прямо на выходе из машины. С мокрых волос капает на спину. Она наскоро стирает остатки туши в уголках глаз, окидывает задумчивым взором забрызганные грязью ботинки. Сейчас бы покурить, но пачка сигарет промокла насквозь. Ресторан с широкими застекленными окнами выходит на Вайсензее. Идея была неплохой – просто сейчас, наверное, неудачное время года.

Руди Винтер, удобно устроившись за столиком, любуется водами озера. Зал почти пуст, если не считать нескольких пожилых пар, поглощающих десерт. Декор полон старомодной меланхолии, что-то среднее между домом престарелых и Лазурным Берегом в зимний сезон.

Он встает пожать ей руку, и больше уже не кажется таким высоченным. Достаточно рубашки и пиджака, и вот мужчина уже выглядит в ваших глазах иначе.

– Насчет погоды – очень сожалею, – извиняется он, когда она застывает перед ним в патетической позе. – Денек был такой чудесный, и всего час назад все испортилось…

– Ну, по крайней мере, нас никто не побеспокоит.

– Да, через пятнадцать минут все уже лягут спать.

– Вы живете в этом квартале?

– Нет, прихожу иногда сюда искупаться. Когда мои дети были еще маленькими, у нас была квартирка неподалеку отсюда, в Пренцлауэр-Берг. Моя бывшая жена обожала этот райончик. В то время тут еще было очень мило. Теперь встретить можно разве что туристов, богемных буржуев или приезжих французов.

– Quelle horreur[55], – отвечает она по-французски.

– Вот-вот. Я вот не промахнулся, – он ухмыляется. – И давно вы живете в Германии?

Ее забавляет, что он так боится сболтнуть лишнего – еще обидит, не дай бог.

– Двадцать шесть лет, – говорит она. – Отношения вашей страны и моей – это старая история.

– У вас призвание – похоронить себя в гессенской глухомани, чтобы разыскивать жертв нацизма?

– Нет, я случайно получила эту работу. А потом обнаружила, что мне понравилось.

– Война? – перебивает он с недоумением.

– Разыскивать людей. Я это люблю.

Он рассматривает ее. Она раздражала его, а теперь возбуждает любопытство.

Они заказывают два эскалопа по-венски. По его словам, это единственное блюдо, которым они точно не останутся недовольны.

За окнами ночь заволакивает границы между небом и водой.

– Хотите сказать, что вы хорошая следовательница? – интересуется он.

Ей так и слышится хохоток Эвы.

– Скорее да, – улыбается она. – Надо добавить, что вырастила меня там самая лучшая.

– В чем он, ваш секрет? – спрашивает он, наливая ей стаканчик вина.

Она отвечает: инстинкт и терпение. Я провожу безумное количество времени в размышлениях о людях, которых ищу. Ночью, днем. Когда хожу пешком, или сидя за рулем. Сын часто упрекает меня в этом. Мои расследования – они всегда со мной. Где-то в уголке мозга. Следую интуитивным предположениям, проверяю их, подтвердятся ли. Стараюсь установить взаимосвязь между следами, это очень трудоемко. А потом вдруг чувствую, что загораюсь. Это совершенно особая лихорадка.

– А ведь это мне понятно, – говорит он. – Я могу снимать целыми днями с ощущением, что не нахожу того, что ищу, его здесь нет. Начинаю нервничать, ничего не получается. А потом иду по кварталу и вдруг вижу то, что мне никак не давалось. Начинаю сцену снова, и все получается. Иногда достаточно переставить камеру, изменить угол съемки. А бывает, что тот, кого я снимаю, сам предложит что-нибудь необычное, и все сразу оживает.

Теперь он спрашивает ее о женщине в медальоне.

На мгновение у нее перед глазами встает образ Виты – выпрямившаяся и голая, на снегу. Вот так она сама и поломала свою жизнь, если смотреть глазами Ильзе. Тогда вот с этого она и начнет. О чем умолчала в беседах с Агатой и ее семейством; что утаила бы от Карла Винтера, она сейчас откроет этому незнакомцу.

– Она так поступила?.. Погибла с этим мальчуганом?.. – шепотом переспрашивает он.

Он хочет знать, кем она была до того, как сделала свой главнейший выбор. Откуда взялась в ней такая храбрость – и выжить в двух лагерях, и умереть.

Ей мало что известно о юности Виты в Люблине. Она предполагает, что ее родители принадлежали к образованному среднему классу, коль скоро отправляли дочерей обучаться в католическом университете. Самой честолюбивой, интеллектуалкой, была старшая. Вита считалась красавицей, наверняка на нее оборачивались. И, должно быть, предсказывали судьбу тех миловидных девиц, чья прелесть блекнет от преждевременных родов, тусклого и провинциального быта. Она забросила учебу ради брака по любви. Довольствовалась простым житьем-бытьем, обычным женским уделом. Более того – сама выбрала эту жизнь. На фотографиях и в воспоминаниях Агаты Вита вовсе не выглядит лишенной чего-то. Если бы война не стерла ее жизнь в порошок, она, скорее всего, по-прежнему наслаждалась бы теми благами, какие это существование ей давало.

Потом были артиллерийские залпы, бомбардировки, ужас. Горизонты их будущего с каждым днем становились все слабее, неустойчивей. Насилие уже бросалось в глаза на улицах. Она не могла защитить собственных детей. Отправила дочь к сестре. На тот момент Варшава казалась ей безопаснее – понятно, что относительно. Эта Польша, располосованная пилой мясника, не могла защитить никого; территория ловцов удачи и стервятников. Сын был еще совсем малышом, и она забрала его с собой. Оставь она его в Варшаве – может, его не похитили бы. Хотя кто сейчас может знать. Она верила, что его могут ей вернуть, если попросить очень вежливо. Для эсэсовцев это выгляделонаглостью, и ее наказание называлось Аушвицем. Через несколько месяцев ее перевезли в Равенсбрюк. Там Вита была среди тех, кто помогал другим узницам. Она еще была способна на нежность, пусть даже ее радость жизни совсем высохла. А там, уже внутри, выковался обоюдоострый меч – смелость и выносливость. Холодная ярость, сила.

– Впечатляет – все, что вы мне рассказываете, – Руди воодушевлен. – А знаете, это меня вдохновляет давно. Такие вот жизни – с виду в них нет ничего необыкновенного, пройдешь мимо и не заметишь. А присмотреться поближе – осознаешь, что смотришь поверхностно. Это наш взгляд норовит все упростить.

Осматриваясь, она видит, что зал опустел – не осталось никого, кроме официантов, бросающих на них хмурые взоры.

– Уходим из этого зловещего местечка, – говорит он, вынимая банковскую карту. – А то тут мы как будто в «Королевстве»[56]. Видели этот старый сериальчик?

Ирен хочется прыснуть со смеху. Название пробуждает в ней воспоминания об одиноких вечерах, когда она ждала уехавшего в командировку Вильгельма и вздрагивала от каждого шороха.

На улице прохладный ветер разогнал дождь. Паркинг превратился в грязное болото. Руди Винтер приехал сюда на трамвае, он живет в квартале Кройцберг. Она подвозит его на машине. Час еще ранний, и им не хочется расставаться так сразу. Она соглашается пропустить стаканчик в баре неподалеку от Ландвер-канала.

В этот вечер он ни словом не обмолвился об отце.

Она видит: его раздирают противоречивые чувства, множество вопросов.

Когда они прощаются на тротуаре, он признается: я люблю эту страну, с ее изъянами, с ее шрамами. Он боится осознать всю меру собственного предательства.

Потому что не уверен, что сможет простить ей.

Матиас

Через несколько дней курьер приносит ей толстый пакет, присланный из Израиля. Внутри – старые почтовые открытки с подписями на идиш. Заинтригованная, она роется в пакете и извлекает письмо, написанное по-английски:

«Дорогая мадам,

меня зовут Сара Шварц. Я живу в кибуце повстанцев из гетто, в Галилее. Пару недель назад ко мне приезжала погостить Руфь Гринберг. Она вернулась из Польши, где посетила мемориал жертвам Треблинки и встретила Вас. Она рассказала мне, что Вы разыскиваете выжившего там, которого звали Лазарь Энгельман. Получается, что он был старым другом моего отца, Герцля Моргенштерна. Они познакомились в Треблинке и оба участвовали в восстании. А когда бежали, сочли за лучшее разойтись, чтобы не попасться. И через десять лет снова встретились в Израиле.

Мой отец вырос в Польше, под Лодзью. После побега добрался до Варшавы, прятался у партизан. Там он встретил мою мать. Они поженились в подполье, а зимой 1944-го родилась я. В ходе Варшавского восстания он был тяжело ранен. К счастью, врач-смельчак вылечил его и спрятал до прихода русских. После войны мы уехали в Палестину. Тогда Антек Цукерман вместе с другими выжившими основал кибуц повстанцев из гетто. Мой отец пожелал вступить в него, и там мы прожили до самой его смерти. На моей памяти его друг Лазарь гостил у нас по несколько месяцев. Это, думаю, было в 1956-м, он приезжал, когда мне исполнилось двенадцать лет. В то время они с отцом часто виделись и ходили к другим, кто выжил в Треблинке. Между ними была какая-то очень крепкая связь – такая, что ее не могли разделить даже мы, их жены и дети. Они разговаривали между собой очень тихо, по ночам, когда мы уже спали. Я завидовала этим мужчинам, которым доверял мой отец. Со мной он почти всегда молчал.

В конце пятидесятых годов Лазарь Энгельман уехал из страны. Он больше не вернулся в Израиль. Чтобы не терять связь, присылал отцу почтовые открытки. Как-то вечером телефон зазвонил в очень поздний час. Отец сказал, что это его друг Лазарь звонит из Нью-Йорка. Он прочел в газете статьи о суде над Эйхманом и подумал: его место – на этом трибунале. Чувствовал за собой вину, что его там нет. Еще через несколько месяцев мой отец написал ему, что немецкий прокурор ищет свидетелей для суда над командой СС из Треблинки. На сей раз процесс должен был состояться в Германии. Отец сообщил ему, как связаться с прокурором из Дюссельдорфа.

Когда мадам Гринберг сказала, что Вы ищете Лазаря Энгельмана, я вспомнила про эти почтовые открытки. Не зная, насколько Вы владеете идиш, я их пронумеровала и перевела в хронологическом порядке. Первая была отправлена из Фессалоник в 1958-м, последняя – в 1975-м из Мар-дель-Плата. Боюсь, они Вам не очень-то многое откроют. Лазарь и отец не были болтунами. То, что их объединяло, словами не выскажешь.

Странная деталь: с конца шестидесятых он подписывается другим именем. Я не знаю почему. Может быть, это военный псевдоним?

После открытки за май 1975-го отец больше ничего не получал. Иногда он заговаривал о своем друге, всегда в прошедшем времени, как будто тот уже умер.

Дорогая мадам, надеюсь, Вам принесут пользу эти сведения. Если Вы когда-нибудь окажетесь в Израиле, я буду счастлива, если Вы пожелаете посетить наш Дом повстанцев гетто, и расскажу Вам его историю.

Всего доброго,

Сара Шварц».

Ирен снова представляет себе лицо Руфи Гринберг – взбитый шиньон, элегантный взмах рукой, которым она поднимала воротник пальто. Она сдержала обещание.

Рассмотрев почтовые штемпели, она находит первую открытку. Фессалоники, 17 июня 1958. На фотографии – корабль под парусами, весь первый план занимает гик. За ним, до самого горизонта, – открытое море, в воде отражение высотных домов, балконы с зелеными козырьками. Край залитой солнцем набережной, можно различить Белую башню. Она воображает, как с наступлением вечера здесь прохаживаются Аллегра с Лазарем. Ирен ищет перевод нескольких строчек на идиш: «Брат мой, солнце здесь такое же жгучее, как и ветер. Темноволосая девушка говорит со мной на забытом языке. По ночам ее волосы баюкают меня, накатывая, как волны. Ее сердце исполнено слез и тайн. Если б только я мог чинить людей так же, как корабли».

Следующее отправлено из Флориды зимой 1959-го. Деревянные парусники, пришвартованные к понтону тихой пристани. «Твой старый друг Густав передает тебе привет, Герцль. Пьем бурбон за твое здоровье. Днем Густав водит сюда туристов, а ночью осыпает немецкой бранью аллигаторов. Земля вертится быстро, брат мой, но не факт, что круги она нарезает ровные. Для нас стрелки давно уж остановились».

И снова она думает о лжевокзале в Треблинке, о тех мнимых часах.

В апреле 1960-го Лазарь посылает Герцлю вид Бруклинского моста с таким посланием: «Самуэль не забыл о нас, брат мой. Однако с этой надеждой он много пьет. Эсфирь следит, чтобы он возвращался каждую ночь. Я вижу из окна звезды над Ист-Ривер. Когда они так блестят – кто мог бы догадаться, что они мертвы?»

Эти несколько слов под райскими видами отточены, как мрачная поэзия. В переездах Лазаря начинает вырисовываться архипелаг выживших, лишенных сна, связанных черной дырой Треблинки.

Он пишет из Сан-Франциско: «Одна нищенка спрашивает, откуда я. “Того места больше нет“. Она хохочет и говорит, что и у нее тоже так. Я веду ее в порт поесть омара. Иногда, брат мой, жизнь хлопает меня по плечу, и я не могу ей ни в чем отказать».

От этой открытки до следующей – разрыв в несколько лет, океан, процесс. Путешествие продолжается в Европе, от Гамбурга до Вены и Триеста. Есть ли у него цель, главный маршрут? На обороте открытки с видом заката в генуэзском порту от 7 апреля 1967 года он признается: «Просыпаясь, я думаю о той смуглянке с темными длинными косами. О ее нежной и загорелой коже юной гречанки, юной еврейки. В утреннем свете поневоле верится в несбыточное. На восходе солнца люди выдумывают себе богов. И объявляют войну. Шалом, Герцль. Меня ждет корабль».

Аллегра. Он ее не забыл.

Начиная с этой генуэзской открытки Лазарь подписывается как Матиас Барта. Имя его подложных документов. Оно же – имя беглеца. Он хочет спрятаться, исчезнуть?

Теперь открытки приходят реже. В 1970-м он присылает вид освещенного залива в Вальпараисо с таким текстом: «Брат мой, за каждым проблеском живет неубиваемый луч надежды. По ночам я считаю их, чтобы наконец заснуть. Под моим окном вечно горланит какой-то пьянчуга. Я знаю его песню наизусть: “Тебя уж нет среди живых, и умереть не можешь ты”».

В 1975 году он отправляет из Мар-дель-Плата последнее послание: «Заходящее солнце здесь отливает кровавым цветом. Я нашел Келева. Подними стаканчик за мое здоровье. Лехаим, брат мой. Веришь ли ты, что мы наконец обретем покой?»

