Михаил Иосифович Нуайме

Последний день

Свою работу переводчик посвящает Шамилю Ш. – другу, наставнику и брату

© Перевод, вступительная статья, Ф.О. Нофал, 2017

© Фонд Ибн Сины, 2023

© ООО «Садра», 2023

Lux in tenebris[1]: бесконечный «Последний день» Михаила Нуайме

Редко нашему соотечественнику, являющемуся, к тому же, историком литературы, выпадает честь представлять широкому читателю зарубежный роман, автор которого неоднократно признавался или, тем более, до сих пор неизменно признается в любви к русской культуре, к ее художникам и ценителям. Еще реже ему удается отыскать за границами мира, известного нам как «постсоветское пространство» (или под крайне грубой аббревиатурой «СНГ»), литератора, отдающего свои творения на суд «литературы-матери» и других ее сынов, родство с которыми он не только чувствует, но и с гордостью манифестирует. В этом смысле, автору нижеследующих строк невероятно повезло иметь честь познакомить дорогого читателя с патриархом современной арабской новеллистки, легендарным ливанским мыслителем, писателем и переводчиком Михаилом Нуайме (1889–1988). В других же смыслах ему повезло несколько меньше, ибо на его долю выпала невероятно сложная, но, вместе с тем, приятная обязанность: попытаться на нескольких страницах достаточно широкими штрихами набросать портрет того, кто лишь немногое успел о себе рассказать на тысяче страниц трехтомной автобиографии.

Начнем, как водится, ab ovo. Михаил Нуайме родился в самом сердце современного Ливана – в христианской деревне Баскинта. По своему собственному признанию, будучи третьим ребенком в семье, Михаил долгое время не догадывался не только о дне, но и о годе своего рождения. Задавшись вопросом об «историографии рода» перед самым первым своим отъездом в Назарет в 1902 году, маленький Михаил был ошеломлен неопределенным ответом родителей и священника, помнивших один лишь день его крещения – праздник святого архистратига Михаила Архангела (8 ноября). Названный в честь деда и своего небесного покровителя, тринадцатилетний Нуайме вынужден был самостоятельно выписывать себе необходимое для поездки свидетельство о рождении[2]. Только в 1932-м, уже по возвращении из Соединенных Штатов Америки, писатель находит дома книгу «Краткая честная церковная история» со вложенной в нее квитанцией, из которой следует, что Михаил, третий из шести детей в семье Иосифа Нуайме, родился в октябре 1889 года. Дату же своего рождения писатель определил по-библейски «гадательно», через сновидение: так, вплоть до самого конца своей жизни, днем своего появления на свет Нуайме считал «увиденное во сне» семнадцатое октября[3].

О своем «детском высокогорье»[4] Михаил Нуайме замечательно писал сам. Уже в семьдесят лет, вернувшись на родину, он принимается за первый том своей автобиографической трилогии, в самом начале которой выводит следующую «карту» своего, на первый взгляд, далекого детства:

К востоку от Бейрута на отдалении пятидесяти километров и на высоте двух тысяч семисот километров и поныне подпирает небо гордая гора Синнин, быть может, самая знаменитая из ливанских гор. Эта вершина, шесть месяцев в году не прощающаяся со снегом, составляет с близлежащими холмами и горами нечто, напоминающее большое жерло вулкана или же огромный вопросительный знак, начинающийся у Шахруба и кончающийся у Собачьей речки. Часть этого знака многие называют «ущельем черепов»; это ущелье находится недалеко от Баскинты и ее «бейрутской» трассы… Там, под сосновыми лесами, на склонах Синнина скрыта от пытливых глаз красавица-Баскинта и ее кое-как рассыпанные дома и канавы, некогда прорытые могучими селями[5].

То, что Михаил долгие годы детства считал «краем земли», никогда не простится с его литературным alter ego: впоследствии ни один крупный роман или рассказ Нуайме не обойдется без сцен, скрупулезно воссоздающих величавые картины «высокогорного» Ливана.

Первая встреча будущей легенды арабской прозы с его любимой Россией состоялась уже в отрочестве. Православный Михаил был отдан родителями на обучение в «Русскую школу» («Москоби», по выражению местных жителей) Императорского палестинского общества – в то заведение, которое ее выпускник чуть позже назовет «идеальной школой». Оснащенная российским обществом просторная и светлая школа, построенная мужским населением деревни в 1899 году, стала настоящей гордостью Баскинты. Пятеро присланных учителей и три учительницы на протяжении нескольких лет преподавали Михаилу и его сверстникам арабский и русский языки, арифметику и историю, географию и пение. В школе кипела и общественная жизнь, сплачивающая вокруг «Москоби» всю округу. Так, ученики каждый год с нетерпением ждали дня тезоименитства императора Николая II, отмечавшегося в школе – да и во всей деревне – с поистине императорским размахом. Политическая грамотность директора школы, выпускника русской Учительской школы Назарета, потребовала установить второй «школьный» праздник – день воцарения султана ʻАбдулхамида. Последнюю дату, в отличие от первой, дети и взрослые Баскинты отмечали крайне неохотно. По свидетельству Нуайме, всех учащихся русской школы «заставляли заучивать наизусть панегирики султану… совершая тем самым ужасное преступление против их вкуса и невинных мыслей. Но, тем не менее, мы обязаны были учить эти глупости и нараспев повторять их перед огромной аудиторией»[6]. Впоследствии в эпохальном сборнике статей «Сито» (1929) писатель назовет подобного рода «политкорректность» не чем иным, как «пустой славой», до сих пор третирующей своей «едкой ложью» многострадальный арабский народ.

Руководство школы по заслугам оценило талант Михаила Нуайме. Именно Михаил был выбран для продолжения обучения в вышеупомянутой русской учительской школе (Учительском институте) Назарета, собравшей в своих стенах более сорока одаренных юношей Сирии, Ливана и Палестины. Учебный 1902 год начался для курсанта Нуайме с неогласованного тома «Калилы и Димны» Ибн ал-Мукаффаʻ, «дружбой» с громоздким стилем которого он научился гордиться именно в Назарете. Собственно говоря, любовь к литературе и обозначенная «дружба» с ее классиком обеспечила Нуайме первое место в институтских списках по результатам выпускных экзаменов 1906 года, а значит, и вожделенный билет до российского Черноморья. «Я спал и видел, как отбываю в Россию, – вспоминал писатель. – Эта поездка многие годы оставалась самой сокровенной и самой горячей моей мечтой… Подумать только! Мне, одному из двадцати товарищей, выпала честь учиться на родине Толстого! Я и не верил, что моя мечта может когда-нибудь сбыться»[7].

Михаилу, которому катастрофически не хватало институтского – надо сказать, достаточно добротного – курса иностранного языка, пришлось искать репетитора, чтобы, по его собственному выражению, «еще глубже проникнуть в русские литературу и языкознание». С помощью недавно вернувшегося из России сирийца Антона Баллана, Нуайме в крайне сжатые сроки освоил русскоязычную библиотеку школы с ее громоздкими томами Достоевского, Чехова, Толстого и Жюля Верна. «Того, что я прочел, было достаточно, чтобы разжечь во мне огонь любви к русскому языку»[8], – вспоминал спустя полвека именитый писатель и драматург, неслучайно озаглавивший свою первую пьесу как «Отцы и дети». Символично, что год написания «Отцов и детей» совпадает с годом, в который Нуайме, по собственному признанию, в последний раз полноценно «пользовался» русским языком, то есть с роковым 1917 годом[9].

Михаил Иосифович Нуайме действительно был одним из сотен христиан Леванта, надеявшихся с помощью учрежденного в 1882 году Императорского православного палестинского общества продолжить свое образование – в том числе и теолого-педагогическое – за рубежом. Общество готово было оплачивать обучение стипендиатов в семинариях и академиях Российской империи, не накладывая взамен на юношей, в отличие от соответствующих отделов Святейшего Синода, никаких обязательств относительно дальнейшей их судьбы: выпускники русских духовных школ могли как продолжать трудиться в светских и духовных учебных заведениях Империи, так и возвратиться на родину, не компенсировав Обществу объемов своей стипендии. Известно, что большинство иностранных студентов обучалось в малороссийских семинариях и Киевской духовной академии, хотя первые стипендиаты Общества – в том числе директор Учительского института в Назарете Александр Гаврилович Кезьма – часто направлялись на учебу в Москву и Санкт-Петербург. Нуайме же, как и десяткам его коллег до и после него, предстояло прослушать полный курс лекций в Полтавской семинарии – школе, вплоть до 1918 года рекомендовавшей не одного своего выпускника-араба к продолжению обучения в Киевской академии[10].

Первое очарование юноши «черным кителем, на каждой из пуговиц которого блестел двуглавый орел» сменилось увлечением «лермонтовским» пластом русской литературы. Именно «Демон» подвиг Нуайме, с самого начала учебы в семинарии решившего «во всем стать подобным русским», написать первые свои русскоязычные стихотворения, обретшие популярность в полтавской студенческой среде. Кроме того, курсант, вдохновленный «Дневником семинариста» Никитина, принялся вести дневник на русском языке, семисотпятидесятистраничная часть которого пережила и долгое его американское путешествие[11]. Сохранившаяся и впоследствии опубликованная автором в арабском переводе часть русского дневника неравномерно поделена между хроникой четырех семинарских лет Михаила и первыми набросками его критических и литературно-теоретических статей. Размышления над бедственным положением современной литературы перемежались рассказами о юношеских сомнениях, о первой – и, по-видимому, последней – взаимной любви семинариста и жительницы Герасимовки красавицы Варвары, о тревогах за «повстанца из Ясной Поляны», чьи победы и поражения искренне верующий христианин Нуайме воспринимал как свои собственные. Так или иначе, но именно в эту неспокойную пору Михаил нащупывает тот нерв, что пройдет сквозь все его прозаические произведения.

Меня увлек Толстой. Чем? Поиском собственной сущности, поиском истины окружающего мира. Этот Толстой влюблял в себя сильнее, чем автор «Войны и мира» и «Анны Карениной». Я приступил к этому серьезному поиску и начал искать свою самость и самость всего большого мира, идя по пятам Того, вслед за Кем шел сам Толстой. Я следовал Евангелию[12].

О том же Нуайме писал в известном своем письме И.Ю. Крачковскому:

…Кроме того, мой литературный вкус значительно изменился. Только произведения, имеющие космический оттенок, отыскивающие глубочайшие истины жизни, окончательные и безусловные, привлекают теперь мое внимание. Чем старше я становлюсь, тем все менее интересуют меня различные формы, внешние показные стороны, меняющиеся день ото дня, век за веком[13].

Хоть молодой Нуайме и неоднократно изъявлял на страницах дневника желание «печататься где угодно», его первым планам о «космических произведениях» не суждено было сбыться на территории Российской империи. Отчисленный с другими студентами курса в 1909 году за участие в студенческой забастовке[14], Михаил лишь зимой 1911 года получил допуск к сдаче экзаменов за четвертый год обучения. Забрав «выстраданный» диплом, он ненадолго возвращается в Ливан, чтобы вскоре, вместе с родным братом Дибом, отплыть в Соединенные Штаты Америки.

Так готовившийся к поступлению в Сорбонну Нуайме очутился незадолго до Рождества того же 1911 года в городке Валла-Валла штата Вашингтон. Перед ним уже не стояло никакого выбора: вынужденный на время позабыть о русском и арабском языках, Михаил усердно учил английский, на этот раз параллельно с учебой в Вашингтонском университете, студентом которого неудавшийся богослов стал осенью 1912 года. Семинарский диплом давал Нуайме право зачисления на третий курс, которым юноша умело воспользовался, освоив учебные программы как факультета искусств, так и юридического. К тому же привезенный в Сиэтл в мае 1913-го первый номер нью-йоркского арабоязычного издания «Искусства» («Фунун») быстро изменил размеренную, если не сказать мещанскую, жизнь новоиспеченного студента: напечатанные на первых страницах журнала произведения Джебрана Халиля Джебрана и ʼАмина ар-Рихани напомнили Нуайме о забытом, но, тем не менее, живом литературном арабском языке. Некогда мечтавший о карьере литератора, Михаил берется за перо. Первая его статья, надписанная как «Рассвет надежды после унылой ночи» и содержащая положительные отзывы о знаменитом рассказе Джебрана «Сломленные крылья», достаточно быстро дошла до основателя журнала, – давнего знакомого Нуайме по Назарету Насиба ʻАрида. Его восторженный ответ не заставил себя ждать.

Дорогой друг! То, что ты написал о «Сломленных крыльях», весьма красиво и верно. Твой стиль мне понравился. Надеюсь, я увижу тебя в стройных рядах наших молодых писателей – писателей этого нового века, что станет золотым веком наших заброшенных искусств. Прошу тебя, продолжай писать. Изучай всех наших писателей, начиная с ал-Язиджи и кончая стихотворцами последних дней, и пиши нам о них. Я хочу, чтобы все знали: они дали нам только шелуху своих панегириков, поношений и пустых, тяжелых речей. Надеюсь, ты станешь нашим Белинским или Сент-Бевом[15].

«Тогда меня не занимала никакая любовь, за исключением разве что любви к перу»[16], – так говорил Нуайме о времени первых своих критических и прозаических опытов. Опыты эти, занявшие все свободное время Мастера, пришлись по вкусу литературному «истеблишменту» арабской эмиграции, который, тем не менее, обошел молчанием временное закрытие «Искусств» в мае 1914 года. Примерно в то же время Михаил, опечаленный издательским провалом своего друга ʻАрида, получает от него свежеотпечатанный экземпляр романа Джебрана «Слеза и улыбка» с просьбой уже ставшего к тому времени известным ливанского писателя-эмигранта о критическом отзыве. Так судьба связала «арабского Белинского» и с Джебраном, и с газетой «Турист» («ас-Саʼих») другого назаретянина, ʻАбдулмасиха Хаддада, охотно принявшего к печати отзыв на новое произведение великого ливанца. Кстати, немного позже к редакционной коллегии «Туриста» примкнет все тот же Насиб ʻАрида.

В этом вполне понятном воодушевлении и застала Нуайме Первая мировая война, приведшая на сирийско-ливанскую землю и солдат «Четверного союза», и ужасный голод 1915 года. Вдохновлявшие двадцатишестилетнего мужчину своей «космической глубиной» строки русских классиков впервые встретились с жестокой действительностью – с очевидностью и агрессивностью «чужой воли», обсуждению которой писатель посвятит не одно свое произведение.

Скажи мне, заклинаю тебя именем «свободы», которой ты молишься и которой гордишься: где достать свободы тому, чья жизнь связана с сараевской пулей, пущенной в тысячах миль от него самого? Ведь он не имеет к ней и к ее хозяину ровно никакого отношения!.. Эта пуля перекроила его жизнь, он вынужден был приспосабливаться к созданному этим куском свинца положению. Это ли твоя хваленая «свобода» – «свобода приспособления», но не «выбора»? Вот он – горький вопрос, навязанный моими думами, событиями моей жизни[17].

На помощь растерянному писателю вновь пришла Российская империя. В том же 1914 году Нуайме посетил новооткрытое российское консульство в Сиэтле для знакомства с консулом Николаем Вячеславовичем Богоявленским. Знакомство это оказалось не только приятным, но и весьма полезным предприятием: несколько дней спустя студент Нуайме был назначен на должность секретаря консульства с ежемесячным жалованьем размером сначала в пятьдесят, а после – и в шестьдесят пять долларов. Параллельно с работой в консульстве писатель участвовал в деятельности подпольного общества «Свободная Сирия», в рядах которого против турецкого владычества боролся и Насиб ʻАрида.

Журнал «Искусства» вернулся на критико-литературную арену Америки в мае 1916 года – «выпускного» года Нуайме, написавшего для первых номеров возрожденного издания рассказы «Бесплодная» и «Фестиваль смерти». Горячие просьбы ʻАрида о помощи редакции «Искусств» были наконец услышаны Михаилом, недавно получившим дипломы бакалавра искусств и права Вашингтонского университета: в августе того же года писатель прощается с Богоявленским и отправляется с тремя его рекомендательными письмами в Нью-Йорк, где селится в «сирийском квартале» Бруклина.

Литературная деятельность так и не смогла обеспечить Нуайме безбедного существования. Воспользовавшись рекомендациями консула, он поступает на службу сначала в русский «Коммерческий флот», а после – в компанию «Bethlehem Steel Co.» на должность помощника российского инспектора. Стодолларовое месячное жалованье и переезд из Бруклина в пенсильванский Аллентаун ненадолго принесли горькое, но все-таки вполне ощутимое облегчение. С одной стороны, работа на военную компанию шла вразрез с морально-нравственными убеждениями писателя, но, с другой, предоставила ему возможность отдалиться от заряженной ненавистью тридцатитысячной диаспоры, чьи православные и марониты не собирались прекращать свою давнишнюю «священную войну», начатую на родине. Идиллия была разрушена военным призывом 1917 года, под который подпал и Нуайме, на целый год освобожденный от службы под предлогом «работы на союзное государство». В 1918 году, прервав работу над знаменитыми «Дневниками ал-ʼАркаша» (1949), «Майкл Джозеф Наийми» берет в руки оружие и отправляется в числе прочих солдат к далеким берегам Франции. На несколько месяцев Михаил Нуайме перестает существовать. Вместо него ест, пьет, спит и сражается «рядовой с порядковым номером 9-68-85-31».

Июль, окрестности Бордо. Октябрь, Аргонский лес. Бои, мародерство, газовые атаки. Лазареты. Могилы… Все это проносится перед читателем Нуайме в десятке-другом страниц второго тома его автобиографии. Может показаться, что автор, снова пришедший на смену рядовому номер 9-68-85-31, крайне неохотно вспоминает о своем боевом пути. Однако смелость скрупулезно – насколько это было, разумеется, возможно – воссозданной Михаилом картины войны, в буквальном смысле слова «красные» краски его воспоминаний впервые поставили перед его пером неприглядную проблему смерти. Весь «поздний Нуайме», как выразились бы литературоведы-схоласты, в сжатом, тезисном виде представлен во фрагментарных фронтовых размышлениях над ценностями жизни и Ценностью гибели существа, задокументированного под номером очередного «куска крови и мяса»[18]. Даже внешний антураж «Встречи» (1946) и «Последнего дня» (1963) вычитывается из лексики нескольких «военных» глав «Семидесяти» (1958–1962), балансирующей на тонкой грани между мистической образностью и физиологическим натурализмом. Возвратившись к жизни с началом 1919 года и его радостным «La guerre est finie», Нуайме не прощается с якобы закончившейся войной: номинально проучившийся три месяца в Университете Рен и вернувшийся в июле в Валла-Валла писатель намерен продолжать собственный, литературный «джихад»[19]. После очередного закрытия «Искусств» Джебран и Нуайме все чаще начали обращаться к «Туристу», постепенно преобразуя общественно-сатирическую газету в литературное издание. Одновременно с этим Нуайме нашел новую работу – на этот раз в коммерческой сфере, в чем ему помог будущий президент Ливана Аййуб Сабит. Спустя год Джебран и Нуайме созывают легендарную «Ассоциацию пера» («ар-Рабита ал-каламиййа») в составе видных литераторов-эмигрантов, а именно: Рашида Аййуба, Надра Хаддада, Уильяма Кэтзфлис, Вадиʻ Бахута, Илйаса ʻАталлы, Насиба ʻАрида, ʻАбдулмасиха Хаддада и Ильи ʼАбу-Мади. Джебран, Нуайме и Кэтзфлис заняли, соответственно, посты главы, советника и секретаря «Ассоциации», распавшейся со смертью автора «Пророка» в 1931 году. Первые строки устава молодой организации тридцатилетний Нуайме вывел с присущим ему революционным – и вместе с тем ровным, миролюбивым, вполне творческим – воодушевлением:

Не все, что выцарапано пером на бумаге, является литературой. Не всякий, кто набросал статью или сочинил стихотворение, является литератором. Литература – это то, что находит себе пищу в почве жизни, в ее свете и воздухе. Литератор – это тот, кто овладел тонкостью чувств и мысли, тот, кто всмотрелся в волны жизни, в ее волнение… Надежда сегодняшнего дня и столп дня завтрашнего – это новый дух, что выведет нашу литературу из глубокой пещеры отсталости и подражательства к оригинальности стиля и смыслов. Что касается духа, всеми силами пытающегося приковать арабские язык и литературу к древним поэтам, писателям и грамматикам, то он – наш враг, тля, разъедающая нашу литературу. Следование ему означает наступление смертельной, необратимой поры в истории нашей культуры[20].

Программа «Ассоциации», равно как и масштабная деятельность Джебрана и его подопечных, предопределила ход развития арабской литературы ХХ в. В этом нашем утверждении нет и тени преувеличения или неуместного пафоса. Действительно, организация, представленная в 1921 году президенту США Томасу Вильсону, издала сотни произведений своих постоянных членов и сочувствовавших им писателей, раз и навсегда ниспровергших классический взгляд на дидактическую или дескриптивную «по своей сути» литературу. Как считали Джебран и его сподвижники, свобода канона, накладывающая неповторимый отпечаток и на мысль свободного художника, тождественна жизни, и даже в чем-то превосходит скучную, однообразную жизнь. Как и традиционная персидско-суфийская поэзия, «новая литература» арабского мира должна искать свою, неповторимую меру «внешнего» стиля и «внутреннего» содержания, «экзотерического» описания и «эзотерической» метафизики. Пока египетские литераторы в духе Гете спорили о границах поэтики «Золотого века» Халифата[21], пока ливанская проза еще не догадывалась о появившемся на Западе «экзистенциальном» литературном проекте, который впоследствии значительно разовьет Сухайл Идрис и его издательский дом «Искусства» («ал-Адаб»), члены «Ассоциации» корпели над той самой «реанимационной» поэзией, прозой и критикой, что даст миру экзистенциалистов и символистов, постмодернистов и неоклассиков Ирака, Леванта и Северной Африки 50–70-х годов прошлого столетия. В этой революционной смелости членов «Ассоциации» многие биографы неслучайно усматривали личное стремление Джебрана и Нуайме к большой литературной реформации, к поиску очередного формата гармоничного сосуществования языка и писателя, буквы и воли. Очевидно, стремление литераторов было вознаграждено: расходящиеся тиражи «ар-Рабита» лучше всего другого свидетельствовали в пользу удачного попадания авторов в самое «яблочко» мишени дремавшей, но начавшей просыпаться – пост-постклассической арабской культуры.

Отстояв погребальную службу по Джебрану Халилю Джебрану и завершив все текущие свои дела, Нуайме возвращается на родину, которую старается не покидать до самой своей смерти. Вместе со старым другом Александром ал-Язиджи, Михаил садится на борт парохода «Нью-Йорк – Бейрут», отбывшего на Восток девятнадцатого апреля 1932 года. Именно тогда начинается последний период жизни и творчества поэта и прозаика, почти безвылазно проведшего в родной Баскинте целых пятьдесят шесть лет. Там он пишет монографию о Джебране, переводит на арабский язык его «Пророка», пишет воспоминания, новые романы, рассказы и эссе. Смерть матери и брата, Вторая мировая война и независимость Ливана, переписка с Майй Зийада и встреча с четой Ганди не вносят значительных корректив ни в жизненный уклад, ни в спорую работу отшельника Баскинты, уединившегося, наконец, с предметом своей юношеской страсти – с литературой. Признанному арабским миром живому классику писали письма, ему и его творчеству посвящали статьи, книги и диссертации, но в заново отстроенном деревенском доме ровным счетом ничего не менялось… Впрочем, и сегодня, спустя почти тридцать лет после смерти писателя, в его кабинете решительно ничего не изменилось, в чем автор этих строк имел честь удостовериться лично в ходе недавней поездки на родину одного из своих родителей.

За десять лет до смерти писателя жители Бейрута стали свидетелями масштабного «Фестиваля имени Михаила Нуайме», на целую неделю занявшего видных интеллектуалов ливанской столицы. Десятки литературных вечеров, лекций и семинаров объединили поклонников и исследователей творчества «арабского Белинского», прилетевших в крупнейший приморский город Леванта со всех уголков земного шара. В ходе фестиваля особым спросом публики пользовалась книга литературного критика и публициста Надима Нуайме «Михаил Нуайме: путь самости к самой себе» (1978), в которой известный автор подвел промежуточный, на момент написания труда, итог шестидесятидвухлетнего «джихада» своего однофамильца. Вывод доктора Надима Нуайме однозначен – по его мнению,

Джебран писал, используя английский язык, тогда как Нуайме уединился, подобно иному аскету, чтобы создать живые образцы всемирного будущего арабской литературы. Так, «Сито» преобразило литературную критику и теорию литературы, «Шепот век» (1943) – поэзию, «Стадии» (1933) – публицистическую статью, «Дневники ал-ʼАркаша» – мистико-аллегорический роман. Все это – мера современной арабской литературы, не потерявшая своих актуальности и легитимности даже сегодня, почти пятьдесят лет спустя[22].

«Литературная ситуация», описанная Надимом Нуайме, не изменилась и спустя семьдесят лет со дня выхода в свет первых «больших» работ ливанского классика. Тридцать один том, надписанный под именем Михаила Нуайме, по-прежнему занимает видное место в библиотеке ближневосточного интеллигента, интересующегося биографией арабской культуры и художественно-изобразительными возможностями пресловутого мистико-аллегорического романа, ведущего свою родословную от «Хаййа, сына Якзана» Ибн Сины и Ибн Туфайла. Впрочем, в истории последнего жанра «Последний день» Михаила Нуайме занял совершенно особое место, о котором следует упомянуть отдельно.

Как уже было сказано выше, в «Последний день», как и в «Дневники ал-ʼАркаша» вошли многие автобиографические мотивы, облюбованные Нуайме во второй (1916–1950) период его творчества. Первые следы тщательной проработки сцен «Последнего дня» мы находим в автобиографической трилогии «Семьдесят», и сборнике рассказов «Поля» (1965), и, в частности, новелле «Беседа в лунном свете», тематически повторяющей девятнадцатый и двадцать третий «часы» романа. Однако ошибочно было бы, вслед за М.В. Николаевой[23], видеть в двадцатичетырехчасовом пути главного героя «Последнего дня», «цитирующего» мысли Нуайме разных лет и произведений, манифестацию некоей единой, детализованной «религиозно-философской концепции» автора. Напротив, замысел Михаила Нуайме гораздо более сложен и одновременно донельзя прост: «Последний день» должен, по мысли профессионального теолога и литератора, говорить о молчании и молчать о сказанном философами и богословами. И мысль эта, надо сказать, вполне удалась классику.

Действительно, какова цена разговоров о том, что разъединяет сотни и объединяет тысячи людей разных времен, пространств и мировоззрений? Герой «Последнего дня», профессор философии Муса ал-ʻАскари, не может ответить на этот вопрос уже в самом начале своей двадцатичетырехчасовой эпопеи. Тот, кто многие годы учил и учился прислушиваться к разного рода словам и рассуждениям, не удостаивает их цены, большей, чем его ежемесячное жалованье. Преподавание философии привязало доктора ал-ʻАскари к текстам, которые он вынужден без конца пересказывать в поисках денег и социального статуса. Даже объемное исследование по истории исламского мистицизма (суфизма), которое герою, как ему кажется, не суждено донести до издателя, многие годы писалось механически, пренебрежительно-академически. К мистике, философии и религии ал-ʻАскари обращался, только стоя у университетской кафедры; в повседневной же жизни Муса вовсе не философ, а брошенный муж Руʼйа ал-Кавкабиййа и отец прикованного к инвалидному креслу сына Хишама. Точнее говоря, Муса ал-ʻАскари и не пытается стать философом; ему вполне достаточно забот «первой философии» быта, ночных переживаний и мечтаний о возвращении ушедшей к студенту жены.

Однако Нуайме, прослушавший четырехлетний семинарский курс, решается отдать своего героя во власть отставленной на второй план стихии, как правило, убегающей от человека. Не важно, кто будит ал-ʻАскари в полночь – голос ли, призвавший Савла, или детский лепет, окрикнувший Блаженного Августина. Его будит то, о чем человеку свойственно забывать. Его будит нечто, бегущее от смерти, чтобы известить о наступлении некоего «Последнего дня», с которым ему непременно нужно проститься. Впоследствии выяснится: доктора Мусу разбудил некто «Не-Именуемый» – безымянный визитер, видимый в истинном своем обличье только немногим. Едва узнав об этом, доктор ал-ʻАскари безошибочно определяет источником своего полуночного «преображения» – пускай преображения сомнительного – свою «самость», что не может представить себе мига своего бесследного исчезновения. Здесь начинается подлинное детство «доктора философии», который задается почти тем же вопросом, что и Подросток Достоевского: «Разве растут в пятьдесят семь лет?» И впрямь, как без роста, без чьего-то участливого «водительства» понять «то, с чем прощаешься» и «то, что встречаешь»[24]?

Муса ал-ʻАскари усердно учится понимать. И, как ни странно, не познает ничего, кроме истины молчания.

«Последний день» неслучайно выделяется из целого ряда прозаических произведений Нуайме своей необычной стилистикой. Роман, который многие критики назвали «подлинно-философским трактатом», написан довольно сухо, с сугубым вниманием к грамматическим правилам и «академической» идиоматике и фразеологии, которыми так часто пренебрегал мастер литературного обновления Нуайме. Почти триста страниц оригинального текста «Последнего дня» – не что иное, как ученические заметки косноязычного, испорченного формальностями и жаргонизмами профессора «одного из лучших университетов страны». Герой романа смешон в своих же глазах, а его слог вызывает уважение разве что у еще менее красноречивых односельчан; «оживляют» его мертвые рассуждения лишь просторечия пожилой служанки ʼУмм Зайдан да напряженная фабула достаточно скромного по своим объемам произведения. Почти каждый «час» одних рассуждений перечеркивает предыдущий. Ал-ʻАскари исповедуется в своем «временном» слабоумии: он не хозяин своих мыслей и слов, он с далеко не завидным постоянством допускает ошибки в речи, он бездумно пользуется целым ворохом идиом прошлого, в том числе идиом мистических, универсальных. Вопреки исследователям «Последнего дня», приходится констатировать следующий факт: вся световая и «речная» символика романа – не более чем обрубленные цитаты, умышленно вкрапленные автором в свой текст для обозначения бессилия главного героя, его неспособности противопоставить своей смерти ничего, кроме своих грез, домыслов и заимствованных откуда-то образов и сюжетов. Большая часть этих домыслов и образов перечеркивается по ходу романа: например, вкладывая в уста ал-ʻАскари признание веры в переселение душ, Нуайме спешит вымарать эту некогда облюбованную[25] им же догадку сценой сна доктора Мусы, предрекающего конец всем участникам «вечных похорон» вселенной.

Молчание ал-ʻАскари, оставляющее открытым не только конец романа, но и его пространные рассуждения о «поиске собственной самости» – это, безусловно, не философское молчание-эпох^, которое в конечном счете служит вечному вопросу Аристотеля о том, «что есть сущее». Молчание бывшего доктора философии – это мудрейший из ответов на ожесточенные споры философов, «канонизированный» христианским (и не только) преданием о божественном ответе Иову и Антонию Великому. «Внимай себе и не подвергай исследованию судеб» – об этом известном с семинарской скамьи афоризме Нуайме вспоминает, проводя своего героя через искушения радостью и испытания смертями незнакомого охотника и раскаявшейся в измене жены (к счастью, смертями мнимыми). В этом изводе «Последний день» является, вне всякого сомнения, апологией бессилия школьной, схоластической философии и человеческого, «телесного» желания перед лицом неизбежности настоящего последнего дня Homo Sapiens, равно как и речью, произнесенной в защиту безмолвной надежды. «Христианской надежды», – добавим мы.

Роман «Последний день» не отвечает на вопросы, но отстаивает правомерность их существования. Кому нужна измена Руʼйа и восемнадцатилетняя болезнь Хишама, который в самый день своего исцеления спешит уйти с Не-Именуемым? В чем ценность одиночества, подаренного Мусе ал-ʻАскари Последним днем? Почему главный оппонент главного героя так и остается безымянным?.. Ответа на эти вопросы у умудренного семьюдесятью годами писателя нет. Взамен однозначных, всегда могущих быть оспоренными более сильным оратором утверждений Нуайме предлагает читателю пережить «умирание», в тихом свете которого любое противоречие имеет свой вес постольку, поскольку оно причастно жизни. Доктор ал-ʻАскари, пришедший в смятение от однозначного полуночного повеления «проститься с Последним днем», обретает покой в «странном», многозначном гностическом сне[26]. Пример неудачливого профессора как бы подсказывает читателю: человек теряет право говорить, когда он слышит и слушает. И, хотя сам ал-ʻАскари так до конца и не научился слышать, он изловчился как можно чаще прислушиваться к Последнему – и в то же время Первому – своему дню, принимать его чужой – и одновременно собственный – бурлеск жизни.

Наверное, именно это обстоятельство никогда не сможет примирить «Последний день» с «Пророком» Джебрана и «Заратустрой» Ницше с одной стороны и с произведениями апологетов антиномий, французских экзистенциалистов – с другой. Муса ал-ʻАскари, при всем его видимом, наносном скепсисе по отношению к внешним атрибутам религиозной традиции, все-таки остается верным Евангелию, которому оставался верен его создатель. Профессор хорошо понимает, что единственное Существо, «имеющее власть» говорить, отлично от его «самости» – «камешка, облепленного снегом». Это Существо-Вседержитель видится им, как и многим другим проповедникам всеединства (в том числе русским), везде и во всем – в природе и супруге, в сыне и в богоподобных глубинах собственной, маленькой, почти плоской души. Но доктор ал-ʻАскари, осмелившийся помолиться Тому, Кого нельзя описать, так и не находит в себе сил заявить о своеобразном «вступлении» в права «наследования» Богу: о «новом Мусе ал-ʻАскари» читателю «Последнего дня» не известно почти ничего. Кроме, правда, того факта, что он действительно может родиться, чтобы каким-то неведомым образом пронести тихий свет сквозь темень чувств и «непросвещенного сердца».

События программного романа Нуайме разворачиваются на тесной площадке двадцати четырех часов. Однако упомянутый выше открытый финал напряженного, порой и вовсе мучительного дня доктора Мусы ал-ʻАскари не дает нам узнать о конце этого дня. Быть может, он, подобно седьмому дню творения, продолжается и сегодня? Вспоминая об этом предположении Августина, Нуайме-богослов не грешит против истины размеренной человеческой жизни. Да и как может быть иначе, если написанное неуклюжим пером неготового к «Новому дню» ал-ʻАскари творение так и не успело раскрыть перед читателем символику имен своих героев? Муса ал-ʻАскари (Моисей-Воин) не одерживает никакой победы, Руʼйа ал-Кавкабиййа (Видение Небесное) не предстает перед глазами влюбленного мужа, Хишам (Щедрость) так и не протягивает руки помощи своему растерянному отцу. Один только Не-Именуемый остается верным своей безымянной полноте, в которой явственно читается основное послание «Последнего дня», учащего внимательного читателя вспоминать о принципиально неразрешимых проблемах. «Роман-трактат», обрушивающийся в своем начале против всякой в корне слабой философии, венчается самым что ни на есть философским призывом: задавать вопросы, на которые в принципе нельзя ответить. Правда так и останется непознанной, но стремление к ее познанию, добрая дерзость и благоговение перед существованием истины отдадут в награду человеку его самого.

Впрочем, недосказанность, вложенная автором в саму грубоватую ткань произведения, оставляет герменевтические «ворота» «Последнего дня» открытыми – если не сказать настежь распахнутыми – перед литературными критиками. «Философия молчания» Нуайме, его первый тщательно проработанный манифест, по-прежнему ждет своего читателя, который, вдохновленный или, напротив, раздраженный бессилием его главного героя, непременно должен продвинуться на несколько шагов вглубь «темного тоннеля» вечной темы жизни и смерти, пугая черноту, окутавшую первый и последний дом Мусы ал-ʻАскари вложенным в руку ливанским классиком бумажным фонариком. К счастью, этот путь по наскоро набросанной «реке времен» теперь может проделать самостоятельно и русский читатель, оставляемый нами наедине с прямой речью «русского араба» Михаила Нуайме.

Ф.О. Нофал

Август 2017 г., Одесса.

Последний день

Час первый

– Встань и простись с Последним днем!

Едва услышав этот голос, я мигом очнулся от глубокого сна, легким движением скинул тонкое покрывало и прямо сел в своей кровати.

Я открывал глаза очень медленно, будучи уверен в том, что первые лучи рассвета застанут меня в моей же комнате, наверное, тогда и удастся увидеть в шаге от кровати, или даже еще ближе, кому же принадлежит этот голос. Хотелось бы услышать от него немного больше того, что уже было мною услышано. Этот голос был слишком уж чистым, властным, решительным…

Однако моя комната по-прежнему пряталась в слепой темени; нельзя было даже отличить в ней одну вещь от другой. Меня сковывал страх, буквально онемело все тело с головы до пят; казалось, будто где-то неподалеку стоит невидимый человек, пристально в меня вглядывающийся. Иначе откуда бы мог взяться звук голоса, до сих пор звенящий в моих ушах?

– Встань и простись с Последним днем!

Я протянул дрожащую руку к торшеру, который всегда стоял рядом с моей кроватью, и не без труда нащупал выключатель. Свет разогнал тьму, и я, к вящему своему сожалению, понял: в комнате, кроме меня, никого нет. Все вещи оставались на тех местах, на которых лежали, когда я засыпал. Часы на запястье показывали полночь, и полуночную тишину, опутавшую меня, дом и сад, не тревожило ничего, кроме моего прерывистого дыхания и моего же беспокойного сердцебиения.

Был бы я одним из тех людей, что видения видят или получают тайные откровения, то нисколько не удивился бы услышанному. Я знавал многих женщин и мужчин, рассказывавших о видениях, настигших их во сне и наяву, и голосах, непонятно откуда с ними говоривших. Среди них был и один из моих коллег по Университету, преподаватель естественнонаучных дисциплин, который, казалось бы, по роду своей деятельности не должен был увлекаться подобными вещами. Как бы то ни было, именно он рассказывал мне о том, как однажды, во время семейного обеда, услышал предостерегающий голос своего вот уже десять лет как покойного отца, раздающийся откуда-то из-под стола и заставивший его отпрянуть в ужасе. Помнится, его удивляло, что никто не верил в эту историю, даже ближайшие родственники. По правде сказать, я тогда ему поверил, ведь в моей жизни не было ни одного божьего создания честнее этого мужчины.

А сам я… Да что «я»? Я пробежал целых пятьдесят семь лет жизни, и только сегодня мне довелось принять «звонок» из «того» мира, наверное, именно поэтому я и был так растерян и смятен… Меня всю жизнь водили дни, но я так и не научился вести их за собой, то есть я с благодарностью принимаю всю ту радость и горечь, которую они приносят, привыкаю к ним и не пытаюсь их привлечь к себе на службу. Да и кто я такой, чтобы приручать время, делать его заложником собственной воли? Вот, например, жена оставила меня год тому назад, чтобы жить с юношей, который ее любит и которого она любит не меньше. Если бы она любила меня больше, чем его, то вряд ли ушла бы и «прилепилась» к нему. Ей тогда едва исполнилось тридцать семь, а ему – двадцать пять; его я хорошо его знал – он учился у меня на философском отделении Университета. Сейчас оба они проживают в Швейцарии.

Конечно, я хотел бы, чтобы жена оставалась здесь – рядом со мной и нашим несчастным сыном Хишамом, но она предпочла уехать. Что я мог сделать?.. Даже сейчас, когда меня спрашивают о ней, я отговариваюсь примерно так: «Она уехала в Швейцарию к родственникам», при том чувствую, что люди мне не верят, и даже знают, что мои слова являются ложью. Насколько же больно осознавать, что мой язык – а вслед за ним и моя душа – скатываются ко лжи! Ничто в жизни я не порицал так, как оборачивание правды ложью; да только что я могу поделать, коль скоро мое положение, по мнению людей, целиком и полностью позорно (при том, что позорное деяние совершила моя жена, а не я)? Я-то по-прежнему хочу работать в Университете, общаться с коллегами-преподавателями, встречать студентов в аудитории, не давая им повода думать, будто за мной неотлучно волочится шлейф горького несмываемого позора.

Сегодня же я хотел проснуться на рассвете, чтобы успеть просмотреть рукопись моей книги о суфийском движении и его влиянии на арабскую философию и мировую мысль. Нужно было отнести ее в типографию, а оттуда бежать к хирургу, советовавшему мне удалить желчный пузырь, который, согласно результатам рентгена, полон камней и потому может разорваться в любой момент. Но я проснулся в полночь – и разбудил меня не желчный пузырь, не молчаливая рукопись, а голос, непонятно откуда раздавшийся и непонятно что вбивший мне в барабанную перепонку:

– Встань и простись с Последним днем!

Какой «Последний день» он имеет в виду? Люди обычно считают, что один день заполняет собою ровно двадцать четыре часа, тянущиеся от одной полуночи к следующей, но значит ли это, что «Последний день», небрежно брошенный голосом, начинается сейчас и заканчивается спустя сутки? А что голос сказал бы о космонавте, который, облетев землю семнадцать раз за двадцать пять часов, семнадцать раз наблюдал восход солнца и семнадцать раз вглядывался в его закат? А что голос скажет о другом космонавте, который, кружа вокруг полюса планеты, не видит ни одного заката? Если у полюса не бывает ночи, то что же такое этот «день»? Когда он начинается и кончается? Каким там бывает «Последний день»?

Предположим, что голос имел в виду день, тянущийся от одной полуночи до другой. Но почему он назвал его «последним»? Он станет последним в моей жизни или же в жизни всего мира? Существуют ведь религии, что проповедуют наступление Последнего дня, к которому их адепты должны готовить свои добрые дела; в тот день каждый человек будет вознагражден по заслугам: праведники войдут в рай, где под их ногами будут течь реки вина и меда, а грешники отправятся в адское пламя… Неужто за этим днем придет День расплаты? Или уже завтра государства, играющие оружием массового поражения, взорвут свои снаряды и уничтожат все живое на суше и в море, превратят Землю в одну безжизненную пустыню? Неужели завтрашняя война положит предел этому последнему дню человечества?

Если все это так, то почему голос выбрал именно меня для того, чтобы сообщить об этом и дать возможность «попрощаться с Последним днем»? Если бы он так же беспардонно разбудил и других людей, то каждое окошко в деревне зажглось бы, подобно моему, электрическим светом. Но нет – тьма обволакивает деревню и все, что спит в ней, а воцарившаяся страшная тишина пугает меня невиданной своей глубиной: собаки не лают, цикады не стрекочут, вода не шумит, ветер не свистит, листья деревьев не перешептываются друг с другом.

Нет-нет, «Последний день», о котором говорил мне голос – это мой (и только мой) день. В этом нет ни капли сомнения. Это – последний мой рывок к могиле. «Могила»… До чего же мерзкое слово!