Келев.

Она лихорадочно перечитывает справки из Людвигсбурга:

Прибытие эшелона на перрон. Тощий и мускулистый эсэсовец. Розовенькие щечки, выцветшие на солнце брови. Келев. Похотливый пес. На перроне он хочет забрать у малышки Пьеро. Всаживает пулю в голову ее матери и приказывает Лазарю отвести девочку в лазарет.

Его не было на скамье подсудимых на процессе в Дюссельдорфе. Он не знал его настоящего имени, но никогда не забывал его лица, подчеркнула она.

После войны тысячи нацистских преступников нашли убежище в Северной и Южной Америке и на Ближнем Востоке, воспользовавшись «крысиными тропами» – эти тайные каналы для бегства, проходившие через Южный Тироль и Италию, стали возможны благодаря содействию некоторых представителей Ватикана и невнимательности международного Красного Креста. Холодная война преобразила мировую политическую арену. Многие были готовы протянуть вчерашним врагам милостивую руку помощи. Разве Германия не была форпостом в борьбе с коммунизмом? Такое суждение предрасположило швейцарских представителей проявить либерализм при согласовании документов на выезд, а некоторых прелатов – закрыть глаза на известные инциденты с приближенными Гитлера, особенно если те возвращались в лоно Церкви. Для секретных американских служб их восточный опыт оказался бесценным. И нашлось предостаточно диктаторов в Ливии, Парагвае, Бразилии или Аргентине, чтобы принять их с распростертыми объятиями.

Как ни старалась realpolitik[57] скрыться за романтизацией национальной истории, те, кто занимался ею на практике, быстро сообразили, что Судный день еще не скоро. Промышленники, обогатившиеся за счет принудительного труда, процветали под сенью демократий, наука втайне радовалась прогрессу, достигнутому благодаря опытам концлагерей, наработки виновных в геноциде повторно использовали в других конфликтах. Пепел жертв развеяли над алтарем новых альянсов и многообещающих рынков.

В 1975 году Лазарю уже не приходилось питать иллюзий о правосудии союзников. Упомянутое им в последней открытке кровавое солнце – не солнце ли мщения? Ей нелегко представить его в роли поборника справедливости. К кому же он мог бы обратиться?

Она выходит прогуляться в парке, закуривает. Едва-едва улавливает первые весенние запахи, щебет птиц. Она сосредоточенно пересматривает маршрут Лазаря после побега. Лес, арест, Бухенвальд, больница, лагерь для перемещенных лиц в Линце. Ее взгляд проясняется.

Она звонит в Центр Симона Визенталя в Лос-Анджелесе и спрашивает, есть ли у них досье на Лазаря Энгельмана или Матиаса Барту. Если выживший встречался с Визенталем в Линце, правдоподобно допустить, что и тридцать лет спустя, натолкнувшись на след Келева, Похотливого пса из Треблинки, он подумал о нем же.

На голосовой почте ее смартфона – дрожащий голос: «Здравствуйте… Это Эльвира Торрес. Я получила письмо, которое вы мне послали, и… Мне очень хотелось бы с вами поговорить. Перезвоните мне, когда сможете, лучше вечером. Спасибо».

Она звонит ей уже почти ночью. Сперва ее плохо слышно – за окнами гром, по плитам террасы вовсю барабанит дождь. После весенних гроз ее уголок сада похож на рисовую плантацию. «Полгода зимы – а теперь вот дожди», – каждое утро ворчит Шарлотта Руссо, складывая насквозь промокший зонт.

– Не понимаю, как это письмо могло оказаться у вас, – слышен в трубке голос Эльвиры.

– Ваша мать послала его в Яд ва-Шем, а оттуда его в конце семидесятых переправили нам. Не возьмись я за розыски Лазаря Энгельмана, его, возможно, никогда бы и не распечатали.

– Не будет ли нескромным спросить, почему вы ищете именно его?

– Мне поручено возвращение вещей, которые получил в наследство архивный центр. Одна из них принадлежала вашему отцу.

– Простите, – перебивает Эльвира, – у меня трудности с этим словом. Вы понимаете, это шокирует… что правда выясняется только теперь, вот так… Моя мать ни за что не хотела говорить мне, кем он был. Я догадывалась, что он из тех, кто выжил в лагерях. Думаю, я всегда это знала.

Пауза.

– Это письмо, там ведь не только о нем, вы же понимаете. И о ней тоже. Обо всем, что она от меня скрывала.

– Разумеется.

– …Как думаете, мы могли бы с вами встретиться? – помолчав, спрашивает Эльвира. – Если я правильно понимаю, вы живете в Германии? Сейчас такой момент, я вся в работе, не время для поездок…

– Я могу прошвырнуться в Париж, – отвечает Ирен.

После такого разговора она слишком возбуждена, чтобы заснуть. Собирает все, что есть о Лазаре, фотокопии документов из ИТС, почтовые открытки. Раскладывает их на столе как части пазла. Чего-то не хватает. Это очень раздражает ее. Она встает, подбрасывает полено в камин, ищет в библиотеке DVD-диски с фильмом «Шоа».

Чтобы лучше понять Лазаря, ей необходимо послушать его товарищей по несчастью. Зондеркоманды из Биркенау – эти были вынуждены спать над крематориями. Парикмахера из Треблинки, певчего мальчика из Хелмно. Их лица, их беззащитные взгляды, рваные улыбки, слова, которые они произносят, сознавая, что сами потворствуют злу. Она чувствует: это признания избегнувших смерти, но уже расставшихся с жизнью. Они призраки. Последние свидетели тех, от кого остался только прах, живые архивы их последних издыханий, предсмертных протестующих взмахов рук на краю бездны, тьмы. Они касаются плеча, призывая обернуться – тех мужчин, что бежали, задыхаясь, тех женщин, что ждали, прижав к груди своих маленьких детей. Тех женщин, что смеялись в лицо охранникам. Мужчин, которые пели чешский гимн, входя в газовые камеры. Ту, что боролась, обнаженная, до смертного мгновения с вооруженными мужчинами. И ту, которая произнесла: ты не имеешь права на самоубийство – иначе никто не узнает, как я умерла.

Два еврея из Хелмно признаются Ланцману, что эсэсовцы заставили их называть сжигаемые ими трупы Figuren, Shcmatès – марионетками, тряпичными куклами. Эти слова заставляют ее содрогнуться. Перед глазами опять тот лагерный номер, который Лазарь написал на животе Пьеро из Бухенвальда. Не просто реликвия, вырванная у небытия, – это было его собственное отражение. Shcmatès, за которые жизнь боролась со смертью.

В ту самую секунду, когда она уже готова остановить фильм, рука замирает: на экране спасшийся чех рассказывает о мертвом сезоне в Треблинке. Той зимой 1943-го составы почти не приходили, стало нечего есть. Тиф косил одного за другим, они теряли надежду. И не продержались бы до восстания. Однажды вечером, в начале марта, Лялька – истязатель с кукольным личиком – объявил им, что эшелоны приедут снова. При мысли, что завтра с голодом будет покончено, они испытали ужасное облегчение.

– Утром, – рассказывает он дальше, – они пришли принять состав из Салоник.

Она выпрямляется, вся – внимание.

Зажиточные евреи с Балкан и из Македонии, привыкшие ездить в купе с хорошим питанием, роскошным бельем, восточными коврами.

Он вспоминает, как они с товарищами разгружали ящики с печеньем и вареньем, как наспех вываливали содержимое и, спотыкаясь друг об друга, торопливо хватали пятернями, чтобы поскорее набить рот. Потом их охватили стыд и беспомощность.

Только при виде этих людей они полностью осознали, что сами являлись рабочими конвейера смерти, что их жизнь зависит от их же продуктивности.

Привезенные не походили на евреев из Восточной Европы. Здоровяки, излучавшие красоту и здоровье. Две тысячи четыреста человек – он не помнит, чтобы среди них попался хоть один больной или инвалид. Они совершенно не представляли, какая участь их ждет. Просто абсолютное неведение.

А эти-то знали, что через несколько часов они превратятся в холодные трупы. Figuren, Shcmatès.

Никогда еще колесо бойни не вращалось так споро, с такой скоростью и четкостью.

Он говорит: в тот день они поняли, что найдут в себе силы. Они должны уничтожить эту машину смерти, чего бы это ни стоило.

Адреналин пополам с усталостью. Прежде чем рухнуть в постель, она хватает записную книжку и обводит слово «Салоники» красным кружочком.

Эльвира

В эти первые майские дни рано наступившая жара добела раскалила город. Она приехала прямо из аэропорта, вся взмокшая в голубом платье, которое выбрала сама, – оно приносит ей удачу. Из окон на лестничной площадке доносятся звуки пианино. Во дворе солнечный лучик взбодрил оливу, онемевшую за зиму. Поднимаясь по лестнице наверх, она думает, как, должно быть, хорошо живется в таком оазисе в центре Парижа.

Эльвира Торрес отпросилась на день с работы, чтобы принять ее. Трудно поверить, что ей почти шестьдесят – прожитые годы едва пометили полное лицо, сияющие рыжие волосы подстрижены в изящное каре, тонкие губы подчеркнуты красной помадой. В ней видна уверенность в себе, но при этом и возбуждение. В черных глазах – дымка тревоги. Ирен обводит взглядом большую гостиную, старинную мебель и отделку из тонированной имитации бруса – одна стена анисово-зеленая, другая пурпурная, – и, наконец, упирается в рояль, рядом с которым дремлет на подушке серый кот.

– Так это вы играли, – улыбается она.

Эльвира признается: чтобы начать брать уроки, ей пришлось дождаться, пока умрет мать. Она с детства мечтала об этом – но любое упоминание об инструменте заставляло родню хмуриться. Наконец, она поняла, что ее бабушка, которой она не знала, хотя и получила имя в честь нее, посвятила свою жизнь музыке.

– Моя бабушка по материнской линии, – и она протягивает Ирен портрет сепией – малышка в голубом платьице, обутая в миниатюрные лаковые башмачки, с шаловливым видом уставилась на фотографа; в волосах – светлый атласный бант. – Ей два годика. Еще через год она начала заниматься на пианино.

– А ваша мать о ней вам рассказывала?

– Немного.

Среди редких сокровищ, какие удалось спасти дяде Рафо, были и снимки семейных праздников в Салониках, и одна фотография со свадьбы родителей Аллегры. Эльвире они казались невероятно красивыми, потрясающе шикарными. Ее очаровывала эта молодая новобрачная, одетая по последней парижской моде, с прелестной жемчужной диадемой и мечтательной улыбкой. Ей так и не удалось заполнить пробелы между малышкой с бантом, девочкой за пианино и молодой невестой. После этого фото нет больше ничего. Зияющая пустота. Она хотя бы знала имя элегантного молодого мужа с напомаженными волосами и камелией в бутоньерке – Альбер. Кроме джудьо, он говорил еще на греческом, турецком, французском и итальянском языке и объездил всю Европу, торгуя коврами. Ей хотелось бы узнать о нем побольше, но едва матери случалось о нем вспомнить, как она сразу же замыкалась в себе.

– И я больше не смела задавать никаких вопросов. Когда я была маленькой, это выглядело странно. Я не знала, что я еврейка. Моя Вава, единственная еще живая тогда бабушка, была гречанкой христианской веры. Мы видели ее всего раз-другой в году, когда она приезжала в Париж.

– Анастасия, – напоминает Ирен, растроганная тем, что память о связи этой женщины со спасенным ею ребенком дожила до Эльвиры.

– Она, да. Я ее обожала, она очень меня баловала. Всех друзей дядюшки Рафо я называла «tio» или «tia»[58] и думала, что Вава и есть моя настоящая бабушка. Но я знала, что дядюшка Рафо был еврей, как и большинство его друзей. Религиозные обряды они не очень-то соблюдали, но все-таки праздновали Песах, Йом Кипур… Зажигали свечи на Хануку и ставили рождественскую елку. Мои школьные подружки были католичками, а мать иногда водила меня в православную церковь. Это все для меня было немного затруднительно.

– Представляю, – откликается Ирен.

– Мать не отпустила меня на первое причастие, а ведь туда пошли все мои одноклассницы. Меня возмутила такая несправедливость, потому что я тоже хотела красивое платье и вкусный фигурный торт с сахарной фигуркой причастившейся малышки. Поняла я уже после смерти Вавы, когда мать свозила меня в Фессалоники.

Недобрую память оставила у Эльвиры эта поездка. Город оглушил ее непрерывным гвалтом, пощечинами ослепительного света и ветра, немыслимым зноем с самого раннего утра. Она стонала от жажды, усталости, в море ее укачивало. Задумавшись, она запинается о двойное значение слова. Не материнским было то укачивание… И вправду, там ее мать будто подменили. Сама не своя, рассеянная, будто не полностью рядом. Сейчас, прочитав письмо, она понимает. Те, кого она оставила там, принимали ее как чужестранку. Она понимает, как ей, наверное, было больно. Накануне их отъезда обратно Аллегра, печальная и невыспавшаяся, повела ее покатыми улочками к крепостным стенам, возвышавшимся над заливом. Она показала ей крыши вилл, на которые маленькой девочкой забиралась полюбоваться зелеными пятнами садов или поиграть в прятки с кузенами. Здесь, сказала она ей, мы были у себя дома. Мы были счастливы.

В тот же день она рассказала и о немецких солдатах, которые выгоняли евреев из домов и отправляли на погибель в польский концлагерь. Грубо и печально отрезала: Вава ей никакая не бабушка. Так двенадцатилетняя Эльвира узнала, что все в этом мире не то, чем кажется. Умиротворенная жизнь, среди которой она выросла, на ее глазах пошла трещинами.

Когда вернулись, Аллегра больше не хотела говорить о войне. Она снова стала той порывистой женщиной, в которой трудно было заподозрить внутренние раны. Ей, в свое время так настрадавшейся от умолчаний, теперь не удавалось избавиться от них самой.

– Это письмо, – едва может пробормотать Эльвира. – Увидеть ее такой ранимой, такой влюбленной…

Она сознается, что после прочтения ее страсти утихли, она примирилась с матерью.

– Я не понимала, почему она продолжает защищать его от собственной дочери! Мужчина, бросивший ее беременной… Теперь-то я знаю, что он не знал про это. Идиотизм, конечно, но мне стало легче.

Как только разговор свернул на Лазаря, Ирен вспоминает, что в сумке, лежащей рядом, находится Пьеро.

– Думаете, он любил ее? – спрашивает Эльвира.

– Конечно. Он потерял своих близких. Для него привязаться к кому-нибудь значило вновь пережить ту же душевную боль. С риском снова все потерять. Несмотря на это, полагаю, он действительно любил вашу мать.

Ирен упоминает о почтовых открытках и следах этой любви, рассказывая все до конца.

– Обаяние у нее было сумасшедшее, – улыбается Эльвира.

Она достает фотографии, протягивает Ирен. На первой – молодая брюнетка хохочет во все горло на берегу Сены. В ее волнистых волосах пляшет ветер. Во взгляде – дикое веселье и что-то вроде пресыщенности. На второй Аллегре пятьдесят, короткие волосы взъерошены. На ней широченный пуловер цвета морской волны. Прицепив клоунский нос, она показывает язык радостно смеющемуся малышу. На снимке она в профиль – присев на корточки, раскрывает ребенку объятия.

– Праздновали трехлетие моего сына, – уточняет Эльвира.

– Выглядят как два заговорщика.

– Настоящая ассоциация злоумышленников. Моя мать была без ума от Рафаэля.

– Вы назвали его как вашего двоюродного дедушку?

– Может быть, чтобы простить самой себе, что вышла за гоя, – иронически замечает она. – Мать не упрекала меня. Но я чувствовала, что ее это огорчает…

Аллегра никогда не говорила ей, что для нее значило быть еврейкой. Можно ли называть это священной верностью своим, эмоциональной и духовной связью? Уж наверное, маленькой Эльвире было нужно, чтобы она помогла ей приручить это слово, казавшееся ребенку таким расплывчатым и внушавшим тревогу. Никто из окружающих не побуждал ее обязательно чувствовать себя ею. Но уже отдалившись, она поняла, что обидела их.

– Расскажите мне про него, – просит она.

Не говорит: «про моего отца». Это не выговаривается.

Вкратце рассказывая о студенте, ставшем плотником, Ирен ловит себя на чувстве, что прошла за ним весь его путь – а он по-прежнему раскрыт ей не полностью. Ей было и страшно, и больно за него. Она решилась ради поисков на такое долгое путешествие, надеясь получить еще какие-нибудь ответы. И сейчас ей хочется совсем не сдерживаться перед этой незнакомкой и без объяснений отдать ей Пьеро.

– Он жил в Праге с семьей? – спрашивает ее Эльвира.

Ирен кивает и показывает ей копию его послевоенной анкеты.

– Он упоминает родителей и дядю. Их всех отправили в гетто в Терезиенштадт. Еще через месяц его депортировали в Треблинку. Здесь, как видите, он уточняет, что они умерли. Возможно, их везли в одном поезде. По прибытии его отобрали в «евреи для работ».

Эльвира темнеет лицом. Она слышала об этих людях, сжигавших трупы. Зондеркоманды.

Ирен объясняет ей: этим словом называли заключенных из Биркенау, работавших в газовых камерах и крематориях. В Треблинке их называли иначе: «Arbeitjuden», «евреи для работ». Такие в «верхнем лагере» помогали жертвам раздеваться, закапывали или сжигали трупы. А Лазарь сортировал вещи и пожитки убитых.

Она чувствует, как смущает ее эта новость.

– Знаете, выбор у них был невелик – или немедленная смерть, или отсрочка от нее… Позднее эсэсовцы все равно казнили бы их, когда закрывали лагерь. Выжить удалось немногим, и только потому, что они нашли в себе силы восстать против своих палачей. Потом кое-кто смог бежать и остаться живым среди всех опасностей, подстерегавших в Польше. Эти люди всеми силами сопротивлялись уничтожению. Они стали охранниками для тех, кого видели идущими на смерть. И весь остаток жизни потом несли это непосильное бремя.

– Мне легче оттого, что он хоть не в газовых камерах работал, – после долгой паузы шепчет Эльвира.

– Нам невозможно вообразить, что переживали эти «могильщики», – мягко отвечает Ирен. – Хоронить своих ближних, своих жен, своих детей. Им приказывали развеивать прах, чтобы смешать их с землей. От жертв не должно было оставаться абсолютно ничего. И работали они под бдительным надзором эсэсовцев, а те вполне могли убить при малейшем неверном движении. Несмотря на это, им удавалось закапывать целые тела, вкладывая послания, в которых они рассказывали правду.

Эльвира не знала об этом. Она не читала свидетельств, опасаясь, что на них нельзя полагаться.

– Понимаю, – отвечает Ирен. – Но вас удивит, сколько они таят в себе человечности.

Она упоминает о мертвом сезоне в лагере, о прибытии эшелона из Салоник.

– Вы считаете, что его привело туда чувство вины? – спрашивает Эльвира.

– Может быть.

Погруженная в размышления, Эльвира выглядит совершенно опустошенной. Она внимательно разглядывает две фотографии Лазаря – одну из Бухенвальда, а другую – послевоенную.

– По-моему, мой сын похож на него, – говорит, а у самой на глазах слезы.

Потом они пьют лимонад, болтают о всякой всячине и на общие для разведенных матерей темы. У обеих взрослые дети и любовные романы, о которых проще говорить с улыбкой. Эльвира занимает важную должность, неплохо зарабатывает. С тех пор как развелась, у нее ощущение, что мужчин пугает ее независимость.

Ее очень взволновало, каким оказалось лицо того отца, чью судьбу она придумывала с детства. В коллеже ей мечталось, что вот он приедет и будет ждать ее за рулем авто с откидным верхом. Она воображала его искателем приключений, в итальянской рубашке и солнечных очках, вроде Аль Пачино и Роберта Де Ниро. Сооружала экстравагантные оправдания – его нет в ее жизни, но он ее не бросал. Сидел в тюрьме, его арестовали в далекой стране, от пережитого шока он потерял память. Рылась в ящиках матери, внимательно изучая лица родственников мужского пола. Аллегра хранила свои тайны. Устав от вечных приставаний Эльвиры, она как-то проронила сквозь зубы, что «его тоже, как всех, война выпотрошила».

– Он ведь умер, не так ли? – спрашивает она, а во взгляде явная искорка надежды, что сейчас ее в этом разубедят.

– Думаю, он умер еще в семидесятые, хотя у меня нет тому доказательств.

Видно, какой это чувствительный удар для нее.

– Получи он вовремя письмо от моей матери – тогда бы, как знать… Словом, нечего об этом. Историю назад не воротишь. Вы в сообщении говорили о какой-то вещице.

Ирен достает из сумки и аккуратно освобождает от упаковки Пьеро с выцветшим жабо, такого поникшего и увядшего, что даже невозможно представить, каким он когда-то был красавчиком. Она вкладывает его Эльвире прямо в руки.

Та лишается речи при виде этой детской игрушки.

– Приподнимите белый кафтан.

При виде цифр Эльвира вздрагивает. Касается их подушечками пальцев.

Она хочет знать – почему, что это?

Вот он – миг выпустить призрак, запертый в кусочке ткани и пожелтевшей ваты.

По мере того как Ирен снова выходит к перрону Треблинки, она чувствует, как воздух вокруг нее будто бы тяжелеет. Эльвира молчит, ее руки судорожно вцепились в ткань куклы. Ей невыносимо слушать историю этой девчонки, убитой на руках у Лазаря. Ирен не может подсластить ее, приделав счастливый конец. Того отца, каким он мог бы быть, убили в тот день вместе с Ганкой. Ей не надо даже произносить это вслух, Эльвира понимает и так.

Между ним и ею всегда была эта маленькая девочка.

И больше ничего, кроме слез.

Макс

Толкнув входную дверь, она не узнает квартирки – такой нарядной та выглядит. Антуан, долговязый и смеющийся, протягивает ей бокал бургундского.

– Я решил, что пора тебе познакомиться с Пьером.

Красивый брюнет в льняной рубашке, черном фартуке и брюках с вытачками наклоняется расцеловать ее, на губах цветет широкая улыбка. Ее забавляет, что Антуан, на ее памяти вечно питавшийся консервами и глазуньей, влюбился в мужчину, умеющего стряпать и так расстаравшегося ради приема гостьи. Ей наверняка будет легко найти общий язык с этим университетским парнем – такого круглолицего эпикурейца легче представить сидящим за рулем семейного седана, чем погруженным в архивы правительства Виши. Тем не менее именно так он проводит всю сознательную часть своей жизни.

Он разъясняет Ирен, какое леденящее чувство оставляют административные документы тех лет. Неразборчивые каракули внизу анкеты свидетельствуют об оппортунизме чиновника, отсутствии эмпатии к жителям, которых преследуют, – его подпись обрекает их на нищету, изгнание или депортацию. Жестокость этих следов, оставленных на бумаге, – как нож гильотины. Она опровергает послевоенные оправдательные вердикты. В них нет даже слабой попытки спасти – только убийственное безразличие.

– Архивы не лгут, – улыбается Пьер. – Вот почему стольким людям так хочется хранить их под семью замками.

– Ирен кое-что знает об этом… – говорит Антуан. – Расскажи Пьеру о борьбе за открытие фондов ИТС. Он будет в восторге.

Она вспоминает годы, проработанные ею под руководством Макса Одерматта, когда любая инициатива была наказуема и даже вызывала подозрение. Пока жива была Эва, она как-то подстраивалась, поскольку ее подруга умела обходить правила. После ее смерти ею овладела усталость, опустошенность – оттого что вечно приходится идти против течения, от бюрократических проволочек и прихотей директора. Она жалуется Пьеру: этот руководитель хвалился тем, что никогда не берет на работу дипломированных специалистов, и запрещал служащим обсуждать их расследования между собой, в том числе и внутренние.

– Но это все равно что саботировать их работу! – он так ошеломлен, что не в силах сдержаться.

– Разделял, чтобы лучше властвовать, – отвечает Ирен. – Рассматривал ИТС как пожалованную ему вотчину.

– Ты забываешь, что в его обязанности входило отчитываться, – возражает Антуан. – Он как-никак вкалывал и на Международный комитет Красного Креста! А еще выше – была международная комиссия…

– А еще он отказывался предоставлять документы прокурорам, работавшим с нацистскими преступлениями, – она дорисовывает Пьеру всю картину. – Прикрываясь тем, что Красный Крест соблюдал нейтралитет.

– Ах, ну как же, знаем-знаем, – с иронией откликается Антуан. – То-то в войну он отличился неприятной склонностью прогибаться.

Швейцарские представители, снисходительные к нацистским должностным лицам, отказались тогда выступить против депортаций. Те из них, кто посещал концлагеря, не составили никаких претензий к условиям интернирования. Дипломатическая слепота, подпитываемая антисемитизмом, замечает Антуан. Нейтралитет допускал такие сделки с совестью. После освобождения международный Красный Крест от души постарался, чтобы о них забыли. Частью таких стараний было, кстати, и участие в руководстве ИТС. Уполномоченные работали над достижением продолжительного мира, продвигая для ратификации новые женевские соглашения. Но человеколюбие не исключало и политической повестки дня. В холодной войне Международный комитет Красного Креста давным-давно выбрал, на чьей стороне ему быть.

Ирен встает покурить у окна.

– В восьмидесятые, – размышляет она вслух, – вроде бы начали говорить о распространении репараций и на тех, кого угнали на насильственные работы.

– Для Германии это были значительные финансовые ставки, – подключается к разговору Пьер. – А если Одерматт тормозил ход расследований, чтобы задержать выплаты компенсаций? Выиграть время и дождаться, пока все умрут?

– Такой была гипотеза Эвы. Когда он вступил в должность, срок ответа стал длиться от нескольких месяцев до многих лет. Когда пала Стена, нас затопило валом почты из бывших коммунистических стран. Недорасследовано почти четыреста тысяч обращений…

Вот как раз в этот момент и появился на сцене Пол Шапиро. Целых десять лет директор Музея Холокоста в Вашингтоне пытался убедить Международную комиссию открыть фонды ИТС для выживших и заинтересованных лиц. Но, хотя он и происходил из семьи, уничтоженной во время Холокоста, международные представители удивленно поднимали брови при виде такого абсурдного запроса. Из одиннадцати стран, которые могли решить судьбу архивов, большинство ими почти не интересовались. Остальные, такие как Германия и Франция, скорее склонялись к тому, чтобы их тайны оставались запертыми в долгом ящике. Они возражали против открытия архивов, ссылаясь на защиту личных данных.

– Нас вообще держали от всего этого подальше – до того дня, когда Шапиро получил разрешение посетить ИТС с членами Международной комиссии. Вышла инструкция не отвечать на его вопросы. Это озадачило всех. Атмосфера – как при официальном визите в СССР! Он затребовал опись фондов, Одерматт настаивал, что ни одной не сохранилось… Потеряв терпение, Шапиро подключил ассоциации бывших узников концлагерей и прессу. Он заявил, что запрет на доступ к этим бесценным документам попахивает отрицанием Холокоста вообще. Это так меня потрясло, что я просто заболела.

– Помню, – говорит Антуан. – Ты лежала пластом с температурой тридцать девять.

– Я уже больше десяти лет работала в ИТС. Эва умерла совсем недавно. Этот эпизод привел меня в чувство. Я осознала, что центр лишал выживших важнейших ответов. Многие так и умерли, не дождавшись… Никогда этого не забуду.

В конце концов Пол Шапиро восторжествовал над злокозненными интригами своих оппонентов. Решающим оказалось избрание Ангелы Меркель. Назначенная ею министр юстиции сняла последние юридические препоны. Увидев, что партия проиграна, Международный комитет Красного Креста вышел из игры.

– Какая история! – восклицает Пьер. – По крайней мере, все хорошо кончилось. Так бывает не всегда.

– Это точно. Сейчас наши двери открыты для заинтересованных лиц и потомков, учителя приводят школьников… Сталкиваясь с ними в коридорах, я всегда думаю о бывших заключенных, после войны работавших здесь. И говорю себе: они были бы счастливы это видеть.

Даже когда центр был оружием в холодной войне, в нем работали следователи совестливые, посвятившие себя жертвам. «Вот они и есть настоящее лицо ИТС», – так она размышляет, любуясь у окна освещенным куполом Дома инвалидов. Да и, наконец, остаемся мы.

Пьер восхищается тем, что в мире, которым правит чистоган, международный архивный центр занимается возвращением предметов, не имеющих никакой торговой стоимости.

– Это великолепный проект, – со значением говорит он.

– Когда директриса поручила мне эту миссию, я очень боялась. Ведь она предполагала встречи с потомками. А на самом деле такие встречи вовсе не то, что я себе навоображала. Они сложнее и непредсказуемее, и содержательней, чем мне казалось…

Теперь она думает о красивом лице Лусии, о переживаниях Агаты и Эльвиры, обновивших память о своих умерших. О растерянности Руди Винтера, когда они прощались на той берлинской улице.

– Сейчас я не жалею, что согласилась. И пусть даже не знаю, как на них повлияют эти предметы. Антуан настаивает, что они лишат их покоя; он прав.