– Но что же с тобой, учитель? Почему ты дрожишь? Тебе должно быть стыдно за себя! Разве ты не доктор философии? Вот и настало время настоящей философии! Какова же ее цена, если она не укрепляет дух человека, стоящего буквально над своим гробом? Какова ценность вообще какой-либо вещи, если та может быть побеждена одним лишь видом могилы? Ты же сам говорил: «Меня всю жизнь водили дни, но я так и не научился вести их за собой… я с благодарностью принимаю всю ту радость и горечь, которую они приносят». Так вот: дни привели тебя к этому самому Дню, а этот самый День ведет тебя к могиле. Чего ты боишься, что тебя беспокоит? Может быть, могила, в которую тебя бросит твой Последний день, станет более теплым и отрадным прибежищем, чем та могила, в которой ты уже лежишь.

– Может быть, может быть… Но я хочу побольше узнать о самом благовестнике. Чей голос я услышал только что?

– Пусть это будет голос ангела или демона. Пускай это будет голос божественных Суда и Предопределения. Ты же не отрицаешь, что слышал его?

– Как я могу отрицать то, что до сих пор звенит в моих ушах и бьется в каждой капле моей крови?

– Ты не веришь в сказанное им?

– Верю. Да, верю. Но вместе с тем предпочел бы не верить.

– Почему?

– Потому… потому что ненавижу могилу.

– А вот могила тебя не ненавидит. У нее нет ненависти к кому-либо или к чему-либо, она открыта для всего, что вообще ходит или ползает по земле, – равно как и для всего, что застыло или остановилось.

– Я не готов опуститься в нее сегодня.

– А разве кто-либо был готов к этому до тебя?

– У меня слишком много дел, которые нужно закончить.

– Например?

– Например, операция на желчном пузыре…

– Ха! Могила избавит тебя от этой необходимости.

– …или, хотя бы, моя книга, которую надо донести до типографии и отредактировать. Эту книгу я писал целых десять лет. Я хочу услышать отзывы о ней, хочу присутствовать на ее обсуждении в философских клубах…

– Ха! Могила избавит тебя и от нужды в книге.

– …и жена, моя жена, которая меня бросила! Да, я достаточно с ней промучился, но в ней есть… должна быть живая совесть! Допустим, ее страсть и похоть попрали всякий стыд и мораль, но я уверен, что совесть в ней когда-нибудь, да проснется. Она вернется ко мне и к своему несчастному ребенку… Я вот уже прямо слышу, как она просит у меня прощения, и хочу, чтобы она знала: я простил ей это преступление в тот самый час, когда она его совершила…

– Ха! Могила легко заменит тебе и жену!

– …а мой ребенок, Хишам! Господи, это же моя самая любимая и вместе с тем самая тяжелая ноша! В момент его рождения я воображал, будто само время выламывает мою дверь, чтобы одарить меня невиданным счастьем, но, увы, оно принесло мне необычайно изуродованное существо. Сегодня ему восемнадцать. Его голова превосходит размерами все когда-либо виданные мною головы. Я в самом деле удивляюсь тому, как его шея держит этот огромный шар… Предплечья, руки и пальцы моего мальчика слишком сильны для этого возраста, а вот его длинным, худым ногам повезло меньше: их покрывает постоянно осыпающаяся короста и какая-то шелуха, чем-то похожая на перхоть. Конечно, он не может даже встать на ноги, а его язык еле ворочается в рту. Он способен издать разве что невнятное мычание. Но его огромные карие глаза с поволокой… В них столько глубин и углов, столько затаилось призраков, что я многое бы отдал, лишь бы постичь все их измерения, испытать на себе и познать их истинный смысл.

Но сегодня этот ребенок, мой ребенок отдан на попечение прислуги. Как я могу уйти, не обеспечив его всем необходимым?!..

– Ха-ха! Могила избавит тебя и от забот о его судьбе, глупец!

– …дом! У меня же еще есть дом, тот, что я покупал в рассрочку три года назад! Я до сих пор не провел несколько платежей, не оплатил всей его стоимости, а ведь если я опоздаю хоть на день, бывший хозяин получит полное право вернуть его себе, как свою собственность, законно присвоив, к тому же, неплохую сумму денег… Я приобрел автомобиль и купил этот дом, отстоящий на десятки миль от города и Университета, только для того, чтобы исполнить волю жены и обеспечить ей безбедное, спокойное существование. Как же мы с ней были счастливы в тот день, когда, наконец, переступили этот порог! Мы тут же, как два воробья, принялись обустраивать комнаты, украшать их и расставлять наши вещи… Настолько же счастливы мы были в автосалоне, когда я подписывал бумаги, сделавшие нас владельцами выбранного ею автомобиля! Мы заплатили половину суммы, разделив остаток на многолетний кредит, и поехали домой. Руль был в ее руках; она вела машину так уверенно, так естественно!..

Неужели теперь я должен по ветру пустить дом и автомобиль, подарить кому-то заплаченные мною деньги – плод моей недолгой жизни? Эти деньги – не просто какие-то бумажки; они – моя кровь, мое сердце, без устали работавшее целые годы. Мне дорога моя кровь, равно как дорого мне мое сердце!..

– Ха! Могила быстро заставит тебя выкинуть из головы и дом, и автомобиль. А если в них ты вложил свою кровь и мысли, что ж, она вытравит из тебя всякую мысль, высушит каждую каплю крови.

– …а мои университетские связи! Как я могу их так быстро, буквально за один день, разорвать? Сегодня я должен выступить на философской конференции с докладом об «Энхиридионе» Эпиктета, затем вечером мне нужно присутствовать на общем собрании профессоров, которое пройдет под председательством ректора. Да и в конце концов, я должен отработать обещанный срок, чтобы получить достойную пенсию, вернуть долги нескольким моим коллегам… Кто сделает за меня мою работу? Кто отдаст за меня мои долги?

– Невежда! Могила и вычтет твои деяния, и обесценит все долги, как твои, так и чужие!

– Нет-нет-нет! Это невозможно! Мне не хватит одного дня, чтобы расквитаться со всеми счетами! Мне нужно на день больше – нет, на месяц, на год…

– Ха! Кому недостаточно одного дня, не хватит и целой вечности! Будь уверен: могила сама сведет все счеты.

– Я хочу знать час своей смерти…

– Прознав о дне смерти, ты пришел в ужасное смятение. Что же случится тобой, если ты узнаешь о часе смерти?

– … Я хочу знать и о том, как именно я умру. Лопнет желчный пузырь? Разорвется сердце? Не выдержит мозг? Я утону? Буду сожжен? Задохнусь? Поскользнусь и сверну шею? Или пробью себе голову? Меня укусит змея? Догонит шальная пуля?.. Я хочу знать, как мне суждено умереть, насколько долго будет длиться агония, какую боль мне предстоит вынести. Я хочу видеть того, кто закроет мне глаза, и мою жену, когда она получит весть о моей смерти. Интересно, почувствует ли она подступивший к горлу ком или хоть небольшую горечь в груди? Уронит ли она хотя бы одну слезинку, промолвит ли хоть слово сожаления, раскаяния? Дада, она скажет: «Бедняга!» – и, опустив глаза, замрет на несколько минут. Потом, должно быть, схватится обеими руками за голову, закроет веки, застонет, и на ее щеки одна за другой сбегут шесть слезинок. Она бросится на ближайший диван, будучи не в силах дышать, к ней подойдет любовник, что-то спросит, а она, таким знакомым движением руки, отодвинет его и еле слышно прохрипит: «Оставь меня в покое!»

Да-да, она придет в себя, вспомнит наши с ней ночи. Она вспомнит, наконец, как бились наши сердца, как мы буквально растворялись в объятиях друг друга и песнях любви, забывая обо всем на свете, разумеется, за исключением самого счастья. Ее снова коснется сладкое волнение того дня, когда мы, словно воробьи, обустраивали свое гнездышко; она припомнит радость рождения Хишама и захочет его снова увидеть. Она раскается, она вернется…

Но вернется ли теперь уже моя вдова сюда вместе с ним? Оформят ли они официально свои отношения? Сделает ли она его своим вторым мужем? Нет! Я не хочу, чтобы он спал в моей кровати, ел моей ложкой, пользовался вещами, оплаченными мною своей кровью, сердцем, мыслями! Никогда этому не бывать! Ни-ко-гда!

– Ха-ха! Даже если всему этому суждено случиться, то какое тебе-то, увальню, спокойно лежащему в могиле, будет до того дело?

– Бр-р-р. Какая мерзость!..

Час второй

Не верю, не верю даже самому себе. Прошел час с тех пор, как меня разбудил какой-то голос. Целый час. Целых шестьдесят минут. Я-то по-прежнему сижу в кровати, подперев руками голову, которая вот-вот разорвется от толпящихся в ней картин, призраков, звуков, воспоминаний и мыслей.

Если голос не соврал – а он не соврал, – то мне остается жить всего двадцать три часа, а потом уже в моем доме столпятся молящиеся, соболезнующие близкие и кладбищенские рабочие, со всех сторон посыплются корявые пожелания «царствия небесного»… И вот, доктор Муса ал-ʻАскари отправится отдохнуть от земных хлопот в свое последнее пристанище. Черви быстро сделают свою работу и освободят кости от мяса, а лицо покойного постепенно скроется от человеческих глаз и сотрется в человеческой же памяти. Его голос навеки смолкнет… И ни солнце, встающее утром, ни звезды с луной, просыпающиеся ночью, даже не спросят: где этот доктор Муса ал-ʻАскари? Что же он не открывает глаза перед нашим светом? По весне зацветут в саду кроваво-алые розы, но они тоже не спросят: где доктор Муса, что когда-то приходил целовать нас? Соловей, свивший гнездо в кустах жасмина прямо под моим окном, как обычно, начнет петь и даже не подумает спросить: где же доктор Муса, отчего он не слушает мои трели?.. Да, роза и жасмин забудут о посадивших их руках, а соловей и не вспомнит о том, что он всей своей жизнью обязан моему жасмину и моему же окну.

По-прежнему будут сменять друг друга сезоны, годы и поколения, ровно до тех пор, пока того будет желать Господь. Мои кости рассыплются в прах. Земля забудет, что она хранит нечто, бывшее частью моего тела, воздух – что в нем витало и мое дыхание, а море – что в нем есть и мои слезы (и даже моя слюна). Вселенная напрочь забудет о том, что некоторое время назад в ней существовал Муса ал-ʻАскари – и вот, Муса ал-ʻАскари исчезнет, будто бы и не бывало его вовсе.

Но кто же расскажет миру о моей смерти, если я умру дома? Здесь нет никого, кроме служанки по имени ʼУмм Зайдан и моего Хишама. ʼУмм Зайдан – невероятно глупая неграмотная женщина, и, если бы она не была нищей, престарелой вдовой, которая, при всем при этом, отлично готовит, убирает дом и чуть ли не молится на Хишама, я бы не терпел ее глупости целых пятнадцать лет. Ее сердце действительно чище снега, а ее богобоязненность, поистине, безгранична. Она постоянно повторяет: «Хишам заговорит… Хишам пойдет… Хишам займет важнейшее место в этом мире… Бог ответит на мои молитвы, ведь Он не испытывает человека, не помогая ему при этом».

Да, надо будет позвать ее прямо сейчас, чтобы передать номер телефона декана гуманитарного факультета; она позвонит ему, если я умру. В этой стране я не знаю никого, кто лучше него справился бы с погребением и соблюдением всех скорбных традиций и формальностей. У меня нет здесь ни родственников, ни друзей. Первый раз я приехал в этот город как чужак, как сирота, и потому многое пережил, прежде чем окончил Университет, защитил докторскую диссертацию и стал преподавателем философии. Да и к тому же, я слишком замкнутый человек, даже не знаю почему. Что до моего внешнего вида, должен заметить, что я вполне хорош собой, более того – красив, если верить представителям обоих полов. Если говорить об уме, то, очевидно, мой интеллект выше среднего, иначе я не смог бы занять профессорскую кафедру в знаменитейшем учебном заведении страны.

Какой бы утомительной ни была моя работа, я никогда не оставляю ее – до тех пор, пока полностью не закончу. Можно подумать, что работа – святой закон, дамокловым мечом нависший над моей шеей… Слава Богу, часто получается так, что сделанная мною работа намного превосходит то, что изначально представляют себе заказчики. При этом мне абсолютно не важно, щедр ли мой заказчик или скуп, я могу отработать заказ совершенно бесплатно. За это меня любит начальство и люто ненавидят многие коллеги.

По правде сказать, люди достаточно дружелюбно ко мне относятся, тогда как я чураюсь их всех. Они просят у меня совета в больших и малых своих делах, а я ни у кого не спрашиваю мнения о своей жизни, никому не жалуюсь на свои проблемы и усталость. Мне доверяют тайны и даже имущество – мне, человеку, который не нуждается в каком-либо «хранилище» для своих тайн либо сейфе для собственных денег. Я живу с людьми, умудряясь не смешиваться с ними: я не выпиваю с пьяницами, не брожу по улицам с хулиганами, не ставлю денег с игроками, не грешу с распутниками и не лгу с лицемерами. При всем этом я не осуждаю их, и упаси меня Господь даже в мыслях превозносить себя над кем-то!

Ханжи часто обманываются моими манерами. Радикалы еще чаще ошибаются, вынося свой первый приговор по моему внешнему виду. И ханжа, и радикал сами придумывают некие достоинства, которыми я якобы обладаю, и потому принимают меня за «своего». Но они же очень скоро разочаровываются, и, увидев мою ненависть ко всякого рода ханжеству и радикализму, спешат отойти от меня как можно дальше. Я и без них знаю, что люди не равны друг другу – да и не могут они быть равны по своим физическим и интеллектуальным способностям, морально-нравственным качествам, по дорогим им склонностям, вкусам, идеологической ориентации и силе воли. Есть те, кто близок к скалистой вершине жизни, равно как существуют и те, кто находится у ее подножия; я же принадлежу к тому народу, что носится между этими двумя точками. Я чужд и обществу обитателей вершины, и сборищу отчаянных жителей подножия, поэтому с завистью смотрю на тех, кто меня обогнал, но с жалостью и участием оглядываюсь на тех, кто остался позади, – то есть на тех, среди кого я сам был еще вчера. Что касается радикала и ханжи, то они не знают своего прошлого и, как следствие, не видят тех спринтеров, до которых им суждено бежать целые мили.

Студенты слепо верят каждому моему слову, они окрестили меня «хранителем честности и справедливости». Даже те мои ученики, кого отчисляют за неуспеваемость, не приписывают мне излишней горячности, предвзятости или высокомерия. Никто никогда не жаловался на меня товарищам, декану или, хотя бы, не пенял мне самому. «Доктор Муса не может подставить, задать каверзный вопрос или закрыть глаза на ошибки, он всегда оценивает всех честно и справедливо», – собственными ушами слышал я такие похвалы от своих студентов. Вместе с тем я чувствую на себе печать порока и очень часто замечаю, что меня от других людей отдаляют огромные расстояния, и потому буквально задыхаюсь в удавке стеснительности, общаясь даже с теми, с кем меня связывают годы приятельских отношений. Что до чужаков, то, когда меня представляют кому-то незнакомому ранее, я словно упираюсь в существующую между нами стену – не только непреодолимую, но и нерушимую. Когда я вынужден обращаться к такому собеседнику, мой язык заплетается, я не могу найти тему для разговора, пока визави не берет инициативу в свои руки. Мне крайне неудобно присутствовать на «коктейльных вечеринках» или «чайных церемониях», которые хозяева считают «удачными» лишь тогда, когда беспечность и светская беседа захватывают всех присутствующих, заставляя тех неустанно тараторить. Эти вечеринки словно превращают людей в стаи обезьян, сбившиеся где-то в лесах Конго или Малайзии, ну, или в разноцветные ветряные мельницы, которыми так любят забавляться дети.

В этом смысле я трус. Подойдя к человеку – мужчине ли, женщине ли, – я воображаю, будто приближаюсь к таинственному, загадочному миру. Мне недостает храбрости ворваться в этот мир… Да и кто знает, что именно таит в себе мир другого человека? Кто может хотя бы немного представить себе, сколько желаний, страстей, скуки, радости, горя и боли каждый человек так ревниво оберегает в своей душе? Ну нет, у меня нет никакого права входить в этот мир, если его творец не отворяет врата или не желает входить в мир моего «я», волевым решением сбившего огромный амбарный замок со своих дверей. Так что я предпочитаю довольствоваться собственным миром. Наверняка, та же причина вынудила жену бросить меня и уйти к другому.

Я трус. Да, я трус, хотя бы потому, что до сего часа ни разу не пытался заполнить ужасные пустоты своей жизни. Я не спрашивал себя о том, почему я – это я, а не кто-нибудь иной, не задавался вопросом, откуда я пришел и куда впоследствии отойду. Я не мучил себя, пытаясь постичь, какова моя цель в жизни, почему я взял в жены именно Руʼйа ал-Кавкабиййа, по какой причине у нас родился сын-гидроцефал, который не может даже ходить и говорить? Может, Хишам – это наказание, постигшее его самого, его отца и мать? Или он – это наше общее испытание? Грехи мои, помноженные на грехи его матери, действительно могут быть неисчислимы, подобно морскому песку, но в чем же его собственный грех? Природа так жестоко с ним обошлась, при этом щедро одарив подлецов, ни во что не ставящих ее расположение… Я бесконечно люблю своего сына и отдал бы ему свои ноги и язык, если бы только мог.

Но зачем я желаю Хишаму что-то неизвестное ему? Он, может быть, гораздо счастливее меня, то есть того меня, которым я сейчас волен распоряжаться. Какую пользу получит этот мальчик от непонятно куда спешащей ноги? А от руки, непонятно что получающей и непонятно что дающей? А от языка, бесконечно чеканящего вопрос «почему?», и разума, не получающего ответа? Я, к примеру, вот уже целых пятьдесят семь лет спешу и тружусь, беру и отдаю, смеюсь и тараторю. И что я получил взамен?

Моя жатва началась и закончилась тем же самым вопрошанием: «Почему?» Это я понял только сейчас, когда на меня отовсюду, словно поджидавшие в окопах враги, набросились тысячи «почему?», о существовании которых я даже не догадывался. Я изучал философию и учил ей других; я получил степень доктора той науки, что постоянно ищет ответы на множественные «почему?». Выходит, я изучал философию и учил ей так, будто она – пленница книг, не смеющая прикасаться к тому, что я говорю и делаю, чего желаю и от чего бегу в своей собственной жизни. И вот, в этот самый час я чувствую, как опустела моя голова, в которой носится одно только обнаженное «почему?». Более того, это «почему?» приняло новый облик: оно киркой выламывает мой мозг и перцем выжигает мою кровь, оно ноет и требует, нападает и бьет словно плетью.

Ничего-ничего. Зато, похоже, я начал размышлять. До сегодняшнего дня я не мог думать. Еще вчера я суетился только потому, что суетились окружающие меня люди, любил и ненавидел постольку, поскольку они любили и ненавидели, учился так же, как учились они. Я выбрал профессию преподавателя лишь потому, что ее – одну из тысячи – люди считали «честным», «почетным ремеслом», даже женился и отстроил дом, подражая тем, кто женился и строил дома… Как же мы со всеми окружающими были похожи на лодки разного размера, формы и цвета, которые постоянно из одной стороны в другую носит бесконечная, безграничная река! Эти лодки то сходятся, то расходятся, то сталкиваются друг с другом – и тогда их пожирает синяя бездна, скрывающая от любопытных глаз дальнейшую судьбу этих лакированных кусков дерева.

Но теперь я хочу знать все об этой реке. Я должен познать ее исток и конец ее русла, обязан как можно больше разузнать о том, кто выстругал эти разноцветные, непохожие друг на друга лодки, кто бережно опустил их на поверхность воды, кто гонит их на определенные расстояния, чтобы потом поглотить… Я постоянно спрашиваю себя: «Почему?», и этих «почему?» за прошедшее непродолжительное время накопилось больше, чем за всю мою утекшую жизнь!

Собака никогда не спросит: «Почему?», равно как кошка или птица, кедр или пшеничный колос, гора или море. Этот вопрос имеет наглость задать лишь человек. А значит, он не может не обнаружить в себе достаточно сил, чтобы ответить на него!..

Какое странное чувство! Я почти что слышу, как оно пускает корни в моей, как ни странно, глубокой душе и поднимается, словно речная кувшинка, в далекую прохладную высь. Ну почему, почему это чувство даровано мне только сегодня, когда от толстого каната моей никчемной жизни осталась лишь тонкая ниточка двадцати трех часов?..

Ах, да, сколько же сейчас времени? Который час, которая минута, секунда? «Часом», «секундой», «минутой» ведает маленькая машинка, нагло впившаяся в мое запястье. С точки зрения истории секунда есть само время, соединяющее все, что было, со всем тем, что будет, и нет смысла выламывать ее из прошлого или будущего. Ведь она – прошлое в прошлом, настоящее в настоящем, будущее в будущем. Она – это я во «вчера», в «сегодня» и «завтра». Я есть время, и время есть я. Ни оно меня не уничтожит, ни я не разорву его в чертовы клочья…

Хватит, хватит… Ей-богу, голова идет кругом.

Час третий

– ʼУмм Зайдан?

– Да, это я, ʼУмм Зайдан.

– Что-то случилось?

– Разреши войти?

– Пожалуйста.

Ко мне входит ʼУмм Зайдан. Она видит, как беспомощно я сжимаю ладонями голову, и начинает шептать какие-то слова (наверняка, строки коротких молитв), наконец, подойдя ко мне вплотную, дрожащим голосом спрашивает:

– Что с тобой, сынок? Что с тобой? Ты очень меня напугал.

– Ничего, что стоило бы твоего беспокойства.

– Так почему же ты не спишь до сих пор? Прошла добрая половина ночи. Вот и петух уже пропел несколько раз.

– Как ты поняла, что я не сплю?

– Я из своего окна заметила свет в твоей комнате. Тебе больно, дорогой мой? Принести тебе чашечку чая или кофе? Или лучше принести тазик с теплой водой для ног?

– Да-да, чашечка кофе не помешает…

ʼУмм Зайдан уходит и уже через несколько минут возвращается с источающей ароматный пар чашкой кофе на блюдечке. Я благодарю ее, беру в руки чашку и ставлю на столик, даже не пригубив. Старуха снова спрашивает:

– У тебя точно ничего не болит, мой дорогой?

– Совсем ничего.

– Тебя терзают какие-то тревоги? В твоем лице появилось что-то новое, что-то, чего я раньше никогда не замечала.

– И что же ты видишь в нем сейчас?

– Извини меня, сынок. Я стара. Семьдесят пять лет – не такой уж и скромный возраст. Я могу быть безумна…

– Говори, ʼУмм Зайдан, говори: что ты увидела в моем лице?

– В лице… В глазах! Да, именно в глазах…

– Что ты в них увидела?

– …Прости, сынок, но я увидела там отрешенность, похожую на ту, что живет в глазах… в глазах сумасшедших.

– Ты права, ʼУмм Зайдан. Как говорится, попала в яблочко.

– Не пугай меня, сынок! Что ты имеешь в виду?

– Имею в виду то, что ты права.

– Упаси Господь!

– Ты не слышала никаких голосов часа, эдак, два назад?

– Два часа назад?

– Да, около того.

– Я слышала только один голос – голос петуха.

– А я не слышал петуха. Зато я услышал то, что меня разбудило и прогнало сон.

– Боже правый! Ты хочешь сказать, что в дом проник вор и ты с ним дрался?.. Ужас! Какой от меня толк, если грабитель с улицы забрался в дом, а я даже не проснулась? О, ужас!..

– Здесь был некто, гораздо хуже грабителя.

– Хуже? Спаси нас Бог!

– Вор приходит для того, чтобы забрать вещи, купленные за деньги и искупаемые деньгами. Это же существо пришло, чтобы отобрать у меня нечто бесценное. Оно здесь, чтобы вывернуть наизнанку всю мою жизнь.

– Умоляю, умоляю, сынок… Видишь, как трясутся мои руки? Не только руки – даже язык дрожит во рту, а сердце – в груди… Умоляю, не рассказывай дальше о том звере, что решил забрать твою жизнь. Ты ведь честный, порядочный и скромный человек, в жизни никому не причинил вреда… Ты видел этого подлеца? Как было бы хорошо, если бы мать не выносила его в чреве, не родила бы вовсе!

– Я слышал его, но не видел.

– Будь проклят тот, кто только подумает тебе навредить! Будь проклят тот, кто придет хоть за одним волоском с твоей головы!.. Но слава Богу! Слава Богу, сынок! Слава Богу!

– ʼУмм Зайдан, а что такое смерть?

– Смерть – это смерть, сынок. Что за вопрос?

– Ты любишь смерть?

– Кто вообще может любить смерть? Будь она проклята!

– Ну Бога-то ты любишь?

– А кто же Бога не любит? Благословенно Его Имя!

– Но ведь это Он нас обрек на смерть! Как ты можешь любить Его и при этом ненавидеть смерть?

– Да кто я такая, чтобы понимать волю Всевышнего Господа? Я – ʼУмм Зайдан, и ни больше ни меньше.

– Ты знаешь, что такое жизнь?

– Да кто я такая, чтобы что-либо знать о жизни?

– Любишь жизнь?

– Конечно! Кто же не любит жизнь?

– А как ты можешь любить то, о чем ничего толком и не знаешь?

– Ох!.. К чему все эти вопросы, сынок?

– ʼУмм Зайдан, а что такое время?

– Я же сказала тебе, что я – всего-навсего бедная ʼУмм Зайдан. Нехорошо, сынок, смеяться над моей старостью. Оставь эти глупые вопросы и пей кофе, а то он уже остыл.

– А я остыну через двадцать два часа.

– Если ты не перестанешь вести себя так странно, то в моих глазах поселится то же, что я увидела в твоих…

– Последний вопрос, ʼУмм Зайдан. Если в эту самую минуту скажут, что жить тебе остается всего двадцать два часа, что ты сделаешь?

– Тысячу раз поблагодарю Бога за то, что Он, наконец, избавляет меня от усталости!

– Ты умрешь без мечты в сердце?

– Да, я не хочу умирать, не услышав, как говорит Хишам, не увидев его походки… Я хочу перед смертью обнять нашу хозяйку, больно уж долго она отсутствует. Понимаешь, этот дом сейчас, он как роза без аромата или гитара без струн… А еще перед смертью я хочу увидеть Зайдана, прижать его к самому моему сердцу, которое получит право, наконец, остановиться… Ах, если бы я могла его увидеть! Целых двадцать лет я не получала от него ни одной весточки. Двадцать лет ни словечка, ни строчки от собственного сына… вот так вышел он однажды из дома и не вернулся. Я не знаю, ни куда он пошел, ни где живет теперь. Но заклинаю тебя, профессор: когда Зайдан вернется, если только он вернется, отдай ему все отложенное мной жалованье… Ах, ах!

– Я тоже кое о чем тебя попрошу, ʼУмм Зайдан. Если я умру, свяжись по телефону с Университетом. Просто набери этот номер.

– Да что такое, сынок? Ты просто сводишь меня с ума! Что с тобой случилось? Почему ты говоришь о смерти, пребывая, хвала небесам, в полнейшем здравии? Как это – ты умрешь, а ʼУмм Зайдан будет жить себе дальше? Не дай-то Бог! Упаси Господь!.. А что до телефона, ты же знаешь, насколько он не любит ʼУмм Зайдан. Эта старуха путается в цифрах и к тому же ничего не понимает в этих ваших новых аппаратах… Прошу тебя, сынок, выкинь все подобные мысли из головы. Это очень плохие мысли. Ложись-ка в кровать да поспи всласть. Ночь еще не закончилась.

– Хишам спит?

– Да, милый мальчик спит, словно ангелочек.

– Хорошо, ʼУмм Зайдан, хорошо. Иди в свою комнату.

– А ты ложись и спи, душа моя! Богом тебя заклинаю: не мучь себя и меня. Это грех, грех!.. Кстати, который час?

– Три часа ночи.

– Спи-спи, дорогой мой! Гони прочь плохие мысли. Будут у тебя еще белые дни. Хишам заговорит, Хишам пойдет. ʼУмм Хишам скоро, даст Бог, вернется. Спи, храни тебя милостивый Господь!

– Доброй тебе ночи, ʼУмм Зайдан! Иди к себе.

– Спи, сынок, спи. Храни тебя Бог!

Час четвертый

Смешон ты, доктор ал-ʻАскари, ей-богу, смешон! Чего ты боишься? Почему ты так взволнован? Какая разница, что именно будет твориться после твоей смерти? Кто-то действительно расскажет всем о твоей преждевременной кончине, кто-то тебя похоронит; быть может, жена вернется домой, а сын пойдет и заговорит. Кто-нибудь да и раздаст твои долги, а твою кафедру займет очередной молодой и дерзкий ученый… Но ради всего святого, какое тебе до того дело, коль скоро, считаные часы спустя, ты превратишься в гору бесполезных костей и мяса, интересного разве что червям?! Всего несколько часов – и тебе не страшны будут ни голод, ни жажда, ни боль, ни страх. Тебе больше не придется мучиться навязчивыми мыслями и терзаться страстями, бежать вслед за трусливо семенящими минутами, страдать от несносных желаний, изнывать от жары или трястись от холода. Рассвет не принесет тебе новых обязательств, день – усталости и проблем, а ночь – тяжких мыслей и искушений.

Разве не достаточно одного того, что тебе не придется больше испытывать отвращение от грязных газетных передовиц, от пропитанных ложью голосов по радио, от сплетен и клеветы, от сговоров и манифестаций, от пороков и несправедливости, от жадности и зависти? Тебя оставят в покое слабые надежды, надорванные молитвы, болезненные наслаждения и беременные печалью радости, которые сейчас неотступно преследуют и в городе, и древне, и внизу, в глубоких ущельях, и наверху, на вершинах гор.

Неплохо, правда? Ты не услышишь больше новостей об эпидемиях или голоде, о преступлениях и революциях, о ядерных или водородных бомбах, о белых или черных рабах, о кокаине, гашише или героине, о барах или казино, о взятках или подделке денег, о ненависти или злости, возбуждаемой национальностями, племенами, религиями… Обо всем этом ты не услышишь уже завтра и больше не увидишь того, что раньше досаждало тебе или причиняло ужасную боль. Смерть поместит тебя в неприступную крепость, сделает тебя сильнее самой себя, ибо смерть может убить все, кроме самой себя. Так почему же ты так обеспокоен? Почему настолько взволнован?..

Нет, доктор ал-ʻАскари, ты определенно смешон, как смешон осел, затаптывающий хозяина, но оплакивающий свою «неподъемную» ношу. Ты похож на истощенную собаку, кусающую протянутую к ней руку с едой. Даже не так: ты уподобился полоумному, что, сойдя с ума от зубной боли, бьет врача, потянувшегося было удалить загнивший зуб.

Ты забыл ту ночь, когда против тебя восстал твой же проклятый зуб? Тогда тебе не досталось и отдаленного запаха сна. Мир, разорванный болью, казался настолько удушающе маленьким, что ты готов был вдребезги разбить собственную голову, как и всю мебель, что попадалась тебе под руку. Твои стоны подняли на ноги всех домашних, так всю ночь и не сомкнувших глаз из-за тебя. Ты едва смог дождаться, когда, наконец, рассвело, и вприпрыжку побежал к дому стоматолога, которого в прямом смысле слова умолял пойти в кабинет и избавить тебя от кошмарной зубной боли. Твое желание мигом исполнили, и, простившись с подлым зубом, ты почувствовал, как распрощался с жутким кошмаром, как, отбросив отчаяние, преисполнился неописуемой, нечаянной радости.

Сейчас ты испытываешь боль, во многом похожую на ту зубную, разве что еще более сильную. Твоей груди тесно, в твоей душе одно одиночество сменяет другое, твоя голова разрывается, словно от вавилонского столпотворения, но все члены твоего тела молчат. Что подтачивает тебя сегодня? Мир, в котором ты живешь, жизнь, которую ты, другие люди и все существующие в природе вещи делят друг с другом день за днем. Это ты сам… Истинно так! Жизнь есть вечно разъедаемый кариесом зуб. То, что его разлагает, рождается вместе с нами и растет настолько же быстро, насколько быстро растем мы. Оно ест вместе с нами, пьет вместе с нами, играет, заключает брак, работает, но никогда не отдыхает и не спит. Эта отрава без устали бьется в наших сосудах, суставах, кишках, в каждой капле нашей жидкой крови, в наших тяжелых головах, сердцах и животах. Этот яд душит наши мысли и сны, наши желания и страсти, наши радости и горести, наши серьезность и смех.

Так уж устроен мир. Всякое растение хранит на себе тлю, которая день и ночь разлагает ее корни, лепестки и ствол. Точно так же обстоит дело и с насекомыми, птицами, хищниками и их жертвами: их бег, полет, охота и трапеза всегда сопровождаются победоносным шествием разложения. А что можно сказать о денно и нощно разлагающихся почвах и минералах, скалах и горах, солнце и луне, звездах и планетах, бешено вращающихся в пустоте? Совершенно неважно, видит ли твой глаз их эрозию или нет, – их «тля» остается при них. Она – везде. Она – в тебе.

Но эта «тля», не щадящая жизни во всем одушевленном и нет, текучем и застывшем сущем, сама является чем-то живым, сама может умереть от другой «тли». Тля пожирает тлю, тля рождается от тли, ни разложение, ни рождение не должны прекращаться… Может ли жизнь быть сплошной «тлёй», пожирающей самое себя и рождающей самое себя для того, чтобы обеспечить желанное бессмертие? И значит ли это, что жизнь есть смерть, а смерть есть жизнь?

Боюсь, эту антиномию, господин доктор, твоему разуму решить не под силу. Твой слабый ум все пытается провести границу между жизнью и смертью, а «тля», тем временем, играется нарисованными им линиями, заглядывает ему в рот, отводит его глаза, парализует его конечности… Доктор, оставь ты свой разум в покое, просто скажи смерти: «Здравствуй!» Так и ты сможешь, наконец, отдохнуть.

Помедленнее, господин доктор. Раз уж ты решил всерьез поразмыслить о том, что ест «тлю» и что поедаемо ею, то задумайся лучше о вещах, которые она никогда не разъест. Возьмем, к примеру, твои глаза. Они погибнут от «тли», но ни увиденные ими картины, ни схваченный ими свет не падут жертвами разложения. Глаза пропадут, но не пропадет образ; уйдет зрение, но не уйдет свет.

А уши? Твои уши истлеют в прах, но звуки, ими принятые, продолжат свое существование, прямо как воздух, когда-то волновавший твои сгнившие легкие. От твоей крови, питавшей мысль, чувство и движение, не останется и следа, чего не скажешь о самих мыслях, чувствах и движениях. «Тля» постепенно изничтожает дерево и насекомое, скалу и корову, но она бессильна перед лицом той воли, из которой произошли новые, ни на что не похожие деревья, насекомые, скалы и коровы.

Ты, глупый доктор, недавно дописал огромный труд о суфиях-арабах. Где же те суфии сегодня? Правильно, их давным-давно съела «тля», а вот их бессмертные мысли по-прежнему лениво плещутся в твоей голове. Опять же, кумиры, песни которых ты слушаешь, поворачивая рычажок своего небольшого проигрывателя, безнадежно истлели, как истлеет и сам этот аппарат, но вовек не истлеют их великолепные голоса. Кто знает, быть может, ты, некто ал-ʻАскари, тоже являешься неким механизмом, просто более интересным и сложным, чем этот проигрыватель? Ведь ты отправляешь в никуда мысли, голоса и образы, при этом сам получая их из ниоткуда… Механизм этот с легкостью рассыплется в пыль, но голоса, мысли и образы, что суть ты сам, останутся на пока что непустой Земле.

Вещи исчезают, но что-то в них не исчезает никогда. Это «что-то» – нетварная и бессмертная воля к созиданию и уничтожению сущего. Ты вот боишься часа, что вычеркнет тебя из бытия, как будто тебя никогда и не бывало. Но страшно не это, а то, что ты продолжишь жить, принимать и отдавать звуки, образы и мысли, не имея права на остановку. Чувствовать себя частицей водоворота, из которого тебе никогда не выбраться, – это ли не ужасно? Растаять, развеяться, быть стертым, как стираются водяные письмена!..

Ах, если бы все было настолько просто!

Во что я ступил? Я практически себя не узнаю. Тот Муса ал-ʻАскари, что заснул незадолго до полуночи, – это кто-то другой, отличный от проснувшегося ровно в полночь Мусы ал-ʻАскари. Тот Муса ни о чем серьезном даже не желал слышать, а этот только и делает, что задает вопросы о жизни и смерти и ожесточенно, с остервенением думает. Он не может спрятаться от своих мыслей, что неудержимо рвутся вперед, отказываясь выжидать или, тем более, стоять. Его мысли – охотничьи псы, напавшие на след дичи и потому самоотверженно продирающиеся сквозь заросли, кустарники и скалы; их носы уже неотличимы от самой пыльной земли, их языки, забывшие вкус воды, свисают из полуоткрытых пастей… Эти «псы» не отступят, пока не найдут жертву и не укажут на нее хозяину…

Чуткие ноздри моих мыслей уловили запах очень редкой, если не сказать экзотической, добычи. Я его не слышал до тех пор, пока голос не приказал мне проститься с «Последним днем». Моя мысль очень долго сладко спала и пробудилась вместе со мной сегодня, в полночь. И вот, я теперь продираюсь сквозь заросли, кустарники и скалы, спеша увидеть свою жертву. Я уверен в том, что она существует, ибо чую ее запах… Разве что очень хочется спросить: где же пряталась моя цель ранее? Почему я начал догадываться о ее существовании только сейчас? Насколько я помню, ее не было в воздухе, которым я дышал, в воде, которую я пил, в еде, которую я поглощал без разбору, как не было ее и во всем, что я когда-либо видел, слышал или осязал. Она дрожала в одном из многочисленных карманов моего естества, который мне еще не доводилось выворачивать.

Да и сам я – огромный карман, скрывающий другие карманы, что, в свою очередь, прячут мириады маленьких кармашков. В каждом из них лежат клад и тайна, ведущая к еще большей тайне. Этим я похож на жемчужину, которая, хоть и состоит из слоев перламутра, имеет своим центром невидимую песчинку – тайну своего бытия. Так я чувствую себя в эту минуту, и этого чувства я не испытывал сроду.

Удивительно споро топают мои мысли, – словно муравьи по каменистому плато. У них как будто выросли крылья – то ли бабочки, то ли ласточки, не разобрать… Где они взяли эту силу, эту скорость? Где же все это было раньше? Каковы границы этого невиданного явления?.. Да и вообще: что есть сила, где она скрывается – в костях ли, в мышцах ли, в крови ли, в мысли ли, в чувстве ли, – или же в других убежищах, недоступных нашему воображению?

Никто не будет отрицать, что питон сильнее воробья, но в юности я наблюдал сражение питона и воробья, в котором победила именно птица, – потому-то я и запомнил его на всю жизнь. Змея пыталась проникнуть в гнездо, где уже чирикали пятеро птенцов, и даже успела съесть одного из них, когда внезапно прилетела хозяйка, покинувшая свое жилище в поисках еды. Увидев мерзкую тварь на дереве, она словно сошла с ума: ее истошный, горький крик, крик ужаса и отчаяния, разносился по всей зеленой чаще. Вначале птица не осмеливалась приблизиться к питону, однако, набравшись сил, она одним, крайне изящным движением, в мгновение ока вонзила свой клюв прямо ему в глаз. Змея тотчас же рухнула на землю, словно безжизненный кусок каната.

Я вспоминаю эту славную баталию и не могу понять: где воробьиха взяла столько смелости, столько силы, сохранившей ее жизнь и жизнь ее птенцов в борьбе со змеей? Неужто в материнской любви? Но где тогда прячется эта любовь? В костях? В мускулах? В крови? И почему кости, мускулы и кровь – вместе ли, врозь ли – не смогут совершить удивительных подвигов, если их не возбудят настолько же удивительные чувства?

Однажды я прочел историю о некоем расслабленном мужчине, что сидел в своем саду, наслаждаясь утренним солнцем и видом, открывавшимся за пустым проемом ворот. Внезапно, через этот самый проем в сад вальяжно вошел огромный немецкий дог. От неожиданности и ужаса перед мускулистым зверем несчастный закричал, в его усохших ногах вновь закипела кровь, он одним прыжком достиг двери своего дома и спрятался за ней. С тех пор этот человек считался всеми соседями совершенно здоровым… Какая воля направила кровь к его немощным конечностям? Почему она раньше не приходила ему, отчаявшемуся калеке, на помощь? Все это лишь любовь к жизни? Но разве не любил он жизнь и прежде? Или же любовь к жизни растет и уменьшается, усиливается и ослабевает, сообразно с жизненными обстоятельствами?

А что такое скорость? Я могу ползти по земле, умеренно по ней шагать или бежать, но в любом из трех упомянутых случаев остаюсь самим собой, все тем же человеком. Так кто же заставляет меня изменять свой шаг, его скорость? Мысль? А кто исполняет ее приказ? Кровь? Но ведь она неизменна, она не убывает и не прибывает в один-единственный короткий миг. Как она может влиять на динамику моего шага? И почему скорость моей ходьбы имеет нижний и верхний пределы? Предположим, мысль действительно повелевает мне ускориться, а кровь проводит в жизнь повеление разума, но каким образом этот приказ передается крови настолько быстро, что ни одно из моих чувств не в силах зафиксировать этот важнейший процесс?.. Двинемся дальше и спросим: а что заставляет мысль мыслить? Какая-то «над-мысленная мысль», оберегающая себя от хозяина даже во сне?

К тому же, если моя мысль умело ведет мой медленный, быстрый и быстрейший шаги, то почему она не может управлять всем моим телом? Почему она не делает его прозрачным, как воздух, или легким, словно ветерок, плотным, подобно земле, или тяжелым, словно огромные скалы? А может ли расти сама сила моей мысли? И если может, то каковы границы этого таинственного роста?

Еще вчера я был пленником земли. Я не вправе был выкарабкаться из ее сжатого вокруг меня кулака, не важно, ходил ли я, бежал или полз. Моей скоростью была скорость моих ног. Сегодня же я планирую в небе со скоростью, превышающей скорость звука, и прокладываю себе пути к планетам единственно благодаря своей мысли.

Еще вчера мои уши могли уловить только то, что было подвластно их «природному» диапазону, то, что кричало, грохотало или гремело не далее, чем в миле или двух от них, а сегодня я слышу все звуки Земли. Нет, не Земли, Вселенной, в сравнении с которой наш шарик – лишь капля в море, не больше. И все это – благодаря мысли.

Еще вчера я не мог видеть того, что скрыто от моих глаз. Мой взор, пусть и «соколиный», не смел шагнуть за линию горизонта. Сегодня же я вижу невероятно тонких, неподотчетных простому человеческому глазу существ, равно как и величавые, дальние миры. Вот она – помощь мысли. Но это все означает, что моя мысль постепенно раскрывается передо мной, перед собой, перед всем белым светом. Кто может сказать, где пролегает граница этого чудесного раскрытия? И как вообще положить предел мысли, перед которой всегда стоит ее предмет? Поистине, безгранична мысль, мыслящая самое себя!.. Однако если моя мысль безгранична, то что она сделает с моим – или чужим – ограниченным телом? Разве не в ее руках власть «вязать и решить»? Разве не она держит скипетр и державу бытия? Разве не должен был я прилепиться к ней и отречься от всего иного? Я был чужд своей собственной мысли… Какое непростительное невежество!