Руди

– И как там, в Габрово? – спрашивает Ирен у Хеннинга, откидывая штору в своем кабинете.

– Сыро. Мило.

Он расписывает, какие там православные монастыри на склонах горы, как красивы болгарские певицы с цветочными венками на волосах, заплетенных в косы, как узкие мощеные улочки змеятся меж деревянных изб.

– И все это под непрерывным и холодным дождем. А дочь моего заключенного так разволновалась, что вся обрыдалась. Хорошо хоть я носовые платки захватил.

Ее удивляет, что его лицо под густой порослью рыжих волос кажется помолодевшим. Даже щеки немного посмуглели – у него-то, к которому никакой загар не пристает.

– Как бы там ни было, поездка явно пошла тебе на пользу. Видок что надо.

Приглядевшись повнимательнее, она замечает, что и синие круги у него под глазами исчезли.

– Близнецы стали спать без просыпу?..

Он кивает, в улыбке – триумф победителя, но и боязнь сглазить. Он с боем добился, чтобы его родители приглядели за ними в его отсутствие. В первый вечер те были в двух шагах от звонка в социальные службы с просьбой о помощи. На следующий его мать подключила раковину-проигрыватель, подарок Ирен, чтобы через нее транслировать сказки братьев Гримм. Через час они уже спали без задних ног. Это чудо повторялось и в другие ночи. Если звуки материнского чрева их нервировали, то маленькие обезглавленные людоедочки и детки, которых откармливали в клетке, пошли на «ура».

– А ты-то разыскала своего выжившего чеха? – интересуется он.

– Вчера мне позвонил парень из Центра Визенталя.

Весной 1975 года Лазарь действительно связывался с Визенталем, чтобы сообщить ему, что в одном из баров Мар-дель-Плата он опознал бывшего убийцу из Треблинки. Мужик руководил консервным заводом около порта и представлялся Гильермо Кабралем. Говорил он с сильным немецким акцентом и имел особую примету, которую невозможно забыть: кожа и брови казались выгоревшими на солнце. Визенталь подумал, что речь может идти о Лотаре Кунце, баварце, – он служил в СС и после войны бесследно исчез. Он зарекомендовал себя давно, еще в Хадамаре[59], в реализации политики уничтожения лиц с физическими недостатками и психически больных, после чего был прикомандирован к Треблинке. После того как центр умерщвления закрылся, он соответственно разнарядке последовал в Триест. Пойманный американцами, бежал из лагеря для пленных.

Визенталь советовал Лазарю быть как можно осмотрительнее. Смерть Перона ввергла Аргентину в резкую эскалацию насилия. Политическая нестабильность была выгодна военным кругам, чья близость к бывшим нацистам ни для кого не была секретом. Ссылаясь на право убежища, страна приютила военных преступников и отказывалась их выдавать. Приходилось терпеть, собирать неопровержимые доказательства.

Через несколько недель Лазарь отправил ему фотографии Кабрала, сделанные с телеэкрана. Визенталь сравнил их с фотоснимками на аусвайсе эсэсовца Лотаря Кунца. На одном из них сходство просто бросалось в глаза. На следующий его телефонный звонок Лазарь не ответил.

В начале мая охотник за нацистами наткнулся на статью в ежедневной аргентинской газете «Ла Капитал». Гильермо Кабрала нашли убитым в гостиной его виллы, рядом с безжизненным телом корабельного плотника по имени Матиас Барта. Последнему одна пуля, выпущенная из пистолета Люгера, насквозь прошила плечо, другая слегка оцарапала щеку. Оружие нашли в нескольких метрах. Осмотр выявил следы жестокой борьбы с применением холодного оружия. У Кабрала было перерезано горло, Барта истек кровью, получив несколько ударов ножом в брюшную полость. Вилла располагалась в тихом квартале поодаль от другого жилья. Немногочисленные соседи клялись, что ничего не слышали.

Жизнь Лазаря заканчивается загадкой. Ирен никогда не узнает, сам ли он пожелал стать вершителем правосудия, или бывший эсэсовец догадался, что его выслеживают. А мог ведь и опознать заключенного в нынешнем свободном гражданине.

Она отправила почтовые открытки Эльвире – вместе с фотокопиями письма мадам Шварц и вырезкой из газеты. И написала ей: ваш отец обладал волей к жизни и недюжинной храбростью.

– А твой украденный ребенок? – спрашивает Хеннинг.

– Его сын по-прежнему отказывается сделать анализ ДНК. Опять поеду в Берлин. Завтра повезу его в Равенсбрюк.

По пути до Бранденбурга Ирен высчитывает свои шансы заставить его изменить решение. Весьма умеренные, они все-таки есть. В конце концов, он ведь сам позвонил ей и попросил свозить его в лагерь. Она надеется, что впечатление от этого места поколеблет его нерешительность.

Они пьют кофе, наблюдая, как мимо проплывают утопающие в зелени пейзажи, глядя на берлинцев в шортах, радующихся выходному – Дню Вознесения Господня[60], – отправившихся на отдых, закинув за спину рюкзаки и оседлав велосипеды. Руди Винтер в черном поло, полотняных штанах и в словоохотливом настроении. Монтаж его документального фильма закончен. Всего несколько дней назад продюсер устроил просмотр для прессы в Зале искусств в Кройцберге. Потом к нему подошла одна военная корреспондентка, чьей работой он был восхищен. Она освещала конфликты в Косово, Ливане и Ираке для журнала «Шпигель». «Она очень хочет в сотрудничестве со мной делать амбициозный проект о судьбах мигрантов», – объясняет он с жаром. Поднять архивные данные о выселении, поговорить с соискателями убежища. Немного напоминает то, что делает Фонд Спилберга для выживших в Холокосте. Вот было бы круто, говорит он. Способ вписать их в нашу историю.

Когда он так рассказывает об этой женщине, Ирен вдруг чувствует укол ревности, что ее весьма озадачивает.

Какая-то пара выходит из поезда на станции Ораниенбург, волоча за собой угрюмого подростка в наушниках.

– Держу пари, они едут в лагерь Заксенхаузен, – предполагает Руди, провожая их взглядом. – Отец возил меня туда еще маленьким. Я тогда очень даже впечатлился.

Ирен возила туда Ханно, когда тот еще учился в колледже.

– Сколько ему лет? – интересуется он. – Полагаю, что с матерью, которая корпит над всеми этими делами, ему пришлось, бедняге, сполна испить чашу и прокатиться по всем лагерям.

Что ж, может, и так – она не скупилась на мемориальные паломничества. Чувствовала, что обязана объяснить Ханно, в каких семейных условиях он вырос, ответить на его экзистенциальные сомнения о покорности и свободной воле. Ее сын был уверен, что каждый человек при определенных обстоятельствах может стать убийцей. Вот она и разыскивает примеры людей, способных сказать «нет», доказывает ему, что тут не бывает никакой фатальности.

– Не мне вас судить, – отвечает он с улыбкой. – Мой-то папаша был одержим мыслями о войне.

Он наклоняется поближе и признается: его отец сжег все мосты в общении с приемными родителями еще до его рождения. Он случайно нашел их членские билеты нацистской партии. Десять лет ничего не хотел о них слышать. Однажды маленький Руди заметил старую даму в пальто и меховой шапке – она махала ему рукой из-за школьной оградки. Улыбалась ему, а у самой глаза полны слез. Его бабушка приехала из Мюнхена – повидаться.

В конце концов Карл дозрел – он смягчился. Но их нечастые встречи походили на хмурые небеса, набухавшие готовой разразиться нежданной грозой. У Руди они оставили неприятную память. Казалось, ничто было не в силах утолить ярость его отца.

– Скорее всего, он же сам первый от этого и страдал, – говорит он шепотом. – Его могло успокоить только одно – съемки. Сосредоточение на построении кадра.

Слушая его, Ирен убеждается, что этот гнев, который невозможно исцелить, выдает вытесненную детскую травму. Пожалуй, лучше этого не говорить вслух.

Небольшой городок Фюрстенберг спрятался на берегу озера Шведтзее, которое рукав реки Хафель соединяет еще с двумя озерами. Еще до войны эта область Бранденбурга служила местечком дачного отдыха берлинцев, приезжавших сюда набираться новых сил среди свежести голубых вод и густых лесов. Гиммлеру нравились эти пейзажи из-за их красоты, легкой доступности на поезде или по водам, рассказывает она. И еще из-за близости той деревни, где жила его любовница.

Подойдя к лагерю поближе, она сразу узнает загородные домики эсэсовских охранниц по деревянным балконам и темным ставням. И замирает при виде двух юных блондинок – те весело болтают, облокотившись на балюстраду, подставив бледные телеса жгучему солнцу. Всего несколько секунд – прошлое вперемешку с настоящим – ей мерещится Ильзе и ее подруги.

Сейчас это молодежная гостиница с ресторанчиком.

Они с Руди проходят ряд вилл офицеров СС, растянувшийся вдоль лесистого холма, и выходят на площадь – здесь на высоком отроге громоздится импозантная бронзовая статуя.

– Ее называют «Tragende», «Несущая», – продолжает она рассказывать. – В сорок пятом советские войска освободили лагерь и изнасиловали женщин. В том числе неспособных двигаться узниц, которых сами же пришли спасать. Бараки они снесли и устроили там гарнизон. В конце пятидесятых установили эту статую с мемориалом. Какая ирония, вы не находите? Подвергнуть расправе столько женщин – и выбрать такой символ для Равенсбрюка.

Руди сосредоточенно рассматривает заключенную, которая несет на руках потерявшего сознание товарища. Ее печальный взор обращен к городу, приютившемуся на том берегу, острию колокольни, словно пронзающему лазурные небеса. Левая нога приподнята – она будто готовится перешагнуть через озеро, чтобы войти в городок. Она поднимает на руках изможденного человека, показывая его Фюрстенбергу, протестуя против равнодушия его обитателей: «Смотрите же, смотрите, что здесь с нами делают».

Говорят, что моделью для «Несущей» послужила Ольга Бенарио – пламенная немецкая коммунистка. В застенке гестапо она родила маленькую дочурку, перед тем как ее отправили в Равенсбрюк. В тридцать четыре года она погибла в газовой камере центра умерщвления. Ее убили за то, что она была еврейкой. А вот советские власти это ничуть не волновало – они именно ее выбрали символом антифашистского сопротивления. Настоящими жертвами борьбы считались только отчаянно храбрые товарищи.

Пришлось дожидаться нового объединения Германии, чтобы отношение обновилось, обелив и других жертв: проституток, которых хватали прямо на улицах, свидетелей Иеговы, отказывавшихся принимать участие в военных действиях, цыганских девочек, подвергавшихся насильственной стерилизации, магазинных воровоки английских шпионок, тех, кто больше не верил в победу рейха, женщин, любивших женщин, и тех, кто прятал изгнанниц, несогласных и не желавших подчиняться приказам. Всех загоняли сюда, чтобы заставить пережить все страдания, на какие только способно тело женщины, сердце матери.

– А теперь вывинчивают таблички с именами настоящих борцов немецкого сопротивления под тем предлогом, что они были коммунистами, – разочарованно замечает Руди. – Это все равно что свести всю историю к манихейскому катехизису.

Отсюда озеро выглядит более мутным и тревожащим, с его сине-зелеными бликами и темными водами. Зыбкие глубины сплошь покрыты прахом. Кажется, что все светлое сосредоточено на том берегу, отделяя безмятежный мирок прогулочных яхт от вселенной концлагеря. Красота пейзажа дальнего берега совершенно невыносима. Она не дает дышать, обрывает надежду. Она шепчет, что никто уже не придет вам на помощь.

Повернувшись к статуе спиной, они проходят в огороженное пространство, в котором переплелись судьбы Ильзе, Виты и маленького Леона. До самого горизонта – сплошная пустошь, посыпанная черным гравием, он липнет к подошвам, как застывшая вулканическая лава. Тот, кому пришла в голову такая мысль, не подумал о стариках – выживших, приезжающих сюда медитировать. На осыпающемся камне – металлические таблички-вехи: они указывают расположение бывших бараков. Ирен находит табличку с указателем «блок номер 32», где Вита ухаживала за бредившей в лихорадке Сабиной. Два параллельных ряда тополей – центральная аллея лагеря, по ней подымались на костылях «крольчатки», чтобы выразить протест против операций, сделавших их калеками. На горизонте можно различить остовы строений: это пошивочные мастерские, оттуда женщины воровали кусочки тканей, чтобы сделать платок для Виты.

Ирен снова описывает для Руди изнурительные переклички, стратегии по выживанию, солидарность и сопротивляемость. Иногда она догадывается, что ему не хватает камеры, он хотел бы снять все, что видит, дать слово этим местам – пусть выскажутся сами. Он хочет знать, где был тент, у которого Ильзе в первый раз встретилась с Витой. Она ведет его подальше, чуть в сторону. Вот и панно, на нем рассказана судьба этих тысяч женщин и детей, у которых больше нет ни имен, ни лиц, и никто даже не знает – погибли они здесь или где-нибудь еще: на обочине дороги, во время перевозки в другой лагерь или в газовой камере Равенсбрюка. Столько всего неизвестно до сих пор, столько следов уничтожено или утрачено.

На месте, где была комендатура, они обнаруживают зал, посвященный больным из медсанчасти. Вот на фотографии одна из «крольчаток» показывает свою истерзанную ногу. Снимок сделан подпольно. Доказательство преступления – на случай, если им предстояло вот-вот погибнуть. В витрине даже выставлено удостоверение только что прооперированной. На бумаге нарисован кролик с забинтованной лапкой. Он в венке из цветов, лакает из миски на фоне колючей проволоки. На обороте расписались ее подруги. Ирен с волнением замечает подпись Виты рядом с подписью Сабины. По возбуждению Руди она понимает: он вдруг действительно видит эту женщину из плоти и крови. Та, что могла быть его бабушкой, бесстрашно поставила свое имя.

– Так это здесь она погибла? – спрашивает он, выходя из крематория.

Их удивляет мягкость воздуха. Кажется, с озера долетел порыв теплого ветерка.

Ирен кивает; газовая камера находится недалеко от крематория.

– А тот жестокий лагерь, где их заставляли голыми ждать на снегу, – он где?

– Его посещение не включено в программу визита. До него еще километра два.

Она машет в сторону рощ, уходящих к югу.

– Что ж, пошли туда, – говорит он ей.

Они перелезают через запертые на замок решетчатые ворота, преграждающие путь, весь заросший кустарником. Дальше тропинка поуже и змеится между деревьями. Теперь, уже никому не заметные, они идут до бывших строений фирмы «Сименс», устроившей рядом с лагерем пошивочные мастерские и общежития для узниц – их СС поставляли по смехотворной цене. Те надрывались по двенадцать часов в сутки, и, если недовыполняли заданных им нормативов, мастер-надсмотрщик прикладывал их лицом о швейные машинки. А не могли больше работать – их просто пускали в расход и заказывали следующих.

– Подневольный труд – мечта капиталиста, – говорит Руди, рассматривая сросшиеся ветки, высовывающиеся из-за поваленных стен. – Полагаю, все эти люди после войны дешево отделались?

– Без ущерба для себя и своей совести.

Она вздрагивает, заметив, как во тьме что-то дергается в сломанной клетке. Наверное, какое-то животное. Ей становится легче оттого, что она не одна в этом мрачном месте.

Меж рельсов бывшей железной дороги пробиваются кустики ежевики. Они углубляются в сказочный лес, сумрачный и дремучий. От солнца вершины дубов и буков сливаются в яркие пятна, в листве и на ветвях щебечут птицы. Дороги почти не видно – все заросло густой зеленью, трава здесь по колено. Есть заросли, через которые можно продраться, лишь согнувшись под торчащими сучьями. Они уже долго идут так, и ей тревожно – не заблудились ли? – но Руди выглядит так, будто знает дорогу. Словно прочитав ее мысли, он оборачивается и улыбается:

– Думаю, осталось совсем немного. Хотите попить?

И протягивает ей флягу; она выпивает, кажется, целый стакан воды с металлическим послевкусием.

Такое ощущение, что до лагеря – несколько световых лет. Ее даже удивляет, что доставленные сюда женщины еще надеялись сбежать. Цеплялись за мечты о Миттверде. О тихой гавани, где они смогут отдохнуть, избавленные от перекличек и принудительного труда. Но иллюзии очень быстро рассеивались, а за ними ждал смертоносный фарс. Ребенок на снегу. Голые тела, терзаемые ледяным ветром. Куда бежать, где укрыться? И морозный лес – тоже не пристанище.

И вот наконец – дорога с растрескавшимся покрытием, а вокруг – пятнистые болотные кочки и пихтовые рощи. У входа в лагерь – бесхитростная табличка, выкрашенная в ярко-синий цвет. Вот они внутри. Над полосой песка едва заметны фундаменты лагерных бараков.

Красный плакат среди высоких трав и маков указывает на бывшую центральную аллею лагеря. Под каменным мемориалом увядает охапка цветов. На флаге из белой ткани, привязанном к сосновым веткам, какая-то немецкая мать написала: «Природа уничтожает то, что остается от этих женщин. Я нашла только понтонный мост, с которого “Сименс” грузил корабли на Хафеле, и несколько камней от того барака, в котором убили мою дочь».

«Быть может, природа скрывает следы, чтобы сохранить их», – думается Ирен. Самые крепкие деревья сгибаются, чтобы поддержать другие – с кривыми и согбенными стволами. Память въелась в кору, кровоточит до самых корней.

Кто-то поставил здесь эти указатели и обработал пейзаж с щепетильной разборчивостью археолога. Кто ухаживает за этим святилищем под открытым небом, оставляя свои неброские отпечатки?

Они с Руди долго стоят среди продуваемой ветром пустыни, и им не обязательно произносить слова – хотя она ощущает и его присутствие рядом, и одинаковость их мыслей.

Игра световых бликов обрисовывает чьи-то силуэты на опушке. Она вздрагивает, различая подобия женских фигур, сделанные из металлической арматуры. Они сливаются с листвой, горестные и бессильные грации. Тени узниц концлагеря.

Рука Руди крепко сжимает ее плечо. Он указывает на предупреждение, приколоченное к стволу: «Пойдете дальше – пеняйте на себя».

– Что бы это значило? – громко спрашивает Ирен.

– Что это место небезопасно, – отвечает из-за их спин женский голос.

Вздрогнув, они замечают девушку – короткие волосы, выкрашенные в синий цвет, джинсовые шорты и широкая майка. Ее велосипед прислонен к стволу сосны. Держа в руке молоток, она внимательно разглядывает их зелеными глазами, наскоро подкрашенными черным карандашом.

– Ладно. Что-то вы не похожи на тех неонацистов, что приходят сюда осквернить мемориал, – иронизирует она.

Они извиняются и называют себя. Незнакомку с эльфийским лицом зовут Урсула. Ее бабушку отправили сюда в пятнадцатилетнем возрасте как асоциальный элемент. Она не вписывалась в женские критерии Третьего рейха. После войны никакой компенсации она не получила. Ее, как и цыган рома и синти, как гомосексуалов, дезертиров и проституток, не сочли достойной статуса жертвы. Русские, уходя отсюда в начале 1990-х годов, сравняли все с землей. Этот лагерь никого не интересовал.

Тогда объединение антифашистски настроенных феминисток и решило позаботиться о памяти этих узниц, так похожих на них самих. Они снесли советские казармы, обнажив фундаменты бараков. Вычистили заросшую Лагерштрассе[61], установили каменный монумент, по очереди возлагают к нему цветы. Каждый год они принимают здесь выживших. Летом устраивают съезды, чтобы вместе поразмышлять, что можно устроить в этих местах. Только не музей, говорит Урсула. Открытый мемориал.

– В каком виде? – спрашивает Ирен.

– Не хотелось бы делать тут музей, куда приходят поплакать о жертвах, чтобы очистить совесть, – объясняет девушка. – Нет, людей нужно заставить размышлять о преемственности истории, о новых формах фашизма. Сейчас вот поджигают лагеря мигрантов, цыганские таборы. Травят трансгендеров, гомосексуалов, евреев, всех, кто мешает… Пора уж открыть глаза.

Им очень хочется смонтировать экспозицию, но нет денег на то, чтобы обеспечивать безопасность. Федеральной и региональной власти плевать на этот лагерь, когда-то бывший прибежищем непокорных, сумасшедших или непригодных к общественной жизни. С огоньком гордости в глазах она говорит им: наша ответственность – позаботиться о них. Мы феминистки и антифашистки, а это понятия вполне совместимые.

Она кивком прощается с ними и садится на велосипед. Они смотрят, как она исчезает за деревьями.

Ирен думает, что они неплохо могли бы сговориться с Юлькой.

– Можем опоздать на последнюю электричку, – словно бы невзначай говорит Руди.

Он берет ее за руку, и от его прикосновения по всему ее телу словно пробегает молния. Когда он увлекает ее к каменистой дороге и лесу, она чувствует лучистое тепло его руки.

Когда их пальцы размыкаются, она огорчается.

Она шагает быстро, по ногам хлещут сухие травы. Мельком видит проходы под листвой деревьев, как прогалины. Ей думается – а мог ли их видеть малыш из кузова грузовика, прозревая сквозь зиму и тьму. Вот здесь их везли, Виту и Леона. В тот самый вечер. Их последняя поездка.

Пройдя лес, они выходят к железной дороге. Предзакатное освещение возвращает разрушенным пошивочным их мрачный облик. У нее перехватывает горло от терпкой печали. Ей хочется уйти, вырваться из этого места с его призраками-тенями.

Он ждет, внимательно, будто запоминая, глядя на ее опрокинутое лицо.

– Ну и место, – бросает он. – Это сильно…

– Я никогда ничего подобного не видела.

– Я бы очень хотел здесь поснимать, – добавляет он. – Обо всем, что эти женщины пытаются тут сотворить.

В поезде на Берлин Руди признается ей, что заказал тест ДНК. Он хочет узнать.

– Я считал, что отец несправедлив по отношению к моим прародителям. Во время этих кризисов я его ненавидел. Ничего не зная, я даже не мог предположить, что он тоже может быть жертвой. Но он-то, возможно, в глубине души знал. Наверное, оно запечатлевается где-то внутри, изуродованное детство. Когда приступы ярости проходили, он становился конченым идеалистом. Защитником всех отверженных.

– А вы, значит, снимаете про мигрантов, – подхватывает она.

Она вызывает у него улыбку.

– Теперь, получив все, чего добивались, вы так и исчезнете в вашей гессенской глуши? – спрашивает он.

– А разве вам не хочется, чтобы я исчезала?

Она выдерживает его взгляд.

– Нет, – говорит он шепотом.

Он не уточняет, что изменил в их отношениях этот день, не говорит того, что ей понятно и так.

Но этого приглушенного «нет», прозвучавшего в суетливой толчее вагона так резко, словно задули свечу, хватает, чтобы совсем обезоружить ее.

Эльвира

Письмо приходит июльским утром – а вместе с ним песчинки в сандалиях, полотенца, торчащие из пляжных сумок, нежданная резвость ног и отблески озера в глазах. Это канун отпусков разворошил весь улей. Последнее собрание уже попахивает вольницей школьных прогульщиков.

С тех пор как Хеннинг высыпается, он помолодел лет на десять. Темпы его работы впечатляют коллектив. К всеобщей радости он сообщает, что его жена снова забеременела.

Перед роспуском приходит директриса – поздравить всех с каникулами. Результат реституций положительный, помощь общественников оказалась бесценной. Она носится с идеей устроить передвижную выставку, чтобы привлечь внимание широкой публики к проекту «Stolen Memory»[62]. Для начала она объездила бы крупные города Европы. А потом – почему бы и не весь мир? Сотрудники Отдела поиска и расследования судеб вежливо покашливают. Гм-гм. Блестящая идея. Почему бы не дать ей окончательно дозреть, и снова обсудить уже после отпуска? У каждого наготове извинение, чтобы потихоньку исчезнуть: срочно надо к зубному или забыл в последний момент убрать в сейф досье. Хеннинг, и тот сматывается, оставив Ирен наедине с начальством.

– Так вы нашли того похищенного ребенка, – говорит ей Шарлотта Руссо в тишине опустевших рядов. – Я, признаться, не верила в успех. Преклоняюсь перед вашей настойчивостью.

Результаты ДНК подтвердили, что Карл Винтер действительно брат Агаты. Руди попросил Ирен устроить им встречу в Берлине.

– Вот она, лучшая часть нашей работы, – добавляет директриса. – Воссоединять семьи.

– Правда, – соглашается Ирен. – Надеюсь, их встреча после разлуки получится не слишком бурной. Они так долго ждали…

Она беспокоится за Карла – причем еще сильнее с тех пор, как Руди их познакомил. Это произошло несколько недель назад – они погуляли по парковой зоне вокруг клиники. Она смотрела, как взгляд его голубых глаз задерживается на цветке вишневого дерева, ползущей гусенице-шелкопряде, щегле, чирикающем высоко в ветвях. По изучающему взгляду она сразу поняла, что перед ней кинематографист. Этот человек с изуродованным детством обретал покой во внимании к миру и живым существам, какими бы миниатюрными они ни были. Она поняла, что могла бы его полюбить, и это ее обеспокоило. До этого она тревожилась только об Агате. Мечтала воплотить ее детские надежды. Теперь она понимает, до чего же хрупок Карл. Эрозия памяти сбила его с пути. Как он примет эту иностранку, с которой его разлучили еще совсем ребенком?

Шарлотта Руссо обращает внимание, что она выглядит лучше всех, хотя, собственно, еще и не отдыхала. Что это – так действует наступившее лето?

– И перспективы отпуска, – чуть поспешней, чем надо, реагирует Ирен.

Она боится, что ее разоблачат – как будто нарушила профессиональную этику. Вот уже два месяца в ее жизни есть Руди Винтер, и теперь оба живут, разрываясь между Берлином и Арользеном. Но здесь она это скрывает, и нарочно ходит по стеночке, озираясь в надежде, что никто не встретит их случайно в булочной.

– Понимаю вас. Сама считаю дни, когда наконец доеду до Монтань-Нуар. Вы расскажете мне, как там Берлин? Ах черт, совсем забыла, что в моих тамошних пенатах не ловится сеть. Дочери уже впали в депрессию по этому поводу. Попробую найти горный отрог повыше или позвоню вам в базарный день.

Письмо ждет ее в кабинете, среди вороха бумаг, которые предстоит разобрать. С тех пор как она встречается с Руди, количество повседневных дел совсем зашкаливает: административные формуляры, переписка и ведение текущих досье, запрос на стипендию для Ханно, новый арендный договор на его студенческое жилье, расценки на ремонт террасы, размытой весенними ливнями. Находить время для любви – это уже из области чего-то немыслимого, рушащего всю остальную жизнь. Как будто хватило одного вдоха и все пошло вразнос.

Прочитав на обороте конверта адрес Эльвиры, она вздрагивает. Вскрывает конверт и начинает читать:

«Дорогая Ирен,

Я часто думаю о Вас. О том, что Вы для меня сделали.

Когда Вы уехали, я слов не могла найти, как Вас благодарить. Перед глазами все плыло. Этот Пьеро – я не была уверена, что смогу хранить его у себя, в той квартире, где я выросла, куда приезжают мои дети. Он источает смерть. Я упрятала его в самую глубину шкафа. Но и оттуда он не дает мне заснуть. Все-таки я не могу выбросить его. Это все равно как если бы я выкинула его. Моего отца. Вот видите, я смогла это написать.

В первые дни я думала, что мне бы лучше ничего не знать. Я ненавидела себя за такие мысли. А если совсем искренне – я не знаю, как с этим жить. Я уже большая девочка, но очень боюсь призраков.

Когда мои дети были еще маленькими, я не выносила разлуки с ними. Если они уезжали из дома на выходные, меня охватывала ужасная тоска. Муж не понимал этого, а я не знала как ему объяснить.

Сейчас Рафаэль – папа, а Матильда недавно вышла замуж. И все равно – им достаточно просто уехать, и те, старые, страхи оживают снова. Я обнимаю их всех что есть сил, мне ужасно трудно их отпускать. Они знают об этом, они звонят мне, как только возвращаются в свои дома. Подшучивают.

Когда исламский террорист четыре года назад убил детей в еврейской школе, я потеряла сон. То же случилось со мной и несколькими месяцами ранее, когда та скромная женщина была зверски избита и выброшена из окна собственного дома, совсем недалеко от моего, в Бельвиле, – потому что она была еврейкой. Когда подступает тоска, я вовсю кручусь, чтобы отогнать ее. Перекрашиваю стены, приглашаю друзей, наполняю дом музыкой. Но ощущение, что у меня живет призрак, не проходит. Как в сказке, которую я читала своим детям, – там ведьма жила в стенном шкафу. Беда.

Моя мать отвергала печаль. Теперь я ее понимаю, оказавшись на ее месте. Надеюсь, что мои дети будут вести себя осторожно, но я не хочу, чтобы они жили с вечным страхом внутри. Такое нельзя назвать жизнью.