Я будто бы родился сегодня, в этот самый час. Нет, не так: сегодня я освободился от этого и всякого другого часа. Моя жизнь – это жизнь моей мысли. А кто исчислит срок, отведенный жизни моей мысли?..

Час пятый

Минуты пролетают мимо, а моя мысль не может их остановить. Уверен, в одном из карманов моего разума лежит ключ, который раз и навсегда запрет дорогу времени. Дело за малым: осталось лишь найти ключ и научиться им орудовать.

Минуты бегут, а я, словно идиот, пытаюсь преградить им путь, но на самом деле преграждаю путь самому себе. Все это происходит оттого, что я еще не научился брать под уздцы свою мысль, не умею запирать ее в нужном месте и на необходимое время, вот она и несет меня, куда ей вздумается. Четыре часа прошло с той минуты, как я услышал голос, и все это время я не нахожу себе места. Так мне кажется. В действительности же я преодолел за эти изрезанные четыре часа расстояния, которые я не прошел за все свои пятьдесят семь лет.

Одни минуты смакуют другие, грядущие. В моем окне появились первые проблески рассвета. Ночь, приковавшая меня к кровати, потихоньку отступает. Лампочка, плечом к плечу вставшая со мной у черты тьмы, пытается вступить в битву – на этот раз со мной. Но я больше не испытываю нужды в приборе, что включается и выключается одним нажатием кнопки: окно сияет обещанием рассвета – так быстрее же, к окну!

Какая тризна простирается сейчас передо мной! Кто ее собрал, кто позвал меня на нее? И кто я такой, чтобы удостоиться ее величия? Что за вино течет в моей крови, жжет каждый член моего тела? Из чего оно сделано и, самое главное, кем?

И эти нежные, мягкие, легкие и теплые дуновения ночного ветерка, непринужденно соскальзывающие по моему лицу, ресницам и волосам, – чье это дыхание? Почему я доверяю ему так, как может доверять только младенец своей матери, когда спит у нее на груди?

А эти звезды, в высокой синеве – мне ли они подмигивают, завидев одинокую чернявую голову в проеме окна? Что они говорят мне? Что говорят обо мне? Наверное, они шепчут: «Вот бедняга! Он пытается насытиться рассветом и нами, но уже не увидит ни рассвета, ни нас». Или так: «Доброе утро, дорогой доктор! Мы слышали, как ты жаловался на свое медленное угасание. Ты нас пока видишь, но спустя считаные минуты уже не сможешь узреть даже нашего следа, однако это не означает, что мы погасли или растворились в небе»… Что бы они ни говорили мне или обо мне, они прекрасны, прекрасны, прекрасны!

А эта звенящая тишина, прижавшая к земле мой слух! Насколько же она священна и страшна! Травинка не шепчет с травинкой, ветка не щекочет ветку, воробей не беседует с воробьем; кузнечик не трещит, лягушка не голосит, скот не ревет, собака не лает, петух не поет, языки не лепечут, ноги не топают, шины не шелестят, двигатели не рокочут, дети не кричат, торговцы не орут, пьяницы не буянят. Вся природа стыдливо молчит.

Обладай я ушами многочисленными, подобно листкам всех растущих на земле деревьев, я услышал бы только малую часть слов этого молчания; понял бы я из услышанного и того меньше. Ну как, как я могу услышать и понять шорох корней в темноте земли? Или стук коры, стволов и веток деревьев? Или журчание воды? Или гул паров и газов в утробе планеты? Или грохот волн? Или стоны морских глубин? Или искушения снов? Или беспокойство плодов? Или свист звезд в небесных сферах?..

Если я не слышу всего, что в принципе может быть слышимо, то какой смысл мне слышать то, что я могу? Я похож на ребенка, оставившего моря ради ракушки, или на ученика, укравшего десять слов с пяти страниц книги и потому возомнившего себя прилежным читателем. Вдруг все, что когда-либо слышали мои уши, есть великая ложь!.. Может быть. В самом деле, может быть. Но мне совершенно не важно знать, слышит ли что-то мое ухо или нет. Эйфория предрассветной тишины, отравляющая мою душу, – вот настоящая истина, далекая от обмана. Она заряжена чистейшими мелодиями, которые моему уху не суждено услышать, в отличие от моего воображения. Эти мелодии поднимают меня на волшебный ковер радости – одноминутной, одночасовой, вечной… Мне достаточно знать, что они суть радость, ломающая стрелки чванливого времени. Мне достаточно верить в то, что они в силах освободить немощного человека от элементов, мер и предостережений.

А мои глаза? Что мои глаза видят в раскрытом окне? Они жадно ощупывают рулон черного мягкого шелка, легким движением руки неведомого мага приправленный россыпью серебра. Какова эта ткань! Насколько тонко она соткана!.. Что под ней? Призраки, сотни призраков. Если бы я не видел, как выглядят эти «призраки» при свете бесстыжего дня, я ни за что не признал бы в них деревья, здания, равнины, холмы и горы. То, что происходит под черным покровом, до сих пор скрыто от меня, и тут на помощь моим глазам приходит воображение. Постепенно я начинаю различать причудливые очертания давно знакомых моему глазу ветвей: вот тенистое дерево, а вот – голое; там – плодовитое дерево, цепляющее кроной облака, а там – бесплодные ветви, вросшие в грунт. Каждое дерево вплетает листья в сучья, сучья – в ветви, ветви – в стволы, стволы – в корни, а корни – в землю; и каждый из этих исполинов есть часть милостивой груди жизни. Все они дружно, но молчаливо-ревностно хранят себя, свой род, чтобы, не дай Бог, не исчезнуть с лица земли. Они любят жизнь не меньше, чем я, и не меньше, чем я, ненавидят небытие.

Да, жизнь на равнинах и холмах, в ущельях и горах, в морях и реках закуталась в тишину, но тишина эта кишит неуловимыми звуками – жизнями, тянущимися к другим жизням, жизнями, оборачивающимися вокруг иных жизней, и жизнями, питающимися ненужными жизнями. Вот оно – видимое разнообразие и сущностное единство.

Я вижу и здания. Разные здания – дома и магазины, заводы и храмы, больницы и казармы, бары и аттракционы, суды и тюрьмы, школы и галереи. Все это построено человеком ради разных целей и по разным поводам.

В домах, например, я вижу полные и пустые утробы. Вижу детство, стремящееся к отрочеству. Вижу отрочество, бегущее к юности. Вижу юность, идущую к зрелости. Вижу зрелость, скачущую к старости. Вижу старость, ползущую к могиле. Я вижу плачущие и смеющиеся глаза. Я вижу разорванные болью и ужасом мышцы. Я вижу шеи, раздутые завистью и злостью. Я вижу заботы, рассеивающиеся, подобно облакам. Я вижу облака, раскрывающие звезды… Я вижу жизнь людей – серьезную и не очень – в ее приливах и отливах.

Мой взгляд добирается до магазинов. Там – купцы, поджидающие, словно пауки, своих жертв-клиентов. Конечно же, они не замечают того, что весь рынок – в том числе и они сами – безнадежно увяз в сетях тираничного, жестокого, но неимоверно соблазнительного божка – динария.

На заводах я вижу толпы людей, что носятся с безжизненными, бескровными приборами, каким-то мрачным чудом подчиняющими себе все и вся. Эти бездушные станки пьют живую человеческую кровь, пожирают живую человеческую плоть, стирают живые человеческие мысли и сердца во имя прогресса. Во имя динария.

А что там, в храмах? Там я вижу, как горят свечи и облаками клубится ладан. Вижу, как расшибаются лбы о вечно холодный пол. Вижу, как ладони поднимаются кверху, как руки бьют о грудь. Вижу, как губы лепечут хвалу, просьбы и благодарности… Но почему там не видны сияющие радостью лица, несущие добро руки, очищенные ладаном сердца, и губы, шепчущие благословения?

Ах, лучше бы мне и вовсе не заглядывать в больницы!.. Там скальпели кромсают мясо и кости, внутренности и кишки. Там бактерии вечно опережают лекарства, а недуги – своих больных. Там те, кто присягнул на верность медицине, вонзают нож в спину выздоровления пациентов, что неудивительно – ведь если здоровье победит болезнь, у них больше не останется работы. Людская немощь несет благоденствие врачам, возносящим хвалу святому имени динария.

Вот и казармы, кишащие теми, из кого людские законы выкроили игрушки и жертвы идолам «Государства» и «Нации». Эти игрушки располагают одним-единственным правом – правом на слепое, безоговорочное послушание хозяевам. Они не могут кричать, выть или жаловаться на задание, каким бы тяжелым оно ни было. Они живут, чтобы сеять смерть и, при необходимости, ее пожинать. Лучшие же из них иногда милостиво нарекаются «героями».

В барах и на аттракционах люди давят друг друга, бросившись наутек от ужасной пустоты. Секунды там втаптывают посетителей свинцовыми каблуками в душные комнаты, до ужаса наскучившие харкающим кровью душам, что пытаются найти спасение от солнца в огне, силятся утолить жажду грязной, раскаленной водой. Люди заполняют пустоту пустотой, гонят отчаяние отчаянием, выбивают одни минуты другими. Результат их игры известен: остается пустота, остаются отчаяние и минуты, а сами игроки, один за другим, выбывают.

В судах я вижу мужей, примеривших на себя власть закона, и мужчин, женщин и детей, требующих от судей справедливости и милосердия во имя того же самого закона. Милосердие и справедливость терпеливо обходят двери судов и беспокойно, суетливо в них стучат… Двери так и не открываются. Справедливости и милосердию по привычке отказывают во входе.

В тюрьмах обитают тысячи человек, которым закон судил жить в четырех грубых, облезлых, заплесневелых стенах, расправившихся с животворящим солнцем, чистым воздухом и освежающей чистотой. Но этим далеко не исчерпывается их жестокий приговор. Закон постановил отлучить их от доброго слова, от девственной улыбки, от ласкового прикосновения и обречь на пытки, болезнь и злобу, перед которой трепещет сам дьявол. Обитатели тюрем – люди естества, ополчившегося против природы закона. Они слушают свои желания, пренебрегая законом. В обход закона они убивают по первому зову своего порочного сердца. Дразня закон, они влюбляются в преступление, отдаются блуду и отбирают сокровища, спрятанные в чужих кладовых. Потому-то они, с легкой руки закона, и названы «вшами», «отбросами» и «чумой», им нет места на теле «здорового» духом и телом общества. Закон чванливо определяет: коль скоро он денно и нощно трудится над здоровьем и чистотой социума, тысячи «нечистых» людей должны быть заточены в тюрьмах до тех пор, пока не «исцелятся».

Школы и галереи до отказа забиты учениками и ученицами, отчаянно тянущимися к непонятному, аморфному «знанию». Я тоже пил когда-то из этого источника «знания» – и даже сам стал таким источником. Но каким знанием я владею? Что я перенял от других, дабы завладеть правом отдавать? Было бы узнанное мною с чужих слов достаточным, я утолил бы, наконец, свою жажду… Как я могу утолить чужую жажду, сам будучи жаждущим? Как я могу осветить чужой путь, сам находясь в глухой темени? Как я могу услаждать чужой взор красотой, если мои собственные глаза разъедают песок и ржавчина? Как я могу освобождать других от ярма Земли и Неба, забот и страстей, я – раб Земли и Неба, страсти и заботы?..

Только мое воображение за считаные мгновения видит то, что мои глаза не смогли увидеть за всю жизнь и, уверен, не смогли бы увидеть, будь у меня хоть сотни других жизней. Вместе с тем сотни сотен вещей я не могу охватить даже своим разумом… Я по-прежнему испытываю ни на что не похожее вожделение – вожделение к скрытым от моего взора сокровищам и безделушкам. Откуда взялась эта страсть? Как ее погасить? И, что самое главное, когда я увижу бытие?

Щедрая, щедрая, огромная тризна! Многообразная трапеза, что лежит на огромном столе, весьма аппетитно выглядит, как и те, кто приглашен к столу… Удивительно, но все гости, пришедшие сюда, одновременно являются едой и питьем, едоками и пьющими. Никто из них не знает, когда настанет его час отведать щедрые лакомства и питье, а когда – стать съеденным и выпитым кем-то другим. Иногда они наполняют свой рот медом, но не брезгуют и горечью колоцинта; порой они пьют из райского источника, но порой спускаются за водой и к мутным озерам… Так или иначе, но у гостей отменный аппетит, и они вечно будут толпиться, драться и ругаться меж собой, пытаясь поймать заветную снедь.

А вот и я – человек, которому осталось жить считаные часы. Я ем и не насыщаюсь; я пью, но не утоляю жажды. Теперь я достоверно знаю, что минуты меня подтачивают изнутри, словно некие микробы, подобно и без того разлагающим меня заботам. Мука… Но все равно я не хочу, чтобы все это кончалось. Я хочу, чтобы эта тризна длилась до скончания времен!

Откуда же взялся этот аппетит, откуда эта жадность?

Я должен был радоваться вести, принесенной тем голосом в полночь. Я должен был проститься с Последним днем без сожаления о прошлом, настоящем и будущем. Я должен был почувствовать вкус вневременной жизни, где нет ни голода, ни жажды. Но я не рад. Одна мысль о том, что спустя некоторое время я буду вычеркнут из списка приглашенных к вожделенному, богатому столу, вымарывает всю радость наступившего рассвета. Я хочу жить! Так кричит каждая капля моей крови, каждый вздох моей груди, каждая клетка моего тлеющего тела.

Да, дорогой хозяин тризны. Я хочу всласть наесться твоей едой. Тот, кто созывает такой пир, не может быть настолько мелочно-злым и скупым существом, чтобы гнать прочь приглашенных гостей. Мы голодны, мы хотим пить, мы изведены грустью, болью и страхом. Как нам связать твои щедрость, любовь и снисходительность с невиданными – но твоими же – злостью, скупостью и жестокостью?

Я хочу жить! Я хочу насытиться, напиться, господин хозяин! А ты… Ты предупреждаешь меня о том, что этот день – последний день моего пира. Не будет больше рассветов, не будет больше красот, распростертых предо мной. Не будет больше радости. Я хочу, чтобы моя радость не кончалась, но ты, ты крадешь ее у меня, как крадешь мой пульс, мой ветер на ресницах. Взамен же ты предлагаешь голод по новой радости. Сытость и голод; насыщение и жажда. Есть ли вообще в этом мире сытость, что не кончается голодом? По крайней мере, ты мог меня и не приглашать вовсе; так я и остался бы голодным, жаждущим изгнанником, на роду у которого написана окончательная и безоговорочная смерть.

Кричит петух, и я как будто слышу в его крике вечные голод и жажду… Нет, петух, буди других, не меня. Я-то давно уже не сплю.

Издалека по холодному морю предрассветной тишины едва слышно плывет звук колоколов женского монастыря. Монахини встают на молитву. Вслед за колоколами оживают минареты. Муэдзины кричат: «Вставайте на молитву!» Они зовут правоверных к тризне нового дня, призывают предстать перед хозяином пира и поблагодарить его за новый голод, за новую жажду. Зовите кого-нибудь другого! Я столько раз молился вместе со всеми вами о добре, о здравии и благополучии моей семьи и мира, но ни мир, ни моя семья не пребывают в добром здравии или благополучии. Наши с вами молитвы – глас вопиющего в пустыне, не замеченный слоном шелест ветра, как и все молитвы тысячелетней истории человечества.

Я молился, страшась наказания хозяина тризны, каждый день, каждую секунду боялся того, что он лишит меня моей доли пира. Я молился из жадности, желая заполучить еще больше еды и питья, но не знал, что тризна созвана не для жадных трусов, а потому сподобился голодом утолить голод, жаждой запить жажду.

А сейчас, перед этим утром-ребенком, что небрежно играет звездами и с задорным смехом их тушит, я хочу помолиться по-новому – без тени страха, жадности или униженности:

«О господин тризны!

Я голоден. Если бы не твой щедрый пир, я никогда не познал бы голода.

Я жажду. Если бы не твой прекрасный, богатый пир, я никогда не знал бы жажды.

Я голоден! Еды тут вдоволь, но не успеваю я наесться, как твоя снедь начинает разъедать меня изнутри, и я снова становлюсь голодным.

Я жажду! Напитки льются здесь рекой, но не успеваю я напиться, как твое вино начинает иссушать меня изнутри, и я снова ищу питья.

Я говорю своему глазу: «Насыться!», но он не насыщается.

Я говорю своему уху: «Насыться!», но оно не насыщается.

Я говорю своей руке: «Насыться!», но она не насыщается.

Я говорю своему носу: «Насыться!», но он не насыщается.

Я говорю своему рту: «Насыться!», но он не насыщается.

Что мне делать со своими членами, если ты постоянно искушаешь меня не насыщающими их лакомствами?

Что мне делать, если ты отбираешь левой рукой то, что даешь мне правой? Поистине, ты не скуп, но неимоверно щедр.

Может, я просто не умею выбирать и потому стаскиваю со стола только то, что не может меня насытить? Или я веду себя настолько беспардонно и жадно, что мимо меня проходит по-настоящему моя часть пира?

Есть ли на твоем столе, о хозяин тризны, еда и питье, вкушающий от которых вовек не испытает нужды?

Такая еда должна быть на твоем пиру, ибо меня пожирает голод.

Такое питье должно быть поставлено на твой стол, ибо меня мучит страшная жажда.

Ни голода, ни жажды я не испытывал до сего дня, до этого рассвета, до этого самого утра. Все мое бытие ныне бьется в голоде и жажде, и я не чувствую теперь ничего другого.

О господин тризны!

Направь меня к еде, что насытит раз и навсегда!

Направь меня к источнику, что навеки утолит душащую жажду!

Ибо на твоем пиру насытится всякий, кто знает, что и как есть!

Ибо на твоем пиру напьется каждый, кто знает, что и как пить!»

Час шестой

Новое утро!

Хотя нет, неверно. Какое утро, какой час, какая минута или секунда не блещет новизной?.. Черт бы побрал притупившиеся чувства! Именно они привыкают к вещам, которые происходят изо дня в день, из года в год; именно они и внушают нам мысли, что ничего в этом мире не происходит и не изменяется. На самом же деле и вещи, и чувства, ими возбуждаемые, меняются каждое мгновение.

Всякое утро я встаю с кровати и совершаю телодвижения, которым нет числа, они похожи друг на друга и вместе с тем не могут повториться даже в двух следующих друг за другом сутках. При этом я чувствую, что все эти похожие и непохожие движения совершает один и тот же субъект – я сам. Бешеная юла движения окружает меня со всех сторон, и эта злая игрушка вертится по своим правилам, согласно своей системе. Значит ли это, что только порядок и система остаются неизменными в невероятно изменчивом мире? Значит ли это, что мое самоощущение – всего лишь часть мирового порядка?

Я – в системе, система – во мне. Насколько же я велик!.. Но, с другой стороны, система знает меня и движет мною, а я, в отличие от нее, остаюсь ведомым невеждой. Да и как я могу ее познать?..

Что-то внутри меня терпеливо повторяет: «Ты сможешь познать существующий порядок, ты уже движешься по этому пути, иначе и не смог бы нащупать этот порядок в себе, не захотел бы его воочию увидеть». Да, я должен его познать, только тогда смогу достичь совершенства, навсегда простившись с рабством превратностей и зыбких забот.

Да, я снова спрошу себя: откуда взялся этот порядок? Кто его установил? К какой цели он ведет? Что это за цель? Смогу ли я, познав эту цель, погасить страсть к познанию и обрести свободу, убивающую смерть, гасящую страхи, заботы, амбиции и желания? Смогу ли я увидеть вечность по ту сторону времени и пространства, добра и зла?..

Остановись, остановись, Муса ал-ʻАскари! Не обольщайся своей докторской степенью по философии! Твоя мысль ступила на неровную пустынную землю, полную кустарников и скал, кишащую змеями и драконами, таящую в себе опасные расселины и кровожадные пески. Не забывай и о том, что твоя мысль – все еще беспомощный младенец, неоперившийся птенец, никогда доселе не вылетавший из гнезда.

Потерпи, господин ал-ʻАскари, потерпи. Послушай лучше очередное новое утро. О чем же оно говорит? Оно смеется над тобой, как смеется океан над рыбкой, что задумала его поглотить. Думаешь, твое ухо услышит все речи этого утра? Ты уверен, что твоя мысль угонится за всеми его чудесами? Ты настолько самонадеян, что попытаешься послать свое воображение вслед за всеми существами, что впервые или, напротив, в последний раз, пробудились вместе с этим солнцем? Миллиарды трав, цветов, насекомых, рептилий, птиц, домашних животных и людей пробились сегодня из темноты земли, яиц и утроб к свету утра; другие миллиарды животных и существ, наоборот, сошли во тьму могил. Это – первое и последнее утро для целых легионов вещей.

Никто толком не знает, сколько людей и не-людей это утро застало в заботах о пропитании, став последним их утром. Они толпятся, стараются, бегут, смеются, плачут и причитают, но не знают о том, что за углом их уже поджидает конец. Смерть готова встретить тех самых людей, что впиваются в жизнь, словно голодные младенцы – в груди матерей… Только вот все это никоим образом не относится к тебе, бедняга! Ты – единственный житель земного шара, который получил весточку о последнем своем утре. Каков же теперь смысл твоих стремлений, мыслей, страстей и желаний?

Этот петух, голосящий что есть мочи, намного удачливее тебя, несчастный! Он упивается своим криком, своей глоткой, своим красным гребнем, своими разноцветными райскими перьями и, конечно же, своей безграничной властью над курицами двора. Он не знает, что спустя час-полтора его великолепная глотка будет перерезана туповатым хозяйским ножом. Если бы знал, то уж наверняка не пел бы.

А этот торговец, расхаживающий взад-вперед и хвалящий свои огурцы, помидоры и баклажаны! Он ведь тоже удачливее тебя! Он не зазывал бы покупателей, если бы знал о ночном часе своей смерти.

Вот и старуха, что с утра изловчилась постирать свои юбки и вывесить их во дворе. Счастливая женщина! Вряд ли она даже взяла бы в руки грязное белье, зная о том, что никогда больше не наденет эту пригодную к стирке грубую ткань.

Не меньше, а то и много больше старухи счастлив мой сосед, включивший поутру свое старое радио. Господи, какие новости льются из этой проклятой железяки! У слушателя просто не может не возникнуть уверенности в том, что Земля – не что иное, как огромный вулкан, в пустотах которого постоянно кипит огонь ненависти, враждебности, злости и гнева. Но сосед не меняется в лице, не бледнеет, не приходит в ужас, он просто впитывает слова диктора, словно пустыня, поглощающая слезы небес. Он как будто уверен в своей неприкосновенности перед лицом готового взорваться вулкана. Его страх устлан надеждой, а хмурость – улыбкой.

Ты же, несчастный, не можешь уподобиться даже бродячему продавцу помидоров, баклажанов и огурцов. Ты не радуешься прибыли, ты не ищешь еды себе и своим детям, ты не надеешься на следующий день. Твои глаза отказались от целого мира ради маленького куска ночной сорочки, покрывающей твою грудь. Ты уставился на него как на некое чудо света; тебя удивляет, что он то поднимается, то опускается, причем без помощи видимых или невидимых рук. Где его двигатель? Почему он не знает спокойствия?

– Смешон ты, доктор, очень смешон! Неужто стольких лет оказалось недостаточно для того, чтобы проживший их человек усвоил простую истину: постоянное изменение объема грудной клетки обусловлено непрерывным изменением объема легких.

– И что же заполняет легкие?

– Конечно, воздух, вдыхаемый через нос или рот, глупец!

– Но почему они сжимаются и разжимаются?

– Чтобы раскрыться и принять воздух внутрь, а после – сжаться и тем самым прогнать его прочь.

– А зачем им принимать и прогонять воздух?

– Чтобы получить кислород и убрать из тела ядовитый углекислый газ.

– Откуда легким известно, что тело погибнет без кислорода, присутствующего в воздухе? Как они могут сжечь этот газ, отделить полезный продукт сгорания от вредного? Они размышляют? Желают? Или они слушали университетский курс химии? За точное исполнение своих обязанностей они, как никто иной, достойны степени «доктора химии».

– Идиот! Ты не знал, что все тело – это один большой химический завод, на котором работают полки «специалистов»? Легкие, сердце, печень, желудок, почки, кишки, всевозможные железы – все они служат в этих химических «войсках». Кровь – так это вообще «офицер связи», обеспечивающий бойцов всем необходимым. Одного глотка воздуха достаточно, чтобы работники цехов споро заработали, заставили кровь приливать к сердцу и отливать от него. Одной капли воды достаточно, чтобы этот завод остудил все свои механизмы и очистил их, а затем вылил из себя мерзкую жидкость, не напоминающую чистую воду ни цветом, ни запахом, ни вкусом. С едой происходят примерно те же процессы: мясо, бобы, фрукты и овощи, обработанные химической лабораторией тела, превращаются в отходы, которыми брезгует даже сам человек, однако эти отходы образуются только тогда, когда полезные вещества из еды становятся частью его плоти, костей и крови. Иначе как объяснить эти удивительные способности организма? Как он размышляет и мечтает, наслаждается и страдает, отличает доброе от злого, а беспечность – от тревоги? Как он испытывает сладкую и непреодолимую тягу к продолжению рода, к продолжению жизни, которую смерть никогда не одолеет?..

– Все верно. Но я по-прежнему не понимаю, каким именно образом плоды пшеницы, винограда, маслины, ореха и многие другие виды пищи: зерно, бобы, мясо и жидкости, – превращаются человеческим организмом в священное и нечистое, праведное и грешное, в гнев и довольство, надежду и отчаяние, надежность и подлость, честь и бесчестие, веру и неверие, мир и войну, жизнь или смерть! Как он может чудесно превращать одни вещи в другие и вместе с тем не уметь направить их к вящей своей пользе, к лучшей своей жизни?

А еще я не понимаю, как каждый солдат армии этого «химического завода» сохраняет способность точно, гармонично и в положенный срок делать свою работу, совершать свои движения! Все процессы, протекающие в теле, проходят с ведома и согласия каждой его клетки, каждой капли крови. Неужели все рабочие этого «завода» – от волоска на руке до мочи в уретре, от ногтя на мизинце до клетки мозга – вечно обсуждают то, что следует или не следует делать в то или иное мгновение времени? Или же во главе этой армии стоит вождь, отдающий приказы беспрекословно выполняющим команды солдатам? Кто этот вождь? Он живет внутри тела или за его пределами? Есть ли у него цель и какова она?

– Идиот! Ты снова бредишь, снова носишься по каменистой, изрытой ямами, поросшей кустарником и колючками земле, позабыв о том, что ты – всего-навсего доктор философии, несчастный преподаватель Университета, от которого ушла жена. Ты всего лишь ужасный, не узнанный собственным ребенком отец, который и сам не знает своего сына. Ты воображаешь, будто бы ты – хозяин дома, на самом же деле дом – твой хозяин. Так же и здесь: сущее есть твой истинный хозяин.

– Я хочу, хочу знать, как из ничтожного семени образуется этот огромный причудливый «завод»! Если я посмотрю, вооружившись сильнейшей оптикой, на семя человека, я не обнаружу в нем и следа носа, руки, ноги, сердца, печени, мысли, чувства… Я хочу понять, каким образом человек строится за какие-нибудь девять месяцев, чтобы после продолжить свой рост и стать обычным мужчиной или обычной женщиной, чтобы наполнить Землю слезами и причитаниями, криком и кровью, радостью и буйством. Ведь именно он впоследствии устанет от Земли и потянется к неисчислимым, ничем не ограниченным мирам.

Подумать только! Это маленькое существо стремится уместить все галактики Вселенной на своих ладонях, в своих глазах! Удивительно!.. Быть может, человек более велик, нежели все миры, вместе взятые? Или же все миры заключены в одном человеке? В том самом человеке, который, прекращая дышать и видеть, говорить и слышать, оборачивается бессловесной, бесчувственной тушей, пищей для червей и удобрением для трав?

Вот ради этого конца и живет человек. Удивительно, не так ли?

Ребенок, строящий песчаные башни на берегу моря, чтобы оставить их волнам и ветру, нередко слышит от взрослых много нелестных слов о своей неосмотрительности и бессмысленности своего дела. Но создатель человека – жемчужины творения, знамения тонкого, искусного устроения природы! Может ли он так же неосмотрительно и бессмысленно взрастить своего «сына» и оставить его смерти, которая уничтожит плоды вложенных в него лет «божественных» игр?.. При всем при этом мне абсолютно все равно, кто является этим создателем-инженером – единый ли Бог, пантеон ли хозяев, или природа. Моя первая и последняя забота – доктор Муса ал-ʻАскари, сидящий у распахнутого окна и прощающийся с последним своим утром… Он-то хочет продлить его до конца времен и бесконечности…

– Бред. Сущий бред.

– Бред? А кто не бредит? Видел ли ты поэта или писателя, философа или ученого, художника или рабочего, священника или государственного служащего, военачальника или солдата, который не бредил бы? Какой вообще смысл в человеке, который не несет бред среди запутавшихся в трех соснах невежд, не ведающих ни смысла жизни при жизни, ни смысла смерти при смерти?.. Все мы бредим, но те, о которых я сказал, хоть и делают это, – ошибаются, спотыкаются о порядок своих жизней и смертей. О порядок жизни и смерти всего мироздания.

Бред. Порядок. Бред порядка и порядок бреда. Пускай дегенераты понимают это, как им вздумается!..

Кто стучится в дверь? Наверное, ʼУмм Зайдан.

– Входи!

– Доброе утро, сынок! Ты слишком долго спал, вот я и решила тебя проведать. В этот час ты обычно осматриваешь цветы в саду, пьешь там кофе, выкуриваешь сигарету. Я уже сварила кофе… Надеюсь, ты выспался после того, как я оставила тебя несколько часов назад?

– Да, поспал всласть.

– Слава Богу. Слава Богу. Но…

– Что «но», ʼУмм Зайдан?

– Твои глаза говорят о другом.

– О чем, например?

– Об отрешенности, которую я увидела пару часов назад.

– Бред, ʼУмм Зайдан. Бред.

– Бред? Я и не слыхала раньше об этой болезни.

– Все мы не слышали о ней. Это – бред порядка, ʼУмм Зайдан.

– Бред порядка? Упаси Бог! Это страшная болезнь, дорогой мой?

– Очень.

– И как давно ты ею болен?

– С минувшей – но пока еще не отмершей – полуночи.

– Боже мой! Будь здоров, сынок! Пусть лучше ʼУмм Зайдан умрет вместо тебя!.. Что тебе приготовить на завтрак?

– Ничего. Посмотри на мой живот, он и так вываливается из штанов. Ожирение в моем возрасте чревато инфарктом.

– Не дай Бог! Я умру вместо тебя!

– А Хишам? Он-то позавтракал?

– Хишам? Свет моих очей! Он поел еще до рассвета. Он съел яичницу с беконом, большой тост с маслом и медом и запил все это кофе с молоком. Вот бы ты поел столько же, сколько он…

– Ты не знаешь, какой сегодня день, а, ʼУмм Зайдан?

– Я знаю, что сегодня суббота. Одна из суббот июня. Да вот же календарь – здесь, на стене.

– Да-да. Сегодня двадцать первое число июня месяца. Самый долгий день года.

Случайно я посмотрел на лицо ʼУмм Зайдан, расплывшееся в странной улыбке: ее увядшие губы обнажили два желтых клыка – все, что осталось от нижних зубов. Почему-то она стеснялась слов, которые сейчас так и рвались у нее наружу.

– Будь они прокляты, эти старухи! Вечно они болтают, предсказывают, хлопочут… Хочешь, расскажу тебе о сне, который я видела утром?

– Валяй.

– Только не смейся, сынок! Я ведь верю в свои сны.

– Давай, говори.

– Мне приснилось, будто ко мне вошел торговец рыбой, держа в руке – просто в руке, не положив в корзину! – безумно красивую рыбку. Прежде чем я успела раскрыть рот, он сказал: «Я выбрал эту рыбу специально для доктора. Бери ее бесплатно». Я возразила: «Может, это и есть весь твой улов?» Он начал меня успокаивать: «Я поймал много разных рыб; среди них есть те, что больше и красивее этой. Не знаю почему, но, когда я поймал эту рыбку, то подумал о докторе и решил: она должна принадлежать ему».

– И ты забрала у него рыбу?

– Да, забрала.

– Заплатила за нее?

– Заплатила.

– И сон закончился?

– Закончился.

– Так в чем же его смысл?

– А смысл в том, что рыба, принесенная в дом, символизирует дорогой подарок или… невесту.

– Невесту? Мою невесту?

– Да-да, твою. Не обязательно новую. Эта невеста может быть… может быть… ну, старой, что ли. Впрочем, ты понял. Тебя ждет твой кофе.

И голос ʼУмм Зайдан, и ее глаза выдавали самое что ни на есть безнравственное благочестие.

Час седьмой

Я добросовестно исполнил все свои обычные утренние формальности: умылся, побрился, надушился, натянул на себя рубашку и брюки, позавтракал, полистал свежую газету. Мне стало больно, больно почти до тошноты, когда я снова наткнулся на ее страницах на те сети невежества, глупости, злости и лжи, в которых барахтается человечество в этот, последний мой день. Пораженный ими, я уставился в одну точку, не зная толком, что мне делать, о чем думать или говорить.

Внезапно для себя я рассмеялся, но смех мой был похож на хохот умалишенного или идиота. Его услышала на кухне даже ʼУмм Зайдан и тотчас выбежала из дома, решив, что ко мне зашел незнакомый гость. В ее глазах посторонний человек мог бы заметить самые разные оттенки удивления и непонимания. Выдержав минутную паузу, она подняла руку, смахнула со лба несколько седых прядей и стыдливо пролепетала:

– Горе мне! Я думаю, ты смеешься надо мной, – над моими растрепанными волосами, длинным фартуком, коротким платьем и дырявыми чулками… Да-да, ты смеешься над моей неуклюжестью. Что я могу поделать? Разве может старуха, такая, как я, вернуть свою молодость? Будь они прокляты, старухи эти…

Меня задело, что ʼУмм Зайдан так истолковала мой глупый смех. Я приложил все мыслимые и немыслимые усилия, чтобы разубедить ее, но, похоже, она так и осталась при своем мнении. Как, как мне убедить эту женщину, что я смеялся над собой, над собственными же действиями и движениями в последнее мое утро? А действительно, зачем я умывался, брился, душился? Не уверен, что черви в ужасе отпрянут завтра от моего тела, едва учуяв аромат духов и мыла; для чего я вожусь со стрелками брюк, подбираю галстук, цвет носков, чищу зубы, ногти, забочусь о своей обуви и прическе, которая непременно должна прикрывать мою блестящую плешь? Что это? Предпочтение «утонченной смерти» «смерти безобразной»? Или всесильная власть привычки?

Привычка… Воистину, власть привычки не идет ни в какое сравнение с любой другой формой власти, ибо она порабощает человека, который, тем не менее, продолжает считать себя свободным. Не приведи Господь мне начать перебирать в памяти лица людей и вдохновляющие их мелкие, смешные привычки – моя голова тотчас же пойдет кругом.

Вдруг я вспомнил о Хишаме. Я знал, что ʼУмм Зайдан вывела его в сад и оставила на свежем воздухе, надеясь, что утреннее солнце вернет здоровье его стопам, развяжет его язык или хотя бы немного развеселит беднягу. И правда, мальчик сидел там в своей коляске, которую мы недавно смастерили специально для него, чтобы он мог тихо шелестеть двумя каучуковыми колесами там, где ему только вздумается. Сейчас он остановил ее возле клумбы шипастых белых роз, заботливо обложенной садовником причудливыми каменьями.

Хишам смотрел на розы так, как философ смотрит на величайшие тайны вселенной, он настолько был увлечен, что даже не заметил моего присутствия, хоть я и стоял на расстоянии вытянутой руки. Огромная голова моего сына наполовину была озарена солнечными лучами, тогда как вторая ее половина была усеяна целой россыпью прозрачных росинок, чуждых и свету, и темени. Примеривший на себя эту удивительную маску кареглазый ребенок неотрывно смотрел на розы, и, ей-богу, никто не мог бы сказать, что именно вызывало в нем столь неподдельный интерес. Он просто завороженно наблюдал за стеблями, лепестками, шипами и облепившими клумбу бабочками… Кто знает, быть может, он видел там кое-что еще – что-то вечно ускользающее от нашего слуха, обоняния или глаза.

Я смотрел на это любимое мною существо, и сердце готово было выскочить из моей груди. С самого его появления на свет я не ощущал ничего подобного, но сейчас каждую клеточку моего тела, буквально каждый волосок наполняет невероятное чувство любви. Как бы я хотел отдать ему свой язык, свои ноги, свое дыхание, всю свою кровь! Как бы я хотел из своей любви сотворить лучшие картины для его глаз, красивейшие мелодии для его ушей, нежнейшие сны для его мысли и сердца! Ах, если бы я мог превратить свое тело в доспехи, что раз и навсегда уберегут его от клыков несчастья и когтей скользкого зла!..

Я чуть не потерял сознание, вспомнив про то, что этот ребенок, уже потерявший мать, спустя считаные часы потеряет и отца. В чем же он так провинился перед судьбой? Он ведь и без того родился безмолвным инвалидом! Все тела суть тюрьмы; но до чего же страшно отбывать наказание в изуродованной природой тюрьме, в этой тюрьме-в-тюрьме!.. Так же обстоят дела и с «семейным» нашим статусом. Все мы – сироты, но до чего же сиротливы те, кто потерял своих отцов и матерей! Они – сироты сирот. Действительно ли Бог «за вину отцов наказывает сыновей»? Справедливо ли посылать оскомину в рот тем, кто никогда не ел винограда отцов? А может, природа самостоятельно, словно некий ребенок, невежда или пьяница, решает поиграться человеком и создает существо, подобное Хишаму? Умно! Так никто никогда не поймет природный порядок (если, конечно, он вообще существует).

Мысли с ужасной скоростью разбегаются, но я возвращаю их обратно к Хишаму – к правде, что переполняет мою самость, к истине, которой и ради которой я живу. Она в моей крови, в моих костях, в моей плоти, она в моих извилинах, в ударах моего сердца. Я забываю о том, что этот день – мой последний в этом мире, что меня многое связывает с другими людьми; долгие мгновения я размышляю о природе – ее небрежности или порядке, ее несправедливости или праведности.

Мною, наконец, овладело долгожданное, удивительное чувство: я ощущаю себя морем, переливающимся через край и не теряющим ни одной своей капли. Во мне каким-то чудом прибывает вода, не знающая преград или берегов. Первые мои волны тянутся к Хишаму, а вслед за ним – к белым розам, к бабочкам, к саду, деревне, горам, синему небу над ними, солнцу… Эти нежные, беззлобные, чистые волны готовы преодолеть само бесконечное, чтобы бережно, с материнской нежностью омыть всякую живую или неживую вещь. Эти вещи – знамение красоты и чистоты, и нет никакой разницы, например, между совой и летучей мышью, газелью и кузнечиком, жасмином и елкой, царем и изгнанником, гением и невеждой, верным и неверным, Полярной звездой и дорожной пылью.

Все превратилось в бесформенное, бесцветное, безвкусное месиво, и я стал этим всем. Нет у меня отныне ни врагов, ни конкурентов, меня не пытают минуты и секунды, никто не тащит меня вперед или назад, вверх или вниз. Я ничего теперь не боюсь в этой вселенной.

Последнее, что пришло мне на ум, – это вопрос о природе нового моего чувства. Кажется, я долго подбирал слова, пока не понял: это чувство зовется любовью. Так я впервые за долгие годы понял смысл жизни как таковой.

Да, мое сердце исполнилось любви, когда я смотрел на своего ребенка и пытался постичь то, что таится в его чистом сердце и удивительной голове. Он смотрел на розы не мигая. Что завело его в этот мир неподвижного созерцания? Розы? Бабочки? Солнце, воздух, небо? А может, сожаление о том, что ему суждено прожить всю жизнь в узкой и темной тюрьме?.. Я не знаю.

Не знаю, сколько времени я стоял и смотрел на сына, который даже не замечал моего присутствия, но отчетливо помню, что, будучи уже не в силах сдерживать свои чувства, бросился к нему, обнял со спины и горячо поцеловал в затылок. Он же отпрянул от меня, словно ужаленный, перевернул коляску и упал в куст жасмина, и в тот миг, когда он падал, мои уши оглушил его крик:

– Папа! Что ты со мною сделал?!

Я остановился как вкопанный, не веря своим глазам и ушам, меня била дрожь. Не будь я свидетелем этой сцены, то подумал бы, что у меня лихорадка. Я толком не мог вымолвить и слова.

Хишам заговорил! Действительно ли это он говорил? Мой сын сейчас отважно сражается с розами и камнями, размахивая своими сильными руками и худыми ногами… Действительно ли он двигает ногами? Откуда взялась эта кровь, что испачкала камни и розы? Она капает со лба Хишама. Он разбил голову! Он расцарапал лицо о шипы!.. Боже, как жалобно он стонет!

Помнится, я бросился к своему ребенку, забыв обо всем, в том числе о шипах, раздиравших мои руки, но ни на миг я не забывал о сыне. Разом улетучились все страсти и желания; единственное, чего я хотел, – прилепиться к Хишаму и отдать ему всю ту кровь, которую он потерял, чтобы еще раз услышать от него заветное «папа!»

Я попытался его поднять, но не смог. К вящему моему ужасу, он сейчас напоминал тяжелую тряпичную куклу: расслабленные шея, руки и ноги безвольно свисали, дыхание сбилось, глаза закрылись… Я не понимал, спит он или же…

Со мною сотворил чудо призрак смерти. Нет! Все может случиться, но он останется жить. Пусть умру я, пусть умрет его мать, пусть умрет все живое, что ползает или ходит по земле, но он должен остаться живым. Пускай даже немым и беспомощным. Хишам должен жить!..

Я наклонился к сыну, взял его на руки и, прижав к груди, словно младенца, внес в дом и уложил на кровать. Затем я позвонил в «Скорую помощь» и вызвал на дом бригаду, параллельно пытаясь промыть и перевязать раны сына. Вдруг меня озарила спасительная мысль: ʼУмм Зайдан еще не знает о происшедшем, но ведь она может мне помочь! Я даже не берусь описывать то, что произошло с бедной старушкой, когда она прибежала на мои крики! Едва завидев мои растрепанные волосы, безумное лицо, измазанную кровью рубашку, а также моего окровавленного сына, без чувств лежащего на кровати, она потеряла сознание. Так к одной моей беде добавилась и другая.

ʼУмм Зайдан очнулась, только когда пришел врач, который раньше не видел Хишама и потому ничего не знал о его недугах. Оказав мальчику необходимую помощь, он вышел из комнаты, попросил чашечку кофе и с видимым удовольствием закурил.

– Сколько лет юноше? – неожиданно спросил врач.

– Восемнадцать, – ответил я.

– Неужели? Это просто невероятно! Его голова, его конституция тела не соответствуют этому возрасту. Я в жизни не видел головы, похожей на эту, или подобных мускулов. Такая голова может принадлежать либо идиоту, либо гению… Он хорошо сложен, прям богатырь… Надеюсь, и голова его – голова гения.