Тогда я снабжаю их провизией любви. У меня еще на слуху нежность тех чудесных словечек, каким научили меня мать, дядя Рафо и их друзья. Пашарика. Ханумика. Коконика ди мандель[63]. Tia Лиза учила меня играть в бридж. Tia Эухения пела любовные песни на джудьо, от которых я была без ума, и у них не всегда был грустный конец. Tia Долли приезжала и привозила десерты. Я до сих пор вижу во сне ее малаби с розовой водой. У Tio Сенто всегда наготове был миллион всяких историй. Достаточно было только послушать его – и как будто проплыл от Каира до берегов Босфора. Я восхищалась тем, с какой жонглерской легкостью они переходили с одного языка на другой, и думала, что все их воспоминания только радостные. Играла с их внучатами, мы вместе росли.

Сегодня мы готовим, надеясь вновь обрести вкус тех счастливых моментов. Пробуем двенадцать рецептов борекитас де муэз, без конца спорим, как правильно поджарить фрикадельки, приготовить филас (если Вам неизвестно такое блюдо, я была бы рада дать Вам его отведать). Нам все никак не удается уловить точный вкус наших воспоминаний. Но мы стараемся.

Учу джудьо, и горжусь тем, что уже могу сама прочесть письмо матери.

Оно напоминает наши kantigas[64], в которых любовь – громадная волна, она накрывает вас с головой и потом отступает. А когда она уходит – что от нас остается?

Моя мать всегда придерживала места для тех, кто ушел. Так было и в этот раз. Именно так она поступила и с ним. Я перечитываю открытки, что Вы прислали мне, те, которые он отправлял своему израильскому другу. Меня тронуло, как он говорит о ней. Может быть, они до самого конца любили друг друга, живя на разных концах света.

Дорогая Ирен, я не знаю, смогу ли привыкнуть к этому Пьеро. А вот его самого мне так хотелось бы узнать поближе. Посмотреть, как он чинит корпуса кораблей. Путешествовать вместе с ним.

Благодаря Вам он обретает плоть и кровь. Я строю планы: повезти детей в Прагу и всем вместе найти там Капрову улицу. Вместе с ними вернуться в Фессалоники.

Я покажу им город, в котором Лазарь и Аллегра любили друг друга. И скажу им, что оба сделали выбор в пользу жизни, хотя он иногда самый трудный – такой выбор.

После всего этого позвольте же мне abrasada[65], как говорят у нас.

Эльвира».

Ирен ощущает его, это крепкое объятие. Так обнимаются на набережной перед выходом в море. Она догадывается – Эльвира в самом начале долгого плавания, и она обретет в нем Лазаря.

Карл

Вот обе они сидят рядышком под густой листвой парковых деревьев. Тот час, когда зной спадает, и в мягком свете солнца на лицах играет золотистый отблеск. Сухие черты Эвы размягчились, она больше не выглядит такой измученной болезнью. Волосы собраны в седой пучок, на ней темная юбка, вечные потертые мокасины. Ирен уже не пугается ее пламенного взгляда. В груди растет радость – она снова видит ее, хотя не смеет даже шевельнуться. Она знает, что ее подруга избегает открытых проявлений чувств.

Эва засучила рукава белой блузки. На сей раз Ирен не отворачивается от ее татуировки. Она просит: расскажи, расскажи мне. Расскажи про Аушвиц.

Зеленые глаза смотрят на нее оценивающе.

– Если хочешь.

– Уверена? – и Эва обнажает в улыбке порченые зубы.

– Конечно, да.

Тогда выжившая в лагере уводит ее по ту сторону колючей проволоки.

Ирен идет на ее голос, и вместе с нежностью внутри расползается страх – она как будто шагает по тонкому канату, протянутому над бездной. Понемногу мир прокладывает себе путь сквозь ужас и одиночество. Она пропускает через себя боль, которую не высказать словами, будто передает эстафету. Она знает, что нельзя забывать. Слова медленно осыпаются, а она подбирает их, все до единого, радуясь тому, что еще не слишком поздно. Время расширяется и сжимается. Никогда еще они не были так близки. Вот наконец фигура Эвы рассеивается в тумане, и Ирен теперь видит силуэт голой девушки-подростка, дрожащей от холода. И протягивает руку, чтобы согреть ее. Но стоит только прикоснуться к ней, как она просыпается в знакомой обстановке своей спальни.

Еще несколько секунд душа блуждает в поисках ускользнувшего сна. Она силится вспомнить, что ей доверила Эва, но все рассеялось; не осталось ничего, ни словечка. Сердце сжимается от печали, когда она осознает: этот миг с его еще живыми переживаниями – всего лишь мираж.

– Скрытница, – Антуан даже присвистнул. – И давно у вас?

По дороге в Берлин она звонит ему из машины.

– Два месяца. Я не говорила тебе, потому что все сложно. Понимаешь, он из потомков. Связан с одним моим расследованием…

– Боишься, что тебя выгонят из архивисток?

Она невольно улыбается.

– Нет, но…

– И часто у тебя появляется желание спать с потомками? Если это хроническое, тебе стоит обратиться к доктору.

– Такого раньше не бывало, – парирует она со смехом.

Она сама еще ничего не понимает – а может быть, не замеченные ею сигналы поступали с самого начала, до того естественной оказалась их интимная близость. Словно потянулись друг к другу их фанатично целеустремленные натуры, слились воедино два душевных смятения. До этого ее любовники сперва радовались тому, что она такая свободная, а потом изо всех сил пытались подчинить ее себе. Впервые она не чувствует себя осажденной. Оба умеют сохранять самодостаточность в паре, связываясь через многокилометровые расстояния. Они плохо спят и радуются наступлению ночи, занимаются любовью и спорят до четырех утра на террасе Руди. Это тайное сокровище его пыльной старой квартирки. Она повисла над крышами Кройцберга, тенистыми бульварами и садами. Уютно укрывшись пледом, они предаются созерцанию неба, поджидают падающие звезды, мерцание спутников. Слушают трели и ночные зовы, шорохи своих крылатых и лапчатых соседей.

– Он и резким бывает, и бестактным, – это она признает. – Смутьян, питающийся общественными скандалами и не умеющий от них оторваться. Чтобы хоть дыхание перевести.

– А у вас больше общего, чем ожидалось, – усмехается Антуан. – Ты говоришь исключительно про его мозги. Вы что, только болтаете?

Ирен умолкает. Она и забыла, какая чувственная девушка в ней скрывается. Забыла свою жажду естественных отношений, обманчивость своей сдержанности. В объятиях этого славного молодца с душой бегуна-марафонца ее тело снова заявляет о своих правах, оно раскрывается и становится округлым, требует, чтобы его растормошили, согнули пополам, повалили навзничь. Ее мозг капитулирует, пресыщенный эндорфинами. Призраки исчезают.

– А чего ж, поживи малость поспокойней, – говорит Антуан. – Когда ты мне его представишь?

– Не все сразу. Сперва пусть встретится со своей польской семьей.

– Ожидается великий день?

– Они все прибудут в Берлин на семейный обед. Неизвестно еще, как отнесется к встрече его отец. С этим немного напряженка.

– А Ханно-то как все это воспринимает?

– Он рад, что я кого-то встретила. Да ведь ты его знаешь. Он просит хоть глазком взглянуть! Представь себе, они с Герминой тоже в Берлине. Приезжают заговаривать дурные воспоминания. В любом случае еще слишком рано знакомить их с Руди.

– Тебе виднее… Иногда кажется, что в тебе сидит этакая дуэнья девятнадцатого века. Малейший шажок в сторону – и она уже по своему обыкновению бьет тебя по рукам, – подтрунивает он перед тем как проститься.

В холле аэропорта она первой замечает Агату – из-за ее высокого роста и ежика седых волос. На выход та оделась в прелестную цветастую блузку и кремовые брючки, а на ее ногах красуются сандалии с серебряными ремешками. От такой кокетливости Ирен просто млеет. Пожимая руку Руди, она чувствует его нервозность и стискивает его пальцы изо всех сил.

Роман, заметив ее еще раньше своей матери, приветливо машет рукой из-за таможенной оградки. Юлька о чем-то переговаривается с бабушкой. Обе ищут взглядами эту француженку, перевернувшую их жизни вверх дном. Как, и они тоже чего-то боятся? У них трясутся и подкашиваются ноги? Все идут навстречу друг другу, и эти несколько шагов полны церемонной торжественности, хотя всем хотелось бы легкости в ногах. Среди общего смущения первых минут Руди с Романом обмениваются рукопожатиями, Ирен обнимает Агату и Юльку. Потом старая дама подходит к Руди, гладит его лицо.

– Я наконец-то вижу тебя, – говорит она ему по-английски. – Сына моего брата. Ты красавец.

Порыв Агаты застает Руди врасплох. Пустоту, оставшуюся после его приемной бабушки, нежданно заполняет польская тетя, с потухшим взором и мелодичным акцентом. Смутившись, он наклоняется к ней, и она крепко обнимает его.

Он заказал столик на террасе у берега Шлахтензее. Даже в обществе гостей, восхищенных возможностью пообедать в местечке с таким райским видом, всего в нескольких метрах от пловцов и лодочников, бороздящих бледно-зеленую гладь воды, Руди не удается расслабиться. Он несколько раз выбегает переговорить по телефону, стреляет у Ирен сигаретку, хотя уже несколько лет как бросил курить.

– Прошу меня простить, – объявляет он, возвращаясь за стол, – я только что говорил с медсестрой из клиники. Моему отцу нехорошо. Думаю, нам не следует настаивать на нашем приезде.

У старой дамы так дрожит рука, что она роняет вилку.

– Что происходит? – спрашивает она по-английски.

– Ему все труднее выражать свои мысли. Это утомляет его и очень замыкает. Бывают фазы депрессии, когда он совсем уходит в себя. Может даже проявлять враждебность.

– Сколько времени он уже так болеет? – интересуется Роман.

Руди отвечает: точно сказать трудно, но где-то около десяти лет. Поначалу симптомы были легкими, он списывал их на усталость. Тревогу забил сын – заметил, что отец стал слишком уж многое забывать. Два года назад Карл начал теряться на улицах. Необходимо было решиться и поместить его в специализированное учреждение.

– Расскажи мне о нем, – просит Агата.

– Он научил меня терпению, – отвечает он. – Когда снимаешь кино, надо уметь ждать, пока что-то произойдет. Что-то такое, чего не ждешь, но что придает смысл истории, которую ты хочешь рассказать. Когда я был мальчуганом, он приводил меня на съемки. Я с восхищением смотрел, как он работает. Всегда наготове. И это – это остается. Даже если он не в силах держать камеру.

Агата, совсем разволновавшись, извиняется, что отвечает по-польски, и просит Романа перевести:

– Мой брат, когда был маленьким, не хотел расставаться с матерью. Стоило ей отдалиться – и он чувствовал себя несчастным. Мне приходилось пускаться на выдумки, чтобы его утешить. А с тех пор как я узнала от Ирен, что его похитили, все думаю – как же он, должно быть, настрадался, когда его от нее оторвали…

Теперь слышно только гудение насекомых и отдаленные крики ныряльщиков, долетающие с противоположного берега. Ирен думает о Быке, разыскивавшем детей, – он сомневался, что можно нормально вырасти на отравленной почве. Пусть даже Карл сумел построить жизнь, создать семью – яд наверняка оставил в нем скрытый след.

– Слушайте, – решается Руди, – а давайте поедем туда и посмотрим на месте.

Ирен хочется обнять его – такое облегчение она чувствует за Агату.

Пансионат располагается на тихой и зеленой магистрали квартала Зехлендорф. Хотя местная служба безопасности и не дремлет, пациенты живут здесь в относительной автономии, насколько позволяет их состояние. С тех пор как Карл тут, его тревожность вроде бы уменьшилась. Персонал занимается с ними в ремесленных мастерских и художественных кружках, на послеобеденных занятиях по садоводству, хоровому пению или чтению вслух. А он больше всего любит гулять по аллеям.

Они идут по гравийной дорожке мимо изгороди из букса и грабов и наконец видят импозантное здание в центре парка в саду английского стиля. Руди показывает: вон там, на втором этаже, – окно Карла. Его комната выходит окнами на бассейн, покрытый кувшинками. Кругом все обсажено цветочными рядами. Буйство красок, смесь ароматов – тут и розы с агапантусами, и сирень, эхинацеи, люпины и маргаритки.

– Как здесь красиво, – по-английски отвечает Агата. – Ты хорошо выбрал.

Как только они припарковались, на нее снизошло удивительное спокойствие. Она так боялась, что ей помешают повидаться с братом.

Все рассаживаются в беседке под лиловой глицинией, отпуская Руди в корпус одного. Через полчаса он выходит оттуда, поддерживая отца, которому трудно двигаться. Ирен растроганно следит за их медленными и осторожными шагами. Ей видится тот молодой парень с берлинской улицы, на бегу размахивающий красным флагом.

Все встают навстречу. Но Руди знаком показывает: не надо, садитесь. Слишком много людей пришло, он не хочет пугать Карла. Провожает его немного подальше. Усаживает рядом с собой на скамейку. Потом склоняется к нему и о чем-то говорит долго-долго. Старик вытирает пот со лба, у него усталый вид. Светлые глаза заволокло молочной пеленой ракушечного оттенка. Лицо все сморщилось от мучений. Слова сына проскальзывают мимо него, как будто обращены к кому-то другому.

Вот Руди машет рукой, подзывая Агату. Прежде чем встать, она прижимает руку Ирен к своей груди – туда, где трепещет сердце. Ирен смотрит на ее удаляющуюся спину – высокая и храбрая, в выходном облачении.

Руди уступает ей место рядом с отцом, не убирая руки с его плеча – это его успокаивает. Отсюда ей не слышно, что он ему шепчет. Она видит, как Карл поворачивается к сестре, и Агата с глазами, полными слез, улыбается ему. Но ее печаль и чаяния спотыкаются о печаль ее брата, невыразимую словами, на его опустошенную память. Он окидывает ее угасшим взглядом и отворачивается.

Ирен чувствует, как все внутри сжалось, ей больно и за Агату, и за них всех.

– А они жуть как похожи, – зачарованно шепчет Юлька.

Завороженные, они смотрят на брата с сестрой, на хрустальный свет их глаз, выдающиеся скулы, седые волосы и высокие лбы. Годы смывают различия между ними.

Сироты Виты, такие похожие и чужие.

Руди старается обратить внимание отца на Агату, но Карл реагирует недовольно. Он наглухо замыкается, отталкивая руку сына.

Ничего тут не будет, думает Ирен, какой провал.

И в это мгновение Агата начинает петь. Сначала в воздухе плывет совсем тихий напев, выводимый низким, немного дрожащим голосом. Потом четко слышится мелодия – так река обретает очертания берегов. Баюкая, она по капле вливает в вас ту славянскую меланхолию, которую дети впитывают с молоком матери, еще не сознавая, что им никогда от нее не избавиться. Именно такие ритмы убаюкивают ребенка.