Я тут же рассказал ему всю правду о болезни Хишама, не умолчал и об утреннем происшествии в саду. Врач был изумлен, однако лишь сдержанно кивнул головой и сказал:

– Чего бы там ни утверждали медицина и врачи, наука и ученые, астрологи и пророки, а жизнь все-таки полна неожиданностей.

– А жизни ребенка угрожает что-либо?

– Отнюдь. Он здоровее меня и Вас. Ссадина на лбу – сущий пустяк, как и царапины от шипов. Его пульс и температура в норме. Скоро он очнется от шока. Шутка ли – неожиданно для себя заговорить?.. Это психологический шок, не несущий угрозы для жизни или здоровья. В госпитализации нет никакой необходимости.

Врач ушел, а я еще долго думал о его словах. «Жизнь полна неожиданностей…» С полуночи на меня одна за другой сыплются всякие неожиданности… «Неожиданность». Наверное, она есть то, чего ни твой разум, ни твоя совесть даже не могли бы себе представить. Разве я мог представить себе тот голос с его «встань и простись с Последним днем»? Он в два счета смел все тропинки моей привычной жизни, а на их месте возвел крепости новых чувств, мыслей и желаний. Вот она – странная, замкнутая цепь, последним звеном которой оказался Хишам.

Ах, если бы я только знал, что своими объятьями причиню самому дорогому мне существу столько увечий! Я тысячу раз проклял себя за то, что сделал. Результатом моего эмоционального порыва стало совсем не то, что я предполагал, и вот, взамен поцелуя на меня свалилась достаточно неприятная неожиданность. Однако эта неожиданность подвела ко мне другую – радостную и благодатную: мой сын заговорил! Обеими неожиданностями заправляла неизвестная мне рука, сокрытая от меня воля. Чьи они? Может, они – это всего лишь мои бессознательные порывы?

– Папа! Что ты со мною сделал?!

Жизнь свою отдам за этот голос, за это «папа»! Я мечтал услышать это слово целых восемнадцать лет – и я услышал его в последний день своей жизни. Жестокая судьба, жестокая!..

Я говорю «услышал» и тут же задаю себе вопрос: а действительно ли я слышал его голос? Не услышали ли мои уши всего лишь мою восемнадцатилетнюю мечту – самую великую, наиболее потаенную из всех?

Да-да, я, наверняка, ослышался.

– Па-па!

На этот раз голос, который донесся до моего слуха, был необычайно чист и громок. Это Хишам, раскрывший, наконец, свои прекрасные глаза и севший в постели, зовет меня к себе. Его голос слышит и ʼУмм Зайдан, она вбегает в комнату и исступленно прижимает голову мальчика к своей груди, не обращая внимания на бинты и компрессы.

– Душа моя! Душа ʼУмм Зайдан!

Внезапно старушка падает на землю и со слезами на глазах начинает глухо бить поклоны о каменный пол.

– Славим Тебя, Боже наш, и благодарим! Славим Тебя, Господи!..

Я подхожу к Хишаму, беру его сильную руку в свои. Мне никак не удается сдержать слезы, когда он, глядя мне прямо в глаза, задает страшный вопрос:

– Папа! Где мама? Я давно ее не видел.

…Где-то в прихожей заверещал звонок. ʼУмм Зайдан пошла открыть дверь и тут же вернулась, доложив о прибытии нашего соседа Двоеуста. «Двоеустом» односельчане прозвали его еще в незапамятные времена за патологическую любовь ко всевозможным сплетням и склокам, этот человек получает ни на что не похожее удовольствие, подпорчивая жизнь своим соседям. А как иначе, если многие дома деревни все еще непоколебимо стоят, не ведая ни катастроф, ни ненависти, ни раздора?..

Я поздоровался с ним и получил в высшей степени вежливый ответ. Было заметно, как он старательно изображает беспокойство. Вздыхая и потирая руки, добрый сосед наконец осмелился спросить, так и не посмотрев мне в глаза:

– Вы заставили нас волноваться. Весьма и весьма…

– Упаси Бог! Чем же?

– Ну как… машина «Скорой», врач… Все ли у Вас хорошо?

– Более чем.

– Как так?

– Хишам упал и немного разбил голову.

– Хишам упал? Разбил голову? Ох, какой ужас! Пусть выздоравливает поскорее! А как он упал если он… э-э… не умеет ходить?

Я рассказал ему о том, как именно Хишам упал, и что о нем говорил врач. Двоеуст из последних сил доигрывал свою роль; однако, нахмурив брови и натянув на лицо сочувствующую мину, вынужден был продолжать разговор.

– Слава Богу! Слава Богу, он здоров! Все будет хорошо, господин доктор! Всевышний испытывает богобоязненных.

Он немного помолчал.

– Говорите, он легко поранился?

– Именно.

– Нет ли, не дай Бог, опасности заражения крови?

– Нет. Ребенок в полном порядке. Он уже в сознании и спрашивает о своей матери.

– О матери? Конечно же, он расспрашивал Вас жестами?

– Отнюдь. Собственным языком задал вопрос.

– Сам? – прокричал Двоеуст, словно ужаленный.

– Да, сам.

– Странно, странно!.. Все может Господь… Говорите, он расспрашивал о матери?

– Да. Это было первое, о чем он спросил.

– Эх, ʼУмм Хишам, ʼУмм Хишам… Прости ее, Господи!

– Что Вы имеете в виду?

– Имею в виду… да то, что ее поездка немного затянулась.

Он увидел, что я не желаю больше разговаривать, поглубже насадил феску на свою голову и попросил разрешения уйти. Изобразив на этот раз радость по случаю выздоровления Хишама, уже в дверях он пролепетал:

– Здоровье – это ценный трофей. Слава Богу!

Сосед ушел, хлопнув дверью и оставив меня наедине с расползающимися по швам мыслями. Он как будто бы взял меня за горло и бросил в какую-то бездонную, темную, ледяную прорубь… Мир, в который завлек меня этот подлец, совершенно не похож на тот, в котором я жил всего несколько минут назад, когда безумно радовался Хишамову «папа», и в моем сердце кипела такая хрупкая нежность… Зачем, зачем пришел сюда этот человек, все испортил, все отравил? Чем моя любовь, моя радость его задела? Почему он наслаждается моим смятением и горем? Я-то никогда не обижал его – ни словом, ни делом, ни даже мыслью или желанием! Ему, как и всем другим, я желаю только добра.

Врач был прав, когда говорил о неожиданностях, он мог бы присовокупить к своей мысли и рассуждения о противоречиях. Человек считает случайности противоречивыми постольку, поскольку не может постигнуть их тайны, но на деле же выходит, что все они, хоть и не похожи на плоды порядка, являются частью искусно отлаженной системы. Да и как в мире, целиком и полностью живущем согласно величественному порядку, может существовать нечто, чуждое этому самому порядку? Допустить последнее мы не можем, ибо наблюдаем мир, существующий в своей неизменности и цельности миллионы миллионов лет, и он проживет еще столько же – а может, и больше, – храня в себе копи неожиданностей и противоречий. Не значит ли это, что жизнь управляет неожиданностями, систематически их упорядочивает?

Так вот неожиданно сами для себя мы с Руʼйа ал-Кавкабиййа заключили брак – маленькую частичку вселенской закономерности. Руʼйа забеременела, и ни я, ни она не знали час зачатия, пол плода; оставалось лишь гадать, будет он Аполлоном или Венерой… Это было для нас неожиданностью, но не являлось таковой для вселенского порядка, что ведет весь мир, в том числе и нас.

Я спрашиваю себя: «Где же этот порядок?» и не могу не ответить: «Он везде». Он во мне, равно как и в каждой частице, подпирающей собою мироздание, если бы не его вездесущность, ничто не устояло бы перед небытием. Вещи не спрашивают о порядке, не ищут его местопребывания, а я спрашиваю. Зачем? Чтобы знать. Зачем мне знать? Чтобы восполнить свою жизнь этим знанием. Порядок вынуждает меня искать порядок. Если бы не подаренная мне системой уверенность в ее существовании и способность мыслить о ней, я и не подумал бы начать поиски.

Итак, все неожиданности и противоречия суть путеводитель к порядку. Я взял в жены Руʼйа, потому что жаждал опыта, который могла мне дать только она; она взяла меня в мужья, только потому что искала опыта, который мог дать ей я один. Оба мы нуждались в богатейшем опыте, подаренном нам Хишамом, а Хишам, в свою очередь, стал нашим сыном, чтобы получить то, чего вовек ему не смогли бы дать другие родители.

Насколько же удивительная, замкнутая цепь! Ее звенья не исчерпываются людьми и вещами, с которыми мы вынуждены связывать себя, но простираются ко всему видимому и невидимому, что есть и будет. Все, что пребывает на Небесах и на Земле, связано со всем, что существует на Небесах и на Земле. Вот где чудо!..

Все эти мысли промчались в моей голове, словно рой силуэтов в каком-то быстром сне, но я был рад им, ведь они устранили те четыре стены, скрывавшие от меня неисчислимое количество линий горизонтов и меридианов… Тут я почему-то вспомнил о Хишаме и стремглав бросился к его спальне, но на пороге нее застыл, как вкопанный. Моему взору предстало то, чему, уже в который раз за один только этот час, наотрез отказывались верить мои глаза: Хишам и ʼУмм Зайдан медленно шли по комнате, повернувшись спиной к дверному проему. Левая рука Хишама лежала на правом плече ʼУмм Зайдан, а сама ʼУмм Зайдан тихо приговаривала, словно шепча молитву:

– Тише, душа моя, тише… Осторожнее…

Я упал на колени. Из моих глаз невольно брызнули слезы:

«Боже! Ты наградил меня радостью бытия! Я только начал Тебя понимать! Боже, не делай этот день последним моим днем! Пусть он длится бесконечно, словно время, словно Твоя любовь!»

Час восьмой

«С каждым годом наука все настойчивей донимает своим вниманием мельчайшие частицы материи, почти с той же настойчивостью, с какой исследует грандиознейшие феномены космоса. Даже в древних книгах мы читаем про атом, то есть про мельчайшую, неделимую часть субстанции. На сегодняшний день наука насчитала сто три разновидности атомов; при этом ученые отмечают, что предстоящие исследования, с высокой долей вероятности, откроют сотни новых атомарных форм. Действительно, картина организации материи достаточно сложна и запутана…»

«… Поделив атом, мы потянули за бесконечную веревку. Мы обнаружили в атоме электроны и протоны и подумали, будто из них вполне возможно построить целый мир, но наука открывает другие элементарные частицы, число которых на сегодняшний день достигает тридцати. Странно то, что большая часть этих новооткрытых крох живут лишь долю секунды, чтобы превратиться в свою противоположность либо слиться с ней. Частицы-антагонисты при этом настолько похожи, что кажутся человеку зеркальным отражением друг друга. Они рождаются вместе и вместе умирают, разрываясь на еще более легкие частицы, которые разлетаются в разные стороны с огромной скоростью. Иные же частицы ведут себя настолько странно, что физики отмечают: порядок их действования пока что неизвестен. Так картина микромира, которую мы начали было считать простой, реабилитировалась, продемонстрировав всю свою сложность…»

«… Мы привыкли называть маленькое “простым”, а большое – “сложным”. Исследования же и испытания доказали нам следующее: маленькое не менее сложно, чем большое. Самым простым явлением мы называем сегодня пространство, объемлющее всякую вещь. О пространстве мы не говорим ни как о чем-то “большом”, ни, тем более, как о “маленьком”…»

«… Наука словно пытается провести человека, взяв его за руку, заботливо провести его от мельчайших частиц до планетарных и солнечных систем. Наше Солнце – не более чем скромная звездочка во Вселенной, всего в триста тысяч раз превосходящая по весу планету Земля; наша галактика содержит сто тысяч миллионов его подобий. Многие галактики образуются в эти самые минуты, пока мой читатель пробегает глазами текст. Эти явления заставляют сомневаться в существовании космоса, ограниченного местом и временем…»

«… Наука весьма далеко продвинулась в изучении самих мелких и самых больших вещей, существующих в нашем мире, но мир этот, несмотря ни на что, до сих пор кишит тайнами, так и не разгаданными человеком. Сам человек жаждет безграничного знания, настолько же безграничного, насколько безграничны секреты вселенной…»

Это не мои слова. Эти мысли принадлежат одному из самых знаменитых ученых современности, чей труд я прочитал вчера перед сном, то есть еще до того, как меня разбудил мой полуночный гость. Не знаю почему, но я вспомнил о них именно во время прогулки с Хишамом по саду, как раз когда мы остановились перед клумбой белых роз, ставшей свидетелем великого чуда. Отныне для меня белая роза – наиболее драгоценное из растений Земли, без которого мой сын никогда бы не заговорил и не пошел.

Я думал о таинстве, свершившемся час – или чуть менее того – назад на моих глазах, пытался соединить в мозгу все его видимые элементы с их глубинными причинами, но постоянно возвращался в ту точку рассуждений, с которой начинал. Да и как мне прийти к положительному результату, если объект моей мысли уходит корнями в то время, в которое никогда не проникнут ни мой ум, ни мое воображение? К примеру, для того чтобы Хишаму родиться тем, кем он родился, и так, как он родился, мы с его матерью должны были зачать мальчика в определенное время, в определенном месте и при определенных обстоятельствах. То же самое относится к нашему с Руʼйа рождению и рождению наших с нею родителей. Для того чтобы Хишам заговорил, он должен был в это утро остановить свою коляску у той самой клумбы, а я, в свою очередь, должен был его определенным образом напугать… Так мы теряем и мысль, и воображение в лабиринтах пространства и времени. Вот и думай после этого о причинах, приведших к появлению целых поколений людей, похожих друг на друга в тысячах мелочей и одновременно разительно друг на друга не походящих!..

Несомненно, эти размышления заставили меня вспомнить прочитанную накануне статью. Мне казалось, что человек, так же как и бесконечный мир, в котором он живет, полнится секретами и неразрешимыми загадками. Два мира, в действительности, являются одним-единственным, неделимым миром, и ни один из них нам не суждено познать без другого. Пусть мне и сложно сейчас понять два этих мира или один этот мир, неважно, я понимаю главное: порядок, что ведет мир и человека, есть один и тот же порядок. Я верю, что однажды смогу его познать, коль скоро он тянет меня за собой и постоянно понуждает искать себя. А раз так, то этот порядок всегда пребывает во мне, являясь целью моего бытия, равно как и я являюсь целью его бытия. Мы должны достичь друг в друге совершенства, он должен живить меня и жить мною, и я должен жить им и живить его.

Можно долго и безосновательно спорить о том, является ли этот порядок разумным или иррациональным, материальным или духовным, к тому же мы до сих пор не научились отличать дух от материи. Даже современная материалистическая наука, о которой я сказал выше, признает бесконечность великой и малой материи. Все маленькое распадается на более мелкие части, и все большое входит в нечто еще более масштабное и грандиозное. Единственная константа в этом хаосе – это то, что уменьшает или увеличивает вещи до бесконечности. Какая разница, является ли оно материей или духом?

Об этой неизвестной константе свидетельствуют числа. Начало всякого счета – единица – бесконечно делима и бесконечно умножаема, но, тем не менее, она остается единицей. Константу эту можно представить горой, бабочкой, ангелом или демоном, и все это будет плодом воображения, стыдливо прикрывающимся «плотскими», чувственными образами. Я один из таких «плотских» невежд, ибо чувствую след порядка, но не в силах его постичь.

Это «неизвестное» есть то Единое и Единственное, что было названо древними «Богом». Человек же – совершенный образ и подобие Бога на земле – постоянно пытается вывести божество на поверхность, повинуясь тому самому тонкому, всесильному порядку. Этот порядок награждает послушных своих рабов и наказывает непокорных своих сынов, однако, поскольку человечество не знает порядка и даже не пытается познать его, оно с переменным успехом то следует ему, то восстает против него. Сознательно или бессознательно человечество устраивает себе целые приливы и отливы радости и горя, спокойствия и беспокойства, роста и деградации, добра и зла. Иначе дело обстоит с теми немногими счастливцами, что познали порядок и идут по его прямым путям: их души познали Единого Бога, их тела не знают противостояния приливов и отливов, добра и зла, они живут в Абсолюте и Абсолютом, ибо Он есть вечный, неизменный порядок…

– Папа!

Я содрогнулся, услышав мой самый любимый голос. Какой стыд! За всеми этими отвлеченными рассуждениями я позабыл о Хишаме, с которым вышел на прогулку, чтобы снова с ним познакомиться. Преграды, некогда стоявшие между нами, приняв облик бессильных ног и безмолвного языка, пали, и вот его голос укоряет меня и мою бесстыжую совесть. Я стыдливо отвечаю:

– Что, душа моя?

– Ты где?

– Здесь, рядом с тобой.

– Нет, ты был далеко.

– Был, был… Просто я искал Хишама, который ушел, и искал место, откуда пришел новый Хишам. Я думал о том, как мы жили с тобой целых восемнадцать лет, а я так и не узнал тебя. Ты ведь тоже нас толком не знал…

– Неправда! Я знал тебя, маму, ʼУмм Зайдан и любил вас всех. Особенно ʼУмм Зайдан.

– Как ты мог знать нас, если ты не понимал того, что мы говорим?

– Я все понимал, но чувствовал, как какое-то существо снизу держит мой язык.

– А сейчас?

– Это существо исчезло.

– А твои ноги?

– Я чувствовал, что они онемели…

– А сейчас?

– Онемение прошло, теперь я могу даже бегать.

– Не стоит, пока отложим бег. Ты действительно понимал все, что слышал?

– Конечно. Иначе как бы я мог говорить?

– Значит, ты понимал наши с матерью разговоры?

– Понимал.

– Ты знаешь, где именно сейчас она находится?

– Знаю.

– И любишь ее?

– Люблю.

– И хочешь, чтобы она вернулась к тебе?

– Хочу.

– И веришь в то, что она вернется.

– Верю.

– А меня? Любишь ли ты меня, Хишам?

– Очень! Очень!

– Если я оставлю тебя, как оставила тебя мать, ты перенесешь это?

– Папа! Зачем ты портишь такие замечательные минуты?!

Ребенок заплакал, и каждая его слеза хватала меня за горло, словно раскаленные клещи. Я не задал бы последнего вопроса, не стучи в моих висках тот сухой, страшный, уверенный в своей власти голос. «Встань и простись с Последним днем!» Обидно осознавать, что день, в который я отыскал себя и своего единственного, любимейшего сына, станет моим последним.

Раньше я жил так, как живет растение или насекомое, животное или самый что ни на есть обычный человек, но вот Хишам исцелился, и я по-настоящему ожил. Сегодня я увидел свет окна, которое неожиданно для меня настежь распахнулось, обнажив прекрасную, полнокровную, совершенную жизнь. Неужели это окно открылось лишь для того, чтобы тут же с треском захлопнуться? Неужто первый эскиз моей жизни станет последним?

Как бы то ни было, мне больно. Больно потому, что я вытолкнул сына в наэлектризованный, мрачный мир реальности. Я попытался вернуть Хишаму былое расположение духа, но тщетно; не знаю, что произошло бы, если ʼУмм Зайдан – да благословит Господь ее чистое сердце! – не выбежала бы из дома и не покрыла Хишама поцелуями.

– Душа моя! Душа моя! – верещала старушка, словно маленький ребенок. – Хватит ему ходить. Его ноги устали! Дорогие, дорогие ноги! Хватит, хватит! Доктор, введи его домой, пускай он отдыхает. Заходи, заходи… Доктор, я задам тебе один вопрос, но чуть попозже…

Меня задело произнесенное ʼУмм Зайдан слово «доктор», стрелой застрявшее в моем сердце, в моем мозгу. «Доктор»! Какой я «доктор»? Доктор философии?.. Вряд ли ʼУмм Зайдан или кто-либо другой поймет, что сделали со мной восемь несчастных часов. Это не восемь часов – это сущие восемь эпох, научившие меня смеяться над всякой книжной философией. Когда-то я изучал ее, я учил ей других, считая ее саму суммой теорий, которые необходимо зазубрить и уметь ловко, исчерпывающе объяснить студентам. Я зазубрил их, – и потому получил докторскую степень; я хорошо их объяснял, – и потому получил кафедру и неплохое жалованье. Я торговал философией так, как спекулянт торгует гнилым товаром, но ни одно философское учение не освещало моего пути, моих дней или ночей. Философия не стала моим щитом, отражающим удары судьбы, или крепкой лодкой, несущей меня по волнам своего бытия.

И вот мой товар рассыпался в пыль, едва услышав грозное: «Встань и простись с Последним днем!» Он пришел в негодность, едва завидев призрак смерти, грозящей этой фразой, образ жены, ушедшей к другому мужчине, тень розы, вернувшей речь и движение Хишаму, подлость Двоеуста и веру ʼУмм Зайдан, повторявшей: «Хишам заговорит… Хишам пойдет».

Да. Все философские концепции пали под натиском последних восьми часов, обесценивших мою степень доктора философии. Эта степень смеется надо мной – ее невольником, когда-то гордившимся своим позорным ярмом.

В чем вообще состоит ценность человеческих усилий, не направленных на укрепление обитателей Земли перед лицом полезных или вредных происшествий, радостных или грустных неожиданностей?

В чем состоит ценность произведений искусства, не украшающих жизни их творцов? Почему последние не очищаются священным творчеством от лицемерия, тщеславия, подлости, хитрости, гнева, любви к несправедливости или незаслуженной славе?

В чем состоит ценность литературы, что не воспитывает своих авторов и читателей?

В чем состоит ценность превозносимой поэмы, которая, на поверку, выходит бездарной, кривой, косой и глухой жертвой алчности? Кому нужен стих, который не в силах выстоять и перед легким ветерком жизни, не то что перед бурей справедливой критики?

В чем заключен смысл работы писателя, который, живописуя повседневную жизнь людей, не извлекает для себя уроков, не стремится стать пастырем своих читателей?

Нет никакого смысла ни в философии, ни в искусстве, ни в литературе, ни в религии, которые философ, художник, литератор и верующий не превращают в силу, обеспечивающую иммунитет радости человеческой жизни от заблуждений, иллюзий, лжи, страхов и других перверсий…

– Да, ʼУмм Зайдан?

– Ты, наверное, уже забыл, что я сказала тебе в саду.

– А что ты сказала?

– Я сказала: «Я задам тебе вопрос».

– Ах, да. Вспомнил. О чем ты хочешь спросить?

– Не мог бы ты измерить рост моего любимого Хишама? При этом он должен стоять прямо, с поднятой рукой.

– Зачем, ʼУмм Зайдан?

Старуха смутилась, потерла руки и обнажила два желтых клыка на нижней челюсти.

– Хе-хе… Не смейся надо мной, сынок! Вы, философы, не верите, а мы, старухи, верим…

– Во что?

– Давно, давным-давно, я пообещала принести жертву.

– Кому?

– Госпоже, мир ей!

– А что за жертва должна быть?

– Две свечи, по длине своей равные росту Хишама, стоящего с поднятой рукой. Она ответила на мои молитвы, теперь пришло время и мне сдержать свое обещание.

– Вне всякого сомнения. Чего ты ждешь от меня, ʼУмм Зайдан?

– Двух свечей.

– Бери цену четырех свечей, двадцати, ста… Все тебе отдам, ʼУмм Зайдан.

– Нет-нет, не надо. Я копила денежки, пока работала здесь, я заплачу из своих сбережений. Я хочу еще, чтобы Хишам сам зажег обе свечи. Я пообещала Госпоже…

– А что, если ты не найдешь таких длинных свечей?

– Тогда я найду свечника, который отольет мне их.

– Да будет так, ʼУмм Зайдан.

Я мог бы поднять ее на смех и спросить: в чем причина ее уверенности в том, что именно Госпожа вернула Хишаму речь и силу ног? Почему Она не сделала это много лет назад и без обещанных двух огромных свечей? Если Она может исцелить каждого, так почему же не делает этого, освобождая мир от медицины, медиков, медсестер и госпиталей? Или же Она ждет от больных унизительных даров?

Я мог сказать это – и даже больше этого – ʼУмм Зайдан в лицо, но, услышав ее слова, почувствовав горячую силу ее веры, словно оказался игрушкой в руках исполина… Ее тихая, чистая, немного безумная богобоязненность превратила в прах все философии, изнутри распиравшие мою голову. Это она – доктор философии, а не я. Ее свечи – нечто более сильное, чем все ракеты, направляемые учеными в космос.

Мне подумалось, что я больше нее достоин циничной издевки.

Час девятый

Неудивительно, что весть о «чуде Госпожи», случившемся в семье доктора Мусы ал-ʻАскари, быстро разнеслась по всей деревне. Полчища зевак разного пола, возраста и социального статуса медленно поползли к нашему дому, который благодаря толпам незваных гостей превратился в полулегендарный храм или дешевый, но не менее популярный бар. Я устал отвечать на расспросы людей, непременно желавших узнать все до единой детали выздоровления Хишама, вплоть до точно определенного часа и минуты, когда это произошло. «Где это случилось?» «Что Вы почувствовали в тот момент?» «Как Вы повели себя, увидев, что сын теряет сознание?» «Вы были счастливы тому, что он ходит?» Все хотели увидеть ребенка и потрогать его, дабы удостовериться в том, что все это правда; некоторые визитеры пытались даже унести с собой прядь волос Хишама или нити из его одежды в качестве новой деревенской святыни.

Я встал между толпой и мальчиком и начал говорить односельчанам, что Хишам устал, врач запретил его тревожить. Если бы не моя невинная ложь, эти фанатики не оставили бы на голове сына ни одного волоска, не говоря уже о его одежде, бинтах или покрывале.

Впрочем, я не удивлен реакции односельчан на то, что произошло с Хишамом пару часов назад среди роз, шипов, камней и цветов сада, ведь я и сам потрясен произошедшим. И все же мое удивление – явление совсем иного рода. Эти сельские люди, в особенности необразованная их часть, свято уверены в том, что Хишамово «чудо» сломило ход вечного порядка вселенной. В исключительном случае совершить такой перелом, по их мнению, под силу только Создателю Небес и Земли, слышащему горячую молитву своей твари, переданную неким предызбранным праведником. Они думают, будто Он не обращает внимания на нужду создания без совета или крика посредника, вот потому человеку и остается уповать на заступничество святых или на магический эффект от возжигания свеч либо принесения жертв. Простые люди действительно думают так, и вместе с тем обращаются к Богу исключительно в приказных тонах, будто бы они – Его господа, а Он – их верный, преданный слуга.

«Боже, дай нам здоровье, силу, богатство, власть и праведное потомство! Боже, ниспошли нам добрые Свои блага! Боже, сохрани живых наших близких и помилуй умерших в раю! Боже, помоги нам, даруй нам победу и посрами наших врагов! Боже, прости нам наши прегрешения, отдали от нас несчастья и даруй нам благословение!»

«Господи, не укоряй нас за наши грехи и не слушай молитв наших врагов! Не направляй на нас десницы врагов и неверных, завистников и лицемеров! Господи, не пренебрегай нами и не отвращай от нас Своего лика! Не лишай нас Своей милости, о Милостивейший среди милостивых!»

Так они приказывают Богу, якобы обращаясь к Нему в молитве. Они постоянно забывают о том, что Бог, к которому они стремятся, по Своему же слову, всегда пребывает «внутри них», ведая об их нуждах лучше них самих. Сколько бы они ни молились, им не удастся сдвинуть с места хотя бы одну букву Его повеления или, тем более, обратить Его взор к «позабытым» Им вещам. Он никогда не забывает ни о чем: ни о муравье на скале, ни о горном камне, ни о кустарнике в ущелье, ни о морской рыбе, ни о межзвездной комете… Он есть порядок, объемлющий мир и все, что в нем.

Кроме того, эти богомольцы забывают о том, что им только предстоит выяснить: действительно ли достойны они того, о чем просят. Сотни воров молятся о том, чтобы их не постигло возмездие хозяев награбленного имущества; тысячи убийц просят Бога, чтобы Тот ослепил полицейских и жаждущих мести родичей их жертв; миллионы нечестивцев умоляют Всевышнего даровать им справедливость, блаженство, безболезненную кончину и благоденственную жизнь.

Праведники и нечестивцы уверены: Бог – Справедливейший из справедливых и Милостивейший из милостивых, так как же Справедливый и Милостивый может отнять награду у достойнейшего в пользу менее достойного? Всякое добро или зло находят своего героя, который, быть может, и не просит о нем, и, тем более, не просит посредников ходатайствовать о нем. Да и кто вообще вправе ходатайствовать перед Богом о твари, что была и остается пребывающим в Нем космосом?

Признаться, я не размышлял об этом до сегодняшнего дня, а сегодня уже мой ум вгрызается в эту – и только эту – мысль. Я будто бы был в коме и, проснувшись, обнаружил себя в мире, непохожем на прежний. Я не помню видений, посещавших мой бессознательный разум; я не понимаю нового, обступившего меня порядка, но хочу вспоминать и понимать. Почему? Да потому, что во мне поселилось глубочайшее, упрямейшее чувство, подмигивающее мне и говорящее: «Мир, который ты видишь перед собой сейчас, является продолжением того, позабытого тобою мира. Не познав один из них, ты вовек не познаешь другого».

До сегодняшнего дня я жил, словно вбитый в стену крюк, единственная задача которого – удерживать человеческие вещи, неважно какие; на него могут равнодушно повесить прекрасную картину или потертый пиджак, заостренный меч или ржавый кинжал. С самого начала жизни на меня «вешали» сиротство и унижения, а потом – книги и тетради, превратившиеся в докторскую степень по философии и преподавательскую кафедру. На меня «повесили» неверную жену и больного, немого сына. Однако рушащаяся стена погребает под собою такой крюк, каким бы крепким и выносливым он ни казался. Что же остается ему, несчастному? Ждать того, кто отыщет его в горе обломков, объяснит ему причины обрушения родной стены и раскроет смысл истории, вот уже пятьдесят семь лет связывающей его с повешенными на нем вещами.

Я желаю, но желаю нового и по-новому. Я хочу познать тайну нашей с Хишамом связи с моей женой и его матерью; измерить всякую мою связь с внешним миром… Какова вообще природа этих связей? Случайны ли они? Когда возникли? Бились ли они в совершенной гармонии с пульсом мельчайших и величайших частей вселенной?

Мир еще с доисторических времен связан сам с собой миллиардами нитей, есть ли в нем место «случайным» связям?.. Вопрос риторический. Я явственно осознаю, что всякая связь во вселенной – ровесница пространства и времени, которая лишь на миг открывается глазу наблюдателя. Связи вселенной походят на человека, что, будучи семенем или плодом, сокрыт утробой от чужих глаз до самого дня своего появления на свет. Я понимаю эту тривиальную истину и потому хочу познать времена созревания связей вещей, причины их взаимодействия или взаимного отторжения. Я готов размышлять над этим веками…

Да, я желаю знать. Странные слова, странное желание были вызваны к бытию голосом невидимого моего гостя, неуверенной походкой Хишама. Откуда они взялись? Кто небрежно высыпал на почву моего убогого существа те семена, что проросли только сегодня в полночь? Вот то, что на самом деле меня удивляет. Это удивление, как я уже говорил, совсем не походит на удивление моих односельчан, постоянно расспрашивающих о «чуде», но спустя несколько минут готовых обратить свое внимание на что-то другое. Насытившись «чудом», они начинают долго, со смаком обсуждать погоду и сезоны, цены и судебную систему, Конго, Алжир и Лаос, коммунизм и капитализм, ядерное оружие и космические корабли. Так «чудо» становится маленьким камнем, который, вызвав на водной глади пару кругов, бесследно исчезает в глубинах водоема их неспокойной, но, в общем-то, беспечной жизни.

Я сидел в гостевой комнате и общался с соседями, обсуждал революцию Кастро, как вдруг в глубинах дома затрещал телефон. Оказалось, звонил декан факультета, чтобы выяснить причину моей неявки на работу. На несколько мгновений у меня пропал дар речи: я же совершенно забыл о своей работе! Какое разумное оправдание мне выдумать? Рассказать ему о полуночном голосе? Обрадовать тем, что произошло с Хишамом? А может, поведать о моем аскетическом восстании против университетов, лекций и философий?.. К счастью, декан сам пришел на помощь моему растерявшемуся сознанию:

– Надеюсь, господин доктор, Ваше опоздание не связано с болезнью?

Я попытался ответить так, будто каждое слово острым лезвием терзает мой язык:

– Да, да… Ужасная головная боль, даже не припомню такой… Надеюсь, она скоро пройдет…

– Будьте здоровы, доктор! Оставайтесь дома, лечитесь. Я попрошу доктора Мурджана заменить Вас.

– Ничего, ничего.

– Вам послать врача?

– Нет-нет, не надо. Спасибо.

– Будьте здоровы, берегите себя.

Я был готов что есть силы ударить себя телефонной трубкой по голове. Мне всегда тяжело давалась ложь – это оружие слабых, трусливых, подлых, хитрых, лицемерных людишек. Как можно уберечь себя от лжецов, если о честности сам ровным счетом ничего не знаешь?.. Я утешал себя тем, что не так уж и солгал декану, просто использовал иносказание, описывая истинное свое состояние. Пускай не голова, но сердце-то, моя душа, мой дух действительно сейчас разрываются от боли!.. Глупые увещевания, глупые утешения. Я солгал.

С тяжестью в груди я вернулся к своим гостям, которые лишь подлили масла в огонь. В частности, один из соседей спросил меня:

– Доктор, Вы читали сегодняшние утренние газеты?

Я ответил отрицательно, спровоцировав гостя на нецензурную тираду о журналистах и журналистике, политиках и политике. Он прямо-таки опустошал на наших глазах карманы своей великой мудрости, говоря о том, что именно должны делать строящие рай на земле люди.

– Вы правильно поступили, доктор. Чем дальше держаться от газет, тем лучше. Ведь что там, в этих газетах? Ложь, ложь и ложь. То же самое и в политике – ложь, ложь и еще раз ложь. Ложь ненавидит Бог, ложь презирают честные люди. Это самый низкий порок человека.

На него мигом набросились собеседники:

– А где найти честного человека?

– Вот ты – где ты находишь исключительно честных людей?

– Да-да, где? И потом, разве есть люди, совсем никогда не лгущие, ни по-белому, ни по-черному?

– Есть! Вот, например, доктор Муса. Клянусь, он никогда не лжет – ни по-белому, ни, тем более, по-черному!

Этот борец с ложью с гордостью повернулся ко мне, словно говоря: «Видишь, как я свидетельствую о тебе!» Откуда же ему, бедняге, знать о том, что он лишь насыпал соль на и без того саднящую рану, равно как и о том, что соседи тонко над ним подшутили? Ведь его собственная репутация в деревне вот уже десять лет как стоит на крепком фундаменте его же лжи и преувеличений.

Разговор продолжился с новыми диспутами, и все присутствующие еще прочнее забыли о «чуде», приведшем их сегодня в мой дом. Наконец, гости встали со своих мест и начали прощаться. Я вздохнул с облегчением и проводил их до самой двери, одолеваемый мыслями о видимой только мне пропасти, отделяющей меня от них – да и от всех других людей мира.

Люди живут так, будто каждый из них действительно скоро встретится с самой заветной своей мечтой. Голодный свято верит в скорую встречу с куском хлеба, больной – в возвращение здоровья, раб – в обет свободы, нищий – в поцелуй богатства, влюбленный – в ночь с любимой, крестьянин – в сезон жатвы, воин – в неотвратимость победы. Они живут так, словно им уже назначена встреча со счастьем, как в этом мире, так и в будущем. Я же живу в предвкушении встречи с могилой. Я – человек, прощающийся с катастрофически коротким своим Последним днем.

Вместе с тем я не знаю, с чем именно прощаюсь, оставляя позади Последний день, как не знаю и того, что именно я встречу, опускаясь вглубь могилы. До Последнего дня неспешно протекали десятки других дней, прочно связавших меня со множеством живых и неживых существ, так как же мне в одночасье порвать эту прочную, вечную сеть? Эти дни не завязаны на дне моего рождения, они простираются вглубь времени, до самого рассвета человечества. Так как же я могу оборвать этот канат, не знающий ни начала, ни конца?

Мысли трещат настолько страшно, что я не в силах больше отличить добрую от плохой. Не могу понять: являюсь ли я всем, или же я есть ничто?.. Я чувствую, как, пребывая среди людей, все дальше и дальше отдаляюсь от них.

В таком состоянии я закрывал дверь за своими соседями и заметил, что на дороге появился огромный роскошный автомобиль. Как ни странно, он остановился неподалеку от моего дома, из него вышел долговязый седой старик и, поблескивая очками и дорогими запонками, медленно застучал тонкой изысканной тростью по деревенским камням, а после – и по мраморным ступеням моего дома. Наконец он остановился на расстоянии двух шагов от меня и, тяжело дыша, прохрипел:

– Какая крутая лестница, господин доктор! Неужели тебе никогда не приходило в голову, что однажды и ты станешь таким, как я? Это – лестница для молодых, а не для стариков.

Он подошел ко мне и протянул руку. Я горячо ее пожал. Хоть я и не помнил его лица, мне пришлись по нраву доброта его сердца, его искренность и легкий характер.

– Наши жизни – это сплошные лестницы, добрый друг. Моя лестница, наверное, самая легкая из них. Да и кровяное давление – самое незначительное из всех видов человеческого и нечеловеческого давления.

Похоже, мои шутки развеселили его. Он весело покряхтел, переложил трость из одной ладони в другую и непринужденно хлопнул правой рукой по моему плечу.

– Все это – слова философа. Впрочем, неудивительно, ты ведь и философ, и доктор философии. Госпожа Руʼйа нисколько не преувеличивала, когда рассказывала о тебе… Могу ли я войти? Уж очень я устал стоять.

– Да-да, конечно. Мой дом – Ваш дом.

Боюсь, старик уловил предательскую дрожь в моем голосе, ведь я едва не лишился чувств, услышав имя Руʼйа. Где он ее видел? Когда?.. Я хотел поскорее узнать все подробности, потому и провел его прямиком в свой кабинет, где никто не мог бы нам помешать. Старик присел на краешек кресла и заметил:

– Не думаю, что мы знакомы.

– Увы, нет.

– Меня зовут Карим Нимрод.

Я был изумлен.

– Тот самый? Известный торговец часами?

– Хе-хе… «Известный»… Знал бы ты, чем я на самом деле знаменит!..

– Своими отличными швейцарскими часами, разумеется.

– Так думают люди, а на самом деле я известен кое-чем другим – возможно, даже особенным.

– Две причины известности лучше, чем одна.

– Моя истинная известность, о доктор, пришла благодаря способности забывать.

– Поистине специфическая способность. Торговец часами, который умеет забывать!..

– Да благословенны будут твои уста!.. Торговец часами, умеющий забывать, – вот ведь анекдот! Часы существуют, чтобы напоминать о минутах и годах, о делах и обязанностях, о датах, событиях и предопределениях. Меня денно и нощно окружают мириады часов, а я забываю о своих встречах, о своем имени и названии своей улицы. Однако я должен рассказать тебе о причинах своего утреннего визита прежде, чем их забыть.

– Пожалуйста.

– Месяц назад я гостил в Швейцарии… Был ли ты в Швейцарии, господин доктор?

– К сожалению, нет.

– Ты всенепременно должен там побывать! Отличная страна, в которой всего всегда хватает. Я гостил в Цюрихе, в гостинице, где имел честь быть представлен твоей жене, госпоже Руʼйа, и ее брату, господину ʻИсаму. Госпожа Руʼйа умна, деликатна, воспитанна и невероятно красива. Будь я моложе, я стал бы твоим соперником… Эх, завидую я тебе, доктор!..

– Вы весьма любезны, дорогой друг.

– …А ее брат! Образованный, милый молодой человек!..

– Вы любезны…

– …Швейцария прекрасна! Редчайшая страна! Чего в ней только нет! Горы, ущелья, реки, озера и люди, разные люди… А какая там погода!.. Там ты можешь дышать полной грудью. Правда, только в том случае, если в твоем кармане звенят медяки.

Мой гость пустился в пространные рассуждения о Швейцарии, ее часах и внешней политике. Я боялся, что он позабудет о вестях, ради которых оказался в нашей деревне, но еще больше я боялся проявить бестактность и грубо перебить этого убеленного сединами старца. Наконец, я набрался смелости:

– А моя жена, она ведь в полном порядке?

– Вот видишь, доктор, видишь! Я-таки забыл о цели своего визита. Согласись, что я – господин склеротиков!

– «Господин склеротиков»? Странное, но величавое прозвище!

– Зато отнюдь не почетное.

– Вернемся к ʼУмм Хишам.

– Да-да. Вернемся к ʼУмм Хишам, прежде чем я снова позабуду о ее поручении.

– Каком?

– Во-первых, я должен за нее поцеловать Хишама.

– А во-вторых?

– А во-вторых, я обязан доставить тебе это послание.

Он запустил руку в карман и вытащил на божий свет запечатанный толстый конверт, надписанный рукой Руʼйа. Меня пробила дрожь; мое сердце, уже не сдерживаясь, пустилось в опасный танец, вытеснив за кулисы сознания гостя, который, насколько я мог слышать, изо всех сил оправдывался.

– Прости мне, доктор, мою забывчивость! Я должен был привезти тебе это письмо еще месяц назад, то есть ровно тогда, когда приехал из Швейцарии. В свое время мне об этом твердила и госпожа Руʼйа… Я просто забыл конверт в этом самом пиджаке, когда снял его в день прибытия. Сегодня утром я надел его, сунул руку в карман да чуть не умер со стыда. Будь уверен: я ударил себя по лбу так, что едва не выбил себе остаток мозгов. Я тут же подозвал водителя и приказал на всех парах мчаться к тебе, сюда… Прости меня, доктор, и не забывай о том, что я – господин склеротиков. Надеюсь, в письме нет упоминания об истекших на сегодняшний день сроках. Прости еще раз…

Час десятый

Что случилось, господин доктор? Почему ты дрожишь, как осиновый лист? Отчего так беспомощно сжались твои сердце и внутренности? Какого черта твои мысли разбежались по разным сторонам, словно напуганное волком стадо?

Ты держишь в руке письмо. Простое письмо. Зачем бояться его содержимого? Распечатай конверт, достань оттуда исписанный лист бумаги… С каких это пор ты стал бояться слов? Да разве есть слова, более страшные, чем те, которые ты услышал девять часов назад? Этот день – твой Последний день, так в чем смысл страха перед письмами, которыми сейчас забит твой почтовый ящик? Невероятная трусость! Это равносильно тому, как если капитан тонущего судна станет бояться промочить сапоги!..

В этом письме, наверняка, нет ничего, что могло бы быть достойно твоей дрожи. Положим, в конверте лежит смертный приговор, но ведь главный приговор был уже вынесен тебе сегодня ровно в полночь! К тому же ты вынужден порвать со всеми людьми и вещами, так рви все свои драгоценные связи, все эти оковы, выевшие твои плоть и кровь, без лишних страхов и тревог. Твоя жена без особого труда оборвала все ваши супружеские связи, избавив тебя от этой тяжелой необходимости, и за одно это она достойна благодарности, а не укора… Итак, она тебе написала. Распечатывай конверт и читай письмо так, как иные читают сводку новостей или букварь. Нет разницы в том, как оно начинается или кончается…

Так я утешал себя, дрожащей рукой пытаясь разорвать конверт с письмом Руʼйа. Наконец ценой особых усилий сложенные вчетверо листы были разглажены.