На первых же тактах Карл словно замирает. Старая дама, не переставая петь, нежно берет его за руку. Он не отталкивает ее, на лице отражаются противоречивые чувства. Он смотрит прямо на Агату и, кажется, всей душой слушает.

Юлька, стоя рядом с Ирен, тихонько подпевает. Роман молчит. Они захвачены прелестью минуты.

С третьего куплета Карл подхватывает песню. Хрипловатый тембр спотыкается на согласных – они возвращаются из такого далека, из памяти, укрытой в самых глубоких пластах. Его голос понемногу крепнет, и вот они уже поют вдвоем с сестрой, вспоминая слова, когда-то помогавшие им заснуть. Он смотрит на Агату, и глаза его полны слез.

Агата изо всех сил сжала его руку, она уже не знает – поет или плачет, и все вокруг разделяют их чувства.

«Пусть никого уже не исцелить, – думает Ирен, вытирая глаза, – но даже если можно возвратить кому-нибудь то, что было у него украдено, не сознавая полностью, что именно ему возвращаешь, – значит, еще не все потеряно».

Юлька, Никлас, Ханно, Гермина и Лилли

Они еще немного посидели с Карлом, потом Руди снова проводил его до спальни – ибо недавнее напряжение истощило его силы. Пока все шли к паркингу, он признался Ирен, что пока сам не услышал, как его отец произнес эти польские слова, какая-то часть внутри него отказывалась во все поверить. Иногда реальность выглядит вышедшей из-под пера сбрендившего сценариста. Мозг допускает ее, но отказывается принимать.

– Что ты ему сейчас сказал? – допытывалась она.

Он не знал, с чего начать, как вдруг истина брызнула из него сама собой. Он слышал, как сам произносит все эти слова, способные опустошить отца: «Твоя мать погибла в лагере, у тебя в Польше есть сестра, она приехала издалека с тобой повидаться». Слова взмывали в воздух, как мыльные пузыри, – и тут же лопались, еще даже не ощутив ничьего прикосновения. Возможно, из-за того, что сам он в это не верил. Чтобы придать им весомость, понадобилась песня Агаты. Ее голос пробудил материнскую нежность, таившуюся в колыбельной. Никто не в силах просчитать последствий того, что ей удалось открыть в сердце Карла. Потрясение, сквозь которое не пробиться никому.

– Это благодаря тебе, – шепчет он, крепко обняв ее.

У нее сразу подкашиваются ноги, покрасневшие глаза моргают от яркого света.

– Раз уж мы все здесь, не пригласить ли всех ко мне?

– Всех-всех?..

– Варшавян и наших детей, – улыбается он.

На террасе зажгли разноцветные электрогирлянды, столик раздвинули и украсили белой бумажной скатертью, которую тут же окропили пролитыми каплями просекко. Сумеречный свет кажется собравшимся раскаленным докрасна. Агата восхищена этим городом. Здесь все везде цветет и зеленеет, от балконов до задворок, а особенно буйно – гектары лесопарковых зон с блестящими повсюду овалами озер. Даже если только любоваться – и то сразу легче дышится.

Юлька с волосами, собранными в пучок, как у балерины, и в платье на тонких бретельках летает от одного к другому, вкрадчивая и грациозная. Ханно с Герминой, обрадованные этойимпровизированной вечеринкой, наполняют бокалы и исподтишка изучающе поглядывают на этого документалиста, нежданно ворвавшегося в их жизнь. Он же сперва тепло обнял их обоих, а потом познакомил с Никласом, старшим сыном с лохматой головой викинга, – и Лилли, хрупкой и очень близорукой брюнеточкой, – у нее всегда наготове безапелляционные и желчные замечания о том, куда катится мир. Все примерно одногодки, за исключением Юльки – ее статус преподавателя их немножко смущает.

Ирен слушает их болтовню на globbish[66], где английский смешивается с польским и немецким. Ей хотелось бы запечатлеть этот миг. Маленькой девочкой она воображала, будто в ее зрачок встроен фотоаппарат. Достаточно моргнуть – и снимок готов.

Руди звякает чайной ложечкой о край стакана.

– Когда Ирен со мной связалась, я сразу почувствовал: она пришла разрушить мою спокойную жизнь. И зарычал в ответ как медведь – что частенько со мной бывает. При этом я все свое время ухлопываю на то, чтобы показать – истории, которые нас успокаивают, слишком просты, чтобы быть правдивыми. Но если речь обо мне самом, тут дело иное… К счастью, Ирен настаивала, а то я никогда не узнал бы, что мой отец, оказывается, умел петь по-польски. И вы не сидели бы сейчас здесь. Вот я смотрю на вас – и вижу тут француженку, поляков, немцев, несколько поколений вместе, кусочек Европы. Война разрушила жизни Виты, моего отца и Агаты, но сегодня вечером нас объединяет мир. И поэтому мне очень приятно чокнуться с вами за Европу, которую Вацлав Гавел называл родиной наших родин. Забыть, что она часто нас огорчает. Напомнить себе, что она была рождена хранить мир. Итак – за Европу и за мир!

Дети поднимают бокалы.

– За Европу солидарную, – провозглашает Ханно.

– Феминистскую, – добавляет Юлька.

– Инклюзивную, – поддает пару Лилли.

– Попробуйте втолковать это Качиньскому и Орбану, – со смехом замечает Роман.

Ночь накрыла город тихим и светлым нимбом, как будто вдруг зажглись мириады светлячков. Руди по-братски беседует на немецком со своим кузеном – Романом. Молодежь на террасе за болтовней любуется крышами Кройцберга.

Ирен присаживается к Агате и Юльке, стараясь разгадать секрет мечтательного выражения – оно до сих пор стоит в светлых глазах у старой дамы.

– Вы сделали прекрасный подарок моей babcia, – шепотом признается ей Юлька. – И нам всем тоже.

Это подарок и для самой Ирен. Соединить детей Виты. Вовремя успеть все предпринять для такой вот встречи.

Она интересуется названием колыбельной песенки.

– «В пепельнице Войтуса», – отвечает Юлька. – Babcia пела мне ее в детстве.

– О чем там поется?

– Одна искорка, выскочившая из пепельницы, обещает маленькому мальчику – вот она расскажет ему сказку, и он вырастет высоким и красивым. Но каждый раз, стоит ей только начать рассказывать, как сказка угасает вместе с ней. В конце концов, Войтус уже не верит ей, он знает, что сказка живет так же мало, как искорка.

– Не веселее «Девочки со спичками», – вздыхает Ирен.

– Правда, – девушка улыбается. – Но мне почему-то она никогда не казалась грустной.

– Так мы идем танцевать? – у всех разом спрашивает Лилли.

Ханно, Гермина, Никлас и Юлька вскакивают за ней и, запечатлев беглые поцелуи на родительских щеках, убегают, чтобы растаять в берлинской ночи.

Агате очень хочется отдохнуть, вернувшись в отель. Завтра утром она снова собирается приехать в клинику.

– Во мне столько любви к нему, – украдкой признается она Ирен по-английски, а у самой глаза блестят.

Прежде чем отпустить, Ирен наконец показывает ей медальон. Агата потрясена скрытым внутри портретом брата.

– Вот столько ему и было, когда я его оставила… Кто это нарисовал?

– Я думала, это ваша мать.

– Не помню, чтобы когда-нибудь видела ее за рисованием.

Вот и новая загадка, думает Ирен.

– А ведь мне тоже есть что вам показать. Сокровище.

Агата вытаскивает из сумки старый обрывок картона с карандашной надписью – всего пара строк. Она слишком устала, чтобы перевести их, и эту задачку решает Роман:

«Дорогая сестра моя, пишу тебе из поезда-скотовоза. Они говорят, что везут нас в лагерь для работ. Оставляю на тебя Адзю. Не беспокойся, вернусь скоро. Нежно целую».

Поверх текста Вита торопливо нацарапала имя и адрес Марии.

– Она написала это в поезде, увозившем в Аушвиц. Послание упало на рельсы. Служащий железной дороги принес его моей тете, – объясняет Агата.

Ирен молчит, внимательно глядя на обрывок картона.

Жан

Этот клочок от Виты словно разорвал какой-то тайный покров у нее внутри. Она так разволновалась, что едва смогла это скрыть. Невыразимое чувство, настигшее ее еще в Треблинке, – мимолетные блики от рельсов сквозь туман.

Руди она сказала, что уезжает на сутки – как раз столько, чтобы съездить в Бад-Арользен и вернуться.

– Ничего плохого? – забеспокоился он.

– Мне надо навестить дедушку.

Можно сказать и так. Жан покоится на маленьком кладбище Сены-и-Марны вместе со своими родителями, супругой и старшим братом, погибшим в 1940-м, в ходе Седанского прорыва. Один из тех солдат, о которых французское государство предпочитает забыть – ведь их жертвенность воскрешает память о позорном разгроме.

Должно быть, единственным звездным часом во всей жизни этого скромного человека оказался день его похорон – стольких славословий удостоился он от безутешных сослуживцев. Она помнит его чуть потухшую улыбку, фуражку, туго нахлобученную на гладкую лысину. Его запах трудяги – смесь машинного масла, табака и рабочего пота. Его мирком была железная дорога. А по вечерам – игра в карты в бистро у Полетт. И на пенсии он сохранил верность этой привычке. Они, бывшие железнодорожники, любили тепло встречаться. И поддерживали друг друга, если накатывала хандра.

Совсем маленькую Ирен он поднимал, сажал на верстак и спрашивал: «Ну, что расскажешь хорошенького?»

Она все время сидела за книгами. Ему, читавшему только спортивные полосы воскресной газеты, нравилось слушать ее пересказы историй о графе Монте-Кристо или шевалье де Мезон-Руж.

Однажды утром он не проснулся. Такой скромный уход из жизни был естественным для него, всю жизнь боявшегося причинить беспокойство. Все его товарищи-железнодорожники потянулись в небольшой пригородный домик – выпить домашней настойки, смахнув слезу. Ирен было всего двенадцать. Ей было так скучно стоять в траурном черном платьице. Она забилась в угол и сожалела, что нельзя прямо сейчас засесть за какую-нибудь книгу. И наконец, незаметно для всех, она спряталась в мастерской Жана. Ей еще помнится затхлый запах древесины, старые латунные фонари, сваленные в кучу на этажерках и ржавевшие там рядом с дорожными знаками, прозванными в народе «земляными орехами». Валявшийся на столе старый путевой дневник 1971 года. На пожелтевшей обложке – надпись: «Париж-Восточный», а над нею – изображение локомотива, изрыгающего клубы пара.

Роясь в ящиках, она обнаружила школьную тетрадь. Пролистала ее, не понимая, что значат эти трудные для прочтения имена, эти записки, сливавшиеся в эхо одного общего крика. Поистине удивительна проницательность детей. Ирен мгновенно сообразила, что эти написанные от руки закорючки таят в себе тайну, и эту тайну хранят от нее. В первые месяцы она прятала тетрадь за книгами. Потихоньку заглядывая в нее, выучила некоторые записки наизусть. Потом устала и снова упрятала тетрадку вглубь шкафа. Уезжая из Франции, она упаковала дедушкину тетрадь в бумажный пакетик, надписанный «Жан Делорьё». Этот пакетик переезжал всюду вместе с ней – от студенческого жилья в Тюбингене до антресолей их супружеского дома; и сейчас он был там, где она живет теперь. Ее удивляет, что она сохранила его.

Возможно, потому, что только это одно и связывало ее с дедушкой, к жизни которого она лишь прикоснулась, так и не узнав его.

– Ты здесь, – шепчет она, вынимая пакетик из папки.

Чернила выцвели, от страниц подымается запах увядания. По почерку Жана заметно, что ему было трудно писать.

Он, в науках не продвинувшийся дальше свидетельства об окончании начальной школы, старательно выводил пером эти имена, полные согласных звуков. Ей, тогда девчонке, некоторые были известны – Марсель или Фернанда. Другие вызывали интерес, ибо таких она никогда не слышала: Янкель, Пинхус, Ривка.

Ирен перечитывает их снова.

Кто-то просит близкого родственника разузнать о своих детях – его разлучил с ними арест. Подчеркивают, что они – французы. Другие поручают детей заботам своей консьержки или соседки. Их добросердечию, милосердию Божьему. Просят прощения за то, что больше не могут им платить. Иногда упоминают, что в квартире есть тайник: возьмите оттуда сколько захотите.

Большинство стараются успокоить: у меня все хорошо, не волнуйтесь. Я быстро вернусь. Дух мой крепок и бодр.

Одно словосочетание повторяется то и дело: направление неизвестно.

Оно навязчиво проходит по всем страницам.

Кружит над словами утешения, оптимистическими ожиданиями.

Я уезжаю в неизвестном направлении.

Нас увозят в неизвестном направлении.

Еду, сам не зная куда, в вагоне для перевозки скота.

Может быть, мы едем в Польшу. А может, и еще куда-то.

Они обнимают детей, любимого мужа. Дают последние наставления. Будьте послушными и отважными. Работайте на совесть. Проявляйте терпение.

Он скрупулезно переписывал их, оставляя пропуски там, где слово стерлось или прочесть его было невозможно.

От одного послания ее охватывает пронзительная боль – оно от мальчика, подписавшегося «Тити – дорогой мамулечке»:

«Я знаю, что буду жить вечно и мы с вами увидитесь. Сам не знаю, что меня так закалило. У меня мужской характер».

Как Ирен хочется понять, была ли в настоящей записке эта орфографическая ошибка. Жан был кропотлив, он наверняка воспроизвел и ее.

Она, как и прежде, не в силах отвести глаз от этих слов любви и отчаяния.

Двенадцатилетней девочкой она не понимала, зачем дедушка так долго корпел над этими переписываниями. Как и того, куда уезжали все эти люди, которых увозили далеко от мест, ими так любимых.

Теперь она знает.

Ей понадобилось тридцать восемь лет.

Отдалиться, оставив за плечами детство. Заново сшить фрагменты жизней, разорванных в клочья, встретиться с незнакомыми людьми, такими как Жан. Скромными, полными своих тайн.

Сколько раз ей попадались упоминания о таких вот записках, выброшенных из слухового окошка вагона без всякой надежды на ответ?

Железнодорожные работяги подбирали их с насыпей и сговаривались, как передать адресатам. В Польше, в Чехословакии, во Франции.

В 1942-м Жану было девятнадцать. Он работал на железнодорожной ветке «Париж-Восточный», между станциями Бобиньи и Бурже.

Как раз там, откуда уходили эшелоны.

Она воображает его потрясение от вида детских ручонок, тянущихся к нему из-за колючей проволоки. От слез и стонов, доносившихся из вагонов. Его бессилие.