«Муса!..»

Обычное слово. Мое имя. Это имя я слышал и читал на бумаге тысячи раз за жизнь, многократно подписывался им в банках, на работе, в письмах, и ни разу оно не вызывало во мне такого смятения. Я как будто слышу это слово не из уст отца или матери, друга или товарища, учителя или ученика, а из уст самой Руʼйа, и где – на морском побережье, в ту самую ночь, когда эта женщина впервые согласилась на прогулку, которую разделили с нами лишь соленая вода и лунный свет!

Клянусь собственной душой, скала, на которой мы сидели, была прекраснейшим из созданий Всевышнего! Она чем-то напоминала царский трон, обращенный резной золотой спинкой к суше… Этот крепкий камень, на четыре метра возвышавшийся над пенистым морем, на ощупь казался нам нежнее самых изысканных шелков. Сама эта ночь была невероятно величава и нежна! Она ревниво сторожила чистое небо, легкий бриз, яркие звезды, целомудренный месяц и прозрачнейший шепот волн в наших ушах.

До той ночи мы с Руʼйа обращались друг ко другу исключительно на «Вы», ни она не могла забыть о том, что я ее «профессор», ни я не мог выкинуть из головы по-ученически поднятую на семинаре руку «мадемуазели ал-Кавкабиййа». Проговорив около часа и обнаружив, что разговор начал неестественно расползаться по швам, мы надолго умолкли, но не молчало море, равно как не молчали нависшие над головой луна, звезды и ветер. Все они лучше нас знали, что веселая болтовня о студентах, преподавателях, экзаменах и погоде – не более чем предлог поговорить о другом. Помнится, я тогда оценил помощь моих небесных и морских друзей: взял за руку свою спутницу и на полном серьезе обратился к морю.

– Море, замолчи!

Руʼйа последовала моему примеру. Зажав мою ладонь в своих, она подняла голову к небу и прокричала:

– Луна, ты тоже должна замолчать.

Это придало мне смелости.

– Зачем тебе молчание Луны?

– А почему ты затыкаешь рот волнам?

– Мне есть, что сказать. Мои слова – не слова волн. Почему ты велела Луне молчать?

– Мне тоже есть, что сказать, в отличие от Луны.

– Так говори.

– Нет, ты говори.

Я подумал, что во мне столько же слов, сколько в море волн, но, как только открыл рот, не нашел ничего, стоящего упоминания, – ничего, кроме ее имени:

– Руʼйа!

Она дрожала от того же и тихо ответила:

– Муса!

И замолчали разом море и месяц, задохнулся ветер и замерли звезды. Вселенная опьянела, залпом выпив весь запас нашего горького вина; ее сердце забилось в унисон с нашими сердцами. Впервые в жизни я узнал радость само-забытья и растворения в чужой душе, и та душа стала для меня целым морем, в котором плескались и земля, и небо, и то, что над ними, и то, что под ними. Двое были в одном, а один был всем, находился во всем, не имел начала или конца.

Это счастье я испытал лишь единожды; его считаные минуты превратились в мои маленькие вечности, топящие в себе время, место и чувства. В тех вечностях нет ни грусти, ни тоски, ни страха перед болезнью или смертью. Вся вселенная тогда служила нам с Руʼйа союзником и свидетелем, и мы не сомневались в том, что неописуемая наша радость продлится до скончания времен.

Я был тогда удивлен, как легко эта радость сумела покорить мужчину, чьи сердце, мысль, жизнь, кровь и кости были навсегда отданы рабскому преподаванию философии в Университете. Этот человек считал себя неприкосновенным воином, которому не страшно восстание его собственного тела за женские взгляды, тембры и прикосновения. Я был глуп, не считаясь с любовью, думая, будто ее радость не имеет конца. Сегодня от нее осталось одно лишь горестное воспоминание, которое, словно пустая клетка канарейки, упрямо навевает мысли о былой полнокровной жизни говорливых птиц.

Потому-то, разорвав письмо и увидев написанное Руʼйа свое имя, я снова услышал ее голос из темени той далекой ночи. Я попытался было вновь попробовать на вкус радость той ночи; моя кровь закипела, мое сердце чуть не выскочило из груди, но все было тщетно. И все же я услыхал внутри себя скрежет ворот, запечатанных Руʼйа перед ее отъездом к любовнику… Неужто ее вожделенная «новая» любовь обратилась в пыль? Иначе каков смысл ее письма? Да, она захотела распахнуть настежь захлопнутые ее рукою врата, и только она знает, как именно это следует сделать.

Я не вправе иначе толковать ее послание. Разрывая конверт, я думал, что мне предстоит нелегкое чтение десятков оправданий женщины, которая, быть может, нуждается в деньгах. Я воображал себе письмо, полное вопросов о Хишаме, просьб о разводе или о передаче оставленных ею дома документов. Но нет. Все письмо ограничивалось одним словом и тремя знаками пунктуации: «Муса!..» В нем не было ни даты, ни заголовка, ни подписи, ни новостей. Я непременно заподозрил бы розыгрыш, если бы не узнал почерк жены, не услышал в одном-единственном слове солоноватый запах той ночи, под махровым одеялом которой она впервые назвала меня по имени и впустила радость завоевателя вселенной в мою убогую душонку.

Нет, это не розыгрыш. Руʼйа умышленно возвращает меня на двадцать лет назад в ночь скалы, моря, луны и звезд. Эта ночь – единственная константа моей и ее жизней. Она, наконец, поняла, что ее окружение – сплошной пустынный мираж, ей больно, она зовет на помощь, пытается дотянуться до прошлого, но ее рука не может всерьез приняться за разорение его могил. Она не находит в себе сил писать о причинах, вынудивших ее бросить сына, мужа, родной дом, ее гордость запрещает ей извиняться или оправдываться. А ведь она могла бы обвинить самого дьявола в случившемся, она могла бы упрекнуть меня в том, что я-де не уделял из-за хлопотной работы в Университете должного внимания ее женственности, истосковавшейся по хотя бы доброму слову. В конце концов, она могла бы написать, что, дескать, ее материнским чувствам и ее репродуктивной функции был нанесен непоправимый ущерб рождением сына-инвалида. Кто знает, может, это и впрямь является моим грехом, не ее?..

Да, Руʼйа могла так написать. Она могла написать еще больше, стремясь, по возможности, оправдать себя и оживить те нежные отношения, что когда-то давно нас связывали. Однако она пошла по другому пути и ограничилась напоминанием о первой ночи нашего настоящего знакомства, принесшей нам ту небесную радость, что только раз в жизни на несколько минут отпускается сынам и дочерям Адама. Руʼйа нашла только одно слово в обстоятельствах, так некстати нас настигших, и какое слово! Она, вне всякого сомнения, художница, которая одним словом может превзойти десятки пыльных томов. Пустись она в самооправдания или извинения, я подумал бы, что она изводит меня со вполне определенной, прагматичной целью; но она ограничилась одним-единственным словом-воззванием – последней крупицей волшебства, покорившего нашу с нею судьбу, вознесшего нас и над херувимами, и над серафимами. Она точно знает, где и когда мы взяли за руки ту Волю, что хранит все и все забирает, и поэтому спрашивает: «Я вернулась в нашу с тобой точку невозврата. Вернешься ли ты?»

Эх, Руʼйа, Руʼйа! Я больше твоего хотел бы вернуться, но кто вернет мне мое тело, мое сердце, мои мысли? Кто зажжет страсть за этими поношенными ребрами? Что толку в подобном возвращении без человека, которого объели дни и ночи? Годы, долгие годы почти что загасили в этом несчастном нечто, называемое любовью…

Я сказал «почти» потому, что я снова испытываю нежность по отношению к тебе, дорогая Руʼйа! Я хочу хотя бы еще один раз увидеть тебя или услышать. Ты ничего не знаешь о Последнем дне, ничем не обнажаешь сожаления о своих грехах. Пускай твое письмо намекает на раскаяние, пускай, но я жду большего.

Удивительно! Зачем мне это «большее»? Почему мне не хватает твоего красноречивого письма? К чему мне вообще какая бы то ни было сатисфакция? Мне осталось жить считаные часы. Зачем мне твои слова – высказанные и невысказанные? Зачем мне твои – или чужие – поступки? Мой расчет с миром окончен или почти что окончен. Я должен превратить последние свои часы в праздник, которому позавидуют люди, должен отомстить вселенной, прокричать ей: «Сегодня я с легкостью сбрасываю твое ярмо! Сегодня я стираю тебя из своих глаз и ушей, сердца и мыслей! Сегодня я вымываю тебя из своей крови! Сегодня меня не волнуют твой гнев и радость, не интересуют твои угрозы и обещания! Сегодня мой и твой Последний день! Где меня нет, там нет и тебя; где заканчиваюсь я, там заканчиваешься и ты…»

Так я хотел бы обратиться к миру, отречься от него и, наконец, превознестись над ним. Но для этого мне не хватает смелости. Я по-прежнему нуждаюсь в благах этого мира: я жду слова Руʼйа, ее раскаяния, ее любви, я предвкушаю собственное назначение деканом факультета, я предвижу момент, когда Хишам явит миру своей гений и когда его имя будет упоминаться вместе с именем его отца… Я хочу бессмертия! Коль скоро я сам не сделал ничего примечательного, пусть бессмертие высечет в граните имя человека, произошедшего из моих чресл, пускай о нем говорят как о моем сыне, мне хватит и этого.

Я вспомнил о Хишаме, и вся моя обвинительная речь против мира начала рассыпаться. Я не могу добровольно уйти из мира, где есть Хишам, тем более, после того как он пошел и заговорил. Как я смею очиститься от этого мира или исторгнуть его из себя? Я притянут к нему такими канатами, что куда крепче тех, что притягивают пароходы к пирсам.

Я знал, что мальчик спит в своей комнате, и, хотя искренне желал ему отдохнуть как следует после тех приключений в саду, не сдержался, подошел к двери спальни и тихо ее приоткрыл. К моему удивлению, Хишам не спал. Он сидел в кровати, обхватив, словно иной мыслитель или богомолец, свою огромную голову руками. На этот раз он заметил меня в узкой щели дверного проема и негромко сказал:

– Ты пришел вовремя, папа. Проходи, садись рядом. Я расскажу тебе о своем сне. Я до сих пор о нем думаю.

Я подошел, обнял его и поцеловал.

– Говори, – сказал я, устраиваясь поудобней.

– Ах, если бы я умел фотографировать!..

– Ты предпочитаешь фотографию всем другим видам искусства?

– Да. Я хотел бы запечатлеть кое-что, прежде чем оно убежит прочь от моих глаз.

– Что именно?

– Не «что», а «кого», мужчину, подарившего мне утреннюю звезду.

– Утреннюю звезду?!

– Да, утреннюю звезду.

– Сынок, я ничего не понимаю. Расскажи, пожалуйста, поподробнее.

– Слушай, папа, и, прошу тебя, верь мне. Я попытаюсь рассказать обо всем так, как оно было на самом деле. После прогулки у клумбы я действительно заснул. Во сне я шел по узкой тропинке, как-то необычно прочерченной на огромной пустой равнине, не знаю, как и почему я там оказался, и тем более, куда она ведет… Вообще-то, удивительная вещь, папа! Веришь или нет, но все эти годы во снах я либо ходил, либо летал, либо с кем-то спорил или произносил речь перед шумной толпой.

Внезапно, как это бывает только во снах, вся равнина свелась в узкий, темный подвал. За спиной вдруг раздался жесткий голос: «Не смей останавливаться или оборачиваться назад!» Время от времени кто-то сзади бил меня железным прутом, а я шел вперед, натыкаясь на тысячи препятствий. Мне было страшно: я не понимал, сталкиваюсь ли с неодушевленными предметами, с растениями или животными.

Когда я чуть не шмякнулся оземь от страха, то услышал голос, но другой, не тот, что подгонял меня в начале сна. Он говорил, а моя кровь блаженно холодела, мои раны быстро затягивались. Голос сказал: «Не бойся. Утренняя звезда поджидает тебя у выхода из подвала»… Наконец я добрался до дверей подвала и лицом к лицу столкнулся с мужчиной, которого сначала принял за джинна. Он был одет в синюю, как высокое весеннее небо, мантию, у него была длинная седая борода, на голове красовался синий тюрбан. Из его глаз струился спокойный, теплый свет, и, если бы не этот свет, я не увидел бы его доброго лица. Только-только светало, звезды наверху еще перемигивались и смеялись. И я, и он молчали. И тут он протянул руку, сорвал с неба самую яркую, самую прекрасную звезду и приколол, как орден, к моей груди. «Вот, она – утренняя звезда», – сказал он и исчез. Подумать только! Этот дух каким-то образом сорвал с неба звезду!.. Я попытался было его позвать, но голос мне изменил, и я проснулся.

Хишам замолчал. Выдержав довольно мрачную паузу, он угрюмо спросил:

– Папа, как ты объяснишь этот сон?

– Ах, Хишам! Когда б я только был толкователем снов…

– Как ты думаешь, есть ли у снов смысл?

– Смысл есть у всего, что существует во вселенной, но как нам узнать смысл всего?

– А было бы неплохо, папа…

Хишам снова замолчал, вернувшись к своим мыслям, ну, или к своей необычной молитве.

Час одиннадцатый

Ко мне в комнату вбежала заплаканная, убитая горем ʼУмм Зайдан. Беспокойно простирая руки, она жалобно причитала:

– Несчастный! Несчастная!

– Кто несчастен, ʼУмм Зайдан?

– Этот бедняга и его жена!

– Кто?

– Глава!..

– Какой глава? Глава деревни?

– Да-да, глава деревни, ʼАбу Шукр Аллах.

– Что случилось? Он умер?

– Ах, если бы!

– Так почему же он несчастен?

– Ты не слышишь, как воют его домочадцы?

– Конечно слышу, ʼУмм Зайдан. Как ты смогла определить источник звука?

– Мне рассказала соседка минуту назад.

– О чем?

ʼУмм Зайдан снова всплеснула руками, ударила себя по щекам и провела пальцами по лицу так, будто хотела до крови его разодрать, затем бросилась на тахту, взлохмачивая свои седые волосы и избивая ладонями дряхлые бедра.

– Слава Твоему имени, Господи! Где Твое сердце? Где Твоя милость? Где Твоя справедливость?.. Прости меня, Господи! Прости меня…

– При чем здесь Бог, ʼУмм Зайдан?

– При чем здесь Бог?! А кто дает жизнь и забирает ее обратно? Кто, если не Он, награждает потомством одних и лишает сыновей и дочерей других? Кто, если не Он, кормит Своих рабов, судит их, возвышает и принижает в этом мире и будущем?

– Что за новости, ʼУмм Зайдан? Какие новости ты услышала?

– Господь, да святится Его царство, дал нашему голове единственного сына, а потом пожалел о Своем подарке и отобрал его!

– Ты имеешь в виду, что Шукр Аллах, сын деревенского головы, умер?

– Да, да! Умер! Ему было всего три годика! Сначала Бог дает человеку семь дочерей, а потом посылает единственного сына, чтобы отнять его три года спустя! Жена головы вряд ли сможет теперь иметь детей… Будь благословен, Господи! Да святится Твое царство!

– Как мальчик умер?

– Он упал в колодец и утонул. Никто до сих пор не поднял его тела… Бедняга, бедняга! Несчастное сердце его матери… Она будет мучиться еще и потому, что сама поставила малыша на край колодца, чтобы показать ему солнечные блики на воде, но заговорилась с соседкой и не усмотрела за мальчуганом!.. Несчастная, несчастная! Люди скажут, что она собственноручно убила сына, ведь она, а не кто другой, подняла его на колодец… Что с ней сделают людские языки! Что с ней сделает собственный муж!

– Муж?

– Да, муж!

– Почему он непременно должен ее мучить, ʼУмм Зайдан?

– Да потому, что он – зверь, а не человек! Потому, что он ненавидит женщин так, как иные ненавидят смерть! Он и слезы бы не проронил, упади все его дочери в этот колодец!.. Он ненавидит своих девочек и ненавидит жену, которая родила ему семь дочерей подряд. Чего он с ней только не делал! Он растирал ее спину солью, не раз пытался ее душить, и непременно задушил бы, если бы не соседи!

– Неужто все настолько плохо?

– Настолько и даже больше! О нем говорят столько гадостей, сколько не говорят о джиннах и змеях! Хотя я понимаю его и даже жалею.

– Такой, как он, заслуживает кнута, а не жалости.

– Нет-нет. Надо говорить правду. Девочка, другая, третья – это нормально, разумно, это можно стерпеть. Но семь дочерей!.. Это ужас, это слепая трагедия, которая кого угодно лишит разума… Нет, всегда надо говорить правду.

– Правда, ʼУмм Зайдан, состоит в том, что девочка – человек и мальчик – человек. Без девочки не было бы мальчиков, а без мальчика – девочек. Здесь нет избранных.

– Доктор, ты же разумный человек! Девочка равна мальчику?! Нет, нет, нет. Один ноготь мальчика стоит двадцати девочек! На наш род, род Евы, нельзя положиться. Мы – не больше, чем проблемы и усталость.

– Но вы – соль земли.

– Соль и тля, вино и уксус.

– То же самое можно сказать и об Адамовом роде.

ʼУмм Зайдан улыбнулась, обнажив все те же два желтых клыка, встала, похлопала меня по плечу, и попыталась хоть как-нибудь смягчить свои резкие слова.

– Ты прав, и я права. Действительно, сын Адама и дочь Евы получили на двоих одно и то же благословение. Ни первые не являются медом, ни вторые – дегтем. Но, слава Богу, мальчик высоко стоит над девочкой, что бы ты ни твердил.

– Разве ты не считаешь, что их Творец лучше меня и тебя знает об их устроении и предназначении?

– Конечно, конечно! Слава Его имени! Он знает лучше, чем все люди, вместе взятые!.. Но я пришла за другим. Будь он проклят, склероз этот…

– За чем же ты тогда пришла?

– Я пришла просить тебя нанести визит деревенскому голове.

– И в чем же смысл моего визита?

– Чтобы принести соболезнования. Твое слово укрепит их опустошенные, несчастные сердца. Соболезнование – это милость…

– И я, и все человечество давным-давно ищем слова соболезнования по поводу смерти, и, поверь мне, ʼУмм Зайдан, не находим нужных. Даже самое искреннее соболезнование – это пустая трата сил и времени, соль, посыпанная на открытую рану.

– Скорбящему достаточно того, что отвлечет его от скорби.

– Единственная услуга, которую мы можем оказать скорбящему, – это оставить его наедине со своим горем. Тот, кто боится смерти, вовек не утешится речами о загробной жизни. Такого человека просто необходимо оставить один на один со смертью, тогда либо он поглотит смерть, либо смерть – его. Ну и, конечно, он может привыкнуть к смерти и научиться никуда от нее не убегать.

– Что за ужасное неверие в человека, сынок! Кому сердце позволит запереть в одной клетке овцу и волка?

– Но если овце доподлинно известно, что волк съест ее в один прекрасный день, то не лучше ли ей привыкнуть к волку и терпеливо готовиться к этому дню? Зачем заставлять овцу противостоять волку, оскорблять его и поносить?

– Господи, помилуй! Что ты говоришь, сынок? Кто найдет в себе силы подружиться со смертью?

– Тот, кто не сдружился со смертью, обречен вместо жизни на вечное умирание.

– Говори, что хочешь, но я никогда не возьму смерть в друзья.

– Ты ее страшишься?

– Я боюсь не своей, а чужой смерти.

– То есть приди смерть в эту самую минуту, ты скажешь ей: «Добро пожаловать»?

– Тебе нужна правда?.. По правде сказать, нет. Я попрошу ее прийти несколько позже.

– Когда? Ну хотя бы примерно?

– Когда вернется госпожа Руʼйа, по которой я соскучилась. Когда душа моя Хишам вырастет и женится… Когда…

– Когда у Хишама родится сын.

– Да! И когда…

– Когда приедет Зайдан.

– Да! Как же тоскует по нему мое сердце!.. Думаешь, он приедет?

– … И когда Зайдан женится – если он уже не женился, – отстроит дом, заберет тебя к себе и родит сына, который должен непременно успеть подрасти и тысячи раз назвать тебя «бабушкой».

– Да!

– …И когда доктор Муса ал-ʻАскари выйдет на пенсию и отдохнет, наконец, от изматывающей работы в Университете.

– Да-да! Именно так! Ты как будто прочел мои мысли!

– Иными словами, ʼУмм Зайдан желает смерти самой смерти. Она-то не хочет умирать.

– Сказать тебе честно-пречестно?

– Давай.

– Если бы я могла увидеть смерть в эту самую минуту, то без лишних раздумий выколола бы ей глаза, сломала руки и ноги и задушила!

– Но ты же понимаешь, что это она выколет твои глаза, переломает твои руки и ноги и в конце концов задушит! Это случилось с теми, кто был до нас, и произойдет с теми, кто придет после нас. Куда бежать-то?

– Некуда. Поэтому я предпочитаю молчать, прикусив свой поганый язык.

ʼУмм Зайдан действительно умолкла. Мне показалось, что горячий наш диспут о смерти убедил ее в необходимости оставить горюющих соседей наедине с их нелепым горем. Она и впрямь больше не пыталась подговорить меня пойти к деревенскому голове и тем самым «исполнить свой долг». Однако после недолгого молчания старуха с укором заметила:

– Я хочу, чтобы ты пошел к ним. В глазах головы и односельчан ты намного важнее прочих людей. А я… Я-то кто такая?.. Но мое сердце не позволит мне оставаться дома, пока в соседнем доме воют плакальщицы. Тех, кто плачет, утешат чужие слезы. Иначе в чем состоит смысл соседства? Зачем вообще нужны соседи, которые не омывают слезами раны друг друга? Я сейчас ухожу, но скоро вернусь и накормлю вас с Хишамом хорошим обедом. У живых – свои права, у мертвецов – свои.

ʼУмм Зайдан развернулась и ушла, оставив меня наедине со своими непростыми мыслями.

Деревенский голова ненавидит девочек, и потому, одна за другой, у него рождались именно девочки. Это значит, согласно его же логике, что его постигло несчастье, но ведь семь дочерей произошли из его же чресл, следовательно, беда этого человека произошла из его чресл, и он сам себя наказал. Почему же тогда он ненавидит все, что существует на Земле и на Небесах, но не ненавидит себя? Почему он в чем-то обвиняет жизнь, которая всего лишь выполнила одну из своих бесчисленных функций? Да и вообще, с каких это пор жизнь должна спрашивать его и ему подобных об их ничтожном мнении?

Деревенский голова, «испытанный горнилом» семи дочерей, мертвой хваткой вцепился в мечту о первенце. У него и впрямь родился мальчик-первенец, заставивший своего отца «отпустить грехи» жизни, но жизнь не отпустила ему грехи – грехи неверия и святотатства против себя – и быстро забрала назад этого ребенка. К чему привел этот ее выбор? Мужчина прозрел, избавил сердце от злости, уверовал в ее справедливость и красоту ее мудрости? Сомневаюсь. Даже не так: я уверен в том, что деревенский голова еще больше обозлился сегодня на весь мир. Чего стоят мои соболезнования против его злости? Кто осмелится сказать ему, что он осквернил жизнь и эта скверна вернулась к нему же?

Так я думал, пока не услышал горькую усмешку своего жестокого внутреннего голоса:

– Ты невероятно все упростил и даже опошлил, господин доктор! Действительно ли ты думаешь, будто жизнь свела свои счеты с деревенским головой этим несчастным утром? То, что произошло с этим мужчиной, касается его жены, каждой из его дочерей, утонувшего мальчугана, всех его родственников, их друзей и недругов, их соседей, в том числе и тебя. Этот случай касается всех, кто так или иначе был с ними связан. Нет, это история не настолько проста, как ты думаешь.

Не знаю почему, но я тотчас же вспомнил о евангельском слепце. Апостол Иоанн рассказывал, как ученики, увидав слепого мужчину, задали Иисусу вопрос: «Господи, кто согрешил и заслужил слепоту – он или его родители?» Тогда Иисус ответил: «Ни он, ни его родители не согрешили; но родился этот человек слепым, чтобы в нем явились дела Господни». Я остановился перед этим затертым до дыр евангельским отрывком как перед одной из величайших тайн вселенной… Рожденный слепым мужчина, он как никто другой достоин глубоких-глубоких размышлений.

Однажды я наблюдал, как мать избивала своего непослушного семилетнего сына, ребенок, изловчившись, вырвался из ее рук и бросился наутек, но споткнулся о камень, упал и рассек себе бровь. Разумеется, он горько заплакал. Мать же подбежала к нему и громко отчеканила холодное: «Заслужил!» Она имела в виду, что он получил справедливое возмездие за свое невинное непослушание.

Люди любят поносить заточенного в темнице вора и повешенного убийцу, обанкротившегося богача и истлевшего в могиле силача, тем самым они как бы признают существование порядка, нарушение которого влечет за собой наказание и боль. Это признание – одна из форм преклонения перед старинной мудростью, присудившей человеку жатву того, что он посеял.

Понятно, что ученики Иисуса точно так же были уверены в справедливости «распределения» увечий и бед между малыми и великими грешниками. Преступники пожинают то, что посеяли, и их мысли, желания и дела возвращаются к ним в справедливой мере. Апостолы попытались применить закон «сеяния и жатвы» по отношению к рожденному слепым калеке, который не успел ничего «посеять», находясь в материнской утробе, и потому закономерно пришли в смятение. Действительно, какая справедливость, какой закон присудит слепоту нерожденному ребенку за грехи родителей? Закон, приговаривающий к оскомине детей, так и не отведавших винограда отцов, в высшей степени несправедлив. И какое жестокое сердце сможет бросить рожденному слепцом ребенку унизительное: «Заслужил!»

От этих мыслей чуть было не лопнула моя голова, но я так и не нашел верного ответа. Внезапно мне подумалось: ученики Христа не могли задать настолько глупый вопрос, взяв за основу убеждение, что плод в материнской утробе мог каким-то неведомым образом совершить умышленное или неумышленное преступление против божественного порядка или закона, однако мужчина родился слепым, а слепота, в свою очередь, является воздаянием за ослушание в порядке «сеяния» и «жатвы». Не имели ли они в виду, что мужчина «согрешил» еще прежде, чем очутиться в животе своей матери? Может быть, он жил, умер, а потом снова родился с грехами предыдущей жизни, обрекшими его на вечную слепоту?

Да-да, именно это имели в виду ученики Иисуса, и то же самое понял с их слов Учитель. Иначе Он непременно вскричал бы: «Безумцы! Как этот мужчина мог согрешить, пребывая в утробе матери?!» Но он не укорил апостолов за дурные мысли, а всего лишь опроверг их предположение о греховности ребенка и его родителей, умолчав о природе этого страшного воздаяния за нарушение порядка, то есть собственно о слепоте, «являющей дела Господни». Он не восстал против идеи воздаяния за грехи преступника или его соучастников; не отверг Он и самой идеи наказания детей за грехи родителей, хотя наказание ребенка в этом случае было более жестоким, нежели наказание его отца и матери. Значит, «дела Господни», Господни воля и порядок решили ослепить мужчину за его преступные дела, мысли, желания и страсти, за те преступления против Божьего суда, которые он мог совершить только в прошлой жизни.

Если бы несколько минут назад ко мне с небес спустился ангел, чтобы рассказать о многократной жизни и смерти людей, я усомнился бы в его разумности, сейчас же я, перейдя от трагедии деревенского головы к трагедии евангельского слепца, сомневаюсь в разумности каждого, кто верит иначе. Странно, что моя уверенность родилась буквально в мгновение ока! Какая-то могущественная, но бесконечно нежная рука сняла пелену с моих глаз и разорвала ее в клочья… На самом деле я до сих пор не знаю, как зародилась во мне эта уверенность, которая не нуждалась в доказательствах и аргументах. Единственное, что я могу сказать, так это что она нежданно-негаданно заполнила пустоту моей мысли.

При всем при этом идея о многократной жизни не нова. Я, историк философии, давно о ней знал: насколько помню, в нее верили и Пифагор, и индийские мудрецы, и китайские мыслители. Тысячи обитателей Дальнего Востока поставили ее во главу угла своих религиозных и повседневных законов, а я был готов принять ее настолько же, насколько охотно впитывает скала пшеничное семя или каплю воды. Сейчас же, пораженный смертью маленького Шукр Аллаха, я молниеносно ответил на недоумение апостолов: «Кто согрешил – он или его родители?» Мой ответ лишь формально отличается от евангельского: очевидно, ребенок и его родители в прошлой жизни преступили Божью волю, ее порядок, чем неизбежно навлекли на себя несчастье и боль. Ответственность за слепоту – это целиком и полностью их ответственность.

Люди причиняют себе боль собственными же делами, мыслями и страстями, которые, заведомо для них, несовместимы с божественным порядком. Их боль – ответ того самого порядка на их же преступления. Люди могут нарушить этот порядок неосознанно, по глупости, и тогда боль послужит путеводителем к существующему порядку, его неусыпающему оку и бесстрастным весам. Порядок не знает посредников и дружбы, и потому он мудр и справедлив. Что касается моего брака с Руʼйа и рождения нашего сына-инвалида – равно как и «испытания» деревенского головы семью дочерями – то над этими непонятными проделками божественного порядка я даже не берусь размышлять.

Что именно привлекло меня в этой новой мысли? Наверное, то, что она окончательно разделывается со страхом смерти, превращает смерть, этого заклятого врага человека, в верного слугу его жизни. Эта мысль возвращает давно позабытый всеми смысл словам «справедливость», «истина» и «жизнь». Всякая горечь, всякая сладость, разбирающие меня сейчас, – всего лишь скудная жатва, проросшая из добрых или злых зерен моего прошлого. Вот она, высшая справедливость: и моя награда, и мое наказание находятся в моих – и только моих – руках. Так я теряю право ропота на Бога, судьбу, природу или людей. Я сужу самого себя. Я предопределяю себя. Я – начало и конец той судьбы, что отличает меня от моих соседей.

А значит, я не теряю надежды все-таки изучить этот странный порядок, сознательно принять его и руководствоваться им! Какой безумец вообразит, будто одной жизни хватит для того, чтобы изучить божественный порядок, тем более жизни, оборвавшейся на первых ее годах, часах, минутах?.. Жизнь, тянущаяся столько же, сколько существует время, непременно приведет нас к познанию порядка, охватывающего все – и все производящего; она, наконец, поглотит нас, словно великое море или океан каплю дождя. Это не та жизнь, которую темнота плохо сколоченного гроба поджидает уже в колыбели, это – немыслимая, невообразимая жизнь. Это – вечность. Это – жизнь Бога.

Я спрашиваю: почему человеку, ищущему знания, свободу и бессмертие, настолько сложно принять идею постоянного совершенствования личности после смерти? Почему одни ограничивают это совершенствование одним-единственным днем – Днем воскресения – в то время как другие верят в необратимый конец человеческого «я»?

Что же ближе к логике жизни, справедливости, милости любви? Неужто Бог должен сказать человеку: «Я создал тебя для того, чтобы ты Меня славил. В Моей руке все времена и лета, но Я подарю тебе одну их кроху – то ли несколько минут, то ли целый век. После ты умрешь и пребудешь в смерти до самого Дня воскресения, о котором знаю только Я. Он может настать спустя тысячу лет или спустя тысячу тысяч лет. В этот День Я соберу твои кости, где бы они ни лежали; Я облачу их в плоть и вдохну в них жизнь. Ты снова станешь полноценным человеком и снова предстанешь перед Моим судом. Если чаша твоих добрых деяний перевесит другую, то Я введу тебя в вечно зеленый рай; если же верх возьмет чаша твоих злодеяний, то ты войдешь в вечно пылающий ад, где никогда не сможешь превратиться даже в пепел»?

Или же Бог все-таки иначе обратится к любимому Своему творению: «Ты – Мой образ. Ты – Мое подобие. Но ты не знаешь ни себя, ни Меня, а Я знаю все. Я для тебя создал небо, землю и все, что между ними; вся тварь поможет тебе познать и себя, и Меня. Я расстелил теплый ковер бесконечных времен, чтобы ты мог достичь этого знания. Тебе служат и установленные Мною часы труда и отдыха, голода и сытости, бодрствования и сна, младенчества и отрочества, юности и зрелости, старости и смерти. Ты умрешь и снова будешь жить, только так ты познаешь себя и Меня и окажешься по ту сторону времени и пространства, роста и разложения, добра и зла»?

Итак, какое слово ближе к логике справедливости, истины и жизни – первое или второе?..

Эта логика помогает мне принять все, что я нагородил вплоть до этого самого Дня. Неудивительно, что я поступал так, а не иначе: рос так, как приходилось, связывал себя с теми людьми, с кем связывался. Я закономерно взял в жены Руʼйа, родил сына, распрощался с любимой женщиной… Все это – жатва моего гнилого урожая. Все это – уроки, которые я пропускал мимо ушей, пока не понял сегодня то, что понял.

Действительно, «беды одних разуменью других послужат». Как я мог знать, что горе деревенского головы принесет мне такое «разуменье»?.. К сожалению, сам голова извлек из беды лишь новую слепоту, новое заблуждение. Он станет ненавидеть девочек с удвоенной, если не утроенной, силой; он будет проклинать всех, кроме себя, за случившееся с сыном, но его сердце, наглухо сейчас запечатанное, не может не раскрыться в будущем – если не в этой жизни, так в последующих. Об этом-то и говорит его названая «трагедия».

Час двенадцатый

– Хишам, а кто из нас старше – я или ты?

– Папа, что за вопрос?

– Очень, очень серьезный. Отвечай.

– И как мне ответить?

– Как придется, так и отвечай. Чувствую, ты сейчас много старше меня.

– Странное чувство!

– Знаю. Но слишком уж оно глубокое и упрямое.

– Как я могу быть старше тебя – своего родителя?

– Я думал, у тебя есть ответ. Разве ты не помнишь мест, где тебе довелось побывать и что пришлось там делать, пока ты, прикованный к инвалидному креслу, не мог ни говорить, ни ходить?

– Что-то помню, что-то – нет.

– Расскажи хоть что-нибудь из того, что помнишь.

– Помню, что я не был одинок даже в часы, когда вы все уходили.

– То есть ты видел людей, которых никто больше не видел?

– Скорее, я слышал голоса, которые никто, кроме меня, не слышал.

– Ты слышал голоса, но не видел говоривших?

– Именно. Странно то, что я слышал их не только ушами, но и глазами, и всеми другими своими чувствами. Я ощущал их даже в своей крови, и чувствовал себя какой-то неуклюжей гитарой, чьи струны перебирают мягкие, приятные на ощупь пальцы… Не думаю, что я могу описать это чувство или объяснить.

– А ты попытайся.

– Бесполезно.

– Этот звук в твоей крови, он возбуждал в тебе беспокойство или, напротив, успокаивал?

– Скорее успокаивал и радовал, чем заставлял волноваться.

– Переживая его, ты знал ход времени? Ты слышал рокот секунд, минут, часов?

– Нет.

– Ты знаешь сколько тебе лет, Хишам?

– Нет, не знаю.

– Сегодня тебе исполняется восемнадцать. И все равно я чувствую, что ты старше меня, много старше. Наверное, это я – сын, а ты – мой отец.

– Это же смешно, папа!

– Смешно то, что ты умудряешься смеяться… Ты думал когда-нибудь о смерти, Хишам?

– Никогда.

– Неужели смерть ни разу не занимала твоих мыслей?

– Голоса, что когда-то со мной разговаривали, никогда не обсуждали смерть.

– О чем же тогда они с тобой говорили?

– О многом. Но только не о смерти.

– Неужто слова «смерть» нет в их словаре?

– Не знаю. Но до сегодняшнего дня я не задумывался о смерти.

– А сегодня задумался?

– Да. После того, как ʼУмм Зайдан рассказала о смерти сына деревенского головы.

– Эта новость тебя опечалила?

– Вовсе нет. К чему печалиться?

– Как же, вот ребенок был, а теперь его словно и не бывало вовсе… К тому же эта смерть буквально сжигает сейчас изнутри его родителей и сестер.

– Где же этот ребенок жил до рождения?

– У времени за пазухой.

– А сейчас – где он сейчас?

– Там же, у времени за пазухой.

– Тот, кто живет у времени за пазухой, что о нем известно?

– Не думаю, что хоть кто-то из ныне живущих на земле людей может заглянуть вечному времени за пазуху.

– Так как же человек, ничего не знающий ни о прошлом, ни о будущем, может радоваться или печалиться? Его радость легко может обернуться печалью, а печаль – радостью.

– Я же говорил, ты гораздо старше меня! Прожив столько лет, я даже не думал задать себе такой вопрос. Все мы не знаем, что спрятано в суме времени, но зато все мы хотим вечных радостей и блаженства. Каждый из нас забывает, что «сума» времени – это его движения, дела, желания и страсти, так или иначе связанные с другими существами. «Сума» времени— это кожаный мешок с семенами, что прорастут и принесут плод строго в отведенное им время… Ты боишься смерти, Хишам?

– Папа, я же сказал тебе: я до сегодняшнего дня не думал о смерти.

– Но ты уже думал сегодня о смерти. Тебе не страшно?

– Вроде бы, нет. Раз уж я был и остаюсь за пазухой у времени.

– Вот видишь, ты действительно старше и мудрее отца! Я вот не могу встретить смерть. Мне не хватает храбрости слышать ее имя… Блажен ты, сынок, блажен…

Так я разговаривал с Хишамом в своем кабинете, когда часы пробили двенадцать, с их первым ударом ребенок подпрыгнул, будто притронувшись к оголенному проводу. Разумеется, я испугался за сына:

– Что случилось, сынок?

– Я не знаю. Какой-то звук зазвенел в ушах, какая-то рука дотронулась до моего плеча…

– Какой звук? Чья рука?

– Я знаю и не знаю. Я раньше будто бы слышал этот голос, трогал эту руку. А вот когда, как и где, не помню.

В эту минуту к нам зашла ʼУмм Зайдан и сказала, что у ворот стоит какой-то попрошайка. Старуха, которая никому никогда не могла отказать, не нашла мелочи для нежданного гостя, и потому ужасно расстроилась. Помнится, она всегда твердила: «Кто знает? Может, судьба когда-нибудь и нас выгонит на улицу. Тот, кто добр к беднякам в этой жизни, будет облагодетельствован Господом в следующей»… Видя ее отчаяние, я молча нащупал в кармане пару медяков и отдал их. ʼУмм Зайдан быстро вышла из комнаты, но спустя пару минут вернулась в еще большем смятении. Срывающимся голосом она прошептала:

– Это необычный попрошайка. Он не хочет денег, а настаивает на встрече с тобой. Я увидела в его глазах то, чего нет в обычных людях.

– Пусть подождет меня, ʼУмм Зайдан. Скажи ему, что я скоро выйду.

ʼУмм Зайдан ушла, Хишам вскочил со стула и попытался было ее догнать, но я крепко схватил его за руку и попросил остаться в моем кабинете, пока я не поговорю с тем попрошайкой. Меня удивила реакция сына: его била дрожь, а глаза не выражали ничего, кроме странной – если не сказать страшной – отрешенности.

Я шел к воротам и думал о том, что попрошайка просто-напросто не захотел брать деньги из рук растрепанной, не менее чем он нищей старухи. К нему я подошел, сжимая в кулаке купюру в несколько фунтов, однако едва успел протянуть ему деньги, как он ответил мне величаво, с достоинством:

– Верните их в свой карман.

Мне стало неловко.

– Неужели мало?

– Отнюдь. Этого, должно быть, более чем достаточно и менее чем недостаточно.

– Извините?

– Это – все для таких, как Вы, и одновременно ничто для таких, как я. Но я пришел не за этими деньгами.

– А за чем?

– За тобой и Хишамом.

Я почувствовал себя раскрытой книгой, которую читает непонятный чужак-прозорливец. Но я ему уже доверял, доверял, словно собственной матери, хоть и не знал, о чем и как с ним следует говорить. Откуда он знает про меня и сына? Зачем он пришел? Что ему надобно? Ведь я ни разу его не видел, ни разу не слышал его голоса…

В своей растерянности я не сразу услышал Хишама, который тянул меня за рукав и горячо шептал:

– Это он, папа, это он!

Я растерялся еще больше. Зачем Хишам выбежал из кабинета к воротам? Он проделал этот неблизкий для него путь, чтобы сказать: «Это он»? Кто – «он»?.. Мой язык наотрез отказывался говорить. К счастью, незнакомец пришел мне на помощь:

– Разрешите войти?

– Разумеется, разумеется. Проходите.

Пока мы шли в гостиную, Хишам снова остановил меня, чтобы прошептать:

– Это он, папа! Это его тюрбан, лоб, борода, это его голос. Это его глаза, его глаза!

Я мигом вспомнил о недавнем сне сына и о старике, подарившем ему утреннюю звезду. «Что происходит? Как мне быть?», – беспомощно думал я в ту странную секунду.

Наконец мы сели в кресла. «Попрошайка» сразу же повернулся к Хишаму и попросил:

– Позволь нам с твоим отцом немного побыть наедине.

Хишам безропотно встал и вышел из комнаты. Ах, если бы он не выходил!.. Признаться, было необычайно страшно сидеть в одном помещении с чужаком, который каким-то неведомым образом проникает во сны моего ребенка. Мое смятение учуял и гость.

– Не нервничайте, успокойтесь. То, что произойдет, непременно послужит ко всеобщему благу.

Густой тембр его голоса, его спокойный взгляд и впрямь немного меня успокоили. Я ответил:

– Быть может, это не страх, а удивление.

– Что же Вас удивляет?

– Ваши слова. Ваши движения. Ваш взгляд. Ваша походка. Час Вашего визита. Обращение с Хишамом, который никогда Вас не видел и не знал. Вы говорили с ним, как со старым другом. Как тут не удивляться?

– А Вы уверены, что Хишам никогда раньше меня не видел?

– Он сказал, что видел Вас во сне.

– Какая разница между сном и явью?

– Во сне мы видим иллюзии и мечты, наяву же мы прикасаемся к истинам.

– А Ваша жизнь наяву, не продолжает ли она Вашу жизнь во сне?

– Продолжает.

– Тогда каким образом Вы умудряетесь делить свою неделимую жизнь на иллюзию и правду? Как Вы, в таком случае, отличаете правду и иллюзию в Вашей жизни – едином, непрерывающемся канате?

– Сложный вопрос.

– Вовсе нет. Либо и сон, и явь являются иллюзией, либо оба они не что иное, как истина… Каким Хишам увидел меня во сне?

– Таким, каким Вы являетесь на самом деле. Он увидел Ваш синий пиджак, синий тюрбан, Вашу белую бороду, Вашу прямую спину, Ваши лучистые, спокойные глаза…

– Значит, есть поразительное сходство между сном Хишама и его явью.

– Да. Удивительное, редкое совпадение.

– Которое, к тому же, случается с редкими мужчинами и женщинами.

– Значит, мой сын уникален?