Подбирать свернутые клочки бумаги, падавшие из поездов, и доставлять их по адресам. Хотя бы это.

Возможно, он боялся потерять эти записки. Ему случалось не заставать никого по указанному адресу, если адрес был только один.

В то время, когда ему приходилось переписывать их, он никому не говорил об этом.

Ирен узнаёт в таком тщательном прилежании саму себя.

Она, всю жизнь проведшая в архивах, забыла, что архив есть и у нее самой. Словно все медлила понять, какой ценностью владеет.

Эта тетрадь, доставшаяся ей по наследству, – не переводит ли она стрелки ее жизненного пути?

Она-то думала, что ее случайно занесло на эти рельсы. Что она сама, с нуля пересоздала себя.

На глазах ее деда этих людей увозили, а она ищет конец их дальней дороги.

Собирает последние следы ради их потомков. Голова кружится от понимания, что они с Жаном делают одно дело.

Кто знает? Быть может, она просто идет ему навстречу.

Благодарности

Расследования и персонажи в этом романе вымышлены. После углубленного знакомства с подлинной историей архивного центра в Арользене я прибегла к определенным необходимым вольностям в построении интриги и романной структуры.

Этот роман был задуман в тот зимний день 2020 года, когда моя подруга Орели Серфати-Беркофф сказала мне, что в архивах Арользена хранятся свидетельства депортации Робера Десноса. Я удивилась, что мне никогда не приходилось слышать об этом собрании архивов, существующем с послевоенных лет. Серьезно заинтересовавшись, я напала на нить моих поисков в статье Элизы Карлен, где говорилось о возвращении вещей, оставшихся в концентрационных лагерях. Хочу здесь поблагодарить ее, потому что мысль написать этот роман пришла ко мне после прочтения ее статьи.

В то же время полагаю, что такая идея посещала меня уже давно. Мне было двенадцать лет, когда книги и фильмы о Второй мировой войне и депортации перевернули всю мою жизнь. И мысль о них всегда была со мной. С тех пор эти темы живут во мне, и могу сказать, что этот роман появился в результате внутренней потребности.

Он опирается на важную историческую документацию. Я бесконечно благодарна свидетелям, историкам, журналистам, социологам и творческим работникам, чьи книги, труды и фильмы послужили материалом для моей книги. Особая же благодарность – Лорану Жоли за его неоднократное драгоценное и внимательное прочтение.

Спасибо Натали Летьерс-Либих, координатору отдела розыска арользенских архивов, – за то, что она горячо поддержала мой проект и без передышки отвечала на все мои вопросы. Все, что она рассказала мне о своей профессии и работе, помогло мне написать образ Ирен – выдуманной мной архивистки.

Ренате Масна и Беате Петкевич, коллективам музея «Под Зегарем» («Под часами») и люблинского Театра NN, коллективу Еврейского исторического института в Варшаве, Катаржине Кубичюс, сотруднице службы поиска и информации польского Красного Креста, и директору Музея Варшавского восстания, – за уделенное мне время и внимание.

Франсуа Азару и Абрахаму Бенгио – за то, что просветили меня в иудео-испанском языке и истории еврейской общины в Салониках.

Жоржу Сунье – за разрешение присутствовать на его потрясающей встрече с потомком заключенного.

Веронике Дюбуа, рассказавшей мне свою историю и горестную судьбу своей семьи по отцовской линии.

Моей издательнице Жюльетте Жост, за наши продолжительные обсуждения персонажей и расследований, за ее требовательность и безошибочный редакторский глаз, и еще за то, что с первого же дня поверила в этот роман.

Моему агенту Сюзанне Леа – за воодушевленную поддержку, ум и юмор.

Спасибо за доверие Оливье Нора и всему издательству «Грассе».

И в конце хочу поблагодарить читателей, сопровождавших роман «по пути его продвижения», поскольку они озаряли своим светом минуты, когда мой дух погружался во тьму: Бенедикт Баго, Жак Френкель, Сара Гастель, Маргерит Мартель, Марион Рива. А особая благодарность – Татьяне де Ронэ, Алексии Стрези и Жюли Принцак, тонким читательницам и талантливым романисткам, за их драгоценнейшие советы.

Спасибо моей семье, и спасибо Нинног.

Об авторе

Источник фото: Librairie Mollat

Гаэль Ноан (1973 г. р.) – французская писательница. Родилась в Париже, живет в Лионе.

Автор романов «Бюро расследования судеб», «Якорь снов», «Часть пламени», «Легенда о спящем наяву» и др.

Лауреат премий prix Encre Marine, prix France Bleu/Page des libraires, prix du Livre de Poche, Grand Prix RTL / Lire.

Примечания

1

В русскоязычной литературе концентрационный лагерь Аушвиц (позже – Аушвиц-Биркенау) чаще называется «Освенцим» по названию польского городка, где располагался концлагерь. Однако в мировой практике принято разделять топоним и название лагеря. – Здесь и далее, если не указано иного, примеч. пер.

2

Лига (или Союз) немецких девушек – единственная легальная молодежная женская организация в нацистской Германии, входившая в гитлерюгенд. С 1936 года участие всех немецких девушек в ней стало обязательным (при условии их «расовой чистоты»).

3

Территория «Лагеря защиты молодежи» Укемарка была преобразована в лагерь смерти и селекции концентрационного лагеря Равенсбрюк.

4

Volksgemeinschaft – устойчивое немецкое выражение, родившееся в годы Первой мировой войны, которому национал-социалисты придали расовый оттенок: принадлежность к «Народному единству» в гитлеровской Германии определялась чистотой крови.

5

Я остаюсь с ним (нем.).

6

Ты ничуть не лучше. Вы с ними еще встретитесь в аду (нем.).

7

Ничья земля (англ.).

8

Организация Тодта – военно-строительная организация, действовавшая в нацистской Германии. Название ей присвоил Гитлер по имени основателя – Фрица Тодта, нацистского генерала, в 1940–1942 годах (до гибели в авиакатастрофе) – рейхсминистра. В организацию часто набирали детей из бедных семей.

9

«Брихá» (ивр. briḥa – «побег») – организация, переправлявшая евреев в Палестину, нелегально действовавшая в 1944–1948 годах, в том числе на территории бывшего СССР (Вильнюс, Львов), где подвергалась преследованиям, как и в других странах. В 1949 году, с образованием государства Израиль, самоликвидировалась.

10

Вероятно, имеется в виду американское Министерство юстиции либо ФБР.

11

Барт – город в Германии (Мекленбург – Северная Померания). Во время войны там был своего рода «подлагерь», связанный с «большим» – Равенсбрюком.

12

Дора-Миттельбау – немецкий концентрационный «подлагерь» на территории Тюрингии. В разветвленной системе гитлеровских концлагерей подчинялся Бухенвальду.

13

Желанный мой – предположительно на джудьо. Джудьо – сефардский язык, по сути – иудео-испанский, иначе называемый ладино, джудекка, джудезмо и др. Возник как ветвь романских языков после изгнания евреев из Испании в 1492 году и их расселения в Северной Африке и Южной Европе. Википедия сообщает, что сейчас на джудьо говорит около 100 000 человек.

14

Внутренняя польская армия, более известная как Армия Крайова, – крупнейшая подпольная антинацистская военная организация в Польше в 1939–1945 годах. Подчинялась польскому правительству в изгнании в Британии.

15

Фолькслист – документ, выдававшийся немецкими властями на оккупированных территориях Восточной Европы и заменявший паспорт; рассматривался как подтверждение «арийского происхождения».

16

Ребетика – греческая культура блатных песен, исполнявшихся в маленьких простонародных кабачках под бузуки или национальные маленькие оркестры. Расцвела в 1920–1930-е годы. Язык – чаще всего криминальное арго; это были песни греческих низов и выходцев из Малой Азии. В годы диктатуры жестоко преследовалась как «низовая культура». Существовала подпольно до падения диктатуры «черных полковников» в Греции.

17

Эпифанией в широком религиозном смысле называется явление Божественного.

18

Детка, девочка, барышня (предпол. джудьо).

19

Кайрос – в древнегреческой мифологии бог счастливого случая, благоприятного момента. Изображался в виде ребенка или вполне зрелого мужчины с прядкой волос на голове; его присутствие надо было «уловить» в воздухе, когда он, незримый, подлетал к человеку, и успеть ухватить за эту прядку и оседлать, иначе удача будет упущена.

20

Драгоценная моя (предпол. джудьо).

21

шмотки, тряпье (идиш); этим словом назывались также мелкие еврейские портняжные мастерские.

22

драгоценной сестры (предпол. джудьо).

23

Верховная комиссия НАТО в Германии. Международная служба розыска (англ.).

24

Труд освобождает (нем.).

25

Лебенсборн («Исток жизни») – нацистская ассоциация, созданная Гиммлером с целью ускорения создания господствующей арийской расы. Занималась воспитанием детей «арийцев» в многочисленных общежитиях в Германии и на оккупированных территориях. – Примеч. авт.

26

В русском переводе «Сердце тьмы» (букв. «В этой тьме») – один из самых известных романов Джозефа Конрада.

27

Завербованные СС в Восточной Европе и обученные в концлагере «Травники» вспомогательные формирования, состоявшие из русских, литовцев, украинцев, латышей, белорусов и эстонцев – часто бывшие советские военнопленные. Их зверская жестокость не уступала жестокостям эсэсовцев. – Примеч. авт.

28

Кенкарта – сложенный вдвое картонный документ, служивший удостоверением личности в Третьем рейхе; выдавался не только гражданам Германии, но жителям оккупированных стран.

29

О, вы имеете в виду Питера! (англ.).

30

Разумеется (англ.).

31

Боже ты мой, Интернешнл Трейсинг Сервис… Да вы призрак давно прошедшего Рождества! (англ.).

32

Ома – бабушка, Опа – дедушка (принятое в Германии ласковое обращение).

33

Национальные вооруженные силы – подпольная военная организация, боровшаяся с нацистами с 1942 года и советским режимом в Польше с 1944-го, объединявшая польских националистов.

34

Narodowe Sity Zbroine – Национальные вооруженные силы (польск.).

35

Та девочка? (Польск.)

36

Нет (польск.).

37

Бабули (польск.).

38

Хвала Господу (нем.).

39

Доступные; здесь – пригодные к любому труду (нем.).

40

Сестра – от нем. Schwester – сестра милосердия.

41

Будьте послушными, крольчатки… будьте послушными… (нем.)

42

старшая по бараку (польск.).

43

Другое произношение «Ойнег Шабес» (ивр. עונג שבת – «Радость субботы») – подпольная организация, просуществовавшая с 1940 по 1943 год, собиравшая свидетельства геноцида по отношению к евреям. Получившая позже название «Архив Рингельблюма», организация включена в список ЮНЕСКО.

44

Еврей, выйди вон! (нем.).

45

Архив «Онег Шабат» был спрятан в трех местах. Часть была разложена в железные ящики количеством десять штук, та, которую спрятали в Новолипках, была уложена в два бидона для молока. Третья часть найдена не была.

46

Умшлагплац – место пересылки. Сюда сгоняли варшавских евреев перед отправлением в Треблинку. Ныне – памятник, открыт в 1988 году, к 45-летию восстания в варшавском гетто.

47

Талес – молитвенная накидка религиозных евреев, часто – белая с нашитыми черными полосами.

48

Восхитительно (нем.).

49

Социальная сеть Facebook принадлежит компании Meta, которая признана в РФ экстремистской и запрещена. – Примеч. ред.

50

Droit d'inventaires – «Право на инвентаризацию» (фр.), – название вышедшей в 2009 году политической автобиографии бывшего президента Франции Франсуа Олланда.

Выражение стало крылатым. Считается, что его впервые употребил кандидат в президенты от социалистов Лионель Жоспен в 1998 году на предвыборном митинге в Венсеннском парке, который сказал своим сторонникам: «Почему бы всем нам вместе, включая и меня самого, не воспользоваться правом на инвентаризацию? Разве это не проявление критического разума и духа прогресса?».

Антуан парирует упреки матери – представительницы явно крайне правых кругов – выражением, популярным у левых французских избирателях.

51

Оберхаузенский манифест подписали 26 молодых кинематографистов ФРГ (средний возраст 20–25 лет) на фестивале короткометражных фильмов в Оберхаузене 1962 года. В нем провозглашалась смерть «папенькиного кино» и стремление отображать повседневную жизнь простых немцев и наконец посмотреть в лицо исторической правде. Кроме тех, кого ниже перечисляет Хеннинг, следует назвать еще Петера Шамони, Вернера Херцога и Вима Вендерса.

52

Нет! Нет!

53

Аллюзия на историю о том, как жестокий Савл стал апостолом Павлом. Антуан надеется на резкую перемену мнения своей матери.

54

В отсутствие (лат.).

55

Какой ужас (фр.).

56

«Королевство» – популярный в 2000-е годы в Европе и России «сериал-страшилка» Ларса фон Триера.

57

«Реальная политика» (нем.) – вид государственного политического курса, предполагающий отказ от использования любой идеологии в качестве основного курса государства, с приоритетом практической, а не идеологической или моральной ценности любых решений.

58

Дядя, тетя (исп.).

59

Хадамар – город в Германии, в земле Гессен. С 1939 года известен как «Центр смерти Хадамар» – в помещении местной психиатрической больницы проводились умерщвления психически больных и инвалидов как лишних членов общества – в соответствии с гитлеровской евгенической программой «Т-4».

60

День Вознесения Господня является в Германии государственным праздником и выходным днем.

61

Речь о центральной аллее бывшего концлагеря.

62

«Украденная память» – волонтерский проект по сбору и сохранению воспоминаний и артефактов, связанных с жертвами нацистского режим, а также передаче информации и найденных предметов родственникам погибших.

63

Птичка. Маленькая женщина. Маленькая дама в кружевах (предпол. джудьо). – Примеч. авт.

64

Песни (предпол. джудьо).

65

Крепкое объятие (предпол. джудьо).

66

Глобиш – разработанная в 2004 году версия английского языка для международного делового общения. Создатели глобиша особо подчеркивают, что он самостоятельным языком не является.

Content

Гоэль Ноан
Бюро расследования судеб

* * *

Эва

Теодор

Ильзе

Вита

Лазарь

Лусия

Мириам

Вита

Аллегра

Эльвира

Кароль

Эва

Кароль

Эва

Лусия

Петр

Ханно

Агата

Стефан

Эрвин

Сабина

Леон

Яцек и Юрек

Агата

Юлька

Лазарь

Аллегра

Карл

Ганка

Руди

Матиас

Эльвира

Макс

Руди

Эльвира

Карл

Юлька, Никлас, Ханно, Гермина и Лилли

Жан

Благодарности

Об авторе

Примечания