– Поэтому я и сижу у Вас в гостиной.

– Что Вы имеете в виду?

– Что еще Хишам Вам рассказал обо мне?

– Еще он рассказывал о том, как Вы спасли его от темени подвала и словно орден прикололи утреннюю звезду к его груди.

Мужчина надолго замолчал, а я почувствовал некоторое раздражение. Было очевидно, что передо мной сидит человек, не похожий на прочих жителей планеты. В его голосе, в его словах, в его лице и движениях было столько грации и достоинства, что мне показалось, будто он живет где-то за пределами нашего мира, точнее, и в нашем мире, и одновременно за его границами, в пространных, величавых мирах. Мне представилось, что его взгляд способен испепелить тонкие занавесы, отрезающие людей друг от друга и от самих себя. В голове роились сотни вопросов, которые я хотел бы задать ему: о себе, о Последнем дне, о Хишаме, о Руʼйа и ее возвращении, но я понимал, что стоит только открыть рот, и он мигом прознает о моем невежестве. Я хотел, чтобы он самостоятельно завел разговор о своей миссии, ради которой пришел. К вящему моему удивлению, он первым и прервал затянувшееся молчание:

– Вы хотите знать, кто я, откуда и зачем к Вам пришел?

Я был поражен.

– Да… Как Вас зовут? Откуда Вы? Зачем здесь?

– Какова цена имен и наименований?

– Они упрощают человеческие знакомства и делопроизводство.

– Мы не вступали в торговые, денежные, юридические или почтовые отношения, о которых то и дело твердят люди. Положим, Вам достаточно видеть меня и слышать, и мне достаточно видеть и слышать Вас. Однако, коль скоро Вы настаиваете на ценности имен, называйте меня Не-Именуемым.

– Но Вы-то называли моего сына по имени.

– Потому что Вы узнаете его по имени и научили его понимать только свое имя. Хишам, которого я знаю, не так уж похож на известного Вам Хишама.

– Вы знаете его лучше меня – его отца, его родителя?

– То, о чем Вы говорите сейчас, – это предел Ваших знаний о нем, Вашей с ним связи. Он – «Ваш сын, произошедший из Ваших чресл, чьей жизнью и чьим будущим Вы имеете право распоряжаться».

– Разве это странно? Да, я люблю его так, как никто и никогда его больше не полюбит, и желаю ему счастья, которого никогда и ни у кого не было и не будет.

– Горный источник орошает тысячи акров земли, но только не саму гору. Свет маяка освещает сотни миль воды и суши, но только не сам маяк. Ни гора не направляет источник, ни маяк не направляет свет. Достаточно сказать, что гора – это начало источника, а маяк – начало света.

– Я не совсем понимаю, о чем Вы говорите.

– Я хочу, чтобы Вы поняли следующее: Хишам действительно произошел от Вас, но Вам он не принадлежит.

– И кому же он тогда принадлежит?

– Миру.

– Зачем миру нужен восемнадцатилетний мальчик, который заговорил и пошел только сегодня? Более того, зачем ему, несчастному моему мальчику, мир?

– Если бы Вы знали, кто он такой на самом деле, то не задали бы настолько глупого вопроса.

– Неужто Вы знаете о моем сыне то, чего не знаю я?

– Конечно. Иначе Вы не увидели бы меня в своем доме.

– Откуда Вы узнали о Хишаме?

– Оттуда, куда не проникнут Ваши пытливые глаза и уши.

– Почему он настолько для Вас важен?

– Потому что он – зрячий среди слепых.

– Кто же эти слепцы? Я?

– Люди с востока земли и ее запада, и Вы – один из них.

– В Ваших словах нет места исключениям?

– Всякое общее правило имеет свои исключения, как и это. Если бы не зрячие «исключения», земля давным-давно превратилась бы в притон для безумных слепцов.

– Как Хишам может видеть лучше меня? Ведь я – великолепно образованный человек, а он – всего лишь ребенок-невежда.

– Невежда, что мудрее тысячи ученых. Знание, – оно не в книгах, а в сердце.

– А как же разум?

– Чем шире сердце, тем уже разум. Кстати, если бы не Ваш слепой поводырь-разум, Вы не очутились бы в пропасти, подобной этой.

– Какой пропасти?

– Разве не Вы сегодня прощаетесь с Последним днем, не ведая при этом, с чем именно прощаетесь и что приветствуете? Если бы Вы поняли, что предстоит разлука с мертвым существом и радостная встреча с истинной своей самостью, то не было бы настолько больно.

Жуткий, жуткий маг! Откуда он только знает про Последний день?.. Одни лишь его теплые, улыбающиеся глаза и свободная, но властная речь удерживали меня на краю новой пропасти – пропасти забытья, а может, и преждевременной смерти. Благодаря его спокойному голосу я сравнительно быстро нашелся:

– Похоже, ты был рядом, когда кому-то пришло в голову прокричать мне в полночь: «Встань и простись с Последним днем».

– Я не был рядом. Я – тот, кто это прокричал.

Я чуть не подпрыгнул от неожиданности и досады. Что мне нужно было делать? Рвать волосы на голове? Биться головою об стену? Или говорить с этим удивительным мужчиной?.. Я хотел броситься к его ногам, обнять их, покрыть поцелуями и молить, молить о том, чтобы он не вставал с места, пока надо мной висит душное, жестокое облако горя. Я хотел, чтобы он настежь раскрыл все запаянные внутри меня двери и ответил: почему я – это я, а не кто-то другой? Почему меня бросила жена? Вернется ли она назад? Почему Хишам родился увечным и почему он исцелился именно сегодня? Почему Хишам – это «зрячий среди слепцов»? Что означает «Последний день»? Почему я боюсь смерти?.. Он, и только он, знает обо мне все. Он знает все обо всех и обо всем на свете.

Мужчина, который все обо всем знал, не ответил, он повернулся ко мне и легко, непринужденно сказал:

– А сейчас я попрошу тебя оставить нас с Хишамом наедине.

Как послушный ребенок, я встал, привел в гостиную Хишама и вышел вон.

Час тринадцатый

Я не знаю, как и когда мой гость выскользнул из угрюмо молчащего дома. Хишам до сих пор погружен в свои мысли и не замечает ровным счетом ничего из того, что творится вокруг. Я подумал было, что он снова надолго потерял дар речи, но спокойное, удивительно беспечное выражение его лица быстро убедило меня в обратном.

Понятное дело, я растерян. Растерянным меня и застал ассистент, решивший лично проведать «больного» профессора и удостовериться в том, что его «дражайшему» здоровью ничто не угрожает.

– Вы заставили нас поволноваться, господин доктор… Будьте здоровы! Надеюсь, Вам уже лучше?

– Лучше. Намного. Слава Богу!

– Наверняка, всему виною погода: всего за последние два дня температура воздуха резко поднялась до тридцатипятиградусной отметки. Для этого сезона – явление необычное. Как вы думаете, кто отравляет нам климат? Ученые считают, что это все ядерные испытания…

– Кто знает? В этом мире возможно все. А в наше время – так и подавно.

– Да уж, наше время – это время чудес и странностей. Вот, например, назначение доктора Фарида Шуфана на пост ректора Университета, не удивительная ли вещь?

– Доктора Фарида?!

– Да-да, доктора Шуфана.

– Когда об этом объявили? Сегодня?

– Где-то с час назад. Уже год как мы, простившись с покойным ректором, – царствие ему небесное! – пытаемся угадать имя его преемника, но никто и не думал, что выбор мэра падет на доктора Фарида. Он никому не известен, в то время как Вы были и остаетесь ведущим нашим специалистом. Должность ректора должна принадлежать Вам. Так считает подавляющее большинство студентов и преподавателей Университета.

Я прекрасно знал своего собеседника, как хорошо я знал и его манеру преувеличивать, приукрашивать и даже измышлять факты, сообразуясь с извлекаемой изо лжи пользой. В ту минуту его пользой являлось мое благоволение. При этом все знали и о его смелых мечтах сменить меня – умершего ли, подавшего ли в отставку – за университетской философской кафедрой. Как бы то ни было, я в очередной раз притворился невеждой.

– Спасибо за добрые слова, коллега.

– Не за что, господин доктор, не за что. Необходимо говорить правду. Вы – единственный, кто обладает всеми достоинствами настоящего руководителя: Вы образованны, мудры, решительны, справедливы. В конце концов, Вы необычайно свободно говорите и пишете… Нет, не сказать тут правду никак нельзя!

Вспомнив о недавнем нашем разговоре с необычным пришельцем, я почувствовал себя брошенной на землю игрушкой, которую подлое насекомое, сидящее напротив, непременно желает осквернить… Но я был трусом и потому не мог ни сказать это моему собеседнику в лицо, ни, тем более, промолчать, так что продолжил разговор:

– Что Вы скажете, коллега, если наш Университет – равно как и всякий университет и всякая школа мира – внезапно закроет перед людьми свои двери?

Мой гость пренеприятно захихикал, но так и не смог скрыть под подлым смешком растерянности, явно читавшейся в каждой морщинке его хитрого, но глуповатого лица. Он-то доподлинно знал, что доктор Муса ал-ʻАскари никогда ни с кем не шутил, а значит, никак не мог подшутить и над ним. Помявшись, но так и не отыскав подходящего ответа, он заметил:

– Странный вопрос, господин доктор! Очень странно его слышать из уст такого мудреца, как Вы! Наверное, Вы все-таки шутите… Кхе-кхе…

– Отнюдь. Что Вы скажете, если все школы мира в один миг закроются?

– Если бы меня об этом спросил кто-то другой, я не удивился бы, но Вы – человек, который вложил всю свою жизнь, всю свою душу в учебу и преподавание… Странно это от Вас слышать, весьма странно!

– В чем же Вы увидели странность? Разве не было времени, когда не существовало школ?

– Вы хотите вернуть всех нас в каменный век или в доисторические времена?

– А может, я сейчас толкаю Вас в будущее?

– Кхе-кхе… Вы, наверняка, шутите, даже если и говорите, что не шутите… Мы и без того движемся вперед, а не назад.

– Как Вы докажете, что идете вперед, а не в противоположную сторону?

– Вам нужны доказательства? Извольте. Посмотрите вокруг, посмотрите на цивилизацию с ее открытиями! Экономика, педагогика… да все на свете! Все, что сегодня есть на земле, – это мечта, несбыточная мечта наших предков, веривших в чудеса настоящего!

– Например?

– Например, мы покоряем открытый космос. Скоро наша нога ступит на Луну, Марс, Венеру и другие планеты.

– Кто это ступит на Луну, Марс, Венеру? Разве не обычные люди, похожие на меня и на Вас?

– Конечно.

– Неужели, долетев до Луны, люди разом изменятся? Может, они больше не будут рождаться от мужчины и женщины? Или они не будут алкать и жаждать, любить и ненавидеть, завидовать и злиться, уставать и отдыхать, спать и просыпаться, желать познать неизвестное, болеть и умирать?

– Разумеется, эти потребности у них останутся…

– Так чего же хорошего на Луне и на Марсе?

– Чудеса! Они сотворят там то, чего никогда не бывало на Земле!

– А какие чудеса они сотворили на Земле?

– Бесчисленное количество чудес!.. Вы меня экзаменуете или попросту издеваетесь, господин доктор?

– Упаси Бог! Я задаю Вам серьезные вопросы.

– Завоевания цивилизации хорошо известны даже простакам, не то что таким специалистам, как Вы.

– Быть может, я глупее этих самых простаков.

– К примеру, я недавно прочел заметку о хирурге, который чудесным образом сумел заменить больное сердце здоровым, извлеченным из тела умершего человека. То есть он вернул жизнь человеку, приговоренному к смерти.

– Но при этом хозяин здорового сердца погиб в результате дорожно-транспортного происшествия, а хозяин больного сердца умрет спустя несколько дней или лет, обладая уже здоровым сердцем. Разве я не прав?

– Правы. Все это достаточно очевидно.

– В чем тогда состоит польза от приобретения нового здорового сердца?

– Его жизнь будет продлена еще на несколько дней, или даже лет…

– …и он продолжит наполнять новое сердце тем же, что некогда переполняло старое, – теми же страстями, заботами, мыслями и удовольствиями.

– Иными словами, Вы считаете, что нет разницы между коротким и долгим человеческим веком? Что обитатель пещеры ничем не отличается от жителя дворца? Что тот, кто проходит за час три мили, равен тому, кто несется со скоростью тысяча миль в час? Что философ и изобретатель сложнейших, тончайших вычислительных машин в подметки не годятся неграмотному невежде?.. Если Вы действительно так думаете, то я никак не могу с Вами согласиться, уж извините. Цивилизация, безусловно, несет в себе определенные недостатки; но ее добродетели превосходят ее грехи.

– Дорогой коллега, я имею в виду, что ни цивилизация, ни наука, ни искусство, ни философия, ни религия не отданы в руки человека, сколько бы те ни жили, – долго ли, коротко ли.

– Разве наука не укрепила власть человека над природой?

– В чем-то – укрепила, а в чем-то – нет. Да, теперь мы знаем другие миры, отличные от земного. Мы, долгожители Земли, которой исполнилось несколько миллионов лет, многое знаем о других планетах, но почти ничего не знаем о нашей земной коре. Зато мы умеем ссориться за ее куски, обильно сдабривать ее кровью и слезами. То же самое мы будем делать и на других планетах. Человек красит место, дорогой коллега, а не место – человека. Тайна – она в человеке, а не в Земле, Луне, Марсе или в чем-либо еще. Человек должен взять в свои руки человека, прежде чем отправиться в долгий путь к другим вещам вселенной.

– «Человек должен взять в свои руки человека»? Что Вы имеете в виду?

– Человек обязан распоряжаться своей жизнью, как истинный властелин, а не самозванец. Если он – действительно господин природы, то пусть обуздает хотя бы собственное тело. Пусть заставит его не испытывать голод до тех пор, пока сам того не захочет, пусть кормит его только теми яствами, что пришлись ему по вкусу. Если хочет – пусть не спит, не устает, пускай по своему усмотрению меняет пол или вовсе его изживает. В конце концов, господин имеет право и вовсе оставить тело, а потом вернуться к нему спустя час или год… В любом случае человек никогда не покорит природу, если не покорит собственное тело – ближайшую по отношению к нему частичку природы. А тело он не покорит ровно до тех пор, пока не покорит своего поводыря, а именно, – мысль, что должна послушно возгораться, угасать или идти по проторенному хозяином пути. То же самое применимо и к сердцу, которое должно желать только достижимого блага и не принимать временных поражений.

Да! Человек не в силах управлять самим человеком, телом, мыслью и сердцем, не то что природой. Следовательно, он – раб природы, который останется таковым и на Венере, и на Марсе, и в воздухе, и на Земле, и у профессорской кафедры, и на городском рынке.

– Уж не хотите ли Вы сделать из человека Бога?

– Какой смысл в небожественной жизни человека? Разве Вы, будучи преподавателем Университета, не хотите видеть в студентах своих коллег? Разве не радуется отец тому, что сын превосходит его умом и силой? То, что мы называем Богом, не может не быть первым, величайшим Учителем мироздания, а значит, не может не научить Своих учеников и сыновей всему, что Сам знает. Бог, не видящий в Своих подопечных богов, предает Свое послание – послание Учителя, послание Родителя.

– Если бы Вас слышал сейчас ученый, то непременно обвинил бы в невежестве, а религиозный лидер присоединил бы к этому обвинению упрек в неверии и ереси.

– Поэтому я снова и снова спрашиваю Вас: что Вы скажете, если все школы мира в один миг закроются? Добавлю: вместе со всеми храмами земного шара?

– В чем виноваты школы и храмы?

– В том, что они учат человека всему, кроме самого главного предмета – предмета, который необходим человечеству для того, чтобы установить контроль над самим собой.

– И что же это за предмет?

– Антропология. Истинная антропология, которую по-настоящему изучили те, кто ни разу в своей жизни не переступил порога школы или храма.

– Извините, доктор, если я не могу в чем-то с Вами согласиться, Ваши слова, они выше моего разумения. Вы знаете, насколько глубоко я Вас уважаю… Извините, но я задержался. Я ведь приходил просто проведать Вас, удостовериться в том, что Вы здоровы… Слава Богу за все! Сегодня же обрадую коллег и студентов вестью о скорейшем Вашем возвращении!

Я понимал, что он прощается со мной как с человеком, у которого, как говорится, «поехала крыша». Бедняга! Он ведь не знает о том, что его ненормальный начальник прощается сегодня со своим Последним днем. Хотел бы я на него посмотреть, дойди до него весть о последних часах его жизни, которые он может пересчитать по пальцам обеих рук!..

Я все еще вспоминал о нашем разговоре с коллегой, дивился своей мысли и принятому ею направлению, когда Хишам влетел в комнату, радостно размахивая серым листком бумаги и крича:

– Телеграмма! Телеграмма от мамы!

Я не узнавал собственного сына, его в буквальном смысле слова преобразившегося лица.

– От мамы?

– Да, от мамы!

– Ты распечатал телеграмму?

– Нет.

– Так как ты узнал имя отправителя?

– Вот так. Узнал – и узнал. Я даже успел ее прочесть.

– И что в ней?

– В ней – потрясающая новость! Мама возвращается к нам этой самой ночью!

– Этой ночью? Вряд ли, Хишам, вряд ли…

– Нет, все именно так! Распечатай телеграмму и прочитай сам.

Я нетерпеливо разорвал тонкую бумагу и тут же прочел одну-единственную скупую строку: «Надеюсь, ты встретишь меня в аэропорту около двадцати трех часов. Руʼйа».

Конечно, новость, как и обещал Хишам, меня потрясла, но сквозь стук сердца, радостно и тревожно переливавшегося где-то в ушах, я отчетливо различал голос сына, пересказавший содержание запечатанной телеграммы.

– Как ты узнал про текст телеграммы?

– Я слышал, как мама диктует его в почтовом отделении.

– Ты слышал свою мать, которая находится сейчас в Швейцарии? Что за бред, Хишам?

Мое недоверие, видимо, глубоко задело мальчика, он тотчас же развернулся и, не проронив ни слова, вышел из комнаты.

Что это за мир? Что происходит внутри меня и снаружи? Кого я цитировал, споря с ассистентом? Я ведь никогда, никогда над этой темой даже не размышлял!.. Как Хишам мог услышать мать, которая находится в далекой стране, не воспользовавшись ни одним из современных средств связи? Неужели он, в отличие от меня, сам является тончайшим устройством, работающим точнее всяких радиоприемников, проводных и беспроводных телефонов? А может, и во мне есть точно такой же механизм, но я просто-напросто не умею им пользоваться? Неужто я сам его вывел из строя помехами моих мыслей и сердца, моих крови и плоти? Если это действительно так, то как же мне все исправить, как починить этот чудесный механизм?

И все же, насколько велик человек! Говорят, Бог принципиально непознаваем, и настолько же непознаваем человек. Вот почему человек находит Творца только после того, как находит самого себя. Человек – это дорога человека к человеку. Глупо бродить вне себя и звать Бога, людей, себя…

…и Руʼйа.

Действительно ли она прилетает сегодня? Зачем? Из раскаяния? Из сожаления? Из-за пустоты в кошельке и на сердце? Ей скучно? Может, она ищет чистой любви, непохожей на сегодняшнее ее чувственное болото?.. Надеюсь, из всех причин она выбрала последнюю.

Руʼйа, Руʼйа… До сих пор мой язык, жестоко изрезанный тобою, уверенно чеканит твое имя. «Руʼйа». Это слово приятно холодит кровь, протирает затуманенные потом глаза, и те начинают везде и во всем видеть Бога… Ах, если бы я только мог стереть из памяти последний год, дабы никогда не видеть тебя в чужих руках, в чужой постели! Если бы я только мог подняться над этим грязным «если» и помнить лишь одно – что наши с тобою тела все равно окажутся в земле! Прах ведь не оскверняет землю и не освящает ее… Ах, если бы!

Но я рад твоему возвращению, милая Руʼйа! Я уже сейчас пытаюсь прочесть то, что увижу в твоих глазах в первые минуты встречи, когда моя грудь встретится с твоей и мое сердце наконец-то забьется в твоем. Один этот миг, одна эта встреча способна обелить все твои грехи. Добро пожаловать, дорогая, добро пожаловать!..

Я забыл даже о себе, о своем Последнем дне. Кто знает, выживу ли я, чтобы увидеть тебя, о, Руʼйа?

Час четырнадцатый

ʼУмм Зайдан позвала нас к столу, и я первым ответил на ее щедрое приглашение. За меня уже несколько минут как говорил голодный желудок, перед урчанием которого померкло все – и Последний день, и мои чувства и потрясения, и странные, незнакомые люди, и возвращение жены… Я хотел, чтобы разум и сердце как можно быстрее освободили дорогу моему пустому брюху.

ʼУмм Зайдан приготовила нам действительно королевский обед – петуха, запеченного с горькими травами и овощами. Не успели мы сесть за стол, как я начал жадно уплетать горячее, удивительно сочное птичье мясо, где-то в глубине души опасаясь, что ничего не оставлю Хишаму. Лютый голод сменился легким отвращением уже после десятого куска, а мой худой мальчик так и не прикоснулся к красивому, весьма аппетитно сервированному блюду. Съев лишь пару кусочков картофеля и огурца, он деликатно отер губы и положил салфетку на стол.

– Что такое, Хишам? Ты уже наелся?

– Да, папа, наелся.

– Но ты даже не попробовал петуха.

– С этого часа я больше никогда не прикоснусь к мясу птицы или животного.

– Почему же, сынок? Еще вчера ты уплетал мясо за обе щеки.

– Мне было приказано.

– Приказано? И кто же тебе приказал?

– Учитель.

– Какой учитель?

– Тот, который всего час назад пришел к тебе, а ты принял его за попрошайку.

– Не-Именуемый?

– Да. Тот белобородый мужчина, одетый в синее, который пожелал именоваться «Не-Именуемым».

Водоем по имени Доктор Муса ал-ʻАскари вновь пришел в движение: его едва успокоившиеся пенистые волны закипели с новой силой. Телесный голод сменился голодом другого рода: я страстно захотел знать все о человеке, пришедшем в мой дом и разговаривавшем с моим сыном. Хишам же не пожелал – или не смог – рассказать мне о том, что происходило между ним и Не-Именуемым за закрытой дверью.

– Как чужой мужчина смеет тебе приказывать?

– Быть может, он чужой для тебя, но не для меня.

– И что же тебя с ним связывает?

– Я связан с ним крепче, чем с тобой.

– Хишам!

– Да, папа?

– Что ты такое говоришь? Ты бредишь?

– Конечно же нет, папа.

– В таком случае, отвечай: кто он? Что ему от тебя нужно?

– Он – тот, кто развязал мой язык и вдохнул движение в мои ноги.

– Что? Белые розы, молитвы твоих отца и матери, мольбы ʼУмм Зайдан – вот что исцелило тебя! При чем здесь этот маг?

– Папа, нехорошо называть его магом. Ты ведь его совсем не знаешь. Он превосходит все мыслимые и немыслимые сомнения и упреки.

– Почему ты так слепо ему веришь?

– Ты видел его глаза, ты слышал его голос. Ты сам чувствовал исходящий от него мир. Он ничего не делает ради себя, но делает все ради того, кто потерял себя…

– Зачем он уединялся с тобой?

– Он рассказал мне все о моем прошлом, настоящем и будущем. Он пришел, чтобы подарить мне себя. Только так я смогу дарить другим людям их собственные души.

– И что, он действительно привел тебя к самому себе?

– Пока что нет, но непременно приведет.

– Когда?

– Не знаю. Он один знает все.

– Как он может привести тебя к твоей душе, если она и так всегда с тобой?

– Он лучше меня об этом знает.

– Неужто, найдя себя, ты найдешь все? Неужели тебя больше не будут мучить добро и зло, рождение и смерть?

– Так он мне сказал. Я ему верю.

– Итак, ты найдешь себя. Вернешься ли ты тогда за своим отцом? Наставишь ли и его на путь истинный?

– Если я найду себя, ты больше не будешь моим отцом. Я буду твоим учителем, а ты – моим учеником.

– Хорошим учителем и плохим учеником… Хишам! Меня раздражает этот мужчина. Будь с ним осторожен…

– Какой мужчина?

– Этот Не-Именуемый, которому ты покорился и которого полюбил больше, чем собственного отца.

– И что же тебя в нем раздражает?

– Разве не он наплел тебе, будто вернул язык и ноги?

– И что? Это тебя раздражает?

– Это меня пугает. Тот, кто может вязать, имеет власть и решить. Кто знает, быть может, именно он обездвижил твои ноги и связал язык ранее? Каковы его цели?.. К тому же он так беспардонно разбудил меня в минувшую полночь.

– И что он тебе сказал?

– Так и быть, я открою тебе секрет, который терзает меня вот уже тринадцать с небольшим часов. Он сказал мне то, из-за чего я до сих пор не могу ни заснуть, ни забыться, ни привести в порядок свои мысли. Он сказал: «Встань и простись с Последним днем!»

– И все?

– И все.

Мальчуган изменился в лице, мне показалось, что его глаза наполнились слезами, а уголки губ поползли книзу. Я пожалел было о том, что раскрыл ему свою тайну, отравив его блаженное спокойствие. «Он ведь очень чувствительный мальчик, и вот, услышав весть о Последнем дне своего отца, весь сжался от боли и горя. Так же сжимается от жалости и мое сердце. Действительно, какое ребенку дело до того, что сказал мне голос в полночь? Он ведь только сегодня научился говорить и ходить, и никто, никто на свете не должен омрачать его радости в этот благословенный день!» – думал я, вглядываясь в необычно хмурое лицо моего светлого сына.

Так я объяснял себе эмоции Хишама, которые бездумно окрестил «горем» или «растерянностью». Однако я ошибался. После минутного молчания, он повернулся ко мне и спокойно сказал:

– …«И малая страсть сжигает горы».

Меня весьма удивили его слова, такой резкий переход от основной темы нашей беседы к тому, что я не понял ровным счетом совсем – ни начала, ни, тем более, конца. Я лихорадочно принялся искать подходящее толкование Хишамовых слов и не нашел ничего лучшего, как объявить его реплику выражением теплых сыновьих чувств к матери.

– Твои страсти по матери действительно могут сжечь многие горы, но сейчас тебя отделяют от нее какие-то девять часов. Поверь мне, они пронесутся быстро, словно девять минут. Даже века проходят в одно мгновение ока. Это мгновение – не медленнее и не быстрее, чем само время.

Не поднимая глаз, Хишам угрюмо проворчал, словно обращаясь к кому-то невидимому:

– Оно медленно ползет для тех, кто ждет избавления.

– Какого избавления?

– Избавления, которое пообещал мне отец.

– Отец? Не помню, чтобы я обещал тебе какое-либо избавление.

– Отец… другой отец.

– Другой отец? Что ты такое говоришь, Хишам?

– Мой безымянный отец. Не-Именуемый.

– Мы снова бредим? Какое тебе дело до этого чужака?.. Твои слова не оставляют моим чувствам выбора: я и впрямь начинаю его ненавидеть. Он пришел, чтобы разрушить мой дом, отдалить тебя от меня – тебя, кровь от моей крови и плоть от моей плоти! Кто забирает сыновей у отца? Правильно, преступники! Он – преступник!

Ребенок замолчал, поджав губы, я же, в который раз за день, не вытерпел затянувшегося молчания и решил хотя бы немного развеять тяжелую тучу, нависшую над нами обоими.

– Хишам! О чем тебе говорят слова «Конго», «Ангола», «Танганьика», «Тайвань», «Тибет», «Вьетнам», «Куба», «Гватемала», «Панамский канал», «Суэцкий канал», «Берлинская стена», «Негев», «Босфор», «Дарданеллы», «Катар», «Кувейт», «Плодородный полумесяц», «география»?

– Ни о чем не говорят, папа.

– А слова «капитализм», «социализм», «коммунизм», «демократия», «аристократия», «пролетариат», «диктатура», «оккупация», «независимость», «монополизм», «конфедерация», «протест», «парламент», «министерство», «комитет»?

– Ни о чем.

– А слова «биржа», «банк», «ценные бумаги», «бюджет», «инфляция», «открытый рынок», «закрытый рынок», «таможня», «налог», «страховка», «пенсионный возраст»?

– Ни о чем.

– А «культура», «цивилизация», «платонизм», «реинкарнационизм», «экзистенциализм», «марксизм», «кубизм», «абстракционизм», «классический стих», «белый стих», «помада», «лак для ногтей», «кино», «театр», «телевизор», «баскетбол», «теннис», «коррида», «бокс», «кабаре», «чайхана», «бордель», «белый раб», «черный раб»?

– Ни о чем не говорят, папочка.

– Знаешь ли ты что-либо об Атилле, Чингисхане, Александре Македонском, Юлии Цезаре, Тарике ибн Зийаде, Наполеоне, Гитлере, Муссолини, Сталине, Черчилле, Эйзенхауэре, Лумумбе, Чомбе, Сукарно, Гагарине, Суванне Фуме, Франко, Салазаре?

– Нет, папа, нет.

– А о мегатоннах, долларах, световых годах и солнечных системах?

– Нет.

– Слышал ли ты, сынок, о Гомере, Софокле, Фидии, Боттичелли, Микеланджело, Рафаэле, да Винчи, Рембрандте, Моцарте, Вагнере, Шуберте, Чайковском, Шекспире, Гете, Ницше, Толстом или Достоевском?

– Нет, не слышал.

– И ты, конечно же, не ничего слышал об электронах, протонах, нейтронах, уране, плутонии или шизофрении?

– Ни о чем из этого я и слыхом не слыхивал.

– Все, о чем я упомянул, – лишь маленькая капля в море тех вещей и явлений, о которых ты ничего не знаешь. Не знаешь и вместе с тем, ослепленный Не-Именуемым, ищешь какого-то там «освобождения» от них. Я уже не говорю о том, что ты считаешь этого чужака отцом, или даже больше, чем отцом. Он тебя обманывает, сынок…

– Мой отец никогда никого не обманет!

– Хотел бы я в это верить. Но… Будь осторожен, сын, будь осторожен!

Однако все строгие предостережения невидимо для Хишама разбивались о насмешку моего внутреннего голоса, говорившего:

– Может, господин доктор, стоит обратиться с этой пламенной речью к самому себе? Кто тебе сказал, что обещанное твоему сыну «освобождение» не чуждо всем упомянутым – и неупомянутым – тобою явлениям цивилизации? Кто тебя убедил в том, что все эти атрибуты цивилизации не висят кандалами и веригами на твоем теле, на твоем разуме и сердце? Будь все иначе, ты не мучился бы сейчас из-за такого пустяка, как Последний день. Многие, многие освободились, не узнав и доли того, что знаешь ты…

Час пятнадцатый

На этом месте наш с Хишамом разговор прервала ʼУмм Зайдан, вошедшая в комнату, чтобы доложить о прибытии Фархата с «очень опасным и секретным поручением» от его отца.

Вот уж поистине неприятное известие! Отец Фархата – добрый селянин, которому я поручил следить за горным садом, купленным мною два года назад и с тех пор исправно служившим нашей семье летней дачей. Руʼйа больше других радовалась новому приобретению: всего в часе езды отсюда нас ждал свежий воздух, чистейшая горная вода, вкуснейшие фрукты и великолепный вид. ʼАбу Фархат ухаживал за этим садом так, как иные не ухаживают и за собственными детьми; этот образцовый крестьянин, его ум, находчивость и такт никогда не доставляли мне и малейших неудобств. Так зачем его сын приехал с «тайным поручением»? Неужто он рассорился с нашими соседями? Этого просто не может быть: ʼАбу Фархат обладает удивительной способностью расправляться со всевозможными проблемами еще до их возникновения. Может, материальные сложности, нужда?..

Фархат – первенец своего отца, самый смекалистый из троих его сыновей. Он невероятно красив, умен и уверен в себе. Увидев меня, он, как всегда, первый поздоровался и мягко пробасил:

– Отец шлет Вам привет и просит сейчас же приехать к нему. Без сопровождающих.

– Надеюсь, все вы живы-здоровы?

– Слава Богу, да.

– Отец не сказал тебе, что именно от меня требуется?

– Нет. Он только просил передать Вам, что дело достаточно серьезное и что оно касается одного Вас.

Мы быстро сели в автомобиль и направились к горному саду. Как жаль! Я так хотел взять с собой Хишама! Бедняга сидел дома с тех самых пор, как мать бросила его наедине с мыслями. Однако, хоть я и не понимал странного наказа ʼАбу Фархата, я должен был его исполнить. Это крестьянин не из тех, кто без нужды приукрашивает мелкие, не стоящие внимания происшествия, похоже, он вызвал меня по действительно серьезному поводу. Но по какому именно?..

Господи, насколько же щедра природа, пускай иногда она и кажется человеку высохшей, безжизненной и угрюмой, словно некая пустыня или выжженная солнцем равнина! Но сейчас прямо на вершинах ее гор покоится само высокое небо с точеными арабесками света и тени… Горные ущелья и склоны не менее драгоценны, чем самые высокие и гордые скалы земли: в них постоянно играют искуснейшие музыканты ветра и дождя, на них переливаются зеленые деревья и красные, желтые, синие, алые и лиловые бутоны; о них разбиваются – и от них исходят – реки и ручьи, водопады и ревущие сели, взлетают целые косяки и стаи небесных птиц… Каких глаз хватит, чтобы все это объять? Каких ушей хватит, чтобы все это воспринять? Каких носов хватит, чтобы все это уловить?.. Наверное, никаких. Однако ж сегодня, сидя за рулем автомобиля, я смотрел, слушал и вдыхал чем-то большим, чем глаза, уши и нос, иначе откуда же взялось ощущение беспечной, детской беспредельности, бездонной радости?.. Я чувствовал, что мое естество простирается всюду – даже далеко за пределами скупого горизонта. Я уже не тот Муса ал-ʻАскари, что, будучи обманутым мужем и отцом мальчика-инвалида, исправно нес чепуху с университетской кафедры, а теперь прощается с Последним своим днем. Нет, я не он.

Помнится, я не раз пытался объяснить себе это новое чувство и неизменно спотыкался о такую банальность: я был заточен в клетки, которых больше не существует. Дом – одна клетка, тело – другая, мысль – третья, общественные и супружеские обязательства – четвертая, работа – пятая, знания о мире и людях – шестая, душа, от которой я боюсь отречься, – седьмая… Все, чем люди живут изо дня в день, есть клетка, тюрьма. Все, за исключением тоски по простору, по свободе. Эта тоска – первый вестник свободы, верный компас к ее тайнам.

Простор! По бескрайнему простору тоскуют мои чувства, мои затекшие члены, и эта тоска – заслуга природы, которая будто бы шепчет: «За зрением, слухом, обонянием, вкусом и осязанием кроется нечто великое. За мыслью же прячется нечто и вовсе безбрежное». В этом-то безбрежном просторе и теряется Муса ал-ʻАскари, его ничтожная душонка, зато обретается большая, свободная, безграничная душа. Достучавшись до природы, Муса ал-ʻАскари опьянен минутной радостью – благовестником радости вечной… Да. Муса ал-ʻАскари не найдет безграничной своей души, если не потеряет свою дряхлую, залежалую, задушенную границами и обязательствами душу.

Моя эйфория мигом испарилась, как только мы подъехали к саду, где меня уже поджидали ʼАбу Фархат и его «большой секрет». Крестьянин же, напротив, встретил меня в высшей степени благожелательно. Улыбаясь, он в десятках цветастых фраз извинился за столь неожиданный для меня, но тем не менее совершенно необходимый вызов, не позабыл расспросить и о моем здоровье, здоровье Хишама и его матери. Разумеется, я рассказал ему о Хишамовом «чуде» и о предстоящем приезде ʼУмм Хишам, и увидел, как его мягкое лицо мгновенно просияло неподдельным счастьем. Он склонился до земли и, прикоснувшись к ней рукой, величаво дотронулся до своего лба; вслед за этим поднял голову к небу и прокричал:

– Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе! Это – царственный день! Это – редкий день! Этот день стоит целой жизни! Ваши намерения чисты, господин доктор, и по своим намерениям Вы были вознаграждены! Пройдемте со мной вон к тому старому ореху, я кое-что Вам покажу.

Мы двинулись к старому дереву, в тени которого я провел не один час приятного летнего сна. Поведение ʼАбу Фархата показалось мне довольно странным: он постоянно оглядывался по сторонам, словно проверяя отсутствие слежки. Наконец мы прошли мимо ореха и остановились перед плоским камнем диаметром в целый метр. ʼАбу Фархат снова осмотрел окрестности и, снова удостоверившись в том, что мы одни, прошептал:

– Вы знаете, что это за камень, дорогой доктор?

– Разумеется. Я десятки раз проходил мимо него или сидел на нем.

– Я же тысячи раз проходил мимо него и десятки раз сидел на нем… Помните ли Вы, что к востоку от этого камня кто-то давным-давно навалил целую гору камней помельче?

– Помню, очень хорошо помню.

– Как-то раз мне взбрело в голову прорыть здесь арык, однако его преграждала эта самая куча камней. Я, конечно же, мог ее снести за какие-то пятнадцать минут, но для начала решил узнать глубину, на которую соседний монолит засел в грунт, и поэтому разобрал ее камень за камнем.

– А так, ʼАбу Фархат, и не скажешь, что к этой куче кто-то когда-либо прикасался!

– Я восстановил ее по памяти.

– Зачем?

– Вы получите ответ, когда я снова ее разберу.

И впрямь, ʼАбу Фархат принялся с удивительной для меня осторожностью разбирать это довольно нелепое нагромождение булыжников. Закончив, он обратился ко мне с загадочной улыбкой:

– Подойдите и посмотрите. Что Вы видите?

Я посмотрел и от неожиданности ахнул: в глубине огромного камня был высечен грот, в котором покоился покрытый синей краской двухаршинный глиняный горшочек. Не в силах выдавить из себя хоть что-то серьезное, я глупо спросил садовника:

– Что это за горшок? Откуда он здесь взялся?

– Я знаю не больше Вашего, доктор, но мы можем узнать… Прикажете поднять горшок?

– Почему же ты не достал его тогда, в первый раз?

– Упаси Господь! ʼАбу Фархат никогда не предавал данного им слова! Как только я увидел этот горшок, то послал сына за Вами, чтобы Вы видели все своими глазами, сами распоряжались своим имуществом. Я не поехал к Вам, чтобы с горшком, не дай Бог, не произошло ничего плохого… Вы прикажете его достать?

– Да-да. Конечно же, да.

ʼАбу Фархат быстро поднял горшок и поставил прямо предо мной. Глиняное горлышко было закрыто куском кожи и перетянуто толстыми конопляными шнурками. Помолившись, садовник вскрыл эту печать и на несколько минут застыл на месте, открыв рот и потеряв дар речи. Удивление его было вполне объяснимо: в горшке в лучах дневного солнца переливалась гора золотых динариев, около ста лет пролежавших в сырой земле (как впоследствии выяснилось, монеты были отчеканены во времена Османской Порты, в XIX веке).

Я хотел помочь садовнику победить охватившую его временную немоту и слепоту, пытался сказать что-то воодушевляющее, но сам, заикаясь, лишь выдал:

– Поздравляю, ʼАбу Фархат!

Даже мне тогда это поздравление показалось слишком холодным и неуверенным, недостойным трудолюбия и честности моего дорогого слуги, и все же оно шло из самых глубин сердца, а потому я повторил его еще раз, уже с большей теплотой и большим трепетом:

– Тысячи, тысячи поздравлений, ʼАбу Фархат!

Садовник, наконец, очнулся. Переведя ошалелый взгляд с горшка на меня, он не менее – а то и более – горячо воскликнул:

– Нет, дорогой доктор, нет! Это Вас нужно поздравлять! Тысяча самых искренних поздравлений! Эта земля – Ваша земля, а значит, этот клад – Ваш клад. Я – всего лишь сторож и садовник. Это все Ваше, а не мое.

– Напротив, это все – твое, а не мое! – возразил я. – Если бы не твои чистые руки и помыслы, никто не узнал бы об этом горшке. Клад – твой. Те, кто закопал его здесь, сохранили его для тебя. Поблагодари Бога, ʼАбу Фархат, за то, что Он заставляет одних людей помогать другим! Люди, спрятавшие этот клад, даже не думали, что какой-то незнакомый им ʼАбу Фархат найдет их сокровище сто лет спустя… Удивительные, но благословенные вещи происходят с нами на этом свете!

Я долго спорил с этим честным и бескорыстным человеком, пытаясь убедить, что он больше меня достоин этого клада, но так и не смог объяснить ему той простой истины, по которой не могу принять этот треклятый горшок. Ведь иначе я еще глубже увязну в земной трясине, с которой прощаюсь сегодня, в свой Последний день.

«Где сокровище ваше – там будет и сердце ваше».

Правдивые слова. Красивые слова. Мне нужно сокровище, что, уходя, не прихватит с собой моего тщедушного сердца.

Час шестнадцатый

ʼАбу Фархат снова запечатал горшок и вернул его в родной грот, а после молча, словно египетский сфинкс, и аккуратно сложил пресловутую горку мелких булыжников, скрывшую тайник от пытливых глаз. Казалось, никто и не трогал эти старые камни, неизвестно как оказавшиеся на моем участке.

– Что скажешь, ʼАбу Фархат, если мы немного отдохнем под орехом? Здесь я чувствую себя свободным человеком, тем более, сегодня, в такой жаркий денек.

Садовник вздрогнул, словно очнулся от недолгого сна, зевнул, пригладил идеально расчесанные усы, протер глаза и бессвязно ответил:

– Под орехом?.. Ах, да. Под орехом. Как скажете, доктор… Под орехом. ʼУмм Фархат! ʼУмм Фархат! Тащи ковер и подушки для доктора!

– И чашечку кофе.

– Конечно, конечно… И чашечку кофе! Нет, лучше две!

Я сел на вынесенный женой садовника ковер и оперся локтем на подушку. Напротив меня сел ʼАбу Фархат и, обняв колени, принялся легко и медленно раскачивать свое могучее тело взад-вперед.

Предвечерний прохладный ветерок вовсю гудел в ветвях старого орехового дерева. Как только он осторожно коснулся и моего грязного, вспотевшего лица, в мой несчастный мозг впилось странное желание снять с себя одежду и броситься, словно уставший бык или загнанная лошадь, на влажную землю сада. Я представил себе, как дыхание земли медленно вливается в мою остывшую кровь, как солнечные блики весело скатываются по моей почерневшей коже, как тени лепестков векового ореха водят хороводы на моем лице… По телу прошла сладкая дрожь, дрожь освобождения – пускай и воображаемого – от покровов, так подло скрывающих от нас все живое. То была дрожь гностика, что, восстав против миропорядка, наконец-то разорвал все его границы и меры и окончательно слился с его вечностью, с его бесконечностью.

До сегодняшнего дня я жил и не давал себе отчета о тех вещах, что отравляют мою жизнь, сужают ее до простора игольного ушка, сейчас же мне кажется, будто этих вещей слишком, слишком много. Я нахожусь в своеобразном «центре», вокруг которого возведены десятки тысяч границ и преград, и сам неустанно встаю на их защиту, считаю их своей цитаделью, что оградит меня от обыденностей времени и пространства. «Если падут эти стены, паду и я; с ними я исчезаю и с ними существую», – думал я, не замечая, как каждый новый миг времени и места разъедает эти самые стены, сдвигая их и милостиво обновляя.

Я лежу здесь, под орехом, под зорким оком вечной природы и наконец-то могу спросить ореховое дерево:

– Знаешь ли ты мужчину, который сейчас разлегся в твоей пышной тени? Он твой хозяин, он хозяин земли, давшей тебе жизнь. В его руках власть карать тебя и миловать, продлевать твою жизнь или обрывать ее одним взмахом топора.

Дерево молчит, втайне посмеиваясь надо мною. Тогда я спрашиваю землю:

– Слышала ли ты, земля, о докторе Мусе ал-ʻАскари – заведующем философской кафедрой самого известного университета страны?

Земля тоже смеется надо мной, не проронив ни слова. Приходится мне обратиться к ветру:

– Знаешь ли ты что-либо о семье доктора Мусы ал-ʻАскари? О его жене Руʼйа и сыне Хишаме?

Ветер равнодушно перебирает листки дерева, так и не удостаивая меня ответа.

– А ты, солнце, знаешь ли ты, что доктор Муса ал-ʻАскари прощается ныне со своим Последним днем?

Солнце не останавливается, не меркнет и по-прежнему молчит.

– Хочу задать тебе вопрос, о господин муравей, так усердно волочащий за собой огромное зерно спельты! Знаешь ли ты о том, что доктор Муса ал-ʻАскари недавно отказался от целого состояния, спрятанного в глиняном горшке? Ты же мертвой хваткой вцепился в зерно, откопанное в ослином дерьме, и готов сложить свою маленькую голову за это ничтожество?

Муравей не впечатлен ни моей вдохновенной тирадой, ни моим великодушием, он и дальше продолжает молча тащить свое заготовленное на зиму сокровище.

Наконец я обращаюсь с главным вопросом к самому Мусе ал-ʻАскари:

– Итак, идиот, кто ты есть? Что ты говорил о стенах крепости, которые готов защищать ценой жизни? Неужели без них от тебя и впрямь не останется и следа? А что это за стены? Твои имя, степень, репутация, должность, жена, сын, дом, автомобиль, сад, зарплата, банковский счет, разум, мечты и иллюзии? Но ведь все это теряет свою цену здесь, в присутствии обнимающей тебя природы. Единственная цена этих «стен» заключается в том, что они учат «пленника» своей бессмысленности. Ее призрачное существование, тающее на твоих глазах, прямо-таки кричит о другом, едином и единственном, настоящем существовании.

В моем воспаленном, но расслабленном мозгу всплывает картина: брошенный с вершины заснеженной горы камешек превращается на склоне в огромный ком снега, весящий сотни, тысячи тонн. Мне кажется, что я – этот самый камешек, а мои имя, звание, статус и многие другие границы, за которыми я прячусь, – не что иное, как облепивший меня снег, и он не может однажды не растаять. Невероятно глупо стоять у подножия горы и вечно защищать снежный ком от первых лучей солнца и тепла.

Да, я – этот облепленный снегом камень, правда, какой-то имматериальный, бесформенный, невесомый и бесцветный. Такова жизнь, которую мы чувствуем, но не постигаем и, тем паче, не описываем. Такова жизнь, что, сообразуясь с собственными чудесными целями, принимает самые неожиданные формы и окрашивается в самые разные цвета. Вначале она растет, укрупняется, раздувается, а потом тает и обнажается. Эта жизнь едина и неизменна, какие бы одежды, цвета и вкусы она ни примеряла.

Как же я хочу оттаять и избавиться тем самым от своих ссадин и иллюзий, одежд и тела, мыслей и страхов, желаний и страстей! Как же я хочу порвать в клочья все, что меня связывало и связывает с людьми, с их корпорациями, обычаями и доктринами! Как же я хочу проститься со связками «изменение— трансформация», «рост – смерть», «часы – расстояния»! Кажется, это возможно, если я сейчас, в эту самую минуту отдамся во власть своей новой страсти. Похоже, я уже начал оттаивать. Между мною и освобождением – лишь один тонкий волосок. Удивительное спокойствие!..

– Добро пожаловать, господин доктор, добро пожаловать! Дорогой гость, Вы прямо-таки осветили своим присутствием этот угрюмый дом! Вы постоянно баловали нас своими визитами, а в этом году приехали лишь сегодня… Добро пожаловать!

– Спасибо тебе большое, ʼУмм Фархат! Конечно же, я никогда о вас не забывал! Да вот только работа не оставляет мне времени на то, чтобы даже почесать собственную макушку.

– Понятное дело. Вы – доктор, преподаватель, заняты столькими мелочами… Да укрепит Господь Вас и Ваше здоровье! Вы – наша гордость, доктор! Для нас большая честь работать у Вас, в Вашем саду.

ʼУмм Фархат протянула мне чашечку кофе и вернулась к прерванному на три секунды разговору.

– Даже не спрашивайте, доктор, о том, насколько мы рады выздоровлению Вашего сына! Всевышний не испытывает раба тем, в чем Сам ему не помогает. Ваши намерения чисты, доктор, как и намерения госпожи Руʼйа…

– Думаю, что здесь большую роль сыграли чистые намерения самого Хишама, дорогая ʼУмм Фархат.

– Конечно, конечно! Душа моя Хишам! Все Вы заслуживаете только самого лучшего!.. Кстати, какие новости слышно от ʼУмм Хишам?

Как только я рассказал ʼУмм Фархат, что Руʼйа возвращается к нам этой ночью, ее загорелое, пышущее здоровьем лицо просияло неподдельной детской радостью.

– Слава тебе, Боже наш, слава Тебе! Наконец-то умолкнут злые языки!

Тут в разговор вмешался ʼАбу Фархат, который уже не раз безуспешно делал красноречивые знаки своей заговорившейся жене.

– Главное, чтобы госпожа ʼУмм Хишам полностью выздоровела. Она ведь покинула свой дом, чтобы отдохнуть и поправить здоровье.

Я испугался, что ʼУмм Фархат, так и не поняв намека мужа, вернется к беседе о «злых языках», и потому взял инициативу по смене темы разговора в свои изрядно ослабевшие руки:

– Необычайно вкусный кофе, ʼУмм Фархат! Спасибо огромное!

– Спасибо за то, что Вы приехали, доктор!

На этих словах ʼАбу Фархат незаметно приказал жене оставить нас с ним наедине. Женщина забрала поднос с чашками и ушла, перепоручив нас теплой тишине тенистого летнего сада. Крестьянин довольно долго молчал, но в конце концов не выдержал и вздохнул:

– Моя совесть неспокойна.

– Отчего же, ʼАбу Фархат?

– Из-за клада.

– Что с ним не так?

– Это Ваш клад, а не мой.

– Предположим, ты действительно не имеешь на него прав, но ведь я сознательно, будучи в здравом уме и твердой памяти, отказался от него в твою пользу. А если еще вспомнить, что, согласно закону, обнаружившему клад полагается изрядная доля его находки…

– Дайте мне сто динариев и распоряжайтесь остальными на свое усмотрение. Это очень большой клад. Кто знает, сколько в горшке денег? Пять тысяч? Сто тысяч?.. Нет, мне с лихвой хватит и ста динариев. Весь клад опозорит меня на всю округу.

– Опозорит? Но как?

– Во-первых, ʼУмм Фархат не умеет держать свой женский язык за зубами. Она отличная хозяйка, но ужасная сплетница, сделавшая не одну семейную тайну достоянием широкой общественности. Во-вторых, я не достоин такого подарка. Я – человек, привыкший потом и кровью зарабатывать на свой хлеб. В-третьих, я не знаю, как тратить эти деньги, не вызывая подозрений соседей.

– Все не так, дорогой ʼАбу Фархат. У тебя уже есть дети, храни их Бог, возможно, их станет больше. Все они будут нуждаться в хорошем образовании и университетских дипломах, ведь сегодня жизнь покоряется только образованным дипломоносцам.

– Эта правда, господин доктор, сущая правда.

– Я сам давным-давно получил свой последний диплом, а моих накоплений, слава Богу, вполне достаточно, чтобы мой сын окончил самый престижный университет страны.

– Дай Бог, доктор!

– Так что, Богом тебя заклинаю, выкинь из головы все эти бредни и прими этот клад как дар. Не от меня – от самого Всевышнего.

– Я не знаю ни одного человека, который думал или поступал бы так, как Вы, господин доктор. Помоги Вам Господь, да и мне тоже, чтобы я хоть когда-нибудь смог Вас отблагодарить!

Час семнадцатый

Итак, я отказался от клада в пользу ʼАбу Фархата и его семейства. Не совершил ли я ошибку? Чем был продиктован этот мой шаг? Щедростью? Жалостью? Аскезой? Страхом? Желанием явить необычайное великодушие деревенскому жителю? Не знаю. До сегодняшнего дня я не избегал денег и не призирал их, напротив, радовался каждой мизерной прибавке к зарплате, с удовольствием отмечал рост нулей на моем банковском счету. Обнаруженное сегодня сокровище раз и навсегда записало бы меня в ряды богачей; я смог бы оставить университетскую кафедру и до конца своей жизни купаться в роскоши, обеспеченной новейшими изобретениями человеческого разума. Простившись с жизнью, я обеспечил бы безбедное существование моей вдове, моему сыну…

Не думаю, что я лгу себе, говоря о нулевой ценности сокровища, от которого отказался. Как по мне, золотые динарии, заставившие ʼАбу Фархата забыть обо всем на свете, ничем не были лучше камней, за которыми они скрывались от жадных глаз. Скажу больше: я испытал отвращение, едва увидев золото и подумав о тех, кто спрятал его в земле. Те несчастные делали все возможное и невозможное, чтобы схоронить безумную сумму денег вместе со своим сердцем, и впоследствии никогда больше не воспользовались ни первой, ни вторым. Они даже не подумали, что когда-то их монетами завладеет ʼАбу Фархат, хотя справедливости ради надо сказать, что наш ʼАбу Фархат может умереть в этот самый момент, а горшок, покоящийся на его обычном месте, обнаружит спустя год или сто лет какой-нибудь другой ʼАбу Фархат.

В этом мире человек поставлен в крайне странное положение: он воображает, будто «владеет» мириадами вещей, в то время как на самом деле ровным счетом не располагает ничем. Сегодняшнее «его» с легкостью превратится завтра в «чье-то». Тело, – и то не собственность хозяина, с завидным постоянством теряющего то зубы, то пальцы, то глаза, то уши, то конечности; этот хозяин толком-то и не знает, когда и как именно он потеряет все свое тело… Да, у человека есть миллионы «партнеров», оспаривающих его власть буквально над всем.

Вместе с тем люди буквально преследуют вещи, которыми хотят овладеть. Ради призрачной власти они поносят друг друга, ненавидят, убивают и обманывают. На службу своему «праву собственности» они равно привлекают закон и лицемерие, благочестие и хитрость. Для защиты «имущества» сгодится все – даже такое оружие, что и не снилось самому дьяволу!.. Отныне человек может мучить человека, истязать его и измываться над ним, как пожелает, и долгая, очень долгая история человечества не помнит пыток и унижений, подобных этим. Сейчас, в эту самую минуту, человек с легкостью может стереть жизнь с лица земли, право собственности на которую он оспаривает, и его безумие уже с жадностью следит за чужими планетами. Мысль человечества по-прежнему рвется к звездам, а его сердце все падает и падает, падает ниже морских впадин и ущелий. И вот настает конец, и в который раз выносится жестокий приговор: вещи обладают людьми, переживая своих мнимых хозяев. Так было всегда, и так будет всегда. Да только кто услышит, кто заучит наизусть это простое правило?..

Похоже, я его все-таки услышал, и потому отказался от найденного клада. Я вычленил это правило из мысли о камне и снежном коме. Камень, покрытый снегом, в конце концов начинает считать снег частью себя и, следовательно, защищать эту свою мнимую самость, подкармливать ее свежим снегом. Он не понимает всей бессмысленности своих усилий; он забывает о том, что снег растает, а ему придется отказаться от ненастоящей своей самости и вновь искать свою потерянную «каменность».

Такими мыслями я развлекал себя по дороге из сада домой, простившись с ʼАбу Фархатом, его женой и сыновьями. Я пересек за рулем около двух километров, и предо мною вырос маленький холм, отороченный по бокам тремя высокими скалами и десятком диких деревьев. Этот холм настолько занял мои мысли, что я остановил машину и, дойдя до его вершины, разлегся в длинной сочно-зеленой траве.

Где я? Нет, действительно, где я? Многие верующие говорят о райском саде, не думаю, что райский сад хоть чем-то лучше этого прекрасного клочка земли. Это будто бы и не земля вовсе, а волшебство, лишь на миг затерявшееся у этой проселочной дороги. Наверное, ему скоро снова придется двинуться в долгий путь.

Подо мною – толстая перина цветов и трав. Жизнь, пульсирующая в жилках этих растений, бьется и в моих больных венах. Надо мной – чистое синее небо, своей искренностью напоминающее детские глаза; его солнце скрылось где-то за камнем и потому обдает меня лишь нежной, летней теплотой. Вокруг меня – бесконечная зелень, целая россыпь бутонов, окрашенных природой-хулиганкой в самые яркие цвета, которые не сможет повторить и самый искусный художник. Бессмысленно подражать искусству самого обычного луга, в этих потугах сынов Адама есть все, кроме самой луговой жизни.

Я позабыл о кладе, о доме, о возвращении Руʼйа, о Последнем дне. Я позабыл даже о Мусе ал-ʻАскари. Единственная истина, о которой я тогда помнил, – это красота, окружившая меня со всех сторон, это мягкие тени, распиравшие меня изнутри души и тела, это высшее спокойствие, пропитавшее каждый удар моего сердца. Все это я вдыхал, всем этим я жил. Так хотелось, чтобы это мгновение растянулось до тех благословенных пор, пока я окончательно не растворюсь в нем, а значит, больше не вернусь в мир мер, весов, границ, преград, имен, эгоизма и ритуала.

Поистине, чистая красота всесильна! А что, если подняться и расчистить мерзкие конюшни души перед красотой? Почувствовать ее прикосновения к глазам, ее легкий рокот в ушах?.. Нет, чтобы стать свидетелем этого чуда, нужно выпотрошить из души еще и скользкую жижу минут и часов. К примеру, я не знаю, сколько минут, показавшихся одним мигом, я провел на этом холме, зато я вижу мужчину, зачем-то идущего в мою сторону. Нет, это не мужчина, это юноша, прекрасный, высокий, широкоплечий юноша, несущий за спиной винтовку и целую связку убитых щеглов, воробьев, малиновок и других птиц, живущих в горах или прилетающих сюда на весну, лето и осень…

– Здравствуйте, дядя!

Так со мною поздоровался незнакомец. Я решил ответить ему тем же.

– Здравствуйте.

Мне показалось, будто я недостаточно радушно ответил на приветствие молодого человека, так что я продолжил:

– Похоже, у Вас был удачный день.

– Если бы! С утра и до этой самой минуты мне удалось подстрелить всего каких-то сорок птиц. Вчера же Бог послал мне сто двадцать воробьев.

Я не хотел прерывать разговор, тем более, после того как юноша выказал робкую в нем заинтересованность.

– Не жалко ли Вам лишать жизни всех этих существ, особенно в этот сезон? Они ведь только начинают строить гнезда, откладывать и высиживать яйца.

– А я должен их жалеть?

– Вдруг в Вашей связке висит не только мать, ведь ее смерть убила и птенцов?

– Разве есть в этом хоть что-то, достойное жалости? В эту самую минуту тысячи матерей испускают свой дух в десятках домах и больниц, оставляя после себя тысячи сирот. То же самое творит и Ваш Бог каждый день, каждую минуту, но никто не спрашивает Его о жалости.

– Бог лучше знает, что Ему делать с тварью.

– Я тоже знаю, что мне делать с тварью. Можно сказать, я тоже в чем-то бог, и потому лишаю жизни, кого захочу, и дарую жизнь, кому пожелаю. Сегодня я выбираю эту курицу, а завтра моим ужином станет вон тот петух. Ни курица, ни петух не знают, почему я их выбираю из числа всех их сородичей. То же самое я творю с баранами, овцами, агнцами, быками, коровами и другими животными, мясом которых питаюсь.

У меня есть сад, там растут деревья и цветы. Цветок не знает, чего от меня ждать: я могу сорвать его для сервировки стола, я могу срезать его специально для петлицы пиджака, я могу вырвать его с корнем и выкинуть в мусорный бак. Я вправе выкорчевать любое дерево в саду, чтобы растопить печь или посадить на освободившемся месте новое дерево. Я свободен распоряжаться всем, что вверено моей деснице. Раз уж Бог не отчитывается предо мной о Своих деяниях, почему я должен отчитываться перед Ним или Вами о своих? Такова моя воля.

– То, что Вы говорите, вполне логично, но нельзя же, дорогой друг, жить одной лишь логикой!

– Почему это?

– Потому что есть чувства, не подчиняющиеся какой бы то ни было логике.

– Например?

– Чувство красоты, чувство милосердия, чувство любви. Только они вправе вязать и решить, призывать к милости по отношению к тем, кто может навредить тебе. Поступая милосердно, ты милуешь самого себя, ибо живешь среди других, связанных с тобою существ. Человек связан со всеми видимыми и невидимыми вещами вселенной. Разве не лучше было бы, если бы этот щегол летал сейчас по небу и всласть щебетал для нас с Вами?

– Но он бы все равно погиб от чужих рук: если не от рук охотников, то от той Руки, что дает жизнь и отбирает ее.

– Хозяин этой Руки, наверняка, знает, как и зачем создавать жизнь. Создавали ли Вы когда-нибудь жизнь? Ваша рука боится смерти и убивает, но не творит. Да, смерть неизбежна, но какой смысл служить ей верным орудием, коль скоро Вы ее ненавидите?

– Это долгий разговор.

– Возможно… Если не секрет, кем Вы работаете, чем зарабатываете себе на жизнь?

– Я – студент.

– Знаете ли Вы доктора Мусу ал-ʻАскари?

– Не знаю, но слыхал о нем. Если не ошибаюсь, он – известный философ, заведующий философской кафедрой Университета.

– Да, все верно.

– Вы с ним знакомы?

– Знаком.

– Я слышал, что он – весьма добрый человек, но при этом очень несчастный: его бросила жена, убежала с одним из его студентов. Говорят, она очень красива.

Я не хотел продолжать этот разговор, так что пришлось сменить тему.

– Что Вы изучаете в Университете?

– Медицину.

– То есть Вы хотите зарабатывать на людских страданиях?

– А кто не зарабатывает на людских страданиях? Пекарь, фермер, бакалейщик, хозяин ресторана – все они зарабатывают на людском голоде; продавец прохладительных напитков зарабатывает на людской жажде; портной – на людской наготе; учитель – на людском невежестве; судья и адвокат – на людских проблемах; служитель культа – на людских страхах. И так далее, и так далее… Как же Вы, господин человеколюбец, зарабатываете на жизнь? Или же Вы уже отдыхаете на пенсии?

– На пенсии.

– Похоже, Вы образованный человек.

– Лучше бы я так и оставался невеждой.

– Образованный человек мечтает о невежестве. Ну и времечко! Что же, по-Вашему, должно стоять выше образования?

– Просвещенное сердце.

– Что, если не образование, просвещает сердце?

– Достаточно того, чтобы оттаял лед.

– Что это такое, – этот «сердечный лед»?

– Это птицы, висящие на твоем поясе.

– Мы снова вернулись к птицам?

– А как иначе, если птицы лучше всего другого указывают на бесполезность образования?

– Извините, дядя. Вон, еще одна птица села на ветку.

Юноша стрелой бросился к дереву, на ходу снимая с плеча винтовку. Я был уверен, что он больше не вернется ни ко мне, ни к нашей прерванной беседе, и поэтому остался сидеть на своем месте, горячо молясь о спасении маленькой птицы от бездушной огнедышащей железки. К сожалению, птице так и не удалось спастись. Своими глазами я видел, как этот молодой человек, словно кот, подбирается к дереву и приводит страшный смертный приговор в действие, затем сжимает в руке безжизненный трупик пташки и пускается в безумный пляс на высоких острых камнях. Внезапно охотник оступился; поляна зазвенела вслед за вторым уже по счету выстрелом, а сам юноша, резко пропавший из моего поля зрения, испустил один короткий, исполненный ужаса вопль.

Как только я понял, что только что приключилась какая-то катастрофа, стремглав бросился к месту происшествия. То, что я там увидел, вызывало настоящий ужас и отвращение: парень лежал лицом вниз; его рассеченное лицо щедро забрызгало серые булыжники темно-красной кровью. Правая нога, зацепившаяся за скалу, висела где-то в одном локте над его головой, тогда как левая нога и левая рука были поджаты под некогда здоровым, сильным туловищем. Дуло винтовки терялось под животом. Волосы на голове пропитались вязкой кровью и превратились в мерзкую, пенящуюся кашу.

Я подошел поближе и, невольно содрогнувшись, окликнул своего недавнего собеседника. Ответа не последовало, и я осторожно перевернул его на спину. Нос парня был буквально вдребезги разбит, безостановочно хлещущая из него кровь заливала закрытые глаза, губы, подбородок, капала на живот, в левом углу которого я увидел нечто, ужасно напоминающее выпущенные внутренности. Но его рука была теплой, а значит, жизнь еще не окончательно покинула это искалеченное тело.

Господи! Что за несчастье? Я не знал, куда мне бежать и что делать. Кого звать на помощь? Вокруг ни души. У меня не было выбора: я должен вернуться к ʼАбу Фархату. Еле-еле я добежал до автомобиля, завел мотор и на всех парах помчался обратно к саду. На мой истошный крик садовник отозвался в прямом смысле слова мгновенно.

– Полезай в машину, ʼАбу Фархат. Я все объясню тебе там, по дороге.

Помнится, мы быстро доехали до несчастного охотника. Увидев его, мой спутник задрожал, словно осиновый лист.

– Извините, доктор, извините, – зашептал он. – Я – отец семейства, на моих плечах жена и дети, на мне такая ответственность…

Нервы взяли свое. Я вспылил.

– При чем здесь твоя чертова ответственность? При чем здесь жена и дети? На наших глазах умирает человек, которого мы все еще можем спасти! Он истекает кровью, а у нас нет даже залежалой проспиртованной ваты, чтобы обработать хотя бы одну из его ран. Поможешь мне донести его до автомобиля и иди на все четыре стороны!

– Извините, доктор, но подождите, подождите…

– Чего ждать? Пока он умрет?

– Обождите, доктор, обождите… Вас, меня или нас обоих могут обвинить в убийстве.

– Это невозможно! Что за глупости! Я расскажу им, как было дело. Доктор Муса ал-ʻАскари никогда никому не лгал!

– Извините, доктор, но этот человек умрет по дороге, если он, конечно, еще жив. Я и Вы… мы с Вами… просто-напросто пропадем из-за него.

– Ничего не хочу слышать. Я довезу его до больницы живым или мертвым. Быстро помоги мне дотащить его до машины.

ʼАбу Фархат сдался. Он обреченно взял за плечи молодого человека, я ухватился за его ноги. Немного повременив, садовник предложил самостоятельно донести его до автомобиля, однако, увидев выпавшую часть внутренностей бедолаги, решил сменить тактику и взвалил его, с моей помощью, на свою спину. Я в последний раз обернулся в сторону залитых кровью булыжников. На камнях лежал мертвый, растрепанный, но невероятно красивый щегол; на его клюве бессмысленно застыла большая капля крови.

Час восемнадцатый

Уже в автомобиле ʼАбу Фархат посоветовал остановиться у ближайшего отделения полиции и рассказать блюстителям правопорядка обо всем случившемся. Так мы и сделали. Сержант, следуя инструкции, сразу же вызвал бригаду «Скорой помощи» и прокурорский наряд, который должен был сопроводить пострадавшего в больницу.

«Скорая» приехала достаточно быстро. Пока врачи споро несли моего нового знакомого к красно-белой машине, сержант с видимым усердием записывал наши с ʼАбу Фархатом показания. Закончив составление протокола, он поднял голову и, обращаясь ко мне, сказал:

– К сожалению, господин доктор, я не могу Вас сейчас отпустить. С Вами должен поговорить прокурор. Он – единственный, кто располагает в этом случае правом принимать решения.

Я сразу же вспомнил про предостережения ʼАбу Фархата.

– Но я же рассказал Вам буквально обо всем: не упустил из виду ни одной детали происшествия. Я никогда не лгу! Я просто обязан немедленно вернуться домой. Мои нервы изведены до предела, а моя одежда заляпана кровью.

– Потому-то Вы и нужны нам в этом самом состоянии и в этой самой одежде.

– Хорошо. Но в чем вина ʼАбу Фархата? Пускай хотя бы он вернется домой к семье. Он живет далеко в горах, у него нет соседей, а ведь день скоро закончится.

– Он тоже нам нужен. Господин доктор, давайте, если Вы не возражаете, мы все отправимся в больницу на Вашей машине.

Я повиновался приказам. Да и как тут было не повиноваться? Было такое чувство, словно железные тиски сжимают мое горло, словно целая гора с удовольствием давит мою грудную клетку. Я по-разному представлял свой Последний день, но ни в одном из его сценариев не было места ни полиции, ни спасению жизни незнакомцев. К тому же мне неоднократно доводилось слышать истории про полицейских, что пытают людей, добиваясь от них признаний. Добавлю: невинных людей, которых настолько же глупо допрашивать по поводу не совершенных ими преступлений, насколько бессмысленно было спрашивать волка о «крови» Иосифа, сына Иакова.

Моя голова гудела, словно переполненный улей, я чувствовал, как она раздувалась и отекала, увеличиваясь в разы и разы. Мои мысли сбивались в хаотичной пляске, отодвинув на второй, а то и на третий план законы логики… И впрямь, почему человеческий закон так заботится о жизни и просто-напросто игнорирует достоинство личности? Тот же закон, насколько я помню, благословляет убийство сотен тысяч человек на войне и поощряет пытки тысячи сотен несчастных… Почему на земле развелось так много лжецов? Как лжец может вырвать правду из уст другого лжеца, а преступник – судить другого преступника? Разве не все люди приговорены к смерти нечеловеческим судом? Как тогда приговоренный к смерти судья может кому бы то ни было выносить смертный приговор?

Но самое главное: для чего мне общаться с прокурором, если сегодня я прощаюсь со своим Последним днем? Может ли прокурор задержать меня, запретить вернуться домой, встретить Руʼйа?.. Кто знает? Все возможно в дебрях этого сложного людского закона. Разве не лучше было бы мне оставить незадачливого охотника умирать, подобно сотне других людей? Может, я действительно совершил преступление, когда спас его от смерти? ʼАбу Фархат вполне мог быть прав…

Наконец в комнату вошел прокурор, и меня тут же вызвали. Этого мужчину я не раз видел прежде, но он сделал вид, будто вовсе меня не знает, видимо, чтобы внушить хоть какое-то благоговение перед «духом закона». Выслушав рассказ, слово в слово повторяющий недавний мой отчет перед сержантом, он приступил к допросу.

– Знали ли Вы потерпевшего раньше?

– Я никогда не видел его лица. До сегодняшнего дня, разумеется.

– Сотруднику полиции Вы сказали, что потерпевший – студент медицинского факультета Вашего Университета. Как Вы об этом узнали?

– Потерпевший сам рассказал мне об этом.

– Вы учили его?

– Конечно же, нет. Я преподаю философию, а он – студент-медик. Медицина не имеет отношения к философии.

– Авиценна был одновременно и философом, и врачом… Вы помните Ваш с ним разговор?

– Вначале мы беседовали об охоте.

– Вы любите охоту?

– Напротив, я призираю охоту и люто ненавижу убийство таких невинных существ, как птицы.

– А потерпевший, напротив, любил охотиться на птиц?

– Именно.

– Итак, завязался разговор.

– Достаточно невинный разговор.

– Вы его, конечно же, укорили. Разговор набрал обороты.

– Я уже сказал, что разговор был невинным.

– Да-да. Был невинным, но не закончился победой ни одной из сторон?

– Ни он меня не убедил, ни я – его.

– То есть, Вы расстались, не исчерпав конфликт.

– Можно сказать и так.

– Кто тот человек, что находился рядом с Вами и потерпевшим в машине?

– Это – ʼАбу Фархат, мой садовник.

– А! Вы хозяин горного сада? Небось, пострадавший охотился в Вашем саду, а ʼАбу Фархат столь нетривиальным образом заступился за птичек небесных?

– Нет. Мой сад находится в двух километрах от места происшествия. Поверьте, я специально вернулся в сад, чтобы попросить ʼАбу Фархата помочь мне с раненым.

– Все выясним, все выясним.

– Есть ли еще вопросы?

– Мы вернемся к допросу, как только получим заключение врача. Сейчас же Вы можете отдохнуть.

– Я хочу вернуться домой.

– Потерпите. Поскольку жизни потерпевшего все еще угрожает опасность, я вынужден вынести соответствующее постановление и задержать Вас и того мужчину, которого Вы называете своим садовником.

Эти слова поразили меня, словно удар молнии, от отчаяния я чуть было не потерял сознание. Как я жалел, что не располагаю силой ʼАбу Фархата и не могу влепить пощечину этому подлецу-прокурору, плюнуть ему в лицо и хорошенько избить… Однако вскоре за эти мысли, вдохновленные слепым жестоким гневом, мне сделалось стыдно. Я напомнил себе: «Вот тебе, доктор, и плоды семян, бог знает где и когда оброненных».

Пока я раздумывал над собственным поведением, знакомый мне сержант вошел к прокурору и доложил о том, что охотник пришел в сознание. Прокурор тотчас вышел из комнаты, чтобы спустя несколько минут вернуться и обрадовать меня известием, что пострадавший снял с меня и ʼАбу Фархата все подозрения и к тому же желает меня видеть. Я вошел в палату, израненный парень взял меня за руку, поцеловал ее и простонал:

– Простите меня! И пусть птицы тоже меня простят. Щегол отомстил за себя и за братьев. Я – подлый, подлый бог…

На мои глаза навернулись слезы.

Наблюдавший эту сцену прокурор подошел ко мне и, со все тем же невозмутимым выражением лица, пожал руку.

– Поздравляю. Теперь Вы можете идти куда пожелаете.

Отчеканив семь слов, он вернулся к допросу раненого охотника.

Час девятнадцатый

Солнце красным шаром остановилось у горизонта, угрожая скрыться от глаз в холодном, равнодушном море. Красный же шар мяса, который я ношу в своей усталой груди и наивно называю «сердцем», тоже готов сгореть дотла и исчезнуть в бездонном ледяном озере.

Однако, несмотря ни на что, я обязан заниматься формальными глупостями. Мой автомобиль покрыт кровью, следовательно, я должен тщательнейшим образом его вымыть, чтобы с подобающей случаю помпой потом приехать в аэропорт за Руʼйа. Меня ждет ʼАбу Фархат, – значит его нужно вернуть домой. Давным-давно, наверное, в прошлой жизни я оставил одних Хишама и ʼУмм Зайдан, должно быть, они удивлены моим долгим отсутствием, и, разумеется, мне крайне необходимо как можно быстрее к ним вернуться.

Я остановил автомобиль у первой попавшейся автостанции и попросил работников отмыть его и заправить бензином. Однако автомойщик отшатнулся, едва увидев грязный салон и измазанную кровью рубашку. Он тут же вызвал хозяина автостанции и молча ткнул пальцем в пятна крови, словно говоря: «Смотрите! Возможно, мы говорим с убийцей!» Волнение подчиненного передалось и начальнику. После минутной паузы он выдавил из себя:

– Извините, господин хороший, но мы не можем Вас обслужить. Найдите, пожалуйста, другую автостанцию.

Я вспылил. Это извинение показалось мне просто оскорбительным.

– Почему это я должен искать другую автостанцию? Разве вы не обязаны чистить автомобили?

– Обязаны. Но…

– Что «но»?

– Дело может повлечь за собой определенную ответственность.

– Какую ответственность?

– Вот эта кровь – чья она? Похоже, это свежие следы. Как знать, может государство впоследствии обвинит меня в соучастии в убийстве?

Наконец, до моего растерзанного долгим днем сознания дошел истинный смысл вопросов начальника автостанции, и я спокойно, неторопливо рассказал ему обо всех деталях давнишнего происшествия, заслужив полное его доверие. Он велел подчиненным приступить к чистке салона машины и попросил помощника принести два стула и две чашечки кофе – для меня и ʼАбу Фархата.

– Извините, господин хороший, за мою мнительность, – начал он свой долгий рассказ. – Просто я боюсь снова оказаться в кулаке государства. Впрочем, его не стоит корить за жестокость по отношению к разбойникам, ведь число преступлений растет с каждым годом, а честность, напротив, потихоньку исчезает из этого свихнувшегося мира. Правдивый человек сегодня – это, ей-богу, седой волос на голове ребенка… Несколько лет назад со мной приключилось кое-что, похожее на Вашу историю, с той только разницей, что Вам удалось спастись, я же провел в тюрьме целых три года.

Помню, как-то раз возвращался ночью домой на автомобиле, заехал в густой лес, где не было ни пешеходов, ни машин. Внезапно раздался отчаянный женский крик, несколько секунд доносился с обочины, а потом оборвался так же неожиданно, как и возник. Я остановил автомобиль, кое-как продрался сквозь заросли в самую чащу и увидел, как темный мужской силуэт вскочил с земли и бросился наутек. Не успел я и глазом моргнуть, как он пропал, буквально сквозь землю провалился.

Я подошел к месту, откуда он выскочил, и присмотрелся. Не без труда удалось заметить на земле нечто, напоминающее женское тело. Я пошел обратно к автомобилю за электрическим фонарем и снова вернулся в чащу. Лучше бы я не освещал эти треклятые места! В траве и грязи лежала растрепанная одиннадцатилетняя девочка с задранным платьицем и тряпкой во рту. Она лишь раз приоткрыла глаза, только глянула на меня и потеряла сознание… По пятнам крови на траве я все понял: девчушка стала жертвой очередного хищника в человеческом обличье, который испугался моих шагов.

Что я должен был тогда сделать? Скажите мне, заклинаю вас обоих Господом Богом! Оставить ее там и уйти? Упаси Бог! Я просто не мог так поступить! Я – отец троих сыновей и одной, самой любимой, дочери, ровесницы этой бедняжки… Нет, я никак не мог так поступить. Я бережно поднял ее, донес до автомобиля и повез в первое попавшееся по дороге отделение полиции. Оттуда нас забрали в больницу, потом меня допросил прокурор, точь-в-точь как вас. Он угрожал мне арестом и задержал до тех пор, пока изнасилованная девочка не придет в себя. И она пришла в себя. Меня вызвали к ней в палату. Полицейские спросили ее: «Знакома ли ты с этим мужчиной?» Она задрожала, закричала: «Это он, он!» – и снова потеряла сознание. Немногим позже она умерла. Врачи не смогли справиться с кровотечением и ее больным сердцем.

Результатом моих благих намерений стала тюрьма. Меня приговорили к пяти годам заключения. На третьем году, правда, Господь меня помиловал: полиция-таки задержала настоящего преступника, который признался в содеянном, да еще и в нескольких похожих эпизодах. Вот меня и выпустили из тюрьмы. Разумеется, никто не принес мне извинений, никто не выплатил компенсацию за рабочие и репутационные потери… Словом, да хранит нас всех Бог от судов и государства!

Последнюю фразу хозяина автостанции ʼАбу Фархат не раз и не два повторил по пути домой, наверное, еще и потому, что боялся очередной «головной боли», которую доставят ему полицейские, если каким-то образом прознают про клад.

И горы, и море скрылись под колпаком у самой темной ночи, когда ʼАбу Фархат оказался дома, а я двинулся в долгую дорогу домой. Я никак не мог склеить заплаточное полотно своих мыслей. ʼАбу Фархат и сокровище. Зеленый холм. Охотник за птицами, его щегол, наш с ним разговор. Полиция, больница, прокурор. Автостанция, ее хозяин, изнасилованная девочка. Эти «факты» прекрасно обустроились в моей памяти, но моему разуму они казались каким-то кошмаром, ночным наваждением. Как только они снова оказывались в моем мозгу, я воображал себя изможденным путником в пустыне, сквозь марево и миражи добравшимся до богатого оазиса. Вот, например, этот холм – как мне его позабыть? Вернее, как мне вернуться к нему и поселиться у его подножия на целую вечность? Минуты, прерванные появлением охотника, показались мне этой самой светлой вечностью. В той траве, в тех цветах и красках надо мной не было властно пространство, мимо меня с плохо скрываемой завистью проходило время. Я сам был пространством и временем – широким, глубоким, далеким и легким. У меня не было веса, формы, цвета, мысли, имени; Муса ал-ʻАскари исчез, как исчезли и все его связи с землей, его толстые канаты ответственности и обязанностей. Всего этого не существовало, но зато существовало подлинное, никем не замаранное чувство простора. Во мне оказалось достаточно места для вселенной, и во вселенной нашлось достаточно места для меня. Мы не теснили друг друга, но дополняли, – не слитно и не раздельно. У нас не было начала или конца, нашему совершенству не досаждали границы и пределы.

Разумеется, вновь и вновь переживая минуты, проведенные на мягкой траве небольшого зеленого холма, я держал в углу своей угрюмой памяти нечто, названное подавляющим большинством обитателей Земли «истинной жизнью» или «реальностью». Это нечто не терпит никаких «но»: среди нас существовали и останутся навсегда несправедливость и обидчики, голодные и сытые, скупердяи и расточители, верующие и отступники, подвижники и преступники, смерчи и вулканы, землетрясения и потопы, эпидемии и голодоморы, войны и восстания. В конце концов, среди нас останется сама смерть, от которой ни одно живое существо не в силах – и даже не вправе – спрятаться или убежать… Все эти противоречия, не терпящие, как я уже сказал, «но», на несколько минут отступили и оставили меня наедине с неделимым, спокойным и величавым полотном природы. Страсти не волновали мою кровь, темнота не донимала мою мысль, моим мясом и костями не живились страхи и заботы.

Эти минуты неописуемого блаженства довольно быстро убежали, успев, однако, преподать ценнейший в моей жизни урок. Во мне как будто открыли оконный проем, о существовании которого я прежде не догадывался, и через него стало видно все – и единство всего со всем, и смешные фанерные ловушки, расставленные моим невежеством между мною и вселенной. Все так красиво, так отчетливо предстало перед моими глазами, что снега, окружавшие, «камешек» моего неверного естества, исчезли. Растаяли. В один миг.

Тем не менее этот проем снова запечатан, но не потому, что его больше нет, а лишь потому, что я самостоятельно должен открыть его снова. Я, наконец, отыскал «меру» жизни, чем-то напоминающую клад ʼАбу Фархата. Сколько людей проходили мимо полой скалы, сколько хозяев и их работников вдоль и поперек перепахивали эту землю, не обращая внимания на грубо высеченный тайник! И даже я – ее новый, пока что последний владелец – не представлял, что найдет садовник, разобрав нелепую груду булыжников. Но он нашел, он увидел гору золотых динариев, попытался скрыть свою радость и снова спрятал клад на прежнем месте. Все же вряд ли он с ним хотя бы на минуту расстался. ʼАбу Фархат отныне доподлинно знает: его сокровище лежит неподалеку, и он в любой момент имеет полное право им воспользоваться.

Я же обнаружил в себе клад, до которого далеко сокровищам, что припрятаны в том гроте. Я нашел его, разбирая бездарное нагромождение полотен человеческих мер и весов, и снова припрятал, но знаю о его местонахождении. Мне достаточно щелкнуть пальцами, чтобы вернуться и с легкостью скинуть все покровы, скрывающие мое сокровище от чужих глаз.

Нет, эти волшебные минуты, проведенные у зеленого холма, что угодно, только не бессмыслица и не пустая трата времени. Теперь Муса ал-ʻАскари – не тот Муса ал-ʻАскари, что проснулся, напуганный голосом и пресловутым «Последним днем»…

Час двадцатый

Все дома деревни сияют электрическим светом, за исключением моих окон: ни одного луча, ни одного блика в их щербатых проемах. Что случилось? Почему мне так нехорошо? Почему сердце бешено стучит и в моих ушах стоит неприятный звон? Возможно, Хишам уже заснул, но ʼУмм Зайдан-то явно не может лечь спать, пока я не переступлю порог дома и не поужинаю. Конечно, она уже приготовила ужин и, должно быть, напугана моим долгим отсутствием. Может, она устала ждать и решила скоротать время у соседей? Или, ведомая своим глупым великодушием, снова пошла к горюющей жене деревенского головы? Может быть. Скорее всего, так и есть…

Так я думал, заходя в дом и щелкая электрическим выключателем. Свет лампы напомнил мне об окровавленной белой рубашке, и я второпях поднялся к себе, чтобы переодеться прежде, чем меня кто-нибудь заметит. Затем я медленно подошел к комнате Хишама и беззвучно приоткрыл дверь. Его постель оставалась нетронутой. Мне это показалось странным. Где он? Наверное, заснул в кабинете в моем мягком кресле?.. Но в кабинете его тоже не оказалось. Я несколько раз обошел пустой дом. Голова потихоньку наполнялась черными мыслями, тело пробивала дрожь – и ни голова, ни тело не хотели подчиняться успокаивающему голосу разума… Никого не было дома, все комнаты погрузились в безмолвие. Оставалось только зайти на кухню.

Что же я обнаружил на кухне? Легкий беспорядок и растрепанную неподвижную ʼУмм Зайдан, легко постукивавшую пальцами по коленям. К моему удивлению, старуха не обратила внимания ни на меня, ни на топот моих каблуков. К моему ужасу, она никак не откликнулась и на трижды произнесенное свое имя. Она неподвижно сидела у стола, не удостоив меня и пустого слова приветствия.

Господи! Что происходит в этом доме? Я сплю или брежу? Что случилось с этой благодушной старухой? Неужели ее настолько глубоко проняло горе деревенского головы и его жены? Или же в мое отсутствие до нее дошла весть о смерти ее сына Зайдана? Как мне заставить ее говорить?

Я подошел к женщине, схватил за плечи и легко потряс.

– ʼУмм Зайдан!

Не получив ответа, я уже как следует встряхнул ее и во весь голос заорал:

– ʼУмм Зайдан!!!

Как безмолвная тряпичная кукла ʼУмм Зайдан кивала головой в такт моим движениям, но не издала ни звука, а ее пальцы по-прежнему бегали по коленям, словно искали что-то невидимо-мелкое. В остальном же она была похожа на неподвижную гипсовую или восковую фигуру.

Страшное зрелище! Мысли снова бросились от меня наутек. Что делать: вызвать врача, позвать на помощь соседей? Или я должен ждать, пока необъяснимая оторопь выветрится из старухи так же легко, как вселилась в нее? Едва ли кто-либо на этой планете мог дать мне тогда дельный совет.

Я чисто и нежно любил эту добрую старую женщину. Моя любовь к ней, Руʼйа и Хишаму была просто-напросто безгранична. ʼУмм Зайдан на протяжении многих лет жила нами и жила ради нас, ревниво оберегая от хлопот и забот, уверен, она ухаживала за нами больше и тщательнее, чем за собой или собственным сыном. В отличие от нее, я сейчас не знал, что делать и как помочь близкому человеку, я просто со страхом уставился на нее и без особого успеха гадал, как можно вывести человека из подобного состояния.

Человеческий организм – это, бесспорно, великолепный, неповторимый, чудесный и странный механизм. Невозможно даже представить себе, как его детали-органы, столь непохожие друг на друга цветом, формой либо размером, так слаженно друг другу помогают, обеспечивая хозяина необходимыми, поистине уникальными функциями. Организм исправно работает час за часом, месяц за месяцем, год за годом; он не сдается ни перед жарой, ни перед холодом, ни перед ночью, ни перед днем. Как это ни странно, тело крестьянина ничем не отличается от тела ночного кутилы, ученого, невежды, хозяина, раба, верующего или атеиста – их тела-механизмы равны и одновременно не равны друг другу.

Не удивительно, что этот сложный механизм иногда дает сбой, напротив, удивительно то, что он самостоятельно справляется с неполадками и несколько лет может жить без особых сбоев в своей отлаженной системе. Взять, к примеру, ʼУмм Зайдан. Она ни разу не сетовала на свое здоровье и всегда с гордостью заявляла, что никогда «не брала в рот ни одной пилюли» и не «вызывала к себе горе-врачей». Так что же с ней произошло? В чем причина сбоя ее механизма? Какая шестеренка приводит в движение ее пальцы? Почему другие шестеренки и шарниры бездействуют? У нее есть язык, но она молчит; у нее есть здоровые глаза и отменные уши, но она ничего не слышит и не видит; у нее есть здоровые ноги, но она не ходит; у нее есть мозг, но она не размышляет; у нее есть желудок, но она не желает пищи… От нее вообще не осталось ничего, кроме формы прежней ʼУмм Зайдан, которая еще час или два назад заполняла весь этот дом своей неуемной энергией! В каком она сейчас мире? Рядом со мной только тело ʼУмм Зайдан, в то время как любимая мною ее душа блуждает непонятно где… Да, мы с ней очутились в разных мирах.

Господи! Это же Твое создание! Помоги хотя бы Ты ему!

Что делать? Предо мной сидит достаточно сложная проблема, усугубленная, к тому же, пропажей Хишама. Где же он? Конечно же, мальчик вполне мог выйти на прогулку, но он бы вернулся прежде наступления ночи. Может, он отдыхает на цокольном этаже дома? Но ведь мы спускаемся на этот этаж только зимой…

Я «прочесал» каждую пядь цокольного этажа и не нашел Хишама, и тогда со мной случилось нечто, напоминающее приступ безумия. Я вбежал наверх и принялся хлопать дверьми, вверх ногами переворачивать столы, кровати и шкафы, при этом во весь голос продолжая звать сына. Незнакомец, заставший меня в таком состоянии, без особых колебаний решил бы, что я обезумел… В третий или, вероятно, четвертый раз механически переставляя вещи в своей комнате, я наткнулся на сложенный лист белой бумаги, на котором было написано следующее:

«Не ищи Хишама. Ищи самого себя. Отыскав себя, ты обнаружишь в своих руках всякую вещь, всякого человека.

Ты потерян, как и твои соседи. Все вы пьете воду из раскаленного источника, а потом удивляетесь усилившейся жажде. Все вы питаетесь смертью и удивляетесь тому, как жизнь проносится мимо вас. Все вы ищете огонь во льду, а свет – в железе.

Те сыны Земли, что нашли себя, – счастливое меньшинство бесчисленных народов. Хишам станет одним из них. Он будет наставником заблудших и растерявшихся, но прежде этого должен исполниться его срок. Хишам останется при мне. Он будет там, где не будет тебя. Не ищи его больше.

Тебе достаточно чести быть отцом Хишама, до поры до времени ухаживать за ним. Отданная ему любовь лучше всего поддержит тебя в твой Последний день. Не смей назначать цену своей любви! Хишам не вернется к тебе, не станет денно и нощно ублажать твое ветхое самолюбие. Оцененная любовь превращается в долг, висящий на шее возлюбленного.

Хишам будет любить тебя, где бы ты ни находился. Научись так же любить его, где бы он ни находился. Не забывай, что у жизни есть ядро, а есть и шелуха. Ищи ядра в горе шелухи. Шелуха создана отмирать, ядра же существуют во имя жизни. И никогда – слышишь, никогда – слепцы не будут равны зрячим.

Не-Именуемый»

Я буквально затер до дыр взглядом этот несчастный лист бумаги, перечитал его сотни раз. На долгие минуты в моем мире не осталось ничего, кроме этого странного прямоугольника с буквами, весь мир рушился, убегал из-под моих ног, а я не мог, да и не хотел вернуть его на подобающее место, вцепиться в него, как утопающий в маленькую, но по-своему прочную соломинку.

По-видимому, огня, разожженного в полночь, кому-то показалось недостаточно для того, чтобы окончательно со мною расправиться, поэтому в моей жизни появился Не-Именуемый и подлил в него масло и подкинул серу. Кто он вообще такой?! Что ему надо от моей кровиночки, от моего сына?! Можно ли спасти Хишама от этого чертова незнакомца?.. Бессмысленно. Слишком уж властны, сильны его слова. «Не ищи Хишама. Ищи самого себя». В этих предложениях нет места сомнениям и дискуссиям.

Как мне теперь хотя бы минуту прожить в этом доме? Хишама нет. Того Хишама, что стал моим утешением и мечтой. Того Хишама, что вернул своим исцелением жизнь моим губам. Того Хишама, что ждал пира в честь возвращения матери, которая должна была увидеть своего «нового», преображенного сына, обнять его и поцеловать. Того Хишама, что мог бы сохранить мое имя после моей смерти, мог бы наполнить этот дом своими детьми… В чем смысл дышать, если я не чувствую теперь дыхания своего сына? Нет-нет, это выше моих сил. Вот оно, время смерти. Почему она медлит? Почему минуты – те самые, которые раньше пролетали мимо со скоростью света, – так нестерпимо долго тянутся сейчас друг за другом, словно закованные в кандалы узники?

«Не ищи Хишама. Ищи самого себя».

А что я делаю весь этот день? Разве я не ищу себя? Что я получил взамен своих усилий, кроме усталости?..

Внезапно я вспомнил зеленый холм, где впервые себя отыскал, где впервые растаял снег, облепивший маленький камешек, который я называю «собой». Где исчезли все линии разграничения, отрезавшие меня от свободного, полнокровного мира. Где я стал древнее всякой древности, длительнее всякого настоящего и дальше самого далекого будущего. Там сдалось время, капитулировало пространство, пала ложь всех противоречий и дихотомий; там я понял, что не рождался, не умру, не останусь на своем месте и не покину его. На этом холме кто-то вскрыл глубокий грот с моим – и только моим – сокровищем. Зачем же моей душе убегать от меня? Зачем же этому холму, с его мягкими душистыми травами, превращаться в покрытую терновником пустыню? Не надо закрывать открытый проем, красть блеск моего сокровища, утрамбовывать снегом мой маленький камушек!

А этот Не-Именуемый, начиненный тайнами и загадками, так и переливающимися через края его лучистых глаз, располагает ли он тайной поиска себя? Научит ли он Хишама искусству этого поиска?

Все это – замок с утерянным ключом. Если бы я не открывал этот замок раньше, то не поверил бы в существование ключа, но моя рука лежала на этом ключе, открыла им засовы, а теперь я просто-напросто ищу этот ключ, затерявшийся на просторах моей одиночной камеры. А ʼУмм Зайдан…

Черт! Моя жалкая душонка и Хишам отвлекли меня от беды ʼУмм Зайдан! Как мне найти себя, если я забываю о любимой, дорогой нашей домработнице?..

К счастью – и к моему вящему удивлению, – ʼУмм Зайдан уже стояла на ногах и, обернувшись спиной к кухонной двери, помешивала ложкой что-то в стоящей на огне кастрюле. Я тихонько подкрался к ней сзади, до слез ее напугав. Что ж, такой у меня сегодня день – то сын падает в саду, то из рук ʼУмм Зайдан со звоном выпадает ложка… Впрочем, причитания и слезы старухи быстро сменились нежным, робким укором:

– Вот так ты со мной поступаешь? Где ты был так долго? У ʼАбу Фархата? Но зачем? Уже ночь на дворе, а ты один едешь по ухабам горной дороги… Будь он проклят, этот бес страха! Я навоображала себе кучу всего: сначала аварию, потом – разбойников, избивших тебя и на последнем издыхании оставивших у темной дороги… Глупые, дурные старухи! Их головы ужасно тупы, а сердца слишком мягки! Я не могла справиться с дурными мыслями. К тому же снова пришел тот попрошайка в синем пиджаке. Сначала он расспрашивал о тебе, а потом забрал Хишама на прогулку. Так он мне сказал… Настала ночь, а ни ты, ни Хишам, ни его спутник не возвращаетесь домой. Я сидела тут, как какая-то одинокая сова на ветке… Так что не кори меня, сынок, за плохие мысли. Что этой старой дуре остается-то, кроме дурных мыслей?.. Кстати, как ты смог бесшумно войти в дом? Я не слышала, как хлопнула дверь.

Мое сердце обливалось кровью, пока я слушал робкие причитания ʼУмм Зайдан, этого большого ребенка. Я попытался успокоить ее, разумеется, умолчав о кладе, охотнике, больнице и прокуроре, но в глубине души удивлялся, что она ни слова не сказала о том состоянии, в котором я ее недавно застал. Могла ли она попросту его не заметить? Наверное, так и было, иначе старуха непременно откликнулась бы тогда на свое имя. Я по-прежнему был сбит с толку «прогулкой» Хишама и письмом Не-Именуемого, но решил ничего об этом не рассказывать домработнице. И впрямь, какой выйдет толк из этого рассказа? Она не поймет ни одного слова из письма, еще больше смутится и растеряется…

– Душа моя, ты будешь ужинать? Или подождешь, пока вернется Хишам?

Я знал, что Хишам не вернется, как знал и о том, что ʼУмм Зайдан до сих пор ничего не ела, поэтому ответил:

– Давай поужинаем. Хишам может гулять, сколько ему вздумается.

Как оказалось, знание меня не подвело: аппетит у ʼУмм Зайдан был отменный. Я же только делал вид, что ем. Снедающий меня изнутри голод уж точно не был голодом по хлебу и бульону.

Час двадцать первый

Ужин закончился, а я все отчетливее чувствовал себя сложным механизмом, чьи детали вот-вот разлетятся в разные стороны. Моя голова была полна тумана, усердно стиравшего образы прошлого и настоящего; руки, ноги и язык наотрез отказывались двигаться или слушаться моих перемолотых нервов. Уши безнадежно теряли звуки, а мои веки со скрипом пытались сомкнуться. Я ужасно, прямо-таки смертельно устал, поэтому решил подняться к себе в комнату, строго-настрого запретив ʼУмм Зайдан меня тревожить.

– А Хишам? Я начинаю за него волноваться.

Задней мыслью я уловил раскаяние ʼУмм Зайдан за неосторожно оброненную фразу: она прекрасно видела мое разбитое состояние, чем-то напоминающее состояние алкогольного опьянения. Я и впрямь, словно записной пьянчуга, качался взад-вперед, безуспешно пытаясь отделить друг от друга мигом обесценившиеся слова. «Хишам». «Не-Именуемое». «Руʼйа». «Муса». «Христос». «Мухаммад». «День». «Ночь». «Жизнь». «Смерть». «Вчера». «Сегодня». «Завтра». «Истина». «Ложь». «Рай». «Ад». Сколько разных слов сливались тогда для меня в одном глухом ударе мухи об стекло. Я был разобран по частям, и меня мог спасти один лишь сон. Помню, я рухнул на кровать, даже не раздеваясь.

Не думаю, что я проспал больше часа, но это короткое забытье было прямо-таки заряжено самыми яркими снами и грезами. Один из этих снов до сих пор оживает перед моими глазами во всех своих странных, немного выцветших подробностях.

Итак, я стою у глубокой, полноводной и вместе с тем будто бы неподвижной реки, пропадающей у огромного черного тоннеля. Ни мой глаз, ни мое ухо, ни мое воображение не могут ответить на обыденный, казалось бы, вопрос о длине реки, ее истоках и устье. К берегу меня каким-то чудом приволок незнакомец – наполовину белый, наполовину черный мужчина, сейчас он сидит рядом, прислонив ко мне белую половину своего могучего туловища.

На зеркальной глади реки толпятся лодки и баржи разных цветов и размеров, они незаметно вместе с рекой подкрадываются к тоннелю, в котором затем пропадают. Поймав мой вопросительный взгляд, бело-черный мудрец терпеливо поясняет:

– Я привел тебя сюда для того, чтобы показать вечные похороны.

Первое, что я вижу, – это огромная усыпанная цветами и украшенная знаменами баржа, переливающаяся золотом и серебром в свете полуденного солнца. На ее борту танцуют женщины и мужчины, купающиеся в музыке, что, кажется, усмирила и сам задорный ветер. Все они что-то кричат о царе, царице и жизни новорожденного наследника престола. Я спрашиваю бело-черного мужчину:

– Что это?

– Это – похоронная процессия величайшего из королевств земли. Она хоронит царя, царицу и их наследника.

Очень быстро богатая баржа исчезает в черном тоннеле. Темнота пожирает судно и все, что цветет на его борту.

Теперь же я вижу маленькую лодку, на которой отчаянно гребут два изможденных человека. Достигнув тоннеля, они с явным облегчением бросают весла.

– Мы, священнослужители, хоть и считаемся наиболее влиятельными людьми Земли, получаем меньше земных благ, чем крестьяне и бездомные, – с горечью замечает один.

– Истину глаголешь, брат, – отзывается другой. – Разве мы не врачи душ? В чем состоит ценность тела, лишенного души? Врачи телес получают фантастические гонорары, строят роскошные дворцы, безбедно существуют…

– Именно! Кто важнее – тот, кто накладывает гипс на сломанную руку, или же тот, кто восстанавливает разбитое сердце? Тот, кто скальпелем вырезает аппендикс или желчный пузырь, или тот, кто силой молитвы выжигает эпидемии порока? Тот, кто облегчает страдания человека на час или год, или тот, кто вымаливает для него у Милостивого, Милосердного Бога вечность райского сада?..

Мужчины увлеклись разговором, однако реку ничто не могло увлечь или отвлечь от ее работы: пядь за пядью лодка исчезла в темноте страшного тоннеля.

Вот издалека плывет лодка, очень похожая на предыдущую. В ней тоже сидят двое мужчин; один из них сосредоточенно смотрит в микроскоп, тогда как второй прильнул к окуляру телескопа.

– Доколе нас будут мучить эти мелкие частицы вещества? Имеют ли они конец, у которого мы сможем остановиться? – горячо сетует первый, не отрываясь от оптического прибора.

– Доколе нас будут истязать эти огромные миры? – вторит второй. – Когда же мы остановимся у высших их пределов?..

Эта лодка также довольно скоро растворилась в тоннеле.

В следующей по пятам последней лодке сидят две обнаженные женщины. Не обращая внимания на обвислую плоть своих дряхлых, усталых тел, равно как и на размеренное течение реки, они оживленно беседуют.

– Вчера ночью мне невероятно повезло! Ко мне пришел эмир пустыни. Он оказался невероятно скуп! Под утро он дал мне всего несколько динариев, но зато забыл у меня кошель с тысячью динариев и алмазным перстнем внутри. Я поделилась с сутенером деньгами, и мы условились отрицать находку, если о ней кто-нибудь спросит.

– Я же за одну ночь успела обойти троих – юношу, зрелого человека и старика. Старик оказался щедрее других. Он отдал мне сто динариев…

Вслед за пропавшей в тоннеле лодкой проституток у горизонта появилась подкрашенная посудина, в которой молодой человек играл на гитаре уродливой девушке. Я услышал, как он поет о «смоли волос», «волшебстве глаз», «румянце щек» и «сиянии кожи». Тоннель равнодушно прервал и густой поток этих милых банальностей, и самую первую радость горе-поэта и его возлюбленной.

С невиданной силой взрезала мутную воду реки огромная баржа, нагруженная ракетами и стальными орудиями. В тени грозного оружия за круглым столом сидели сильные мира сего и увлеченно обсуждали, потрясая саблями и пистолетами, необходимость отказа от разного рода вооружений. Я услышал, как их главарь сказал:

– Дорогие братья! Оружие висит мертвым грузом на нашей шее и шее наших народов!

Кто-то ему ответил:

– Оружие угрожает нам и нашим народам полным уничтожением!

Третий с воодушевлением добавил:

– Мы должны избавиться от вооружений, снизойдя к себе и к своим народам. Но как именно? С чего нам начать?

Все присутствующие пришли в невероятное смятение. В заполнившем все пространство воды и суши крике я так и не услышал, чтобы хоть один из них предложил избавиться от страстей и мыслей, приведших к изобретению первого на Земле оружия. Никто не предложил новых целей жизни и смерти, что могли бы подменить собою корысть и власть… К счастью для всех, крик, лязг металла и бурный поток оскорблений прервал все тот же молчаливый тоннель.

Сейчас же я вижу перед собой лодку, напоминающую чем-то красивый резной храм, чьи купола тысячью оттенков золота ослепительно сияют в свете небесного светила. Под сенью куполов волнами шумят молитвы верных:

– Господь! Мы – твои рабы. Ты даруешь жизнь, и в Твоей руке наша смерть! Боже, даруй нам здоровье, богатство, честь, достоинство, силу, свободу и все другие причины счастья! Боже, пошли нам победу над врагами! Мы верно поклонялись тебе, так дай нам победу! Наши враги – отступники, так награди их смертью! Господи, отдали от нас гнев природы и Свой праведный гнев! Боже, награди нас в этой жизни и в будущей!

Тем не менее река равнодушно относит молящихся и их горячие молитвы к тоннелю и его черному спокойствию.

Многое я видел и вижу до сих пор: сотни, если не тысячи, суден банков и университетов, ферм и келий плывут по тихой глади реки к неизвестности тоннеля. В его темном жерле пропадают не только люди с их великими или убогими творениями, но и горы, леса, птицы, животные, насекомые, моря, озера, Солнце, Луна и галактики. Никто не уворачивается от тоннеля, ничто не выходит из него обратно.

Неожиданно даже для самого себя я обращаюсь к моему черно-белому спутнику:

– Зачем ты показываешь мне все это? Зрелище, конечно, величественное, но, признаться, скучноватое.

Он же отвечает без тени грусти или раздражения:

– Я хотел, чтобы ты увидел вечные похороны. Все, что плывет по реке времени, исчезает в тоннеле мрака, все неустойчивое в этом мире обречено на конец.

– А есть ли что-либо устойчивое на этом свете?

– Да. Это то, что заставляет ходить, но не ходит, то, что меняет, но не изменяется, то, что укрывается вещами от вещей и открывается всему, что освобождается от этих самых вещей. Оно есть ты, а ты есть оно. Оно – повелитель времени.

– Разве я могу повелевать временем?

– Можешь. Ты можешь пройти в лодке против течения реки времен и достичь не-места и не-времени, как и Того, у Кого нет начала или конца.

Он на минуту умолк.

– Посмотри на меня хорошенько, – сказал он снова. – Как ты меня видишь?

– Вижу хорошо. Одна половина твоего тела – белая, а другая – черная.

– Значит, ты не можешь пока грести против течения времени. Тебе не добраться до не-места и не-времени, пока ты видишь меня раздвоенно.

Я не понимаю, что говорит этот человек, и в то же время боюсь признаться ему в этом. Да и какой смысл в его пространных объяснениях, если я их не пойму, во всяком случае, сейчас. Поэтому я умолкаю.

Внезапно поток лодок обрывается. На середине реки появляется суденышко, отчаянно плывущее против течения. Я присматриваюсь к двум мужчинам, что не покладая рук весело работают веслами. Наконец, я могу их разглядеть… Господи, это же Хишам и Не-Именуемый!.. Я вскакиваю на ноги, выставляю вперед руки, готовясь к прыжку в лодку, идущую к устью времен, и что есть силы кричу:

– Хишам! Возьми меня с собой!

Стоит ли говорить, что я проснулся в холодном поту и с бешено колотящимся в груди сердцем.

Час двадцать второй

ʼУмм Зайдан тихо стучит в мою дверь. Она боится, что я просплю прибытие самолета Руʼйа, и вместе с тем хочет хоть как-нибудь искупить вину целых двадцати часов, лишивших меня даже привкуса сна.

– Извини, сынок, извини. Сердце не позволяет мне тебя будить, но оно же просто не может представить себе, что ʼУмм Хишам прибудет в аэропорт и не увидит там ни тебя, ни сына… Ах, как я хотела бы оказаться там с вами обоими! Я хочу увидеть, как госпожа Руʼйа обнимает своего выздоровевшего мальчика… Этого мы не достойны. Этого я не достойна.

– ʼУмм Зайдан, не говори глупостей. Ты, конечно же, можешь поехать с нами.

– Ни в коем случае! Я должна успеть прибраться дома, украсить все цветами и гирляндами, приготовить вам ужин. Недаром я с полудня стою у плиты!.. К тому же негоже встречать госпожу Руʼйа закрытыми воротами. Я должна остаться дома и встретить его хозяйку у больших ворот… Как же я соскучилась по госпоже Руʼйа, Боже мой!

– Как хочешь, ʼУмм Зайдан.

– Так велит долг, сынок. Но… разве Хишам не должен был уже прийти с прогулки?

– Хишам ушел на речную прогулку. Ему еще предстоит увидеть устье этой длинной реки.

– Какой реки?

– Реки времен.

– Я никогда не слышала, чтобы кто-либо говорил о такой реке. Она проходит через нашу страну?

– Да. Как и через все другие страны.

– И зачем Хишаму доходить до ее устья?

– Чтобы понять, откуда взялись семечко и арбуз, бык и блоха, деревенский голова и ʼУмм Зайдан; чтобы узнать, зачем люди рожают, размножаются и умирают; чтобы отличить белую сторону вселенной от черной.

– Чтобы стать кем-то, подобным Богу? Упаси Господь! Это неверие, это безумие! Поспеши уж, доктор, и найди ему жену, тогда его мозги встанут, наконец, на место. Все юноши в его возрасте теряют разум… Жени его, и побыстрее. Любая девушка почтет за счастье выйти за него замуж, хоть сама дочь султана… Никак эта речная прогулка не выходит из моей головы. Жени его, доктор, жени.

– Ты слышала что-нибудь о темном тоннеле, ʼУмм Зайдан?

– Каком тоннеле?

– Тоннеле, из которого выходит жизнь и в который входит смерть. Хишам вышел из него, а вот я, Руʼйа и все другие существа останемся там.

– Не понимаю, хоть убей, не понимаю. Ты, наверное, говоришь по-турецки… Я считаю, что Хишаму пора жениться. Последнее слово, конечно же, за тобой и за его матерью…

– Посмотрим, ʼУмм Зайдан, посмотрим.

– Вообще, пошли за ним кого-нибудь. Эта река, она где находится? Далеко отсюда?

– Да. Очень далеко.

– Пошли кого-нибудь за ним. Окажи услугу его матери, которая, наверняка, ужасно по нему соскучилась.

– Посмотрим, ʼУмм Зайдан, посмотрим.

– Непременно, непременно пошли! Ее не было здесь целый год! Ее должен встретить любимый сын!

– Посмотрим. Посмотрим.

ʼУмм Зайдан вышла из комнаты, хоть я и не желал этого, так как боялся оставаться наедине с самим собой. Моя наглая душонка, которая до вчерашней ночи непонятно где свободно блуждала, завернулась теперь в тысячи покровов. До того, как услышать полуночный голос, я спокойно плыл по великой реке, подобно мириадам других живых существ, и ждал, пока на мне высохнут добрые и злые брызги от ее волн. Я собирал блага и пытался увернуться от несчастий. Еще вчера, заговори со мной кто-либо о черном тоннеле, где исчезает все сущее, я рассмеялся бы ему в лицо и поменял бы тему разговора, увлекшись «текущими проблемами часа».

Сейчас же, раз увидав этот тоннель собственными глазами, я хочу только одного: узнать, есть ли в моей душе хоть что-то неизменное, непреходящее. Как мне познать эту тайну? Как мне спастись от перемен и их времен?

Я хочу избавиться от всех мыслимых и немыслимых наростов секунд и часов, слепой темени и ужасных расстояний. Но как? Откуда мне начать? Чем мне растопить всю толщу снега и льда, со всех сторон облепившую маленький камушек моей подлинной вечной самости?

Я решил свести счеты с самим собой. Кто я? Уж точно, не тот, кем был в полночь. Теперь я с равным трепетом думаю об Университете и о горсти морского песка, мне не важно, где и когда работать, мне плевать, кто именно займет мою кафедру. Я готов жить без по-прежнему дорогого мне первенца, моего любимого сына; теперь мне больше не кажется, будто небо падает на голову или земля уходит из-под ног. Раньше я ночами напролет думал о Хишаме, воображая, будто одна заноза в его пальчике может разорвать в клочья мое сердце, отныне все идет иначе, но своим чередом.

То же самое относится и к Руʼйа. Как только она уехала, я принялся молить землю разверзнуться и поглотить меня и весь мой дом. Когда мы получили письмо, предвещающее ее возвращение, я чуть не сошел с ума от счастья. Если же сейчас, в эту самую минуту, мне расскажут о возвращении Руʼйа к любовнику, то уж точно свет не померкнет в моих глазах, а мое сердце не пустится в убийственный пляс.

Теперь я могу без лишнего трепета или страха размышлять о смерти и уже не дрожу словно осиновый лист, вспоминая о полуночном смертном приговоре. Я не боюсь темных тоннелей, коль скоро кто-то может из них выбраться, пусть и против течения. Не означает ли это, что за последние несколько часов доктор Муса ал-ʻАскари приобрел такой иммунитет против выходок капризного времени, какого не знал долгие годы своей жизни?

Да, все так. Но вместе с тем нехорошо, прощаясь с Последним днем, оставлять свои проблемы другим людям. Лучше, пока не поздно, составить завещание.

У этой мысли стынет мой разум. Надо найтись, ответить самому себе. Надо сказать: «Оставь эти глупости, господин доктор. Твои родители не оставили тебе ничего, кроме нищеты и нужды, тем не менее ты получил свою долю земных благ. Как правило, земные блага щедро текут в руки людей, которые, если и не получают их сейчас, обязательно получат их позже, и напротив, те, кто прожигает подарки судьбы, завтра будут их лишены. Тысячи человек упали в пропасть нищеты, и тысячи человек нажили себе сказочное богатство. Не ты ли сказал, что вещи обладают своими хозяевами? И потом, у природы есть свои, точнейшие и справедливейшие, весы. Отдавая что-то, она умудряется что-то забрать; забирая что-то, она осыпает благодеяниями».

Странно, но я убедил себя в бессмысленности идеи завещания.

Случайно мой взгляд упал на циферблат часов. Уже пробило десять, значит, надо ехать в аэропорт. Удивительно, насколько неспокойна моя радость по поводу приезду Руʼйа! Она трепещет, словно огонек в деревенской печи, – то готовится сжечь все на своем пути, то снова успокаивается, чуть ли не затухая, то вспыхивает с новой силой…

Да, однозначно пора в аэропорт.

Час двадцать третий

Какой великий прыжок совершило человечество за каких-то полвека! От ослов, лошадей и верблюдов до реактивных самолетов, что взрезают пространство и преодолевают тысячи километров за час, перемещая сто или двести человек из одного населенного пункта в другой; от деревенской повозки до сверхзвуковых ракет, искусственных спутников Земли и космических аппаратов, выносящих человека за пределы атмосферы нашей планеты.

Мы позабыли о телефоне и телеграфе, увидев радио, радары и телевизоры. Мы отвергли черно-белое и немое кино, подпав под чары кино цветного, трехмерного. Мы выкинули на свалку истории ружья и пушки, завладев ядерной и водородной бомбами. Мы карабкались от сословного общества к капиталистическому, от плуга – к тракторам и сельскохозяйственным комбайнам, от эксплуатации слабых слоев населения – к их освобождению.

Разумеется, человек достаточно нагло расширил своими умом и руками мир механики и техники, но ни на йоту не сдвинул границ мира, в котором до сих пор заточены его сердце и дух. Он по-прежнему совершает невозможное, враждуя с одной частью вселенной и заключая перемирие с другой, предпочитая одни вещи и отвергая другие. Жизнь же неумолимо разметает его вражду, дружбу и предпочтения; она заставляет его любить врага, ненавидеть друга и выбирать отвергнутое… Человек пытается ограбить улей, избежав гнева пчел, силится выкопать для жизни яму, в которую не поместится даже он сам. Он не слышит настойчивого голоса жизни, твердящего вечную банальность:

– Кто меня обманет, того обману и я. Кто меня примет, того и я приму таким, какой он есть.

Об этом я думал по дороге в аэропорт. Я понимал, что моей мысли недостаточно, чтобы объять все вещи Вселенной, равно как и то, что я не смогу примириться с миром до тех пор, пока не избавлюсь от терпкой, привычной для меня раздражительности. Если же я не сделаю этого, то не познаю чувства единения капли с морем, не познаю мира с его огромным спокойствием, более того, сам мир продолжит враждовать со мной, ибо он останется единым, а я – разделившимся в самом себе домом. Значит, необходимо заключить мир с собой. Необходимо стать самостью мира.

Внезапно из-за облаков выглянула луна. Из уважения к ней я остановил автомобиль у обочины и хлопнул его дверью. Ночной луг – это, конечно, не луг, упоенный бесстыдным светом дня… Хотя, по правде говоря, он не лучше и не хуже дневного своего собрата: оба они совершенны и прекрасны. Вопрос здесь уместно задать о том, что философы называют «сущностью» вещей: разве вещь, окутанная теменью, меняет свою сущность в свете луны? Или же нечто, спрятанное в тумане, по сути своей отличается от чего-то, рассматриваемого в лучах солнца?.. Нет, я определенно не могу ничего сказать о «сущности», которая «на самом деле» чем-то является или, напротив, не является.

Господи! Ты соблазняешь нас вещами, теми самыми вещами, которые обречены на исчезновение! Наши сердца вгрызаются в них, наша мысль прячется, смущенная их красотой; так как нам избавить сердце и мысли от деспотии вещей, чтобы раз и навсегда не пропасть вместе с последними?.. Глупый вопрос. Наверняка, мысли и сердце также являются вещами, постоянно меняющимися в ответ на повеление тысячи тысяч других вещей. Наша самость – вот то постоянство, от которого нас отвлекают проклятые вещи. Ее еще только предстоит отыскать…

К аэропорту я подъехал незадолго до одиннадцати часов, аккурат ко времени прибытия самолета Руʼйа. С большим трудом я протиснулся сквозь толпу встречающих и провожающих, облепившую ступени терминала. Мне повезло найти место рядом со своим ровесником, держащим за руку достаточно миловидную девушку лет восемнадцати-двадцати. Поскольку мой названый сосед был одним из тех, кому никакие политесы и обычаи не в силах запретить разговаривать с незнакомцами, он не преминул обратиться ко мне со вполне ожидаемым вопросом:

– Господин хороший, Вы провожаете кого-то или встречаете?

– Встречаю.

– Как и мы с дочкой. А кого встречаете, если не секрет?

– Жену.

– Откуда?

– Из Швейцарии.

– Значит, мы с Вами братья по счастью! Мы приехали встречать жениха моей дочки Захиййи. Он тоже летит из Швейцарии. Очень, очень воспитанный, красивый и богатый молодой человек из хорошей семьи! Говорят, Господь Бог никому не оказывает совершенных благодеяний, но, наверное, наш Камаль – отрадное исключение из этого правила.

– Дай Бог, дай Бог…

– Да и мы тоже не жалуемся. Слава Богу, люди завидуют нам, а мы не завидуем никому. Эх, мы закатим такую свадьбу, подобной которой никогда не знавала долгая история этой страны!

– Дай Бог! Я искренне рад за Вас.

– А мы – за Вас. У Вас есть дети?

– Да. Мальчик.

– Сколько ему?

– Восемнадцать.

– Вы непременно будете им гордиться! Он учится в школе?

– Нет. Он отправился в поход.

– Куда?

– К истоку реки времен.

– Реки времен? К той самой африканской реке? Я многое о ней слышал. Опасное дело. Зачем Вы ему разрешили?

– Всякий поход опасен.

– Верно, но опасность опасности рознь… Согласитесь, например, самолет стал сегодня намного безопаснее автомобиля! Я десятки раз летал на самолетах – великолепные, комфортные перелеты! А машина… вот, к примеру, вчера наша машина чуть было не упала на дно ущелья. От нас могли остаться только изуродованные трупы…

Тут в наш разговор вмешалась дочь моего визави.

– Самолет опаздывает.

Я посмотрел на часы. Дочь моего соседа по ступеням была совершенно права, однако его самого по-прежнему ничего не смущало. Он продолжал отчаянно тараторить:

– Наше время – это время науки, время чудес, дорогой друг! Завтра мы отправимся на Луну, на Марс, на Венеру. Скоро, очень скоро мы будем завтракать на Земле, а ужинать на Марсе, как сейчас мы завтракаем в Бейруте, а ужинаем в Нью-Йорке. Для науки нет ничего невозможного. Скоро мы будем изготовлять на заводе людей, как сейчас мы выплавляем стекло и сталь… Нет, решительно нет ничего невозможного, дорогой друг. Наука победит саму смерть!

Я уже не слушал суесловие соседа, мысль унесла меня на борт летящего из Швейцарии самолета. Вот он приближается к нашему берегу, вот Руʼйа сидит у иллюминатора и пытается в мерцающих огоньках отыскать свою родину. Она вспоминает обо мне, о Хишаме, об ʼУмм Зайдан… Вот самолет кружит над аэропортом, где-то вдалеке от нашего здания садится на взлетную полосу. Он подъезжает ближе, по его трапу сбегают люди. Среди толпы я вижу Руʼйа с маленькой сумочкой в руке – ту самую Руʼйа, какой она была год назад. Она замечает меня и машет рукой, я отвечаю ей тем же. Мы счастливо улыбаемся друг другу. Что мне ей сказать? Как она меня встретит? Она может прокричать: «Муса, дорогой!», а может, не проронив ни слова, залиться горькими слезами… Нет, я обниму ее, скажу ей: «Руʼйа, моя Руʼйа! Ты – видение Моисея на горе Синай!» Этого будет достаточно. Не думаю, что она станет спрашивать меня о Хишаме, она ведь не знает о его выздоровлении. А даже если и спросит, то я ничего ей не отвечу. Не говорить же ей о его исцелении и путешествии с Не-Именуемым по реке времен!..

Мой сосед и не заметил моего мечтательного молчания, он продолжал трещать до тех пор, пока сам себя не прервал:

– Я вижу огоньки и слышу рокот мотора! Там, там! Самолет приближается!

И в самом деле, в небе появились огоньки, послышался гул турбин. Спустя буквально минуту на взлетную полосу приземлился самолет, затем, не доехав до нас и двух километров, он внезапно сильно накренился на бок, сломав надвое крыло… В мгновение ока огромная машина вспыхнула. Огонь вырывался из раскрошенных иллюминаторов, из белого брюха и фюзеляжа, то, что еще минуты назад было самолетом, превратилось в сущий ад.

Мой сосед, этот отчаянный поборник науки, смертельно побледнел, он только трясся и непрерывно шептал: «Господи, Господи!» Его дочь упала на землю, словно пораженная апоплексическим ударом. Толпа вокруг сквернословила, молилась, причитала, плакала, возмущенно ревела. Работники аэропорта стянули к пылающему корпусу воздушного судна десять пожарных расчетов, а военные мигом оцепили его. Над человеческим кольцом вздымалось в небо оранжевое пламя, из-под металлических останков вырывался черный дым, расходившийся высоко над полотном аэропорта.

Все мы, провожающие и встречающие, знали, что там, в те самые минуты, полыхают в адском пламени тела стариков и детей, юношей и девушек, до последнего момента полные жизни, страстей и амбиций, но ничем не могли им помочь. Мы, может, и хотели бы разогнать дым, взять на себя страдание всех убитых огнем людей, но не могли. Мы были приговорены к наблюдению.

Я пытался не видеть и не слышать происходящего вокруг, однако все видел и слышал. А как иначе, если где-то там Руʼйа задыхается в дыму и тонет в огне? Там, в намертво запечатанном самолете, горят ее мысли, слова, страхи, вина, желания; все, что мы с ней пестовали долгие годы, та самая морская ночь превращается сейчас в горку никому не нужного пепла. Великолепный храм разоряется за считаные минуты, полнокровная жизнь прерывается, будто ее и не было вовсе. Крики, причитания, визг, мольбы о помощи и вопли отчаяния. Заранее проигранная гонка со смертью.

Неожиданно для меня картина меняется. Какой-то волшебник протирает мои глаза, и вот я вижу глянцевую водяную гладь, сотни разноцветных лодок, темный тоннель и выплывающую из нее посудину, в которой сидят Не-Именуемый и Хишам. И я опять кричу, что есть мочи:

– Хишам! Возьми меня с собой!

…Наконец, пожар потушен, а дым – развеян, обломки самолета покрыты пеной; все, что в нем дышало, обратилось в прах.

Я возвращался домой и про себя поражался своей стойкости: как сам я не сгорел от одного вида катастрофы, как сам не превратился в пепел? Мне что-то придавало силы перед лицом огня, дыма и смерти, наверное, это были постоянно всплывавшие в мозгу картины посева и жатвы, сокровища и сада, камешка и снега, плывущей по реке лодки и Хишама. Я оставался сильнее увиденного.

ʼУмм Зайдан чуть не сошла с ума, увидев, что я вернулся домой один. К счастью, прежде чем начать рвать на себе последние седые волосы, она вспомнила о пришедшей уже после моего отбытия телеграмме, дрожащей рукой и с испуганным выражением лица достала ее из нагрудного кармана замызганного фартука.

Я распечатал телеграмму и пробежал глазами ее одну-единственную строку.

«Самолет меня опередил. Встречай меня завтра в то же самое время. Руʼйа».

Час двадцать четвертый

Я очнулся от долгого сна, чтобы встретить новый день и заодно проститься с Последним днем ветхого Мусы ал-ʻАскари.

Да, я проснулся, но за моими веками до сих пор шумит картина с красивой лодкой, рассекающей гладь и самое течение непокорной реки. На борту сидят трое:

Не-Именуемое.

Хишам.

Новый Муса ал-ʻАскари.

Примечания

1

Свет во тьме (лат.).

2

Нуайме М. Сабʻун («Семьдесят»). Бейрут, 2011. Т. 1, с. 150–152. См. русский перевод первого тома трилогии: Нуайме М. Мои семьдесят лет / Перевод с арабского С. Бациевой. М., 1980. В своем письме академику И.Ю. Крачковскому (1931) Нуайме пишет: «Я родился 22 ноября 1889 г.» (Автобиография Михаила Нуайме // Крачковский И. Избранные сочинения. М.-Л., 1956. Т. 3, с. 225).

3

Там же, с. 155.

4

Ср. с «высокогорьем» детства свящ. П.А. Флоренского (Флоренский П. Детям моим. Воспоминания прошлых дней // Генеалогические исследования. Из соловецких писем. Завещание. М., 1992).

5

Нуайме М. Сабʻун. Бейрут, 2011. Т. 1, с. 57–58.

6

Нуайме М. Сабʻун. Бейрут, 2011. Т. 1, с. 113–114.

7

Нуайме М. Сабʻун. Бейрут, 2011. Т. 1, с. 207.

8

Нуайме М. Сабʻун. Бейрут, 2011. Т. 1, с. 208.

9

Автобиография Михаила Нуайме // Крачковский И. Избранные сочинения. М.-Л., 1956. Т. 3, с. 224. Упомянем также о том, что летом 1956 года Нуайме посетил Москву по приглашению Союза писателей СССР. Этот визит литератора в Союз продлился три недели.

10

Сухова Н. «Арабская колония» в Киеве: студенты-сирийцы в Киевских духовных школах (конец XIX – начало ХХ в.) // Труды Киевской духовной академии. 2012. № 17. С. 181–192.

11

Нуайме М. Сабʻун. Бейрут, 2011. Т. 1, с. 265–270.

12

Нуайме М. Сабʻун. Бейрут, 2011. Т. 1, с. 404–405.

13

Автобиография Михаила Нуайме // Крачковский И. Избранные сочинения. М.-Л., 1956. Т. 3, с. 228.

14

со ссылкой на свою украинскую коллегу И. Билык, предполагает, что подлинной причиной отчисления лучшего студента курса стала любовная интрига с замужней Варварой, чей муж «Котя» в конечном итоге дал свое согласие на развод. См.: Дьяконов Е. Очерки истории арабской литературы. М., 2012.

15

Нуайме М. Сабʻун. Бейрут, 2011. Т. 2, с. 37–38.

16

Там же, с. 39.

17

Нуайме М. Сабʻун. Бейрут, 2011. Т. 2, с. 46.

18

Нуайме М. Сабʻун. Бейрут, 2011. Т. 2, с. 156.

19

Нуайме М. Сабʻун. Бейрут, 2011. Т. 2, с. 194.

20

Нуайме М. Сабʻун. Бейрут, 2011. Т. 2, с. 233–234.

21

См., напр.: Нофал Ф. Искусство и «гнозис»: философия творчества ʻА. ал-ʻАккада // Вопросы философии. 2017. № 4. С. 202–210.

22

Цит. по: ал-Джубури Дж. Хаватир ва зикраййат баʻда рахил Михаʼил Нуʻайма (Мысли и воспоминания после ухода М. Нуайме) // ал-Аклам. 1988. № 5. С. 107.

23

Николаева М. Концепция мира и человека в романах Михаила Нуайме (к проблеме синтеза культур) // Pax Islamica. 2009. № 1(2). С. 226–245.

24

Но в “Записки” мои всё это войти уже не может, потому что это – уже совсем другое. Старая жизнь отошла совсем, а новая едва начинается» (Достоевский Ф. Подросток // Достоевский Ф. Собрание сочинений в 15 тт. Т. 8. Л., 1990. С. 687).

25

Нуайме М. Сабʻун. Бейрут, 2011. Т. 2, с. 59.

26

Ср. сцену «потустороннего» сна-аллегории ал-ʻАскари с третьей главой «Сна смешного человека» Достоевского. В этой связи обращают на себя внимание мистические «спутники» героев обоих произведений, общая тематика их размышлений о смерти и «умиротворение», получаемое ими от их видений.

Content

Михаил Иосифович Нуайме
Последний день

Lux in tenebris: бесконечный «Последний день» Михаила Нуайме

Последний день

Час первый

Час второй

Час третий

Час четвертый

Час пятый

Час шестой

Час седьмой

Час восьмой

Час девятый

Час десятый

Час одиннадцатый

Час двенадцатый

Час тринадцатый

Час четырнадцатый

Час пятнадцатый

Час шестнадцатый

Час семнадцатый

Час восемнадцатый

Час девятнадцатый

Час двадцатый

Час двадцать первый

Час двадцать второй

Час двадцать третий

Час двадцать четвертый

Примечания